Олега Каллистратова можно было с полным правом назвать «совой». Обычно он работал до четырех-пяти часов ночи. Чтобы потом отсыпаться до полудня. На этот раз выспаться не удалось — зазвонил телефон. Звонил долго, настырно — человек на том конце провода явно знал, что Олег спит и задался целью его разбудить.

— Слушаю.

— Привет. Не торопись чертыхаться.

Каллистратов узнал голос Мигунова, знакомого журналиста из «Вечерних новостей», пронырливого человечка, у которого полстолицы числилось в знакомых.

— Ты не бросил еще свою затею?

— Какую затею? — стряхивая остатки сна, Олег провел ладонью по лицу сверху вниз.

— С книжкой.

Полгода назад, когда Каллистратов еще не обзавелся компьютером, редактор «Вечерних новостей» разрешил ему пользоваться своим — после десяти вечера. Мигунов из чистого любопытства задерживался несколько раз допоздна пока не пронюхал, что Олег заносит на дискету сырой материал для будущей книги о масонстве — его корнях, его проникновении в Россию, его настоящем.

С телефоном в руках Олег отправился на кухню, чтобы поставить греться чайник.

— Если уж ты меня разбудил, давай без предисловий.

— Ты ведь знаешь Альтшуллера?

— Который держит на плаву Сочинский кинофестиваль? Знаю понаслышке.

— Вчера я собирался взять у него интервью, но опоздал. Он страшно торопился. Предложил лететь следом к Черному морю, на очередной фестиваль.

Каллистратов держал трубку на расстоянии от уха — ему трудно было переносить спросонья полную энтузиазма скороговорку.

— Я ответил, что достижения отечественных кинематографистов меня мало волнуют. Оказывается, Альтшуллер намерен созвать там большую пресс-конференцию, чтобы поведать совсем о другом. Он не хотел говорить заранее, но бросил на бегу что-то о тайной масонской секте. Я, конечно вцепился как бульдог, но он оказался крепким орешком.

— Почему не в Москве?

— Я тоже задал этот вопрос. Он объяснил, что в столице с некоторых пор чувствует себя неуютно. Короче — я лечу на фестиваль.

— Все это попахивает очередной попыткой саморекламы, — заметил Олег.

Чайник вскипел и он сделал себе кофе.

— У меня чутье на сенсации. Полетели вместе. До начала пресс-конференции я попробую расколоть его на интервью. Сам понимаешь, в таких делах важно опередить остальных хотя бы на полкорпуса. Но надо еще вопросы задать с умом — тут тебе карты в руки.

— А билеты?

— Я уже заказал. Сварганим вместе материал, а потом подумаем куда его закинуть. Только не к нам в газету — шеф заплатит копейки.

— Если Альтшуллер действительно знает что-нибудь серьезное, я вообще отсоветую ему предавать дело гласности.

— Это было бы отлично. Если на пресс-конференции он эту тему не затронет, мы останемся монополистами.

Сочи встретил их свинцовым морем и теплым, уныло моросящим дождем. Все выглядело настолько буднично, что в реальность существования таинственной организации с архаичной символикой и сложной обрядностью верилось с трудом.

С другой стороны изыскания Каллистратова среди редких, изданных мизерными тиражами книг, неопубликованных дневников начала века, донесений царской охранки и большевистского ЧК показывали, что ходячее выражение «Мафия бессмертна» вполне применимо и к масонству. В какую бы страну не заносило его семена, растение прорастало на любой почве. И выполоть его окончательно не удавалось никому, потому что оно пускало ростки в темноту, под землю.

Везде по городу были расклеены плакаты очередного фестиваля, чувствовалась рука умелого организатора. В фойе гостиницы мелькали знакомые лица — московская киношная тусовка на неделю переместилась на юг.

— Надо уточнить у администратора — он наверняка остановился здесь, — Каллистратов уже сделал шаг к стойке, но Мигунов задержал его:

— Пошли оформим сперва аккредитацию. У гостиничного начальства голова и так идет кругом, без карточки на груди с тобой просто никто не станет разговаривать.

Девушки, которые занимались аккредитацией сами любезно сообщили номер, который забронировал себе Альтшуллер.

— Двадцать четвертый. Он всегда живет в одном и том же.

— Это значит второй этаж, — рассудил Мигунов. — Можно идти пешком.

На этаже их встретил юноша баскетбольного роста в малиновом пиджаке.

— Извините, но Григорий Евсеевич никого не принимает. Могу выдать пропуск на пресс-конференцию, осталось ровно двадцать штук.

— Молодой человек, он сам назначил нам встречу, — без тени смущения заявил Мигунов. — Давайте свяжемся с ним по телефону, и разрешим все ваши сомнения.

— Телефон отключен. Григорий Евсеевич четко и ясно сказал, чтобы его не беспокоили еще два часа.

— Передайте хотя бы записку, это очень важно.

— Хорошо.

Мигунов, не отрываясь, принялся строчить. Этот щуплый человечек все делал порывисто, энергично. В записке он напоминал про разговор перед отлетом Альтшуллера из Москвы. «Я привез с собой компетентного специалиста по тому вопросу, который вы намерены затронуть. Очень важно, чтобы вы переговорили с ним заранее.»

Молодой человек в малиновом пиджаке взял сложенный вдвое листок бумаги и направился по коридору к двери с золоченым номером «двадцать четыре». Остановился, пригладил рукой волосы, застегнул пиджак на одну пуговицу и отчетливо постучал.

Пока он дожидался ответа Мигунов сдвинулся ближе к двери. Прошла минута, прежде чем рядовой сотрудник известного дельца, осмелился приоткрыть дверь. Сделав шаг внутрь, он словно провалился без следа.

Мигунов подобрался вплотную к приоткрытой двери, прислушался и пожал плечами. Потом втянул ноздрями воздух и тревожно взглянул на Каллистратова.

— Не нравится мне эта тишина. Дай бог, чтобы я ошибся.

Теперь Олег тоже почувствовал запах — тяжкий, неприятный. Почему-то вспомнилась бродячая собака, которую в прошлом году пристрелили у них во дворе. Странная ассоциация…

Не вытерпев, Мигунов толкнул дверь. На паркетном полу ничком лежал полноватый человек в махровом халате, человек, который успевал делать бизнес на всем — от кинематографа до нефти, Григорий Евсеевич Альтшуллер.

Именно в этот день Максиму Левченко принесли сувенир — закопченный предмет, напоминающий обычный мастерок.

— Со вчерашнего пожара в доме на Никольской, — объяснил капитан Спесивцев.

Левченко уже знал об этой истории — на четырнадцатом этаже нового комфортабельного жилого дома хозяин одной из квартир решил сделать «евроремонт». Кончилось это тем, что у рабочих взорвался баллон с газом для сварки. Обошлось без жертв. Зато полностью выгорело два этажа, еще три пожарные залили водой при тушении.

Из ФСБ отправили на место событий своего сотрудника. Опросив жильцов и рабочих, Спесивцев не усмотрел ничего, что могло бы навести на подозрения о целенаправленной диверсии. На всякий случай он переоделся и бегло осмотрел сгоревшие квартиры.

Ничего интересного кроме мастерка. Довольно тяжелый, с массивной металлической ручкой. Но главное — отыскался он совсем не в той квартире, где делали ремонт.

Рабочие твердо заявили, что не имеют к мастерку никакого отношения.

— «Евроремонт» — это ж отделка, мы кирпичи не ложим.

— Я таких ни разу и в руках не держал. Смотрите, здесь и буквы нерусские.

На мастерке, действительно, были выгравированы несколько букв, не похожих ни на кириллицу, ни на латинский шрифт.

Спесивцев еще раз вернулся к тому месту, где нашел странный предмет. Похоже, он хранился в ящике сгоревшего стола. Что если это вообще не мастерок, а семейная реликвия? Какая-нибудь старинная лопаточка для торта. Нет для этой цели она все-таки слишком тяжела.

— Вспомнил о тебе — надо бы пополнить коллекцию Любченко.

— Интересная штуковина, — пробормотал майор.

— А что это за буквы?

— Без понятия… Спасибо, конечно, за сувенир, но у этой вещи должен быть хозяин.

— Я поинтересовался у соседей. Фамилия хозяина квартиры — Бородич. Вроде бы проживает в Швеции и даже организовал себе гражданство. Никто из них ни разу его не видел. За те два года, как дом заселили, в квартире появлялись разные люди, но постоянных жильцов не было.

Левченко не мог сказать, с какого момента начальство стало видеть в нем специалиста по тайным сектам. После успешного дела с российским филиалом «Аум Синрике»? После ареста богини «Белого братства»? С некоторых пор его регулярно привлекали к подобным делам.

Сам он считал себя профаном в этом «потустороннем» мире, гораздо более сложном и запутанном, чем реальный. Часто он задавал себе вопросы: какая сила влечет людей в тайные общества? Чего они хотят? — Причаститься к сокровенному знанию? Очутиться среди избранных? Завоевать высокое положение в новой иерархии, отрицающей земную? Или наоборот — не заботясь о будущем, слепо подчиниться чужой воле?

Беседуя с людьми, многие из которых с трудом возвращались к реальности, он пытался разобраться в их верованиях, даже самых бредовых. Но убеждался все больше и больше: главного они не в состоянии рассказать, даже если захотят.

Посвящение в таинство, видимо, заключается не в передаче и получении «секретной» информации, а в глубоком, не поддающемся передаче словами переживании, в котором слиты страх, боль и чувство просветления. Адская смесь…

Молодой человек в малиновом пиджаке прислонился спиной к стене — из последних сил боролся с подступающей дурнотой. Мигунов быстро присел на корточки и осмотрел тело, не касаясь его руками.

Не имело ни малейшего смысла приглашать врача, чтобы услышать его заключение. Смерть Альтшуллера не вызывала сомнений, она была столь же очевидной, как пасмурное небо, моросящий дождь и безрадостное море за окном. Стальной шип проткнул его голову насквозь — войдя на затылке, у основания черепа, он вышел из левой глазницы.

Теперь Каллистратов понял, какой запах показался ему отвратительным — запах крови.

— Я ничего не сделал, — пробормотал молодой человек в малиновом пиджаке. — Он уже лежал на полу.

Спрятав лицо в ладонях, юноша глубоко и прерывисто дышал.

— Кто будет звонить в милицию? — осведомился Каллистратов.

— Беру на себя. Я вроде бы ближе всех к телефону, — Мигунов никогда не упускал случая «попасть в историю».

— Осторожно, на трубке могут быть отпечатки пальцев! — истерично взвизгнул молодой человек.

— Григорий Евсеевич, вы у себя? — раздался женский голос из коридора.

— Блин, — Мигунов высунул голову наружу и попросил даму пригласить в номер старшего администратора.

— А Григорий Евсеевич? Он обещал меня принять.

— Это сейчас невозможно. Прошу вас, сходите за администратором. Тут всего два шага.

— Вот и сходите сами. Что я вам, девочка в конце концов?

— Марш на первый этаж! — скомандовал Мигунов.

Вернувшись в комнату, он сообщил:

— В самом деле. Пусть лучше администрация вызывает кого надо.

— Я его пальцем не трогал, — твердил молодой человек.

— Если вы встретите милицию в таком состоянии, то нужные улики отыщутся как по волшебству.

Появилась администраторша — представительная женщина лет пятидесяти в строгом костюме. Ее ухоженное лицо исказила гримаса ужаса. Она подняла глаза на присутствующих, словно спрашивая, как такое могло произойти.

— Мы сочли своим долгом прежде всего известить вас, — светским тоном заявил Мигунов.

— Какой кошмар, — администраторша опустилась в кресло, потом вскочила и кинулась в прихожую, чтобы захлопнуть дверь.

— Вы надеетесь избежать скандала? — спросил Каллистратов. — Следователь все равно начнет допрашивать всех подряд.

— Это будет потом… Господи, почему его умертвили так ужасно? Теперь фестивалю конец.

Прибывшая на место преступления милиция первым делом перекрыла все входы и выходы. Труп сфотографировали и увезли на экспертизу. Из номера забрали все личные вещи Альтшуллера, даже окурки из пепельницы. Сняли отпечатки пальцев с дверной ручки, с телефонной трубки, со стола.

Первым взялись допрашивать Каллистратова. Он продемонстрировал свою аккредитационную карточку.

— Не могли дождаться пресс-конференции? — подозрительно спросил человек в штатском.

Пиджак у следователя явно поизносился на воротнике и рукавах, да и сам он, чувствовалось, давно не был в отпуске.

— Хотели успеть первыми. Когда собирается куча народу, толком уже не поговоришь.

Олег не сомневался, что Мигунов станет отвечать в том же ключе. Свою записку тот давно порвал и предупредил молодого человека не упоминать о ней:

— Лучше перестраховаться. А мы со своей стороны подтвердим, что все вошли одновременно. Нельзя давать этим товарищам ни малейшей зацепки.

Сотрудник Альтшуллера с готовностью согласился. Он не был телохранителем — просто выполнял функции «фильтра», просеивая людей, домогавшихся встречи с популярным бизнесменом. Поэтому вид трупа совершенно выбил его из колеи.

— Вы заметили что-нибудь подозрительное? — продолжал допрос человек в штатском. — Кто-нибудь входил в номер перед вами или выходил из него?

Следователь задавал те вопросы, которые задают все следователи в мире.

— Нам понадобятся ваши паспортные данные и отпечатки пальцев.

Оставив следы на пластинке из оргстекла, Каллистратов потом долго отмывал руки. Покончив с теми, кто первыми обнаружили труп, милиция принялась за гостиничный персонал и постояльцев второго этажа. Впрочем, действовали они с прохладцей, зная, что ни лавр ни терний не светит на этом пути — им просто-напросто не дадут пройти его до конца. Пришлют бригаду из Москвы — какого черта потеть ради чужой славы?

Мигунов в очередной раз проявил свои фантастические способности. Едва выскочив из номера, он помчался передавать материал в редакцию. А к вечеру сумел установить контакт с кем-то из милицейской команды и разузнал о результатах экспертизы, а также о предварительных итогах допросов.

Экспертиза показала, что смерть наступила между тремя и четырьмя часами дня — возможно в то самое время, когда Каллистратов с Мигуновым поднимались на второй этаж. На орудии убийства отпечатков пальцев не обнаружилось. Зато на дверной ручке следов было более чем достаточно — их предстояло еще идентифицировать. Свидетелей пока найти не удалось — люди из соседних номеров не слышали ни шума, ни криков.

— Ничего сенсационного, — признался Мигунов. — Вполне предсказуемый результат.

— А личные вещи? — спросил Каллистратов.

— Они еще не начинали с ними работать. Составили только опись: около трех миллионов рублей и триста долларов наличными, паспорт, пачка сигарет «Кент», пейджер, два костюма, несколько галстуков и дальше всякая мелочевка.

— Только бы ничего не растворилось по дороге из гостиницы в отделение.

— Как раз в этом смысле сочинские менты заслуживают доверия. Вряд ли здешнее начальство станет на них давить ради утайки улик — тут на курорте свои насущные проблемы. Очень удачно, что именно они начали работу, успели провести экспертизу. Бумаги из дела не выкинешь, теперь у москвичей будут хоть немного связаны руки.

Они беседовали в кафе на предпоследнем этаже гостиницы. Облачность немного рассеялась, проглянуло багровым заходящее солнце и поверхность моря ожила, заиграла бликами — правда, они не слепили глаза.

Милицейский карантин еще не закончился, и все запертые в здании уже ощущали некоторую общность. За каждым столиком разговор велся только о трагическом происшествии и сопутствующих обстоятельствах. Одни доказывали, что причины преступления кроются в «серьезном» бизнесе — нефтяном или автомобильном:

— В нашем кино крутятся не такие уже большие деньги, чтобы решать вопросы с помощью киллера.

Другие утверждали прямо противоположное — убийство, исполненное с редким сочетанием жестокости и профессионализма, это отголосок борьбы именно в сфере кино, точнее, видео.

— Евсеич вроде бы имел неплохие контакты с американскими фирмами. В последнее время они начали крестовый поход против «пиратских» кассет — надоело ежегодно терять десятки миллионов долларов. Через своих людей в Комитете по законодательству Думы Евсеичу наконец-то удалось протащить в прошлом месяце закон об уголовной ответственности за нарушение авторских прав.

После затхлого воздуха архивов и книгохранилищ дуновение моря проветривало легкие Каллистратова, забитые пылью тления. Он испытывал странное чувство. Такое испытал бы, наверно, палеонтолог, ушедший с головой в доисторические флору и фауну, если бы увидел своими глазами свежий отпечаток огромной лапы ящера. Человек лез вон из кожи, чтобы по ничтожной косточке воссоздать внешний облик гигантского чудища, а оно, оказывается, бродит по ночам где-то поблизости.

Сигаретный дым и аромат кофе соединялись с солоноватым запахом моря в заманчивую, дурманящую смесь, которая настойчиво говорила о лете, праздности, бронзовом загаре, доступных женщинах. Обо всем этом Каллистратов в последние годы крепко подзабыл — закрутился с книгой.

Тему о масонах подкинул Костя Квашнин, директор крохотного издательства, которое печатало все на свете: песенные сборники, советы огородникам, брошюры по астрологии, опусы из серии «Как нравиться мужчинам». Костя хотел слепить недорогую книжку в мягком переплете и даже показал макет обложки — фрагмент картины Босха с монстрами, пытающими грешников в аду.

— Покатит. Главное, чтобы это легко читалось. Не морочь себе голову библиографией и ссылками на первоисточники, не нужно цитат с заумным профессорским языком. Представь, что ты пишешь для человека, который регулярно смотрит по ящику фильмы ужасов. В конце концов придумай сам какой-нибудь обряд пострашнее. Лады?

Каллистратову как раз надоела редакционная суета, вечная гонка за сиюминутными сенсациями. Он с удовольствием ухватился за предложение, еще не зная что его ждет.

Через неделю он уже обложился толстенными фолиантами, уже хлопотал о пропуске в отдел редких изданий Государственной библиотеки. Комнату заполонили пронумерованные листки с выписками — они накапливались в папках, на полках, на столе. Потом выяснялось, что информацию нужно сортировать по другому принципу — чтобы обозреть как можно больше материала, он раскладывал листки по полу, цеплял булавками к обоям.

— Такому ответственному человеку как ты нельзя было браться за книгу по истории, — повторяла Алла. — Это дебри, ты оттуда просто не выберешься.

Олег и сам сознавал, что занялся совсем не тем, о чем его просили. Но то, что утверждалось в одной книге, убедительно опровергалось в другой. А третья брала обе версии под подозрение, даже не предлагая своей.

Он обнаружил, что писать о сегодняшней жизни нечто, еще не удостоверенное окончательно, гораздо легче. Эта жизнь была такой рваной, легковесной, изменчивой. Правда и ложь менялись местами чуть ли не ежедневно. Сегодняшнее нахальное преувеличение завтра становилось прописной истиной. Сама действительность словно подстраивалась под бесплотный мир масс-медиа.

Прошлое, наоборот, выглядело более тяжеловесным, устойчивым. Но оно ускользало каждый раз, когда Олег пытался разглядеть его подробнее. Рассыпалось, как мумии в египетских саркофагах, когда их неосторожно вскрывали профаны.

— Ты как будто расследуешь преступление, — удивлялась Алла. — Сличаешь показания давно умерших людей.

— У меня в руках больше ничего нет.

— Какая разница, все давным-давно прошло, — она отодвигала листки в сторону, чтобы присесть на диван. — Ты хотя бы подписал с Квашниным договор?

— Все эти договора ничего не стоят. Не стану же я нанимать адвоката, затевать процесс.

— Смотри, чтобы он тебя не обманул. Бери деньги по частям: написал главу — получил расчет.

Как большинство женщин Алла считала себя человеком сведущим…

Тем временем разговоры в кафе продолжались — одним ухом Каллистратов ловил обрывки:

— …Завтра увидим. Не представляю как будут проводить открытие. Тело, наверно, повезут самолетом в Москву.

— Бабки вложены, люди собрались. Так что все пойдет по намеченному плану. Почтят минутой молчания, скажут пару красивых слов. Сейчас ни у кого нет времени застывать в скорби — потом протрешь глаза, а тебя самого уже свезли на свалку…

— …Сколько нас еще продержат? Это называется я забежал с работы выпить чашку кофе.

— Позвонил бы, предупредил.

— Уже звонил и домой, и начальнику. Говорят — у тебя талант: кто-то утянет сыр, а ты попадешь в мышеловку.

— Может перепишут всех поголовно и начнут выпускать.

— Меня уже два часа назад переписали. Даже щелкнули фотоаппаратом, потому что паспорта с собой не оказалось…

«Неужели прошлое не умерло? — спрашивал себя Каллистратов. — Или это просто случайное совпадение? Может быть «масонами» ради шутки называет себя когда-нибудь банда тривиальных рэкетиров?»

— Надо найти того парня, — вдруг решил Мигунов. — Ведь перед ним стояла единственная задача — отваживать тех, кто ломится к шефу. Может быть он очухался и что-нибудь вспомнил?

Газетчик как в воду глядел. Юношу в малиновом пиджаке они разыскали в туалете — повернувшись спиной к зеркалам, тот курил сигарету за сигаретой.

— Ты выглядишь гораздо лучше, — попробовал ободрить его Мигунов.

Парень бросил окурок себе под ноги на выложенный плиткой до блеска надраенный пол.

— Только не задавайте мне больше вопросов, — он прижал кончики пальцев к виску.

— Мне тут пришла в голову одна мысль, — заметил Мигунов. — Давно ты работаешь у Альтшуллера? Верней работал.

— Полгода. Мальчиком на побегушках.

— То есть ты выполнял самые разные поручения? Так я и думал… Понимаешь, я почти уверен что ты видел убийцу. Но тебе не пришло в голову его остановить так как ты остановил нас. Для тебя и для Альтшуллера тоже его появление было само собой разумеющимся. Поэтому ты искренне забыл о нем, когда отвечал следователю.

— Убирайтесь к черту! — не выдержал молодой человек, — вы все меня уже достали!

Мигунов пропустил его вопль мимо ушей:

— Подумай как следует. Убийца ведь тоже тебя видел — он прекрасно знает, что рано или поздно ты все вспомнишь. Если он еще несколько дней останется на свободе, за твою жизнь никто и ломаного гроша не даст.

— Поймите, я никого не видел. Он сказал, что хочет отдохнуть и приказал никого не пропускать — только Джека Николсона, если он вздумает приехать…

— Счастливый человек: шутить на пороге смерти — это дар судьбы.

— После этого я не отлучался ни разу. Никто не входил… только горничная. Она сказала, что ей нужно поставить чистую пепельницу и сменить разбитый стакан.

— А стакан действительно был разбит? — быстро спросил Олег.

— Да. Григорий Евсеевич заметил это как только мы приехали. И высказал свое неудовольствие дежурной по этажу.

— Главное — лицо. Ты запомнил лицо горничной?

Молодой человек выронил очередную сигарету, которую не успел еще поднести ко рту.

— Не оставляйте меня одного, прошу вас. Она меня прикончит. Точно так же как его. Надо заявить как можно быстрей, как можно быстрей.

— Спокойно. Прежде всего надо вспомнить приметы.

— Сейчас… Темные гладкие волосы, кожа бледная.

— Все не то. Что-нибудь характерное, понимаешь?

— Не могу, не получается, — молодой человек морщился от напрасных усилий и ходил из угла в угол, оттопырив руками карманы малинового пиджака.

Человек в шортах, забежавший в туалет по срочной необходимости, взглянул на него с недоумением.

— Мне не пришло в голову присматриваться к ней, — незадачливый сотрудник Альтшуллера перешел на шепот.

— Сосредоточься. Ты смотрел ей в лицо.

— Бледная кожа, — повторил юноша. — Еще проскользнула мысль, что ей следовало бы подрумянить щеки.

— Туалет не слишком удачное место. Безопаснее держаться возле людей. Пойду разузнаю осторожно насчет горничной, а вы оба ждите меня в кафе.

В Каллистратове заговорил тот самый охотничий инстинкт, который заставлял его лихорадочно пробегать взглядом страницы, часами всматриваться в лица на старых фотоснимках. Почти месяц он неотступно преследовал директора Исторического музея, пока тот не согласился пустить его в запасники — своими руками пощупать масонские регалии прошлого века.

Он и сейчас отчетливо помнил запах и фактуру кожи, из которой были сшиты все эти фартуки и перчатки, переливчатую ткань орденских лент. Если это в самом деле масоны, то дух останется прежним даже столетие спустя, и он узнает его в первой же мелкой детали. Только не терять времени.

Администраторшу Олег разыскал в фойе — ее осаждали решительно настроенные люди. Требовали вернуть деньги, уплаченные вперед за проживание. Многие из постояльцев явно не желали оставаться в гостинице, где произошло убийство. Администраторша не пыталась никого переубедить и отправляла одного за другим в кассу.

— Прошу прощения, выяснились некоторые обстоятельства, — Каллистратов мягко взял ее за локоть и отвел в сторону.

Этот человек иногда умел быть любезным.

— Вы случайно не брали на работу новую горничную?

— Взяли одну буквально позавчера. Поставили на десятый этаж на испытательный срок.

— Держу пари, что у нее нездоровый цвет лица.

— Верно. Зато в остальном — пока никаких претензий.

— Ее кто-то рекомендовал?

— Особых рекомендаций не было. Одна из наших работниц сломала ногу и нам срочно понадобился человек на замену. Эта согласилась трудоустроиться временно.

— Так сейчас ее смена?

— Да. Она должна быть на рабочем месте. У следствия какие-то подозрения? Давайте я позвоню дежурной по этажу.

Олег не стал возражать, он был уверен, что горничной давно нет на месте. Так оно и оказалось — дежурная по этажу сразу стала жаловаться на новенькую:

— Не знаю куда она задевалась. Работы выше головы, а она шляется неизвестно где.

Даже у преуспевающего во всех отношениях человека иногда находится повод чувствовать себя несчастным. Для президента столичного банка «Олимпия» Георгия Хаджиева таким поводом была дочь.

Во всем остальном обстоятельства складывались как нельзя лучше: гастрит уже давно не давал о себе знать, жена круглый год пропадала на итальянских курортах и больше не совала нос в его дела, банк успешно выдержал всестороннюю аудиторскую проверку и продолжал набирать обороты, выходя в первую десятку по России. Но вот Зиба беспокоила все больше и больше.

В детстве он поощрял ее мальчишеские замашки: брал с собой на рыбную ловлю, обучал простейшим приемам самообороны. Никогда не ругал за ссадины, синяки, только заставлял саму отстирывать грязь на одежде.

Юбок Зиба не признавала, носила только джинсы, свитер и кожаную куртку. Ей не приходило в голову пользоваться помадой, делать маникюр. В восемнадцать лет она приволокла домой спортивный тренажер и стала с маниакальной настойчивостью качать мускулы.

Почуяв неладное, Хаджиев стал покупать ей украшения, дорогие духи, платья из магазинов высокой моды. Зиба благодарила, долго, с холодным интересом рассматривала вещь. Через некоторое время Хаджиев замечал свой подарок на одной из ее подруг.

Все они были очаровательными — как мужчина он не мог этого не признать. Особенно Вероника, которая появилась впервые на дне рождения и очень скоро напрочь вытеснила остальных. Она всегда умело подчеркивала свои достоинства: длинные ноги безукоризненной формы, шелковистую кожу.

Несколько раз президент «Олимпии» оказывался свидетелем невидимого, но явственного тока между двумя молодыми красивыми существами. Он хотел поговорить с дочерью, но не представлял с чего начать. Спросить, почему рядом с ней не видно парней? Почему она не ценит отцовские подарки?

Как-то, разбирая почту, Хаджиев обнаружил яркий молодежный журнал в запечатанном конверте. Пролистал его, сидя у себя в кабинете. Много рекламы: модная одежда, мотоциклы, прохладительные напитки. Новые рок-альбомы, хроника светской жизни голливудских звезд и европейских коронованных особ.

Банкир собрался уже отшвырнуть журнал в сторону, когда с глянцевой страницы вдруг уперлись в него до ужаса знакомые глаза. Зиба в джинсах и кожаной безрукавке сидела, развалясь, на диване с высокой спинкой и держала на коленях свою нежную подругу.

Если бы Хаджиев не имел к девушкам никакого отношения, он оценил бы контраст. Темный ежик и вьющиеся каштановые волосы, черная кожа безрукавки и полупрозрачная ткань с затейливым блеклым узором. Ботинки со шнуровкой, на толстой подошве и босые ноги с нежными, незагрубелыми пятками.

Хаджиев выдрал страницу. Поднял двумя пальцами и щелкнул зажигалкой. По глянцевому листу быстро поползла чернота, он морщился, съеживался, распадался на части. Предупредив секретаршу, что сегодня он больше не появится, президент вышел из кабинета.

Он так гнал машину, что трижды пришлось кинуть по сто долларов гаишникам. Последний нагло запросил сто пятьдесят, но Хаджиев только взглянул сурово и ограничился сотней. Он знал, что на сей раз не успокоится, пока не разыщет Зибу, где бы она сейчас не находилась: на занятиях, в гостях или в элитарном кафе, куда допускалась только публика из узкого круга.

Первым делом он заехал домой. Внутренний голос порекомендовал войти тихо. Осторожно притворив за собой дверь, Хаджиев первым делом обратил внимание на вешалку — Зиба была дома и не одна. Хозяин дома оставил кейс в прихожей и направился по коридору к комнате дочери, откуда доносились сдавленные стоны.

На ковре с длинным ворсом сплелись два обнаженных женских тела. Голова росла из живота, ноги свешивались с плеч, пальцы крепко сцепились друг с другом. На низеньком журнальном столике стояли две недопитых рюмки и пузатая бутылка ликера. Жалюзи смягчали яркий солнечный свет, сброшенная одежда валялась где попало.

Хаджиев медленно вышел из квартиры. Очутившись на улице, сел в свой новенький, еще и трехсот километров не набегавший «Вольво». Метров через триста притормозил у тротуара. Закрыл глаза и попытался собраться с мыслями.

Милиция дважды прочесала все здание, но горничную так и не нашли.

— Покажите листок по учету кадров. Там должна быть ее фотография.

В сейфе листка не оказалось.

— Он здесь был — это совершенно точно, — растерянно обернулась администраторша.

— Проверьте, может быть что-нибудь еще пропало из документов.

Все остальное осталось на месте.

— Я еще удивилась, что у нее говор странный, не сочинский, — припомнила администраторша. Потом подумала: мало ли что — за последние десять лет столько людей с места сдвинулось.

— Чем она занималась как горничная? — спросил следователь.

— Мыла, пылесосила, меняла постельное белье, вытряхивала мусорные корзины в полиэтиленовый мешок.

— Проверьте все к чему она могла прикасаться во время работы. Ведра, эти самые мусорные корзины и прочее, — приказал следователь эксперту.

— Извините, что вмешиваюсь, но у нас все уборщицы работают в резиновых перчатках.

Появилась московская бригада. Вместе с сочинскими милиционерами по третьему разу облазили гостиницу. Молодой человек в малиновом пиджаке вспомнил, что горничная наведалась в номер минут за двадцать до того, как обнаружился труп.

— Что же вы хотите? — развели руками москвичи. — За это время можно было добраться хоть до вокзала.

Около полуночи тем, кто не проживал в гостинице, разрешили ее покинуть. Некоторые опасались путешествовать по ночному городу — их развезли двумя милицейскими машинами. Мимоходом обнаруженных проституток отвезли в участок — хоть какой-то результат работы.

Мигунов с Каллистратовым решили оплатить проживание за сутки — слишком поздно искать в курортном городе другое жилье. Перед тем как лечь спать, корреспондент «Вечерних новостей» еще раз связался с дежурным по московской редакции, чтобы передать последнюю за день порцию материала.

— Как ты смотришь на то, чтобы поужинать в ресторане? — спросил Хаджиев.

— Можно, — Зиба пожала плечами и посмотрела на отца испытующим взглядом.

— Поедем за город, в «Дом охотника».

Она давно не видела его таким оживленным. Прямо из машины Хаджиев позвонил в ресторан, заказал места.

— А блюдо можно выбрать?

— Конечно. Жаркое из лосятины на двоих, — заявил он в трубку.

«Дом охотника» вполне соответствовал своему названию. Это было небольшое двухэтажное строение под черепичной крышей. Сюда, в глубь соснового бора от магистрального шоссе специально проложили дорогу с очень приличным покрытием.

Машина вкатилась в подземный гараж, где уже дожидались хозяев новенькие, начищенные до блеска лимузины. Отсюда винтовая лестница вела наверх.

Все два с лишним десятка мест были уже заняты, только один столик с табличкой «занято» пустовал. Пахло жаренным на углях мясом, на бревенчатых стенах тут и там красовались рога, кабаньи и медвежьи морды, старинные охотничьи винтовки с инкрустированными прикладами. В камине пылали дрова.

— Уютно, правда? Не надо перекрикивать музыку. Есть еще пристройка с финской баней.

— Маловато женщин, — огляделась вокруг Зиба.

— Сюда шлюх не возят. Сейчас сезон еще не начался. Обычно сюда наведываются после охоты, с трофеями.

— Так ты тоже решил заделаться охотником? Вот откуда в твоей комнате винчестер.

— Разглядела все-таки.

— Еще бы. Он в таком красивом чехле.

— Это тебе подарок на день рожденья. Хотел сделать сюрприз, но, как видишь, не удержался.

— Я здорово тронута. Ты лучший отец на свете. Насколько я знаю, нужны какие-то бумажки, чтобы легально им пользоваться.

— Бумаги в порядке.

— Тогда дело только за компанией. Знакомых охотников у меня нет.

— Могу подкинуть одного. Видишь парня за тем столом?

Зиба стряхнула пепел с сигареты и прищурилась.

— Тот темноволосый, в белой рубашке.

Парень как раз рассмеялся шутке соседа и густые волосы до плеч качнулись, скользнув волной по воротнику. На крепкой шее блеснула тонюсенькая цепочка. Он уверенно упирался локтями в стол, даже в сидячем положении просматривалась мощная фигура.

— Ты никогда раньше не навязывал мне друзей, — удивилась Зиба.

— Это твой будущий муж, — спокойно произнес Хаджиев.

На несколько секунд за столом воцарилось молчание. Зиба медленно дожевала кусок поджаренного с кровью мяса.

— Странные у тебя шуточки.

— Я вполне серьезно. Тебе сейчас двадцать один, твоя мать вышла замуж в девятнадцать.

— Мы здорово поссоримся, если ты станешь развивать эту тему.

— Не настраивайся заранее против. Это сын моего компаньона, погибшего три года назад. Тогда у «Боинга» через минуту после взлета загорелся один из двигателей. Летчики пытались посадить самолет, но он рухнул прямо на взлетную полосу.

— При всем уважении к твоему компаньону эти живописные подробности сейчас мало меня интересуют.

— Если хочешь, можно обойтись и без них.

— Как тебе могло прийти такое в голову? — искренне негодовала Зиба. — Никто и никогда не будет мною распоряжаться.

Она была не то чтобы растерянна, но сбита с толку и не могла подобрать подходящих слов, чтобы выразить всю меру своего возмущения.

— Слушай внимательно, — Хаджиев наклонился к дочери через стол. — Завтра, в худшем случае послезавтра тебя втолкнут в обычную патрульную машину. Привезут в отделение. При обыске найдут героин, в пересчете больше, чем пятьдесят доз. По закону этого достаточно, чтобы подвести человека под статью о распространении.

Зиба презрительно усмехнулась:

— Не ожидала от тебя такой дешевки.

— Не веришь? Конечно — какой любящий отец своими руками запрячет дочь за решетку? Но я сумею через это переступить. Ты больше не будешь позорить меня на весь свет — дрянь, извращенка.

— Мой арест тебя тоже не прославит, — холодно заметила дочь.

— Тебя засадят под другой фамилией.

— Значит, весь сыр-бор из-за снимка в журнале? Извини, но это реакция закомплексованного человека. Где ты там разглядел криминал?

— Зато ты у нас без комплексов. Среди бела дня занимаешься любовью с подружкой.

— Шпионил за мной, подглядывал? — Зиба вскочила из-за стола.

— Успокойся, в этом не было никакой необходимости. Ты не очень-то старалась скрываться.

Она подумала и села на место, заложив большие пальцы обеих рук за широкий ремень.

— Ладно. Поговорим начистоту. То, что ты считаешь извращением, для меня так же естественно, как дышать воздухом. Почему ты забеспокоился только сейчас? Почему не поднимал тревогу, когда я разбивала чужие носы, не признавала юбок? Я буду спать с женщинами, потому что мне этого хочется. Даже в зоне. Уверяю тебя — я там буду пользоваться колоссальным успехом.

Олег отсоветовал Мигунову упоминать масонов в статье об убийстве на черноморском курорте. В Москве, на третий день после похорон Альтшуллера он наведался к его вдове. Полная женщина с воспаленными глазами, с крупными родинками на щеках и подбородке сперва не хотела разговаривать о покойном с незнакомым молодым человеком.

Каллистратов решил испробовать последний аргумент:

— Вы заинтересованы в том, чтобы покарать убийц вашего мужа? Всех: как исполнителей, так и заказчиков? Гарантирую — милиция будет мусолить дело года два, а потом благополучно сдаст в архив. Примеров достаточно: убийства Талькова, священника Меня, Холодова, Листьева. Я перечислил только громкие дела, которые давно на виду. А сотни других нераскрытых убийств, где жертвами оказывались не столь заметные фигуры?

— Вы же дилетант. Кроме благих намерений нужен еще профессиональный опыт.

— До профессионалов дело еще дойдет. А пока я хотел бы все-таки получить ответ на свой вопрос.

— Я устала. Никому больше не верю в этой стране.

Каллистратов терпеливо ждал.

— Не угрожал ему никто — со мной бы он обязательно поделился, — тяжело вздохнула вдова, уставившись на собственные руки с больными распухшими суставами…

Дома Каллистратов стал разбирать свои выписки. Срок, отпущенный издателем, давно прошел. Костя Квашнин уже не звонил, не интересовался как идут дела — наверно, передал заказ кому-нибудь другому или вообще отказался от идеи. Олег уже не отдавал себе отчета, зачем он тратит столько времени на кропотливый труд, конца которому не видно.

Книга не давала дохода, а наоборот — поглощала деньги. Приходилось платить за ксерокопирование, покупать шоколадки сотрудницам отдела редких книг, которые рылись ради него в своих неупорядоченных хранилищах. Но все эти траты выглядели мизерными по сравнению с покупкой компьютера. Конечно, он не был оснащен модными «накрутками» вроде семнадцатидюймового монитора, видеокарты, звукового кристалла «Ямаха», двенадцатискоростного накопителя на компакт-дисках, но все равно тянул на шестьсот долларов.

Пришлось продать кое-что из мебели и одолжить денег у бывшего шефа — главного редактора «Вечерних новостей». Олегу «вкатили» на винчестер «Windows 95» и текстовой редактор «Word». Впервые увидев у себя в комнате разноцветный флажок заставки, он так воодушевился, что не ложился всю ночь, перенося текст с бумажных листочков на невидимые скрижали файлов.

Теперь он получил возможность сортировать информацию самыми разными способами: по ложам, странам, эпохам. Вносить исправления, добавки, примечания, выстраивать события в хронологическом порядке. Создавать ветвящееся дерево каталогов и с легкостью путешествовать по нему.

Дерево на экране, растущее сверху вниз стало для него зримым символом масонства. Эта разветвленная организация никогда не знала ни сословных, ни имущественных, ни национальных ограничений. Она росла вглубь, опасаясь солнечного света, хотя провозглашала идеалы всеобщего братства, просвещения, любви.

Пароли, клятвенные обещания сохранить тайну, мрачные обряды, постоянные напоминания собратьям о мести, которая должна свершиться, — все это изредка просачивалось на поверхность, вызывая преследования, запреты, отлучения от церкви.

Впервые с открытым обличением франкмасонства выступил римский папа Климент XII в 1738 году. Он повелел отлучать от церкви всех католиков, прошедших обряд посвящения в члены братства. Но анафемы не пугали масонов, они не признавали иных авторитетов, кроме собственной доктрины, считая свой орден гораздо более древним, чем Ватиканский престол.

В файл под названием «Хирам Абифф» Каллистратов занес масонскую легенду об основании ордена:

После изгнания из рая Адам сохранил память о высших божественных познаниях и передал ее своим потомкам в виде символов. Одним из избранных был великий царь Соломон. Задумав построить Храм Богу, он заключил договор с владыкой Тира, по которому тот обязался предоставить целую армию каменщиков и плотников. Главный мастер Хирам Абифф разделил работников на три степени: учеников, подмастерьев и мастеров. Каждой из них были присвоены отличительные знаки, слова и правила.

Мастера получали высшую плату, поэтому однажды три дерзких ремесленника самого низшего ранга решили силой заставить Хирама Абиффа сообщить им мастерское слово. Зная, что он каждый вечер приходит к незавершенному алтарю Храма, чтобы совершить молитву, они решили его подстеречь.

Сперва Хирам направился к южным воротам Храма, где лицом к лицу столкнулся с человеком, вооруженным линейкой длиной в двадцать четыре дюйма. Когда мастер отказался сообщить секретное слово, тот ранил его в горло. Хирам повернул к западным воротам, где получил удар угольником в грудь. Шатаясь, он с трудом добрел до восточных ворот, где погиб от удара молотком по голове.

В другом варианте легенды у южных ворот Абиффа ударили молотком, у северных — киркой. Предвидя свою гибель, он бросил золотой треугольник с начертанием тайного имени Бога в колодец. Тогда, у восточных ворот, он получил смертельную рану от циркуля.

Чтобы скрыть свое преступление, убийцы похоронили Абиффа в наспех вырытой могиле. Узнав о гибели своего помощника, Соломон глубоко опечалился и повелел найти тело Великого мастера. В знак своей невинности рабочие явились в белых перчатках.

Тело быстро отыскали по рыхлой земле. Зазеленела ветка акации, которой убийцы отметили место погребения, чтобы потом перенести тело в более надежное место. Испугавшись, что древнее мастерское слово сделалось известным, мастера решили заменить его первым, произнесенным при открытии тела. При виде разлагающегося трупа раздались слова: «Плоть отделяется от костей». Оно и было принято за пароль мастерской степени…

— Сказки для младшего возраста, — резюмировала Алла, глядя на экран через его плечо.

— Как ни странно, но такая сказка заключает сердцевину вещей. В тайной доктрине масонов Хирам Абифф или Адонирам считался великим мучеником. Его участь напоминала о том, насколько важна для братьев клятва сохранять тайну.

— Признайся, что ты просто купил себе красивую игрушку и теперь создаешь видимость дела.

— А вот теперь послушай как легенда трансформируется в обряд, — Каллистратов стал считывать прямо с экрана. — При приеме в мастерскую степень вся ложа драпируется черной тканью. На стенах — черепа и кости с надписью «помни смерть», на полу черный ковер с вышитыми золотом слезами. Посреди ковра открытый гроб. Светильники поддерживаются тремя человеческими скелетами. По правую сторону от жертвенника на искусственной земляной насыпи сверкает золотая ветвь акации. Все братья одеты в черные камзолы и круглые шляпы с опущенными полями.

Обряд посвящения изображает убийство легендарного Мастера, причем посвящаемый должен играть его роль. Тремя ударами молотка председательствующий повергает его в гроб. Здесь его накрывают красной, словно окровавленной тканью, на сердце возлагается золотой треугольник.

В ритуале записано: «Символы мастерской степени представляют под покровами смерти будущую жизнь. Смятение должно возродить падшие духовные силы. Кто сей Адонирам? Не есть ли это некое существо, сокрытое в человеке, которое стремится лишь к вечному. Но умолкает под ударами трех злодеев: гордости, корыстолюбия и разврата».

— Что-то вроде «давайте жить дружно», — заметила Алла. — Интересно только, откуда они доставали скелеты?

— Не все так просто — положение в гроб означало еще и отречение от своей личности, подчинение своей жизни интересам Ордена. Взамен посвященный получал власть над ложей. Теперь он мог управлять «вольными каменщиками» точно так же, как Хирам Абифф управлял строителями Храма.

После очередной вечеринки возлюбленную Зибы подвезли к дому на ярком спортивного стиля автомобиле. Помахав друзьям узкой ладонью, она вошла в подъезд, распространяя запах дорогих французских духов и сигарет с ментолом. Вызвала лифт и стала ждать пока он сползет сверху.

Она подустала за день: веки отяжелели, голова клонилась набок. В который раз белокурая красавица мысленно возвращалась к своим отношениям с Зибой, чувствуя что стоит на распутье и надо что-то решать.

Либо все останется скандальным приключением, пустившим переливчатый шлейф сплетен, подогревшим «общественный» интерес. Либо перейдет в долговременную связь, из которой трудно будет выбраться без потерь.

Пока их отношения воспринимались как оригинальная и шокирующая игра. Но как только окружающие почувствуют, что это серьезно, они станут относиться к ней с долей брезгливого сочувствия.

Хуже всего то, что Зиба втягивается все больше и больше. Слишком вошла в роль — требует чуть ли не ежедневных встреч, ревнует к общим знакомым, делает дорогие подарки. Нужно скрыться на месяц куда-нибудь на курорт, не посвящая никого в свои планы, иначе Зиба разузнает и примчится.

В подъезд зашел ничем не примечательный человек с аккуратным пробором, остановился в почтительном отдалении, ожидая лифта. Утонченной блондинкой в мини-юбке он совершенно не заинтересовался — достал из внутреннего кармана пиджака записную книжку и принялся листать страницы, шевеля губами.

Наконец, двери лифта разъехались в стороны, приглашая в тускло освещенную кабину. Девушка вошла первой и, обернувшись, увидела как невзрачный человек с аккуратным пробором на ходу прячет записную книжку обратно.

Он дождался пока дверцы закроются и спросил:

— Какой этаж?

Чем-то он сразу ей не понравился — своей расслабленностью, своим безразличием. Безликая амеба.

— Девятый.

— А мне третий, — сказал он со странным удовлетворением.

«Мог бы давно пешком подняться», — подумала девушка.

Вдруг человек цепко схватил ее за плечо и плеснул в лицо густой жидкостью из флакона с широким горлышком. От страшной боли она осела на пол. С лица словно сдирали кожу. Что-то потрескивало, испуская пар.

С громким стоном она провалилась в светящуюся пучину обморока. Не видела как попутчик вышел на третьем этаже, бросив плоский флакон с соляной кислотой в зазор между полом кабины и лестничной площадкой.

Впервые гражданин Великобритании Евгений Белозерский приехал в Россию на пятьдесят втором году жизни. Тогда страна еще называлась Советским Союзом, и на первой волне перестройки власти разрешили созвать конгресс соотечественников из-за рубежа.

Многие из собравшихся уже не чаяли увидеть родину: купола церквей, летние грозы, уцелевшие улочки старой Москвы. Мало у кого остались детские воспоминания, почти все знали Россию только по рассказам родных. Теперь каждый получил возможность сравнить свои фантазии и сны с реальностью.

Впрочем, им не оставляли много свободного времени — советская тяга к обязательным мероприятиям была еще жива. Ежедневные заседания по шесть часов, экскурсии на кондитерскую фабрику и ЗИЛ, прием в ЦК КПСС и Троице-Сергиевской лавре, прогулка по Москве-реке в сопровождении ансамбля народных инструментов.

Во второй раз Белозерский приехал уже по частному приглашению. В своем лондонском доме он собрал большую коллекцию современной живописи и теперь хотел пополнить ее произведениями русских художников. Он перезнакомился со многими людьми, пересмотрел множество картин — в прокуренных полуподвальных помещениях, на тротуаре старого Арбата, в просторных выставочных залах, где у авторов спрашивали автографы.

Художники — что бритые, что бородатые — были чрезвычайно интересными собеседниками, высказывали глубоко философские мысли о живописи в прошлом и будущем. Но их работы представляли собой всего лишь копии западного авангарда двадцатилетней давности.

Все-таки гостю удалось откопать подлинно оригинальные по композиции и колориту вещи — как крупинки золота в пустой породе. Сначала таможня наотрез отказалась выпускать полотна за рубеж, но, разглядев, что Белозерский везет только современную живопись, удовлетворилась взяткой в пятьсот долларов.

Только в третий свой приезд потомок сиятельнейшего князя Российской империи решился наведаться в Крапивино, бывшее имение своих предков. Если судить по рассказам отца, здесь находился большой трехэтажный дом с белыми колоннами и флигелем, конюшня для породистых рысаков и множество других жилых и хозяйственных построек.

Мальчик Женя часами перебирал уцелевшие фотографии где фигурировали панамы, теннисные ракетки, удочки, корзинки с грибами, запряженная лошадьми повозка и велосипед. Автору снимков — а это был брат отца — не приходило в голову, что каменную громаду дома тоже важно запечатлеть, что она только кажется непоколебимой и вечной.

Он старался зафиксировать сиюминутное: детскую улыбку, солнечные блики на траве рядом с едой, разложенной на походной скатерти, круги на воде озера от плеснувшей хвостом рыбы, порыв ветра, который вынуждал дам придерживать широкие поля своих шляп.

Тогдашняя техника фотографии была еще несовершенной — быстрое движение почти всегда смазывало очертания. Большой детский мяч превращался в расплывчатую полосу, лошадиный хвост — в веер. От дома попадались только фрагменты: угол стены, растворенное окно, ступени лестницы, ведущие к парадному входу.

Однажды отец забрал у Жени снимок, положил на большой лист белой бумаги и быстро карандашом набросал то, что осталось за кадром: кусты роз возле изгороди и приоткрытую дверь между колонн.

— А веранда? — крикнул восхищенный мальчик.

Но грифель неожиданно сломался и отец, ничего не говоря, вышел из комнаты.

Теперь, спустя сорок лет, Белозерский подъезжал к знакомым, но не виданным ни разу местам на пригородной электричке. Вагон заполонили дачники с помидорной рассадой и свежими газетами. Напротив сражались в подкидного. Вдоль по проходу постоянно кто-то двигался — то сумрачные контролеры, то нищий с куском картона на груди, где крупными печатными буквами было написано обращение о помощи, то продавец мороженого с тяжелой сумкой. Солнце то и дело мигало, просвечивая сквозь листву.

Сойдя на станции, Белозерский уверенно направился вперед — он отлично запомнил дорогу по рассказам отца. Следом увязалась бродячая собака — он не стал ее отгонять.

Проехал навстречу мужик на колесном тракторе с прицепом — повез кому-то необрезную доску. Пробежали шумной стайкой дети.

Вот она, кленовая аллея, о которой говорил отец. Только одно дерево уцелело, остальные спилили у самого основания. Судя по всему это случилось давно — пни потемнели, кое-где просто рассыпались в труху. Уцелевший клен тоже высох, торчали одни голые сучья без единого зеленого листа. Кто уничтожил деревья, чего ради?

Дом должен был стоять в конце аллеи. Но там начинались буйные заросли крапивы. Против собственной воли Белозерского подталкивало вперед, как человека, различившего на трупе посреди дороги знакомую одежду. Он ускорил шаги.

В зарослях виднелся фундамент, валялись отдельные кирпичи. Белозерский присел на корточки, приподнял один из кирпичей руками — тяжелый для своего объема, он сохранил с одной из сторон остатки штукатурки. Рядом валялась разбитая бутылка с облезлой этикеткой, оболочка от вареной колбасы. Собака стала тыкаться мордой, озабоченно принюхиваясь.

Поднявшись, гость двинулся в обратный путь. На середине дороги до станции он заметил, что пальцы обеих рук крепко сжаты в кулаки. Так крепко, что костяшки побелели. Попробовал разжать — ничего не получилось. С размаху ударил кулаком по ближайшему стволу, но только заработал ссадину.

Пальцы не разжимались. На одном из них красовался перстень с теми же четырьмя странными буквами, которые Максим Левченко не смог прочесть на уцелевшем в пожаре мастерке.

После безуспешного разговора со вдовой Альтшуллера Олег с удвоенным рвением принялся за работу. Еще немного и все материалы будут продублированы на винчестере и дискете.

Запечатанную коробочку с пятью дискетами он приобрел не где-нибудь на толчке, а в магазине от фирмы «Басф». И все равно мучился сомнениями — что если на одной из этих якобы отформатированных дискет обитает вирус? Она угробит все плоды ночных трудов, разрушит систему, где каждая частичка информации встроена на свое место.

Конечно, можно купить дискету с программами-антивирусами, но где гарантия, что она сама не заражена? Тем более новые вирусы появляются чуть ли не каждую неделю, и программы их обнаружения и лечения нужно регулярно обновлять.

Скрепя сердце, Каллистратов все-таки выбрал из пяти чистых дискет одну и решил работать пока только с ней — благо текстовая информация занимает мало места и на дискете уместится до тысячи стандартных страниц.

В конце недели позвонил Мигунов:

— Тебя еще не вызывали для дачи показаний?

— Честно говоря я последнее время не заглядывал в почтовый ящик. Может быть туда уже кинули повторную повестку.

— Вряд ли. Меня тоже пока не дергают. Похоже следственная бригада еще не вернулась — загорают в Сочи.

— Взял в киоске номер с твоей статьей. Сделано профессионально, — Каллистратов решил, что Мигунов ждет отзыва.

— Обычное дело, — энергичного корреспондента «Вечерки» явно не мучили сомнения в собственном мастерстве. — Последние новости: нас тут в редакции подключили к «Интернету». Один из ребят-программистов показывал, как ориентироваться в этих «виртуальных» джунглях. Это словечко уже лет десять держится в моде, а я только теперь толком почувствовал, что оно значит — непростительно… Провел нас по апартаментам Шарон Стоун, показал, как выбраться на странички последних новостей Ассошиэйтед пресс и Рейтер. Поиграли вместе со случайными партнерами-американцами в «воздушный бой».

— Молодцы, — вяло заметил Каллистратов.

— К чему я все это тебе говорю. Сейчас уже дураку ясно: за «Интернетом» будущее в системе глобальных коммуникаций. Поэтому приверженцы всех идеологий там прочно обосновались. Особенно идеологий теневых и запрещенных, которые лишены доступа на телевидение. Дело объясняется просто — в «Интернете» в принципе невозможна цензура. Программист, который нас подключал, показывал интересные адреса. Есть сборники речей Гитлера, иллюстрированные документальными фотографиями и в самых ярких отрывках озвученные подлинным голосом фюрера. Есть любовно оформленное собрание сочинений Мао Цзедуна на испанском языке — надо полагать переводчики из «Сендеро Луминосо» поработали. Есть куча детальных инструкций по сатанинским обрядам, по технологии изготовления самых разных наркотиков. Проповеди какого-то аятоллы, материалы Древнего и Мистического Ордена Розы и Креста. Ты знал, например, что у розенкрейцеров в наши дни есть огромный парк в Калифорнии, который занимает целый квартал города Сан-Хосе? С Египетским музеем, планетарием, конференц-залом и учебным комплексом, который технически оборудован в сто раз лучше, чем МГУ. А я видел все это своими глазами.

Мигунов еле заставил себя остановиться. Точно так же, наверно, конкистадор Кортеса, вернувшись на родину, мог без устали рассказывать о сокровищах ацтеков, о красочном мире непроходимых лесов, огромных попугаев и величественных храмов.

— К моей теме это не имеет отношения. Ты забыл, что масоны никогда не стремились пропагандировать свои взгляды, увеличивать число сторонников. Наоборот, боялись этого пуще огня. Поэтому прием в ложу проходил так непросто. Для того, чтобы использовать толпы, нет никакой необходимости посвящать их в свою идеологию — по крайней мере так всегда считали масоны. Есть идеологии, специально созданные для масс, которые можно свести к нескольким простым и понятным формулам: коммунизм, фашизм, ислам, даже христианство. А масоны специально все усложняли до предела, чтобы отгородиться от толпы. Им не нужны были парады, демонстрации, скандирующие толпы, фанатики-террористы, готовые пожертвовать собой. Стоя на вершине, они просто сталкивали нужный камешек, который рождал лавину.

— Я не утверждаю, что масоны пропагандируют свою веру через сеть. Но каким-то образом они ее используют. Надо порыскать там повнимательней, со знанием дела.

— Предлагаешь мне оформить подключение? Не потяну.

— Знаю. Хотя есть «провайдеры», у которых вполне божеская абонентская плата.

— Остается искать спонсоров, — в шутку заметил Олег.

После несчастья, которое случилось с подругой, Зиба три дня безвылазно просидела в своей комнате, не поднимаясь с кресла. Ночь напролет горел свет, она сидела, глядя в одну точку на стене. Все тело застыло, как будто схваченное судорогой. В углах звучал несмолкающий пронзительный вой.

Чтобы дочь ничего не выкинула, Хаджиев оставил в квартире человека из службы безопасности банка. Сам он, появляясь поздно вечером, не входил к ней, не пытался завести разговор.

Конечно, он мог бы заплатить красотке, чтобы та исчезла раз и навсегда. Мог подкинуть парня, перед которым она бы не устояла, а потом их засняли бы скрытой камерой для Зибы. Но он выбрал другое — только сильнейший шок мог исправить положение.

Через три дня Зиба с трудом встала, напилась воды из крана на кухне, замочив подбородок и шею. Выкурила сигарету. Сделала себе два бутерброда со шпротами и кружками лимона. Съела, вытерла бледные губы салфеткой и вошла в кабинет отца.

— Кто этот человек? — начала она без предисловий, — где ты его откопал?

— Я же сказал — сын моего погибшего компаньона, — Хаджиев сразу понял, о ком идет речь. — Способный хлопец, я уже ввел его в правление.

Отец готов был сообщить ей, что жизнь подруги вне опасности, но дочь не задавала вопросов на эту тему.

— Я бы хотела с ним встретиться.

На следующий день желание Зибы было исполнено: Алексей — так звали парня — заехал за ней на своем «БМВ».

— Давно работаешь в банке? — Зиба надела темные очки и трудно было разобрать выражение ее лица.

— Скоро пять лет. Куда поедем?

— Лучше просто покатаемся. Не против?

— Давай.

— Что тебе сказал мой отец?

— Сказал, что тебе надо развлечься.

— Это точно. Значит ты готов исполнять все мои желания?

Алексей тряхнул волосами и улыбнулся.

— Такого обязательства я не давал. Составить компанию.

— С тобой, наверно, проводили инструктаж?

— Мне сообщили как тебя зовут, сколько тебе лет. Предупредили, что надо быть готовым к любым неожиданностям. Пожалуй все.

— Можешь успокоиться, неожиданностей не будет. Поехали в «Аквариум».

Так назывался один из московских ночных клубов с высокой платой за вход. Здесь все имитировало аквариум: зеленоватый свет, причудливые растения. По стенам скользили хвостатые тени. Бесцветные воздушные шары самых разных размеров плавали над головами, имитируя пузырьки. Только на площадке для танцев пол оставили твердым и гладким, остальное было засыпано мелкой, перекатывающейся под ногами галькой. Хорошим тоном считалось снимать обувь у входа и ходить по гальке босиком.

— Бывал здесь когда-нибудь?

— Нет. Все время съедают работа и тренировки.

— За сегодняшний вечер ты наверно получишь двойной тариф.

Уверенно ступая по гальке, Зиба выбрала столик.

— Тебе бы тоже не мешало снять туфли. Так гораздо приятнее.

— А куда их деть? — Алексей огляделся по сторонам.

— Отдаешь у входа и получаешь номерок.

— Ладно, обойдусь как-нибудь.

— Не хочешь возвращаться? Тебе, наверно, приказали не оставлять меня одну. А каким спортом ты у нас занимаешься, если не секрет?

— Подводное плавание.

— Замечательно. Ты здесь как раз в родной стихии.

— Только вот народа слишком много. Под водой обычно меньше.

— И у всех вредные привычки: курят, пьют, колются. Ты знаешь, что тут половина публики «под газом»?

— Не похоже.

— Это легкий наркотик. Специально для ночных клубов и дискотек. Можно взять прямо здесь по сходной цене, — Зиба испытующе взглянула на своего спутника.

— Я никогда не стремился быть правильным. Другое дело — я верю, что самое лучшее лежит на самой верхотуре, куда никакой ковер-самолет тебя не перенесет. Надо карабкаться самому. А наркотики — слишком дешевый кайф: протяни руку и возьми.

Танцевало около десятка пар. Всем хватало места и стильно одетая молодежь выламывалась кто как хотел. В зеленоватом освещении они походили на утопленников, которых шевелит сильное подводное течение.

— Понятно. Претендуешь на то, чтобы быть сильным человеком.

— У каждого из нас есть свои амбиции.

Съестного в квартире почти не осталось. После тщательного осмотра Каллистратов обнаружил только черствый хлеб и пустую на две трети банку засахарившегося варенья. Вооружившись ножом и столовой ложкой, он стал понемногу отрезать хлеб и выковыривать варенье со дна. Компьютер перешел в ждущий режим и рисовал на экране вид звездного неба из окна летящего космолета. Приближаясь, звезды превращались в разноцветные флажки.

Разговор с Мигуновым никак не выходил из головы. В самом деле — при всей архаичности ритуалов масоны всегда очень чутко реагировали на новые веяния. Они никогда не агитировали вступать в ложи, но зато распространяли другие идеи, которые считали выгодными для своих интересов.

Их главной задачей было сменить в стране легитимный режим и привести к власти своих протеже. Взять, к примеру, три самые знаменитые революции: американскую, французскую и русскую.

С чего начались события в Америке? С собраний политических вольнодумцев в таверне «Зеленый дракон» на северной окраине Бостона. Но здесь же традиционно собирались члены масонской ложи святого Эндрю. Ее лидеры Ривер, Хэнкок и Уоррен были ярыми сторонниками борьбы против британской короны. Масонами были Бенджамин Франклин, отправившийся в Париж за поддержкой французских собратьев, и маркиз де Лафайет, который отплыл в Америку на собственном корабле и позже получил звание генерал-майора в Континентальной армии…

Олег ссыпал крошки в ладонь. Остановился на секунду, но не стал изображать картину отчаянной голодухи и лелеять жалость к самому себе — бросил крошки в мусорное ведро. Наполнил опустевшую банку водой, чтобы потом она легче отмылась.

…Джордж Вашингтон был избран Великим магистром Виргинской ложи и на самом известном своем портрете изображен в масонском фартуке, с орденом на груди в виде солнца, заключенного между ножек циркуля. Подавляющее большинство его генералов были братьями по Ордену…

Скорое появление Аллы не предвиделось — в последний раз они сильно повздорили.

— Посмотри на себя — в кого ты превратился! — кричала она. — В гроб краше кладут! Он воображает, что пишет книгу. Дергает по странице отовсюду. Не такой уж творческий процесс, чтобы потерять всякое чувство реальности!

Тогда Олег не стал заглядывать в зеркало. Теперь он вспомнил разговор и зашел в ванную, чтобы вынести собственное беспристрастное мнение.

Конечно, Алла преувеличила, как всякая женщина, оскорбленная в лучших чувствах. Женщины всегда видят вещи или лучше, или хуже, чем они есть на самом деле. Лицо бледновато — это верно. Щетина. Щеки слегка впали, если приглядеться. Вот и все — ничего особенно страшного. Сейчас трехдневная щетина в моде.

Тем не менее, перед тем как выйти на улицу он тщательно побрился, даже сделал два легких пореза от усердия. Умыл лицо холодной водой, причесался. Решил для полного комплекта и зубы почистить. Тюбик давно лежал открытым, сверху паста засохла и, когда Олег резко надавил, выползла густым белым комом из нижнего конца.

…В канун Великой Французской революции многие масонские ложи были преобразованы в якобинские клубы, готовые начать восстание по приказу Центрального комитета. Робеспьер и Дантон, Мирабо и Шометт начинали свою политическую деятельность как масоны и только взойдя на трибуны, набросили на себя другие одежды…

С грехом пополам он закончил свой туалет. В отсутствие Аллы придется самому заботиться о пропитании. Первым делом присмотреть, что можно продать. У алкашей есть хотя бы пустые бутылки, а у него и с этим проблема. Что вообще сейчас можно быстро сбыть с рук? Кажется, какие-то барыги в подземных переходах скупают старые механические часы.

…А в России. Кем, как ни масонами, были Гучков, Керенский, Милюков. Эти корифеи оппозиции, явно, с думской трибуны и тайно — интригами, оголтелой пропагандой, деморализацией армии — раскачивали здание самодержавия. Временное правительство на девяносто процентов состояло из членов масонских лож…

Он продал часы, не торгуясь, и зашел в большой продуктовый магазин самообслуживания. Взял коляску, намереваясь запастись съестным по меньшей мере на неделю. Но быстро убедился, что с вырученной за часы суммой на запасы впрок рассчитывать не приходится. Да, слишком давно он не заглядывал в магазин — с тех пор, как Алла взяла продовольственное обеспечение на себя.

Каллистратов стал мучительно соображать — на чем бы сэкономить, но в этот момент его отвлекли — смуглый человек с длинными не по моде бакенбардами дотронулся сзади до его плеча.

Дело о пожаре в доме на Никольской было закрыто. Написав официальную докладную, Левченко получил его для ознакомления. В показаниях жильцов не содержалось ровным счетом ничего интересного. Чтобы получить ответы, надо задать вопросы. А все вопросы ограничивались непосредственными обстоятельствами взрыва.

Левченко нюхом чувствовал — не все так просто с этой квартирой на четырнадцатом этаже. Решил, не оповещая начальство, выкроить время и подскочить на место событий.

Квартира, где был найден любопытный мастерок, стояла запертая.

— Через неделю была как новенькая, — мрачно сообщили соседи, еще не разобравшие до конца обгорелые останки мебели и вещей. Они совсем не жаждали общаться с представителем ФСБ.

— Строительная фирма уже выплатила штраф по суду, а мы никак не можем снять деньги со счета в банке. Что за кретинизм? — желчно сообщил мужчина.

— А вы зачем здесь, собственно говоря? Дело закрыто, — сказала женщина, которая не переступала через порог сгоревшей квартиры и явно не желала ничего касаться.

— Не волнуйся, они еще год будут сюда таскаться, — ответил за фээсбэшника ее муж.

— Нужно подчистить кое-какие хвосты, — Левченко пропустил грубость мимо углей. — С вашим соседом стоило бы тоже побеседовать о взрыве.

— С Бородичем? Какой смысл, если человек постоянно живет в Стокгольме. Слышал ли он там шум?

«Жаль, что я здесь неофициально, — подумал майор. — Распустили бы вы у меня языки.»

— Однако ремонт квартиры он быстро организовал.

— У него есть в Москве свои представители. Они не стали брать штрафные деньги со «Стройсервиса», а договорились, чтобы те быстро сделали ремонт.

— А ведь я тебя просила сделать именно так. А теперь посмотри, кто остался в дураках, — влезла в разговор жена.

— Я боялся, что они начнут тянуть волынку, — в очередной раз стал оправдываться супруг. — Ты потом сама согласилась, что деньги надежнее.

— Вы случайно не знаете, кто этот представитель и где его найти?

— На суде его не было. От имени Бородича вообще не поступило иска о возмещении ущерба.

Через неделю после знакомства Зиба неожиданно спросила:

— Так ты думаешь жениться на мне или нет?

Алексей удивленно посмотрел на нее, ища смысла в странной шутке.

— Разве отец ничего с тобой не обговаривал? Короче, он собирается нас с тобой поженить.

— Уверена?

— Он сам меня известил. Не слышу криков восторга.

— А ты как к этому относишься?

— Нормально. Ты мне подходишь.

— Начнем с того, что ты еще ни разу не сняла очки.

Зиба спрятала их в карман и взглянула на своего спутника, слегка щурясь от солнечного света. Алексей только что гнал со скоростью сто километров по загородному шоссе, но теперь слегка сбавил обороты.

— Не беспокойся, особых дефектов нет. Ни бельма, ни косоглазия.

— Я об этом не беспокоился.

— Что еще тебя интересует? Девственность? В полном порядке.

— Прекрати валять дурака.

— Чего это ты вдруг сбросил скорость? Мы куда-то приехали?

Стоял пронзительно яркий солнечный день. По обе стороны шоссе обступило пшеничное поле. Кое-где мелькали цветные пятна сорной травы.

— Пейзаж, правда, подходящий, — заметила Зиба. — Согласись — такой важный в нашей жизни разговор не мог произойти в городской толчее. Зато теперь ты запомнишь его на всю жизнь.

— Это уж точно.

— Я вижу ты не представляешь меня в роли домохозяйки.

— Еще не пробовал.

— И не теряй зря времени. Безнадежное дело, — Зиба высунула руку из окна, пробуя на ощупь упругость встречного ветра. — Мы будем современной парой.

Отведя взгляд от дороги, Алексей взглянул на ее точеную фигуру в джинсах и кожаной безрукавке.

— Странные у тебя духи. Я в них слабо разбираюсь…

— Просто они мужские — вот и все.

Желтая стена оборвалась, открылись луг с копнами скошенной травы и излучина реки. Алексей никогда не мог представить себе, что будет вести речь о женитьбе с девушкой, которую ни разу не обнял. Зиба притягивала к себе, но в то же время он постоянно чувствовал невидимую преграду.

«Ничего удивительного — дочь шефа», — объяснял он себе.

Хаджиев был для него не только президентом банка, он во многом заменил покойного отца. Поэтому его выбор выглядел вполне объяснимым. Странно только что Зиба соглашается запросто — такие девицы обычно бывают строптивей.

— Вчера твой отец просил меня достать одно лекарство, — вспомнил Алексей. — Его применяют при сильных ожогах. Не нашел ни в одной московской аптеке, пришлось заказывать в Германии. Сегодня надо будет встретить самолет. Если хочешь, поедем вместе.

— Тащиться в аэропорт, — поморщилась Зиба. — Нет, на сегодня прогулок достаточно.

Каллистратов не стал задавать вопросов и без колебаний сел в машину рядом с незнакомцем, который за добрые полтора часа блужданий по московским улицам не проронил ни слова.

Олег спокойно ждал, чем закончится это путешествие. За последнюю неделю ночных бдений за компьютером он в самом деле отчасти потерял ощущение реальности. Теперь на все происходящее он смотрел со стороны, как зритель — поэтому и страха не испытывал.

Петляющий маршрут закончился на дальней окраине Москвы возле частного домика, выкрашенного зеленой и синей краской, с георгинами в палисаднике и кружевными занавесками на окнах. Человек с бакенбардами кивком указал Олегу на приоткрытую дверь в комнату, а сам устроился на табурете в прихожей.

Войдя, Каллистратов увидел молодую женщину с ярко-рыжими, огнем горящими волосами, по-детски пухлыми губами и тремя золотыми кольцами на одной руке. Лицо ее показалось смутно знакомым.

Женщина выглядела чем-то озабоченной.

— Садитесь, — нервно улыбнулась она и протянула руку. — Лина Альтшуллер.

— Теперь я понял, кого мне напоминает ваше лицо.

На губах Лины мелькнула горькая улыбка, но она решительно согнала ее и продолжала:

— Я знаю о вашем разговоре с матерью. Она в самом деле ничего не знает. А я не могла у себя дома завести с вами разговор. Садитесь, прошу вас. Угощайтесь.

На низеньком столике было всего понемногу: зернистая икра, лососина, маслины с миндалем вместо косточек и прочие деликатесы. Каллистратов мысленно воздал хвалу еврейскому гостеприимству и первым делом приложился к икре.

— Простите, что не предлагаю выпить, но сейчас вам лучше иметь абсолютно ясную голову.

— Безусловно, — кивнул Олег. — Я вас внимательно слушаю.

— Боюсь, что они и за мной следят. Поэтому приходится разговаривать в такой непривычной обстановке.

«Похоже, она сама здесь впервые», — подумал гость.

Громко тикали часы, на подоконнике краснела герань, над кроватью с никелированной спинкой висел плюшевый ковер с оленем. Комната напомнила Каллистратову детство и бабушкин дом в деревне.

— Кто они?

— Братья из ложи. Это они послали к отцу убийцу.

— Масоны?

— Я слышала слово «братья». Следователям я ни за что об этом не расскажу — нет им моей веры. Я хотела обратиться в частное сыскное агентство, но это очень рискованно.

— Все они занимаются мелочевкой: поиск пропавших людей, сопровождение ценных грузов, — поспешил заверить Олег. — Связываться с подпольной организацией эти люди не станут ни за какие деньги.

«Вот оно, — подумалось ему. — Теперь важно не выпустить нить из рук и не дернуть ее раньше времени.»

То ли от волнения, то ли от хронического недоедания последних дней Каллистратов злоупотребил оказанным гостеприимством. Когда он приказал себе остановиться, желудок был уже полон. Организм расслабился, размяк, голова приятно отяжелела. Приходилось напрягать все силы, чтобы справиться с блаженной дремотой.

— …Я увидела, как оба надели на себя по маленькому фартуку, и тогда тон разговора сразу изменился. Отец повторял, что все это противоречит заповедям ордена. Он сказал: «Если мы действительно хотим заниматься благотворительностью, надо организовать свой фонд, а не выдирать готовое из чужих рук…»

Каллистратов обнаружил, что в речи Лины постоянно возникают пустоты. Помимо своей воли он пропускает то одно, то другое, не в состоянии полностью осмыслить сказанное, связать концы с концами. Только собрался переспросить, но Лина продолжала говорить, и он уже забыл, о чем хотел переспрашивать.

— …Как раз через неделю должны были переизбирать председателя Фонда. Поэтому отец торопился воспользоваться случаем. Если бы он собрал пресс-конференцию в Москве, «братьям» все сразу стало бы ясно. А тут все-таки кинофестиваль, его детище. Он каждый раз назначал перед открытием пресс-конференцию. Брал с собой кого-нибудь из «звезд»…

Олег до крови прикусил нижнюю губу, чтобы собрать рассеянное внимание. Ненадолго помогло.

— Почему именно ваш отец? Он имел к Фонду какое-то отношение?

— Он был вице-председателем, на бумаге вторым человеком после Самохина. Но таких почетных вице-председателей у Фонда имелось целых шесть. Самохин выпрашивал у людей согласие просто для того, чтобы козырять потом именами — добавить Фонду респектабельности. Реально никто из них в текущих делах не участвовал.

— То есть «братья» решили посадить своего человека в председательское кресло?

— Постникова. Удобная фигура: инвалид, без ноги. Но для этого нужно всеми правдами и неправдами скинуть Самохина — он их чем-то не устраивает.

Олег решил не отрывать взгляда от пухлых губ, следить за каждым словом. Но вышло наоборот: движущиеся губы заняли все внимание, совершенно вытеснив смысл. Они отделились от головы и шевелились сами по себе, напоминая пару еще влажных подводных существ, выброшенных на берег морем.

— …Потом, после похорон я долго не могла заставить себя подойти к его столу. Мне казалось кощунством рыться в бумагах после его смерти. Но я заставила себя…

Каллистратов изнемог в борьбе с самим собой. В конце концов у него еще будет случай уточнить детали. Надо только постараться схватить главное.

— …Я не нашла ничего, только белые шелковые перчатки и старинную гравюру с изображением крылатого змея, кусающего свой хвост.

— А записная книжка с телефонами и адресами?

— Он все держал в голове, у него была феноменальная память… Вам плохо?

— Нет, ничего. По ночам не сплю, работаю. А днем все плывет перед глазами. Мы могли бы встретиться завтра, в это же время?

— Хороню. Скажите куда прислать машину.

В самом начале рабочего дня Максим Левченко появился в офисе фирме «Стройсервис».

— Вы знакомы с постановлением за номером двести тридцать третьим по Москве и Московской области? — он привычным жестом раскрыл свое удостоверение.

— А как же, — улыбнулась натянуто женщина-главбух.

По этому постановлению сотрудники ФСБ имели право знакомиться с отчетностью предприятий на предмет уклонения от уплаты налогов и других нарушений.

— Меня интересуют главным образом ваши штрафные выплаты по дому на Никольской.

— Деньги мы перевели — разбирайтесь с банком, почему они не выдают людям наличку, — главбух оперативно разыскала и протянула Максиму папку с документами.

— Но ведь сгоревших квартир было больше.

— Послушайте, мы руководствуемся решением суда. Суд постановил — мы выплатили деньги.

— А вот сорок вторая квартира, которая выгорела, можно сказать, дотла — что с ней?

— Не знаю — я там не была, расследованием не занималась. Я имею дело с документами.

— Могу рассказать — ваша организация в течение нескольких дней полностью отремонтировала квартиру.

— Вы уверены, что это были наши люди?

— Есть свидетели.

— Меня никто не ставил об этом в известность. Может быть ребята договорились пошабашить?

— А мы сейчас проверим по табелю, кто брал отгулы или был в отпуску.

— В чем вы нас обвиняете? — занервничала главбух. — Предположим, фирма договорилась с владельцем квартиры. Он не подает иск, а мы бесплатно делаем ему ремонт.

— Где договор? Вы прекрасно знаете, что по действующему законодательству на выполненный объем работ должен иметься договор, скрепленный подписями сторон и вашей печатью. А в договоре должна стоять сумма оплаты, с которой вы обязаны заплатить все налоги. Даже если работы выполняются в зачет поставок товаров или других обязательств и фактической оплаты не происходит. Вот если бы суд обязал вас произвести ремонт бесплатно — тогда другое дело.

Бухгалтер тяжело вздохнула, попросила подождать и направилась к директору. Через десять минут Левченко пригласили в кабинет. Его ждал дымящийся кофе с коньяком.

— Я только вчера вернулся из командировки и меня уже ввели в курс дела. О ремонте договаривался наш главный инженер, а он не силен в юридических тонкостях. Пострадавший тем более. Ударили по рукам, а мне теперь оправдываться. Конечно, я не снимаю с себя вины. К завтрашнему дню все налоги будут уплачены.

— На нас тоже давят сверху, — объяснил Левченко. — Знаете, как у нас на Руси: то одна кампания, то другая. Коллективизация, мелиорация, теперь вот борьба за повышение налоговой дисциплины. Вы только пришлите завтра копию договора с заказчиком и копию платежки с банковской отметкой. И будем считать, что никакого злого умысла не было.

— Обязательно, — расцвел директор. — Единственный нюанс — договор подпишет не хозяин квартиры, а его доверенное лицо.

— Нет проблем.

Вернувшись домой Левченко обнаружил у себя в кармане две новенькие стодолларовые купюры.

Вернувшись домой, Олег свалился замертво и проспал шестнадцать часов. Проснувшись от шума воды, он испугался, что забыл закрыть кран на кухне. Но это хлопотала Алла.

— Слава богу, я уже думала, что ты впал в спячку от переутомления. Такие случаи бывают — я недавно читала, что какой-то мужик в Америке проспал больше месяца.

— Сколько времени? — Каллистратов выскочил из кровати и стал лихорадочно натягивать брюки.

— Скоро одиннадцать, — Алла не подозревала о его бурной деятельности. — Я просто вспомнила, что ты остался без припасов. Думаю, выйдет один на улицу да еще свалится где-нибудь без сознания. Да еще с небритой физиономией — потом доказывай милиции, что ты не верблюд. Откуда я знала что ты тут навел такой лоск: побрился, запачкал всю раковину в зубной пасте. Не на свидание случайно готовился?

Алла не смогла бы ответить, что привязывает ее к этому человеку, которому хронически не хватало времени на нежность. Она прекрасно понимала: Каллистратов уже не изменится — никогда он не начнет прилично зарабатывать, заботиться не то что о других, а хотя бы о самом себе.

Еще до того, как у Олега завязался роман с компьютером, у него ощутимо разладились мужские способности. После каждой неудачи он долго лежал молча, сцепив руки за головой. Алла прижималась сбоку к его неподвижному телу, но ей казалось что расстояние между ними увеличивается, как полоска воды между берегом и отплывающим кораблем.

— Возьми деньги в кармане куртки, — Олег забежал на кухню одетый.

— Куда собрался, сейчас будем завтракать.

— У меня назначена встреча.

— Рубашку ты застегнул на две пуговицы.

— Ничего, в лифте застегну. Хороню что ты пришла. Дождись меня, пожалуйста.

Человек с бакенбардами уже ждал на условленном месте. Всю дорогу Каллистратов проклинал себя за вчерашнее. Как он мог так преступно накинуться на еду. В самый ответственный момент, когда надо было сконцентрироваться на двести процентов. То, что осталось в памяти, выглядело как страница, исписанная чернильной ручкой и попавшая под проливной дождь.

— Мы не опаздываем? — глядя, как они в третий раз возвращаются на то же самое место, Олег решился нарушить молчание.

Водитель покачал головой.

«Надо извиниться, — твердил себе Каллистратов. — Извиниться и попросить, чтобы она все повторила еще раз.»

Автомобиль остановился возле того же самого деревянного дома с палисадником и кружевными занавесками, который так не соответствовал статусу дочери известного бизнесмена и мецената.

«Лучше было бы увидеться на новом месте», — мелькнуло у Каллистратова.

Быстрым шагом он направился к дому. Покосившееся крыльцо. Пушистая, рыжая с белыми пятнами кошка на солнце. Соломенная циновка в сумрачной прихожей. Приоткрытая дверь в комнату. Все по-прежнему и все по-другому. Не потому, что нет вчерашней новизны, неизвестности. Отчетливая печать неблагополучия и несчастья, которая даже солнечный свет делает зловещим.

Толкнув дверь, Каллистратов увидел то, чего боялся в глубине души, что снилось ему все долгие шестнадцать часов. Молодая женщина с огненно-рыжими волосами лежала в углу возле разбитого цветочного горшка.

На сей раз острый стальной шип проткнул насквозь шею. Похоже, он задел сонную артерию, и кровь некоторое время хлестала под напором. Она забрызгала стену и даже край короткой кружевной занавески. Лужа быстро впиталась в некрашеные доски пола и почти высохла.

Олег наклонился над телом — глаза покойной были широко раскрыты, пухлые губы, казалось, еще дрожали от ужаса. Сзади послышались шаги — это был человек с бакенбардами. Не говоря ни слова, он кинулся вон из комнаты. Каллистратов услышал треск кустов, увидел в окне, как тот в бесполезном отчаянии мечется по отгороженному забором участку, вертит головой во все стороны.

Громко, с полным безразличием к случившемуся, тикали часы. В отчаянии Олег с размаху трахнул кулаком по стене. Он чувствовал себя с ног до головы забрызганным виной — как каплями крови.

Убийца наверняка знал, что они вот-вот прибудут к месту встречи. И мог все точно рассчитать. Это значит, что с минуты на минуту здесь будет милиция.

Каллистратов бросился к дверям, но улица уже была заблокирована двумя машинами, развернувшимися поперек дороги, и несколько человек одновременно кричали:

— Бросить оружие! Руки за голову!

Человек с бакенбардами метнулся в противоположную сторону, чтобы через забор перемахнуть к соседям, но ему выстрелили в ноги. Каллистратов обреченно встал лицом к стене и сцепил руки на затылке.

От этих тренированных ребят не оторвешься. И доказывать что-то сейчас, по горячим следам бесполезно. Торжествует инстинкт охотника, нарвавшегося на добычу.

Его ударили по спине, приказав пошире раздвинуть ноги. Сноровисто обыскали. Потом схватили за шиворот и поволокли к машине. Туда же втолкнули и человека с бакенбардами, предварительно рубанув пару раз дубинкой по рукам.

— Смотри шустрый какой. Бегать надумал.

Директор «Стройсервиса» лично завез Левченко необходимые документы, ему явно не хотелось ссориться с Федеральной службой безопасности.

— Все в порядке, — успокоил его майор. — И заберите свои добровольные пожертвования, если не хотите доставить мне кучу неприятностей.

Директор открыл было рот, чтобы возразить, но, оценив ситуацию, поспешил забрать деньги. Майор тем временем взял в руки договор и сразу обратил внимание на паспортные данные заказчика. Как только директор отбыл восвояси, он связался с картотекой и запросил данные на Фатеева Петра Андреевича. Паспорт такой-то серии, за таким-то номером, выдан таким-то РОВД. Ответ пришел быстро: картотеку уже несколько лет как преобразовали в компьютерную базу данных.

«К уголовной ответственности не привлекался. Год рождения — 66-ой. Работал сторожем, кладовщиком, в конце 80-х организовал торгово-закупочный кооператив, один из тех, что плодились тогда как грибы. Потом перешел менеджером в частную фирму по продаже оргтехники, потом на руководящую должность в российско-шведское СП.»

«По-своему типичный путь», — усмехнулся Левченко.

Что дальше? Женат, двое детей. Имеет две квартиры в Москве. В прошлом году обновил машину, взял самую престижную модель «Вольво». Ну и что из этого?

Майор записал оба адреса и уточнил по справочнику «Вся Москва», где находятся магазин и офис СП.

«Ради чего я трачу время? — спросил он самого себя. — В конце концов в каждой квартире можно при желании отыскать вещь, которая покажется странной постороннему человеку. Раньше я не имел дара высасывать себе занятие из пальца. Наверно, каждый из людей нашей профессии проходит рано или поздно через такой кризис. Внимание к мелочам превращается в излишнюю подозрительность, вместо разработки версий начинаешь возводить из кирпичиков тумана замки-миражи.»

Тут самокритичные размышления Левченко прервал вызов к начальству.

— Ты ведь слышал о сочинском деле? — задал чисто риторический вопрос человек в очках с тонкой золотистой оправой. — До сих пор мы не вмешивались, отдали на откуп ГУОПу. Сейчас мне звонят, что в цепочке появилось новое звено — убили дочку Альтшуллера. Тут недалеко, в Одинцовском районе. Только что договорился с Гуриным, что мы подключимся к расследованию. Он, конечно, далеко не в восторге, но ничего — пусть привыкает. Съезди прямо сейчас. Они вроде бы захватили на месте двоих.

Он сделал паузу.

— Слушаюсь, товарищ полковник.

— Это не совсем твой профиль. Хотя всякое может быть. Сам способ убийства не назовешь стандартным. Обычные киллеры так не работают, а оригиналам никто не дает заказы. Индивидуальный почерк — самый большой минус, который только можно представить. Я думаю тут не простая уголовщина.

Когда Максим прибыл на место происшествия, обоих задержанных уже увезли. В доме работала та самая следственная бригада, которая вылетала в Сочи по делу Альтшуллера. Как и ожидал Левченко, его приняли с плохо скрытой враждебностью. Так примут представителя конкурентов в святая святых компании.

Левченко повел себя спокойно — не протискивался к телу, не задавал вопросов. Занял тот самый табурет, на котором человек с бакенбардами нес дежурство во время первой и последней встречи Каллистратова с Линой. Осматривался, ждал, когда закончат составлять протокол и фотографировать труп.

Наконец, старший следователь не выдержал. Потом начнутся претензии и его сделают крайним.

— Сейчас повезем ее на экспертизу. Пока машина не приехала, тело в вашем распоряжении.

Максим внимательно рассмотрел орудие убийства.

— Соседей уже опросили?

— Несколько человек видели как подъехала машина с подозреваемыми. Одного из этой парочки мы уже опознали — он и в Сочи оказался в номере убитого. Некто Каллистратов, бывший журналист, сейчас без постоянной работы. Мы тогда взяли с него подписку о невыезде.

— А где эти орлы сейчас?

— Забросили их в следственный изолятор. Будут там допрашивать по горячим следам.

По желанию невесты свадьба прошла довольно скромно. На следующий день молодожены отправились отдыхать на один из карибских курортов. Алексея до поры до времени не слишком беспокоили странности в поведении Зибы. Восточная женщина есть восточная женщина как бы она ни выглядела современно. Может быть у них после свадьбы предусмотрен какой-то период воздержания. Или все проще — у нее опасный период и она боится забеременеть. А к противозачаточным средствам относится с предубеждением.

Алексей не задавал вопросов и не ломал себе долго голову над раздельным спаньем — всему придет время. Пока можно поплавать в свое удовольствие. Он нырял на глубину на окраине людного пляжа. Осторожно подталкивал пальцем крабов, неторопливо путешествующих по песчаному дну. Отгонял от лица стайки лупоглазых рыб. Подбирал красивые ракушки и бархатные нити водорослей. Прозрачную голубоватую толщу воды пронизывали потоки солнечного света.

Вдоволь нанырявшись, он выходил из воды. Отряхивался, улыбался и ложился на белый, мелкий как пудра песок рядом с неподвижной Зибой. Но долго загорать у него не хватало терпения, он вскакивал и бежал играть в пляжный волейбол, самый популярный вид спорта среди отдыхающей молодежи. Особенно после того, как он стал олимпийским.

Зиба продолжала лежать, только переворачивалась на живот, чтобы наблюдать за игрой сквозь темные очки. Атлетическая фигура Алексея вызывала у нее только зависть, зато загорелые девушки, которые часто играли или болели без лифчиков, в одной тоненькой полоске пляжных трусиков, подолгу приковывали взгляд.

Вечером, когда молодожены отправились прогуляться по городу, Зиба неожиданно спросила:

— Ты смог бы подцепить вон ту мулатку?

— Которую?

Жена указала на стройную девицу в шортах с бахромой и цветастой рубашке, узлом завязанной на животе.

— Не люблю хвалиться попусту.

— Зачем говорить? Сделай.

— А дальше что?

— Возьмем ее с собой — пусть покажет нам город.

Алексей пригладил пятерней волосы и подошел к мулатке. Оказалось, что общаться они могут только на английском, которым оба владеют из рук вон плохо. Но проблем это не вызвало, скорее наоборот — редкие слова, восполненные жестами и улыбками, гораздо лучше служили взаимопониманию.

Через несколько минут мулатка развернулась в обратную сторону, чтобы последовать за Алексеем. Увидев Зибу, она в первый момент удивилась. Но потом решила, что парень, видно, любит развлечься в постели на троих.

Девушка, которую звали Алисией ничего не имела против. Она повела их на ночной рыбный базар. Все освещение здесь было сфокусировано на прилавках. От ярких красок, запахов, громогласных зазываний торговцев голова шла кругом. Здесь можно было купить по сходной цене все, что водится в теплых благодатных морях. Трепанги, омары, миноги, мидии, тунцы и макрель. Радужная влажная чешуя, панцири, клешни, змеиные кольца.

Здесь же рядом все это варилось, поджаривалось, кипело в масле. Алисия уговорила их попробовать какого-то экзотического блюда.

— Корто, корто! — восклицала она, покачивая головой и облизывая губы.

Еда и вправду оказалась безумно вкусной, но язык и нёбо загорелись огнем. Чтобы погасить пламя, они пили пьянящий сок. Зиба заметила, как мутные струйки стекают по подбородку мулатки, капают вниз и по впадине между грудей скользят к упругому животу, туда, где рубашка завязана цветастым узлом.

В номер гостиницы они попали только под утро. Обе женщины были босиком, только Алексей замешкался в прихожей, снимая обувь. Когда он вошел, они уже целовались, и Зиба, не теряя времени, расстегивала на мулатке шорты.

— Иди сюда, — позвала она мужа. — Разделим шоколадку на двоих.

Мулатка тоже махнула Алексею рукой — Зибы ей явно было мало. Последние английские слова вылетели из головы Алисии, и она что-то певуче лопотала на родном испанском. Не будь одна из женщин его женой, Алексей присоединился бы к ним с удовольствием. Но сейчас он чувствовал себя одураченным. Он предполагал в Зибе яркую оригинальность в поведении и пристрастиях, но действительность превзошла все ожидания.

Неопределенно махнув рукой, он вышел в пустой коридор и плюхнулся в мягкое обтянутое кожей кресло, чтобы собраться с мыслями.

Разводиться? Но Зиба нравилась ему несмотря ни на что. А главное — он не мог оскорбить ее отца, человека, которому был стольким обязан. Алексей уже почувствовал насколько важно для Хаджиева благополучие дочери. Каким ударом станет для него скоропалительный развод!

Его долг не бросать Зибу, а попытаться помочь ей. Женские привычки и пристрастия часто зависят от ситуации, диктуются обстоятельствами. Может быть ей просто не везло до сих пор. Если она узнает мужскую любовь, то поймет — ни одна женщина ей этого не даст.

Алексей думал о бремени ответственности, которое нужно суметь нести, когда из номера послышались сдавленные стоны, стоны не экстаза, а боли. Он вскочил на ноги.

В полумраке комнаты он различил мулатку с руками, связанными за спиной. Ее рот был заклеен пластырем. Зиба прижимала ее к кровати, упираясь коленом в спину. Левой рукой она тянула Алисию за волосы, выгибая несчастную дугой, а правой затягивала у нее на шее свой широкий кожаный пояс.

Алексей оттолкнул жену в сторону, но чуть не потерял равновесия от удара кулаком наотмашь. Не успел он предпринять ответные меры, как Зиба вдруг холодно и равнодушно проговорила:

— Извини. Я уже в норме.

Она выпустила свою жертву, и Алексей получил возможность ослабить и снять ремень, который оставил на шее ясную отметину. Зиба молча сунула Алисии стодолларовую бумажку, чтобы та не поднимала шума и указала ей на дверь.

Рана оказалась совсем легкой, пуля не задела кости. Человеку с бакенбардами еще делали перевязку, а допрос уже начался. Он назвался Брониславом Басицким и клятвенно уверял, что уже несколько лет везде и всюду сопровождал Лину, выполняя самые разные поручения. Совмещал в себе телохранителя, шофера, посыльного.

— Это многие могут подтвердить. Спросите любого из ее знакомых.

— Если ты работал телохранителем, то обязан был не допустить убийства.

— Да, обязан, — понурил голову Басицкий. — Вы не накажете меня суровей, чем я сам себя осудил… Но я не мог разорваться между столькими обязанностями. Она поручила привезти человека.

— Зачем он ей понадобился?

— Не знаю. Я никогда не лез не в свои дела. Он был в Сочи, в той гостинице, где убили Григория Евсеевича.

— Это мы знаем и без тебя. Почему тайно? Как она вообще оказалась в этом домишке?

— У Григория Евсеевича была русская бабушка. Дом остался от нее — там держали женщину, которая следила за порядком…

В это же самое время допрашивали и Каллистратова. На него перли гораздо жестче — обстоятельства позволяли. Сперва оказался на месте убийства отца, теперь дочери. Нужны ли еще доказательства? Разве что признание обвиняемого для полного порядка.

— По тебе не скажешь, что крепкий мужик. Так всаживать кол с одного удара — это ж надо недюжинную силу иметь.

Сотрудники ГУОПа разглядывали Каллистратова с долей уважения. Их было двое: один в форме, другой в штатском. Люди из угрозыска настолько свыклись со зверскими убийствами и обезображенными «трупешниками», что преступники редко вызывали у них злобу и негодование. Разве что закоренелые маньяки или те, кто покусился на жизнь блюстителя порядка.

— Начинай, не стесняйся, — предложил Олегу человек в форме. — Все-таки любопытно послушать. Держу пари, что ты не профи.

— Она кое-что знала о настоящих убийцах отца, — исподлобья взглянул Каллистратов. — Но не успела рассказать.

— Ай-яй-яй. Ну что за невезуха. Сперва отец Альтшуллер жаждет поведать тебе сенсационные новости, потом дочь. И надо же — не хватает каких-то жалких минут. Только, понимаешь сунулся с диктофоном и вдруг на тебе — лужа крови. Никак не удается интервью.

На первый раз безотказных методов к Олегу применять не стали — но на словах предупредили, что долго валять дурака не дадут. Оставшись в одиночестве, он долго сидел, уставившись на свои туфли без шнурков и бетонный пол камеры. Даже летом здесь пробирал до костей могильный холод.

Что предпринять? Пересказать слова Лины? Но связного рассказа все равно не получится. Объяснить как в ответственный момент его разморило от деликатесов? Только рассмешишь ментов до слез.

Нужно и другое иметь в виду — те, о ком говорила Лина, наверняка кормят пару фуражек в МВД. Очень может быть, что материалы допроса уже сегодня окажутся у них на столе. Если эти люди почувствуют опасность, долго ему не протянуть. «Ночью подозреваемый скончался в камере от сердечного приступа». «Во время допроса Каллистратов неожиданно выпрыгнул из окна шестого этажа».

Как там бедная Алла — до сих пор ждет? Наверно проклинает день, когда связалась с таким… Трудно сказать, какие она сейчас выбирает слова. Даже если смотрит от нечего делать телевизор — в новостях ни за что не сообщат фамилии задержанных.

Если бы знать: кому можно доверять в этой системе? Иначе она сглотнет его и не поперхнется. Спокойно — первым делом надо сконцентрироваться и вспомнить о чем все-таки говорила Лина. Ведь углами он слышал все, абсолютно все. Значит, в каком-то из дальних уголков головы оно хранится в целости и сохранности. Остается самая малость — найти и извлечь. Осторожно, не дыша.

Потрясение было велико. Знакомые англичане и друзья из эмигрантской среды заметили, что после третьей поездки в Россию Белозерский изменился. Перестал улыбаться и часто посреди разговора погружался в себя, ничего не видя и не слыша вокруг.

Увлекся мистикой, по вечерам зажигал в своем лондонском доме восковые свечи. Зачехлил картины, чтобы они не мешали сосредоточиться. Он пытался убедить себя, что существует некая параллельная реальность, в которой крапивинская усадьба уцелела.

Время там движется по кругу — стоит вечное лето, за большим столом на веранде пьют чай. Отец просматривает свежие газеты, мать рассуждает о том, что ночью будет гроза. Действительно, воздух неподвижно застыл, листья замерли, в прояснившемся зеркале озера до мельчайших подробностей отражаются берега…

Белозерскому хотелось верить, что можно попасть в эту реальность, обжиться в ней. Она должна быть гораздо более осязаема, действительна, чем та, где дом разрушен до основания, где безраздельно торжествует крапива и бродят голодные собаки.

Жизнь потомка знаменитого дворянского рода разделилась на две слабо связанных между собой половины. В одной он продолжал успешно вести свой частный адвокатский бизнес — изучал дела, выступал на судебных заседаниях, выслушивал пожелания клиентов. В другой — сидел с удочкой на берегу, бродил по лесу.

Неделя шла за неделей, и он понял, что никогда не поймает в своей призрачной России ни одной рыбы, не найдет ни одного гриба, ни ощутит на лице ни одной дождевой капли. В один из воскресных дней Белозерский снял с картин чехлы, убрал подальше свечи, спрятал альбом с фотографиями.

Но он был русским человеком, рожденным в Европе, — он не ударился в запой, не застрелился, не заперся дома. Адвокатская практика шла своим чередом, не потерпев ни малейшего ущерба. Дела выигрывались, гонорары оставались по-прежнему высокими.

Одному из его клиентов предъявили иск по вопросу о наследстве. Некто Джозеф Фолкстон завещал все свое состояние организации под названием «Ройал Арк» — «Королевская арка», членом которой состоял до самой смерти. Дети покойного решили оспорить законность завещания и клиент Белозерского по фамилии Саундгрейв выступал в роли ответчика.

Дело было выиграно с блеском — истцам не удалось привести никаких доказательств того, что покойный перед смертью частично утратил рассудок и подвергался мощной психологической обработке со стороны некоторых собратьев по «Королевской арке». После уплаты оставшейся части гонорара в высшей степени довольный Саундгрейв пригласил адвоката в гости.

Этот человек удивительно умел расположить к себе. Он показал Белозерскому свой сад, которому как истый британец уделял много внимания. Гость и хозяин устроились за легким столиком посреди идеально подстриженной лужайки.

— Сейчас в прессе развернулась бурная полемика. Читатели пишут возмущенные письма в газеты. Какая-то фирма выпустила в продажу аэрозоль, который мгновенно сделает ярко-зеленым ваш пожухлый газон. Люди беспокоятся, что это отучит нас регулярно подстригать газоны. Рухнет один из столпов, на которых держится Англия.

— Такая приверженность традициям всегда вызывала у меня восхищение.

Белозерский сразу почувствовал в Саундгрейве аристократа в лучшем смысле слова. Прекрасно воспитанный, тот не выглядел чопорным. Человек безусловно состоятельный, получивший прекрасное оксфордское образование, он держался доброжелательно и просто.

Англичанин и русский, в чьих жилах текла одинаково голубая кровь, почувствовали взаимное расположение и симпатию. Белозерский сам не заметил, как стал рассказывать собеседнику о России, о семье, о разоренном крапивинском поместье. Это был первый человек, с которым он поделился самым сокровенным.

Выслушав до конца, Саундгрейв кивнул:

— Вы совершенно правы — реальность можно пересоздать. Все разрушенное подлежит восстановлению. Но сделать что-либо в одиночку невозможно. Ваша история только частный случай глобальной задачи — воссоздания разрушенного Храма. Этому делу избранные люди служат уже много веков… Вы не задали мне ни одного вопроса относительно внутренних дел «Королевской арки». Ценю ваш такт. Но — откровенность за откровенность. Мы считаем себя наследниками и продолжателями дела английских масонов.

— Масонов? — удивленно переспросил Белозерский. — Я привык думать о масонах как о противниках религии, врагах всех европейских империй, которые втайне готовили их разрушение.

— В этом есть доля правды, — заметил англичанин. — В истории Ордена бывало всякое. Но неполная правда еще хуже чем абсолютная ложь… В восемнадцатом веке, когда началась мода на масонство, ложи чрезмерно расплодились. Естественно туда проникали люди с преступными замыслами. Если в Британии желающий вступить в ложу должен был подвергнуться суровым испытаниям, пройти через длительный срок ученичества, то в других странах и особенно во Франции напыщенные звания и ложи с разнообразными уставами плодились как сорная трава. Хороший пример — теперешние Соединенные Штаты, страна, где профанируется любая идея, где обыватели пролезают везде и всюду. Шестнадцать тысяч масонских лож, несколько миллионов членов — как вам это нравится? Приверженцы строгого масонства не могут нести ответственности за все, что творили и творят люди, которые называют себя масонами и пользуются нашей символикой.

Слова Саундгрейва звучали убедительно. Вечерело, он предложил гостю подняться на крышу дома, чтобы полюбоваться закатом.

— Первый настоящий закат после двух недель серой пелены. Идемте, там все отлично оборудовано — вы не ощутите никакого неудобства. Мой дом расположен удивительно удачно: всего три этажа, но какой вид на Темзу!

Англичанин продолжал просвещать своего нового друга. Он рассказал, что в лондонских летописях слово «франкмасон» или «вольный каменщик» впервые появилось в четырнадцатом веке. Так называли средневековых ремесленников-каменщиков, которым разрешалось путешествовать по стране, тогда как большинство крестьян были привязаны к своему месту жительства. Эти каменщики сочетали в себе архитекторов и чернорабочих. Завершив кафедральный собор, они переходили к строительству замка или городской ратуши. Путешествовали они большими группами и жили вместе во временном доме на строительной площадке. Отсюда и пошло слово «ложа». Между ложами существовали обязанности гостеприимства и братской помощи при путешествиях, система условных паролей и знаков.

— Престиж этих лож со временем рос. Среди каменщиков были люди, которые не только досконально знали секреты своего мастерства, но и хранили древнюю мудрость. Ведь с незапамятных времен люди, принимавшие участие в строительстве священных сооружений, соприкасались с божественным. Познания сохранялись в символической, недоступной профанам форме, передавались от мастеров к подмастерьям, переносились из страны в страну.

Солнце опускалось на глазах и скоро исчезло за крышами, оставив только отблеск на речной воде. Белозерский чувствовал облегчение — как всякий человек, поделившийся тем, что его мучит.

— Наверно, я утомил вас длинными экскурсами в историю.

— Все очень интересно. Я мало об этом знаю.

— Постараюсь покороче. Вскоре некоторые из лож начали принимать почетных членов, которые не были каменщиками по профессии. Философов, аристократов, даже членов королевской фамилии. Все они надеялись принять участие в тайных обрядах и познать тайную мудрость каменщиков-масонов. Четверо из членов лож взошли впоследствии на британский трон. Наш великий премьер Уинстон Черчилль тоже был масоном. Главными врагами масонов всегда выступали диктаторы — от Гитлера до Франко, и тот и другой казнили сотни «братьев».

— А Ватикан? Насколько я знаю римские папы неустанно обличали Орден.

— Святейший престол уже признал свою ошибку. В 1965 году Второй Ватиканский собор объявил, что католики уже не будут отлучаться от церкви за вступление в масонские ложи Великобритании. Заметьте, что для Италии и Франции запрет остался в силе. Тамошние ложи склонны к политическим авантюрам и запятнали себя финансовыми махинациями.

— Помню в восьмидесятых годах нашумела история с итальянской ложей «П-2». Их обвинили в подготовке государственного переворота.

— Они занимались всем на свете: от торговли оружием до сырой нефти. Результаты расследования чуть не привели к падению правительства. Все это доказывает насколько ложи так называемой «европейской» системы отклонились от истинных целей Ордена.

— Часто на тебя такое находит? — Алексей закурил сигарету и протянул Зибе открытую пачку.

— Спасибо, — не раздеваясь, она упала на кровать и несколько раз нервно щелкнула зажигалкой. — С недавних пор. Ты ничего не знаешь о том, что отец сотворил с моей ближайшей подругой?

— Нет.

— Ну помнишь ту девушку, для которой ты искал лекарство? Он нанял человека, который плеснул ей в лицо серной кислотой, — Зибу передернуло. — Это хуже чем сжечь.

— Откуда ты знаешь? Он сам тебе сказал? — недоверчиво посмотрел муж.

— Однажды он застал нас в постели. Этого оказалось достаточно.

Они не зажгли даже ночника. В темноте плыл сизый дым и светились две горячие точки.

— А потом отправлял тебя за лекарством. Чтобы она, случаем, не сыграла в ящик. Пусть лучше мучается до конца дней своих.

— Ты была у нее в больнице?

— Нет.

— Почему?

— Когда я узнала о том, что случилось… Я все так отчетливо представила… Это был сильнейший оргазм.

Алексей погасил сигарету в пепельнице и привычным жестом откинул волосы со лба.

— Теперь тебе ясно? — спросила Зиба.

— В общем, да.

— Прости, но я чувствую себя разбитой. Хочу поспать хоть немного. Задерни занавески, а то солнце по утрам бьет в окно как шальное.

Она заснула почти сразу. Алексей разогнал ладонью дым и долго рассматривал спящую. Кожаная жилетка, надетая на голое тело, расстегнулась и видны были небольшие незагоревшие груди. Крепкий живот мерно дышал, коротко подстриженная голова сползла с подушки. Лицо выглядело безмятежным, словно у ребенка.

Невзирая на круглосуточные труды кондиционера, в номере густела тропическая жара. Она даже усилилась по сравнению с дневной — разогревшиеся под солнцем стены отдавали тепло, и Алексей открыл холодильник и освежился банкой холодного пива. Если бы он знал что делать. Тут надо быть психотерапевтом или экстрасенсом.

Пиво горчило. Немудрено — после таких новостей.

Снова и снова Олег проигрывал в памяти их первую и последнюю встречу. Благо ничто не отвлекало, времени имелось предостаточно.

Ярко-рыжий огонь, пухлые бледно-розовые губы, белая, вся в родинках рука, тяжелая от колец. Она сказала, что боится братьев из ложи, что они убили отца. Нет, она сказала «послали убийцу».

Каллистратов немного приободрился. Пока вспоминается, надо только восстановить последовательность, чтобы одно цеплялось за другое. Но дальше сразу всплыли масонские фартуки. Когда, где, на ком она их видела? Черт возьми, сразу обрыв…

Кажется, это было у них дома. Она услышала спор на повышенных тонах и не удержалась — заглянула в замочную скважину. Речь шла о благотворительном фонде, о фонде военнослужащих-инвалидов чеченской войны. Один из собеседников сказал, что надо организовать свой фонд, вместо того, чтобы хапать готовое.

Все верно — это был ее отец. Она нашла у него белые шелковые перчатки, непременный атрибут всякого масона. На пресс-конференции он хотел обнародовать планы насчет фонда. Паршивая овца в масонском стаде?

Разглашение внутренних дел ложи всегда каралось строго. В старинной клятве говорится «не выдавать, не излагать письменно или устно, прямо или косвенно ни одно обстоятельство, касающееся ложи». Дальше следует перечисление мучительных казней для того, кто клятву нарушит. В самой легенде о Хираме Абиффе упор делается на сохранение тайны.

Что было решено относительно фонда? Взять под свой контроль — что же еще. В России взять фонд под контроль чаще всего означает посадить своего директора. Минимально необходимое условие.

Он помнил точно — о фонде Лина говорила подробно. Называла фамилии. Каллистратов ходил взад-вперед по крошечной — три на три метра — камере, сжав голову руками. Он готов был снять ее с плеч и болтать, трясти пока нужное не всплывет на поверхность.

С противоположной стороны двери зазвенели ключи в связке. Потом нужный повернулся в замочной скважине, и Олег увидел человека в штатском, который выступил из-за спины надзирателя. Невысокого роста, широкий в плечах, с голубыми, как будто выгоревшими на солнце, глазами и красноватым загаром, он походил на спортивного тренера. Гулкая стальная дверь захлопнулась, и они остались в камере вдвоем.

Левченко важно было сразу завоевать доверие подследственного. В этом смысле доверие похоже на любовь — вопрос обычно решается с первых минут. Он не стал широко улыбаться, тянуть руку для рукопожатия.

Представился:

— Майор Левченко, ФСБ.

Продемонстрировал раскрытое удостоверение, продержав его достаточно долго, чтобы Олег смог разглядеть фотографию, фамилию, круглую печать. И увидел, как настороженность в глазах постояльца одиночной камеры немного спала. Любой чистый перед законом гражданин, даже тот, кто знал о силовых ведомствах только понаслышке, с меньшей опаской относился именно к этой аббревиатуре.

— По некоторым уголовным делам мы принимаем участие в расследовании.

«Похоже на шанс, — сказал себе Олег. — Но очень уж быстро он представился — стоило только помечтать. Осторожность прежде всего, они могли подстроить ловушку.»

— Я побывал у вас в гостях. Объяснил вашей Алле ситуацию. Конечно, в смягченном виде. Она изъявила горячее желание увидеться с вами. Постараюсь, чтобы завтра разрешили свидание.

— Как она? — сдержанно спросил Олег.

— В порядке. Мы говорили около часа. Если вдруг дело дойдет до суда, ее стоило бы взять в адвокаты.

Каллистратов молчал, ожидая продолжения.

— Оказалось, что мы с вами в некоторой степени коллеги, — заметил майор. — Вы — теоретик, я — практик. Вы собираете материалы о масонах, мой профиль — так уж случилось — присматривать за всевозможными сектами. И в случае криминального уклона осуществлять хирургическое вмешательство.

— Масонство не секта, — с некоторым высокомерием уточнил Олег.

— Согласен, — примирительно ответил Левченко. — Хотя между сектами и тайными обществами трудно провести четкую границу.

Он присел на деревянный топчан:

— С вашего позволения.

— Конечно-конечно, — впервые за много дней на лице Каллистратова появилось подобие улыбки. Она вышла перекошенной, слабой — просто сдвинулись в стороны уголки рта.

— Сейчас решающий момент, — предупредил фээсбэшник. — Если следствие выберет для разработки ту или иную версию, считайте, что поезд тронулся с места и поменять маршрут будет трудно.

Олег пожал плечами и прислонился спиной к бетонной стенке. В камере все было серым, бетонным — пол, стены, потолок.

— Не советую, можно заработать хворь на всю жизнь, — майор разговаривал спокойно, без напряга, словно они сидели в кафе или прогуливались пешком по Тверскому бульвару. — После общения с Аллой у меня мало сомнений в вашей невиновности. Но удивляет настойчивость, с которой вы лезете в яму. Человек неделями сидит за компьютером, роется в архивах и вдруг проявляет такую настойчивость по отношению к одной семье. Ведь вы умеете не отвлекаться в сторону. Очень хорошо умеете… Значит между археологическими изысканиями и семьей Альтшуллеров есть какая-то связь.

— Вы слишком располагаете к доверию, майор. Это меня и беспокоит.

— Логично. Подарки судьбы редко падают с неба в камеру следственного изолятора. Придумайте сами, что я могу сделать, чтобы завоевать ваше доверие. Выпустить вас отсюда не в моей компетенции и, честно говоря, для этого пока нет оснований. Принести характеристику от начальства? Пожалуйста, если вас это устроит. Что еще? Любой шаг можно расценить как изощренную ловушку.

— На сколько процентов вы уверены в моей невиновности? — поинтересовался Каллистратов.

— Процентов на девяносто. Но я пока ничем не рискую — рисковать надо вам. И чем раньше, тем лучше. Потом придется исповедоваться следователю.

Если бы человек в штатском ответил «на все сто», Олег бы однозначно решил для себя, что его визит всего-навсего хитрожопая милицейская игра. Но он сказал «девяносто». Слишком тонкая тактика для ментов. Похоже, он действительно фээсбэшник.

— Как вы можете гарантировать мне безопасность?

— Самый верный способ — подольше не выпускать вас отсюда. Обещаю, что вас оставят в одиночной камере. Не станут применять физического воздействия.

«Слишком много он наобещал для человека из другой системы», — подумал Олег.

— Вы могли бы присутствовать на всех допросах? Мне не хочется выпасть из окна.

— Для этого мне пришлось бы сесть в камеру рядом с вами. Следователь волен устроить допрос в любое время суток. Правда, я могу накатать официальную бумагу — «прошу заранее ставить меня в известность о всех предполагаемых мероприятиях с гражданином таким-то». По действующему порядку совместных расследований они не имеют права мне отказать. Если вы ненароком выпадете из окна, им придется ответить — почему сотрудник ФСБ не получил приглашения.

— Что же вам мешает?

— Не хочу до поры до времени афишировать свой интерес.

Все это было очень похоже на правду.

— У меня к вам тоже есть вопрос, майор, — сказал Каллистратов. — Вам или вашим людям приходилось иметь дело с масонами?

— Нет, — уверенно ответил Левченко. — Пять лет назад проходил стажировку в «Интерполе» — у них изредка проскакивает это слово. Иногда, надеясь подстегнуть расследование, потерпевшие от обычной финансовой аферы заявляют, что им был нанесен ущерб масонской организацией или всемирным подпольным синдикатом. Потом эти утверждения оказываются совершенно безосновательными.

— Это у них, — нетерпеливо прервал подозреваемый. — А у нас полная тишина?

— За последние пятнадцать лет я отвечаю.

Дело о наследстве «Семья Фолкстон против Саундгрейва» благополучно забылось среди десятков и сотен себе подобных. Но знакомство двух потомственных аристократов быстро переросло в тесную дружбу.

Состояние Белозерских пошло по ветру в советской России, и для потомка князей адвокатская практика являлась единственным источником дохода. Англичанин, наоборот, обладал огромным недвижимым имуществом и внушительным счетом в банке.

Но это не мешало дружбе — при всем различии в вероисповедании, семейных традициях и состоянии они чувствовали принадлежность к одной семье. Семье, которая постепенно угасала в бешеном ритме современной жизни, в новом европейском сообществе без национальных границ.

К разговору о «Королевской арке» они больше не возвращались. Пока, однажды, Саундгрейв не увидел дореволюционные, с коричневым оттенком матовые фотографии, отснятые в Крапивино.

— Вот мой отец, — Белозерский показал на мальчика в матроске и панаме. — Ему было двенадцать лет, когда пришлось бежать из России.

— Удивительно, что дом нигде не попал в кадр целиком. Наш брат англичанин первым делом отснял бы его со всех четырех сторон. У вас, русских все-таки больше связи с природой. Люди на этих фотографиях нигде не выпадают из пейзажа. Они — его неотъемлемая часть, как птицы, деревья, цветы.

— Судя по тому, что рассказывал отец, дом отличался тем же самым свойством.

— Когда будет воссоздан Великий Храм, восстанет из руин все, разрушенное за тысячелетия. Ведь не случайно наши атрибуты — это молоток и перчатки, угольник и отвес, циркуль и мастерок. Перчатки я даже могу показать непосвященному.

Он вытащил две белые шелковые перчатки с вышитой монограммой.

— Они мало годятся для грубой работы, — заметил Белозерский.

— Потому что Храм созидается не в камне, а в духе, — ответил англичанин. — Важно увидеть свою личную трагедию, как отражение вселенской божественной мистерии. Только тогда вы обретете уверенность и покой.

— Вопрос в том, как этого достичь.

— Вступите в наше братство и вы, по крайней мере, окажетесь в начале пути.

Подав письменную просьбу о приеме, Белозерский через неделю получил приглашение и явился в дом Саундгрейва. Вместо хозяина его встретил слуга с черной повязкой в руках. Завязав кандидату глаза, он повел его за собой. Белозерский сперва еще ориентировался — они направлялись в то крыло дома, куда Саундгрейв ни разу его не приглашал.

Но путь оказался очень долгим — они сворачивали, спускались и поднимались по лестницам.

— Вы можете снять повязку, когда перестанете слышать мои шаги, — почтительно произнес провожатый.

— Хорошо.

Размеренные звуки скоро затихли. Белозерский обнаружил, что находится в тесном помещении, задрапированном черным бархатом. С низкого, не больше двух метров, потолка свешивалась лампада с тремя свечами. На столе лежали три берцовые кости, хорошо сохранившийся череп и книга.

Раскрыв заложенную страницу, он прочел из двадцать первой главы книги пророка Иезекииля:

«Так говорит Господь: меч наострен и вычищен. Наострен для того, чтобы больше заклать; вычищен, чтобы сверкал, как молния».

При беглом осмотре Белозерский не смог отыскать дверь, через которую его ввели — настолько удачно она была замаскирована. Он присел на стул и стал ожидать продолжения. Череп, кости и черная комната показались ему чем-то вроде игры.

Может быть лет двести назад сердце посвящаемого замирало от страха. Но сейчас, после сталинских и гитлеровских концлагерей, после кровавой мясорубки двух мировых войн все это выглядело не слишком серьезно.

Наконец, вошел человек, одетый в серый двубортный костюм. Он сообщил кандидату, что желающий света должен первым делом разглядеть окружающую его тьму.

— Орден требует исполнения семи правил — прежде всего повиновения, затем самопознания, смирения, любви к человечеству, щедрости, скромности, благорасположения к смерти… Теперь вам следует обнажить левую сторону груди.

Белозерский снял пиджак, стянул джемпер, расстегнул левый рукав сорочки и остановился, соображая что делать дальше. Человек в сером подсказал ему расстегнуть сорочку до пояса и вытащил руку из рукава. Он опять завязал Белозерскому глаза той же повязкой и повел вперед.

Почти сразу кандидат почувствовал холодное острие упирающееся в грудь, слегка царапающее при каждом шаге.

«Есть все-таки глубокий смысл в этом упорном следовании традиции, в нежелании отступить от нее хоть на йоту, — думал он. — Надо только войти в этот мир, вжиться в него и тогда игра превратиться в реальность, а мишура — в подлинные богатства.

Раздались три удара в дверь.

— Кто там? — послышался голос Саундгрейва.

— Со мной тот, кто желает вступить в ложу «Королевской арки» Британского Ордена Свободных Каменщиков.

— Как его имя?

— Юджин Белозерски, — так по-английски произносились имя и фамилия кандидата.

Последовали еще несколько вопросов: о возрасте, месте жительства, роде занятий. Белозерский услышал, как дверь отворилась. Теперь он, судя по всему, стоял в просторной комнате и слышал с разных сторон дыхание молчащих людей.

Ему задали несколько туманных вопросов вроде такого:

— Считаете ли вы своим первейшим долгом почитать, страшиться и любить Верховное Существо?

На все он дал положительный ответ. Голос Саундгрейва произнес:

— Все присутствующие слышали, что этот человек тверд в своих намерениях. Он добровольно соглашается посвятить свою жизнь служению делу Истины и восстановлению Храма. Вы согласны принять его в наше общество?

После нестройного хора одобрительных возгласов повязку с глаз сняли. Помещение действительно оказалось просторным. Стены, в противоположность предыдущей мрачной комнатке были задрапированы небесно голубым шелком. Три ступени вели к сооружению, похожему на алтарь и пустому роскошному креслу. На полу лежал ковер с вытканными символами. Горели свечи, на бронзовой цепи спускалась с потолка большая звезда.

Собравшиеся члены ложи выстроились треугольником. В их одежде не бросалось в глаза ничего необычного, экстравагантного, кроме небольших фартуков с вышитыми циркулями и латинской буквой «V» и белых перчаток. В руке каждый держал короткий клинок, поблескивающий в мерцании свечей.

Со всех сторон оружие было направлено на него.

— Вот что ожидает брата, если он изменит своим обязанностям.

Слово опять взял Саундгрейв, который, очевидно, считался здесь старшим.

— Во имя Великого Строителя мира, в силу данной мне власти, по согласию присутствующих братьев я принимаю вас в ложу «Королевская арка», — он дотронулся до ребер кандидата деревянным отполированным молоточком.

Белозерскому повязали фартук, вручили белые перчатки и простой мастерок подмастерья. Торжественная церемония приема закончилась.

— Сколько лет вы знакомы? — спросил врач.

— Три месяца.

— Это несерьезно, молодой человек — ну что вы в состоянии о ней рассказать. Заочный диагноз — чистое шарлатанство. Если бы сюда по крайней мере явился ее отец.

— Он никогда этого не сделает.

— Так чего вы от меня хотите? Насколько я понял, у вашей жены существует определенная предрасположенность в сексуальном плане. Она, безусловно, сформировалась не сегодня и не вчера, а в раннем детстве. Но весь вопрос в причине. Физиология, гормональный баланс, воспитание или распределение ролей в семье? В каждом случае лечение будет особым.

В кабинете психиатра не было ничего лишнего. Стол, стул для хозяина, кресло для пациента. В углу раковина, вафельное полотенце на крючке. Толстяк в белом накрахмаленном халате недовольно топорщил усы. Но давать от ворот поворот человеку, который мог щедро расплатиться, тоже не хотелось.

Решив, что он достаточно набил себе цену, врач тщательно вымыл руки, медленно вытер их полотенцем и задал первый конкретный вопрос:

— Вы рассказали все, что знаете?

— Кроме имен и фамилий, — уверенно ответил Алексей.

— Не рассказывала ли вам жена о своем опыте близости с мужчинами?

— Если верить ей, его просто не было.

— А вы ей верите?

— Да. Мне даже трудно представить ее в постели с мужчиной.

— Возможно это случилось против ее воли, в детстве… Она не рассказывала вам о своих снах?

— Она плохо их помнит. Часто видит себя со стороны. Причем лицо неопределенное, расплывчатое.

— Что и следовало ожидать. Ваша жена не идентифицирует себя с той женщиной, которой является на самом деле. Дайте-ка еще раз фотографию. Я понимаю: это все равно, что назвать фамилию. Не волнуйтесь — людей с патологической сексуальностью гораздо больше, чем вы думаете. Если я стану держать в голове все лица, она превратится в затоваренный склад.

Алексей протянул несколько фотографий, снятых «Полароидом» на карибском курорте: пляж, карнавал на улицах города.

— Со вторичными половыми признаками все в полном порядке. Да, похоже, дело в психической травме. Возможно она была настолько сильной, что оказалась вытесненной в подсознание. Попросту говоря, ваша жена забыла о ней, потому что не хотела помнить. Обратите внимание на места, предметы, слова, которые вызывают у нее резко отрицательную реакцию. Ключ где-то там. Только не форсируйте событий, действуйте исподволь, осторожно. То, что лежит на дне, должно всплыть как бы само собой.

Алексей уже отчаялся услышать от толстяка что-то путное, но теперь вырисовалась некоторая перспектива.

— Попробую, — он протянул человеку в белом халате щедрый гонорар.

— Держите меня в курсе, — порекомендовал врач, окончательно оттаяв. — Заходите. Звоните в любое время. Нашим девизом на ближайшее время станет «Терпение и настойчивость».

Каллистратов решил рискнуть. А поскольку не имело смысла рисковать наполовину, он выдал фээсбэшнику все, что знал.

— Мое начальство, похоже, само практикует в колдовской секте, — покачал головой Левченко. — Феноменальная интуиция. Как они догадались, что это дело по моей части?

— Что мне говорить на допросах — прикусить язык?

— Прикусить язык не получится. О первой встрече придется упомянуть — кто-нибудь из соседей обязательно заложит. В каждом втором из таких частных домиков сидит старая бабка, которая сутками глядит в окно.

— Но что-то ведь должно было быть сказано. Человека зачем-то приглашают.

— На первой встрече обычно присматриваются. Объясните, что ее интересовали обстоятельства убийства отца — вы ведь были в числе первых свидетелей. Договорились встретиться назавтра. Она обещала рассказать о людях, которых подозревает. Но не успела. Отчасти это соответствует действительности. О масонстве и фонде инвалидов никому ни слова. В противном случае я в самом деле не смогу гарантировать вашу безопасность.

— Почему она решила поделиться именно со мной? Не понимаю.

— Судя по всему, ей не хватало настоящих друзей. Тех, кому можно верить. Она торопилась и не нашла лучшей кандидатуры. Все-таки журналист. Журналистам люди почему-то доверяют.

Выйдя из камеры, Левченко вернулся на рабочее место и срочно затребовал материалы по фонду. Один из самых молодых, но уже здорово раскручен. Основанный в начале 1997 года для реабилитации военнослужащих — инвалидов чеченской войны, он, что называется, «попал в колею».

Получили от правительства те самые налоговые льготы, которых лишили «афганцев». Разумно распорядились первой волной щедрых пожертвований — не проели, а пустили в дело. Создали несколько дочерних фирм, купили землю под строительство оздоровительного центра, провели съезд ветеранов чеченской войны. Удалось быстро наладить отношения с церковью, со столичной мэрией.

Последние известия из фонда подтверждали слова Лины в пересказе Каллистратова. Были назначены перевыборы председателя, потом их отложили на три недели.

Любченко взглянул на часы — 15:45. Поздновато. Он нашел телефонные номера фонда в справочнике, поднял трубку, но в последний момент передумал. Майор страшно не любил вести разговоры по телефоны. Сам не знал почему — мнительность по поводу вездесущих жучков или просто желание видеть собеседника, его реакцию.

Он достал из шкафа костюм горчичного цвета, яркий галстук. Заехал на своем раздолбанном «Фольксвагене» к знакомому директору фирмы, попросил «Сааб» с водителем на пару часов.

— У тебя даже походка другая в этом костюме, — заметил бизнесмен. — Покруче, чем у меня.

— Осталось раскошелиться на соответствующие сигареты.

— Да, твои с этим пиджачком не катят.

В половине пятого коренастый человек в костюме горчичного цвета размашистой походкой вошел в приемную.

— Самохина нет, — не поднимая головы, известила секретарша.

— Какая неудача. Вот что значит являться без звонка. Может быть мы и без него обойдемся. Дайте-ка ваши реквизиты.

— Хотите перевести деньги на счет?

— Вообще-то я собирался сперва перекинуться словом с вашим шефом. Поинтересоваться, куда вы их пустите.

Секретарша смотрела на Левченко так, словно он с неба свалился. Майор про себя отметил председательский вкус: даже не видя ног, можно было поручиться за их стройность. В комплект к таким волосам и коже Бог не мог не отжалеть соответствующих конечностей.

— Вы собираетесь сделать пожертвование? — еще раз переспросила секретарша.

— А что в этом странного — не вижу. Неужели я первый?

— Нет, конечно.

— Друг у меня был — капитан внутренних войск. Из нашего московского СОБРа. Подорвался на мине. В память о нем.

— Понятно. Вот, держите, — секретарша протянула бумажку с названием банка и номером счета.

— Благодарствую. А Самохина вашего когда вернее застать?

— Попробуйте с самого утра. Но гарантии дать не могу, лучше всего звонить. Если не секрет, какую примерно сумму вы собираетесь переводить?

— Тысяч пять долларов.

— Понимаете в чем дело, — она колебалась: начинать разговор или нет. — У нас сейчас такой кавардак. Неизвестно, что будет завтра. То ли все останется по-прежнему, то ли начнется полная смена декораций. Может быть фонд разделится пополам, может просто развалится.

— И тут склоки?

— Еще какие.

— Е-мое, это называется боевые соратники. Договориться по-братски не могут, — персонаж Левченко вполне мог так грубовато выразиться.

— Тут братством и не пахнет, — секретарша поднялась с кресла на колесиках. — Извините, мне уже пора.

— Давайте подвезу? Заодно познакомимся.

Левченко не ошибся в своих предположениях: фигура секретарши соответствовала самым высоким стандартам.

— Марина.

В отличие от других известных Левченко секретарш она держалась удивительно просто и дружелюбно.

— Меня Максим. Теперь припоминаю — краем уха я слышал, что у вас скоро перевыборы. То ли председателя, то ли правления.

— Вот-вот. Не знаю: наверно я не должна об этом говорить, но ваши деньги могут провалиться в черную дыру. Я бы советовала подождать пока все утрясется.

— Куда вам? — спросил Левченко, когда роскошный автомобиль стал выкатываться со стоянки.

— Сиреневый бульвар, тридцать четыре. Если Самохина переизберут, мне тоже придется подать заявление.

— А это реально?

— Очень даже. Последнее время под него копают не покладая рук. Вы, наверно, редко читаете газеты.

— Их сейчас слишком много развелось.

— Понавесили на него всех собак. Якобы всю войну он просидел безвылазно в Ханкале, охраняя аэропорт.

— Я сам проторчал там месяц. Далеко не курорт — каждую ночь начинался концерт.

— Якобы, через фонд прокручивают денежки сомнительные фирмы.

— Там, где есть налоговые льготы, это неизбежно, — махнул рукой матерый бизнесмен в костюме горчичного цвета. — Пусть проверят любую благотворительную организацию. Другое дело — надо иметь чувство меры.

«Сааб» домчал их быстро, несмотря на бесчисленные остановки на перекрестках.

— Завезти во двор или на вас тоже собирают компромат?

Марина рассмеялась:

— В наше время этого слишком мало. Я не брала обязательств пользоваться только общественным транспортом.

— А если напроситься к вам в гости. Хотелось бы прояснить для себя ситуацию. Возможно, я чем-то смогу помочь вашему шефу. Будет жаль, если вы потеряете работу.

— Только предупреждаю — у нас сломался лифт. Как вам перспектива забраться своим ходом на двенадцатый этаж?

— Я просто обязан вас сопровождать — мало ли что случится по дороге.

Отпустив машину с водителем, Левченко последовал за Мариной.

— Вы в отличной форме, — удивилась она, отпирая дверь. — Даже не запыхались.

— Жизнь заставляет — не дает расслабиться.

Левченко пользовался стабильным успехом у женщин, прежде всего потому, что никогда не относился к ним потребительски. Никогда ни на чем не настаивал, не тянул в постель. Не пытался использовать, не забывал резко и бесповоротно. Был надежен и предсказуем, в служебные дела не посвящал, зато не мельтешил, не врал по мелочам.

Обычно женщины с ним не капризничали, понимая, что он и так жалеет их, как мятущихся бабочек-душ на суровом ветру. Хотя у его нежности были четкие границы. Каждая чувствовала — сегодня Левченко хорошо с ней, но в его жизни остается много вещей, существенно более важных.

— У вас найдется молотый кофе и минералка?

— Сейчас поглядим.

— Глядите получше. Тогда я угощу вас кофе по своему рецепту.

— Приятно, когда гость тебя угощает.

— Все дело в воде. Если пользоваться той, что течет из крана, самые лучшие сорта вас не спасут.

— Но ведь она соленая, — удивлялась Марина, наблюдая как Левченко помешивает минеральную воду в бокале. Пузырьки газа поднимались кверху и лопались на поверхности.

— Об этом поговорим после первого глотка.

— Я молчу.

Напиток показался Марине чудесным:

— В самом деле: небо и земля.

— Вы тут одна обитаете?

— С дочерью. Летом отправляю ее к родителям. У них там река, лес, ягод ешь — не хочу.

Ему хотелось дотронуться до ее прохладной шелковистой кожи там, где проступал на шее голубой след артерии. Поневоле вспомнился труп Лины — как раз в этом месте острие проткнуло шею.

— А кто такой Постников? — труп с рыжими волосами как будто лежал между ними, и Максим решил пока вернуться к делу.

— Человек, которого прочат в новые председатели. Бывший спецназовец, после штурма Грозного ему ампутировали ногу. В финансовых делах полный профан — его будут использовать как ширму. Послушайте, Максим, я вас вижу в первый раз, а уже столько всего нарассказала — у вас, наверно, гипнотические способности.

Он дотронулся загрубелыми кончиками пальцев до ее шеи. Таким же шелковистым, нежным, как речная вода оказалось все ее тело. Максим словно погружался в него, тонул. Тонкие пальцы как водоросли оплетали его шею, не давали вынырнуть на поверхность.

— О нашем разговоре никто в фонде не должен знать.

Они лежали рядом под простыней, касаясь ступнями, бедрами, плечами. Постепенно прорастая друг в друга, они становились одним существом. В такие минуты Левченко приучил себя раздваиваться. Одна половина его существа плыла в потоке ощущений. Другая оставалась в стороне, на берегу, терпеливо ожидая, пока круг путешествия под простыней исчерпается и замкнется.

— Я сразу тебе не поверила. Никто не являлся в фонд, тем более не назначив заранее встречу. По крайней мере, никто из тех, кто переводил нам деньги — Самохин сам месяцами обивал пороги… Хочешь, чтобы я за кем-то следила?

— Ни в коем случае. Дело серьезней, чем ты думаешь. Держись в стороне.

«Если начинаешь вербовать женщин, с которыми спишь, можно списывать себя со счетов», — подумал Левченко.

— Почему? Считаешь, что женщинам нельзя доверять? — Марина словно слышала его слова.

— С ними не может быть чисто деловых отношений. Чрезмерная преданность тоже к добру не ведет.

Чтобы помочь Зибе, следовало прежде всего завоевать ее доверие. Они с Алексеем вместе ходил плавать в бассейн, качать мускулатуру на тренажерах. Иногда под настроение брали напрокат по мотоциклу и летали по ночной набережной Москва-реки.

По небосводу тонкой кистью были размазаны нежные перистые облака, подсвеченные оранжевым заревом огромного города. Освещенные прожекторами здания дробились, отражаясь в воде. Разорванный скоростью воздух бил в лицо. То он, то Зиба отрывались вперед, почти ложась на руль, поглядывая в зеркальце на отстающего.

Тормозили возле любого из ночных магазинчиков — промочить горло натуральным лимонным или апельсиновым соком. Обменивались двумя-тремя короткими репликами и вперед. Они могли кататься всю ночь напролет — когда возвращались домой, спать не хотелось. Алексей надевал наушники, чтобы послушать музыку, Зиба располагалась в кресле — полистать иллюстрированные журналы: «Плейбой» или «Птюч».

Однажды за ними увязались двое тяжеловесов-бородачей на «Харлеях». У одного сзади сидела девица, посвечивая в ночи голыми ляжками. Сквозь треск четырех движков он что-то хрипло орал Зибе, срываясь на лающий смех.

Непрошенных попутчиков, в особенности шумных и назойливых, она не переносила. Но оторваться от «харлеистов» было задачей трудновыполнимой — тяжко спорить с рокерами-фанатами, которые проживают всю жизнь на мотоцикле.

Зиба неожиданно затормозила, развернувшись поперек дороги. Оба бородача, сидевшие у нее на хвосте, чудом увернулись от столкновения. Один вильнул вправо, другой влево. Оба выровняли своих хромированных красавцев ценой по десять тысяч долларов — даже искры мигнули из-под колес.

— Для чемпионов та сторона, — Зиба махнула рукой через играющую отблесками реку.

К этому времени Алексей успел сделать вираж и вернуться обратно.

— Мандавошка, если бы ты мне поцарапала машину… — прохрипел бородач в черной майке. — Ты прикидываешь сколько она стоит?

Алексей соскочил с мотоцикла и направился к бородачу.

— Ну давай — последние десять шагов на своих двоих, — ухмыльнулся тот.

— Погоди, дай сперва мне, — остановила мужа Зиба.

За несколько мягких пружинистых шагов она приблизилась вплотную к «харлеисту» и с разворота ударила его ногой в лицо. Благодаря тяжелой подошве удар получился весомым. Но толстокожего «харлеиста» трудно было «пробить» с первого раза — он только откинулся назад и сразу же выровнялся. Девица, сидевшая сзади, взвизгнула — своим затылком от разбил ей губу.

Второй тяжеловес недовольно заворчал и соскочил на асфальт. Алексей преградил ему путь и только в последний момент различил зажатую в кулаке бородача монтировку. Перехватив занесенную руку, он стукнул противника ногой по колену. Тот глухо охнул, словно самосвал, ссыпавший из кузова пять кубов песка, и присел на корточки.

Алексей замахнулся, чтобы отключить его наверняка, но получил неожиданный удар головой в живот. Сгусток боли, поднявшись вверх, распер горло, зазвенел в ушах и замельтешил в глазах радужными кругами и кольцами. Все-таки Алексей нашел в себе силы отступить на шаг и прямым в переносицу вырубить тяжеловеса.

Тут же мимо пролетела Зиба, стукнувшись о переднее колесо — осатаневшему «харлеисту» удалось схватить ее в охапку. Застрекотал мотор — бородач завел мотоцикл явно не для того чтобы убраться восвояси.

— Дави эту мразь! — завопила его спутница.

«Харлей» успел сдвинуться с места, когда Алексей в прыжке дотянулся до водителя, зажал ему голову и, упершись ладонью в подбородок, стал запрокидывать назад. Бородач дал газ и помчал вслепую. Увидев перед собой стремительно вырастающую стену дома, Алексей спрыгнул и кубарем покатился по асфальту.

У «харлеиста» не оставалось времени свернуть в сторону, но ограждение тротуара приняло удар на себя. Мотоцикл смял его и отскочил в сторону. Водитель вылетел из седла, тяжело шлепнулся оземь, но тут же вскочил как ни в чем не бывало и попер в атаку.

На этот раз его встретила Зиба. Она успела подобрать монтировку, и Алексей услышал, как после удара по голове раздался короткий треск, похожий на треск переломившейся сухой ветки.

Он сразу понял, что монтировка проломила «харлеисту» череп — с одной неприятностью было покончено, но другая только начиналась. Каждую минуту могла появиться милиция — драка наделала достаточно шума.

— Зиба, надо уходить!

Но Зибу теперь никто и ничто не могло удержать. Она молотила монтировкой по хромированному красавцу, уже потерявшему лоск после удара об ограду.

— Уматывай сейчас же, — шепнул Алексей девице, которая застыла с широко раскрытыми глазами, сведенная судорогой с головы до пят.

Он потащил ее ко второму «Харлею», мерцающему во всей красе, но Зиба, подскочив, как хищная птица, выцарапала девицу у него из рук. Алексей не успел опомниться, как она содрала с нее одежду и стала привязывать своим ремнем к мотоциклу.

— Кончай с ума сходить!

Он заломил жене руку, но от возбуждения и азарта драки ее силы удесятерились. В полутьме Зиба ударила точно в болевую точку на шее. Алексей скорчился, а она быстро слила часть бензина в пустую пластиковую бутылку из-под сока. Расплескала по «Харлею» и притороченной к его седлу девице, предварительно поцеловав ее в кровоточащие губы. Полезла за зажигалкой.

Но с узлом Зиба второпях дала промашку: сообразив что ее ожидает, девица вырвалась и — похожая на привидение — побежала голая по пустынной набережной. Зиба решила, что всегда успеет ее догнать. Она поглядела на язычок голубоватого пламени и движением кисти кинула горящую зажигалку на сиденье. Мотоцикл бесшумно вспыхнул и сразу же, будто разбуженная пламенем, взвыла милицейская сирена.

Позабыв о боли, Алексей рванулся к своему мотоциклу. Зибу теперь тоже не было нужды уговаривать.

«Уходить в отрыв нужно сразу, — твердил себе Алексей, — иначе успеют оповестить ближайшие посты. Заскочить во двор, тихо закатить обе машины куда-нибудь подальше от глаз. Самим притаиться поблизости, держа это место в поле зрения. Оставить себе путь для отступления, если менты обнаружат мотоциклы.»

Они сделали все именно так. Схоронили мотоциклы в кустах и следили из окон подъезда, ожидая скрипа тормозов. Менты, конечно, рыскают сейчас в округе. Раз треска больше не слышно, значит беглецы где-то прячутся.

— Если они залезут в кусты, прятаться смысла нет, — спокойно заметила Зиба. — Мотоциклы записаны на нас с тобой.

— Тебе бы стоило чуть-чуть раньше проявить рассудительность.

— Думаешь тот жлоб кинул концы?

— Остается надеяться, что череп у него крепкий, не разошелся по швам.

— По крайней мере мозги я ему хорошенько взболтала. — Зиба собралась закурить и вспомнила о зажигалке. — Дай огоньку. Сколько ты еще намерен ждать?

— Если бы мы могли бросить эти железки в кустах, утопить на худой конец. Но до полудня их надо вернуть в прокат во что бы то ни стало.

— Менты все равно выйдут на нас, — улыбнулась Зиба, выпуская дым. — Пострадавшие, как минимум, укажут марку мотоциклов и наши яркие приметы.

Она испытующе посмотрела на мужа.

— Тебя это, я вижу, радует.

— Хочется попробовать голодных девочек за колючей проволокой.

— Не прикидывайся полной маньячкой.

Тут Алексей вспомнил голую девицу, бегущую в отсветах пламени. Может быть Зиба и не прикидывается. Ты же сам хотел, чтобы она стала до конца откровенной. Еще несколько таких историй, и вы в самом деле станете друзьями.

— Ты стукнула меня со знанием дела.

— Прости. По крайней мере не сильнее, чем того жлоба.

— Ну да, это уж точно.

— Слушай, мне осточертело ждать. Поехали домой.

— Менты где-то тут. Сидят в машине и выжидают.

— Да пошли они…

— Стой здесь — я схожу в разведку.

Все уже стало серым — небо, асфальт, стены домов. Потянул свежий предутренний ветерок. Алексей выглянул на улицу, медленно направился вперед. Свернул на перекрестке. Мимо проскочили одна за другой две случайные машины. Бомж в неимоверно засаленном плаще выбрался на свет божий и тянул откуда-то несколько пустых бутылок.

— И все-таки лучше подождать, — сказал Алексей жене по возвращении. — Нас тормознут на первом же посту.

— Лично я еду.

На следующий день после визита Левченко в фонд, его руководящие работники и рядовые члены должны были принять участие в мероприятиях, посвященных черной годовщине — началу последних, августовских боев за Грозный. Тогда погибло особенно много москвичей, и теперь всем им должны были открыть общий памятник на Новодевичьем кладбище с перечислением фамилий на гранитной стеле.

Марина рассказала, что мероприятия начнутся с одиннадцати утра в помещении фонда. Будет собрание, ребята из «Любэ» споют несколько своих песен. Потом все отправятся на кладбище, где священник отслужит панихиду.

Левченко решил, что лучшей возможности познакомиться сразу со всеми действующими лицами ему не представится. Он появился в зале одним из последних, в том самом костюме горчичного цвета. Свободных мест уже не осталось, он встал к стене, вдоль которой сплошной цепочкой выстроились люди.

«Королевская арка» собиралась на общие заседания раз в неделю. Парадные созывались ради масонских праздников, приема высоких гостей из братских лож, посвящения в различные степени. На рабочих изучались история и символика масонства, ставились задачи, отчитывались исполнители.

Белозерский подозревал, что это только видимая часть айсберга. Слишком влиятельные и высокопоставленные особы были вовлечены в деятельность ложи, чтобы она ограничивалась благотворительностью и архаичными церемониями.

«Зачем я им понадобился? — спрашивал он себя. — Наверно, впрок. Мало ли каким боком придется им еще столкнуться с законодательством.»

«Ну а мне зачем «Королевская арка»? Затем, что это отлично смазанный механизм, который действует бесшумно и эффективно. Механизм такого рода даст результаты в России. Восстановить дом, лето, подстриженную лужайку, вернуть из небытия дам в широкополых шляпах от солнца, молодого загорелого отца? Нет. Уже нет. Нужно собирать из обломков другой, большой дом — Россию. Эти обломки еще сохраняют свойства гранита.

Страна стояла крепко, пока в ней правило меньшинство, воспитанное на идеях верности и чести. Не кучка темных дельцов как теперь, а замкнутая каста аристократов духа и крови. Теперешнее дворянское собрание — порнография. Княжеские титулы покупают популярные певички. Аристократию нужно создавать заново — через орден, через братство. Масонство тут отлично подойдет.

В сущности, ложа — это только механизм, который можно запустить в любую сторону. В ложах состояли монархи и революционеры, авантюристы и глубоко верующие аскеты. Именно поэтому масонство оказалось удивительно живучим. Правы и те, кто клянет его и те, кто превозносит. В его истории можно отыскать примеры удивительной самоотверженности и черной подлости. Похоже на радугу, где есть все цвета от нежно-розового до мрачно-лилового.

Кто-то скажет, что масонство и его мистические ритуалы противоречат русскому духу? Смотря какой стороной его развернуть, как интерпретировать восстановление Храма. Как всемирного Храма равенства и свободы или как Храма Великой Империи на неприступном гранитном утесе?»

Тем временем «Королевская арка» решала свои задачи. Сейчас до всех рядовых «братьев» была доведена главная задача — не допустить победы лейбористов на предстоящих выборах в парламент. Саундгрейв, сохранивший дружеские отношения с Белозерским, объяснял дело просто: подавляющая часть масонов причисляет себя к консерваторам, в консервативном кабинете есть несколько министров-«каменщиков», есть просто сочувствующие.

— Мы успешно сотрудничаем с теперешним правительством, хотя они предпочитают этого не афишировать, — заметил Саундгрейв. — В Британии Ордену никогда не приходилось действовать подпольно. В отличие от России, где масонов одинаково шельмовали и цари и Советская власть. Да и теперешние «демократы» не жалуют.

Очень скоро нашлась работа и для адвоката с труднопроизносимой фамилией. Один из ведущих лейбористов подал в суд на газету, неофициально контролируемую ложей, за статейку, которая порочила его достоинство.

Мистера Дарлингтона обвиняли во всех смертных грехах. В супружеской неверности: якобы пять лет назад он вступил в порочащую связь со своей секретаршей. Во взяточничестве: за деньги помог иранскому бизнесмену без лишних формальностей получить британское гражданство. В жестоком отношении к животным — не остановил машину, сбив на скоростной трассе бродячую собаку. Последнее прегрешение по английским меркам считалось самым тяжким.

Известный политик протестовал против всех трех и предъявил иск, ни много ни мало, на миллион фунтов стерлингов. Изучив материалы, которыми располагала редакция, Белозерский увидел, что неопровержимых доказательств вины у газеты нет. Саундгрейв пообещал, что подключит к делу частное сыскное агентство. Но солидные агентства боялись открыто собирать улики на человека, который в самое ближайшее время мог стать одним из министров.

Приближалось первое судебное заседание, а ничего существенного в багаже ответчиков пока не прибавилось.

Мотоциклы вернули в прокат. Алексей не сомневался, что в ближайшие день-два придет повестка или заедут сотрудники с разрешением на принудительную доставку. Из программы новостей он узнал, что один из «харлеистов» балансирует между жизнью и смертью. Если не он, то кто-то другой из пострадавших наверняка смог сообщить приметы.

Но Зиба не случайно держалась спокойно — прошла неделя, а молодоженов не беспокоили. Алексей решил, что Хаджиев задействовал свои мощные связи и сверху поступил сигнал замять инцидент.

Жизнь продолжалась своим чередом. Возвращаясь домой из банка, Алексей в редких случаях заставал Зибу — она листала журнал или смотрела боевик с очередной ярко упакованной кассеты. Чаще он находил записку с точным указанием места и предложением присоединиться к ней в ночном клубе, баре, на рок-концерте, в квартире новой «подруги». Зиба не лицемерила — она в самом деле хотела бы видеть его рядом.

Надо идти, чтобы быть рядом с ней. Трудно переломить себя — ревность, усталость. Заделаться партнером в ее больном кайфе? Иногда он оставался дома, застывал с закрытыми глазами. Или принимал душ, садился в машину и отправлялся в назначенное место.

Однажды ему повезло. Безо всякой задней мысли он завел разговор о старой хаджиевской даче и вдруг почувствовал, как Зиба внутренне дернулась.

— Этот кайф не для меня. Мне свежего воздуха в городе хватает.

В ее словах не было ничего особенного, но прозвучали они неожиданно резко. Видимо, Зиба сама это почувствовала и добавила в оправдание:

— С детства терпеть не могу.

— За что?

— Не знаю. Плохо помню, что там есть. Здоровые яблони, пять кустов смородины, двухэтажный дом, весь в коврах.

— Охраняют как положено?

— Вроде бы живет кто-то из прислуги. Я там сто лет не появлялась.

К выходным над Москвой повисло тяжелое марево — все линии и силуэты подрагивали и колыхались в токах горячего воздуха, струящегося от асфальта и стен домов.

— Виски ломит, — признался Алексей. — У вас есть какая-нибудь вода рядом с дачей?

— А как же — озеро.

— Поехали, чего ради здесь торчать? Хотя бы без ночевки, если тебе так уж тяжело.

Алексей нутром чуял, что «собака зарыта» где-то на даче. Но не хотел спешить, напирать. Он не собирался настаивать на своем, Зиба сама неожиданно легко согласилась. Наверно, боялась предстать перед мужем по-женски мнительной.

Они приехали на озеро в четыре утра. Низко над поверхностью воды висело одеяло тумана. Рассвело очень быстро — туман распался на клочки, открылась чистая зеркальная гладь, в которой отражался берег, малахитово-зеленый от хвои. Среди сосен и елей попадались редкие тонкие прожилки берез. На середине озера застыла резиновая лодка — мужик в плащ-палатке удил рыбу.

Алексей разжег костер. На дальнем конце озера возле автомобиля с распахнутыми дверцами горел почти без дыма еще один, словно кто-то, разлегшись на траве, махал ярким платком. Окунувшись в теплую непрозрачную воду, Алексей полежал на спине с раскинутыми руками. С неба сходил один полупрозрачный слой за другим. Наконец, открылся сияющий голубой свод. И сразу же его прочертил белый пенистый след самолета.

— Доволен? — спросила Зиба, когда он вышел на берег и стал вытираться махровым полотенцем.

— Нормально. На мозги больше не давит. Классное место — как оно может не нравиться?

— Я говорила про дачу.

— Может ты в детстве испугалась там чего-нибудь?

— Никогда я ничего не боялась — ни темноты, ни черта лысого.

— Далеко она отсюда?

— На тачке пять минут.

Алексей не стал ничего предлагать — плод должен был сам созреть.

— Лет до двенадцати я там благополучно развлекалась. А потом как ножом отрезало. Отец зовет с собой, а я ни в какую.

На противоположном берегу кто-то с разбегу бултыхнулся в воду и радостно заржал. По зеркалу озера пошла легкая рябь. Мужик в резиновой лодке в первый раз за все время пошевелился — как будто очнулся ото сна.

— Это отец нас вытащил после той истории?

— Без понятия.

— Не слыхала, как там этот ублюдок в реанимации — задышал?

— Я уголовной хроники не читаю.

Оставшись без внимания, костер почти погас.

Охапка тонких веток быстро прогорела, и теперь только угли дышали жаром, попеременно темнея и оживая.

— Покатили?

— Куда торопиться?

— Я от природы тащусь только на проезде, на большой скорости. Ничего не поделаешь, не создана я для здорового образа жизни.

Но повернула она не к городу, а в противоположную сторону.

— Надо внести ясность. Ты сам виноват, напомнил про эту чертову дачу.

«Она не хочет иметь слабых мест, — подумал Алексей. — Тем лучше.»

Отгороженный сеткой участок выглядел запущенным. По всему чувствовалось, что Хаджиев и сам давненько сюда не наведывался. Остервенело залаяла овчарка, не узнав Зибу.

— Фу, Изольда, фу! — крикнул небритый человек в легкой куртке цвета хаки. Узнав хозяйскую дочь, он почтительно склонил голову, признавая свою вину за все оптом: за неухоженные кусты, собачий лай, щетину.

— С приездом… С благополучным прибытием… — бормотал он себе под нос.

Зиба прошла мимо, не здороваясь, не обращая внимание на беснующуюся овчарку, которую человек в куртке с трудом удерживал за ошейник. Алексей кивнул сторожу и проследовал за женой.

— Входите, добро пожаловать… Не беспокойтесь, я загоню машину.

Плитки на дорожках потрескались, в трещины рьяно пробивалась трава. Деревья стояли по колено в сорняках. Зиба сорвала яблоко, надкусила и поморщилась.

— Одичал сад. Повесить этого сторожа мало.

— Ты спроси его, когда сюда последний раз приезжали.

Они подошли к дому.

— Тогда еще никто не рисковал строить большие коттеджи. А потом отец не захотел ничего переделывать.

Внутри в самом деле безраздельно царствовали ковры — на стенах, на полу. Багровые, зеленые с коричневым. Мелкий геометрический узор, вьющийся растительный орнамент.

— Удивительно, как их моль не сожрала, — заметила Зиба.

Приглядевшись к замысловатому сплетенью, можно было вообразить себе странные морды фантастических зверей с вытаращенными глазами и разверстыми пастями.

Грузная муха описывала виражи, со звоном ударяя в стекло. Около телевизора валялись на полу видеокассеты, на подлокотнике кресла лежал пульт ручного управления — сторож коротал здесь время за голливудскими боевиками.

Придирчиво осматриваясь вокруг, Зиба не столько отмечала следы запустения и неухоженности, сколько пыталась восстановить прошлое. По меркам конца девяностых годов дом был действительно небольшим, они быстро обошли все комнаты по два раза.

Зиба злилась на себя все больше и больше. Человек мужского склада, она здесь ощущала себя по-женски впечатлительной, нервной. И не могла найти видимой причины.

— Маразм какой-то, — скрипела она сквозь зубы.

Алексей выглянул наружу через пыльное стекло:

— Наверно, растет какая-нибудь гадость с отрицательной энергетикой, — пошутил он. — Это сейчас модная теория.

— Презираю экстрасенсов и народных целителей. Рассчитано на домохозяек.

Косая линия делила ковер на две неравные части, тут узор пылал на солнце, там нежился в тени.

— Хочешь найти что-то по принципу «холодно-горячо»?

— Отстань, — Зиба морщила лоб, сосредотачиваясь.

Она дотронулась до занавески, выдвинула ящик буфета, забитый массивными серебряными вилками и ножами. Уселась за обеденный стол, накрытый белой скатертью. Потом вдруг резко встала и направилась в дальний конец сада, решительно продираясь сквозь кусты.

Алексей следил за ней с крыльца. Вокруг больше не было видно ни души. Сторож, похоже, боялся нагоняя и не показывался на глаза. Собака затихла — то ли ей кинули еды, то ли нацепили намордник.

Откуда ни возьмись налетел порыв ветра, волной прошелся по траве и кустам, стал ворошить и трепать листву. Замерев на месте, Зиба глядела себе под ноги. Встревоженный Алексей сдвинулся с места, но не успел он сделать и десяти шагов, как жена качнулась и свалилась на землю.

Постникова хоронили через день на том же кладбище, в двух шагах от места взрыва. Воронки уже не было и в помине, после того как милиция все изучила и сфотографировала, здесь быстро навели порядок. Присыпали воронку, зато появилась глубокая яма с ровными краями — могила.

Народу пришло не меньше, чем на памятную дату — почти те же лица. Снова венки, живые цветы. Несколько раз Левченко слышал клятвенные обещания разобраться с убийцами, угрозы в адрес Самохина. Перед директором фонда стоял трудный выбор. Его появление на похоронах могло спровоцировать конфликт. Не прийти означало косвенно признать свою вину.

Все-таки он явился. Но не стал лезть вперед, а встал в стороне, глядя прямо перед собой. Левченко заметил как человек из сопровождения директора подошел к распорядителю похорон. Видно от имени шефа попросил разрешения возложить венок. Человек с траурной повязкой даже не обернулся.

Ветераны спецназовцы сами опустили гроб на веревках. Люди стали подходить по очереди, чтобы кинуть в яму пригоршню сырой ярко-рыжей земли. Слова Лины Альтшуллер воплощались в действительность. Не так, как ожидал Левченко, но воплощались. Майор не сомневался, что взрыв организовали люди, которые решили сменить руководство фонда.

Угрюмый Самохин уже садился в машину, когда Левченко обратился к одному из сопровождающих:

— Нам с директором нужно договорить.

Тот посмотрел настороженно — после взрыва сотрудники фонда явно пребывали в постоянном напряжении.

— Пропусти человека, — Самохин увидел Левченко и взмахом руки пригласил его в машину.

— Надо бы нам как-то изменить место встреч.

— Было бы неплохо, — согласился директор. — Знаете, что я вам посоветую? Повремените пока со своими пожертвованиями. Сами видите, что творится. Сейчас начнут все перетряхивать сверху донизу. Перевод денег именно в эти дни вызовет кучу вопросов.

— Конечно, вы правы. Боюсь, что целили не только в Постникова.

— Нам навязывали свое покровительство, — в порыве откровения признался Самохин. — Последнее время мы с покойным не могли найти общего языка. Мне казалось, что эти люди сделали ставку на него. Оказывается, нет. Они решили сыграть наверняка — поставить меня под подозрение.

— Именно вас?

— Именно меня. Я же сказал — мы здорово конфликтовали. Все знали, что он схватится со мной по-крупному на перевыборах. Вам эти дрязги знать ни к чему. Главное — потерпите с благотворительностью. Когда все утрясется — милости просим.

Он умолк и отвернулся к окну. Но все-таки не удержался и добавил:

— Сегодня или завтра я подам в отставку. Сами видели реакцию на похоронах.

— Это именно то, ради чего расправились с Постниковым.

— Может быть.

— Они выведут из игры сразу две популярные фигуры и протащат свою «темную лошадку».

— Для постороннего человека вы очень точно схватили суть дела.

— Не могу ответить взаимной любезностью. То, что вы собираетесь делать, называется капитуляцией.

— Через три дня перевыборы. Откладывать их никто не позволит. Отмыться за такой срок я не сумею даже при самом радужном раскладе. Лучше уйти самому, чем дожидаться, чтобы тебя прогнали пинками.

Показалось здание фонда, оно выглядело пустым. Первое впечатление оказалось верным:

— Сегодня я всех отпустил по случаю похорон, — сказал Самохин.

— Может быть я смогу вам помочь, — медленно произнес Любченко. — Только давайте продолжим разговор в любом другом месте.

— Через час мне нужно быть в ГУОПе для дачи показаний.

— Времени больше, чем достаточно.

Машина проехала еще несколько кварталов. Выйдя на улицу, они спустились в полуподвальное помещение пивного бара. У стойки сидела молодежь, по телевизору крутили невразумительный клип с лихорадочно дергающимся изображением. Собеседники взяли по кружке светлого пива с соломкой, уселись на высокие табуреты. Музыка играла не слишком громко и не мешала слышать друг друга.

— Откровенность за откровенность, — Левченко продемонстрировал свое удостоверение майора ФСБ. — Торжественно обещаю: все, что вы скажете, не будет использовано против вас. Я не буквоед и не дотошный сотрудник налоговой инспекции. Я отдаю себе отчет, что в наше время, делая дело, трудно обходиться без мелких грехов.

Самохин отхлебнул пива, но из-за внутреннего напряжения поперхнулся и долго не мог прокашляться.

— Что вас интересует? — спросил он наконец.

— Все, что касается этих «покровителей». Когда вы впервые почувствовали на затылке их дыхание?

— У фонда был тяжелый период, когда застопорились все наши программы. Появился человек, который предложил дать денег на покупку спортивной одежды у одной итальянской фирмы. Мы купили ее, во-первых, со скидкой от итальянцев, во-вторых, беспошлинно, а потом показали в отчетности, что раздали костюмы бесплатно. На самом деле они ушли в торговлю. За это на наш счет некая строительная фирма перевела сто миллионов. Лично я…

— Поверьте, меня ваши личные доходы меньше всего интересуют.

— Я не взял себе ни копейки. Мы смогли профинансировать несколько неотложных дел. Просто так получить от кого-то деньги удается в редчайших случаях. Наш фонд слабо крутят по телевизору, поэтому у спонсоров мало шансов заработать себе очки.

— А ваша обойма вице-председателей? Столько популярных имен.

— Кое-что удалось сдвинуть с мертвой точки. Но здесь нужны годы, а сделки с товаром позволяют получить деньги в течение двух-трех дней.

— И это превратилось в систему.

— Совершенно верно. Мы могли бы и сами заняться бизнесом, но я знал, что он потом подомнет под себя все. Фонд превратится в ширму, простой придаток.

— Потом вас стали шантажировать.

— Нетрудно догадаться. Мне предложили выполнять указания и получать свою долю прибыли. На это я не мог согласиться. Тут полилась грязь, потом всплыл Постников. Не брезговали и прямыми угрозами. Но у меня надежная охрана, ее трудно прошибить. Они и сейчас рядом — только не бросаются в глаза.

Левченко медленно осмотрелся в полумраке: тощие парни, голоногие девицы, негр с заплетающимся языком. Разномастные туфли шаркают и танцуют по мостовой. Бармен невозмутимо подставляет под пенную струю из крана целый букет кружек. Вон они, голубчики, в углу. Сидят себе, грызут соломку, для вида прикладываются к пиву.

— Крепкие ребята… С какой фирмой вы имели дело?

— С несколькими, но посредник был один и тот же.

— И вы, конечно, не в курсе его настоящей фамилии?

— Да, документов он не показывал. Хотя корочку сейчас можно слепить любую.

— Мне вы однако поверили.

— В Чечне пришлось повидать людей из вашей конторы. Есть вещи, которые подделать нельзя.

— А вы могли связаться с ним по собственной инициативе? Мало ли какие возникают обстоятельства.

— Нет, он появлялся, когда считал нужным.

— Давно он пропал из виду?

— В конце прошлого месяца. Когда я твердо сказал «нет».

— И вы никогда не пытались заиметь на него материал про запас? Заснять скрытой камерой, хотя бы записать разговор на кассету.

— Зачем? Не такие уж он страшные вещи говорил.

— Думаете, он больше не вернется к своим предложениям?

— На кой хрен я ему теперь нужен? Директор на пару дней.

— Может быть ваши ребята засекли номера?

— Засекли. Я сам пытался навести справки через знакомых в ГАИ. Но оказалось, что таких нет в природе. Еще вопросы будут?

— Вы подозреваете кого-нибудь из своего окружения?

— До последнего времени не подозревал. Сейчас секретаршу. Она не знает, что ее шеф маленько разбирается в компьютере. Недавно я засиделся допоздна и решил распечатать один документ. Вошел в редактор, а он обычно показывает список последних файлов, с которыми работал пользователь. Это удобно.

— Знаю, — улыбнулся Левченко. — У меня своя машина стоит на столе.

— А тут смотрю — эта функция отключена. Это мне сразу не понравилось. Пришлось потратить время, но мои труды даром не прошли. Оказалось, что она открывала файлы с документами по товарным поставкам. Наверняка распечатывала. Я-то думал, они давно стерты.

Левченко дожевал последнюю соленую палочку.

— Подбиванием бабок занимается бухгалтерия. Так что моей красавице незачем лезть в старые дела. А она полезла.

— Когда я только начинал работать, меня учили не торопиться с выводами. Каждый вечер наступает момент, когда вы оба отправляетесь восвояси.

— Приемная заперта на ключ, доступ к компьютеру защищен паролем.

— Тут нет проблем, поверьте моему опыту.

Молодежь за стойкой расхохоталась. Оба собеседника на долю секунды позавидовали беззаботной компании.

— Вам пора. В ГУОП лучше не опаздывать. С вас первый раз снимают свидетельские показания?

— Уже был разговор по горячим следам. Пока не напирают — разговор идет о последних днях.

— Держитесь спокойно — никаких заявлений об отставке. Аккуратно являйтесь на работу. Договорились?

На примере дела Дарлингтона Белозерский увидел от начала и до конца как работает ложа. В этой работе он сам был не последним лицом. Именно ему поручили отправиться к бывшей секретарше лейбориста с предложением круглой суммы за показания на суде.

Секретарша оказалась типичной англичанкой — плоской как доска, блеклой как поздняя осень. Она приняла адвоката сухо и настороженно. Сами ее внешность и манера поведения должны были стать сильным аргументом в пользу невиновности Дарлингтона. Только человек с необузданным темпераментом мог покуситься на честь этой дамы.

В довершение ко всему она явно ударилась в религию. На стене аскетично обставленной комнаты висело большое распятие в окружении цветных репродукций на евангельские темы. По стилю исполнения, обилию розового и голубого они напоминали картинки из детского журнала «Барби».

Перед началом разговора хозяйка демонстративно прошептала молитву, словно к ней заявился дьявол собственной персоной, с рогами и хвостом. Белозерский перетерпел ее монотонное бормотание.

— Теперь вы можете не беспокоиться о своем добром имени — я обещаю отстоять его в суде. Ваш обидчик понесет заслуженное наказание.

— Не говорите глупостей. Мистер Дарлингтон чистейший человек. Меня просто тошнит от этих гнусных сплетен.

— Такой женщине как вы безусловно трудно говорить во всеуслышание об интимных вещах. Как истинная христианка вы не хотите сказать дурного слова даже о том, кто причинил вам боль. Это, безусловно, внушает уважение.

Бывшая секретарша молча посмотрела на гостя бесцветными, слегка навыкате глазами.

«Как он мог взять ее на работу? — подумал Белозерский. — Секретарша с таким взглядом. А ведь этой особе всего-навсего тридцать пять.»

— К счастью в наши дни существует анонимная женская организация, борющаяся за равноправие слабого пола, — продолжил гость. — Они выплачивают жертве насилия единовременную помощь наличными.

Он выложил на стол пачку банкнот, даже не потрудившись вложить деньги в конверт. В «Королевской арке» его предупредили, что в случае необходимости сумма будет удвоена. Но Белозерский сразу увидел, что повышать ставки не понадобится.

— Это был один-единственный эпизод. Я даже затрудняюсь назвать его насилием, — пробормотала хозяйка, чьи щеки слегка порозовели. — Мистер Дарлингтон крепко держал меня за руки и говорил ужасные непристойности.

— Если дело ограничилось только этим, боюсь вы не сможете рассчитывать на помощь. Слово «насилие» все-таки означает нечто более серьезное.

— Мне трудно говорить…

Женщина с бесцветными глазами оказалась прекрасной актрисой. На секунду Белозерский сам поверил в глубоко запрятанную тайну стыдливой и чопорной души. Но когда она согласилась на некоторую корректировку обстоятельств, понял, что имеет дело с талантом, не нашедшим себе применения.

— Подумайте о том, какой резонанс будет иметь процесс, — добавил он в заключение. — Сколько девушек по всей стране найдут в себе силы противостоять домогательствам своих боссов.

Большой необходимости в красивых словах уже не было. Он почувствовал, что голова этой женщины разделена по крайней мере на два не сообщающихся между собой отсека. Искренняя вера в бога с красивых картинок прекрасно совмещается с возможностью лжесвидетельства — оно будет разыграно как по нотам.

«А я сам? Что сказал бы отец, узнав до чего опустился его сын? Я ведь говорил чужим языком. Или адвокатская практика постепенно делает душу резиновой, способной растянуться и вместить в себя все?»

На следующий день адвокат с труднопроизносимой фамилией отправился к иранцу Хариджани. Тот обитал в загородной резиденции на побережье. Здешнее море по мнению восточного человека годилось только для рыб — обитатели резиденции и их гости пользовались большим, овальной формы бассейном с подогретой водой.

Сам Хариджани предпочитал сидеть под тентом и играть в нарды со стариком-слугой, время от времени отвлекаясь на переговоры по сотовому телефону. Он любезно приветствовал Белозерского, тотчас приказал принести шербет и сладости.

Бирюзовая вода бассейна плескала в нескольких шагах от столика. Трое длинноволосых девушек ловили друг друга, поднимая тучи брызг. Несколько капель попали на штанину адвоката. Хариджани улыбнулся, призывая проявить снисходительность к невинным шалостям.

Из уважения к Белозерскому он прервал партию и отослал слугу.

— Неприятности друзей меня всегда огорчают. А мистер Дарлингтон мой давнишний приятель. Смешно читать, когда в газетах пишут о какой-то взятке. Согласитесь, что это издержки демократии — в канун выборов жалкая статейка может склонить чашу весов.

— Есть суд, где никому не возбраняется доказывать свою правоту.

— Угощайтесь. Кажется из этих фиников забыли вынуть косточки.

Косточки оказались поджаренным миндалем. Хариджани с довольным видом наблюдал за Белозерским, как всякий восточный человек он радовался каждый раз, когда гость отправлял что-нибудь в рот.

— Насколько я понял, вы намерены защищать интересы газеты. Даже если их обвинения — правда, зачем мне свидетельствовать против самого себя?

— Меня уполномочили передать, что в этом случае вам гарантируется беспрепятственный выезд из Соединенного Королевства.

— О, Аллах, почему среди европейцев столько невежественных и самонадеянных людей? Как вам понравился шербет?

— Замечательно.

Тут хозяину пришлось отвлечься на звонок — несколько минут он разговаривал на фарси, потом отложил трубку и извинился:

— Раньше у мусульманина было время для молитвы, время для дела, время для отдохновения от трудов. А мой компаньон из Бахрейна заразился от европейцев манией — делает бизнес днем и ночью. Как будто затраченное время определяет успех. Надо уметь работать не напрягаясь сверх меры.

Еще полчаса прошло в неторопливой беседе. Почувствовав первые признаки нетерпения гостя, Хариджани погладил короткую бороду:

— Боюсь, я ничем не смогу помочь вашим друзьям.

— В самое ближайшее время они предпримут свои меры. Какие — не знаю. Это не шантаж, просто предупреждение в ответ на гостеприимство.

За день до начала судебного заседания по иску Дарлингтона в резиденцию Хариджани явилась полиция с разрешением на обыск. Белозерский прочел в газете, что у иранца нашли крупную партию героина. Не могло быть сомнений в том, что наркотик просто подбросили. После состоявшегося разговора Хариджани наверняка потрудился бы сплавить подальше все мало-мальски компрометирующее.

— Прекрасно, мы обойдемся без твоего признания, — с напускным равнодушием заметил следователь в штатском. — И с меньшими уликами сажают на полную катушку. Ты в курсе что сейчас есть пожизненный срок? Люди разбивают себе голову об стенку, сходят с ума, просят дать «вышку». А тебе, голубчику, как раз пожизненный и светит.

— В комнате полно твоих отпечатков! — крикнул его напарник в форме. — Когда ты успел наделать столько за несколько минут? Бросился хватать все подряд, как только увидел труп?

— Я уже объяснял: мы встречались за день до убийства, — не поднимая головы, твердо повторил Каллистратов.

Человек в штатском позвонил по внутреннему телефону.

— Давай его сюда. Прямо сейчас.

— Послушаешь своего дружка, — одними губами улыбнулся второй «спец», с залысинами и отечным лицом человека с больными почками. — Освежишь память.

В комнату ввели Басицкого. Его бакенбарды свалялись как шерсть у бродячей собаки. Он смотрел мимо Олега и при первых звуках начальственного голоса вперился в лицо следователя.

— Повтори еще раз. Только не торопись, четко и ясно.

Басицкий сглотнул слюну, ссутулился на стуле.

— Она сказала, чтобы я его привез. Ну привез… Когда начался разговор, вышел в прихожую — меня не касается. Потом слышу шум. Прибегаю: все уже в крови.

— А Каллистратов? — следователь кивнул в сторону Олега, чтобы человек с бакенбардами не ошибся кто есть кто.

— Успел выпрыгнуть. В смысле — через окно. Я тормознулся на секунду, думал ей еще можно помочь.

Убийственные для него показания Олег слушал равнодушно. Он заранее настроился на худшее. Сейчас вся сцена очной ставки виделась ему со стороны. Как зритель из первых рядов он наблюдал за следователем, расхаживающим из угла в угол, за самим собой со спутанными волосами и рыжей щетиной. Сотрудник в милицейской форме удовлетворенно разминал сигарету. Басицкий продолжал говорить — его скручивало и ломало во всех суставах.

Раскаленное добела солнце вливалось в комнату сплошным потоком — зловещее, как огромный прожектор, направленный точно в цель.

— Достаточно, — остановил следователь. — Уводи.

Конвоир отделился от стены, подхватил человека с бакенбардами под руку, чтобы поднять его со стула, как вдруг Басицкий еле слышно пробормотал:

— Отказываюсь… Не хочу… Она уже была мертвая…

— Какого черта?! — крикнул следователь конвоиру, но тот уже вытолкал арестованного в коридор.

Однако впечатление было смазано. Каллистратов расчесал пятерней волосы и тряхнул головой, сбрасывая оцепенение.

— Слышал показания? — сухо осведомился следователь.

— От начала до конца. У меня со слухом все в порядке, — у Олега прорезался даже некоторый задор.

— Имей в виду, они подтверждены письменно, — следователь потряс отпечатанными на машинке листками. — На каждом стоит роспись.

— Тогда чего вы еще хотите? У вас есть все, что нужно для полного счастья.

Человек в форме разглядывал Каллистратова с сожалением, как разглядывает хозяин хорохорящегося петуха, который через час будет ощипан.

— Лично я испытываю полное удовлетворение, когда преступник осознает свою вину, — заметил следователь. — Раскаяние — великое дело.

Вернулся конвоир Басицкого. Ему подали едва уловимый знак, и на запястьях Каллистратова защелкнулись наручники. Над Олегом склонилось лицо ни капли не похожее на дегенеративные физиономии заплечных дел мастеров с мелкими глазками, тяжелой челюстью и узким лбом. Выглядело оно мягким, даже интеллигентным. Ни дать ни взять лицо врача, который уговаривает пациента согласиться на болезненную, но необходимую операцию.

Он отвел Каллистратова в угол и осторожно уложил на пол. Руки, связанные за спиной, мешали Олегу подняться без посторонней помощи. Из кармана «интеллигента» появились среднего размера полиэтиленовый пакет и короткий шнурок. Приготовления выглядели будничными, никак не подготовкой к пытке.

Каллистратову не верилось, что сейчас ему станут сознательно причинять боль. Сказать хоть что-нибудь, потянуть время. Но сноровистые руки уже натянули прозрачный, неприятно пахнущий пакет на голову, завязали под подбородком шнурок — крепко, но не слишком туго. Все окружающее потеряло четкость, расплылось. Глухо донесся голос человека в форме:

— Счастливого полета. Регулярно выходите на связь с ЦУПом.

Прозрачный пакет надулся от дыхания, Каллистратов подумал, что в самом деле похож сейчас на космонавта в скафандре. Он стал дергать головой, ударяя затылком об пол, в расчете на то что пакет разорвется или даст где-нибудь утечку. Ничего не получалось. Попробовал подняться на колени, но слабый пресс не давал оторвать лопатки.

Запас воздуха в пакете иссяк очень быстро, он опал, прилепился к лицу. Теперь вместо пакета раздувалось лицо: его распирало изнутри — одеревеневший язык вывалился изо рта, глаза повылезали из орбит, готовые лопнуть. Затычка стояла поперек горла — Олег только беспомощно семенил ногами.

Потом вдруг полегчало, он стал проваливаться в длинную широкую трубу. Это было так приятно, что он с отвращением вернулся к действительности.

По лицу стекали капли. В радужных кольцах замаячило интеллигентное лицо, рука с пустым стаканом, скомканный пакет.

— «Восток», почему молчите? Какие новости на орбите? — человек в форме хлопнул ладонью по столу и расхохотался.

— Охота тебе отнимать у нас время, — посетовал следователь, которому «полеты в космос» явно поднадоели. — Ничего лишнего мы на тебя не вешаем — только двоих, папу и дочку. Поимей совесть.

Каллистратов не чувствовал своего лица, кожа как будто омертвела. Он хватал воздух, торопясь набрать побольше. Во рту пересохло, грудь болела при каждом вздохе.

Зазвонил телефон на столе. Следователь молча выслушал короткое сообщение и положил трубку.

— Живо снимай наручники, — скомандовал он «интеллигенту». — Спрячь пакет.

Дверь распахнулась, и широким шагом в комнату вошел улыбающийся Левченко.

— Мое почтение! Не помешал?

— Какой разговор? Присаживайтесь.

Майор направился к любезно предложенному стулу, но на полпути остановился возле Каллистратова, которого едва успели прислонить к стене.

— Следы от наручников…

— По большому счету мы тут кабинетные крысы, — улыбнулся следователь. — Сидим, пишем бумаги. Честно говоря, я неуютно себя чувствую рядом с умельцем, который протыкает голову с первого удара.

— Вода… — продолжал Левченко коснувшись щеки арестованного. — Его приводили в чувство?

— Человек с неуравновешенной психикой, — ответил сотрудник в форме.

— Откройте-ка рот, — попросил Олега фээсбэшник.

Потом заглянул в глаза, пощупал пульс.

— Апробированное средство от неврозов.

— Товарищ майор, давайте обсудим это погодя.

— Зачем? Я сегодня же напишу рапорт. Если с этим человеком что-то случится, у меня будут точно такие же неприятности как и у вас.

— Уберите арестованного, — приказал следователь.

— Идите, я вас навещу минут через десять, — пообещал майор Каллистратову. — Сейчас в камеру пришлют врача.

— Врачи у нас ценят себя высоко, — заметил следователь. — И на подъем тяжеловаты.

— Это исключительный случай. Или у вас каждый день отправляют людей в космос?

— Товарищ майор, может быть не будем пакостить друг другу? В конце концов все мы делаем общее дело.

— Я никого не собираюсь закладывать. Мне нужно врачебное заключение о том, что арестованный болен и следственные действия необходимо отложить, по крайней мере, на неделю.

— Хороню, вы его получите.

Процесс по иску Дарлингтона освещали все крупнейшие газеты. Среди двенадцати присяжных было восемь женщин и это предопределило исход. Бывшая секретарша стала героиней. Она превзошла саму себя, Белозерскому даже не понадобились наводящие вопросы — подробности лились потоком.

Иранец, наоборот, все отрицал. Но против него уже выдвинули обвинение по наркотикам. Он оказался полностью скомпрометированным, и его твердость никак не помогла Дарлингтону.

Процесс был безоговорочно выигран. Руководству лейбористов пришлось откреститься от своего товарища. На очередном заседании ложи действия брата Белозерского получили одобрение старших по степени. Он решил, что настало время поговорить с Саундгрейвом по важному для себя вопросу.

Разговор состоялся в крыле дома, отведенном под штаб-квартиру «Королевской арки», в помещении со стрельчатыми окнами, украшенном старинными аллегорическими гравюрами. Белозерский сообщил, что хочет вернуться в Россию и просит у Великого Мастера «Арки» позволения основать ложу в Москве.

— У меня было предчувствие, что вы нас покинете, — ответил Саундгрейв. — В самое ближайшее время, может быть даже завтра, я передам Великому Мастеру вашу просьбу и сделаю все от меня зависящее, чтобы ответ оказался положительным. Вам, по крайней мере, нужно присвоить следующую степень, чтобы наделить правом открыть заграничный филиал. Я обязан задать несколько вопросов — те, которые задаст мне Великий Мастер. В первую очередь, о целях.

— Главная: возродить масонство в России.

— По каким принципам вы намерены принимать людей в ложу?

— Соблюдающих семь правил, обязательных для масона.

— На какую помощь вы рассчитываете?

— Без Устава я не смогу и шагу ступить. Все с самого начала должно делаться в соответствии с веками освященными правилами.

— Как вы собираетесь бороться с предубеждением против «вольных каменщиков» в России?

— Насколько я знаю, масоны никогда не стремились завоевать популярность, не напрашивались на любовь. Настоящему делу реклама только вредит.

— А как насчет финансовой поддержки?

— В России сейчас достаточно капиталов. Стартовые деньги найдутся.

Через день Саундгрейв сообщил, что Великий Мастер затребовал все материалы по Белозерскому.

«Значит, они заводят на каждого досье, — сделал вывод адвокат. — Что ж, без этого в самом деле трудно обойтись. Главное — соблюдать чувство меры.»

Убедившись, что Зиба просто потеряла сознание, Алексей подхватил жену на руки, чтобы отнести в дом. Но на полдороге передумал — лучше оставить ее на свежем воздухе.

Легонько потрепал по щеке — глаза приоткрылись. По лицу пробегали тени от листьев, треплющихся на ветру. Сообразив, что голова ее лежит на коленях у мужа, Зиба резко вскочила — такой расклад ей никак не нравился.

На долю секунды небо расколола люминесцентно-белая трещина. После положенной паузы громыхнул гром.

— Пошли, сейчас польет, — сказала Зиба.

Как только они оказались под крышей, в окна застучали крупные капли. Ливень хлынул сплошной стеной, прибивая к земле траву.

— Сегодня надо кровь из носу увидеть отца.

— Позвонишь из машины. Наверняка он по тебе соскучился.

— Тут где-то должен быть телефон.

Зиба отыскала его на подоконнике в комнате с телевизором. Сторож держал телефон там, где проводил большую часть времени.

Дозвонилась она сразу — этот номер Хаджиев давал считанным людям.

— Привет… Все в порядке… С дачи… Серьезно. И Алексей здесь… Да вот — пришла фантазия… Слушай, я ему рассказываю про тот день, когда здесь отмечали Первое мая. Помнишь, я тогда отключилась и заснула. Веселый был праздник. Я рассказываю и не могу вспомнить всех, кто тогда был. Ты помнишь? Понятно, что много воды утекло. Постарайся… Его я помню… Так…

Алексей еще не видел Зибу такой сосредоточенной. Слышимость из города, очевидно, была неважной, да еще ливень хлестал в саду. Она старалась запомнить фамилии, которые называл отец.

— А это кто?.. Ясно… И все что ли? Мне казалось, гораздо больше. Ладно, спасибо… Нет-нет, ничего. Заедем как-нибудь.

Алексей заметил, что у нее зажато шесть пальцев.

— Запиши, а то забудешь, — он не понимал в чем дело, но ощущал внутреннее напряжение жены — Зиба словно аккумулировала в себе энергетическое поле грозы.

— Исключено. Мне эти фамилии теперь будут сниться… Поехали.

— Подожди, хоть ливень кончится.

— В машине переоденешься.

Но мокнуть не пришлось — сторож давно загнал «Тойоту» в гараж, куда они спустились по лестнице из прихожей.

Со стиснутыми зубами Зиба гнала по мокрой автостраде, раз за разом их заносило на поворотах. Алексей не задавал ей вопросов о самочувствии — любое напоминание о слабости привело бы ее в бешенство.

— Мне потребуется твоя помощь, — призналась она неожиданно. — В тот день, первого мая, один из шестерых совершил здесь, на даче, преступление.

Теперь Алексей мог позволить себе задать вопрос:

— Давно это стряслось?

— Посчитай сам — мне было двенадцать.

— Порядочно.

— Мы должны разыскать его любой ценой.

— Думаешь, кто-то признает свою вину?

Зиба мрачно усмехнулась:

— Посмотрим. Трудно рассчитывать, что человек сам полезет в петлю.

На полной скорости машина пронеслась по луже и мутная волна ударила в лобовое стекло, сразу рассыпавшись пеной. Зиба обошла серебристый «Опель», чуть не обтершись об него левым крылом — в зеркальце Алексей увидел как водитель выругался с перекошенным от злости лицом.

— Отец ничего не знает об этом?

— Нет, конечно. Иначе он бы давно все перевернул.

— Это были его друзья?

— Да, прикатили чисто мужской компанией на дачу. Я как раз была там. Веселились как могли, дурачились. Выпили, конечно. Потащились в сад, стали играть в детские игры. Я тащилась — бегала от одного к другому, хохотала до упаду.

— Отец, наверно, знает, где кого искать.

— Не хочу к нему приставать — сразу заподозрит неладное. Сама доберусь. Сомневаешься?

— Если только сбросишь скорость. Метров через триста снова поворот.

— Ты прав. Сейчас не стоит попусту рисковать.

Зиба плавно перешла на шестьдесят километров в час, первый раз в жизни она ехала так медленно.

— Нам с тобой понадобится оружие. Для самообороны. Пристреливать в затылок я не собираюсь — слишком легкая смерть.

— У людей из круга твоего отца наверняка сейчас крутые телохранители.

— О том и речь. Возьми наше обеспечение на себя. Поспрашивай что лучше — «Макаров» или «TT».

— Надо еще, как минимум, научиться палить.

— Я слыхала про стрельбище «Русского легиона» в Мытищах. Кинем монету, пройдем «курс молодого бойца».

Алексей наглядно почувствовал смысл выражения о благих намерениях, которыми вымощена дорога в ад. Он добился того, чего хотел — жена вспомнила ту вытесненную в подсознание травму, о которой со значительным видом разглагольствовал врач.

Что ей привиделось в дальнем углу сада при порыве ветра, несущего грозовые облака? Что всплыло со дна памяти? Тогда, первого мая она вернулась на дачу и сразу заснула. Защитная реакция ребенка? И больше ни в какую не соглашалась ехать на дачу. Но лицо она видела — наверно было уже темно.

Где он сам тогда слонялся, с какими пацанами валял дурака? Почему не почувствовал ужаса этой незнакомой далекой девчонки, которой суждено было стать самым близким ему человеком?

Они уже ехали по городским улицам, Зиба аккуратно следовала всем правилам дорожного движения.

Каллистратова перевели в крошечный, всего на три палаты больничный отсек при следственном изоляторе. Левченко знал, что этой небольшой победы ему не простят.

«А что если они разыграли все как по нотам? Не столько вытрясти признание из подозреваемого, сколько заставить меня раскрыться — насколько фээсбэшник заинтересован в расследовании? В любом случае я сделал то, что обязан был сделать.»

Каллистратов лежал один в двухместной палате с зарешеченным окном. Деревянный крашеный пол, кровать с нормальным матрацем, относительная чистота.

— Как устроился? — чтобы подбодрить Олега майор перешел на дружеское «ты».

— Не выкинут меня завтра отсюда? Сорокаградусной температуры нет, кровавого поноса тоже. На ногах держусь.

— Не переживай — неделю я выбил. Здорово тебя прижали?

— Ничего, уже отошел.

— Смотри, могут подкинуть собрата по несчастью. Лишнего не говори.

Каллистратов ощупал тонкими пальцами свое исхудавшее лицо.

— А что через неделю?

— Срок большой, многое может случиться. Кстати, сегодня жди гостей. Скоро должна быть Алла с передачей. Все как полагается — сам советовал какие деликатесы здесь лучше идут. Держись молодцом, не расстраивай женщину.

— Ее пустят прямо сюда, в палату?

— Все уже оговорено. Баланс уступок. Никому не хочется попасть на ковер к начальству, тем более по такому скользкому поводу. Услуга за услугу — мне нужна небольшая консультация. Погляди-ка на эту штуку.

Левченко достал из свертка закопченный мастерок со странными буквами:

— Орудие труда. Только я его нашел не на стройке.

Олег молча разглядывал предмет, довольно тяжелый для своих небольших размеров.

— Какой-то интересный сплав. Древнееврейские буквы. Сокровенное имя Бога, — он мог говорить только короткими фразами, легкие болели при каждом вдохе. — Но к археологии эта штука не имеет отношения. Ей не больше ста лет. «Каменщики» часто использовали каббалистические символы.

— Так чутье меня не подвело, это их игрушка?

— Четыре буквы у них часто встречаются. На самых разных регалиях. Например, в золотом треугольнике на груди масонского орла. Откуда взялась эта штука?

— Она из частной квартиры.

— Может быть досталась по наследству. Или хозяин привез как сувенир из-за границы, — легкие постепенно разрабатывались, воздух словно смазывал их. — Даже нашейная лента тридцатой ступени Шотландского обряда попала в провинциальный Витебск, в частную коллекцию. К человеку, который никакого отношения к Ордену не имел. А это последняя ступень лестницы — «Рыцарь белого и черного Орла, Великий Избранник Кадош». Их девизом было: «Возмездие, Господи».

— Я уже убедился: ни одна секта не может обойтись без врагов. Иначе зачем повиновение, преданность, тайна? А кому возмездие и за что?

— Да в теории вы еще слабоваты, майор. Знаменитая история о тамплиерах, рыцарях-храмовниках безвинно отправленных на костер по приказу французского короля и с благословения папы. Многие масоны считают себя их наследниками. Кстати, я видел фотографию этой ленты с обеих сторон. На обратной стороне вышиты инициалы: Дж. М. Жак Моле — последний гроссмейстер тамплиеров. Эта история мусолится во всех дешевых книжках о масонстве. К рыцарям Храма возводили свою родословную те «каменщики», которые подкапывались под европейских королей и Ватикан. Вообще, они придумали для себя много красивых легенд.

В дверном проеме появилась сумрачная физиономия тюремщика, облаченного в белый халат медбрата. Впрочем, халат был скорее серого цвета, белая ткань сразу серела по соседству с такой рожей.

— Свидание полчаса.

Из-за его спины уже выглядывала Алла, закусившая губу, чтобы не разрыдаться.

Левченко слегка задело замечание о его неглубоких познаниях. Но он был человеком необидчивым и согласился с его правотой. Выйдя из здания следственного изолятора ГУОПа, он понял, что должен заехать домой и хоть на часок прилечь.

Все двоилось, троилось. Сперва от дела отца и дочери Альтшуллеров отпочковалась линия с ветеранским фондом. Теперь оказалось, что хозяина сгоревшей квартиры на Никольской тоже надо принять в расчет.

С кухни доносился запах кофе — мать смотрела телевизор. Услышав шаги, она выглянула в прихожую — обычно Левченко не появлялся дома раньше десяти вечера. Она приложила палец к губам — просьба не отвлекать, пока не закончится фильм.

Действие в самом деле приближалось к развязке. Открывая холодильник Максим услышал душераздирающий вопль и невольно обернулся. Длинноволосая красавица на глазах превращалась в клыкастого вампира с признаками трупного разложения на лице. Очкастый парень — очевидно главный герой — после секундного колебания выстрелил в нее в упор, но промахнулся. Пришлось броситься наутек по длинной лестнице, спиралью уходящей вниз.

Левченко достал пластиковую бутыль растительного масла, помидорину и два яйца. Быстро сварганить яичницу, перекусить и отрубиться, предварительно выставив будильник.

— Хватит тебе хлопать дверями, — жалобно попросила мать, хотя и входную дверь и дверцу холодильника он закрыл почти бесшумно.

— Извини, — Левченко аккуратно вылил масло на сковороду и с тоской подумал, что яичница сейчас начнет шипеть вовсю.

Мать сидела с осанкой балерины — высоко поднятый подбородок, расправленные плечи, ровная спина. От ее седых волос пахло духами. Левченко застыл с яйцом в руке, убавил газ, но фильм как раз кончился: очкастый герой вырвался на свежий воздух и попал в объятия преданных друзей.

— Этот фильм с первой минуты держал меня в напряжении, — обернулась мать.

— Так вампир прикидывался девушкой или девушка вампиром?

— Откуда ты явился так рано? Отправили в отпуск за свой счет?

— Отпуск пока не грозит.

— Еще чуть-чуть и у тебя подгорит яичница.

— Я слежу внимательно.

Мать пожала плечами и протянула вперед руку с пультом управления. Телевизор переключился на викторину.

— А теперь ваши ассоциации со словом «лето», — провозгласил ведущий.

— Жара, — ответил Левченко с полным ртом.

— Ты не слишком оригинален, — заметила мать, переворачивая чашечку, чтобы погадать на кофейной гуще.

— А тут, по-моему, оригинальность не требуется.

Левченко быстро проглотил яичницу, стараясь не думать о хозяине мастерка, перевыборах директора фонда, истинной роли Марины, тяжелом взгляде следователя, направленном ему в спину. Но стоило ему отвлечься от настоящего, как в голову лезло прошлое. Судный день в Богородичном братстве.

Он сидел как раз здесь, на кухне — курил, рисовал на бумаге профили. Шел третий час ночи, когда зазвонил телефон. Задыхающийся голос торопливо прошептал о начале Судного дня. Левченко узнал своего человека в братстве, тот помимо участия в радениях и молитвах выполнял еще в случае надобности функции автослесаря — у верхушки имелись фешенебельные лимузины.

Двухметровый бородач Матвеев, главарь всей этой компании давно уже вещал о конце света. Левченко считал его человеком с огромной силой воздействия на людей, но внутренне очень холодным и рациональным. Поэтому он не придавал слишком много значения напыщенным фразам — зачем Матвееву гробить заведение, дающее баснословный доход. Левченко больше интересовала бухгалтерия секты. Новообращенные, порывая связь с семьей, отдавали в секту все свое имущество, но это была только малая часть совокупного дохода.

— Говори толком что происходит. Где Борода?

Но в трубке уже звучали бесстрастные гудки.

«Что-то серьезное или очередной сеанс массового гипноза?» — спросил себя Максим.

Перед тем как выбежать из дому, он связался с дежурным спецподразделением:

— Костя, пусть ребята будут наготове. Я подскочу в гости к Бороде. Позвони, пусть «скорая» пришлет два-три микроавтобуса.

Он погнал машину к четырехэтажному дому на Красной Пресне, который официально арендовало братство.

«Что надумал этот ублюдок? Если что-нибудь серьезное, голову оторву.»

Освещенное здание ударило в глаза сигналом бедствия: свет горел во всех до единого окнах. Ворота были закрыты. Левченко выскочил из машины, даже не запер дверь на ключ. Подтянулся, уцепившись за отлив, заглянул внутрь. Оконный проем защищала красивая, по спецзаказу изготовленная чугунная решетка.

В комнате никого. Аккуратно застеленная кровать, тумбочка, голые стены. Черный платок висит как-то странно — да это занавешенное зеркало! Такое устраивают только в доме покойника.

Максим прислушался: от вязкой тишины закладывало уши. Бросил взгляд на водосточную трубу — развалится при первом же прикосновении. Соскочил вниз, бегом вернулся к машине и подогнал ее вплотную к глухим, крашенным серой краской воротам для автотранспорта. Подпрыгнув с крыши своего видавшего виды «Фольксвагена», уцепился за верхний край одной из створок. Остальное было делом техники.

Во внутреннем дворике стояли две грузовые машины, несколько металлических контейнеров-десятитонников, валялся труп огромной овчарки. Уже не оставалось времени действовать скрытно, без шума. Левченко ринулся по длинному коридору, каждую из дверей открывая ударом ноги.

Ни одна не была заперта. Все комнаты походили друг на друга как две капли воды. Одинаково аскетичные кельи с занавешенными зеркалами.

«Зачем вообще зеркала послушникам, отрекшимся от всего земного? Или они — составная часть придуманного Матвеевым культа?» — размышляло второе «я» Максима, то, которое продолжало анализировать при любой заварухе: погоне, стрельбе, рукопашном бое.

На повороте он чуть не споткнулся о тело совсем еще юной девушки. Распущенные волосы, белое, безо всяких украшений одеяние до пят испачкано в крови. На обеих руках перерезаны вены. Пульс не прощупывался. Смерть наступила совсем недавно — тело еще не успело остыть, закоченеть.

«Ну, Борода, ты мне за это ответишь.»

Лестница. Куда — вверх или вниз? Ошибка может стоить кому-то жизни. Если они собрались возноситься на небеса, то заберутся как можно выше. И все-таки Максим побежал вниз, перепрыгивая через три ступени. Толкнул тяжелую дверь и очутился в просторном помещении, залитом ярким светом. Большую его часть занимал бассейн с невысоким бортиком, выложенным плиткой.

Даже видавшего виды майора передернуло — все дно было устлано людьми в самых разных позах. Те же белые одеяния до пят, те же распущенные волосы у женщин. Кристально-прозрачная вода позволяла видеть каждую деталь. Левченко окунул руку — вода была теплой.

В бассейне был устроен подогрев и слои воды плавно перемешивались — более теплые поднимались наверх. Из-за этого шевелились волосы, складки ткани. Максим не обнаружил в воде следов крови — людей топили живыми или они сами добровольно погружались на дно. Ни одно тело еще не всплыло на поверхность. Местами утопленники лежали в два слоя — их было слишком много для бассейна.

Где тут сливной вентиль — хотя бы воду выпустить? Черт возьми, не у кого узнать — ни одной живой души.

Всего на две-три секунды он задержался возле бассейна — со двора донесся стрекот включенного движка. Левченко взлетел вверх по лестнице и увидел в окне, как грузовая машина медленно подкатывается к воротам и человек в защитного цвета куртке тянет на себя разомкнутые створки. Не задумываясь, Максим открыл беглый огонь по колесам.

Водитель резко рванул вперед — человек в защитной форме едва успел отскочить. Впритык к воротам стоял левченковский «Фольксваген». Грузовик еще не настолько разогнался, чтобы отбросить его с дороги. После глухого удара раздался звон бьющегося стекла.

Последней пулей, оставшейся в обойме, Максим выстрелил по кабине — почти вслепую, потому что стрелял вдогонку, видя перед собой кузов, обтянутый брезентом. Похоже, выстрел достал водителя — машина странно вильнула на спущенных шинах и даже откатилась на несколько метров назад.

Те, кто сидел внутри явно не успели засечь, откуда стреляли. Несколько автоматных очередей вслепую полоснуло по окнам. Присев на корточки, Левченко сменил обойму в «Макарове». Отсиживаться Максим никак не мог — он был обязан не выпустить никого на улицу.

Широко расставил ноги, вытянул обе руки, поддерживая левой правый кулак с зажатой ребристой рукояткой. Привстал и выпустил две пули подряд в коренастую фигуру, уже проскочившую было в створ.

Если задержаться на секунду, чтобы удостовериться в результате — ты мертвец. Левченко отпрянул от окна и тут же длинная очередь разнесла остатки стекла, посыпались щепки от рамы и куски штукатурки. Почти у каждого человека, которому много раз выпадало на долю вести огонь по живой цели, рано или поздно появляется шестое чувство: нажав спусковой крючок, уже знаешь, попал ты или нет. Сейчас, прижимаясь спиной к стенке, майор был уверен: шустрый мужик отбегал свое.

Теперь подняться на второй этаж: оттуда обзор все-таки лучше. Где Сема-автослесарь, человек, который нашел в себе силы очнуться от дурмана? Он не был особенно ценным информатором — находясь на самом низу пирамиды, только по косвенным приметам можно судить о ситуации.

Вот и теперь он ничего не знал заранее. Где Сема, он-то ведь точно не хотел умирать. Поднявшись на второй этаж, Левченко достал из кармана радиотелефон:

— Где там Костя?

— Они уже выехали, — ответил дежурный.

— Давно?

— Минут пять назад.

Майор выглянул во двор — теперь он просматривался гораздо лучше. Никаких признаков жизни. Попрятались по щелям? Да ведь в здании наверняка есть еще выходы: парадные, черные — как тут все проконтролировать в одиночку.

Одна надежда — содержимое грузовика. Недаром они не стали сматываться на легковой. Что окажется сильнее: жадность или страх? Они ведь тоже не дураки — на шум пальбы рано или поздно кто-нибудь да подскочит: «собровцы» или еще похуже.

Левченко вытер пот со лба — капли уже затекали в глаза. Он вспотел не столько от напряжения сколько от беспрерывной беготни. Неожиданно послышался слабый стон. Опять бежать. За поворотом он увидел парнишку лет шестнадцати, истекающего кровью. Он пытался ползти в клейкой красной луже, но не мог сдвинуться ни на метр.

Левченко выдрал полосу из белого халата до пят. Перевязал обе руки, затянув жгут как можно туже. Сознание у мальчишки плыло, глаза закатывались.

— Потерпи, сейчас будет «скорая», — пообещал на всякий случай Максим — авось парень еще в состоянии слышать.

Он собрался еще раз выглянуть в окно, и вдруг на улице со стороны фасада затарахтела стрельба. По характерному звуку Левченко узнал Костину команду. Уже полегче. Эти никого не выпустят.

А это что за дверь — тяжелая, с вычеканенным солнечным диском и кощунственной в этом Содоме иконой? Неужели обиталище Бороды? Левченко толкнул ее, на всякий случай уложив палец на спусковой крючок. Прямо у порога лежал ничком человек двухметрового роста. Майор перевернул его на спину — так и есть, Матвеев собственной персоной.

Этот уж точно ушел из жизни не по доброй воле. Тело было буквально изрешечено крупнокалиберными пулями, на длинной черной бороде запеклась кровь. По центру лба красовалась аккуратная дырка — след контрольного выстрела.

Расшитая золотыми нитками ряса, странная шапочка на голове. Кто его перехитрил: ближайшие помощники или охрана? Странный неуклюжий топот по лестнице. Левченко осторожно высунулся в коридор — люди из «скорой помощи» уже укладывали на носилки парнишку с перевязанными руками.

— Много вас? — крикнул майор и удивился почему человек в халате отпрянул назад.

А, пистолета испугался. Странные люди — крови не боятся, а от оружия шарахаются.

— Не обращайте внимания. Сколько машин говорю?

— Два микроавтобуса.

Не часто Левченко подмывало выматериться, на этот раз он еле сдержался. Отец всегда говорил: повышать голос недостойно мужчины, тем более мужчины в погонах. А погоны на плечах Максим чувствовал даже во сне.

— Мало! Пошлите людей вниз, там куча народу в бассейне. Еще можно откачать. Только осторожней, здесь можно напороться на пулю. Попросите, пусть вам выделят пару ребят из спецназа.

Напутствовав врача, Левченко двинулся дальше. Не успел он пройти и десяти шагов, как погас свет. Погас во всем здании — выглянув на улицу, Максим не обнаружил отсветов на асфальте. Легко, на ощупь он вставил свежую обойму — слава богу со стрелковым оружием он давно умел обращаться хоть с закрытыми глазами.

Как теперь отличишь «чистых» от «нечистых»? По запаху? Просить представиться? Надо забираться наверх — вдруг они собрались уходить по крышам. Кромешная тьма — слишком ярким был свет. У них большое преимущество: знают здание как свои пять пальцев.

Ступал он неслышно, скользя левой рукой по перилам. Все в доме затихло, Левченко слышал собственное дыхание и мерный стук в ушах. Чем-то он выдал себя или враг оказался слишком близко? Полыхнула вспышка, ветерок причесал волосы на макушке. Сантиметр от смерти.

Зато Максим мог теперь отвечать почти наверняка. Он нажал спусковой крючок с интервалом меньше секунды — стрелявший не успел отскочить в сторону. Левченко ощупал его рукой и похолодел: спецназовский камуфляж. Свой!

Первым делом проверить — бронежилет на месте? На месте. Спецназовец пошевелился, присел. Было слышно как он трясет головой, приходя в себя.

— Живой?

— Максим, ты? Елки-палки. Спасибо не в голову целил, а то хана.

Левченко узнал голос новичка, принятого месяц назад.

— Дурила, кто при нулевой видимости метит в голову? В корпус и только в корпус.

«Еще чуток и он разнес бы мне башку, — подумал Левченко. — Обидно стать исключением из правил».

— Сильно шибануло?

— Ничего, уже отдышался.

Майор не любил, когда накатывали воспоминания. Трудно остановиться. Теперь попробуй засни.

Он вытянулся на диване, закрыл глаза.

«У тебя всего час времени. Ты обязан отключиться.»

Но лента должна была прокрутиться до конца. Их оказалось пятеро. Одному удалось как-то просочиться сквозь землю: через канализационные трубы или другим путем — неизвестно. Через неделю его взяли в Шереметьево. С остальными пришлось повозиться. У них имелся даже прибор ночного видения — это сразу стало ясно — как только они открыли с крыши прицельный огонь.

Максим не хотел никого щадить: выскочив первым на крышу, под звездное, уже сереющее на востоке небо, он столкнулся лицом к лицу с кем-то тяжело и смрадно дышащим. Выстрелить не успел ни тот, ни другой — сцепившись, они покатились по наклонной плоскости.

Когда притормозили, голова Левченко зависла над пустотой. Противник занес руку и этого оказалось достаточно, чтобы Левченко стукнул его ребром ладони по шее. Конечно, майору следовало уложить его мордой вниз, завести назад руки, нацепить наручники. Но перед глазами стояли утопленники, лужи крови в коридоре. Резким движением он скинул тяжеловеса вниз. Хриплый крик и глухой стук — словно мешок с костями упал.

Еще одного пристрелили спецназовцы. Двое других так кричали и тянули руки кверху, что пришлось взять их живьем.

На следствии выяснилось, что Кривошеев не хитрил. Ему приснился сон, который произвел на Верховного Пастыря огромное впечатление, и машина Судного дня в стенах Богородичного братства была немедленно запущена.

Облачившись в праздничные одежды, он обещал скорое блаженство на небесах. Рядовые «овцы» радостно кончали с собой. Отказались только охранники — они пристрелили Бороду, загрузили в машину самое ценное из имущества и собирались уже податься в бега, как неожиданное появление Левченко спутало все карты.

Из шестидесяти послушников вытащить из рая удалось двенадцать. Автослесарь Семен тоже уцелел: позвонив майору, он просто-напросто спрятался в мусорном баке. Но пережитый страх оказался слишком силен: когда осведомителя обнаружили, он стал тихонько хихикать и никак не мог остановиться. Впоследствии пришлось отправить его на лечение.

Конечно, Белозерский мог не спрашивать позволения у Великого мастера «Королевской арки» и организовать ложу по своему разумению. Но этот потомок князей, в чьих жилах текла несмешанно-голубая кровь придавал традиции и форме огромное значение.

Можно менять цели, трансформировать суть, что и происходило частенько в масонстве. Но форма в мельчайших своих деталях должна оставаться неизменной: символика, клятвы, обряды посвящения, уставные порядки. Пусть она кажется кому-то нелепым маскарадом, пусть черепа и черный бархат никого теперь не поразят.

Это источник силы, копившейся на протяжении столетий. Начни здесь что-то совершенствовать, упрощать по своему разумению, приводить в соответствие с духом времени — и все расползется по швам. Это скрепы, которыми нельзя играть.

Вернувшись на родину, Белозерский не стал предъявлять претензий на утраченное имущество семьи — он отлично знал, что даже в новой России это занятие безнадежное. Получил российское гражданство, купил квартиру в Москве. Оформился членом адвокатской коллегии, предупредив, что практиковать пока не собирается, нужно время, чтобы дотошно изучить законодательство.

Он присматривался ко всему вокруг. Дважды он уже приезжал в Россию, но эти короткие приезды в счет не шли. Теперь нужно было устанавливать долговременные связи, искать политических единомышленников, щедрых спонсоров и надежных исполнителей.

Москва жила как государство в государстве. Здесь отмывались огромные деньги, делились сферы влияния, раз в неделю выплескивался громкий компромат. Об остальной стране не было времени вспоминать.

Очень скоро Белозерский столкнулся с тем, о чем предупреждал Саундгрейв — резко отрицательным отношением к масонству патриотически настроенных людей. Они обязательно вспоминали пресловутые «Протоколы Сионских Мудрецов», либералов от Милюкова до Керенского, точивших дуб самодержавия.

Ходили две устойчивые версии. Первая: масонство контролируют евреи. Вторая: Орден — это союз педерастов, намеренных к двухтысячному году установить на планете голубую диктатуру — после красной и коричневой.

Патриоты предпочитали маршировать с иконами и хоругвями, в портупеях и черных рубашках, издавать листки, призывая святую Русь к топору. Выродившееся дворянство проводило время в склоках о наследнике престола.

Все это стало одним из элементов московской политической тусовки, безобидной декорацией, которая устраивала всех и не мешала естественному ходу событий. Белозерский понял: единомышленники появятся в последнюю очередь. По большому счету они пока и не слишком нужны.

Первый вопрос на повестке дня — финансы. Белозерский слишком оптимистично заявил Саундгрейву, что в России достаточно капиталов и стартовые деньги найдутся. Капиталы вкладывались в европейскую недвижимость, швейцарские банки, нефть, газ и алюминий. Все остальное считалось недостойным внимания и было отдано на откуп мелкоте. Тот романтический период, когда большие деньги вкладывались в политику, остался позади. Раскошеливались только к президентским выборам.

Белозерский понял: надо предложить нечто ощутимое, нужное конкретному человеку. Чтобы получить возможность работать на большие цели, надо срастить их с чьими-то выгодами, прибылями.

Удобный случай представился на открытии выставки Шульгина, модного художника, который эмигрировал на Запад в самом начале семидесятых и давно уже вел жизнь «гражданина мира», не задерживаясь подолгу ни в одной стране. Его картины украшали частные коллекции и знаменитые музеи современного искусства Европы и Америки.

В свое время, когда художник появился в Англии желторотым советским птенцом, не знающим цены ни себе, ни всему вокруг, Белозерский принял участие в его судьбе. Манера живописи Шульгина была глубоко чужда этому аристократу до мозга костей, ценителю Рембрандта и Веласкеса. Но он не мог не помочь растерянному, взлохмаченному, постоянно нетрезвому человеку.

Теперь Шульгина было трудно узнать: он облысел, отпустил брюшко, снисходительно раздавал автографы. Настоящий мэтр. Цепким глазом он сразу выхватил из мельтешения завсегдатаев всевозможных открытий и презентаций бледное, удлиненное, с синими глазами и твердой линией рта лицо Белозерского.

— И вы здесь? Какими судьбами?

— Я окончательно перебрался в Россию.

— Неужели? Смелый человек. Погодите, я познакомлю вас с замечательным человеком.

Художник передал некрасивой женщине в очках охапку цветов, составленную из нескольких букетов и, взяв Белозерского под руку, провел его в небольшую комнатку. За легким столиком с пепельницей и кофейными чашечками невероятно толстый человек в пошитом на заказ костюме внимательно просматривал отлично изданный каталог выставки. В углу находился молодой человек с квадратной челюстью — очевидно телохранитель.

— Анатолий Андреевич, позволь представить тебе того самого Белозерского. Человек сделал решительный шаг — вернулся в Россию. Господин Четверухин, президент «Инвестбанка». Великий знаток и щедрый человек.

— Я слышал вы преуспевали в Лондоне в качестве адвоката, — сказал Четверухин, когда Шульгин убежал к поклонникам и светской публике.

— Клиенты не жаловались.

— У нас, конечно, адвокаты не в таком почете. Мало что решается на судебном заседании.

Поговорили об английских садах, об аукционах «Сотби» и «Кристи».

— Надеюсь, вы будете на сегодняшнем банкете?

— Я совершенно случайно забрел на выставку.

— Все ясно. Держите пригласительный. Народу будет немного, человек двадцать пять.

Для банкета выбрали китайский ресторан, украшенный иероглифами на стенах и сухими стеблями бамбука. Подавали свинину с кислым соусом, ароматические яйца и прочие деликатесы. Публика была пестрой. Известный шоумен, без которого не обходилось ни одно застолье пил женьшеневую водку и отпускал похабные шуточки. Жена художника близоруко щурилась и пыталась играть роль хозяйки. Директор выставочного зала усиленно двигал бровями и безуспешно пытался завести с Шульгиным деловой разговор. Альтшуллер, хозяин Сочинского кинофестиваля — тогда еще он был жив и здоров — лучился оптимизмом и громогласно предрекал отечественному кинематографу блестящее будущее. Вежливо улыбался и кивал атташе по культуре японского посольства. Молодой человек с бриллиантовой сережкой в ухе курил с отсутствующим видом.

— У человека, который так резко сменил образ жизни, наверняка куча проблем, — заметил Четверухин, отдавая дань восточной кухне. — Чем я могу вам помочь?

— Бывает наоборот: свежему человеку легче сориентироваться там, где все уже запутано до предела, — ответил Белозерский.

— Допустим. Назовите область, где мы могли бы сотрудничать.

— Всюду, куда простираются ваши деловые интересы. Всюду, где вам кто-то или что-то мешает. Это звучит достаточно самонадеянно для свежеиспеченного гражданина России, но я отвечаю за свои слова. Для того, чтобы раз за разом добиваться результата, нет нужды заново изобретать велосипед. Имеются технологии, отработанные веками, отлично себя зарекомендовавшие. У них есть, можно сказать, фирменная марка наподобие «Дженерал Электрик», «Ай-Би-Эм», «Кока-Кола». Она может вызывать разные чувства, но, по крайней мере, к ней никто не отнесется пренебрежительно. Такую технологию я в самом ближайшем времени начинаю запускать.

Раскрасневшийся шоумен хлопнул в потолок очередной пробкой от шампанского.

— Коля, в китайском ресторане шампанское не потребляют, — наставительно заметил Альтшуллер. — Конфуций не велит.

— За милых дам, за милых дам, — промурлыкал шоумен, слегка переиначив Шуфутинского.

— Меня поражает интенсивность его красного, — делился с японцем директор выставки. — В русской культуре красный цвет всегда играл огромную роль. Коммунисты ведь не с потолка взяли свое знамя.

Четверухин оторвался от трапезы, чтобы пристально взглянуть в лицо собеседнику:

— Первый вопрос. Что вы подразумеваете под словом «технологии»? Торг, шантаж, подкуп, угрозы, сбор конфиденциальной информации, фальсификацию документов? Ведь в конце концов все сводится к этому нехитрому перечню. Конечно, его можно красиво упаковать, как пакуют товар в дорогом супермаркете. Но это одна только видимость.

— Говоря о технологии, я подразумевал эффективность этих мероприятий. Можно нанять киллера и вышибить из человека мозги, можно сделать так, что он подпишет все нужные бумаги. Это такая же технология, как производство автомобилей, духов, модной одежды. Марка и традиции играют здесь не меньшую роль.

— Вопрос второй. Если все так замечательно и красиво, что мешает вам завтра взять заказ у моего конкурента?

— Ничего, кроме престижа. Доброе имя теряется один раз.

Банкир осторожно взял на пробу риса:

— Хорошо, я подумаю над вашим предложением.

Первым из шести подозреваемых они решили проверить Геннадия Семичастного, хозяина одного из самых больших магазинов верхней одежды в столице. Чтобы выяснить его место жительства, пришлось сопровождать на деликатном расстоянии огромный шестидверный лимузин, на котором для полноты картины недоставало только дипломатического флажка.

Первый раз дело не выгорело — прямо перед их носом зажегся красный и лимузин канул в сплошном потоке. Во второй раз им удалось довести его до пункта разгрузки — оказалось что Семичастный не слишком оригинален и обитает на Кутузовском.

— Что думаешь делать? — спросил Алексей.

— Я бы просто позвонила и напросилась в гости. В любом случае он отлично помнит отца. Но по телефону не увидишь самого важного: первой реакции.

— Зачем сразу лезть домой? Запишись на прием под другой фамилией, потом скажи, что хотела просто проверить — вспомнит ли он тебя после стольких лет.

Зиба придумала легенду: она приехала в Москву из областного центра, имеет опыт в торговле промтоварами. Хочет открыть у себя в городе филиал магазина Семичастного. Она страшно нервничала — от страха упустить в поведении хозяина какую-нибудь важную мелочь, поэтому взяла с собой Алексея в роли главного менеджера.

— Я заранее готова разорвать его в клочья, а ты посмотришь спокойным, трезвым взглядом.

— Как человек со стороны?

— Нет, я не имела в виду, что тебе мои проблемы до лампочки. Не прикидывайся, ты все отлично понял.

Магазин был огромный, на трех этажах. С эскалаторами и скрытыми камерами, с вышколенными продавщицами и огромными зеркалами в примерочных. Товары только ведущих фирм, ничего дешевого, средней руки. Никакой толкотни, немногочисленная публика вела себя степенно и с достоинством.

Огромные, залитые светом площади были расцвечены самыми разными красками от нежных полутонов до бьющих в глаза из самого дальнего угла. Лишний раз Зиба доказала свою неженскую суть, не обратив ни малейшего внимания на пиршество фасонов, покроев, тканей. Она не демонстрировала презрительное равнодушие, она искренне не замечала всех этих бесчисленных нарядных вещей. Так охотник, почуявший поблизости оленя, не реагирует на стайку разноцветных бабочек.

Зиба обратилась к молодому человеку с табличкой на лацкане, тот сказал, что все вопросы по филиалам уполномочен решать первый зам Семичастного:

— Он сидит на третьем этаже. Давайте я вас свяжу.

— Как бы нам все-таки попасть к Геннадию Афанасьевичу?

— Вы хотите решить свой вопрос или попасть к Геннадию Афанасьевичу? Его сейчас нет и сегодня он вряд ли будет.

Зиба хотела сказать, что он нагло врет, что она своими глазами видела как час назад Семичастный выходил из машины, но благоразумно сдержалась.

— Ну, если вы твердо уверены, что с этим замом имеет смысл вести разговор, — она прикинулась провинциалкой.

— Да вы пять лет имейте с нами дело и все равно шефа в глаза не увидите, — покровительственно заметил собеседник.

Он достал телефон, что-то сказал в трубку и протянул ее Зибе:

— Говорите.

— Здравствуйте, мы из Владимира, хотим открыть у себя филиал вашей фирмы, — бойко затараторила Зиба.

— А кто вы, что вы? — лениво, не слишком заботясь о внятности протянули на том конце. — Мы очень осторожно подходим к выбору партнеров. Затребуем с вас кучу документов.

— Мы много чего прихватили с собой. Хотели бы показать, если вы позволите.

«Чтобы Зиба была такой обходительной и настырной одновременно — фантастика», — Алексей не верил своим ушам, ведь эти два качества у жены напрочь отсутствовали.

Человек с табличкой на лацкане объяснил им, как добраться до кабинета и выписал бумажку — пропуск на двоих. Охранник возле лестницы с минуту изучал квадратик размером со спичечный коробок. Грубо отесанное лицо сохраняло каменную неподвижность, которая, судя по всему, казалась ему выражением, наиболее подходящим для супермена.

Наконец, он вернул пропуск, приведя в движение только два пальца. Алексей с Зибой поднялись наверх.

— Семичастный сидит где-то поблизости, — шепнула она.

— На нашем пропуске отмечен номер кабинета.

— Мелочи жизни. Прорвемся.

— Вы к кому? — спросил с иголочки одетый юнец.

— И перед ним отчитайся, — мысленно чертыхнулся Алексей и показал квадратик.

— Вам дальше, до самого конца.

— Ответственный товарищ, — проворчала Зиба ему вслед.

Вдруг она резко вильнула в боковое ответвление. Одутловатый «шкаф» медленно вразвалку двинулся ей навстречу, чтобы отсечь от двери. Но Зиба в два прыжка подскочила к ней и скользнула внутрь. Растеряв свою солидную флегму, «шкаф» бросился следом, но тут ему преградил путь Алексей. Охранник попробовал ткнуть его без замаха в живот, но получил прямой в челюсть.

Из-за своей массы он даже не шевельнулся, только голова качнулась взад-вперед. Пока длился этот качок, Алексей тоже успел просочиться внутрь и даже защелкнуть за собой дверь. В комнате он увидел как Зиба лежит на полу и какой-то дюжий молодец выламывает ей руку.

— Лучше не дергайся, — предупредил жесткий как наждак голос.

В лицо с двух шагов смотрел глазок, готовый в любую секунду плюнуть свинцом. Но вида жены с заломанной рукой Алексей вытерпеть не мог. Он стал падать на спину, уходя из-под выстрела, и одновременно выбросил вперед ногу.

Пистолет подлетел вверх. Алексей отскочил от пола как пружина и нанес удар правой вложив в него всю мощь. Но ярость лишь до поры до времени хороший союзник. Противник разгадал слишком размашистый удар, увернулся и точно ответил.

Алексею показалось, что лицевые кости со скрежетом сместились по отношению друг к другу. Пол заходил ходуном. В это время защелкнутую дверь в коридор вышибли, в приемную ворвались сразу несколько человек в одинаковых белых теннисках и темных брюках…

— Что за шум, в конце концов? — из двери выглянул недовольный Семичастный с висячими, как у бульдога, щеками, залысинами и сизыми мешками под глазами. — Кто разрешил ломать дверь?

Прижимаясь к полу щекой, Алексей, наконец, получил возможность рассмотреть приемную: испуганную секретаршу, компьютер, стандартную офисную мебель. Зиба тоже лежала смирно, ей больше не выламывали руку, а просто держали под прицелом.

— Хотели к вам пролезть, Геннадий Афанасьевич, — доложил голос невидимого Алексею человека.

— Проверили, оружие есть?

Последовала некоторая заминка.

— Нету, — сам себе ответил хозяин магазина. — Прекрасно. Зато следы доблести налицо. Девушку кинули на пол, добро еще не покалечили.

— Пришлось подстраховаться.

— Страховаться надо от того, что вы устроили.

Алексей затылком почувствовал, как охранники понурили головы.

— С вами все в порядке? — наклонился Семичастный к Зибе. — Помогите ей подняться, жлобы чертовы. Господи, да это хаджиевское дите. Куда ты спешила, девочка? Могли ведь и пулю влепить.

— Хотела устроить сюрприз.

— Считай, что устроила. Пошли в кабинет, — Семичастный отыскал глазами секретаршу, отлепившуюся от стены. — Возьми щетку и отряхни ее как следует.

— Со мной еще человек, — Зиба на долю секунды запнулась, так тяжело ей было выговорить это слово. — Муж.

— Ребра целы? — дружелюбно спросил хозяин.

Алексей поднялся на ноги, молча кивнул и стал заправлять выбившуюся из брюк рубашку.

— Денька три придется походить в темных очках. Сам виноват. Или у вас в семье хобби — влезать в авантюры? — он опять обернулся к Зибе, которую последний раз видел девочкой. — Уже замужем. С ума сойти. Годы улетают так, что очухаться не успеваешь.

— Я думала, вы меня не узнаете.

— Хочешь обижайся, хочешь принимай как комплимент, но ты на лицо почти не изменилась. Та же черноглазая девчонка, которую я учил рыбу ловить. Можно подумать, сам умею.

Они прошли в кабинет, отделанный мореным дубом и карельской березой. На столе, подоконниках, на полу валялись факсы, копии договоров, толстые каталоги.

— Не обращай внимания на бардак — я по-другому работать не могу. Как отец? Передай ему выговор за то, что не позвал меня на свадьбу.

— Это я виновата. Терпеть не могу быть героиней шумных сборищ. Свадьбы, можно сказать, не было, мы с Алексеем сразу укатили на курорт.

— Да ладно, я шучу. Присаживайтесь, — Семичастный смахнул с дивана бумаги. Что будете пить?

Алексей смотрел на этого человека, похожего на добродушного породистого пса, и не видел в его глазах бегающих бликов нечистой совести.

— Я, можно сказать, тут живу, поэтому все под рукой, — он открыл один из шкафов, достал початую бутылку «Реми-Мартин» и три хрустальные рюмки, зажав их между пальцами. — За ваш союз. Счастья и успехов.

— Геннадий Афанасьевич, у меня к вам попутно одно дело, — Зиба отпила глоток и поставила рюмку на пол, рядом с диваном — до стола было далековато.

— Я весь внимание, — Семичастный не глядя нащупал пачку сигарет.

Умные собачьи глаза выползли из-под отечных век, мешками расползшихся на полщеки. Это и в самом деле были мешки — из плотной прокопченной сигаретным дымом кожи.

— Помните как отмечали первомайский праздник у нас на даче?

— Ты так веселилась, что потом вырубилась и свалилась спать.

— А что было потом?

— Ты могла бы давно спросить об этом у отца. Ничего особенного. Часиков до двенадцати валяли дурака. Правда, поутихли немножко. Мы-то знали, что тебя и пушечный выстрел не разбудит, но из уважения к отцу старались сильно не шуметь. После полуночи оттранспортировали нас в город. Кто-то был с микроавтобусом, кажется, Лобачев. Его водитель всех нас развез по очереди.

— Давайте вернемся назад. Вы хорошо помните тот момент, когда я прибежала домой и вырубилась?

— Детка, прошло не меньше десяти лет. Если бы ты мне тогда шепнула хоть слово, дала задание, — Семичастный улыбнулся потревожив сразу все складки: на лбу, на щеках, на короткой шее.

— Попробуйте вспомнить. Вы были в доме?

— Вроде да. Хотели поиграть в «сочинку» с твоим отцом, потом я разбил шаром оконное стекло и мы решили заняться чем-нибудь более безопасным. Спустились вниз, закусили немного. Тут как раз ты появилась.

— Незадолго до меня или сразу после входил со двора кто-нибудь?

— Даже если б я сидел тогда трезвым как стеклышко и то бы не ответил. Понимаешь: настроение. Иногда все сидят — с места не сдвинуть. А тут дурачились, веселились, бегали туда-сюда… Ты мне сперва растолкуй в чем дело.

— Один из вашей компании решил развлечься с двенадцатилетним ребенком. Я ведь свалилась спать не от усталости. От шока, от ужаса. Потом отшибло память, и я не могла объяснить отцу — почему не желаю больше ездить на дачу.

У Семичастного отвисла нижняя губа с прилипшей сигаретой.

— Меня ударило только десять лет спустя. На том самом месте — возле забора, в кустах.

— Подожди, так ты не рассмотрела его лицо, в чем он был одет?

— Во-первых, было уже темно. И потом он схватил меня сзади. Но это точно был один из гостей, я узнала запах коньяка, который вы все пили.

Семичастный почесал затылок короткими пальцами с выпуклыми желтоватыми ногтями.

— Теперь ты подозреваешь любого из шестерых. В том числе и меня.

Зиба промолчала.

— Отца, значит, не собираешься посвящать?

— Нет, это мои проблемы. Он здесь ни при чем.

— Девочка, я не знаю никого из всей тогдашней компании, кто бы ходил сейчас без охраны. Кроме Рощина, которого сожрали конкуренты. Бедняга заделался отшельником, живет где-то в лесу. Я ему предлагал хорошее место — отказался. Но он — исключение. Остальные прикрыты со всех сторон. Сегодня вам повезло. В другой раз нервишки у охраны окажутся потоньше. Начнут палить без лишних слов.

— Только не вздумайте никого предупреждать. Я все равно их достану.

— Не зли меня глупыми разговорами. Вас обоих просто сметут. Если посмотреть со стороны, разумных выходов всего два. Набрать денег и заказать профессионалам убийство всех шестерых оптом. Или обратно все забыть. Меня больше устроил бы второй вариант, но выбирать тебе. Если начнешь опросы и выяснения, дело кончится плохо. На испуг все равно никого не возьмешь — люди прошли через всякие переделки.

Майор все-таки заставил себя отдохнуть. Когда он проснулся через час, мать молча, вооружившись лупой, исследовала кофейную гущу на стенках фарфоровой чашки.

— Лошадиная голова, — произнесла она задумчиво.

— Ты все время видишь лошадиную голову, — Левченко осторожно, чтобы не испортить прическу, погладил ее по голове.

Он с детства воспринимал мать как капризного, избалованного ребенка, которому не стоит чересчур потакать, но и воспитывать бесполезно.

— Это свидетельство того, что гаданье верное. Лошадиная голова означает неожиданную опасность.

— Почему? — осведомился Левченко, обуваясь, — Кто и когда это установил?

— Это знания, которые передает учитель ученику.

— Ладно, обещаю на лошадях сегодня не ездить.

Максим захватил с собой мастерок из сгоревшей квартиры и отправился в российское представительство шведской авиакомпании «Сканска». К тому самому Петру Фатееву, который заказывал и оплачивал ремонт.

То ли Фатеев родился этаким скандинавом, то ли, общаясь со шведами, стал на них походить, но у него и бородка росла как-то слишком гладко, не по-русски, и голубизна в глазах была чужой, заморской. Не говоря уже о холодном вежливом тоне.

— Огромное спасибо. Хоть что-то уцелело. Обязательно дам знать Бородичу, может быть эта лопаточка ему дорога. Первый раз ее вижу, я не любитель рыться в чужих вещах.

«Я ведь пока не требовал отчета», — внутренне насторожился Левченко.

— Ничего если я задам несколько вопросов?

— Давайте, — Фатеев пожал плечами.

Девушки с лучезарными улыбками оформляли билеты для тех, кто готов был раскошелиться на шведский сервис. Кругом висели яркие плакаты с видами для туристов: пирамиды Египта, тройка с бубенцами и лентами в заснеженном русском лесу, огромные бабочки среди развалин буддийского храма, виндсерфинг на волне прибоя.

— В квартиру частенько захаживали в отсутствие хозяина?

— Иногда я назначал там деловые встречи, иногда бывал с друзьями. Бородич передал квартиру в полное мое распоряжение. Есть официально оформленная доверенность.

— Вы никому не передавали ключи? Даже на короткое время?

— Не пойму, в чем проблема. У вас есть сведения, что из квартиры перед пожаром пропали вещи?

— Как бы вам сказать… — майор выдержал паузу. — Кто-то понаставил там «жучков» — вам легче сориентироваться, когда это могло случиться.

Ни один мускул на лице тщательно причесанного «викинга» не дрогнул, но по всему было видно, что это далось ему нелегко.

— Тут явное недоразумение. В нашем бизнесе такими приемами не пользуются. А вы уверены в своих наблюдениях — квартира ведь выгорела дотла?

— Теперешние «жучки» выдерживают и мороз и стоградусную температуру. Техника не стоит на месте. Заезжайте ко мне на работу — покажу.

— Где они стояли, если не секрет.

— За батареями отопления, например. Подумайте, кто решил подкинуть вам этих насекомых. Жена ваша не страдает приступами ревности?

— Странно, что вы решили мне обо всем поведать. Или это новый стиль работы ФСБ? До сих пор ваше ведомство не занималось благотворительностью.

— Сейчас я представляю не ведомство, а самого себя. Вы ведь тоже не двадцать четыре часа в сутки работаете на «Сканску».

— Вы предлагаете свои услуги по этому делу?

— Ничего я не предлагаю, — сухо заметил майор. — Просто ставлю вас в известность. Если требуется помощь, этот вопрос можно обсудить.

Фатеев бережно ощупал свою холеную бородку:

— Вы, случайно, не взяли на вооружение метод того стекольщика, который посылал вперед себя мальчика — бить стекла?

— Не исключено, что «жучков» наставили наши ребята. Все было сделано профессионально. Если бы я сам организовал это дело, то просто притащил бы сейчас одну из кассет. Вместе бы прослушали и определили цену. Да и какая вам разница — достану я кассету из ящика своего стола или стану рыскать за ней по Москве. Оплата ведь идет не по затраченным усилиям, а по конечному результату.

— И все-таки мне хотелось бы доказательств. Слишком невероятная история.

— Может быть вас никто и не собирался подслушивать. Перепутали номер дома. Или поставили «жучков» в порядке эксперимента — как повлияет их работа на прочность межэтажных перекрытий?

— Если вы рассчитываете сорвать большой куш? — Фатеев взял в руки миниатюрную модель «Боинга» с броским желто-голубым значком компании на фюзеляже.

— Работая в ФСБ, начинаешь относиться к людям скептически. Уж очень они любят пакостить ближнему. Я никогда не рассчитываю ни на клятвенные обещания, ни на бумаги с подписями и печатями. Вот страх — это гораздо реальнее. Так вы подозреваете кого-нибудь? У ФСБ сейчас широкие полномочия. Под предлогом борьбы с терроризмом я имею возможность без санкции прокурора устроить обыск в помещении любой фирмы.

Поиграв еще несколько секунд моделью самолета, Фатеев, наконец, решился:

— Завтра с утра я отправлю с вами своего сотрудника. Он покажет вам место и останется ждать в машине.

У себя в рабочем кабинете Левченко подсоединил диктофон ко входу звуковой карты компьютера и перегнал на магнитооптический диск часть разговора. Вошел в обычную программу речевого синтеза и представил фатеевскую фразу в виде частотного спектра.

Потом набрал несколько новых слов, прозвучавших мертвенным, лишенным выражения, синтетическим голосом и стал добавлять к ним обертоны, модулируя амплитуду, чтобы максимально приблизиться к тембру и интонациям Фатеева.

Колдовал он долго. Когда закончил, достал стопку чистых кассет и стал записывать нечленораздельный писк, изредка вставляя одно-два слова «от Фатеева», как бы обрывок разговора:

— …лучше завтра… говорит что… очень мало времени… Сколько он хочет?.. Постников просто…

Он долго думал — вставлять последнюю фразу или нет. Потом все-таки решил сыграть ва-банк. Если он проиграет и Фатеев не замешан в делах фонда, невелика беда — значит эта ниточка ведет не туда. В противном случае эта фамилия может все вытянуть, устранить у человека с опрятной бородкой последние сомнения.

Он вставил еще несколько образцов другого голоса: размытого, глухого, который Фатеев мог бы отождествить с голосом кого-то из собеседников, только искаженным при записи из-за большого расстояния или по другой причине.

Уже неделю Зиба с Алексеем отзанимались на стрельбище «Русского легиона» в Мытищах. Им не задали лишних вопросов, не потребовали документов. Плати деньги и пользуйся всеми услугами.

Зиба оплатила инструктаж и с ними стал заниматься скуластый, всегда тщательно выбритый парень в камуфляже, черном берете и начищенных ботинках на толстой подошве. На рукаве он носил повязку с похожим на свастику значком.

— Показываю только два раза, — предупредил он с самого начала. — Полная концентрация внимания.

Он учил их стрелять лежа, с колена, с разворота, навскидку, на бегу. Им выдали наушники, а он совершенно спокойно относился к непрерывному грохоту выстрелов. Никогда не хвалил учеников, а за грубую ошибку без лишних разговоров заставлял отжиматься десять раз.

— Все должно быть отработано до уровня рефлекса. На счет «раз» выхватить оружие и прицелиться, на счет «два» — стрелять.

Свои «раз-два» он сперва произносил размеренно, потом скороговоркой.

— Если я теперь услышу «раз» где-нибудь на улице, рука сразу дернется, — шепнула мужу Зиба.

Занимались ежедневно по три часа с несколькими короткими перерывами. После стрельбы отрабатывали приемы рукопашного боя.

— У каждой нации свое боевое искусство. Для карате и кун-фу надо дышать тем воздухом, пить ту воду, думать на том языке. Наш русский рукопашный бой не менее эффективен, можете мне поверить.

На прощанье инструктор давал совет. В конце недели порекомендовал:

— Если нет возможности тренироваться, просто подержите пистолет в руках, хотя бы полчаса в день. С полной обоймой для точного веса. Нужно привыкнуть к оружию, чтобы оно стало продолжением вашей руки.

— А что стоит себе брать? — спросила Зиба, попросившись пострелять еще серию.

— Дело вкуса. Я бы посоветовал «Макарова».

— Здесь, на стрельбище?

— Нет, мы оружием и боеприпасами не торгуем, — отрезал инструктор. — Нас уже пытались спровоцировать, чтобы потом навешать кучу собак. Подойдите к тем, кто тусуется возле охотничьих магазинов.

Алексей последовал его совету. Возле магазина на Крымском валу скучающих фигур не было видно. Двое крепких ребят, его ровесников, разговаривали возле витрины так, словно они встретились случайно, на бегу, и вот-вот расстанутся, спеша по неотложным делам.

Он понаблюдал минут пять — ребята продолжали оживленно беседовать. Стоит попытаться.

— Есть дело.

Один из парней оглянулся по сторонам.

— Давай отойдем в сторону.

Завернули во двор.

— Нужно два «Макарова» и патронов штук сто.

Парень достал калькулятор, поиграл кнопками и молча показал итог на табло.

— Пойдет.

— Подожди в подъезде, я сейчас буду.

Долго ждать не пришлось: продавец появился с кейсом. Достал оттуда перевязанный сверток, уложил в облезлый полиэтиленовый пакет и протянул Алексею.

— Поздравляю с покупкой. Желаю всяческих успехов. Бесплатной рекламы мне не делай — клиентов пока хватает.

Левченко повезло. На следующий день как по заказу налетел холодный осенний ветер. Он смог позволить себе кожаную куртку, которая нелепо смотрелась бы в жару. В подкладку были надежно зашиты десять магнитофонных кассет. Нигде не выпирали, не стукались друг о друга при резких движениях. Он вытащит их, где посчитает нужным, и потом вернется в машину с уловом в руках.

Провожатых оказалось даже двое.

«Настоящий конвой», — подумал майор.

Они разместились на заднем сиденье и первым делом назвали адрес: ехать нужно было на Юго-Запад.

— Что там? — поинтересовался Левченко.

— Склад фирмы «Верас». Вообще-то ее держат под «крышей» «солнцевские». Оружие при тебе? Может придется помахать перед носом.

— Так вы «солнцевским» на хвост наступили? Круто заворачиваете.

Сопровождающие ничего не ответили. Один из них с белесыми, как у альбиноса, бровями посоветовал:

— Для предлога. Там куча товаров без всяких документов. Они, само собой, скажут, что все бумаги в офисе. Там ничего нет.

— Какие дадите ориентиры? Где они могут держать важные вещи?

Второй пассажир потрепанного «Фольксвагена» показал что-то на пальцах.

— Что он говорит?

— Говорит: без понятия, — перевел его напарник.

— Ради этого не стоило руками махать. Так где вас оставить?

— Тормозни хотя бы за два квартала.

Левченко так и сделал. Он дошел пешком до двухэтажного здания, чувствуя затылком пристальный взгляд — кто-то из пассажиров наверняка покинул автомобиль, чтобы проследить за его маршрутом.

За дверью, водрузив ноги на подоконник, сидел человек в состоянии приятной дремы. С утра на складе никого не ждали. Охранник приоткрыл глаза, завидев незнакомца, принял подобающую позу.

Левченко сунул ему в лицо удостоверение.

— Кто есть из начальства?

— Сейчас дам знать, — тот потянулся к телефону.

— Телефон не трогать. Я задал вопрос.

Было от чего растеряться субъекту при входе. С одной стороны, единственная его обязанность состояла в том, чтобы не пропускать посторонних, не получив разрешения по внутреннему телефону. С другой — противодействие сотруднику ФСБ в исполнении служебных обязанностей грозило фирме большими неприятностями. Второе обстоятельство все-таки перевесило.

— Поднимитесь наверх. Первая дверь направо, — пробормотал он, ощущая внезапное косноязычие.

Сразу вспомнились рассказы о командах в камуфляже и масках, которые без разбора штабелями укладывают всех на пол.

На втором этаже появление Левченко произвело почти тот же эффект. У майора не было готового плана действий — он решил ориентироваться по обстановке.

— От жильцов соседнего дома поступили сигналы, что у вас на складе разгружают подозрительные ящики. В пределах Москвы и Московской области у нас есть полномочия на полную проверку и ревизию, включая документацию.

— Ну чем подозрительные? — всплеснул руками один из присутствующих — коротышка с модной «трехдневной» щетиной. — Чем мы напугали наших дорогих москвичей, черт бы их побрал? Что там может быть внутри — чеченские боевики?

— А как, по-вашему, мы выходим на подпольные склады оружия? В половине случаев благодаря бдительности рядовых граждан. Кто проведет меня по складу?

— Идемте, — вздохнул коротышка, смирившись с неизбежным.

«Нельзя сейчас выйти со склада с кассетами, — сказал себе Левченко. — Всегда лучше не попадать в «яблочко» с первой же попытки, даже если ты в состоянии это сделать. Надо поплутать — отправиться отсюда в офис или на дом к директору.»

Они с коротышкой исследовали одно помещение за другим. Левченко для вида составлял опись. Обычный ширпотреб: сигареты, памперсы, дезодоранты.

«Уж слишком хилые враги у господина Фатеева. А если он решил меня проверить — подсунул адрес случайной фирмы? И ждет, когда торжествующий фээсбэшник вернется с богатым уловом.»

— Товарищ майор, клянусь Богом здесь нет для вас ничего интересного, — не вытерпел коротышка. — Может решим вопрос как-нибудь по-другому?

— Все в порядке, — Левченко потрепал его по плечу. — Извиняюсь за беспокойство, служба такая.

Коротышка хотел было открыть рот, но спина майора уже удалялась по направлению к выходу.

Добравшись до машины, Левченко скомандовал:

— Вон отсюда! Оба!

— В чем дело?

Он включил движок и тронул машину с места.

— И сам же выйти не дает — вот человек.

Пассажиры выскочили на ходу, торопясь пока майор не разогнался. Немой пробежал следом еще несколько шагов, чтобы захлопнуть за собой дверь. Понятливые ребята — даже не стали спрашивать, что передать шефу.

Рощин жил отшельником, но не слишком далеко от столицы, всего в двухстах километрах от Кольцевой. По словам Семичастного летом он обитал в шалаше, зимой переселялся в ничейный полуразваленный дом на опушке.

— Правда, все это сведения трех-четырехлетней давности, — уточнил он тогда, при встрече в магазине. — Как сейчас — без понятия. Одно время я думал вытащить его, потом смотрю — человек чувствует себя комфортно. Можно только позавидовать. Освободился от всех пут.

Лента шоссе раскручивалась быстро, автомобиль летел под звуки тяжелого рока.

— Странно, что он не забрался дальше, — сказала Зиба, когда добрались до указанного ориентира. — Здесь не меньше укромных мест, чем где-нибудь в тайге. Было бы желание.

Выбор был такой: сворачивать и ехать дальше по полю или бросить машину на шоссе и отправиться пешком.

— Неизвестно на сколько мы застрянем. Угонят или разберут на запчасти прямо тут, в зарослях.

— А сколько трястись по полю? — спросил Алексей, чтобы прикинуть судьбу машины.

— Километров пять, если верить Семичастному.

— Тачку потом смело выкидывай. Смотри какие рытвины.

— Так что делать?

Алексей ткнул пальцем в подробную карту для автомобилистов:

— Здесь обозначена придорожная кафешка. Там и стоянка должна быть. Оставим машину, а дальше посмотрим — может какой-нибудь джип или грузовик подкинет хотя бы в один конец. Если нет — тронемся на своих.

Кафешка оказалась аккуратным вагончиком с вывеской «Лесной родник». Плюс расчищенное место для стоянки и несколько переносных столиков в тени деревьев. От мангала вертикально вверх курился сизый дымок. Хозяин любовно нанизывал на шампуры мясо вперемежку с помидорами. Посетителей не было видно. Притормозил «КамАЗ», водитель забрал две порции с собой.

Алексей вышел, поздоровался со смуглым лысоватым человеком.

— Говори, что душе угодно. Шашлык из свежей свинины, люля-кебаб? С соусом или без?

— Не спеши. У тебя можно оставить машину?

— Машина классная, — тот поднес к губам сложенные в щепотку пальцы. — Будет как у Христа за пазухой.

— Надо проехать километров пять по полю. Жалко ее гробить.

— Погоди, один момент, — хозяин обернулся к худому нескладному парню. — Ашот-джан, посмотри что им надо.

Парень направился к притормозившей черной «Волге».

— Это из районной налоговой. Знаю наизусть все ихние номера. Любят черный цвет, раньше вся номенклатура ездила на черных.

Водитель машины забрал через окно четыре порции шашлыка и упаковку баночного пива.

— Даже не хочу подходить, — отвернулся хозяин. — А то еще чего-нибудь придумают. Расплачиваться никто не собирается. Пасутся здесь и еще родственников присылают. Шакалы. Это сверх денег, которые ежемесячно отстегиваешь.

Жесткие усы топорщились при каждом слове, от одежды пахло дымом, как будто хозяин перегрелся от злости.

— Так вам куда, к Петровичу? — продолжил он, вернувшись к любезному тону, когда «Волга» исчезла за поворотом. — Я его зову: святой человек.

Алексей подтвердил.

— Тогда сам подброшу, у меня мотоцикл с коляской. Сколько вас, двое? Отлично. Журналисты, наверно. В натуре святой. Подкидываю ему жрачки время от времени. От мяса отказывается, только хлеб давай. Я тут беру у земляка, у него своя пекарня поблизости. Свежий чурек, равных нет. Давай, ставь машину, я пока выкачу свой ящик с музыкой.

Хозяин скинул фартук и предупредил Анюта, что тот на время останется один на хозяйстве.

— Без меня вы бы в жизни его не нашли, — объяснял кавказец, пока мотоцикл скакал по рытвинам, трясясь и подпрыгивая. — Изба сейчас стоит пустая. Пока теплые деньки, он сутками в лесу — делает заготовки на зиму. Раз в неделю мы обязательно видимся. Умный мужик: молчит-молчит, потом как скажет — хоть в книгу записывай.

Мотоцикл свернул на лесную тропинку и лихо помчался дальше. Солнце перебегало от листа к листу, в глазах рябило от игры светлых и темных пятен.

— Приехали, — удачно подвернувшийся проводник остановился на поляне возле кострища. — Скоро подойдет. Вот — передадите ему.

— Где он сейчас? — спросила Зиба, принимая холщовый мешок с еще теплым хлебом.

— Бродит поблизости. Заскочу за вами часика через три. Понадобится раньше, можно и пешком. Тут, если знать дорогу, недалеко.

Супруги остались вдвоем. Алексей наломал сухих веток и разжег зажигалкой костер. Авось Рощин почует запах или заметит дымок над кронами деревьев.

— Как думаешь: случайно Семичастный вспомнил именно о нем?

— Пока не знаю, — Зиба не могла усидеть на месте: бродила взад-вперед, рвала и жевала кисловатую заячью травку.

Алексей пытался угадать — как поведет себя отшельник. Время текло медленно. Полное отсутствие событий, только игра солнечных пятен на мху и траве, птичий щебет, медленные перемещения облаков в просвете над поляной. Несколько раз отчетливо слышался треск — но это были отзвуки обычной жизни леса.

Рощин появился бесшумно, с той стороны, откуда они его не ждали. Заросший, с космами до плеч. В гимнастерке с чужого плеча, выгоревшей почти до белизны, с небогатым урожаем грибов в корзине. Скрюченные, будто судорогой сведенные пальцы. Почему-то защитные очки — разве в лесу слишком яркое солнце?

Зиба смотрела в упор, ожидая реакции. Но реакции не последовало — Рощин присел на корточки возле костра, подкинул еще несколько веток.

— Смотрите внимательно, — наконец, прервал молчание Алексей. — Вы ее знаете.

Рощин послушно поднял глаза. За темными стеклами трудно было разобрать выражение глаз.

— Не помню, — произнес он глухим, скрипучим голосом, словно механизм голосовых связок проржавел от редкого употребления.

— Хаджиева Зиба.

Наморщенный лоб лесного жителя свидетельствовал о внутреннем усилии.

— Не помню.

По запаху свежего хлеба Рощин нащупал мешок. Достал чурек и стал есть, методично отрывая кусок за куском. Насытившись, опустился на землю и вытянул ноги. Он выглядел уставшим, обессиленным.

— Зиба, — повторил Алексей. — Давно, десять лет назад. Первое мая на даче. Были еще Семичастный, Альтшуллер, Лобачев…

Он остановился — Рощин явно не реагировал на перечень фамилий.

— Я дал себе слово всех забыть.

Никто не признал бы в этом одичалом лесном жителе одного из участников того дурашливого веселья удачливых, уверенных в себе, набирающих обороты людей.

— Сейчас он вспомнит, — Зиба достала заряженный пистолет и с трех шагов направила Рощину в лицо.

Тот продолжал сидеть — не вздрогнул, не отпрянул инстинктивно.

— Даю тебе три секунды освежить память! — закричала Зиба, срываясь на визг.

Человек, когда-то выбравший одиночество, отвернулся в сторону.

— Если ты… — начала Зиба, и тут неожиданно прогремел выстрел.

Алексей как в кошмарном сне увидел как брызги крови окатили жену с головы до пят. Из сидячего положения Рощин медленно опрокинулся на спину.

— С ума спятила! — заорал Алексей, вырвав пистолет.

Скопившееся напряжение прорвалось.

— Кто тебе разрешил класть палец на курок? — не помня себя от ярости он кулаком ударил Зибу по лицу.

Она успела среагировать и чуть отвести голову — иначе он сломал бы ей челюсть. Удар только зацепил скулу, но был настолько силен, что Зиба все равно упала.

Быстро встала, не глядя на мужа, не интересуясь — собирается он бить еще или нет. Невозможно было оторвать глаза от трупа с простреленной головой.

— Прости меня, — Алексей опустился на колени, попытался обхватить ее, обнять.

— Убери руки, — Зибу передернуло от отвращения — не к Алексею, а к противоестественному прикосновению горячих мужских ладоней к пояснице.

Она стянула с себя майку, не стесняясь выкатившихся шариков-грудей.

— Где-то поблизости должна быть вода. Чистая пригодная для питья.

— Оденься, комары закусают, — сказал Алексей, отряхнув прошлогодние листья с колен.

— Меня комары не кусают. Знают: как напьются ядовитой крови, так и подохнут.

— Что с ним делать?

— Ничего. Или ты хочешь голыми руками вырыть могилу?

— Хотя бы ветками прикрыть.

— Сперва мне надо все отстирать.

Она уже говорила и действовала совершенно спокойно. Алексей тащился следом, как на поводке, повторяя все ее повороты направо-налево.

— Когда вернется шашлычник?

— Минут через сорок.

— Так скоро? — удивилась Зиба.

— Мы почти два часа прождали.

Родник, наконец, отыскался, и Зиба стала ожесточенно тереть майку, джинсы. Следы все равно оставались.

— Ладно, дай мне пока свою рубашку. Надо шашлычника встречать.

— Что ты ему скажешь?

Вернулись к месту убийства. Вдвоем оттащили тело в заросли.

— Думаешь это был он? — Алексей не мог молчать, молчание распирало изнутри.

— Теперь уверена что нет.

— А Семичастный тоже отпадает?

— Не знаю, отстань.

Раздался треск мотоцикла с коляской.

— Раньше времени, — нервно взглянул на часы Алексей.

— Какая разница? Приведи себя в чувство. На лице написано, что ты сейчас тащил за ноги труп.

Алексей, голый по пояс, стучал зубами. На выпуклые бугры мышц боязливо садились и взлетали комары.

Мотоцикл остановился.

— Уже загораете? — бодро соскочил на землю хозяин кафешки. — А где…

Но Зиба не дала ему договорить. Сделав шаг навстречу, она выбросила правую руку вперед и всадила в усача три пули. Все три попали в живот, хозяин кафешки корячился на траве с вытаращенными от боли и недоумения глазами. Зиба продолжала жать на спусковой крючок, но пистолет раз за разом давал осечку.

— Чего стоишь, помоги! — крикнула она.

Алексей хлопнул на плече комара, во второй раз забрал у жены пистолет и выстрелил, почти не целясь. Последний из знакомых Рощина на этом свете затих, как и он сам.

— Забери и кинь в морду тому, у кого ты его брал, — отказалась Зиба от своего «Макарова».

— Сколько там осталось пуль по-твоему?

— Пара так точно.

— А если у меня он будет нормально стрелять — что тогда?

— Дерьмо это, а не пистолет.

Алексей дважды выстрелил поверх ее головы. Первая пуля срезала кончик ветки, вторая застряла в березовом стволе.

— Все равно дерьмо.

Алексей молча сменил обойму и выстрелил шесть раз подряд, постепенно, по миллиметру опуская ствол. Зиба и не подумала пригнуться.

— Нормально работает. Надо жать до конца с равномерным усилием.

— Поехали, — Зиба устроилась в коляске.

— Лучше пешком. Тут вся округа наверняка знает его драндулет.

— Столько тащиться пешком я не намерена. Хотя бы полдороги, тут никого нет.

Алексей не стал спорить…

…Вернулись в кафе. «Тойота» стояла на месте.

— С парнем сам разберись, — потребовала Зиба. — У тебя осечек не бывает.

Двое «дальнобойщиков» смачно жевали за столиками, запивая свинину охлажденным «Спрайтом» из горлышка. Их трейлеры стояли бок о бок.

— Отец за вами поехал, — сообщил Ашот.

— Наверно, разминулись, — улыбнулся Алексей.

«Дальнобойщики» в спортивных штанах с лампасами рассчитались и покатили дальше.

— Послушай, у тебя нет тут хоть какой-нибудь майки. Жена перепачкалась, рубашку забрала, а я не люблю появляться в городе в пляжном виде.

Нескладный парень с почтением взглянул на мускулистый торс и улыбнулся:

— Моя не пойдет.

— Вдруг натяну как-нибудь. Я заплачу сколько скажешь.

— Старая майка, что за нее платить?

— Давай, показывай, — Алексей положил руку парню на плечо, чтобы сдвинуть его с места.

Они стояли возле столиков в тени, Алексей предусмотрительно повернулся к трассе спиной, но каждая проносящаяся мимо машина проезжала по его туго переплетенным нервам.

Зашли в подсобное отделение вагончика, Ашот стал рыться в шкафу. За его спиной Алексей лихорадочно обматывал кисть руки с пистолетом всеми тряпками что подворачивались под руку. Кисть превратилась в уродливый комок, только тогда он выстрелил в тощую склонившуюся спину.

Анют свалился. Быстро освободившись от тряпичного мотка, убийца забрал майку из его рук, с трудом, но все-таки влез в нее. На майке красовались небоскребы и надпись по-английски: «Манхэттэн».

По дороге к «Тойоте» Алексей поразился своему абсолютному равнодушию. Словно бы ничего не произошло — он купил у парня майку, а теперь они, пообщавшись с отшельником, возвращаются в город. Только все вокруг сделалось почему-то ярче, обнаженнее. Солнце сияло нестерпимым блеском, зелень деревьев буквально звенела, как будто листья выкрасили ацетиленовой краской. Запах подгорающего шашлыка забивал все остальные.

— Слышно было? — поинтересовался Алексей, падая с размаху на мягкое сиденье.

— Когда сидишь и ждешь, что вот-вот — слышно. С трассы вряд ли кто-то обратил внимание. Надо срочно заказать глушители.

— Ты говорила, что оружие понадобится для самообороны, — майка сдавливала грудную клетку, ему трудно давался каждый вдох.

— Сегодняшний случай не в счет. Ты же видел, что все произошло случайно, — нервно ответила она.

Половину дороги до города проехали в молчании. Но напряжение в салоне-люкс нарастало, от него впору было засветиться шаровой молнии. Вдруг Алексей расслышал скрип зубов. Костяшки пальцев Зибы побелели — так она вцепилась в руль.

— Я сейчас сдохну, если не найду себе женщину.

— Только смотри, глупостей на сегодня хватит.

Алексей нагнулся проверить, на месте ли пистолет, который он запрятал в тайник под сиденьем. Майка не выдержала и треснула по шву до самой подмышки.

Банкир решился-таки поставить перед Белозерским задачу. Требовалось открыть кампанию по пересмотру результатов одного из прошлогодних приватизационных аукционов. Тогда был распродан контрольный пакет акций алюминиевого завода в небольшом восточно-сибирском городке Чернореченске.

— Под это я открываю отдельную расходную статью, — заверил Четверухин. — Ни банк, ни я сам, ни мои люди не должны быть засвечены.

Белозерский сразу решил создавать две параллельные структуры. Ложа поможет решать «политические» задачи. Вторая структура, которую он для себя условно назвал «Зондеркомандой» возьмет на себя грязную работу. Пути их пересекаться не должны.

Нужно было сразу начинать двигаться по разным направлениям: средства массовой информации, коллектив завода, политические силы, которым выгодно лишний раз бросить тень на приватизацию, исполнительная власть.

Все они относились к компетенции Ложи, поэтому он намеревался в первую очередь их сдвигать с нулевой отметки. Вопрос с помещением помог решить тот же Четверухин. Он дал деньги в долг зарегистрированной на подставное лицо фирме и свежеиспеченный гражданин России смог снять в аренду небольшой двухэтажный особнячок девятнадцатого века. Банкир предупредил, что долг пока числится за Белозерским, но может быть списан, если дело о контрольном пакете удачно разрешится.

Белозерский оформил в соответствии с масонскими правилами несколько комнат и залу с белыми, местами облупившимися колоннами и пятнами сырости на потолке. Особнячок находился в полуаварийном состоянии, но новый хозяин не хотел здесь ничего подновлять — дух полуистлевшей старины был ему особенно приятен. На фоне этой ветхости масонские лампады, подсвечники, аллегорические гравюры смотрелись особенно уместно.

Для единомышленников время пока не пришло и первым «собратом» стал известный тележурналист Дараганов, автор скандальных разоблачений и интервью. Удивительная натура соединяла в себе романтику и холодный цинизм, вечное любопытство ко всему потаенному и скрытому и неуемную жажду саморекламы.

Обряд посвящения привел Дараганова в полный восторг. Белозерский представил дело так, что в ложе уже состоит множество влиятельных людей из самых разных сфер, но для «подмастерья» может пока открыться только самый край завесы. Он разрешил обращенному «собрату» лично отобрать еще двоих кандидатов.

— Главное, что требуется от них на первое время — умение хранить тайну, — почерпнутый большей частью из книг и бесед аристократической родни русский язык помогал Белозерскому выражаться торжественно, как подобало случаю. — Это первая заповедь масонства. Имей в виду — ты за них отвечаешь перед ложей в полной мере.

«Впрочем, небольшая доза рекламы на начальном этапе не помешает», — подумал Белозерский.

Человек, проживший на Западе всю жизнь, он быстро осваивался в столице. Сразу постигал все тонкости ее уклада, который чужой нерусский человек замучился бы анализировать. Скоро он посвятил в «подмастерья» члена одного из комитетов Государственной Думы. Следующим стал популярный делец-кинопродюсер. Каждому он подавал суть ложи под особым для него предназначенным соусом. Каждый становился корешком, который пускал в своей среде новые отростки.

На очередном ритуале посвящения присутствовали уже десять человек в масонских фартуках. Огоньки свечей заставляли их тени колебаться, ползать вверх-вниз по стенам. На мерцающих подносах красовались масонские принадлежности: молоток, мастерок, отвес. Обычные инструменты каменщика, которые приобрели сокровенный смысл и поэтому были изготовлены из дорогого материала, украшены инкрустацией.

«Зондеркоманда» собиралась медленнее. Белозерскому требовались не просто разовые исполнители, а постоянные сотрудники, не просто люди, способные преступить закон, а мастера своего дела. Здесь Великий Мастер ложи превращался просто в Хозяина. А всякому Хозяину важна личная преданность — самый большой дефицит в современном мире.

Случайно Белозерский услыхал от Дараганова историю о киллере, который совершил самый страшный грех — промахнулся. Намеченный в жертву бизнесмен отделался только легким ранением в плечо, после чего окружил себя буквально непробиваемой стеной охраны.

С киллера затребовали обратно аванс. Но оказалось, что это еще не самое страшное. Он перестал получать заказы. Больше того, последний из заказчиков продолжал по-своему «заботиться» о нем. Если бедняге удавалось устроиться сторожем или грузчиком в магазин, через неделю ему объявляли, что отказываются от его услуг.

Дараганов хотел сделать с незадачливым киллером целую передачу того сорта, где интервьюируемого показывают только со спины или закрывают верхнюю часть лица на экране черной полоской. Но начальство телеканала не одобрило его замысла, сообщив, что жанр в целом устарел.

Белозерскому удалось как бы невзначай разузнать адрес, и он отправился в гости к отставному наемному убийце по фамилии Слепцов — в коммунальную квартиру, о существовании которых ему было известно только понаслышке.

Он проследовал по сумрачному, пропахшему ароматами дешевых обедов коридору к указанной соседкой двери. На стук хозяин открыл почти сразу — худощавый человек в белой тонкой сорочке и строгих темных брюках. Белозерский решил, что он собрался уходить, но, как выяснилось потом, это была повседневная домашняя одежда.

Хозяин встретил незнакомого человека совершенно спокойно, указал на тапочки у входа. Комната в самом деле сияла чистотой. Здесь каждая вещь занимала отведенное ей место. Книги по шахматам в прозрачных обложках выстроились на полке. На подоконнике, ближе к свету, стоял мохнатый кактус в керамическом горшке.

Нейтральные, безо всякого рисунка обои не оживляли ни фотографии, ни дешевенькая картинка, ни хотя бы цветной календарь. Стол, накрытый клеенкой был пуст. Белозерский не заметил в комнате даже телевизора.

Он представился и сразу приступил к делу.

— Я слышал про вас. Думаю, мы смогли бы сотрудничать.

— Что именно слышали?

Гость достал пачку сигарет и оглянулся в поисках пепельницы.

— Извините, но я не курю.

«Этого следовало ожидать», — сказал себе Белозерский, пряча сигареты обратно в карман.

— Вы выполняли штучную работу на заказ. Потом случилась осечка.

— Понятно. Работа прежнего рода.

Гость подтвердил.

— Представьте себе — покупатель пришел в оружейный магазин. Ему предлагают одно ружье, второе. А он говорит — мне бы то, которое дает осечку.

— Человек — это самосовершенствующийся механизм.

Слепцов взглянул на часы, открыл дверцу шкафа, достал коробочку с поливитаминами и проглотил цветной шарик.

— Если я изменился, то не к лучшему. Пропадает уверенность в себе. Потом теряешь квалификацию от долгого простоя. Если хотите дешево и сердито, найти людей тоже не проблема.

Белозерский опасался увидеть обиженную на судьбу, сломанную фигуру, но все больше убеждался, что перед ним человек другой породы, умеющий держать удар. В голосе Слепцова не слышалось ни агрессии, ни особой любезности, говорил он именно то, что хотел сказать.

— За дешевизной я не гонюсь. Наоборот — хочу предложить твердый стабильный заработок.

— Нажили столько врагов? — недоверчиво взглянул бывший киллер.

— Пока у меня вообще нет никого на примете. Просто хочу иметь специалиста под рукой.

— Не встречал еще таких предусмотрительных людей.

Из-за стенки послышались громкая ругань и яростный женский визг. Слепцов продолжал, даже не повысив голоса:

— Еще одно: последний заказчик все никак не может меня забыть. Его люди исправно следят, чтобы я не нашел себе средств к существованию.

— Мы посоветуем им не быть такими злопамятными.

Левченко решил наведаться на Сиреневый бульвар. Лифт успели починить, хотя он морально подготовился к тому, чтобы опять взбираться пешком на двенадцатый этаж.

— Честно говоря, я пожалел, что его отремонтировали, — признался Максим. — Теперь для твоих друзей и знакомых больше нет препятствий. Нам не дадут побыть вдвоем.

— Думаешь, ко мне не зарастает народная тропа? Последнее время я больше общаюсь по телефону. Кто-то стал слишком деловым, кто-то погряз в семейном счастье.

— Тем лучше. Какие новости на рабочем месте?

— Все ужасно. Мы с Самохиным сидим как будто в карантине. Никто не появляется, не звонит. По-моему, он даже мне перестал доверять.

— Но открыто на него не давили? Не являлись депутации, не требовали уйти в отставку?

— Лучше бы так. Промаялись целый день. Такое впечатление, что мы с ним сжались до размеров букашек, а кто-то большой время от времени наблюдает за нами через увеличительное стекло.

Она устало опустила голову ему на плечо. Ко всем проблемам, которые свалились на Левченко, прибавилась еще нежность этого длинноногого создания. Не теряя времени даром, Марина расстегивала ему рубашку, ее узкие ладони путешествовали по груди, лопаткам, животу. Спинной мозг Левченко отвечал на прикосновения, но сознание оставалось холодным и трезвым. Сквозь волны музыки, накатывающие одна за другой, сквозь Маринин шепот он расслышал возню с замком.

Быстро сбросил ее с себя, вскочил на ноги.

— Что с тобой? — спросила она, недоумевая.

Сразу несколько человек ворвались в квартиру.

«Чуть-чуть поторопились ребята», — промелькнуло в голове.

Первого, разогнавшегося во весь опор, он встретил прямым в голову. Но масса накачанного бойца оказалась слишком велика, он полетел по инерции дальше. Не отступи Максим в сторону, он сбил бы его с ног.

Однако устойчивое равновесие майор все-таки потерял. Второй из «гостей» с лошадиной вытянутой мордой не преминул этим воспользоваться и хлестко ударил его по правому подреберью милицейской дубинкой с впаянной в наконечник свинцовой «примочкой». Удар был нацелен в печень. От боли у Левченко перехватило дыхание. Упершись спиной в косяк двери, он нашел в себе силы оттолкнуться, перенося центр тяжести, и выбросить ногу.

Противник отлетел к противоположной стене. Левченко выхватил было пистолет, но сзади на него накинули тонкий как нитка стальной трос. Первого «гостя» он все-таки недооценил, только человек со слоновьей кожей мог через пару секунд очухаться после убойного удара и что-то предпринять.

Майор успел просунуть пальцы между удушающей нитью и шеей, но сталь впивалась в пальцы, готовая перерезать их пополам. Левченко только сдавливал себе горло своими же руками. Третий «гость» неторопливо, ничего не опасаясь, приблизился к нему и с наслаждением влепил кулак в солнечное сплетение.

На мгновение Левченко отключился. Придя в себя, он понял что лежит на полу и не может оторвать голову, потому что ствол пистолета упирается в затылок. Краем глаза он увидел бледную Марину, которая тихо твердила:

— Ублюдки, мразь, ублюдки…

Никто даже не счел нужным приказать ей заткнуться. Судя по всему ее проклятия входили в сценарий. Они обнадежили майора — по крайней мере убивать его не собираются, иначе секретарше незачем было бы играть роль.

Кроссовки «Рибок» прошлись туда-сюда перед носом Левченко после чего сверху прозвучало:

— Где кассеты?

Значит, он все-таки не ошибся, вставив в запись фамилию Постникова. Все сходится, увязывается вместе: масонский мастерок, Фатеев с его аккуратной бородкой, убийство Альтшуллера, интриги вокруг Фонда.

— Кассеты у меня в кабинете, — ответил Максим. — Может дать тебе ключ? Съездишь на Лубянку. Вас хоть предупредили кто я и откуда? Или Фатеев нанял себе камикадзе?

— Заткни пасть.

— Ведь он голову с вас снимет, если со мной что-нибудь случится. А дальше? Мы-то с ним договоримся, и включить ваши души в счет не составит проблем. Всех четверых.

— Меня? — обомлела Марина. — Ты решил, что я работаю на них? Что я тебя предала?

— О предательстве речи не идет, — Максим по-прежнему лежал на животе, но холодок на затылке уже пропал. — Как раз наоборот — ты очень многим рискнула, проявив верность господину Фатееву.

— Я не стану унижаться и доказывать сейчас свою невиновность. Потом ты сам все поймешь.

— Откуда тебе известно про «потом»? Вдруг эти ребята сейчас меня прикончат?

Один из троицы взял Левченко за локоть и помог встать на ноги.

— Так кто со мной поедет? — спросил майор. — Или вы отпустите меня одного? Я-то, конечно, первым делом сяду искать ваши физиономии в картотеке.

Он бодрился, но печень побаливала, пальцы не слушались. Майора всегда забавляли крутые ребята из боевиков, которых молотили кулаками, обрезками труб, драли ножами. А они мало того, что расправлялись с врагами, но через десять минут уже появлялись за столиком фешенебельного ресторана без единого синяка и кровоподтека.

— Вы подумайте, а я пока умоюсь.

Кое-как Левченко дотащился до ванной, один из «гостей» отправился его сопровождать. Из комнаты было слышно неразборчивое бормотание по телефону. Сняв рубашку, Левченко не глядя отдал ее «конвоиру».

— Чтобы без дела не стоял.

Потом сунул шею под холодную воду и с наслаждением почувствовал струйки бегущие по спине.

Когда он вернулся назад, консультации уже закончились.

— Пошли вниз, в машину, — объявил толстокожий.

По дороге никто не проронил ни слова. Левченко показалось, что все трое всерьез обдумывали нарисованную им перспективу. Остановились возле гостиницы «Космос». У толстокожего сильно распухло лицо и вид стал совершенно непотребный. Он остался в машине, а его товарищи вместе с Левченко вошли в фойе и направились к лифту.

Кроме размеров фойе больше ничем не отличалось от фойе любой другой московской гостиницы «интуристовского» класса. Швейцар, мрамор, старозаветные растения в кадках и новомодный миниатюрный фонтанчик. Сувенирный и газетный киоски, охранники в малиновых пиджаках, склоненная голова дежурной администраторши за стойкой, вечно чему-то радующиеся иностранцы.

Вот тебе и кинематографические нелепицы. Все почти как в жизни. Через четверть часа после мордобоя причесанный герой поведет разговор в приятном для глаза интерьере.

Фатеев ожидал майора в номере. Он дал знак сопровождающим выйти из комнаты и подежурить за дверью.

— Приношу официальные извинения. Насколько я понял из телефонного разговора, эти идиоты переусердствовали. Им следовало всего-навсего обезоружить вас и поинтересоваться местонахождением кассет.

— Все было в точности выполнено. Я дал исчерпывающий ответ. Хотите что-то еще уточнить?

— Прежде всего восстановить дружеские отношения. Не держите камня за пазухой. Если бы мы сразу поговорили откровенно…

— Если бы все могли быть откровенными друг с другом, — философски заметил Левченко. — Тогда лев мирно возлег бы рядом с ягненком, как записано в одной старинной книге.

Фатеев рассмеялся, но глаза его смотрели по-прежнему внимательно, испытующе.

— Так что заставило вас заинтересоваться квартирой на Никольской? Простая любознательность?

— «Жучков» ставил не я. Помните, в прошлом году не очень громкий скандал с высылкой третьестепенного сотрудника нашего посольства из Швеции?

— Не помню.

— Тогда газеты были заняты гибелью леди Дианы. Остальное проскочило незамеченным… Ему предъявили обвинение в шпионаже. После этого поступила команда прослушивать представительства шведских фирм и офисы СП, квартиры и телефоны сотрудников. Чтобы, как принято в таких случаях, вышвырнуть кого-нибудь в ответ. Но потом все как-то утрясли по дипломатическим каналам. А писать на пленку продолжали по инерции. Только недавно вспомнили про это дело и дали отбой.

— И сколько же набралось кассет по квартире?

— Что-то около десяти. Они совершенно случайно подвернулись мне под руку. От подарков судьбы не отказываются. Подвернулись, ну и ладно — я знал, что все равно не сумею ничего разобрать, кассеты сразу шифруются во время записи. Идет частотная модуляция по очень сложному закону и без декодера на выходе получается птичий щебет.

— От кого и зачем кодируют записи? — этот вопрос напрашивался сам собой, и Левченко заранее подготовился к ответу.

— ФСБ — огромное ведомство. Представьте себе корабль без водонепроницаемых переборок в трюме. При первой же пробоине у него мало шансов удержаться на плаву. Поэтому у нас есть барьеры между отделами. В повседневной работе это иногда раздражает, но начальство знает, что делает.

Фатеев слушал внимательно, не перебивая. Майору трудно было определить, насколько убедила собеседника его версия.

— Все-таки я решил прокрутить пару кассет на выбор — электроника имеет свойство сбоить. Оказалось: отдельные словечки все-таки проскакивают. Даже одна фамилия, она меня очень заинтересовала. Постников. Мало ли Постниковых в Москве, правда? Но тем не менее…

Майор приподнялся с места.

— Не волнуйтесь, я хочу только включить телевизор.

Фатеев потянулся за пультом дистанционного управления и протянул его Максиму. Майор выбрал музыкальную программу, по которой двадцать четыре часа в сутки крутились клипы. Прибавил громкость.

— Мы могли бы выйти на балкон, — заметил Фатеев.

— Так надежнее, — майор хорошо знал на опыте как пользуются диктофоном.

Страховался он больше для вида, теперь сказанное должно было обрести двойной вес. Он стал говорить тише, так что некоторые слова Фатееву приходилось угадывать по губам.

— Доступа к оборудованию дешифровки у меня на сегодняшний день нет. Вообще, этим занимаются специальные операторы — мы даже толком не знаем в каком корпусе они сидят. Оформляется заказ, указывается номер дела или предварительной разработки. Начальство ставит визу. Короче, целая бухгалтерия.

На экране мельтешили цветные пятна. Раз за разом собирались в подобие человеческого лица, которое растягивалось, расплющивалось, выворачивалось наизнанку.

Человек в дырявом комбинезоне и мятом мотоциклетном шлеме с очками рылся палкой в мусорном ящике, откуда выбрасывали свои ядовито-зеленые стебли хищные растения с жесткими, словно из кровельной жести цветами.

Потом чьи-то пальцы перебирали гитарные струны, превращаясь один за другим в обнаженных, судорожно извивающихся в танце женщин.

— Какие варианты? — продолжал Левченко. — Ждать, пока что-то в распорядке изменится? Но данные оперативного наблюдения имеют свойство быстро стареть. Писать рапорт начальству? Объяснять как ко мне попали кассеты? Вернуть их на место?

— Ваш выбор был самым удачным, — холодно улыбнулся Фатеев.

На экране телевизора метаморфозы продолжались уже в новом клипе под монотонный долбящий ритм. Волосы певца окрашивались в яркие цвета, потом на голове у него прорастала буйная мультипликационная трава, раскрывало, как зонтик, свою крону дерево. Под деревом оказывался пластилиновый рояль, на котором играл пластилиновый двойник живого музыканта. По нижнему веку двойника карабкался человечек в клоунской одежде, и так до бесконечности одно цеплялось за другое.

— Еще вопрос, майор. Вы уверены, что эти кассеты не размножались? Что они пока в единственном экземпляре?

— Просто руки ни у кого еще не дошли разгрести эту кучу. Тем более, что срочность отпала.

— Могут они исчезнуть бесследно или уже зафиксированы где-то в описи?

— Это нужно проверить.

Следующий клип демонстрировал компанию вытатуированных персонажей. Татуировки были явно подлинными и удивительно красивыми. На груди и животе, на спине и ягодицах, даже на шее. Они двигались, когда хозяин совершал простые движения: шел, глубоко дышал, напрягал трицепсы. Зеленовато-голубые драконы взмахивали перепончатыми крыльями, кобры приподнимали голову, желтые тигровые морды скалили зубы.

— Когда я смогу их получить?

— Как только мы договоримся.

— Назовите свою цену.

— Двести тысяч.

— Они того не стоят. Но у меня нет времени торговаться. Договоримся следующим образом. Вы приносите кассеты. Я их слушаю выборочно, если там в самом деле можно хоть что-то разобрать. Либо вы получаете условленную сумму, либо забираете кассеты и делаете с ними что угодно.

— Лучше по-другому: я продаю одну из десяти. Слушайте ее, рассматривайте под микроскопом, проверяйте подлинность всеми доступными вам методами. Потом решайте как быть с остальными — нужны вам они или нет.

Майор недооценил коллег из МВД — в их арсенале имелся широкий выбор способов воздействия. И он, и Света предупреждали Каллистратова: никаких инъекций, никаких таблеток, отказываться от пищи, у которой странный привкус.

Олег держался настороже, но по первому дню создавалось впечатление, что его в самом деле решили оставить в покое до поры до времени. Никто не навязывал лекарств, пищу давали незатейливую, чередуя рисовую кашу с гречневой.

Каллистратов долго ковырял ее куцей тюремной ложкой с обрезанной ручкой. Принюхивался, осторожно пробовал на язык. В конце концов съедал и со страхом наблюдал за симптомами. Мерещились и резь в животе, и тошнота, и сухость в горле. Потом нервы успокаивались, симптомы бесследно исчезали. Оставались только настырные требования желудка, не обманутого мизерной порцией.

Свете разрешили принести в палату только фрукты, предупредили, что оставлять съестное нельзя, чтобы не плодить тараканов. Каллистратову тогда пришлось съесть все подчистую и теперь он жил воспоминаниями о матовой кисти винограда — он бы не мог позволить ее себе, если б не тюрьма.

Уже через два дня сменили постельное белье. Новое было по-настоящему чистым, белым, почти домашним на вид.

«Похоже они в самом деле опасаются Левченко, — сказал себе Олег. — Он ведь человек из другого ведомства, может спокойно и прессу подключить.»

На свежей постели ему приснился тяжелый, сумбурный, но временами очень связный и правдоподобный сон. Он шел по пустынной улице со множеством старинных, великолепно отреставрированных домов. Среди бела дня на улице не было ни души, низко висело пасмурное небо.

Толкнув тяжелую дверь, он вошел в один из домов. Поднялся по широкой лестнице с ковровой дорожкой. И очутился в зале, чье убранство в точности соответствовало традициям той самой тридцатой ступени «Кадош», о которой он вскользь упомянул при последней встрече с майором.

Читая сухой текст, он часто представлял себе эти стены, затянутые тяжелым бархатом, черный балдахин с кроваво-красными крестами над одиноким креслом Великого Мастера ложи, золотого орла с мечом в сжатых когтях. И здесь было пусто.

Он протянул руку, чтобы осторожно коснуться края балдахина и с ужасом заметил, как от неловкого движения ткань разодралась вверх от края. В любую минуту в зал могли войти. Он попытался как-то соединить края разрыва, чтобы проступок остался незамеченным, но балдахин с громким треском окончательно покосился и разорвался на две половины.

Одна свалилась вниз, к его ногам, приоткрыв стену его палаты, выкрашенную тусклой казенной краской с зарешеченным окном в тюремный двор.

«Зачем они устроили эту декорацию? Хотели меня обмануть?» — он в бешенстве стал обдирать со стен дорогую ткань.

Ткань рвалась легко, как бумажные, отслаивающиеся обои. Он подумал, что лестница пока еще цела, и он может по ней выйти из палаты. Но, пробежав по палате, сделавшейся просторной, наткнулся на знакомую запертую дверь.

Вдруг он увидел перед глазами что-то черное, сморщенное, пахнущее гарью. Обугленный бумажный лист упал под ноги. Он нагнулся в надежде рассмотреть хоть что-то — тут рядом спланировал еще один, рассыпавшись в труху при соприкосновении с полом.

Задрав голову, он увидел, что весь потолок залеплен бумажными листами. Они отделялись во все возрастающем количестве, кружились, задевали друг друга. И чернели, истлевали за время падения. Он видел на каждом убористо напечатанный текст, но не мог прочесть ни слова, в руки попадали только черные пачкающие хлопья.

Никакого намека на пламя, листы истлевали просто от соприкосновения с воздухом. Он глядел вверх, раскинув руки и видел, как чернота расползается по бумаге, как закручиваются края, как лист съеживается или распадается на куски.

Потом вдруг листы кончились и открылось то самое пасмурное небо. Снова он очутился там, на безлюдной улице, откуда начинал свой путь. Двинулся дальше, озираясь по сторонам. В одном из огромных витринных стекол первого этажа вдруг увидел у себя за спиной человека. Приглядевшись, узнал Альтшуллера — молчаливого, неподвижного. Олег догадывался: стоит обернуться и тот исчезнет.

Впереди была лестница в подземный переход. Он стал торопливо спускаться и тут увидел на нижних ступенях спину и затылок того же Альтшуллера. Вместо того, чтобы удаляться, человек поднимался навстречу, словно ехал по эскалатору, обернувшись против направления движения.

Когда он приблизился вплотную, Олег заметил наполовину открошившееся ухо — фигура Альтшуллера была сделана из какого-то рыхлого непрочного материала. Она продолжала уплывать вверх и Каллистратову открылось почти полностью разрушенное лицо — только подбородок, рот и лоб остались целыми…

Прошло три часа с тех пор, как арестованный заснул на чистом, почти домашнем белье. Вполне достаточный срок для того чтобы подействовало средство, которым была пропитана наволочка. Тот самый тюремщик, облаченный в халат медбрата, который отмерил им со Светой полчаса на свидание, дотронулся до плеча спящего.

Каллистратов открыл глаза и улыбнулся. Перед пробуждением он видел себя ребенком, забравшимся на яблоню. Он тряс ветки одну за другой и крупные, желтые с красным яблоки с глухим стуком сыпались в траву. Все блестело, промытое коротким дождем: трава, листья, небо.

С сожалением он оторвался ото сна, снова почувствовал на себе шкуру взрослого человека. Но беспричинно счастливое настроение осталось. Тюрьма — это только короткое приключение. Его обязательно стоит испытать. Одни допросы чего стоят — тебя хотят поймать на слове, а ты ловко проводишь следователя, ставишь его в тупик.

— Как самочувствие? — спросил человек в белом халате.

— Неправильно поставлен вопрос, — рассмеялся Каллистратов. — Надо вежливо поинтересоваться: как ваше ничего? Мое — ничего.

— Тогда пойдем в гости.

— Нет вопросов. Сколько натикало на ваших золотых?

— Без пяти как свистнули, — в тон ответил тюремщик.

Каллистратов хохотал минут пять. За это время человек в белом халате вывел его из палаты и провел через внутренний дворик в другой корпус.

— Неудобно как-то идти в гости с пустыми руками, — заметил Олег, вытирая выступившие от бурного веселья слезы.

— Ничего, там все свои.

— Майор тоже будет? Федеральная служба безопасности — это вам не шаляй-валяй.

— Майор передавал привет. Ему подкинули срочную работу.

— Это начальство — одни подлянки.

— Не скажи. Вот мы и пришли.

За дверью сидели двое уже знакомых Каллистратову людей: один в форме, другой в штатском.

— Мое почтение, — Олег обменялся с ними рукопожатиями. — Что у нас на сегодня по программе? В прошлый раз вы, кажется, несколько переоценили свои возможности.

Даже «полет в космос» теперь представлялся ему всего лишь хитроумным ходом в игре.

— Сегодня мы можем себе позволить расслабиться, — следователь откинулся на спинку стула. — В пятницу вечером, святое дело. Правда, на рабочем месте надо сохранять видимость. Если начальство нагрянет — у нас все крутится, допрос идет полным ходом.

— Жалко, майора припахали, — заметил человек в форме. — Золотой мужик.

— Честно говоря, сперва я ему не доверял, — признался Каллистратов.

— Так вы только здесь познакомились?

— Знаешь какую он мне показал интересную штуку? — отмахнулся от вопроса Олег. — Настоящий масонский мастерок. Я в этих делах собаку съел.

— Где он его откопал? Небось зажилил во время обыска?

— Без меня он не обойдется. Ему сейчас позарез нужен научный консультант, — снова проигнорировал вопрос Каллистратов. — С масонами наскоком не решишь, это товарищи себе на уме.

— Развлекаете вы, ребята, сами себя. Масонов откопали… Тут вон рэкет, мафия, заказные убийства, а вы с майором в бирюльки играете.

— А ты знаешь, что Альтшуллер был масоном и масоны же его приговорили? — запальчиво крикнул Каллистратов.

Его собеседники снисходительно заулыбались.

— Неохота сегодня спорить. Давай поболтаем о чем-нибудь другом.

— Его дочь не стала бы врать, правильно? Не замочили бы ее на следующий день, если бы она просто болтала чепуху.

— А чего ради она вдруг стала с тобой откровенничать?

— Потому что никому вокруг не верила. И меньше всего вашей конторе.

— Ну посмотри мне в глаза, — перегнулся через стол человек в форме. — Можно мне доверять?

— Ни в коем случае, — уверенно ответил Каллистратов.

— Обижаешь, — тот отвернулся в угол.

— Ладно тебе, — Каллистратов хлопнул его по плечу. — Видно же по глазам, что ты сукин сын каких свет не видывал.

Следователь затрясся от смеха и скорчился, схватившись за живот.

— А я, думаешь, лучше? — хлопнул себя в грудь подследственный. — К любящей женщине отношусь как последняя тварь.

— Прекрати ругаться, — сделал внушение следователь.

— Как последняя тварь, — упрямо повторил Каллистратов. — Сижу, уткнулся в свой компьютер, а она чувствует себя бесполезным придатком.

Он то хохотал до слез, то принимался каяться, то цитировал на память масонские заповеди, то клятвенно заверял, что вдвоем с Левченко они всех «разбомбят». Через полчаса этого беспрерывного потока словоизлияний стало ясно, что ничего нового уже не прибавится. С шутками и прибаутками Олега отправили обратно в палату, где к этому времени уже заменили наволочку.

Проснувшись наутро, он вспомнил что видел длинный и путаный сон. Во сне он видел Альтшуллера, потом доказывал кому-то свою невиновность.

Следующим на очереди был Лобачев. Он постоянно находился в разъездах — Германия, Италия, Штаты — поскольку работал коммерческим директором крупного авиастроительного предприятия. Совместно с западными фирмами запускался проект нового пассажирского аэробуса, и приходилось без конца утрясать вопросы, которые невозможно было отрегулировать по телефону или факсу.

Алексей предложил подождать, но Зиба не могла терпеть — она чувствовала, что натянутая внутри струна вот-вот лопнет. Решили прижать Лобачева прямо в аэропорту. Переодетый в форму таможенного инспектора Алексей должен был пригласить коммерческого директора для уточнения некоторых формальностей по личному багажу. В такой ситуации люди обычно не протестуют, чтобы не навлечь на себя лишних подозрений. Кому хочется, чтобы его вещи перетряхивали до нитки?

Зиба отдала двести долларов женщине-бригадиру уборщиц и получила на сутки ключ от подсобного помещения.

Оба решили на всякий случай изменить внешность. Зиба надела парик блондинки, Алексей вставил под десны резиновые валики, полностью преобразившие очертания лица. Но этого, как выяснилось впоследствии, оказалось недостаточно.

Международный аэропорт жил своей обычной жизнью. Монотонный голос диктора объявлял на русском и английском о прибытии рейсов, начале регистрации и посадки. Движение толпы напоминало муравейник. Хаотичное на первый взгляд, оно диктовалось строгими законами расписания. По летному полю красиво и гордо, как лебеди на глади пруда выруливали красавцы-лайнеры. Каждые две-три минуты раздавался характерный свист.

Алексей и Зиба наблюдали за происходящим, опершись на перила второго этажа. Регистрация на рейс до Хьюстона уже началась. Лобачев должен был лететь именно этим самолетом.

— Обрати внимание на милицейский наряд, — сказал Алексей. — Тебе не кажется что они уделяют повышенное внимание парочкам?

Зиба пригляделась повнимательнее. Стражи порядка разбились на три пары. Все три в самом деле интересовались молодыми парами. Кое-кого даже останавливали, просили предъявить документы, заглядывали в сумки. Девицы, вызывающие подозрение, были смуглыми, коротко подстриженными, часто в джинсах.

— Твои приметы, — мрачно заметил Алексей.

— Подонок, предупредил его, — Зиба имела в виду Семичастного.

— Он и сам, наверно, залег где-нибудь после воскресных новостей.

В воскресенье в прессе появились заметке о странной гибели трех человек: хозяина придорожного кафе с сыном и лесного бродяги.

— Номер с таможенником не пройдет, теперь Лобачев так просто не дастся.

— Вон его машина, — спокойно сказала Зиба.

Один из дежурных милиционеров быстро вышел наружу из здания аэропорта. Через огромные стекла им было видно, как он перекинулся словом с широкоскулым мужчиной, напористо выскочившим из машины.

— Пошли вниз, — скомандовала Зиба. — А то упустим.

Она и пугала и восхищала Алексея. Ни один самый опытный террорист не попытался бы в этой ситуации захватить Лобачева живым. Убить — может быть. Но только не захватить. После выстрела на поражение дальше все просто и ясно. Твоя задача провалиться сквозь землю. Но забрать с собой живой трофей неизмеримо сложнее.

Дойдя до середины лестницы, Зиба произнесла едва слышно:

— Останься здесь.

Алексей проводил глазами ее точеную фигурку. На этот раз ради маскировки она сменила джинсы и майку на комбинезон с застежками-молниями. Платиновый парик колыхался туда-сюда при ходьбе. Он представил совсем рядом ее лицо, наполовину затененное очками, и позволил себе мысленно поцеловать жену в щеку.

Лысый человечек в сопровождении дежурного милиционера и широкоскулого мужчины в чересчур длинном пиджаке быстро пересекал зал по направлению к регистрационным стойкам. Зиба аккуратно, не позволяя себе выделиться ни одним резким движением, просачивалась через толпу туристов.

Трудно сказать, что привлекло внимание ближайшего из милиционеров: смуглая кожа, ненакрашенные губы, рука, опущенная в карман. Алексей увидел, как человек с резиновой дубинкой, в бронежилете, надетом поверх гимнастерки, направляется к ней.

Он двигался наперерез, отсекая Зибу от лысого человечка с кейсом. Обернулся и махнул рукой, чтобы привлечь внимание напарника. Неожиданно Зиба выбросила вперед руку — раньше чем прогремел выстрел, Алексей увидел как милиционер оседает, хватаясь за шею, как падают на землю, бросаются в разные стороны туристы из плотной кучки, как паника веерообразно распространяется по всему огромному залу.

Автоматически, не отдавая себе отчета, он вытащил пистолет и уложил на пол широкоскулого, который пятился назад с заклиненной в кармане рукой. Милиционер, сопровождавший Лобачева, незаметно для всех нырнул в водоворот паники. Подскочив к лысому человечку, Зиба прилепила ствол к его виску.

— Бери хотя бы двоих! — крикнула она мужу и за шиворот потащила трофей к выходу.

— Стоять! — кричал ей кто-то.

Алексей заметил, что пространство вокруг него стремительно пустеет. Еще секунда и его расстреляют сверху. Опершись левой рукой о перила, он перекинул сразу обе ноги и спрыгнул вниз с четырехметровой высоты.

Схватил первое, что подвернулось. Подвернулся локоть молодой блондинки в белом брючном костюме. Она завопила от ужаса. Алексей хотел бросить ее, но понял, что второй возможности выбирать ему никто не предоставит. Прижав блондинку за шею, он стал медленно, оглядываясь по сторонам, уводить ее за собой.

— Пусти человека, мразь, — глухо, с ненавистью выдохнул парень с косичкой, впалыми щеками и гитарой в кожаном чехле.

Он попытался потянуть на себя блондинку, ухватившись за ее белый пиджак рукой музыканта с длинными пальцами.

— Ты ее сейчас получишь, — процедил Алексей, внимательно отслеживая перемещения вооруженных короткоствольными автоматами милиционеров из дежурного наряда. — С пулей в позвоночнике.

Гитарист не стал повторять свое требование, но подругу не бросил и фактически добровольно стал заложником.

Постепенно вырисовывался расклад. Пассажиры частью забились по углам, скрылись за регистрационными стойками, частью попадали на пол. Каждый старался занять как можно меньше места и прекратил подавать признаки жизни, как жучок которого перевернул на спину грозный человечий палец. Алексей с Зибой подстраховывали друг друга: Зиба продвигалась к выходу, глядя вперед — он пятился, прикрывая тыл.

Из глубины зала и со второго этажа их держали под прицелом, но огонь не открывали, чтобы не задеть пленников. Как всегда в таких случаях информацию отсылали снизу вверх. Никто из промежуточных начальников до поры до времени не хотел брать на себя ответственность и отдавать приказ стрелять. Потом, когда решение будет принято, его исполнят, не останавливаясь перед десятками трупов. Но теперь можно легко, в два счета оказаться крайним.

Зиба втащила Лобачева в пустой рейсовый «Икарус». Водитель автобуса настолько перепугался выстрелов, что выскочил из кабины и скрылся, вместо того чтобы просто отъехать подальше от места событий. Алексей предоставил молодой паре сиденье, а сам устроился у них за спиной.

— Не мешало бы тронуться с места, — обернулся он к Зибе.

— Куда? Шоссе сейчас перекроют, автобус где-нибудь на полдороге спокойно расстреляют из гранатомета. Потом скажут, что террористы взорвали бомбу. Здесь, в аэропорту мне больше нравится. Куча иностранцев, скоро прискачут телевизионщики. Пока мы здесь, можно рассчитывать на переговоры.

Попавшая в заложники пара о чем-то шепталась, обнявшись. Насупившийся Лобачев протирал платком стекла очков. Вдруг недалеко от автобуса с визгом притормозило такси. Оттуда выскочил человек с всклокоченной курчавой шевелюрой и тяжелой сумкой через плечо. Он явно опаздывал и, ничего не подозревая, бегом кинулся к зданию аэропорта.

— А ну давай сюда! — крикнула Зиба в окно.

Курчавый только пожал на бегу плечами и замотал головой.

— Иностранец. Вот кого нам не хватало для полного комплекта.

Зиба выстрелила в воздух. Бегущий человек замер как вкопанный и поднял руки кверху.

— Вот молодец. В автобус, в автобус! — Зиба решила, что это слово на всех языках должно звучать приблизительно одинаково.

Послушно подойдя к двери, иностранец остановился на расстоянии трех шагов от нее и стал торопливо, с жаром лопотать на своем.

— Итальянец, — определил Алексей, отмахнувшись от протянутого бумажника.

Курчавый никак не хотел становиться заложником. Он встал на колени и поднес к губам нательный крестик на золотистой цепочке. На больших карих глазах выступили слезы.

— Втащи его внутрь, — приказал Алексей музыканту.

Высунуться самому — тут же «щелкнут».

Музыкант уже знал, что последует за отказом. Его щеки ввалились еще больше, как будто нервное перенапряжение пожирало плоть. С мучительным усилием он оторвался от своей любимой. Переставил негнущиеся палки-ноги.

— Пошевеливайся, пожалуйста, — выдавила Зиба две ядовитые капли.

Он спустился вниз, бережно подхватил итальянца подмышки. Тот упирался, рыдал, пробовал целовать руки. Потом его буквально парализовало, и тощему музыканту стоило больших усилий дотянуть его до салона. Алексей нажал кнопки с водительского места, и все три двери захлопнулись.

Теперь можно было перевести дух. На летном поле царила непривычная тишина — судя по всему, не только вылеты, но и посадку временно отменили. Подлетающие самолеты диспетчера, наверно, пересылали во Внуково.

— Оперативно, черт побери, — Зиба разглядела за стальным ангаром передок «Урала». Фигурки спецназовцев быстро рассредотачивались, оцепляя место происшествия.

— Надо чем-нибудь завесить окна, — заметил Алексей. — Иначе придется ползать по полу.

— У тебя нет чего-нибудь в виде аэрозоли? — поинтересовалась Зиба у блондинки.

Отыскался лак для волос. Зиба прошлась по салону, прыская из баллончика на окна. Мутные пятна и полосы расползались справа и слева. Баллончика не хватило, оставшиеся окна завесили, позаимствовав несколько платьев из чемодана блондинки и пять маек итальянца.

Обзор резко ухудшился, но все-таки асфальтовая площадка, залитая солнечным светом, просматривалась отсюда лучше, чем снаружи — затененное нутро автобуса.

— Вы окружены, — констатировал металлический голос в мегафон. — Сейчас передадим вам рацию, чтобы установить связь. Если согласны, просигнальте.

Алексей еще раз вернулся к водительскому месту и дал длинный гудок.

Дело двигалось: появилось несколько громких статей о том, как скупаются за бесценок стратегические отрасли. Профсоюз чернореченского завода потребовал отчета об инвестициях в производство, которые обязался вложить «Трастбанк», выкупивший в свое время контрольный пакет. Объявили бы и забастовку, но в алюминиевой промышленности она исключалась — если останавливался непрерывный цикл, то запустить его снова было немногим легче, чем строить рядом второй завод. Новоназначенный председатель Госкомимущества решил не упускать случая замарать предшественника и объявил, что лично изучит материалы по прошлогоднему аукциону.

Хозяева завода не сдавались: объявили рабочим о повышении зарплаты, вырыли котлован и завезли стройматериалы для городской больницы, обещая оснастить ее современным оборудованием. Запустили в прессу слух о намерениях нового председателя госкомитета развернуть целую кампанию по пересмотру результатов приватизации и тому пришлось публично открещиваться от обвинений в сотрудничестве с левыми.

Белозерский посылал эмиссаров В Чернореченск, через парламентского «собрата» добивался официального запроса в Думе, искал слабые места в неприступной крепости «Трастбанка».

Чтобы «разговорить» падкого на стильных женщин товарища из Совета директоров «Трастбанка», Белозерскому срочно понадобилась дама для зондеркоманды. Он не стал обращаться к дорогим проституткам, чьими услугами пользовались сотрудники дипкорпуса и делегаты международных конференций по рыночной экономике. Не стал пользоваться услугами фотомоделей, манекенщиц известных в Москве «домов» модной одежды.

Людям со средствами все это уже приелось. Даже самым совершенным телом никого больше не удивишь. По крайней мере отношения с такими созданиями ограничатся постелью.

На банкете после концерта знаменитой оперной певицы он познакомился с Алиной Стрелецкой, женой знаменитого дирижера Большого театра. Ее муж был во многом человеком не от мира сего. Казалось, у него в ушах постоянно звучит музыка, перед глазами разворачиваются рожденные ею миражи — слишком явно отключался он от происходящего вокруг.

По всему чувствовалось, что его вытянула на светскую тусовку жена. Даже заезжая знаменитость не вызывала у Стрелецкого интереса. Белозерский услышал как он ответил кому-то:

— Боюсь испортить впечатление. Ее пения мне вполне достаточно.

Тем временем мастер российской ложи присматривался к жене дирижера. Она напоминала ангела со старинных европейских картин: открытый лоб, золотистые волосы, матовая кожа. Низкий, богатый обертонами голос напоминал по тембру вибрато саксофона.

Белозерский привлек ее внимание как совершенно новый человек в столице.

— Считайте себя русским сколько хотите, но для меня вы англичанин: по повадкам, манере разговора, акценту, наконец.

Она расспрашивала о Лондоне, где не бывала «целую вечность».

— У мужа не сложились отношения с руководством «Ковент Гардена».

— Жаль, что я ровным счетом ничего не смыслю в музыке.

— Для меня это большой плюс в человеке. Разговоры о музыке — все равно, умные или пустые — вызывают у меня аллергию.

Собравшиеся медленно прохаживались по самому уютному из залов ресторана престижной гостиницы. Разглядывали из окон вечернюю Москву с подсвеченными сталинскими высотками, устраивались на диванах, подсаживались к столу, чтобы перекусить и выпить. В меню были только холодные и горячие закуски: блины с зернистой икрой, расстегаи, заливная осетрина и прочие истинно русские деликатесы.

Образовывались и распадались небольшие кучки, завязывались и вежливо закруглялись разговоры. Дважды или трижды всех объединили тосты в честь певицы — как водится, гостью превозносили до небес. Поаплодировав, народ снова распадался на переменчивые молекулярные соединения, обсасывал старые и новые сплетни.

— Вы повсюду сопровождаете мужа? — осведомился Белозерский.

— Стараюсь, — вздохнула Алина. — Это трудноосуществимо на практике. Он гастролирует триста дней в году.

Зная повадки дирижера, никто не пытался завести с ним разговор. В полном одиночестве он тщательно пережевывал осетрину и с увлечением играл столовым ножом, следя за отражениями хрустальных огней на широком лезвии.

— Быть женой гения почетный, но тяжкий крест, — произнес Белозерский.

— Плохо то, что меня окружает бешеная, черная зависть. Всем не дают покоя его гонорары, ангажементы. Да, зарабатывает он достаточно, но есть ведь другая сторона, повседневная. Каторжный труд, разлад с собой, когда вещь никак «не вытанцовывается». С его мыслями и чувствами трудно соприкасаться, он в других слоях атмосферы.

— А как мужчина? — вдруг прямо, без затей спросил Белозерский. — Адвокат ведь то же самое, что врач — со мной можно говорить без стеснения.

— Как ни странно, в этом смысле у нас полная гармония, — просто, без тени двусмысленности ответила Алина. — Обычно творцы в чем-то ущербны. Но у него слишком здоровая наследственность: бабка и дед по материнской линии были самыми что ни на есть кондовыми крестьянами.

Стрелецкий внимательно посмотрел на низенькую полную певицу, блистающую бриллиантовыми украшениями и прикрыл глаза — ее сегодняшняя ария снова зазвучала для него.

— Давайте лучше опустим занавес над этой темой. Во-первых, адвокат это все-таки не совсем врач, во-вторых, между частной болтовней и приемом клиентов есть существенная разница, — улыбкой она попыталась смягчить решительность вердикта.

— Если посмотреть на ваши проблемы…

— О каких проблемах речь? — прервала Алина, слегка приподняв шелковистые брови. — Ноу проблемз, как говорят англичане. Я почти счастлива.

— В этом, почти, все и кроется.

— Вы мастер ловить людей на слове.

К ним подошел уже знакомый Белозерскому шоумен с физиономией сатира. Дама, явно перебравшая шампанского, была выше его на целую голову. Белозерский поразился тому, что этот никчемный на первый взгляд человек, вечно отпускающий похабные шуточки, вхож везде и всюду.

— Мое почтение, — он со звонким чмоканьем поцеловал Стрелецкой руку.

— Почему вы не пригласили меня на свадьбу? — спросила она с деланным укором.

Шоумен сделал вид, что поперхнулся.

— О, если бы я знал… Что могу рассчитывать… Что вы, так сказать, не сочтете за грубость…

— Вы много потеряли — это был просто отпад, — вся изогнулась дама.

— Не стоит замыкаться в одном и том же круге, — сказал Белозерский, когда шутовская пара отправилась продолжать обход. — Тем более сосредотачиваться на одной роли — роли жены. Ролей у женщины должно быть никак не меньше двух.

— И что для этого предпринять?

— Для начала найти интересную работу, где ваши таланты нашли бы себе применение.

— Вы уже отыскали во мне бездну талантов?

— Прежде всего, талант быть красивой женщиной. Редко кто из красивых женщин обладает им в полной мере.

— Давайте выйдем на балкон, — предложила Алина. — У меня рябит в глазах от этого кружения.

Медленный хоровод давно знакомых ей лиц сопровождался заезженной пластинкой из всплесков смеха, звона столовых приборов, шарканья, разноголосого гула.

На балконе им сразу дохнула в лицо ночь, полная разноцветных огней. Совсем рядом, как будто на расстоянии вытянутой руки, светились огромные щиты с рекламой «Кока-Колы» и «Марльборо». Дальше плыли в небе шпили «высоток» и рубиновые зерна над кремлевскими башнями. Самые отдаленные россыпи огней мерцали, переливались, пытаясь о чем-то рассказать точками-тире своего переменного сияния.

— Признавайтесь, вы хотите сделать мне деловое предложение?

— Угадали. Не знаю, догадываетесь вы или нет, но за чудной панорамой нашей древней столицы ни на минуту не прекращается схватка. Россия одна из немногих стран, где все пока в подвешенном состоянии: от магистрального пути развития страны до судьбы каждого отдельного человека. Огромные ресурсы: информационные, промышленные, сырьевые еще не поделены окончательно и бесповоротно. Сферы влияния еще не устоялись, все еще можно переиграть. Это захватывающая борьба без правил, и я предлагаю вам принять в ней участие.

— На чьей стороне?

— Какая, в сущности, разница? На моей.

— И в чем же будут состоять мои обязанности? — она закурила сигарету, и еще одна светящаяся точка присоединилась к мириадам городских огней.

— Быть самой собой. Манипулировать мужчинами, заставлять их забыть об осторожности. Вскрывать их как раковину, добираясь до самого сокровенного.

— Вы меня с кем-то спутали, — Алина выдохнула в ночь облачко дыма.

Ее длинное облегающее платье из переливчатого бисера отражало, приглушая краски, все ночное великолепие электрического света.

— У меня ни искушенности, ни холодного рассудка для работы такого сорта. Да и вообще я не очень современная женщина — меня саму еще нужно заставить забыть об осторожности.

— Не наговаривайте на себя, Алина. Я ведь не пытаюсь подцепить вас на крючок. В любую минуту вы сможете сказать «хватит».

— Предлагается верить вам на слово?

— А чему вы готовы поверить — клочку бумаги?

— Не знаю. То, что можно бросить в любой момент, нельзя назвать работой.

— Взгляните на фотографии, — Белозерский протянул ей конверт. — Обратите внимание: господин Долгов, член совета директоров «Трастбанка» — одного из столпов российского банковского дела. Вот он с женой, детьми и сеттером Барни на лужайке возле загородного дома. Вот он в Нью-Йорке ведет переговоры о размещении на тамошней бирже ценных бумаг. Вот беседует с нашим мэром на празднике 850-летия Москвы… Ходит на лыжах… Варит глинтвейн…

— Я должна лечь с ним в постель?

— Это дело десятое.

— Для вас. Прежде, чем я решусь взяться за работу, я хочу все четко себе представлять.

— Погодите, для начала я посвящу вас в кое-какие детали его биографии.

На балконе появился дирижер и сразу зябко поежился, скрестил руки на груди.

— Познакомься, дорогой. Евгений Белозерский, бывший лондонский адвокат, прямой потомок рода князей Белозерских. Недавно принял российское гражданство, и теперь такой же москвич как и все мы.

— Алина, завтра в десять я должен быть на репетиции. Прошу прощения, но нам пора отчаливать в английском стиле — не прощаясь. Иначе не отпустят. Поехали с нами, иначе жена будет на меня в обиде, что я прервал ваше общение.

В тот день, за месяц до убийства Альтшуллера в Сочи, Левченко забросили в аэропорт. Он не числился в составе команды спецназа и выступал в не слишком приятной для себя роли эксперта. Не слишком приятной, потому что волей-неволей он представлял на месте событий глаза и уши начальства. Командир спецназа наверняка понимал, что по возвращении у Левченко потребуют полного отчета.

Одному из бойцов командир поручил доставить в автобус рацию малого радиуса действия.

— Только без самодеятельности, ясно?

Спецназовец положил рацию возле автобуса и отошел назад широким несуетливым шагом. Он уже вернулся к своим, когда из автобуса нетвердой походкой вышел тощий парень с косичкой, безучастно подобрал небольшое, размером с ученический пенал, устройство.

— Понятно. Этот никуда не побежит.

Командир был уже в курсе примерного состава заложников: молодая пара и коммерческий директор. О четвертом пленнике, итальянце, он не знал, того взяли, когда поблизости не было ни души.

Не откладывая в долгий ящик, командир вышел на связь:

— Я здесь за старшего. Все вопросы будете решать со мной.

— Командир, если ваш подарок с сюрпризом, скажите сразу, — донесся сквозь потрескивание мужской голос. — Девушка сидит рядом. Вдруг что-то бабахнет, она свою порцию получит.

— Не волнуйся, мы мелкими пакостями не занимаемся. Ведите себя хороню, и все будет в порядке.

— Ровно то же самое могу повторить от своего имени.

Левченко слышал разговор, но не встревал с советами. Странно, что они не торопятся выставлять требования. Обычно люди этого сорта с пеной у рта требуют деньги, оружие, самолет, угрожают убивать по одному заложнику каждые полчаса.

— Какие трудности? — сам решил поинтересоваться командир.

— Пока все нормально. Подумайте, как гарантировать нам безопасность. Если договоримся, получите всех обратно.

— Маразм какой-то, — проворчал командир, отключившись от эфира. — Устроить пальбу в аэропорту только для того, чтобы потребовать себе безопасного выхода. Или это политические?

— Не похоже, — покачал головой Левченко.

Дежурный милицейский наряд не дал никакой информации о предупреждении, поступившем от коммерческого директора. Выходило, что зная заранее о возможности бандитской акции, они ее бездарно проворонили.

— Я дал команду прессу и телевидение не подпускать, — уведомил Левченко командир подразделения.

Майор пожал плечами в знак того, что не собирается нарушать принцип единоначалия.

— А то вместо трех заложников появятся десять.

Необычная тишина царила на площадке, по которой круглосуточно сновали люди, машины. Сейчас десятка полтора автомобилей застыли неподалеку от «Икаруса». Можно было побиться об заклад, что владельцы их не объявятся, даже если машины сгорят дотла.

— Надо бы посадить где-то снайперов, — огляделся вокруг командир. — Замазали окна — без оптики не разберешься что к чему. Их там всего двое. Если нас не станут подгонять, можно сработать четко.

Он имел в виду два синхронных выстрела. Одна из главных заповедей спецназа: террористов уничтожают в минимальный интервал времени, чтобы не дать возможности расправиться с заложниками.

Получив приказ, двое людей с оптическими винтовками забрались с тыльной стороны ангара на его ребристую, раскаленную на солнце крышу.

— Эти ребята могут поменяться одеждой с заложниками, — как бы невзначай заметил Левченко. — Полностью, вплоть до темных очков.

— Мои пока будут присматриваться.

— Пойду опрошу свидетелей. С кем мы все-таки имеем дело: с дилетантами или профессионалами?

По рассказам очевидцев майору трудно было сделать определенный вывод. Милиционеры напирали на отличное владение оружием, на умелое использование заложников в качестве живого щита. Те немногие из пассажиров, кто осмелился хоть искоса взглянуть на происходящее, вспоминали о другом. Нападавшие что-то кричали друг другу по ходу дела и вообще действовали не слишком согласованно, как будто не успели все оговорить заранее.

Левченко собрал толпу перепуганных людей на втором этаже. Объяснил, что аэропорт временно закрыт, хотя опасность локализована и их жизням ничто не угрожает.

— Сейчас вас вернут обратно в город на автобусах. Временно поселят в гостинице. Думаю, через два-три часа аэропорт откроется снова и очередь начнет рассасываться.

Среди пассажиров начались разногласия. Иностранцы отказывались трогаться с места, ссылаясь на то, что покидать здание небезопасно. Левченко терпеливо объяснял, что автобусы подадут к запасному выходу, что повезут их в объезд, минуя площадку с оцепленным «Икарусом».

— Почему так мало полицейских? Мы не выйдем отсюда, пока вопрос с террористами не уладится. Вы обязаны здесь, на месте обеспечить нашу безопасность. Что если они собираются взорвать бомбу? — общее мнение передали майору два переводчика-добровольца, взявшие на себя роль посредников.

Россияне, наоборот, требовали открыть аэропорт немедленно. Никакой опасности больше нет, и нечего мариновать людей понапрасну. Левченко связался с начальством. Ему приказали в срочном порядке очистить здание аэропорта.

— Только аккуратно, не устраивай нам дипломатических осложнений.

Иностранцы уперлись: уселись на пол и взялись за руки. Россияне садиться не стали — они поголовно были одеты с иголочки и не собирались пачкать и мять дорогие костюмы. Пришлось искать выход из тупика: Левченко обзвонил по справочнику несколько театров и концертных залов. Наконец, ему удалось договориться, что шестьдесят пять несостоявшихся пассажиров бесплатно пропустят на концерт приезжей оперной знаменитости.

Он и сам не рассчитывал на такой эффект — кто-то из иностранцев даже взвыл от восторга. На Западе за такой концерт пришлось бы отвалить не меньше трехсот долларов. Эта информация распространилась мгновенно, и даже не очень сведующие в классической музыке люди изъявили желание отправиться на бесплатное представление.

Уладив более или менее эту проблему, Левченко вернулся в ряды спецназовцев. Здесь он узнал о выдвинутом террористами требовании: на площадке возле автобуса должен приземлиться вертолет с полным, под завязку, баком. Он пересядут туда одни, без заложников.

— Вместо трех останется один пилот, — задумчиво пробормотал Левченко.

— Уже легче, все-таки человек военный, — высказался командир.

Пока майор решал вопросы в здании аэропорта, пока снайперы неотрывно вели наблюдение сквозь просветы между полосами мути Зиба получила, наконец, возможность допросить Лобачева.

— Кто тебя предупредил, Семичастный?

Коммерческий директор уныло кивнул.

— Что он сказал?

— Это его слова, не мои.

— Говори, не бойся.

— Сказал, что у хаджиевской дочки крыша поехала. Решила поохотиться — отобрала себе шесть человек из отцовских друзей-знакомых. Может быть и образумится, но надо быть начеку.

— Других предложений не было?

— Каких других? — испуганно вскинул глаза коммерческий директор.

— Избавиться от хлопот раз и навсегда.

— Нет, что ты, — забормотал Лобанов. — Лично я от таких вещей держусь подальше.

— Значит он тебе толком не объяснил, что мне нужно? — уточнила Зиба.

— Я и без него догадался, — неожиданно ответил допрашиваемый.

— Интересно, — позабыв об осторожности, Зиба устроилась на спинке сиденья, свесив ноги вниз.

— Слезь! — крикнул Алексей. — Тебя уже взяли на мушку!

Он отлично видел, что стекло только наполовину было затуманено лаком из баллончика.

— Лишь бы ты сам не высовывался. Меня одну они щелкать не станут, — Зиба интуитивно поняла один из главных принципов «работы» с террористами.

Она внимательно всматривалась в бледное с кривыми губами лицо Лобачева, пытаясь просветить его скрытую суть рентгеновскими лучами своих блестящих карих глаз.

— Как только услышал перечень фамилий, сразу вспомнил тот сумасшедший день на даче. Не знаю в чем была причина — может быть просто свежий воздух после городского чада — но все баловались как школьники. Как будто наглотались легкого веселящего наркотика.

— Это я уже слышала, — нетерпеливо заявила Зиба, подталкивая его дальше, к окончанию «праздника».

Алексей тем временем решал сразу несколько задач. Пытался обозревать на все триста шестьдесят градусов ближние и дальние подступы к автобусу. Не выпускал из-под контроля трех пленников из четырех. Просчитывал варианты спасения.

Он не злился на Зибу, которая втянула их в такое дерьмо из-за своего нетерпения. Сейчас не было времени ни злиться, ни восхищаться ее безрассудством, ее презрением к своей и чужим жизням, ее устремленностью к цели.

Ясно, что условия противника принимать нельзя, какими бы они ни выглядели выгодными. У них наверняка имеются в запасе отработанные, отрепетированные схемы. Все разыграют как по нотам, возьмут в оборот так, что опомниться не успеешь. Надо предлагать свое.

Где тут есть хоть какие-то шансы скрыться? Лес, большой лесной массив. Если тащиться туда на автобусе, они успеют подготовиться к встрече. Или просто взорвут автобус на трассе со всеми пассажирами, как считает Зиба.

Вертолет? Его-то сбивать не станут — слишком дорогое удовольствие. Да и на бомбу террористов труднее списать. Хватит ли здесь, на площадке места приземлиться?

Итальянец перестал рвать на себе волосы и стал сосредоточенно, проникновенно молиться. Музыкант с косичкой и блондинка тесно сплелись на своем сиденье — еще немного и без хирургического вмешательства этих сиамских близнецов не разделишь.

«Да, именно вертолет, — Алексей продолжал молчаливый разговор с самим собой. — Он сможет сесть прямо на лесной опушке, он не привязан к сетке шоссейных дорог. С вертолета хорошо видны окрестности. Остается одна загвоздка: Лобачев. Он знает Зибу и сообщит ее паспортные данные, как только получит свободу…»

— Твой отец сказал: «Уже темно, посмотри где Зиба.» Я вышел на крыльцо и сразу увидел тебя. Ты приближалась к дому. Потом заметил тень в кустах, возле забора. Подумал: отлить кто-то решил на свежем воздухе.

Зиба слушала, играя тонкой цепочкой — то накручивала ее на палец, то раскручивала обратно.

— Потом увидел твое лицо — уже не лицо ребенка. Ты сразу попросилась спать. Сразу появились смутные подозрения… но я их решил оставить при себе. Что я видел в конце концов — ничего. Если не можешь обвинить твердо, лучше молчать.

— Но ты не мог отказать себе в желании осмотреться — кто присутствует рядом? У кого стопроцентное алиби?

Лобачев кивнул и облизнул пересохшие губы:

— Я не заметил только Рощина.

Зиба нахмурилась.

— Сразу отправился искать его и нашел спящим в траве возле дома.

— Мог он успеть туда? Мог притвориться?

Лобачев еще раз облизнул пересохшие губы и кивнул.

— Спасибо, — вежливо произнесла Зиба.

Коммерческий директор втянул голову в плечи, как будто на него замахнулись. Шестым чувством он распознал скрытую в благодарности Зибы угрозу.

— Как хорошо, что ты оказался таким наблюдательным. А теперь я немножко пофантазирую, если ты не против. Итак, вы узнали о смерти Рощина. Вам бы стоило собраться всем пятерым и обсудить это известие. Представим себе, что так оно и было сделано. Главный вопрос: что предпринять? Обращаться в органы правопорядка? Они с радостью ухватятся за кончик веревки, чтобы потом, пользуясь моими показаниями, припереть вас к стенке, каждого по отдельности. В лучшем случае, будут доить до полного изнеможения.

Зиба рассуждала с явным удовольствием, на ее щеках заиграл румянец.

— Разобраться самим, поручив дело надежным ребятам? Сперва надо узнать — вдруг кому-то оставлен список фамилий и краткое заявление на случай автокатастрофы, пропажи без вести или отравления грибами.

Лобачев все больше съеживался, вдавливался в сиденье по мере того, как продолжалось сольное выступление Зибы.

— Уж конечно вы не стали искать виноватого. Он уже известен, потому что он мертв. Зиба не успокоилась на этом, сомневается? Надо разрешить ее сомнения. Кто-то должен «вспомнить». Только не грубо и топорно: видел, мол как подонок Рощин делал то-то и то-то. Воспоминания не должны выглядеть слепленными на заказ. Задача вроде бы ясна. Но кто возьмется навестить Зибу, чтобы окончательно убедить в виновности Рощина. Все отнекиваются, никому не хочется рисковать. Мало ли что выкинет эта взбесившаяся… — Зиба не нашла для себя подходящего слова.

— Очень правдоподобно, но… — попробовал влезть в паузу Лобачев.

На лбу у него выступили бисеринки пота, стекла очков запотели, и он в очередной раз взялся их протирать.

— Думаю, препирательства были долгими. Сыпались обвинения в трусости и прочих смертных грехах. Решили так: пусть каждый принимает свои меры предосторожности. А если Зиба все-таки до кого-то доберется, ему и карты в руки.

— Я ничего не придумал, — глядя в сторону, заявил коммерческий директор.

Несколько капель не удержались на виске и разом потекли вниз, оставляя на коже извилистый влажный след. Трясущиеся руки выдавили толстое стекло из оправы.

— Я знаю, как лучше всего разрешить сомнения, — Зиба достала пистолет с навинченным глушителем.

Алексей бросился к ней, чтобы помешать, но это только ускорило развязку. Прозвучал хлопок, и Лобачев с аккуратной дыркой возле уха сполз на сиденье.

— Договаривайся теперь сама, — скрипнул зубами Алексей. — Сама объясняй, куда подевался один заложник.

Прежде чем подавать вертолет, командир потребовал допустить к рации заложников.

— Я должен убедиться, что с ними все в порядке. Если что…

— Только не пугайте нас, командир, — ответила Зиба. — На нас и так висят два трупа — под крышей. Или вы еще не в курсе?

— Вертолет барражирует рядом. Сейчас я попрошу летчика сместиться еще ближе, чтобы вы смогли разглядеть машину. Как только я услышу всех по очереди, сразу даю команду заходить на посадку.

— Хорошо. Услышите всех троих.

Зиба затаила дыхание, ожидая реакции.

— Только не тяните, — ответил командир.

Она отключила рацию и торжествующе взглянула на мужа:

— Они ничего не знают про четвертого.

Осталось подготовить заложников.

— Называете только имя и фамилию, — предупредила Зиба. — Ни слова лишнего, на вопросы не отвечать.

У спецназа мог быть на руках список. Поэтому главным образом нужно было натаскать итальянца. Алексей по буквам выговаривал ему:

— Б-о-р-и-с Л-о-б-а-ч-е-в.

Итальянец повторил раз десять. Чувство страха выявило у него большие способности к звукоподражанию. Когда «Икарус» снова вышел на связь, он лучше других справился с поставленной задачей — музыкант и блондинка назвали себя очень невыразительно и вяло, едва ворочали языком.

Левченко при этом сеансе связи не присутствовал. Вместе с тремя бойцами спецназа он поднялся в воздух с ближайшего военного аэродрома. Они должны были ждать вертолет с террористами, зависнув на расстоянии десяти километров от аэропорта…

Все живые пассажиры автобуса прислушивались с одинаковым нетерпением. Наконец, раздался долгожданный стрекот. Солнце часто замигало, перебиваемое лопастями. Стекла «Икаруса» задрожали от воздушной круговерти, обрывок газетной бумаги подхватило и унесло в небеса.

Вертолет приземлился точно в оговоренном месте. Лопасти продолжали месить вовсю, целую вечность винт замедлял вращение.

Но вот все затихло, подвешенное на тонком волоске. Первым из автобуса выбрался Алексей. Снайперы на крыше ангара приникли к прицелам, ожидая малейшей неточности. Только бы напарница мелькнула в окне.

Пока муж пересекал десять метров открытого, простреливаемого пространства, Зиба загнала заложников в конец автобуса, подальше от раскрытой двери. Присела на корточки, чтобы не попасть ненароком в перекрестье.

Сосчитав до десяти, взглянула краешком глаза в сторону вертолета. Не было видно ни темных очков Алексея, ни раздутого от резиновых вкладышей лица, ни белой рубашки. Только раскрытая ладонь показывала, что он надежно контролирует летчика.

Винт снова начал набирать обороты. Зиба выскочила, продираясь сквозь ревущий ветер, который норовил отбросить ее в сторону. Боковым зрением различила спецназовцев, движущихся по площадке в полный рост…

Вертолет оторвался от земли, ее плоская поверхность слегка накренилась и стала уходить в сторону. Мелькнули фигурки в камуфляже бегущие к желтому коробку автобуса, летное поле, где настороженно застыли лайнеры. Вертолет сопровождения на горизонте тронулся параллельным курсом.

— Почетный эскорт, — усмехнулся Алексей.

Он чувствовал себя опытным, прокаленным в огне, прокопченным в дыму бойцом. Чувствовал сквозь рубашку разгоряченное дыхание Зибы. Но внутренний голос подсказывал — расслабляться нельзя.

Эскорта следовало ожидать. Их будут вести и с земли, и с воздуха. Теперь важно сориентироваться среди зеленых, желтых и коричневых прямоугольников, извилистых искрящихся лент и прочерченных по линейке полосок с медленно ползущими микроскопическими жучками.

— Куда лететь? — меланхолично поинтересовался летчик с красным, обожженным в какой-то передряге лицом.

— В сторону Битцевского лесопарка, — решил Алексей…

Майор Левченко не любил многолюдных облав. Чем меньше людей участвуют в охоте, тем больше шансов на успех. Пилот постоянно сообщал на землю свои координаты и вектор полета. Предполагалось, что террористы заставят своего вертолетчика кружить, петлять, чтобы сбить с толка мобильные группы наземного преследования. Но особых маневров преследуемая машина не совершала, похоже, бандиты слабо представляли ее возможности.

Левченко получил сообщение об одном убитом заложнике, оказалось их было четверо. Явный прокол, за который придется отвечать. Вдруг вертолет с террористами круто завернул вбок и стал снижаться по направлению к белым пятнадцатиэтажкам новостроек и опушке леса, разрезанного надвое линией электропередач.

Неужели на посадку? Удивительно, что они решились приземляться так близко, почти сразу за Кольцевой. Вертолет ФСБ пристроился в хвост и сократил дистанцию до минимальной. Тут выяснилось, что у них есть еще попутчики: над коробками еще незаселенных домов с пустыми оконными проемами проплыли две новехонькие армейские «акулы». Опять, в который раз, начинается неразбериха.

Левченко решил, что возьмет одного из спецназовцев с собой, а двое останутся на вертолете, чтобы с «борта» обрезать террористам пути отхода…

— Садиться? — спросил пилот у Алексея.

— Снижайся, а мы выкинем «веревку», — так для краткости называли в разговоре веревочную лестницу.

— Руки за голову! — крикнула Зиба, когда колеса шасси коснулись травы. — Пойдешь с нами!

Алексей уже приоткрыл дверцу кабины и последние ее слова потонули в грохоте.

— Так не договаривались, — что-то вроде этого ответил летчик с обожженным лицом — Алексей не мог поручиться за точность, потому что говорил этот человек с прежним флегматичным безразличием.

— Зачем его тянуть? Только лишний тормоз.

Поведение летчика оказалось обманчивым.

Улучив момент, он неожиданно, не оборачиваясь, ударил Алексея локтем в лицо и прижал его руку с пистолетом к толстому пуленепробиваемому стеклу кабины. Зиба среагировала мгновенно. Стреляла она в упор, но только на третьем выстреле хватка пилота ослабела. Он остался сидеть в кресле с открытыми глазами, изо рта потекла кровь.

Но разглядывать дело своих рук у супругов не оставалось времени. Спрыгнув на землю, они метнулись в глубину сумрачного хвойного леса. Раствориться бы без следа, слиться с тяжелой бахромой высоких елей, пригибающих ветки книзу.

С «винта» ФСБ загремели очереди. Пули срезали мохнатые лапы — куски веток бесшумно падали под ноги беглецам. Трудно было разогнаться — молодая колючая поросль цеплялась за одежду, хлестала по лицу, под ногами пружинило сплошное мягкое одеяло из мха и мертвой высохшей хвои.

— Смотри вниз! — предупредил Алексей. — Корни!

Тут и там они выступали на поверхность, тянулись далеко, как щупальца. Если споткнуться на бегу — ударить колено или растянуть связку — ничто уже не спасет.

Вертолет стрекотал, задевая стальным пятнистым брюхом верхушки деревьев. Оттуда, сверху, с короткими промежутками хлестали, как бичом, очереди. Приходилось скакать по-заячьи, перебежками, меняя направление. Похоже, спасают только сумерки, в прозрачном для солнца лиственном лесу их давно бы «подкосили»…

Левченко бежал чуть впереди бойца-спецназовца — того утяжеляла экипировка, особенно бронежилет. Оба старались не сбить дыхание. Оба видели, где подрагивает стоячая заводь леса, но Левченко рассчитывал взять парочку живьем. Бойцам на вертолете он тоже запретил вести огонь на поражение. Только отсекать от чащи длинными очередями, прижимать к опушке.

Вдруг майор услышал звук, который ни с чем невозможно было спутать. Похожий на звук пробки от шампанского, вылетевшей где-то в небесах. Он повторился еще и еще раз. В просветах над головой Левченко увидел по кускам длинный пенистый шлейф, и в тот же миг впереди вспыхнуло зарево.

Сухой лес загорелся быстро, как коробок спичек. Затрещал, задымил. Спецназовец за спиной майора крепко выматерился. Это была медвежья услуга в чистом виде. Дым неминуемо должен был перекрыть обзор сверху, стрелки на «борту» оставались не у дел. Полоса огня затрудняла преследование хотя бы потому, что беглецы имели возможность проскочить ее раньше.

Левченко связался по рации со своим вертолетом.

— Ну что вытворяют, мудозвоны! — скрежетали оттуда. — Головы нет на плечах.

— Уже потеряли? — быстро спросил Левченко, отметая в сторону бессмысленные сетования.

— А как тут не потеряешь? Чем они пульнули — черт их разберет. Дым валит клубами. Да еще ветер как по заказу — несет дальше в глубину. Сейчас весь лес затянет.

— Ладно, пока повисите над опушкой, вдруг они поджарятся и побегут назад. А мы тут еще побегаем…

Пламя радостно ревело, перло во все стороны, пожирая деревья одно за другим. Щурясь от едкого дыма, Зиба с Алексеем бежали вдоль подвижной огненной стены, ища проход, который вот-вот мог захлопнуться. Черными плоскими силуэтами вставали поочередно ели и сосны на фоне трепещущего багрового занавеса. В следующую секунду дерево насквозь пронизывал свет. Всплеснув ветками, оно вздымалось кверху костром и рассыпалось в ничто.

В гуле пожара Алексей не расслышал очереди сверху, только ногу вдруг переломило в колене, и он упал, оцарапав лицо об иголки.

— Куда ты влез? — вернулась назад Зиба.

Увидев в чем дело, сняла платиновый парик и кинула в сторону, на съеденье огню.

— Пустили наугад очередь, — предположил Алексей, морщась от боли.

Он попробовал встать, ухватившись за липучий от смолы ствол. Пожар уже дышал в лицо нестерпимым жаром.

— Я не смогу в тебя выстрелить, — сказала Зиба. — Сделай все сам.

Он прислонился спиной к стволу, вибрирующему в ожидании неизбежной участи.

— Хорошо, если б ты позаботилась обо мне.

Каждая секунда была на счету. Зиба порывисто поцеловала мужа в колючую щеку. Прицелилась, отступив на два шага.

Закрыла глаза и нажала спусковой крючок.

Именно Алина сыграла решающую роль в судьбе Чернореченского алюминиевого завода и не только его. Потомок князей угадал: она обладала несколькими неоценимыми преимуществами. Но главное — она была не просто женщиной, чье имя после первой близости вспоминается с трудом, а фамилия вообще никому не интересна. Она носила фамилию, известную даже далеким от высокого искусства людям.

Жена дирижера, которому масс-медиа и критики давно присвоили эпитет «великий». Это обстоятельство было сродни умело подобранному, точно сфокусированному освещению, без которого драгоценный камень не «играет» в витрине ювелирного магазина. Числить ее своей любовницей было не только приятно, но и престижно. А она с азартом отдавалась новой для себя игре.

Исполнилась всего неделя их с Долговым связи, а Белозерский уже получил в свое распоряжение запись разговора, где тот самодовольно хвалился:

— Помнишь пленку, из-за которой полетел министр юстиции? Ну Ковалева помнишь? В бане, с голыми девочками?

— Я телевизор почти не смотрю.

— Ну тогда все только об этом и говорили.

— Наверно, я была с мужем на гастролях.

— Короче — снимали скрытой камерой. Представляешь себе, да?

— Очень приблизительно.

— Фантазия не слишком богатая. А вот у меня есть в загашнике кое-что похлеще. Знаешь, кто там главное действующее лицо? Шеф всей московской милиции. Одна подруга в кожаном переднике стегает его, голенького, кнутом.

— Ну, это не преступление, а человеческая слабость. Не он один испытывает такую потребность.

— Может быть. Но с такими слабостями не держат на высоком государственном посту. Поэтому наша доблестная милиция будет беречь меня как зеницу ока.

Стараниями Белозерского эта запись попала на стол к тому человеку, о котором вел речь Долгов. В один прекрасный день члену Совета директоров был предъявлен ордер на обыск обеих его квартир. Перевернув все вверх дном, удалось конфисковать около пятидесяти видеокассет, которые лежали на самом видном месте.

Высокопоставленный милицейский начальник никому не доверил столь деликатное дело. Трое суток видяшник в его кабинете работал в режиме ускоренного просмотра. Трое суток он глазел на голливудские боевики, мчащиеся от завязки к финалу на всех парах. Пока не почувствовал, что веки дергаются, глаза слезятся, рассудок мутнеет.

Приказав сжечь кассеты все до единой, он вернулся домой, лег и укрылся с головой одеялом в тщетной надежде заснуть. Но на внутренней стороне век мчались с сумасшедшей скоростью автомобили, суетливо жестикулировали и кривлялись солидные боссы мафии, похожие друг на друга герои быстро и деловито тыкали врагов кулаками и ногами в лицо, а те разлетались в разные стороны как клоуны в цирке. Лихорадочная стрельба, падение из окна небоскреба, погоня по крышам вагонов метро — все сливалось в диком бредовом калейдоскопе.

В пять утра он поднял на ноги лучшую следственную бригаду. В шесть злые невыспавшиеся сотрудники начали перетряхивать центральный офис «Трастбанка». Долго трудиться им не пришлось — в одном из сейфов среди кучи бумаг обнаружилась видеокассета без упаковки, с процарапанным на корпусе крестиком, защищенная от перезаписи. Ее доставили шефу, и тот сразу облегченно вздохнул.

Долгова арестовали за «финансовые махинации». Через несколько часов вкладчики как по команде ринулись осаждать отделения банка. Повторялась старая история. Формально представители крупных банков выступили с осуждением действий властей, звучали речи о том, что до правового государства нам всем далеко, как пешему до Луны. Но на деле все наперегонки спешили к ослабевшему, завалившемуся набок собрату, чтобы урвать и унести в зубах кусок побольше.

В этой возне «Инвестбанк» Четверухина выделялся меньше других. Им незачем было суетиться — по чернореченскому приватизационному аукциону уже открыли уголовное дело. Оно покатилось резво, как под гору, обрастая нужными документами, свидетельскими показаниями.

Очень скоро лоснящийся от удовольствия Четверухин лично благодарил Белозерского. Суд признал результаты аукциона недействительными и новый председатель Госкомимущества уже объявил о дате проведения нового. Банкир привел с собой нового клиента — этот человек говорил по-русски с сильным акцентом. Он стал жаловаться, что у солнцевской мафии слишком тесные связи с милицией.

— Свидетелей сами же менты запугивают. Настоящий крепкий вещдок был и нет — как под землю провалился. Приговоры, слушай, смешные дают — условные, по самым хилым статьям. Михась и Авера за границу смотали, бабки отмывать. Без них ребята вообще, слушай, борзеют, все хотят подмять под себя. Вьетнамцев только они доят, таксистов и частников по аэропортам — тоже они. Гостиницу «Космос» себе забрали, казино «Валери», «Максим» — все потому, что менты глаза закрывают.

Белозерский никак не ожидал, что у Четверухина могут быть контакты с человеком такого сорта. Он не стал прерывать утомительный перечень, и терпеливо дожидался главного — заказа.

Выяснилось, что человеку с акцентом нужен посредник. Он и те, кто за ним стоят, сами хотят заиметь среди блюстителей порядка «группу поддержки».

— У «солнцевских» есть четкие тарифы: за изменение меры пресечения, за аннулирование дела, за смягчение наказания. Мы сделаем на десять процентов больше. На пятнадцать. А то менты, слушай, на нас отыгрываются.

Кавказец возмущенно воздел руки кверху, на безымянном пальце тускло блеснул массивный перстень с монограммой.

— По крайней мере, я должен знать, от кого исходят все эти выгодные предложения.

— Будут спрашивать, скажи, Джамала люди. Они знают. Только с прокурором района дела иметь нельзя. Он уже десять раз куплен — со всеми потрохами. Тут даже штаны с себя снять — все равно не перекупишь. Даже на повышение не хочет уходить, собака. Пригрелся.

Белозерский обещал навести предварительные справки, но от аванса отказался.

— К концу недели я отвечу определенно: смогу помочь или нет.

Для членов ложи, которую он назвал традиционно — «Восток» — Белозерскому следовало обзавестись чем-то вроде краткой программы. Большинство «братьев-каменщиков» видели в ложе привилегированный клуб, члены которого связаны обязательством взаимопомощи. Но даже для них требовалось несколько понятных броских лозунгов. Чтобы тайная организация не напоминала отель, куда открыт доступ всякому оплатившему проживание прилично одетому человеку.

За программой дело не стало. Белозерский изготовил ее достаточно расплывчатой, приемлемой для всех:

«За пределами ложи мы заранее не зачисляем никого во враги или друзья. Судим по делам, а не по речам. Наша цель — благо России. Ради этого мы действуем везде и повсюду: в органах власти и силовых ведомствах, в экономике и информационной среде. Соединить разрозненное, укрепить ослабленное, воздвигнуть на обломках Храм Силы и Мощи… Каждый из братьев трудится на своем поприще… Залог успеха — запечатанные уста: у нашего дела много врагов, извлекающих выгоду из бедствий России. Величайшее преступление — разглашение хотя бы единого слова, предназначенного только для посвященных.»

Звучало все это хорошо, но программу требовалось подкрепить. Белозерский уже заметил российскую привычку не воспринимать слишком всерьез красивые слова. Конечно, он мог задним числом приписать возмездию ложи убийство питерского вице-мэра на Невском, посреди бела дня. Но червячок сомнений грыз бы «братьев» изнутри.

Для полного эффекта о карательном мероприятии следовало объявить заранее, до его осуществления. Да еще заставить каждого проголосовать «за» или «против» смерти.

Белозерский никогда не собирал в обветшалом особнячке больше десяти человек за раз. Ему предстояло пропустить несколько партий свежеиспеченных «каменщиков» через болезненную процедуру.

Первая по счету будет самой важной. Трудно предвидеть как они себя поведут. Попытаются увильнуть? Удовлетворятся тем, что с них не требуют письменного подтверждения? Но десять свидетелей увидят твою протянутую вверх руку. Да и от съемки скрытой камерой сейчас никто не застрахован.

Когда Белозерский вошел, собравшиеся в небольших, размером с матерчатую салфетку, масонских фартуках и белых перчатках обсуждали последние новости: московские гастроли иллюзиониста Дэвида Копперфильда, «обвал» «Трастбанка», очередное фиаско Кафельникова на «Кубке Кремля».

— Прошу садиться, — Мастер указал на стулья с высокими спинками за длинным застеленным белой скатертью столом.

Все заняли свои места. По старинной масонской традиции Белозерский спросил:

— Брат надзиратель, который час?

Тот, чья очередь была сидеть напротив Мастера, отвечал всегда одно и то же:

— Полдень.

Белозерский объявил ложу открытой.

— Сегодня нам с вами предстоит принять тяжелое решение. Все присутствующие здесь — кто-то раньше, кто-то позже — давали торжественную клятву соблюдать тайну. Каждый заранее согласился с неминуемой карой, которая последует за нарушением обязательства.

На местах молчали, уже предчувствуя продолжение: один разглаживал складки на скатерти, другой растягивал щеку кончиком языка, третий морщил лоб, уставившись в точку.

— У меня есть неопровержимые доказательства, что проступок совершен, — произнес Мастер, выдержав паузу. — Этого человека мы не можем пригласить на наше заседание, он больше не переступит порог ложи. Он подлежит уничтожению. Но по масонским правилам каждый из братьев должен подать голос «за» или «против» его смерти.

Воздух стал вязким, густым, в нем скопилось напряжение. Большинство сидящих за столом впервые столкнулись с реальным риском. Чужую жизнь и смерть каждый сразу примерил на себя.

— Мастер, вы единственный, кто знает обстоятельства дела, — решился, наконец, один из «братьев», человек, связанный с военной промышленностью. — Разрешите задать хотя бы несколько вопросов.

Белозерский кивнул и скрестил на груди руки в мастерских вышитых перчатках.

— Решение уже принято или все будет зависеть от результатов голосования?

— Слова клятвы должны быть реализованы, иначе поколеблется все здание ложи. Но возмездие может осуществиться только через подачу голосов. Предупреждаю: это не пустая формальность. Кроме вас будут голосовать и все остальные братья, никто не будет обойден.

— Нам фактически придется решать вслепую, — пробормотал «брат» с дальнего конца стола — на всякий случай себе под нос.

— Совершенно верно, — подтвердил Белозерский. — В этом глубокий смысл обряда голосования. Вы подтверждаете свое полное доверие Мастеру. Ведь вы уже доверились мне в самом важном, вступив в ряды «вольных каменщиков».

— Насколько опасна утечка для ложи?

— Опасности нет. Преступник, сам того не зная, завел разговор с одним из братьев.

— Кто приведет приговор в исполнение?

— Есть кому. Все будет исполнено профессионально.

Некоторые облегченно вздохнули — очевидно, были страхи, что после голосования им предложат выбрать человека из своих рядов.

— А он возьмет на себя всю вину, если дело будет раскрыто?

Губы Белозерского растянулись в улыбке:

— Как-нибудь я вам предоставлю возможность потолковать с ним об этом.

Мастер пристально вглядывался в лица приумолкших «братьев». Как им всем не хочется рисковать. Участвовать бы только в беспроигрышной лотерее, где выигрывает каждый билет. Заиметь связи, опереться на могущественную спину, причаститься к таинственному ритуалу. И желательно без пятнышек на белых перчатках.

— Предлагаю ответить на вопрос: «Заслуживает ли виновный смерти?» Высказывайтесь простым поднятием руки.

В каждой из «десяток» у Белозерского имелся «застрельщик» — человек, на лояльность которого он рассчитывал почти наверняка. На сей раз даже «застрельщик» не торопился тянуть руку кверху.

Каждый старался взвесить все обстоятельства. Если отказываешься голосовать за смерть, то сам попадаешь в число нарушителей клятвы. Если вынесешь приговор, тебя потом могут привлечь к ответственности как соучастника убийства. Как обычно в таких случаях каждый смотрел на соседей — остаться с большинством всегда безопаснее.

— Последний вопрос: кто этот человек?

— Глебов, прокурор Солнцевского района, — ответил Мастер, поправляя перчатку.

Значит, прокурор. Расследование неминуемо поручат управлению по особо важным делам. Но Мастер так спокоен, так уверен в себе. Если «братом» оказался прокурор не самого последнего из столичных районов, значит в ложе вполне могут состоять и высокие чины МВД.

У кого-то заболели зубы от нервного перенапряжения, у кого-то ломило виски.

Как проголосуют другие «каменщики» — сегодня вечером, завтра? Как голосовали вчера? Если большинство выскажется «за», соучастие размажется на всех тонким слоем. Будь в этом предприятии серьезная доля риска, Мастер организовал бы его тихо, не устраивая обряд с поднятием рук.

Белозерский ждал. Три руки осторожно потянулись вверх и тут разом выбросили правую остальные — каждый побоялся оказаться последним.

Наяву и во сне прокручивалась перед Слепцовым роковая неудача того дня, когда Москва праздновала приход бабьего лета…

Ровно в семь утра он оторвал голову от подушки, протянул руку к упаковке на тумбочке и проглотил шарик поливитамина. Выпил кофе, тщательно побрился «шиковским» станком. Все эти привычные действия не занимали голову — он мог позволить себе подумать о своем «объекте».

Чем этот тип сейчас занят? Досматривает последний в своей жизни сон? Он появляется в кабинете не раньше десяти — значит любит сладко поспать.

Покончив с бритьем, Слепцов натянул шерстяной джемпер и вышел на улицу. Солнце уже пригревало, на кустах висели паутинки. Но все-таки октябрь, лучше одеться потеплее. Он привык заботиться о себе: не допускать простуд, раз в три месяца посещать зубного врача. Иначе в нужную минуту тебе грозит оказаться не в лучшей форме, а ссылаться на недомогание киллеру даже неприлично. В периоды эпидемий гриппа он ходил пешком, чтобы не пользоваться общественным транспортом. А свою машину давно продал, будучи домоседом по натуре.

До одиннадцати он гулял по парку, в царстве лимонно-желтых, опавших и парящих листьев, обманутых призраком лета. Сейчас «объект» уже приступил к работе — окна его кабинета выходят на Москва-реку. Найдет ли он время полюбоваться красивым видом или погрязнет в переговорах, совещаниях, просмотре бумаг, полученных с утра по факсу?

В час дня «объект» должен заехать к первой жене в обычный московский дворик. Как обычно на «Мерседесе». Он сам, водитель плюс два телохранителя. Слепцов уже вызубрил этот дворик наизусть, хотя наблюдал его только десять минут в прошлый приезд «объекта».

Обычный дворик с качелями, песочницей и старушками на скамейках. Одна из них показалась Слепцову очень похожей на покойную мать. Толком разглядеть ее он не успел — старушка встала и зашла в подъезд. Он забыл о ней потому, что надо было присмотреть место: место с хорошим обзором, с простым и надежным путем отхода.

В конце концов он выбрал этот кирпичный дом с выложенной на фронтоне цифрой «1932». Сам дом стоял в соседнем дворе, но с верхних этажей открывалась отличная перспектива. На лестничной площадке последнего этажа хозяева обеих квартир отсутствовали: одна семья укатила в отпуск, в другой муж с женой развелись, разъехались в разные концы города и квартира временно пустовала…

Вернувшись из парка, он занялся орудием труда: очередной винтовкой с оптическим прицелом, с которой придется распрощаться. Такие вещи не забирают с собой — оставляют сыщикам. Слепцов разобрал винтовку, сложил ее в кейс и напоследок, по заведенной традиции, разобрал шахматный этюд из старой книги с пожелтевшими страницами.

Без четверти двенадцать, перекусив овощным салатом на оливковом масле, он вышел из дому, чтобы идти не спеша, разглядывая витрины, прохожих, рекламные щиты. В последний час перед выстрелом все окружающее приобретало особую объемность, выпуклость, весомость. Повседневная суета большого города становилась безумно интересной. Модно одетые девицы, троллейбус с соскочившей штангой, ободранная афиша рок-группы…

«Мерседес» резко притормозил, Слепцов спокойно прислонился щекой к прикладу. Поймал затылок в перекрестье прицела, повел к подъезду. «Объект» остановился — старушка со скамейки спросила его о чем-то. Слепцов почувствовал холодок на спине: он узнал мать. Мать, которую похоронил семь лет назад. Правда, мать никогда не носила такой косынки, но это была она.

Приехавший на «мерсе» человек протянул старушке несколько купюр. Ему оставалось сделать три шага до подъезда, но Слепцов не чувствовал своего пальца на спусковом крючке. Выстрел прогремел только в последнюю секунду, когда услужливый телохранитель распахнул перед хозяином подпружиненную дверь.

«Объект» упал, его сразу же накрыла широкая спина. Поправить ошибку уже не было возможности. Спускаясь в старом тарахтящем лифте, Слепцов осознал — произошла катастрофа.

В четырех стенах своего обиталища он стал задаваться бесполезными вопросами. Не стал спрашивать себя откуда взялась эта женщина, похожая на мать как две капли воды. Может быть она просто фантом, призрак, побочный продукт сверхнапряжения?

Все несчастья, свалившиеся после той осечки, он принял как должное. Загнали в угол — и поделом. Если вдруг по старой памяти кто-то предложил бы ему обычный заказ, Слепцов отказался бы наотрез. Что если в последнюю минуту поблизости снова окажется старушка?

Другой бы опустился, ударился в запой. Но Слепцов был вылеплен из другого теста. Он продолжал регулярно принимать поливитамины, пить только кипяченую воду. Продавая вещи, готовил себе еду исключительно на оливковом масле. Гулял в парке — осенью под зонтом, зимой в теплых варежках. Следил за здоровьем, сам уже не зная зачем. Держался, чтобы не допустить покойницу в свою комнату, свои сны?

Конечно, он не мог объяснить гостю почему отпихивается от выгодного предложения. Потом, в ходе разговора, подумал — в самом деле, почему он так безоговорочно залез в нору после первого же поражения? Кого он обманывает, сохраняя прежний режим?

Для начала он сам себе сделает заказ…

С невысокого, заросшего плотным кустарником холма разворот шоссе просматривался отлично. Жажда расквитаться была так велика, что Слепцов выбрал себе армейский гранатомет.

Он наглел способ разузнать, когда именно его недруг собирается подскочить в Тверь по важному для себя делу. Катался тот на всегдашнем безотказном микроавтобусе, не было оснований предполагать, что в этот раз он выберет другой вид транспорта. Кратчайшая дорога в Тверь несомненно одна — ее знает каждый водитель.

День отъезда вроде был назначен. С утра Слепцов ждал микроавтобус, но тот все никак не появлялся. Бывший заказчик был человеком непредсказуемым, несобранным. Он никогда не мог заранее спланировать свой день. Таких людей очень тяжело вычислить и муторно дожидаться.

Как назло дождь лил не переставая. Даже в куртке с капюшоном и брезентовых штанах Слепцов промок насквозь. Большой китайский термос с чаем давно опустел, шарики поливитамина не обладали согревающим свойством.

Стемнело. Непривычный к сырости Слепцов чувствовал себя, мягко говоря, неуютно. Он грелся мыслями о горячей ванне, которую примет ночью, когда соседи по коммуналке улягутся спать и его никто не побеспокоит.

Как человека предельно дисциплинированного и собранного чужая разболтанность раздражала Слепцова. Тем более если человек опаздывал на такое важное для себя событие. Чем он занят?

Может плюнул на срочные дела и сел пить водку с друзьями. Или сперма шибанула в голову — трахается с очередной кралей. Или раздает подчиненным ценные указания перед отъездом. Заскочили куда-то по дороге? Тормознули гаишники?

Слепцов спустился ближе к дороге, в сумерках он должен был как можно раньше разглядеть номер. Блестящее шоссе отражало свет фар, машины проносились рассыпая веером брызги. Он не чувствовал ненависти, только азарт охотника, караулящего дичь.

Когда есть азарт, дичь появляется рано или поздно, ее тянет к засаде как ночную мошку к фонарю. Слепцов узнал микроавтобус сразу, едва тот выкатился из-за поворота. Выпрямившись во весь рост, он попал в полосу света, понял что его увидели и только тогда послал гранату в цель.

Полыхнула вспышка, потом к небу взлетел багровый столб — разорвался полный бак. Дождь на глазах стал утихать, из почтения к охотнику. Слепцов несколько секунд постоял, чувствуя на лице теплые отблески пламени, потом отступил в темноту.

Дождь перестал окончательно, и полночи охотник пешком возвращался домой, хотя спокойно успевал на станцию, к последней электричке. Он не чувствовал прилипшего к телу белья и впервые за много лет забыл в положенный час проглотить шарик поливитамина.

Первоначальный этап сделки состоялся на условиях Левченко. Фатеев забрал кассету, выплатив одну десятую затребованной майором суммы.

На следующий день он связался с Левченко по телефону и предложил встретиться в спорткомплексе «Олимпийский»

— Шума будет достаточно, — пообещал он, памятуя про опасения майора на прошлой встрече.

Вокруг финальных боев международного боксерского турнира чувствовался большой ажиотаж: еще на подходах одни спрашивали лишний билет, другие предлагали — по тройной цене. Молодой человек в тренировочном костюме провел Левченко в зал и показал место.

Бои успели начаться, но зрители реагировали не слишком активно, приберегая глотки и нервы для встреч тяжеловесов. Соседнее с Левченко кресло пустовало — Фатеев явно не торопился.

Вот уже объявили финалистов в первом тяжелом весе, вот они появились, каждый в своем углу. Русский боксер Сычев выглядел коренастее, явно проигрывал в росте. Его сероватое лицо с оспинами и переломанным носом напоминало гранитную глыбу, высеченную отбойным молотком из скальной породы.

Смотрел он хмуро, сосредоточенно — полный контраст с противником. Длинноногий негр с гармонично развитой фигурой улыбался, поблескивая выпуклыми, словно маслом натертыми буграми мышц. Заранее вскидывал руки кверху, напрашиваясь на аплодисменты.

— Может быть пари? — предложил Фатеев, опускаясь рядом. — Здесь вовсю принимают ставки.

— У меня слишком мало времени, чтобы ожидать по сорок минут.

— Не злитесь. Бой в самом деле ожидается интересный. Я бы поставил на американца. Двенадцать побед нокаутом, серебряный призер чемпионата мира. Два года успешных выступлений на профессиональном ринге.

Боксеры по очереди протягивали руки в перчатках на проверку рефери.

— Держите вашу кассету, — как бы между делом вспомнил Фатеев. — У меня сейчас напряженно с финансами. Подождите до следующего месяца. Если дела пойдут получше, мы вернемся к этому разговору.

Американец начал активно, прижал нашего тяжеловеса к канатам и безостановочно «работал» в корпус. Гул в зале нарастал:

— Мочи его! Не стой!

— Держись, Сыч!

— Встречай, блин!

После слов Фатеева Максим сам чувствовал себя так, будто пропустил неожиданный удар. Тот словно хотел обескуражить фээсбэшника пренебрежительно-наглым тоном, застать его врасплох.

«Не спеши отвечать, лучше понаблюдай за боем, — посоветовал себе Левченко. — Будь уверен, просто так эти люди с тобой не распрощаются.»

Сычев держал почти глухую оборону, маневрируя, пытаясь выбраться на середину ринга. Негр молотил безостановочно: по его шоколадной коже градом катился пот — даже брызги летели во все стороны, когда Сычеву удавалось «просунуться» боковым.

Под свист и выкрики из зала рефери засчитал Сычеву нокдаун. Пока он вел отсчет, россиянин кивал головой и переступал на пружинистых кривоватых ногах, всем своим видом показывая, что готов продолжать поединок.

Левченко не ошибся: сидевший сзади человек положил руку ему на плечо и настоятельно порекомендовал не оборачиваться.

— Выслушай меня, не перебивая. Кассета безусловно фальшивка. Но фальшивка, изготовленная очень квалифицированно — в этом тебе надо отдать должное. Твоя инициативность заслуживает поддержки.

Прозвучала команда «Бокс!». Негр схитрил — выдержал паузу, ожидая, что Сычев ринется вперед — реабилитировать себя за нокдаун. Пусть только соперник раскроется, и можно будет поставить эффектную точку в матче.

— Свои кассеты оставь себе на память. Но мы готовы заплатить больше. За реальные услуги.

До конца раунда оставалось чуть больше тридцати секунд. Сычев мгновенно все взвесил и решил пока не лезть на рожон. Они с майором, очевидно, рассуждали одинаково. Гонг застал соперников в клинче. Первый раунд явно выиграл американец.

Левченко торопился запомнить мельчайшие приметы невидимого собеседника: приятный тембр голоса, странноватый, едва уловимый акцент, запах дорогой туалетной воды после бритья и еще набор совсем слабых запахов — их забивал дух разгоряченной толпы. Запах кожи добротных ботинок, запах салона автомобиля, вполне терпимый запах изо рта — человек за спиной явно не страдал болезнями печени и желудка…

С начала второго раунда негр опять попробовал зажать россиянина в углу. На этот раз Сычев встретил его достойно — длинной результативной серией. Многие в зале вскочили на ноги — только в непосредственной близости от Левченко сохранялось полное спокойствие.

В сущности, он получил то, чего добивался. Эти люди разгадали уловку с кассетами. По отчетливым признакам установили, что майор пока действует по собственной инициативе. Если они при всем том делают ему предложение, значит уверены, что смогут проконтролировать на «вшивость», вывести на чистую воду в случае двойной игры. Неужели у них есть свои люди в аппарате службы безопасности?

Американец почувствовал, что выпускает инициативу из рук. Он стал больше маневрировать, танцевать, «порхать бабочкой», как это называется в боксе. Сычев, пригнув голову, шел напролом. Провел прямой в подбородок, зацепил боковым. Соотношение сил на ринге явно изменилось.

Но тут американец использовал свой последний шанс. Несильный удар был точно рассчитан. У Сычева заплыл левый глаз, бровь покраснела и налилась как спелый плод. Теперь первый же удар в голову неминуемо приведет к рассечению и досрочному прекращению поединка.

— Смотря насколько эти реальные услуги могут испортить мне послужной список, — осторожно высказался Левченко.

— Послужной список можно испортить даже скандалом с женой. Тебе это, правда, не грозит. Но тем не менее…

Сычеву как будто только этого недоставало. Самое страшное для противника — поставить русского человека у последней черты. В третьем раунде длинные серии ударов следовали одна за другой — только брызги летели от негра. Чмокающие звуки отчетливо слышались даже сквозь рев зала.

«Когда-нибудь и мы разберемся в открытую, только без зрителей», — подумал Левченко.

Назвав своему штатному киллеру фамилию Глебова, Белозерский предупредил.

— Будь осторожен. Прокурор работает на солнцевских. Они горы свернут, чтобы разыскать убийцу. Это тебе не управление по особо важным делам.

Но к Слепцову уже вернулась прежняя уверенность в себе. Покойница не появилась на шоссе, когда он вскинул гранатомет, широко расставив ноги. Значит наваждение больше не повторится.

— Вот тебе краткая выжимка: привычки, распорядок дня, ближайшие планы. Пара страничек — бумагу будем экономить. Читай, запоминай, я их заберу с собой.

— Как по срокам? — Слепцов взял в руки листки.

— Не люблю гнать людей. Главное — чистота исполнения. Ты должен пролететь как ангел по небу.

— А куда переадресовать душу? В рай, в ад?

— Без разницы. Что поближе.

Они разговаривали в новой квартире Слепцова. После разборки на шоссе тому потребовалось срочно исчезнуть со старого места. Белозерский предложил перспективному сотруднику несколько квартир на выбор и удивился, когда Слепцов остановился на однокомнатной.

— Жить одному в двух комнатах? Тяжеловато. Лежишь здесь и не видишь что там, в другой происходит, — доходчиво объяснил киллер.

Белозерский купил квартиру полностью отремонтированной, но Слепцов сразу же отодрал обои и даже краску с пола, поставил новую сантехнику.

— Не люблю после других. Осточертело. В коммуналке полчаса мылся, а час перед этим драил ванну.

Скромную мебель Слепцов не стал забирать, чтобы не привлекать внимания. Нужно было раствориться, исчезнуть сразу и навсегда: кое-кто из близких друзей убитого знал о его затяжном «романе» с неудачником-киллером.

Собеседники общались в пустой комнате, со стенами, оклеенными старыми газетами. Слепцов сидел на раскладушке, его шеф — на табурете.

— Так он, значит, передвигается без охраны? — уточнил Слепцов, отрываясь от «справочных» листков.

— Да, на нем два пуленепробиваемых футляра. Во-первых, убийство прокурора, это не внутренние разборки братвы. Тут милиция будет искать долго и упорно. Во-вторых, вышибить стул из-под солнцевских у всех немеет нога… Вычитал еще что-нибудь интересное?

— В плохую погоду любит занавешивать окна в кабинете. Это ж кто за ним так долго наблюдал?

— Всего неделю. Надо было сделать пометку, а то в самом деле звучит как громкое обобщение.

— Откопали бы лучше что-нибудь эдакое, оригинальное. Прочувствовать его как человека.

— А вон, почитай дальше. Каждый вечер с девяти до десяти выгуливает черного карликового пуделя. Есть описание маршрута. Извини, но ничего оригинальнее при поверхностном осмотре не обнаружено.

И снова Слепцов добирался на место пешком. На этот раз через центральную часть города. Сплошным потоком проносились мимо автомобили. В электрическом освещении листья казались неживыми, проштампованными из раскрашенного пластика. Почти в каждом кафе часть столиков была вынесена на улицу. Молодежь сидела, далеко вытянув ноги, громко смеялась, чем-то похрустывала.

Каждый из огней на противоположном берегу отбрасывал в Москва-реку длинный, постепенно истончающийся след и можно было представить дома, стоящими на разноцветных колышущихся сваях. Запахи из кафешек раздразнили аппетит. Слепцов выбрал в ларьке спелый банан, аккуратно, четырьмя полосами отлепил кожуру. Откусывая сладкий рожок маленькими кусочками, он сумел растянуть его почти на половину пути. Кожуру выбросил в урну — в неправдоподобно разверстую пасть металлического пингвина — хотя для этого ему пришлось отклониться шагов на двадцать в сторону.

Ровно в половине девятого он был на месте. Кафе со столиками на открытом воздухе остались далеко позади. Здесь подсвечивались только будничные вывески закрытых магазинов: «Аптека», «Хлеб», «Книгочей».

Киллер сразу узнал солнцевского прокурора, тот вышел из дома с забавной собачкой на поводке. Слепцов спокойно двинулся параллельным курсом, с небольшим отставанием. Пока Глебов выдерживал маршрут в точном соответствии с описанным. Несколько раз он остановился поболтать со знакомыми собачниками. Пуделек вилял хвостом, встречаясь то с вислоухим сеттером, то с аристократичной колли.

Кроме владельцев собак народу в аллее почти не было. Слепцов ждал, пока прокурор свернет за угол — дальше через проход под аркой он должен выйти к набережной. Киллер представил, сколько людей сегодня ночью и завтра утром сорвет с места его выстрел. Как долго и упорно станут опрашивать всех этих благополучных собачников, которые не привыкли оглядываться по сторонам. Как тщательно станут вычислять каждый шаг двух главных действующих лиц.

Следом за прокурором он неслышно ступил под арку. Пудель почуял чужого, затявкал и натянул поводок. Но Глебов так и не удосужился обернуться: о чем-то задумался или вообще не воспринимал мелодичный игрушечный лай своего любимца как сигнал тревоги.

Слепцов быстро достал из кармана пистолет с глушителем и дважды выстрелил в черный силуэт. Потом приблизился, чтобы сделать контрольный выстрел в голову. Красиво причесанный пуделек безостановочно лаял и отважно бросался на врага.

Не обращая на него внимания Слепцов довершил начатое и выбрался на набережную. Собачонка лаяла как заведенная, не отпуская его ни на шаг. Встречная парочка удивленно посмотрела на длинный, волочащийся по асфальту поводок.

«Свернуть ему голову не сложнее, чем курице. А может забрать с собой? — вдруг пришло в голову Слепцову. — Неизвестно что с ним станется — беспомощное существо.»

Давным-давно в детстве Слепцову хотелось иметь как раз такую собаку, похожую на заводную игрушку. Он ловко подхватил пуделя на руки. Тот опешил от неожиданности, но быстро пришел в себя и, не раздумывая, впился крохотными зубами в рукав. Слепцов ласково потрепал его за ухо и запрыгнул вместе со своим нежданным приобретением в трогающийся с остановки троллейбус.

Конечно, он отдавал себе отчет, что собака может слишком дорого ему обойтись. Немногим лучше, чем надеть одежду с трупа. Но после долгого бездействия он чувствовал избыток сил.

С Глебовым все произошло как-то уж слишком легко. Будто точный и мощный удар пришелся не в кость, а в подушку. Слепцов перестал замечать сопротивление воздуха, весомость предметов, настороженную замкнутость людей. Захотел в последнюю секунду вскочить в отъезжающий троллейбус — и вскочил, хотя двери уже захлопывались. Забрал собаку от мертвого хозяина, и она уже затихла, пригрелась на руках. Мир услужливо распластался и сразу потерял реальность.

— Поехали ко мне, — обернулся Слепцов к двум девушкам, сидевшим сзади.

— А что будем делать? — спросила брюнетка с мелкой завивкой.

— Трахаться. Нас двое и вас двое.

Девицы расхохотались:

— Заманчивое предложение. А резинка для друга найдется?

— Что? — не понял Слепцов — он давно не общался с женщинами.

Попутчицы расхохотались еще громче.

— Презерватив, чукча, — давясь от смеха шепнула брюнетка ему на ухо.

Когда они все же изъявили желание выйти всем вместе, Слепцов пошел на попятный:

— Друг говорил, что сегодня не в форме.

Пудель и в самом деле задремал, только посапывал тихонько.

— Вот такие вы друзья — до первого милиционера, — надула губы до сих пор молчавшая девица.

Сперва Белозерский собирался запустить через своих людей пару объемистых статей по поводу связей покойного прокурора с мафией, но потом передумал. Дело сделано. Всплеск бешеной активности по розыску убийцы такой статьей не собьешь, разве что дашь ниточку, которую тут же примутся разматывать.

Похороны Глебову организовали по первому разряду. Множество должностных лиц почтили их своим вниманием: от префекта и первого зама министра юстиции до начальника столичного ГУОПа. Солнцевская братва в траурных церемониях не светилась, зато профинансировала их от и до. Гроб из красного дерева, почетное место на Ваганьковском, двухметровая мраморная стела.

Отдавая дань погибшему, не забывали и о возмездии. «Солнцевские», не утруждая себя долгими разбирательствами уже в день похорон по-крупному наехали на трех главных конкурентов, каждый из которых мог быть причастен к убийству. Рассудили просто: какая из группировок встретит удар во всеоружии, на той и кровь.

Но Джамал предвидел такой ход мыслей — через анонимные звонки он заранее предупредил всех. Поэтому сражения разыгрались нешуточные. На вещевом рынке, который контролировали азербайджанцы, в разгар торговли открыли стрельбу из автоматов.

Люди в панике перелезали через трехметровое ограждение, давили друг друга у выхода. Торговцы побросали палатки с дубленками, джинсами, кожей. Бегущие топтали шмотье, опрокидывали высокие стойки с вешалками. Кто-то из нападавших даже швырнул гранату в толпу, только каким-то чудом она не разорвалась.

Нарвавшись на организованный отпор, «солнцевские» не стали лезть под пули. Удовольствовались тем, что надолго распугали клиентуру и убрались восвояси, прихватив двух легкораненых.

Второй «наезд» случился ближе к вечеру. Здесь объектом выбрали ресторан «Ива», где регулярно «заседали» конкуренты. Орлы, подскочившие на двух плотно упакованных «тачках», не стали прорываться в зал, а расстреляли с улицы два заранее известных столика.

Лопнуло огромное витринное стекло, брызнули тысячами осколков бокалы, бутылки. Кто-то самый шустрый успел нырнуть под стол, кто-то обмяк и уронил голову в недоеденный гарнир с отбивной. Здесь потери оказались куда более весомыми. Бесславно пал один из главных авторитетов группы: Карпухин по прозвищу «Леший», недооценивший серьезность предупреждения Джамала. Вместо того, чтобы отсидеться где-нибудь в тихом углу, он не счел нужным менять свои планы. Только выставил посты на подходах к ресторану. Но они оказались неэффективными — никто не ожидал такой решительной и наглой «бомбежки» с улицы.

Здесь штурмовой отряд «солнцевских» мог смело рапортовать об успехах. Вместе с Лешим погибло еще четверо при одном оцарапанном шальной пулей у нападавших — сосед Лешего пульнул наугад из-под стола, ничего не разбирая сквозь скатерть.

Однако это не позволяло сделать вывод о непричастности группировки к смерти прокурора. Меры предосторожности явно были приняты, только бестолковые и недостаточные. Уже сама привычка чуть ли не ежедневно собираться в одном и том же кабаке достаточно характеризовала всю компанию.

Джамалу, конечно, не хотелось проявить готовность номер один к нападению врага. Если только «солнцевские» заподозрят неладное — война пойдет на уничтожение, до победного конца. Но жертвовать жизнями своих людей он тоже не хотел. За исключением, пожалуй, одного человека — самого близкого.

С Волохом они начинали еще в Ростове, начинали с краж, разбойных нападений. Однажды того до полусмерти отделали менты на допросе: сломали два ребра, повредили глаз. Но Волох не продал напарника.

После этого они еще не раз выручали друг друга. То Джамал, спасаясь от преследования, приволок истекающего кровью товарища к машине. То «братишка» достал из-под земли десять тысяч баксов, когда Джамала подвесили за ноги из-за карточного долга.

Все это происходило давно. Последние пять лет группировка окончательно оформилась — ни тому ни другому уже не было нужды лично участвовать в акциях. Память у Джамала была отличная, он помнил все: плохое и хорошее. И как всякий восточный человек придавал словам не меньшее значение, чем делам.

Он не забыл как однажды, когда они сидели вдвоем, подвыпивший Волох пытался объяснить суть махинаций с кредитными авизо и, разозлившись на несообразительность, полушутя назвал его «чуркой». Этого вполне хватило, чтобы перевесить все остальное.

Если «солнцевские» нагрянут, то к палаткам возле метро «Теплый Стан» — там у людей Джамала стабильная база. Джамал предупредил своих быть начеку. А Волоха в последний момент отправил на проверку: якобы тревога учебная и надо проконтролировать со стороны боеготовность ребят.

— Пошли кого-нибудь другого, — попробовал отвертеться разленившийся, накачанный пивом соратник.

— Поезжай, проветрись, — настоял Джамал.

Старый боевой товарищ оказался единственной жертвой. «Солнцевские», конечно же, узнали его в лицо. Трудно сказать успел ли он в последнюю минуту сообразить, кто и почему его подставил. Что касается солнцевской команды — они несказанно обрадовались удаче и не стали больше искушать судьбу: дали несколько очередей для порядка и укатили.

Выдержав положенное время, Левченко, в принципе, согласился сотрудничать. Как и положено, выдвинул свои условия.

Выпустить Каллистратова — этот человек зароется в архивы и больше ни за какие красивые посулы не сунется в реальный мир. Дать возможность Самохину очиститься от подозрений по взрыву на кладбище — со своей стороны майор гарантирует послушание и лояльность председателя Фонда.

Условия были приняты без особых возражений. После дружеского общения со следователем Каллистратов уже не представлял интереса — из него выкачали все мало-мальски существенное. Если Левченко отвечает за Самохина — ради бога — лично против председателя никто ничего не имеет. Только бы дела в Фонде крутились как положено.

Освобождение Каллистратова прошло без сучка и задоринки. Не потребовалось большой изобретательности в средствах, чтобы телохранитель с длинными бакенбардами признался в содеянном. Он давно вынашивал планы убийства своей хозяйки и только ждал подходящего случая.

С Самохиным все тоже решилось быстро. Человек, представившийся отчетно-выборному собранию следователем по особо важным делам, сообщил, что эксперты-криминалисты пришли к однозначному выводу — взрывное устройство сработало раньше времени. Жертвой теракта должен был стать не кто иной как действующий председатель. Представитель МВД туманно сослался на некие мафиозные группировки, которым Самохин не позволил отмывать через Фонд грязные деньги…

В родном ведомстве Левченко стал вести себя гораздо осторожнее. Слишком быстро противнику удалось разгадать трюк с кассетами — в течение суток. Волей-неволей заподозришь неладное. Возможно у этих людей есть источник информации, причем далеко не из рядовых сотрудников.

Майор регулярно рапортовал начальству об успешном продвижении дела семьи Альтшуллер, а в остальном решил действовать в одиночку, на свой страх и риск.

Каллистратова, освобожденного под подписку о невыезде, он сам довез до дому. Олег не мог поверить в благополучный исход дела.

— Они ведь ничего от меня не добились. Ровным счетом ничего.

— Я не уверен, что все позади. Наоборот — только начинается. В любом случае тебе надо тихо-спокойно готовить к печати свою книгу. Уверен, что она получится интересной. Может быть и я смогу подкинуть какой-то материал.

— Максим, они до сих пор у меня перед глазами: Альтшуллер и его дочь. Я уже не смогу забуриться как раньше — работать, отгородившись от всего. Я понял, что каждая старая история имеет продолжение в настоящем. В этом смысле ты больше чем прав: ничто никогда не кончается.

— У каждого своя линия фронта, — заметил Левченко, заезжая во двор. — Теорию и практику опасно смешивать.

— На твои лавры я не претендую, — успокоил его Каллистратов. — Обещаю никуда не соваться без спросу. Единственное, о чем я прошу — информируй меня каждый раз, когда напрямую или каким-то боком коснешься масонов. Уверен, что смогу дать полезный совет.

— А если завтра тебя попросят поделиться информацией?

— Они ничего от меня не добились, — с достоинством повторил Каллистратов.

— «Полеты в космос» только первая стадия. В их арсенале есть действительно сильнодействующие средства. Сейчас никто не может отвечать за себя, скоро мертвым научатся развязывать язык. Кроме доведенной до предела боли есть ведь и наркотические вещества. Попробуй помешай, если тебе вознамерились сделать укол. Даже обыкновенные таблетки-антидепрессанты, которые продаются в аптеках, могут развязать язык.

— Почему они не применили их в моем случае?

— Я был бы свободен от взятых обязательств. Накатал бы рапорт о «полетах в космос» и прочих прелестях.

— Думаешь, их начальство не в курсе?

— Одно дело, когда вся эта каша варится в тишине. Совсем другое, когда выплескивается через окно… И вообще — тебя слишком легко отдали. Я бы не дал стопроцентную гарантию, что они ничего не попытались сотворить. Осмотри себя внимательно, когда залезешь в ванну. Может заметишь что-то похожее на след укола.

— Да я просыпаюсь от каждого шороха! Думаешь мне можно незаметно вкатить дозу?

— Ты мог заметить, а потом забыть. Тебе не снились за время моего отсутствия странные, необычно яркие сны?

— Только однажды, — припомнил Каллистратов. — Чувствуешь себя героем фильма, который снял талантливый, но окончательно спятивший режиссер.

— А в ходе фильма ты не общался со следователем?

— Откуда ты знаешь? — удивленно вскинул глаза Каллистратов. — Или…

— Боюсь, что это могло быть уже не сном.

Каллистратов приумолк, задумался. Войдя в квартиру, он первым делом включил компьютер. Сидя под арестом, он часто представлял себе страшную сцену: чужие люди, раскрыв пароль, сбрасывают информацию на дискеты, а перед тем как уйти, подбрасывают вирус или просто затирают винчестер.

Но операционная система запустилась нормально: показался на фоне голубого с легкими облаками неба разноцветный флажок «Windows 95». Теперь войти в редактор, просмотреть папку с документами. Раскрыть первый попавшийся. Вроде бы ничего страшного не произошло. Вот файл «Хронология»:

1717 — Великая Лондонская Ложа

1721 — Конституция английских масонов, в которой признается одна религия — религия верности долгу

1730 — Первая масонская ложа за океаном, в Филадельфии

1732 — Первая масонская ложа в Париже, дочерняя по отношению к Великой Лондонской. Основана английскими эмигрантами, приверженцами свергнутой династии Стюартов

1737 — Ложи Шотландского обряда

1738 — В масоны посвящен Фридрих, будущий прусский король; Опубликована папская булла с осуждением масонов. Они обвиняются в ереси и извращениях

1740 — Первое документальное упоминание о звании «Мастера Королевской Арки»

1743 — В Лионе учрежден титул Рыцаря Кадош, мстителя за Хирама Абиффа и Жака Моле, предводителя тамплиеров

1771 — Герцог Шартрский, магистр Великого Востока делает попытку объединить все ложи

1773 — Съезд делегатов от всех масонских лож Франции. Основана ложа «Великий Восток Франции»

1813 — Объединение «старого» и «нового» масонства двумя великими мастерами, родными братьями короля…

— Почему здесь нет ничего о российском масонстве? — спросил Левченко.

— Что? — переспросил Каллистратов, успевший уже закрыть объемистый файл.

Садясь за компьютер, он погружался в барокамеру полного одиночества.

Майор повторил вопрос.

— Все, относящееся к России, в другом каталоге, — ответил хозяин. — Россия — особенная страна.

Левченко осматривался, ища следы визитеров. Оторвавшись от экрана, Каллистратов заметил особый прищур фээсбэшника.

— Ну и как? Наведывались?

— Если да, то очень деликатно. У тебя нет дома никакого инструмента?

Каллистратов недоуменно пожал плечами. Майор отправился на кухню и вернулся с широким ножом. Отодвинул от стены диван и, присев, поддел плинтус. Тот отошел на удивление легко.

— Самая верная примета. Отодрали, потом аккуратно вернули на место. Но гвозди, попадая в старые дырки, держат уже слабо.

— Почему плинтус? — наивно поинтересовался Каллистратов.

— Стандартное место, где дилетанты прячут самое важное. Ты держал что-нибудь дома?

— Что я мог держать? — Олег смотрел на комнату с ужасом и некоторой брезгливостью, как на обесчещенную, изнасилованную женщину.

Теперь ему всюду мерещились чужие мерзкие запахи, грязные следы, сальные отпечатки пальцев. Неужели кто-то перебирал его одежду, книги, бумаги, заглядывал в холодильник. Может быть даже успел помочиться в унитаз, если обыск затянулся.

Каллистратов сел на пол и закрыл глаза, прислонившись спиной к стене.

— Позвонить Алле? — спросил Максим. — Я не взялся решать за тебя.

— Выходит, они использовали меня на все сто, — мрачно произнес человек, который еще утром не чаял освободиться из заключения.

— Не переживай, — Левченко дотронулся до его плеча. — Наше дело правое.

«Правое? — переспросил себя майор. — Шут его знает на что придется пойти — ведь нужно завоевать их доверие. Заделаться «братом» — никак не меньше. Где та грань, дальше которой нельзя идти? Иначе маску не сможешь потом отодрать от лица. Перед каждым, кто хочет стать своим среди чужих, рано или поздно встает этот вопрос. Одно дело — разведчик по ту сторону фронта, когда война гремит где-то далеко. И совсем другое, когда линия фронта везде и нигде. Сегодня в ресторане, завтра на частной квартире, послезавтра в офисе, в кабинете следователя, в аэропорту. Когда деньги, власть, человеческие жизни здесь, рядом с тобой ставятся на кон.»

— Мне нужно заскочить домой, — сказал Левченко. — Вставай, я не могу оставить тебя в таком виде.

— Они получили все в готовом виде, — угрюмо бормотал Каллистратов. — Все, что я процеживал по крупицам, ради чего садил себе зрение.

— Ты разве не вводил в компьютер пароль? — майор сел за чужое рабочее место и провел пальцами по клавиатуре.

— Это детские игрушки, которые колятся за полчаса.

— Давай-ка я запущу «Doctor WEB», эти ребята могли и вирусом наградить. Начнем с того, что скопируем твои файлы на дискеты. Одной хватит?

Все-таки Каллистратов нашел в себе силы подняться. Максим знал — он не выдержит долго наблюдать, как «человек действия» хозяйничает за компьютером. Главная цель — занять хозяина делом — была успешно достигнута. Теперь за него можно не опасаться.

Максим уже стоял в дверях, когда Каллистратов с некоторым разочарованием сообщил:

— Ничего не показывает. Сейчас проверю на «стелс».

— Я таких что-то не слышал.

— Вирусы-невидимки. «Стелсом» назывался американский самолет-разведчик.

— Это уж я помню. Положено было знать.

Олег действительно испытывал нечто похожее на разочарование. Ему так хотелось выявить заразу, обрушиться на нее всей мощью антивируса, хоть в чем-то очистить свой дом.

Левченко уже сбежал вниз по лестнице к своему «Фольксвагену». Хотя бы раз в день надо заскочить домой. Мать отключает телефон, чтобы не отвлекаться от телевизора. Она не любит, когда ей напоминают о больном сердце. Поэтому звонки сына раздражают ее.

Левченко никогда не находил в себе положенной любви к матери. Любовь может ухватиться даже за крошечный выступ на отвесной скале, но мать в этом смысле представляла собой нечто абсолютно гладкое.

Максим вспоминал себя вечно запертым дома, брошенным в одиночестве ребенком. Часами он исследовал квартиру, чтобы обнаружить под диваном шарик от настольного тенниса, между страницами книги глянцевую фотографию киноактера, в жестяной банке с остатками гречки — таракана.

Наконец, возвращалась мать. Максим знал, что кидаться к ней нельзя ни в коем случае — получишь в ответ резкую раздраженную отповедь. Иногда мать доставала из сумочки карамель, только однажды она принесла шоколадную конфету. Потом, прямо из прихожей, направлялась в ванную — расслабиться в горячей воде. Следующими на очереди были кофе с сигаретой и журнал «Иностранная литература».

В детстве она казалась Максиму загадочной, неприступной, потом он понял, что за равнодушием и отстраненностью нет ничего, кроме птичьего ума размером с лесной орех и замороженного сердца. Мать смотрела на окружающих людей, как на вещи — удобные или неудобные для использования. Ребенок явно не годился ни для чего.

Тогда в нем впервые заговорило невесть откуда взявшееся, от кого полученное в наследство чувство долга. Может быть от отца, который служил на Дальнем Востоке? Он появлялся раз в год, брал Максима с собой в ресторан. Заказывал много вкусной еды, обязательно бутылку водки и коньяк в графине.

За едой давал сыну множество полезных советов: как вести себя с друзьями, с женщинами, с подчиненными, с начальством. Ни в девять, ни в четырнадцать лет для Максима эти советы были не слишком актуальны. Для отца это не имело большого значения. Он давал советы со вкусом, в афористичной манере:

— Никогда не пей с подчиненными.

— Ни одна женщина не должна точно знать, сколько у тебя денег в кармане.

— Не рассчитывай на женскую верность — женщина это кошка, а не собака.

— Не принимай близко к сердцу все, что говорит начальство. Начальству нужен не специалист, а лично преданный человек. Сегодня тебя специально пошлют матом, а завтра поинтересуются — как ты высказывался в узком кругу.

Между делом отец не забывал рекламировать вкусовые качества заказанных блюд.

— Давай наворачивай, у матери ты этого не увидишь. Ешь мясо, пока горячее. Попробуй пива — пару глотков можно.

Максим чувствовал, что ни одному из своих правил отец в жизни не следовал. Это были советы неудачника, человека, у которого все складывалось паршиво. Приняв грамм двести, он начинал жаловаться, что служит в богом забытой дыре, что прошли все сроки, а он еще только капитан.

— Не давай никому в долг и сам не бери — испортишь отношения с лучшим другом.

— Никогда ничего не проси, если не уверен, что дадут.

Максим многое не понимал в потоке советов, но все аккуратно запомнил. Потом он оценил их беспристрастно — большей частью это были общие места, каждое из которых отцу пришлось испытать на своей шее.

Нет, чувство долга Максим никак не мог позаимствовать от отца. Оно просто спало, а потом проснулось в назначенный срок. Подбородок приподнялся. Взгляд, всегда стремившийся ускользнуть вбок, зафиксировался. Он не знал еще названия этой истине, но понимал: должны быть люди, несущие на себе груз. Невзирая ни на что они выполняют полученное при рождении задание.

Если мать не желает тебя знать, ты должен соблюдать обязанности сына. Если Родина не дает вперед никаких авансов, если она глядит неустроенно, хмуро, дождливо, ты должен строго и непреклонно следовать долгу солдата…

Отперев дверь ключом, Левченко увидел мать на привычном месте у телевизора.

— Это ты? — спросила она, не оборачиваясь. — Лошадиная голова еще не объявилась?

Ее волновала не опасность, которую предвещала сыну кофейная гуща, а точность предсказания.

Левченко вспомнил одного из «гостей», наведавшихся к секретарше Самохина.

— Объявилась. Ничего, отделался кое-как.

— Вот видишь. А ты, между прочим, отнесся скептически.

«Конец века, конец тысячелетия, — подумал Максим. — Снова, как столетие назад, астрология, оккультизм, гипноз, знахарство, увлечение восточными учениями и предсказаниями будущего. Может быть и оживление масонства в этом ряду — оживление мумифицированного трупа, который здесь, в России, годился только для музея. Если нет? Западные спецслужбы? Сомнительно — у них другие методы. Тут не поиск информации, тут действует кто-то с серьезными претензиями на власть.»

— К тебе заезжал молодой человек очень приятной наружности. Жаловался, что нельзя дозвониться. Я объяснила, что отключаю телефон — пусть звонят на работу.

— Не всем это удобно, — мирно ответил Левченко. — Что он хотел?

— Сказал, что за билетами на самолет нужно зайти сегодня, до шести вечера. Собрался в дорогу?

— Нет. Но за билетами заскочить надо.

Обе заинтересованные стороны — милиция и солнцевская мафия — подошли к расследованию с большой ответственностью. «Солнцевские» не вмешивались в сбор материалов на месте преступления, разве что постарались заполучить результаты отчета и данные баллистической экспертизы.

Оружие было брошено на месте — естественно, без отпечатков пальцев. Здесь же валялись три гильзы, соответствующие трем пулям, извлеченным из трупа. Убийца не сделал попытки проверить наличие в кармане жертвы денег или документов. Хладнокровный контрольный выстрел в затылок вроде бы указывал на профессионала. Хотя в последнее время этот стиль освоили практически все — его достаточно популяризовали пресса и телевидение.

Зато мафия наверстала свое при опросе свидетелей — он проходил в четыре руки. Жильцам близлежащих домов не давали покоя: людей в форме сменяли мрачные личности с тяжелыми подбородками и еще более тяжелыми взглядами. Если первые туманно грозили неприятностями, то вторые быстро срывались на матерную ругань и крик. Доходило до того, что женщин таскали за волосы, мужиков били в пах, пожилым обещали заказать гроб.

При всех затраченных усилиях ценного набралось немного. Кто-то обратил внимание на подозрительную особу с полной сумкой через плечо. На вопрос: «Что же в ней было подозрительного?» свидетель долго морщил лоб, потом сообщил, что женщина двигалась слишком уж прогулочной походкой при тяжелой ноше. И главное: свернула не к арке, а в противоположную сторону — хотела сбить с толку.

Припертые к стенке люди вспоминали о самых разных обстоятельствах. Некто в длиннополом плаще быстро юркнул в подъезд. Странный тип в защитных очках гулял с собакой. Зачем они ему поздним вечером? Ретивые «деятели» из мафии наконец-то сообразили, что угрозы дают только обратный эффект. Набиралась целая куча взаимоисключающих свидетельств, которые не стоили ни гроша.

Еще эта собачонка. Все соседи удивлялись тому, что ее не оказалось рядом с хозяином. Каким бы карликовым не был пудель, но инстинкт у всех собак один. Пенсионер, чья квартира находилась прямо над аркой, на пятом этаже, клятвенно заверял, что видел прокурорского любимца на руках у мужчины, заскочившего в троллейбус. Мысль о том, что убийца взял пуделя себе выглядела слишком нелепой — ее единодушно отвергли и штатные, и самодеятельные следователи.

Не отыскав ни единой зацепки, милиция уже собралась взяться за дело с другого конца: проверить тех, кого осудили на суровые сроки при непосредственном участии Глебова. Мотив личной мести нельзя было сбрасывать со счетов.

Но тут зацепка появилась: парень с девушкой сами обратились к следствию. В тот вечер они долго бродили по набережной и в начале десятого заметили человека, за которым бежал крошечный пудель. Собачка лаяла, не переставая, ее поводок волочился по асфальту. Мужчина шел спокойно, но обоим показалось, что пудель за что-то преследует его. Девушка даже обернулась вслед и увидела как он подхватил собачку на руки и вскочил на подножку троллейбуса.

Это было уже кое-что. Молодую пару долго расспрашивали о приметах. Они не могли сказать ничего вразумительного — сумерки на набережной были достаточно густыми. Ну, худощавый. Ну, среднего роста. Без усов, волосы светлые, прямые. Лицо как лицо, ни одной запоминающейся черты. Одет был неброско: в легкую куртку и темные брюки. Зато номер троллейбуса девушка запомнила: двадцать седьмой.

Фоторобот составить не удалось. Маршрут двадцать седьмого тянулся через Москву с севера на юг. Конечно, можно принимать в расчет не больше десяти остановок, иначе убийца спустился бы в метро. Но куда он поехал — на квартиру, во временное убежище? Сколько и в какую сторону прошел пешком, сойдя с троллейбуса? А если еще предстояла пересадка? Конец ниточки вроде бы попал в руки, но вела она в густой туман.

— Последняя поездка меня окончательно добила, — пожаловалась Алина, доставая свой утренний бутерброд с сыром из микроволновой печи.

Из соседней комнаты доносились бормотание и осторожные звуки рояля — пальцы как будто нащупывали дорогу в кромешной темноте.

«Господи, зачем я объясняюсь, ищу предлог, — подумала Алина. — Просто поставить его перед фактом.»

Зайдя в комнату, она остановилась за спиной мужа, положила руку ему на плечо. Стрелецкий поцеловал ее пальцы и продолжал нанизывать аккорды в бесконечную вибрирующую обертонами цепь. Он морщил нос, двигал густыми бровями, делал множество ему одному понятных пометок на листе партитуры.

— Я не смогу поехать в Берлин.

Продолжая гримасничать, Стрелецкий напел короткий отрывок.

— Это будет абсолютно новое прочтение. Знаешь как реставрируют икону — снимают черноту, убирают слой за слоем. Так и Рахманинова нужно очистить от пошлых интерпретаций, убрать слои лака, чтобы увидеть первоначальные яркие краски.

Прошло еще несколько минут, прежде чем он осознал смысл сказанного Алиной.

— Ты не полетишь со мной в Берлин?

— Я безумно устала. Какое-то время я не смогу тебя сопровождать.

— Но это невозможно. Я привык чувствовать твое присутствие в зале. Я провалю все концерты, оркестр освистают.

— Не выдумывай. Тебе нужна просто гувернантка: покормить, погулять, купить в магазине дорогую игрушку.

— Ты не права, — дирижер встал со стула и от волнения сплел пальцы особенно сложным узлом. — В отношении бытовой стороны я бы смог… Но пойми — я привык в любом зале чувствовать отраженную от тебя волну.

— Пусть она временно отражается от кого-нибудь другого. На каждом твоем концерте сидит куча знатоков, которые разбираются в тонкостях в десять раз лучше меня.

— Дело не в компетентности, — Стрелецкий огляделся по сторонам, в поисках молчаливой поддержки от привычных домашних вещей.

Ему еще слышались отзвуки последнего взятого аккорда, но утро уже померкло и даже большое солнечное пятно на крышке рояля стало траурным.

— В любом случае нельзя так внезапно, как снег на голову…

— Когда ни скажи, все равно получится внезапно. Вещи твои уже собраны.

Стрелецкий отвернулся и стал барабанить пальцами по подоконнику. В оконном стекле Алина видела, как у мужа трясутся губы…

На днях шеф вывел ее на нового «клиента»: казначея солнцевского «общака», низенького человека по фамилии Арефьев — с глазами-щелками и родимым пятном на короткой шее. Белозерскому стоило больших трудов рассекретить эту фигуру. Каждая группировка тщательно оберегает своего казначея от постороннего внимания, от всей работы, которая тянет на криминал.

Он не сидит на сундуке, он просто в курсе что где лежит, откуда приходит, куда сливается. Его задача — контролировать финансы, вести учет недвижимого имущества, перемещения денег по банковским счетам. Знать объемы и сроки наличной дани, которую выплачивают частные фирмы и магазины, коммерческие ларьки, казино, бары, «бригады» проституток и «извозчиков».

Он держит в голове информацию о том, кого и в каких размерах сегодня подкармливают, о состоянии дел во всех компаниях — за рубежом и в России — где крутятся «общаковские» денежки. Заранее предупреждает когда и куда слать «инспекторов».

Если о лидерах любой крупной группировки наперебой печатают статьи в газетах — с биографией и фотоснимками, то о личности казначея мало кто осведомлен даже из среднего звена «братвы». Вот какого человека Белозерский вознамерился уничтожить, предварительно выжав из него все что можно.

Алине следовало выбрать удачный момент и дать сигнал — когда «накидывать сачок». Но человека, способного квалифицированно выполнить эту задачу, Мастер никак не мог подобрать.

«Слепцов годится, чтобы ставить точку, организовать дознание он вряд ли сумеет. Другим трудно доверять в таком важнейшем деле. А время идет. Если уж прокусили кожу «солнцевским», надо кусать дальше.»

Алина ничего не знала о проблемах шефа. Он был для нее волшебником, раскрепостившим душу. Он отдернул занавес с ее истинного «я», о существовании которого Алина столько лет не подозревала, играя навязанную жизнью роль.

Понятно, он преследует свои цели, использует ее как приманку. Но как захватывающе быть этой роковой лампой, на которую с вожделением летит намеченная жертва. Она видела в зеркале свои по-новому заблиставшие глаза. Чувствовала дый миллиметр шелковистой, туго натянутой кожи, которая уже не могла обойтись без раздевающего взгляда и того, что следовало после. В постели она думала о себе как о заманчивом, но ядовитом плоде. Давай, милый, попробуй еще кусочек.

…Однажды она возмутилась тем, что Арефьев встречается с ней только в четырех стенах, один на один.

— Кто тебя так крепко держит на привязи? Я не говорю про ночной клуб или пикник на свежем воздухе. Но ты не можешь позволить себе отвезти даму даже в ресторан. Женщине нужен воздух, большой зал. Комнатой, даже самой роскошной, может удовлетвориться только проститутка.

Арефьев долго молчал, щелочки то закрывались, то открывались.

— Не выношу шума, — изрек он наконец низким, из живота идущим голосом. — Рож козлиных терпеть не могу.

Кроме ограниченного круга, который не превышал десяти человек, никто на свете не имел истинного понятия о высоком статусе казначея. Остальные люди не проявляли должного почтения. Даже те, кого Арефьев презрительно называл обслугой — официанты, парикмахеры, носильщики, косметологи, портные, врачи — не почитали за счастье обрести такого клиента. По той простой причине, что Арефьев отличался невероятной скупостью. По привычке, идущей еще от советских времен, он готов был много заплатить за товар, но за труд — никогда.

В силу всех этих обстоятельств казначей, мягко говоря, неважно относился к большей части рода человеческого и не стремился появляться «на людях». Именно неудовлетворенное тщеславие делало особо ценной для Арефьева связь с женой знаменитого дирижера.

— Я знаю место, — промолвил он почти не раскрывая губ. — Там можно сесть в кабинете.

В сущности, Алине было все равно. Главное — вытащить Арефьева из логова. Конечно, он выберет место сам, он слишком осторожен. Надо сделать все, чтобы он остался доволен и поездку удалось в самое ближайшее время повторить.

Алина лежала, накрывшись простыней, на огромной двуспальной кровати. «Логово» Арефьева представляло собой двухэтажный, ничем снаружи не выделяющийся коттедж недалеко от Кольцевой. Полное отсутствие архитектурных излишеств: колонн, арок, башен. Гладкие стены, квадратные окна с решетками на первом этаже.

Зато внутри жилище было отделано с плебейской роскошью. Лепные потолки, хрустальные люстры, огромная ванная комната, отделанная мрамором и зеркалами в полный рост. Мебель «под старину» с гнутыми ножками и спинками. Несколько картин в золоченых рамах — мертвые прилизанные пейзажи с сусальными церквушками.

— Что ты называешь местом? — Алина постаралась удержаться от иронии — мужчины любят, когда их воспринимаешь всерьез.

— «Караван-сарай». Турецкий ресторан, — глазки защелкнулись, Арефьев медленно оторвался от кресла, чтобы достать очередную бутылку шампанского.

На выпивку и еду казначей никогда не скупился. В случае Алины присутствовал еще дополнительный стимул — ему ни разу не удалось напоить ее допьяна. Собственноручно он готовил для нее коктейль за коктейлем, потом, утомившись, лил в чистом виде коньяк в большие фужеры. Следил своими щелочками как она медленно, со вкусом втягивает в себя все до последней капли.

Но даже накачанная спиртным, раздетая догола эта женщина умудрялась не терять достоинства. Речь ее оставалась ясной, правильной. Спокойно, без напряга она владела и телом, и душой, не опускалась до глупых шуточек и пошлых жестов.

Ради интереса Арефьев предложил ей «экстази» — легкий наркотик, которым пользуется молодежь на дискотеках.

— Только давай вместе, — ответила Алина. — Если нет синхронности переживаний, дело кончается сплошным разочарованием.

Казначей панически боялся потерять контроль над собой. Попробовать притвориться, глотнуть аспиринчик для вида? Но Алину не проведешь. Пришлось отказаться от этой идеи.

Ресторан был выдержан в восточном стиле. В центре круглого зала — открытое пространство с небольшим подсвеченным фонтаном, сыплющим разноцветные блестки. По всей окружности кабинеты с подушками в красных, богато расшитых чехлах, коврами и низенькими столиками на лилипутских ножках.

Посетители снимали обувь, садились по-турецки на ковре или устраивались возле столика полулежа, опираясь на подушки. Звучала чувственная восточная музыка. Официанты были облачены в красные фески с золотыми кистями и длиннополые куртки, подпоясанные красными кушаками. Они прибегали только по звонку и не имели права появляться по собственной инициативе, особенно если посетители задергивали занавески или оставляли только узкую щель.

Первым делом принесли шербет — напиток ярко-лимонного цвета.

— Тут наверняка отличный кофе, — заметил Алина, устраиваясь поудобнее.

— Готовят в горячем песке, — кивнул Арефьев, с трудом поджимая под себя негнущиеся ноги.

В назначенное время музыка заиграла громче, у фонтана показалась женщина с округлыми формами в блестящих шароварах и таком же блестящем лифчике. При каждом ее движении позванивали монеты, подвешенные к атласной ленте на лбу.

— Танец живота, насколько я понимаю.

Арефьев ухмыльнулся на слова своей спутницы. Догадаться было нетрудно — обнаженный живот цвета слоновой кости с аккуратной вмятинкой пупка уже начинал волноваться в такт музыке. Танцовщица умело напрягала и расслабляла мышцы, втягивала живот внутрь и надувала шаром. Не забывала, конечно, вилять бедрами и стрелять накрашенными сверх меры миндалевидными глазами с накладными ресницами.

— Ты можешь мне растолковать, что здесь возбуждает мужчин?

Щелочки сузились:

— Не думал. Или думаешь или делаешь.

Арефьев сопроводил свои слова жестом правой руки, согнутой в локте.

— Пока что ты смотришь.

Задернув занавеску, казначей задрал Алине юбку и повалил лицом в подушку.

— Сейчас вот закричу, будешь знать.

Арефьев тяжело дышал за спиной — расстегивал брюки…

Через десять минут прозвенел звонок. Прибежавшему официанту заказали сладкие пирожки с толчеными орехами и кофе. Приоткрыв занавеску Алина заметила, как мужчина восточного типа швырнул под ноги танцовщице долларовую бумажку.

Потом обратила внимание на коротко подстриженную смуглолицую девушку в джинсах, кожаной куртке и тяжелых ботинках. Она сидела на полу, опираясь спиной на одну из декоративных украшенных орнаментом колонн. Нетвердой походкой к девушке подошли двое мужчин.

Получив резкий и односложный ответ, они некоторое время стояли в недоумении. Потом, видимо, решили, что их неправильно поняли — фальшиво улыбаясь присели рядом на корточки. Алина заметила, как девушка заиграла желваками. Потом взяла одного из навязчивых собеседников за запястье и усатое лицо мгновенно перекосилось от боли.

В течение нескольких секунд оба испарились. Алина почувствовала исходящий от стриженой смуглянки мощный, властный поток энергии. Даже танцовщица кругами приближалась к девушке и вот, остановившись на расстоянии одного шага, стала томно извиваться всем телом.

Арефьев, довольный собой, мало обращал внимание на окружающее. Отхлебывал кофе, расслабленно прикрыв щелки. За свою безопасность он мог не беспокоиться. Где-то поблизости должен был находиться телохранитель. Ему настрого запретили дышать Арефьеву в затылок, обнаруживать себя. Люди, которых везде сопровождает «шкаф» характерного вида, у многих вызывают повышенный интерес — Арефьеву это было строго противопоказано.

Сейчас он допивал кофе по-турецки, представляя себе, как трудится, машет руками дирижер в огромном зале с хрустальными люстрами. В то время когда он, Арефьев, трахает перед кофе его красавицу-жену.

Танец живота тем временем закончился. Пышнотелая танцовщица ловко подхватила с пола долларовую купюру и скрылась за занавеской.

— Мне надо выйти, — сообщила Алина, вставая.

Не разлепляя своих щелок, казначей кивком принял ее слова к сведению.

Алина направилась в сторону коридора и по пути улыбнулась смуглой девушке, застывшей возле колонны, как статуя.

— Не хочешь покурить в туалете?

Девушка ничего не ответила, но Алина была уверена, что она не заставит себя долго ждать. Спутница казначея поправляла прическу у зеркала, когда дверь в туалет открылась и приглашенная вошла.

— Привет, меня зовут Алина.

— Меня Зиба.

— Красивое имя, — бледная рука протянула смуглой открытую пачку «Winston».

— С кем ты здесь.

— С одним… Не имеет значения. Нам стоило бы встретиться, как ты думаешь?

Взгляд Зибы просветил новую знакомую насквозь.

— Наверно. Завтра к часу будь здесь, у них есть столики на улице.

Обе одновременно поглядели в зеркало. Семилетняя разница в возрасте чувствовалась, но все равно они смотрелись рядом бесподобно красиво.

— Ты похожа на одну мою прежнюю подругу, — медленно произнесла Зиба.

Протянув руку, она дотронулась до Алининых волос. Желваки на скулах снова заиграли, но она сдержала себя.

— До завтра.

Ложа «Восток» быстро набирала силу, разрасталась, как раковая опухоль, раскидывая сеть метастазов по Москве. Столичный мегаполис конца тысячелетия, город-государство, правящий Россией и в то же время автономный от нее, город, где красота намертво переплелась со злом, был идеальной средой для роста и размножения всего на свете: от благотворительных фондов до тайных организаций.

Для каждой из больших и малых задач у Белозерского находились средства и методы решения. Политикам он помогал дискредитировать оппонентов, людям из шоу-бизнеса организовывал мощную раскрутку на телевидении, частным фирмам пробивал льготные условия кредита в «Инвестбанке», государственным чиновникам обеспечивал продвижение по службе.

Он уже не принимал заказы лично, не общался с теми, от кого зависел ход исполнения. Для этого имелись доверенные «братья», наделенные правом отказывать и соглашаться, требовать и обещать — конечно с ведома Мастера. Каждый облагодетельствованный становился должником. Иногда от него требовали ответную услугу сразу, иногда расчет откладывался на неопределенное будущее.

Белозерский спрашивал себя — входит ли все это в его намерения? Движется ли он к своей цели или выбор негодных средств только отбрасывает его назад? Можно ли выстроить несокрушимое здание на фундаменте многоходовых интриг, шантажа, подкупа, крови?

Только так они и строились — отвечал он себе. Тысячелетние империи, величественные столицы, процветающие корпорации. Только не забывать стратегических целей за мутным потоком мелочевки. Осталось совсем немного: «зондеркоманда» почти укомплектована, в Ложе уже достаточно влиятельных лиц, финансовый тыл крепок. Скоро он сможет отказаться от «подряда», приступить к осуществлению своих, давно выношенных планов.

Проколы, конечно, будут — никуда от них не денешься. На днях Альтшуллер взбрыкнул ни с того ни с сего на заседании Ложи. Надо поговорить с ним с глазу на глаз, основательно прощупать. Он явно недооценивает серьезность масонских клятв. Человек, однажды прилепившийся к ложе, остается в ней до конца дней своих. Единственное, что в его силах — сократить их число.

Одновременные «наезды» на трех конкурентов призваны были показать, что «солнцевские» готовы начать войну в одиночку. Отчаянного героизма это в общем-то не требовало — ресурсы группировки на Юго-Западе Москвы примерно равнялись суммарным ресурсам соперников.

Акции не дали ответа на главный вопрос: кто из троих виноват? Никто не выделился заблаговременно подготовленной «встречей». Никто не проявил полную беспечность. И все-таки авторитеты группировки ни на минуту не сомневались: Глебова устранили конкуренты. Причем не своими силами, а через цепочку посредников, основательно замаскировав свое участие в судьбе прокурора.

Какой бы длинной ни была цепочка, на ее конце мог находиться только наемный убийца. С этого конца и надо разматывать — решили на немногочисленной сходке авторитетов. Информации по киллерам у «солнцевских» хватало. Кроме той, которая циркулировала в преступном мире, они имели доступ к милицейскому банку данных.

Картина получалась пестрая. Общее число тех, кто за последние пять лет профессионально убивал в столице, не превышало тридцати. Кто-то отбывал срок, кто-то скрывался за границей. О других было известно немного — только приметы, особенности «почерка».

Очень приблизительно киллеров можно было разделить на три категории: к первой, самой многочисленной, относились бывшие десантники, спецназовцы, менты, ко второй — уголовники, к третьей — все остальные.

Но терпения заниматься долгими расследованиями у мафии не было. Это менты могут позволить себе годами мусолить дело, а здесь время — деньги. Чтобы долго не мучиться, решили забросить в несколько «точек» достоверный слух: «солнцевским» позарез нужен крутой киллер, оплата будет щедрой, с пятидесятипроцентным авансом.

На сходке справедливо рассудили: те, кто чист перед группировкой, заявят о себе. Это позволит резко сузить круг подозреваемых. Пусть даже убийца окажется безрассудно смелым человеком и положит голову в львиную пасть — хоть чем-нибудь, но он выдаст себя.

Вести «отбор» взялись самые опытные: Котов по прозвищу Кот и Малахов по кличке Деньга. Каждый из кандидатов должен был согласиться на встречу в условленном месте.

— Если отказать одному, второму, остальные почуют, что дело нечисто, — предположил один из участников сходки.

— Сидят каждый в своей норе. Профсоюзом они еще не обзавелись, — заверил Котов.

Деньга подтвердил:

— Каждый за себя. Штучная работа, разброс цен.

— Надо заранее заготовить приличную «лапшу» — почему нам вдруг понадобился человек со стороны, — продолжал самый предусмотрительный.

— Меньше надо суетиться и объяснять зачем и почему. Объясняется тот, у кого рыло в пуху.

Пустить «заявку» было делом техники. Первый киллер позвонил через два дня.

Ему назначили время и место. Котов переговорил с ним об оружейных делах. Гость явно относился к первой категории — в его позе просматривались военная выправка, осведомленность в армейском стрелковом оружии была полной и исчерпывающей.

— Слабовато, — отреагировал он на предложенную цену. — Кого вы заказываете?

Котов назвал фамилию одного из самых богатых людей современной России, негласного владельца нескольких телеканалов.

— Тем более. Удвоить как минимум, — безапелляционно заявил кандидат.

Он явно придерживался простого жизненного правила: высокие требования — первый признак высокой квалификации.

— Передам начальству, — пожал плечами Котов. — Не уверен, что они там будут в восторге. Где служил?

— Группа войск в Германии, Афган. Командир десантного взвода, — задрав подбородок кверху, сквозь зубы объяснил кандидат.

— Звякни завтра по тому же номеру ближе к концу дня.

В течение суток заявились еще двое коллег бывшего десантника. Эти соглашались на любые условия, только бы отхватить аванс. Оба напропалую расхваливали свои таланты.

— Бью исключительно в глаз. Вроде охотника в тайге — чтобы шкурку не попортить. Охрана меня не колышет: пусть хоть в БТРе катается и танк берет для сопровождения.

Никто из троих подозрений не вызывал: их можно было смело отсеять.

Тем временем Джамал наведался к Белозерскому.

— Пусть твой человек смотает из Москвы. Они взялись проверять здешних киллеров на «вшивость». А раз взялись — доведут до конца. Скажи честно — он тебе сильно нужен? Давай я организую ему красивые похороны. Не хуже, чем у прокурора. Положим на Новодевичьем там директор — мой вечный должник. Хорошее место, хороший памятник — что еще человеку надо?

— Я людьми не разбрасываюсь, — сухо отказался Белозерский.

— Тогда купи ему билет подальше. Менты тоже глубоко копают.

Слепцов не представлял себе, что делать с пуделем. Выходить с ним на прогулку — напрашиваться на неприятности. Наверняка собакой уже интересуются те, кому положено. Как ему взбрело в голову утащить ее с собой? Всему виной короткий дурман всесилия, власти над жизнью — раньше с ним такого не бывало.

Пудель без конца суетился, подвывал, бегал к двери. Беспардонно намочил в нескольких местах — в квартире невыносимо воняло псиной. Слепцов положил в миску кусок творога. Ни мяса ни колбасы новый хозяин собаки не употреблял. Не из принципиальных соображений, а из простой брезгливости: боялся подхватить заразу от больного животного. Но вкусы пуделя, судя по всему, были полностью противоположными — от творога и овощей он отказался.

Понемногу Слепцов стал понимать, какую взвалил на себя обузу. Крошечное существо ни на секунду не оставлял его в покое, настоятельно требуя прогулки, вкусной еды и еще черт знает чего. Разбаловал своего любимчика прокурор.

Кое-как дождавшись полуночи, Слепцов осторожно вышел с собакой за дверь. От восторга пуделек принялся лаять, скакать. Чтобы не привлекать внимания соседей, Слепцов зажал ему пасть и держал до тех пор пока они не дождались лифта.

Во дворе и на улице все вымерло. Киллер не нервничал так, не прятался от света фонарей даже преследуя прокурора с заряженным пистолетом в кармане. Пудель без конца дергал поводок, принюхивался к незнакомому миру. Слепцов оглядывался по сторонам — ни души. Но человека с собакой легко увидеть из окна. Кругом одни дома — невозможно выбрать место, которое не просматривалось бы сверху.

Свободной рукой он вытер пот со лба. Проклятье! Надо что-то придумать. Включил подсветку часов — так и есть, он пропустил время, забыл принять поливитамин. Впервые с тех пор как взялся глотать полезные разноцветные шарики. Плохой признак.

Не прошло и пятнадцати минут с начала прогулки как человек и собака вернулись обратно. Пудель был явно разочарован. Но Слепцов оказался дома как раз вовремя: не успел он переступить через порог, как зазвонил телефон.

— Тебе надо отдохнуть на свежем воздухе, — голос шефа звучал так отчетливо и ясно, словно он находился здесь, в комнате. — Хватить коптиться в городе.

«Неужели кто-то вышел на след?» — кольнуло Слепцова, но вслух он только поинтересовался:

— Когда?

— Ориентировочно завтра. Подъезжай к шести вечера на Курский вокзал. Там тебе отдадут билет и все объяснят.

Не успел Слепцов повесить трубку, как позвонили в дверь.

— Здорово, начальник. Тебя отыскать трудней, чем сто баксов на тротуаре.

Это был Шустов, пронырливый, вездесущий человек, при посредничестве которого Слепцов несколько раз получал выгодные заказы. За услуги Шустов брал немного: два процента.

— Ты отлично знаешь — я поменял род занятий, — без намека на любезность встретил позднего визитера Слепцов.

Как этот тип сумел вычислить его новый адрес?

— Собакой обзавелся? Поздравляю. Если гадит, надо мордой тыкать, иначе не отучишь.

— Что у тебя срочного? Честно говоря, я уже спать собрался.

— Знаю я про твой здоровый образ жизни, — усмехнулся Шустов, показав гнилые, изъеденные кариесом зубы. — Не то что у нас, грешных… Хата ничего, просторная. Дела пошли в гору? Ладно, не стану тебя томить. Есть уникальная возможность: солнцевской братве понадобился специалист. На своих они в этом деле не полагаются.

Он сделал паузу, ожидая вопросов, но Слепцов отправился за тряпкой, чтобы подтереть за пуделем очередную лужу.

— Обещают весомые бабки. Мой процент ты знаешь — в Москве уже никто так дешево себя не ценит. Я тоже поднял ставку. Все по-старому только для старых друзей.

— Помнишь, что случилось в последний раз? Больше я не хочу рисковать. Да еще связываться с «солнцевскими». Если опять выйдет что не так, они голову отпилят.

— Не валяй дурака, — Шустов открыл холодильник, достал пачку с фруктовым йогуртом и, заглотав содержимое, вытер губы тыльной стороной ладони. — Сходи узнай, чего они хотят — отказаться всегда успеешь. Как звать твоего красавчика?

— Не знаю, — чуть не сорвалось у хозяина.

Живо, на ходу придумать кличку.

— Билл.

— В честь Клинтона? Билл, дай лапу. Есть даже стих такой: «Дай Билл на счастье лапу мне». Или нет — там Джек… Билл, смотри сюда, — нагнулся Шустов. — Не реагирует ни хрена.

— Не нравишься ты ему.

— Короче, я тебе оставлю номер. Надумаешь, звони. Только не затягивай — конкуренты перебьют.

— Визитка? — удивился Слепцов.

— Да, телефон одной фирмы на Юго-Западе.

— Забери свою бумажку. Только мусоришь мне, — хозяин смял пустую пачку от йогурта, чтобы выкинуть ее в ведро.

— Не базарь, я ухожу. Не нужна бумажка — возьми и выбрось. Можешь сжечь и пепел с балкона пустить по ветру.

Когда дверь за Шустовым захлопнулась, киллер облизнул пересохшие губы. Шеф с самого начала не скрывал от него, кто такой Глебов и чьи интересы он обслуживает. Что означает эта визитка? Приглашение на казнь? Не похоже — родная мафия не страдает излишним пристрастием к красивым жестам. Они просто сломают дверь, а потом кожу сдерут живьем, выясняя заказчика.

Значит, проверяют — откажешься ли ты от выгодного предложения. Проверяют, наверно, не только тебя. И Белозерский в курсе их затеи — вот почему он торопил с отъездом.

Но он опоздал: предложение уже успели вручить. Если оно останется без ответа, ни в какой глуши не скроешься от братвы. Да и не пустят тебя улизнуть. Тому же Шустову могли поручить отслеживать все твои перемещения в ближайшие Дни.

Идти к ним своими ногами? После того как Шустов видел в квартире пуделя? Зачем было пускать этого пройдоху, мерзавца, ублюдка паршивого?

Спокойней, надо все хорошенько взвесить. Допустим, Шустов знает о пропавшем пуделе и его приметах. Опять же — какой смысл тогда затевать разговор о заказе, лишний раз наводить на подозрения? Все и так ясно. Можно звонить из ближайшего автомата.

Нет, они пока просто закидывают сеть.

Попросить помощи у шефа? Он предложит только одно: слинять прямо сейчас. А «солнцевские» только и ждут: пусть дернется Слепцов, пусть попробует прорваться из Москвы. Значит разгадал игру, а разгадать ее может только убийца прокурора.

Пудель запрыгнул на кресло, поставил передние лапы на подоконник, ткнулся носом в стекло. Слепцов намотал ему поводок вокруг шеи, затянул изо всей силы, глядя в потолок. Собачонка даже визгнуть не успела. Только отчаянно задергалась всеми четырьмя ногами.

Конец. Он упаковал теплый трупик в большой непрозрачный полиэтиленовый пакет, сунул в сумку. Накинул куртку и снова отправился на улицу.

Прошел два квартала, три, четыре. Рука почти не чувствовала веса. Он даже расстегнул молнию на сумке — убедиться, что Билл на месте. Слегка поташнивало от отвращения, а ведь людей он кончал спокойно — через десять минут после выстрела, смешавшись с толпой, мог купить себе банан или киви. Стрелять все-таки легче: все происходит на расстоянии, как бы не взаправду.

Проехала, не остановившись, милицейская патрульная машина. Все, уже достаточно далеко. Он зашел во двор и вдавил плотно перевязанный пакет в полный до краев мусорный ящик. Накидал сверху несколько пустых коробок из соседнего. Пока начнет смердеть, приедет мусоровоз — все заберет.

Утром Слепцов позвонил по телефону с визитки. Долго никто не брал трубку. Наконец, невыспавшийся голос посоветовал перезвонить через полчаса.

— Пока никого нет.

«Может я попусту накручиваю себя?» — подумал Слепцов.

Он вышел в магазин, стараясь не показывать заинтересованного внимания к окружающим. Следят за ним или нет? Парень с косичкой делает вид, что кого-то ждет. Другой, в «вареных» джинсах слишком долго покупает сигареты в ларьке. Человек в мятом плаще талантливо разыгрывает из себя пьяного. Нет, от этого в самом деле несет водкой за три версты.

Слепцов вернулся домой, так и не обнаружив явных признаков слежки. Позвонил еще раз.

— Я насчет работы.

Шустов свалил и даже не объяснил, что говорить.

— Какой работы?

— …Мне дали этот телефон… Разовая работа, по договору.

— Да-да. Давайте прямо сейчас. Только уточню куда.

Слепцов застыл с трубкой. Вспомнил про поливитамин, достал упаковку. Время тянулось медленно, сворачиваясь в клубок.

С того конца линии объяснили куда подъехать. Так и есть, место на отшибе. Проверяют, суки. Может все-таки на вокзал? Нет, это точно проигрышный вариант, как пишут в его книге по шахматам.

Брать с собой оружие? Все равно обыщут и отберут… Мог бы Белозерский оплатить ему пластическую операцию? Или инсценировать его смерть? Об этом надо было думать сразу после сделанного дела. Сейчас поздновато. Остается только выдержать экзамен. Надо повторять себе: у них нет улик, нет улик. Хотя зачем они братве?

«Поторопились со Слепцовым. Ну ладно, только скиньте куда-нибудь труп.» И окажется он на городской свалке по соседству с беднягой Биллом.

В бане был всего один такой номер: со статуэтками по углам бассейна, с мраморными скамьями. Зиба с Алиной плескались в бассейне, сплетаясь и расплетаясь в прохладной воде. Потом снова ныряли в пещеру парилки, где перехватывало дыхание от обжигающего ноздри жара.

— Ты мне сделала сегодня подарок, — разлепила губы Алина. — Первый раз в жизни не могу найти подходящих слов.

— Иди ко мне, — Зиба посадила ее на колени, провела ладонью по спине сверху вниз. — Слова очень мало стоят.

— Сейчас задохнусь — легкие горят. Скоро дым повалит из всех отверстий.

— Терпи, я тоже терплю. Глаза уже сварились всмятку в этом пекле.

— У тебя очень целеустремленный взгляд. Ты видишь какую-то свою цель сквозь все на свете — сквозь стены, сквозь темноту. Там, в «Караван-сарае», сквозь танцовщицу. Сейчас сквозь меня.

— Я уже на половине дороги, — пальцы Зибы стали как будто тверже.

— Еще чуть-чуть и я отключусь, — простонала Алина.

Зиба подхватила ее на руки, вынесла из парилки и кинула в бассейн, подняв тучу брызг. Алина испытала ни с чем не сравнимое чувство — наверно, новорожденный переживает его, протиснувшись на свет божий через узкий, сдавливающий проход.

Вокруг роились светящиеся пузырьки, вместе с ними она выплыла на поверхность. Смуглая, с узкими бедрами Зиба смеялась, широко расставив ноги на самом краю бассейна.

— За эти полдороги я уже заработала себе на «вышку», — вернулась она к разговору, когда насухо вытерла Алину махровым полотенцем.

Жена дирижера спокойно отнеслась к этой новости. Она парила в состоянии полной невесомости и ни одна новость в мире не смогла бы насторожить или испугать ее.

— А что в конце, какой приз?

— Только чувство исполненного долга.

Они стали одеваться: Зиба в джинсы и черную майку, Алина в платье со стоячим воротником от Карла Лагерфельда.

— Почему ты выбрала такой цвет — белый тебе бы больше подошел.

— Неделю назад погиб мой муж.

— Муж? — недоверчиво посмотрела Алина.

Близко пообщавшись с Зибой, она не допускала мысли, что та могла принадлежать мужчине.

— По документам. Мы были товарищами. Полгода рядом — не знаю большой это срок или нет.

— Расскажи мне о нем хоть что-нибудь.

— Он даже в ад бы спустился следом за мной. Стал бы отговаривать, конечно. Но одну бы не оставил.

Сели в машину.

— Прокатимся по городу? — предложила Зиба. — Люблю Москву, сама не знаю за что. Как женщину — пускай блядоватую, но красивую.

В самом деле: Москва чудесно смотрелась в солнечный день. Бульвары, уже тронутые желтизной, широченные проспекты с застройкой сталинской эпохи, золотой купол храма Христа Спасителя, гроздья разноцветных воздушных шаров у входа в парк Горького.

Вспомнив Алексея, Зиба уже не могла остановиться — ее буквально выворачивало наизнанку. Перескакивая с одного на другое, она рассказала про обморок на даче, про допрос отшельника в подмосковном лесу, про блокаду «Икаруса» и автоматный огонь с вертолета. Не стала только говорить о последних минутах мужа.

— Тебе просто повезло с ним, — промолвила Алина. — Только настоящие мужики долго не живут. Они умирают молодыми.

Мелькали старинные особняки, стеклянные коробки банков, цветные луковицы церквушек. Сквозь решетчатые ограды мостов искрилась река.

— Что эта за рожа мелькала в кабинете рядом с тобой, — ревниво спросила Зиба. — Извини, конечно, но ты заслуживаешь лучшего.

— Это все временно. Мне кое-что нужно от него, — ушла Алина от прямого ответа.

Зиба и не настаивала, ей важно было чувствовать себя вне конкуренции.

— Присаживайся, — сказали Слепцову.

Через окно виден был пустырь за авторынком, заросший бурьяном и крапивой. Несколько пацанов собирались поджечь дырявую камеру. В ожидании начала разговора Слепцов, не стесняясь, изучал хозяев.

Их было двое. Один — с большим седым клоком в черной шевелюре — вертел в костистых пальцах пустой стакан. Другой — сутулый, с впалой грудью и длинным бескровным лицом — откинулся на спинку офисного кресла на колесиках и, упираясь ногами в мягких тапочках, катал его чуть взад, чуть вперед.

Секунд десять прошло в полном молчании.

— С кем имею честь? — наконец, глухо произнес первый — его запас выражений явно не ограничивался блатным жаргоном.

— Что вы хотите знать? Фамилию?

— И фамилию желательно, — кивнул Котов — это был именно он.

— Трудовой у меня все равно с собой нет, характеристики с последнего места работы тоже, — разозлился Слепцов.

— Ты восьмой по счету, — примирительно сказал Котов. — Попадаются и самозванцы — отхватить аванс и провалиться сквозь землю.

— Остались еще смелые люди, — через силу усмехнулся Слепцов.

— Дураков на свете много, вот что, — раскрыл рот молчавший до сих пор Деньга.

— У меня нет никаких доказательств.

Пацаны на пустыре подожгли камеру и она сразу зачадила.

— Ладно, крайняк мы и сами наведем справки. Сколько ты брал последний раз?

«Говорить про осечку или нет? Какой идиот станет докладывать о промахах, если притащился получить заказ?»

— Сто тысяч баксами. Могу взять и рублями по курсу… Сто тысяч, — еще раз повторил Слепцов. — Но там мне вынесли его на блюдечке с голубой каемочкой. Я знал точное место и время, имел в запасе два дня. Да и человечек был не тот, из-за которого ментов поставят на уши.

— Не то, что Глебов, да? Слыхал как его замочили?

Слепцов ожидал, что рано или поздно проскочит эта фамилия, но все равно внутренне сжался.

— Прокурор, елки… За него я б запросил… Даже не знаю сколько.

— Чем предпочитаешь работать? Оптикой или накоротке?

— Покажите мне, кто сейчас работает накоротке. За каждым дерьмом таскается куча телохранителей. Разве что прокурор не ожидал подвоха… Нет, пускай молодняк бегает на короткие дистанции.

— Оптику сам достаешь или идет с заказчика?

— Как когда. Могу и сам. Только давайте чередоваться с вопросами. Это у следователя в кабинете играют в одни ворота.

— Мотал срок? — быстро спросил Деньга.

— По кино знаю.

— Ладно, спрашивай, — разрешил Котов, выпустив из пальцев стакан.

— Самое главное: кого?

Ему назвали ту же фамилию, что и остальным киллерам.

— Сразу говорю — этот обойдется дорого.

— На хорошее дело денег не жалко, — сощурился Котов. — Другое дело, что второй попытки нам никто не даст. Нужна гарантия.

— За этим надо обращаться к Господу Богу.

— Веди себя скромно, — наставительно произнес Деньга. — Здесь чужие десять раз думают, прежде чем вякать.

— Зачем играть в кошки-мышки? Свой послужной список я раскрывать не буду — есть обязательства перед заказчиками. Говорить без фамилий, адресов, дат — попусту языком молоть.

— Ладно, пошли поглядим, как ты стреляешь, — поднялся с места Котов.

Он повел гостя в подвал, на ходу протянул «TT» с полной обоймой. В подвальном помещении был оборудован тир длиной метров в пятнадцать. Слепцов выпустил всю обойму, не слишком стараясь.

Отстрелялся неплохо: девятки и десятки. Проверяют нервишки заодно: иногда человек держится, разговаривает спокойно, но внутреннее перенапряжение сбивает прицел.

— Где настропалился? — спросил Котов, рассматривая мишень в бинокль.

— Спортивная секция. Был кандидатом в мастера. Даже не предполагал, что в жизни пригодится.

— И сколько ты рассчитываешь поиметь?

— Начнем с вашей цифры, — осторожно сказал Слепцов.

— Двести пятьдесят тысяч.

— Триста пятьдесят минимум. Можно в рублях по курсу.

— Ладно, ответ завтра. По тому же номеру. Последний вопрос. От кого ты прознал о нашей нужде?

«Если не они подослали Шустова — тем лучше. Или все-таки они? Шустов видел собаку…»

— У меня правило — не называть фамилии без разрешения владельца. Уточню, если он не против — пожалуйста.

— Не суть важно, — махнул рукой Котов. — Мы просто прикидываем для себя: по какой трубе новости текут быстрей.

Вернувшись, он осведомился у Деньги:

— Ну как?

— Гнило.

— Да, попахивает. Первый, кто явился, чтобы отпихнуться от нас. Не рекламировал себя ни капли. Ваше дело: хотите берите кота в мешке, не хотите — не надо. Есть, конечно, на свете хлопцы — держат марку. Но они не бегают к клиенту, ждут пока клиент сам заявится на поклон. А тут явился. Отметиться?

— Пали как?

— Четко. Он уже не умеет мазать, понял?

— Если он кончил Глебова, то нервы у мужика стальные.

Повнимательней приглядевшись к зеркальцу, Зиба поняла — им сели на хвост. На неизменное присутствие в слитном потоке машин «Форда», выкрашенного в тусклую краску, мог обратить внимание только тот, кто жил в ожидании неприятностей.

Зиба даже испытала чувство облегчения: наконец-то первая свинцовая капля из сгустившихся свинцовых туч. Даже в солнечный день на нее давило низкое предгрозовое небо, видимое ей одной.

После акции в аэропорту ФСБ сделало ей добрую услугу, объявив, что террористы уничтожены в перестрелке. Благо, сгоревшие кости спецназ мог предъявить. Но Зиба не сомневалась: четверо кандидатов на тот свет все дотошно проверят. Она даже не стала уходить в тень — все равно вычислят. Не будут они сидеть сложа руки в ожидании разговора по душам.

Чуть крепче обычного Зиба сжала руль и заранее поинтересовалась у Алины:

— Знаешь, как вести себя в аварийной ситуации?

Та недоуменно посмотрела на свою новую знакомую и нерешительно потянулась к ремню.

— Ремень оставь — они сразу заметят.

— Кто?

— Те, кто едут следом. В случае чего, падай вниз, под сиденье, это в любом случае самое безопасное место.

Зиба стала постепенно уходить от центра к окраинам. Не прибавляя скорости, не пытаясь оторваться. На окраинах гаишников поменьше, простору побольше.

Тускло-зеленый «Форд» держался на почтительном расстоянии. Теперь можно чуток прибавить скорость.

— Только не устраивай гонки, прошу тебя, — взмолилась Алина.

— Гонки по Москве? Здесь все рано не дадут развернуться. Просто проверим их реакцию, — посматривая в зеркальце, Зиба улыбалась. — Разрешаешь пару раз нарушить правила?

— Они ведь не преследуют нас, только следят.

— Именно этого я не переношу.

Так, следом за «Фордом» идет груженый самосвал. Можно попробовать.

Все произошло в течение нескольких секунд. Зиба неожиданно свернула в переулок, хотя поворот был недвусмысленно запрещен знаком. Водитель «Форда» дал газу, решив что она уходит в отрыв.

На самом деле Зиба притормозила сразу за углом и, как только «Форд» стал поворачивать, неожиданно резко бросила свою «Тойоту» назад. Инстинктивно водитель попытался вырулить обратно на свою полосу, но тяжелый самосвал с разгону ударил его по касательной и перевернул автомобиль. «Форд» раскрутился на крыше как волчок и налетел на ограждение тротуара. Из переполненного кузова самосвала посыпался гравий.

Как только раздались скрежет металла и звон бьющегося стекла, Зиба рванула «Тойоту» с места, с ходу набрав сто километров в час. Длинный отрезок улицы до следующего перекрестка был свободен. Только две девицы, вяло волочившие ноги, шарахнулись с проезжей части. Да еще хозяин «Москвича» прижал машину к обочине.

Зибе повезло: на перекрестке горел зеленый, и она смогла проскочить дальше, прежде чем кто-то из свидетелей дорожного происшествия успел различить номер. За пять минут «Тойота» ушла достаточно далеко. В центре, с его бесконечными пробками, они бы не проехали и половины этого расстояния.

Теперь лучше нырнуть в тихий дворик: гаишники, пожалуй, уже на месте и вот-вот передадут по рации приметы машины.

— А те — из «Форда»? — на лицо Алины постепенно возвращались краски. — Вдруг кто-нибудь очухается и назовет номер.

— Не хотят меня сдавать, а то бы давно навели. Убивать тоже не с руки. Вот взять живьем — это гораздо привлекательней.

Зиба закурила сигарету, поправила широкий кожаный пояс.

— Давай пока разбежимся в разные стороны.

— А машина?

— У отцовского шофера есть доверенность. Позвоню — пусть ближе к вечеру отгонит на место.

«Куда податься? Они явно спустили собак с цепи. Смена ролей — охотник в качестве дичи. Забиваться в щель я не умею — характер не тот.»

В магазине модной одежды она выбрала себе кремовую блузку и костюмчик в клетку: пиджак и юбка до колен. Уже выписав чек, сообразила: на голые ноги нужны колготки, да и ботинки на толстой подошве придется сменить.

Попросилась в примерочную — переодеться. Она уже забыла, когда последний раз надевала нечто похожее. Забыла, как натягиваются колготки, как застегивать сзади юбку. Смотрела на себя в зеркало — как будто собралась на маскарад.

А вот с туфлями не до смеха: даже здесь, пока разворачиваешься в тесной примерочной, подворачиваются ноги. Нет, высокие каблуки не для нее, надо взять что-нибудь поустойчивей. Еще клипсы и шляпку. Можно надеть парик — он в сумке. Но слишком пропахли чужие волосы дымом после лесного пожара.

Рассчитавшись за все, она вышла на улицу в защитных очках на пол-лица. Куда теперь? Если они взялись за дело, то на квартиру соваться не стоит. Лучше снять пока номер в гостинице.

Зиба отвыкла толкаться в общественном транспорте, покупать жетоны, талоны и прочую дребедень. Какая из приличных гостиниц ближе? «Космос» — три остановки на метро.

Запах резины на эскалаторе, ветер из черной дыры тоннеля, огни, подплывающие из глубины. Насупленные лица погружены в дешевое чтиво, равнодушный голос в нос объявляет остановки. Ожившие воспоминания детства. Они с отцом едут в зоопарк, у него с собой фотоаппарат. Зибе не верится, что она сейчас увидит наяву зверей из книжек: тигра, крокодила, жирафа…

— Одноместный «люкс», пожалуйста. Сроком на неделю, — облокотилась на стойку Зиба.

Администраторша намекнула на улыбку — процентов пять от нормальной.

— Только что освободился. Сейчас заканчивают уборку. Заполняйте, пожалуйста, карточку.

— У меня нет с собой паспорта. Не хочу, чтобы муж потом раскопал, где я жила в Москве.

Брови администраторши слегка изогнулись:

— Мне очень жаль. Но это обязательное условие.

— Посмотрите, может быть подойдет, — Зиба вернула чистую карточку со вложенными тремя сотенными купюрами.

Новенькие, хрустящие, с большим портретом Франклина, они должны были сыграть безотказно.

Тонкие брови нахмурились в раздумьи:

— Попробуем что-нибудь придумать, — улыбка из пятипроцентной стала почти сердечной. — Присядьте, пожалуйста, подождите.

Зиба отправилась к большим мягким креслам в центре фойе. Она привыкла к майке и джинсам, как с своей коже. Теперь ее походка, то, как она оттолкнулась от стойки и как упала в кресло — все никак не соответствовало одежде.

Проводив взглядом странную молодую женщину, одетую будто с чужого плеча, администраторша набрала номер и произнесла в трубку несколько слов. Потом дала отбой, несколько минут для вида порылась в бумагах и, наконец, кивнула Зибе: все в порядке, можно идти в кассу оплачивать.

Номер выглядел вполне пристойно: без пятен на обивке мебели, с большими окнами и московским пейзажем в современной белой рамке. В ванной комнате приятно пахло. На столе лежала стопка бумаг: меню гостиничного ресторана от сегодняшнего числа, реклама дорогих магазинов моды и ювелирных изделий, справочник по типу «Желтых страниц» с московскими адресами и телефонами, программа всех телеканалов на неделю и длинный список видеокассет, которые постоялец может взять напрокат.

Зиба вставила ключ в замок, стянула колготки, липнущие к ногам. Она привыкла действовать, а не просчитывать варианты и сейчас чувствовала себя не в своей тарелке.

После гибели Алексея она поняла, насколько много он значил для ее затеи. В разговоре с Алиной она впервые в жизни отдала мужу должное. Ей хотелось бы сказать еще больше, закричать так, чтобы он услышал ее.

А они почуяли слабину. Они ведь долго сидели тихо, не шевелясь, выжидая развития событий. Авось кто-то сделает грязную работу за них. И почти дождались.

Надо позвонить отцу — тысячу лет она ему не звонила. Алексей сейчас числится в отпуске за свой счет, иначе отец давно бы встревожился — почему он не появляется на работе. Для отца это будет удар. Кстати, пора заявить в милицию о пропаже человека. Долгое молчание может навести на подозрения.

Хаджиев сам снял трубку, по этому номеру можно было, минуя секретаршу, сразу попасть в кабинет.

— Рад тебя слышать. Где вы оба запропастились? Собирайтесь и приезжайте в гости. Прямо сегодня. Мне на днях завезли горных трав из нашей деревни — весь дом пропах.

— Сегодня не выйдет. У тебя все в порядке?

— А что мне сделается, — от голоса отца веяло оптимизмом. — Вчера подписали контракт: банк будет финансировать строительство нового газопровода из Сибири в Западную Европу.

— Поздравляю. Слушай, скажи Валере пусть отгонит мою машину в гараж. Она стоит во дворе по адресу Тимирязева, шесть.

— Где это?

— На отшибе. Не бойся, он Москву знает как свои пять пальцев.

В это время Зиба расслышала шаги, остановившиеся возле двери.

Продолжать разговор? Обязательно. И даже сделать вид, что она говорит из спальни, чтобы они решились открыть дверь. Шнур оказался достаточно длинным и она смогла отойти в дальний угол комнаты, прихватив с собой сумку. Она прикрыла рот и нижнюю часть трубки платком, чтобы создать впечатление голоса, доносящегося издалека.

Пистолета с собой у нее не было, зато был нож из настоящей немецкой стали, который она еще девчонкой обнаружила дома и спрятала для себя. Отец тогда решил, что нож потерялся, и Зиба так до сих пор и не раскрыла своего детского секрета.

Каким-то хитрым приспособлением человек с той стороны провернул ключ в замке. Потом вытолкнул — он знал, что ключ упадет на ворсистый ковер.

Зиба расхохоталась в трубку.

— С чего ты веселишься? — удивился отец.

По голосу чувствовалось, что он сам улыбается — если молодая жена смеется без причины, значит она действительно счастлива.

Дверь стала понемногу открываться. Зиба дала отбой и, присев, тихо положила аппарат на пол. Она еще не успела распрямиться, когда дверь распахнулась рывком, и в комнату заскочили двое, на ходу выхватывая оружие.

Первый так и не успел понять, что случилось — как будто выброшенная пружиной вперед Зиба оказалась рядом и резким движением полоснула по горлу. Выронив пистолет из рук, скуластый, с глубоко запавшими глазами мужчина обеими руками схватился зажимать смертельную рану. Но Зибе уже не было до него дела, она даже не расслышала стук падающего тела.

Второй из визитеров успел отскочить к стенке и теперь держал ее на прицеле.

— Бросай нож, — ласково посоветовал он, прикрывая дверь носком ботинка.

— Куда? — наивным голосом спросила Зиба. — А вдруг не попаду?

Она покачивалась, перенося тяжесть с одной ноги на другую.

— Бросай, иначе…

«Нам удачи не видать», — мысленно продолжила Зиба и хлестко ударила ногой по запястью руки, держащей пистолет.

Номер второй не выпустил оружие, но рука дернулась и случайная пуля оставила отметину на потолке. Из-за глушителя выстрел вряд ли могли услышать в коридоре, как и сдавленный хрип. Зиба дважды быстро воткнула нож в область сердца. Первый раз он слегка царапнул ребро по дороге, а второй раз вошел легко, как по маслу. Внутри что-то булькнуло — человек сполз на колени и поник головой, показав выстриженный затылок.

Зиба посмотрела на себя: на блузке осталось несколько кровяных пятен. В любом случае сейчас не время для маскарада. Она быстро облачилась в привычный для себя наряд, запихнула покупки в сумку, нещадно скомкав юбку и пиджак.

Выглянула в коридор — тишь да гладь. За столиком дежурной по этажу пусто: куда-то отлучилась. Уходить обычной дорогой нельзя — в фойе могли для страховки кого-нибудь оставить. На людях разобраться будет сложнее — там пасутся ребята из гостиничной службы безопасности.

Заперев дверь, Зиба побежала в дальний конец коридора, к служебному лифту. Нажала кнопку вызова. Оказалось, в кабине сидит лифтерша.

— Только для персонала, — хмуро пробормотала она.

— Прошу вас, я опаздываю на самолет, а оба лифта ползут все наверх.

— Быстрей бы ножками молодыми. Всего-то третий этаж, — проворчала лифтерша, но повезла Зибу вниз.

Выскользнуть удалось через кухню. Ворота для автотранспорта были как раз открыты — с территории гостиницы медленно выкатывался рефрижератор.

— Далеко вы?! — крикнула Зиба.

Водитель выглянул в окно.

— Далековато, в Молдову.

— Подбросьте тут по Москве. Как метро попадется по дороге, я слезу.

В восемь вечера Зиба осталась одна на оживленной московской улице. Она не знала, что предпринять. Без машины она чувствовала себя незащищенной, голой.

Позвонила Алине из автомата.

— Ты? Замечательно. Я вспомнила одну вещь. Не хочу заранее тебя обнадеживать…

— В чем дело?

— Вспомнила историю, похожую на твою как две капли воды. Дело тоже происходило на даче, тоже были одни мужики, девочка была дочкой хозяина… Ничего, что я говорю об этом? Если тебе неприятно…

— Нормально.

— Ее рассказывал мне один человек. Но не из тех, кого ты называла.

— Знаешь, где его найти?

— Знаю. Телефон не отвечает.

— Можешь выйти из дому?

— Ты что, у меня даже сейчас поджилки трясутся после сегодняшних приключений.

«Ты не видела еще самого интересного, красавица», — подумала Зиба.

— Тогда скажи адрес.

— Собираешься торчать у подъезда? Так можно дежурить до утра. Лучше перезвони мне. Если я его отловлю: договорюсь, чтобы он с тобой встретился.

— Сегодня.

— Не настраивай себя. Это может оказаться вовсе не тот случай.

— Кто этот человек?

— Сама толком не знаю. Странная личность. По крайней мере по телефону не расскажешь.

«Даже если это ловушка… — покусывала губы Зиба, бродя по улице. — По крайней мере с Алиной все станет ясно.»

Через полчаса она перезвонила.

— Пока не отвечает.

— Скажи ты адрес в конце концов!

— Не скажу. Он терпеть не может, когда к нему являются без предупреждения. Пока не забыла — не вздумай на него давить, угрожать. Это не тот случай.

— Ты испытываешь мое терпение. Была бы сейчас рядом, получила бы как следует.

— Правда, а как именно? — в голосе Алины послышался неподдельный интерес.

— Оттаскала бы тебя за волосы. Попинала бы ногами… Еще бы придумала что-нибудь.

— А потом?

— На сладенькое?

— Да, — выдохнула в трубку Алина.

— Слушай, возьми любую газету и набери номер секс-услуг по телефону. Там у них язык лучше подвешен. А я сегодня как выжатая тряпка.

К десяти часам Алина, наконец, решила проблему:

— Бери такси, подъезжай к театру Ленкома. Он будет ждать тебя возле входа. Я ему описала твои внешние данные. Ради бога, никаких фокусов.

…У дверей театра к Зибе подошел худощавый человек с непропорционально высоким лбом и двумя глубокими складками, прорезанными от крыльев носа к уголкам рта.

— Сегодня премьера, — объяснил он. — Спектакль уже начался, и я не хотел бы надолго отвлекаться.

Он провел ее не в зал, а наверх, в скупо освещенное, открытое в сторону сцены помещение, где за микшерским пультом сидел звукооператор в наушниках.

На сцене обменивались многозначительными репликами какие-то люди в масках. Голоса звучали фальшиво из-за чересчур правильной и отчетливой дикции. Медленно вкатился автомобиль в стиле двадцатых годов, откуда, сверкая блестками на платье, вывалилась особа с толстыми ляжками. Очень кстати зазвучала музыка, героиня стала хлопать ресницами и выкрикивать куплеты, в то время как много рук в белых перчатках жадно ощупывали ее тело сквозь блестящую ткань.

— Алина сказала, что эта старая история, возможно, имеет к вам отношение. Мне ее рассказал по пьянке один человек, которого я видел первый раз в жизни. Дело было в поезде до Варшавы — тогда я еще ездил поездом. Мы оказались попутчиками в двухместном купе спального вагона.

На сцене мужчины в масках отбивали чечетку. Они успели переодеться в канотье и костюмы в полоску, обзавестись тросточками. Неожиданно музыка оборвалась, танцоры пропали в темноте. Красные прожекторы высветили особу из автомобиля. Сидя на диване, она выслушивала по телефону объяснение в любви. Голос, предназначенный ей одной, громко разносился по залу.

— Ты стала для меня живым воплощением божественной красоты. Холодная и неприступная, как мраморная статуя…

Дамочка ерзала туда-сюда и гладила себе ноги, задирая юбку все выше.

— Несмотря ни на что в театре по-прежнему чувствуешь дух сегодняшнего дня, — неожиданно перескочил на другую тему собеседник Зибы. — Свежий или тлетворный, но сегодняшний. Театр, ночной клуб, спортивное шоу. Вот те места, где спинным мозгом чувствуешь время.

Сдерживая нетерпение, Зиба стиснула в темноте кулаки.

— …У него с собой был целый портфель коньячных бутылок. Пил он из стакана, в котором принесли чай, даже не вытащил его из подстаканника. Пришлось согласиться на сто пятьдесят грамм, чтобы он не чувствовал себя одиноким. Я скоро понял, какая застарелая заноза гноится у него под кожей… Он стал описывать девочку, с которой давным-давно грязно обошелся на даче ее отца. Сперва страшно боялся, неделю не мог заснуть. Потом убедился, что она ничего не сказала и не скажет… Он долго мусолил эту историю. Бывает так, что незнакомому попутчику человек открывается до дна.

— А он не называл себя? — с трудом выговорила Зиба — язык не слушался.

— Нет, конечно. Могу только сказать, как он выглядел: низенького роста, с брюшком. Черные волоски на внешней стороне ладоней, даже на пальцах. Маленькие уши почти без мочек. Что еще?

У Зибы давно имелись фотографии тех трех подозреваемых, которых она не видела живьем. Каждая деталь, описанная знакомым Алины, била в одну точку.

— А нос?

— Восточный, крючком. Усы топорщились в разные стороны — может быть от лошадиной дозы коньяка.

— Не говорил, как звали девочку?

Она спросила на всякий случай, все и без того встало на свое место.

— Н-нет. Сказал, что она была единственной леди в их чисто мужской компании.

— Красиво сказал, — Зиба встала с кресла.

— Я вам помог? — пристально взглянул на нее собеседник, пожалуй несколько более пристально, чем посмотрел бы незаинтересованный в деле человек.

— Просто выручили.

Слепцов отчитался перед шефом — почему не прибыл на Курский вокзал.

— Ты уверен, что не прокололся на «собеседовании»? — спросил Белозерский.

— Сегодня перезвонил: сказали, что цена не устраивает.

Белозерский все больше убеждался в правильности своего выбора.

Позавчера Альтшуллер грозился созвать пресс-конференцию, если он не оставит в покое председателя Фонда инвалидов. С продюсером надо было решать, не откладывая в долгий ящик. Опасаясь задействовать Слепцова, главный из российских масонов перебирал варианты.

Люди Джамала? Уголовники остаются уголовниками, полагаться на них нельзя. Подкупить кого-нибудь из ближайшего окружения Альтшуллера? Слишком мало времени, можно попасть впросак.

И вдруг Алина принесла в клюве информацию о случайном знакомстве. Белозерский не придавал большого значения совпадениям, но, услышав знакомую фамилию, понял — это подарок судьбы. Такому человеку как Зиба надо помочь рассчитаться с негодяем. Сам Бог велит, чтобы виноватым оказался Альтшуллер.

Она не даст ему прожить и двух дней, если даже тень сомнения не будет ее беспокоить. Уцелевших членов веселой компании можно будет твердо заверить: мщение состоялось, живите долго и счастливо. Если только оставите девчонку в покое…

— Позвони и скинь немного цену, — посоветовал Белозерский Слепцову. — Они должны почувствовать, что ты очень хочешь получить заказ.

— А если в самом деле подкинут работу?

— Ну так что ж? Зато очистишься от подозрений.

Указание шефа Слепцов выполнил, но к этому времени ситуация успела измениться в худшую для него сторону. О трупе собаки дорогой породы стало известно участковому, которого привлекали к поискам вдоль троллейбусной линии. Опросив соседей Глебова миниатюрный, похожий на детскую игрушку трупик с большой долей уверенности идентифицировали с любимцем прокурора.

Результаты милицейского расследования немедленно оказались «на столе» у «солнцевских». Котов и его напарник к этому времени знали точное место жительства кандидата, внушившего им смутные подозрения. Двор, где обнаружили удавленного пуделя, находился совсем недалеко.

— Неужели мы его расковыряли? — на радостях Котов разбил свой стакан, который вечно крутил в руках, как мудрец-аксакал четки.

— Надо еще заставить его заговорить, — пробормотал всегда скептически настроенный Деньга.

Через полчаса Слепцов позвонил им. Но теперь любой его шаг только прибавлял новые доказательства уже раскрытой вины.

«Нервничает, — сказал себе Котов. — Чувствует, что дал вчера промашку. Никуда ты, братец, не денешься — сам прискачешь. Показать, что совесть твоя перед нами чиста, что ты нисколько не перетрухал.»

— Триста — ни нашим ни вашим. Это уже мое последнее слово, — предупредил Слепцов. — Триста.

— Не знаю, поглядим, — без особого энтузиазма встретил новость Котов. — Та цена просто не перла ни в какие ворота. Давай подъедь, может что вместе сварганим.

«А перезвонить нельзя?» — хотелось спросить Слепцову, но роль нужно было отыграть до конца.

Выйдя во двор, он заметил мента — тот интересовался чем-то у бодрой тетки в тренировочном костюме.

— Именно черный? Нет, не видала. У нас здесь столько собак развелось. Еще бродячие бегают.

Милиционер продолжал тихо и неразборчиво, зато у пенсионерки глотка была луженая, натренированная в молодости жизнерадостными комсомольскими песнями.

— Вы мне только скажите, когда у нас в подъезде наведут порядок? Самый настоящий бомжатник. Живет себе «сладкая парочка» — вонь, грязь, блохи скачут!

Мент уже не рад был, что обратился к энергичной даме и собирался потихоньку ретироваться. Слепцов добрался до перекрестка, потом сделал вид, что вспомнил о чем-то важном и вернулся назад.

«Это второй звонок после визита Шустова. Третий будет последним. Взять пистолет, документы, деньги.»

Внезапно успокоившись, он огляделся вокруг. Новые обои приклеились намертво, но вещи еще не успели обжиться, пустить корни на новом месте.

«Только самое необходимое. Чтобы не тащить с собой полную сумку. Упаковку поливитаминов, зубную щетку, книгу шахматных этюдов. Не забыть присесть на дорогу. Вряд ли он сможет сюда вернуться. Интересно, на чье имя шеф оформил квартиру? Наверняка десять раз подстраховался.»

Слепцов подумал, что сегодня ночью ему вряд ли представится возможность почистить зубы. Даже если удастся сесть в поезд, он не заставит себя взяться за ручку двери в туалет, а уж тем более войти внутрь.

Он чистил зубы только три минуты вместо положенных пяти. Сполоснул рот, вытер подбородок полотенцем. Потом вспомнил, что в холодильнике осталась гроздь спелых бананов. Надо обязательно забрать с собой — в дорогу.

Именно убийство Альтшуллера, а потом и его дочери затянуло в историю с масонами Каллистратова, а потом и фээсбэшника Левченко. К тому моменту, когда майор согласился работать на благо анонимных хозяев, ложа успела выйти на новый виток. Теперь мастер «Востока» подступался к задачам общероссийского масштаба.

Фатеев встретил Максима почти как соратника, он даже слегка переигрывал. В офисе компании «Сканска» все продолжалось своим чередом. Девушки в одинаковых синих пиджаках с одинаковой улыбкой обслуживали клиентов: рассказывали о тарифах и наличии свободных мест, вносили данные в компьютер, чтобы заполнить билет.

Фатеев провел гостя в комнату для отдыха с угловым диваном и телевизором на низком столике.

— Темнить не буду: работа по высшей категории сложности. Мы навели справки, оказалось что начальство тебя ценит…

— Надо будет поинтересоваться — чего ж они тогда тянут со звездочкой, — в ответственный момент Левченко любил пошутить.

Вежливо улыбнувшись, Фатеев достал видеокассету.

— Здесь нет ничего сверхсекретного. Просто информация к сведению. Тебе надо войти в курс дела.

На экране появился представительный человек, в котором Левченко узнал маршала авиации, бывшего главкома ВВС Шмелева. Он выступал в кабинете перед двумя десятками молодых и старых, но одинаково матерых «зубров» в галстуках, с чиновничьими папками.

— Заседание комиссии по реструктуризации авиационной промышленности, — прокомментировал Фатеев. — Две недели назад Президент создал ее специальным указом и определил Шмелева в председатели.

— Сегодня во всем мире за вычетом России осталось два концерна по гражданским самолетам, — Фатеев включил запись не с самого начала, пропустив то, что не представляло для шефа интереса. — Реально два: «Боинг», объединившийся с «Макдоннелл-Дуглас», в Америке и «Эйрбас» в Европе. А у нас в России три ОКБ: ильюшинское, яковлевское и туполевское. Хорошо это или плохо? Однозначно плохо. Сегодня никто не может позволить себе такого распыления сил и средств. Нам нужен крупный концерн, способный потягаться с западными конкурентами. Он должен включать ОКБ, заводы-изготовители и структуры, обеспечивающие послепродажное обслуживание техники.

— Сомнений нет, Борис Всеволодович, — заметил с места кто-то, видимый со спины. — Вопрос в том, кого оставить.

— Ничьи интересы я не собираюсь лоббировать. Кто есть кто должен определить рынок. Если на самолеты нет спроса, значит они нежизнеспособны.

Фатеев остановил запись.

— Намерения у товарища маршала серьезные.

— Он бы не замахнулся так широко, не убедив заранее Президента.

— Согласен. Значит скоро кто-то окажется на помойке.

Фатеев перемотал ленту вперед — вот маршал улыбается, проводит ладонью по волосам от лба к затылку:

— Нужно собрать авиационную отрасль в кулак и выдавить все лишнее. Это стратегическая для государства отрасль, и мы не имеем права пускать дело на самотек. Останется то, что будет эффективно работать. Лучше быть поджарым и здоровым, чем толстым и больным. Упустим время и над Россией будут летать чужие крылья. Не секрет, что «Боинг» предпринимает колоссальные усилия, чтобы закрепиться на нашем рынке.

— Представители комиссии на местах уже приступили к работе, — сказал Фатеев. — Здесь возможны два варианта. Либо выводы заранее предрешены и нужно только соблюсти видимость объективного подхода. Либо все действительно в подвешенном состоянии — тогда любая строчка в отчете может перевесить чашу весов. На перепроверку у начальства обычно нет времени.

Возвращаясь с Левченко обратно в комнату с мерно гудящими компьютерами, приветливыми девушками и яркими рекламными плакатами, он высказал пожелание:

— Нам бы хотелось быть в курсе событий, чтобы предотвратить нежелательные последствия.

Чтобы привести в исполнение приговор, Зиба устроилась горничной в сочинскую гостиницу. Постаралась изменить внешность, на случай если Альтшуллер и здесь дал поручение приглядываться к молодым женщинам. Отбелила специальным кремом кожу на руках и лице, надела новый парик. За счет поролоновых прокладок спереди и сзади сделала фигуру более женственной. Но главным условием успеха оказалась форменная одежда обслуживающего персонала. Обслугу редко кто замечает, это не столько люди, сколько подвижная деталь гостиничного интерьера.

До последнего момента она собиралась заставить продюсера говорить. Но увидев его в номере, лицом к лицу, не совладала с волной ярости. Вытаращив глаза от ужаса Альтшуллер бросился к двери, тогда она ударила его сзади заранее заготовленным стальным шипом. Именно это орудие казни замаячило перед ней после рассказанной Белозерским истории. Не пистолет, не нож, не удавка — стальной, остро заточенный шип.

Она вложила в удар всю силу. Успела придержать Альтшуллера за шиворот, чтобы тело не слишком громко стукнуло при падении. И тут же сама опустилась на пол: ноги подкашивались от внезапной слабости. Она выплеснулась вся без остатка в этом ударе и теперь не могла пошевелить рукой.

Но инстинкт самосохранения поднял ее за несколько секунд и потянул вперед. Быстрей из номера, из гостиницы, из города…

В Москве Зиба узнала о дате похорон и явилась на кладбище. С безопасного расстояния, возлагая цветы к чьему-то памятнику из черного мрамора, она наблюдала за траурной церемонией. Тут она впервые обнаружила, что у Альтшуллера есть дочь — ее ровесница на вид. И сказала себе, что месть будет неполной, если позволить ей жить.

Черты дочери повторяли отцовские, только в смягченном, облагороженном виде. И точно такой же ужас Зиба увидела в ее глазах в комнате с низким потолком и геранью на подоконнике.

Она как будто убила Альтшуллера вторично, теперь уже окончательно и бесповоротно. И уже на следующий день почувствовала как прекратились охота и слежка. Похоже, гибель Лины убедила троих уцелевших из первоначального списка, что Зиба, наконец, определила виновного — иначе дело не дошло бы до потомства…

Тем временем исчезновение Алексея тяжело подействовало на Хаджиева. Он догадывался, что зятя нет в живых.

— Когда он пропал, скажи все точно, — допытывался банкир у дочери. — Дай хоть какую-то зацепку — я всех подниму на ноги.

Зиба не узнавала его: отец осунулся, пожелтел. После сильнейшего сердечного приступа врачи посоветовали ему несколько дней не вставать с постели.

— Почему ты столько молчала?

— Не хотела увидеть тебя в таком состоянии.

— Много денег у него было с собой?

— Не знаю.

— Все морги уже проверили, — руки Хаджиева неподвижно лежали поверх одеяла. — Убили бы из-за денег — бросили бы на улице. Поклянись моим здоровьем, что ты ничего не знаешь.

— Ты же знаешь, я терпеть не могу эти восточные клятвы. Еще бабушка меня донимала в детстве. Неужели ты тоже постарел?

— А как ты думаешь?

— На днях еще заскочу. Отдыхай, тебе нельзя волноваться. Алексея больше нет и никто в этом не виноват…

Достигнув цели, она не ощутила блаженного успокоения. Месть незаметно сделалась для нее точкой опоры, и теперь Зиба плыла в безвоздушном пространстве неизвестно куда и зачем.

Оставалась Алина. Такая породистая, аристократичная. Но в минуты близости Зибе приходил на ум тот человек с глазами-щелками, которого она заметила рядом с Алиной в «Каравансарае».

— Ты ведь спишь с этой мразью? — допытывалась она. — Как он тебя трахает?

— Прекрати, — морщилась подруга. — Ты все портишь.

— Если ты не бросишь его, можешь на меня не рассчитывать. Не могу касаться того же, что и он — мне кажется, что на твоей коже везде отпечатки его сальных пальцев.

Наконец, Алина призналась, что просто вынуждена «обслуживать» эту тварь.

— Давным-давно я вляпалась в одну аферу. Документы у него, и он грозится в случае чего передать их по назначению. Ты представляешь, что значит оказаться в колонии, даже на год? Носить какую-нибудь гадость: ватник или серый халат. Не иметь возможности принять ванну. Среди сброда… Я просто перережу себе вены.

— Лучше познакомь меня с ним. Мы быстро решим все вопросы.

Алина прижалась горячей щекой к смуглому животу Зибы.

— Тем же способом, что и в Сочи? Умоляю не надо, будет только хуже. Он работает на тех, кто не остановится ни перед чем. Мне потом каждую ночь будут мерещиться гости.

— Где он еще бывает? — Зиба не придала никакого значения заклинаниям подруги.

Та очень быстро смирилась:

— Месяцами сидит дома, за городом. Двухэтажный коттедж, внутри все ужасно дорого и безвкусно. Вытащить его — проблема из проблем. Сидит, ведет бухгалтерию. Телефонные счета приходят сумасшедшие. Может по десять раз в день связываться с Нью-Йорком.

— Нарисуй мне план дома.

— Прямо сейчас? — удивилась Алина, но послушно встала с кровати, накинула халат и принялась искать необходимые принадлежности.

— Замечательно, — хмыкнула Зиба, когда подруга вернулась с ручкой и листком нотной бумаги.

— Другой у нас нет, — объяснила Алина, быстро набрасывая расположение комнат.

— Первым делом отметь спальню. Охрана сидит внизу?

— Да, как правило двое. Все окна на сигнализации.

— Он задергивает занавески, когда ложится?

— Занавесок нет — там жалюзи. Снаружи ничего не увидишь. Ты что, в самом деле собираешься пролезть в дом?

— Я не собираюсь тебя ни с кем делить.

— Сумасшедшая, — восторженно поглядела на нее Алина.

— Ты смогла бы отключить изнутри сигнализацию? Откусить проводок хотя бы на одном окне?

— Ничего не выйдет. Там последовательная цепь, если разомкнуть кольцо, у охраны сработает аварийный сигнал.

— Грамотный ответ. Ты меня удивляешь.

— Я по природе очень наблюдательный человек.

— Просто ты чувствовала — рано или поздно пригодится.

— Не знаю. Я слишком ненавижу его.

— Бедная моя девочка. Иди ко мне, я тебя пожалею.

Шел третий час ночи. В приоткрытую дверь спальни Алина видела Арефьева, разговаривающего по телефону. Наверно, с Нью-Йорком — в Америке сейчас самый разгар рабочего дня.

Он больше слушал, иногда ругался матерно. Проскальзывали слова «адвокат», «налоговая полиция», «оффшор». Алина знала: по-настоящему важные вещи телефону не доверяют. Для этого есть курьеры. Такой человек, как рассказывал шеф, может прилететь в Америку на три часа, чтобы потом отправиться в обратный путь через океан.

«Когда он придет спать, этот конь двужильный?»

Недавно Арефьев поднял ее на новую ступень, позволил оставаться в коттедже на ночь. Вроде бы доверяет. А с другой стороны спокойно смотрит как дюжие охранники — один или другой — каждый раз ощупывают ее с ног до головы, чуть ли не между ног суют лапы. Они для него не люди, а на ее унижение ему плевать. Может быть даже лестно: вот через что готова пройти жена знаменитого дирижера, только бы попасть к Арефьеву в постель.

Вот он идет, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу. Алина притворилась спящей, но он растолкал ее:

— Хочешь выпить?

С одной стороны приближает ее к себе, с другой — обращается все бесцеремоннее. Впрочем, скоро все эти нюансы уже не будут иметь никакого значения.

— Сейчас видела чудесный сон. Как будто я плаваю под водой, раздвигаю руками водоросли. Вокруг разные красивые рыбы — переливающиеся, с колышущимися хвостами. По дну ползают крабы, осьминоги выпускают мутную фиолетовую жидкость.

Он наполнил до половины два бокала водкой, бросил в каждый по дольке лимона.

— Держи.

Алина потянулась и села на кровати.

— Работе конец?

— Что дальше? Что ты там делала под водой?

— Искала раковины-жемчужницы. Находила много, но все почему-то были пустые.

— А говоришь чудесный сон.

— Мне было все равно, мне нравилось плавать. Слушай, ты рассказывал кому-нибудь… о наших с тобой отношениях?

— Что рассказывать? Мои дела никого не касаются, — Арефьев сделал несколько глотков и сжевал лимонную дольку.

Через пять минут он уже спал в кресле. Алина не стала тащить его в постель. Казначей как-то предупредил ее:

— Пока сплю, меня не касайся, а то могу покалечить спросонья.

Она дважды включила и выключила настольную лампу. Это был сигнал для Зибы. Потом осторожно выглянула в коридор. Охранники молчали, наверно догадались, что хозяин заснул, и сели смотреть порно по видеомагнитофону.

Спустившись до половины лестницы, дальше она скатилась вниз, прижав локти к телу, подогнув колени, чтобы ничего не сломать себе по дороге. Оба охранника сразу выскочили из комнаты. Они увидели любовницу хозяина, которая валялась возле лестницы в ночной сорочке, хрипя, пуская пену и выкатывая глаза.

— Что с ней, черт бы ее побрал?

Они только настроились посидеть в свое удовольствие и вдруг такое гнилое дело среди ночи.

— Поднимись загляни — что там с шефом? Я пока посмотрю что ей прописать.

— Спит, раз носа не высовывает, — проворчал второй охранник, но все-таки поднялся.

Первый, который числился старшим в паре, наклонился над Алиной, выругался и побежал за коробкой с лекарствами. С лекарствами в доме было небогато — Арефьев не болел даже насморком, не говоря уже о чем-то более серьезном. В коробке отыскались просроченный аспирин, грелка и несколько одноразовых шприцов.

— Спит, как убитый, — вернулся второй охранник. — Может разбудить?

— При мне его однажды будили: дергали полчаса. Когда добудились — замочил так, что нос сломал человеку. Потом, правда, протер глаза как следует, даже извинился.

— Что с ней, как ты думаешь?

— Без понятия. Может с перепою.

— Не похоже.

Алина выгнулась всем телом, царапала ногтями пол.

— Надо хоть поднять ее, положить на диван. А то голову об пол расшибет.

— Лекарств нет ни хрена. Этот здоров как бык, зачем они ему?

— Эпилепсия что ли, черт ее разберет. Вот тоже подарочек.

— Эпилепсия или бешенство матки, надо врача.

— Сюда вызывать? Да шеф потом яйца оторвет.

— Надо везти. Тащим ее вниз, в машину.

— Воды ей хотя бы дать.

Принесли воды, но Алина поперхнулась и, отфыркиваясь, обрызгала младшему из охранников лицо.

— Курва.

— Ладно, понесли. Погоди, сбегай хотя бы за халатом. Не везти же ее в ночнушке.

Возле машины старший решил:

— Поезжай ты. Скажешь: ни фамилии, не места жительства не знаю, познакомились сегодня в баре, притащил к себе домой. Или сам придумай что-нибудь получше. Только не бросай ее там, дождись ответа.

— А если она прямо в машине кончится? Я один потом буду перед шефом отвечать.

— Довезешь. Гони на полную катушку.

— Слушай, отключи аварийное, а то сейчас сирена завоет.

Сигнализация в доме включалась только тогда, когда были заперты все окна и двери, впуская и выпуская кого-то, охрана каждый раз ее блокировала. Арефьев однажды уволил охранника, который забыл это сделать — сирена взвыла так оглушительно, словно началась ядерная война.

Машина выкатилась из ворот гаража. Старший охранник закрыл их, нажав кнопку, и сразу восстановил сигнализацию. Но двадцати секунд вполне хватило Зибе, чтобы проникнуть в дом. Окна первого этажа были забраны решетками, поэтому ей пришлось залезть по стене до уровня второго.

Пройдя по коридору, она заглянула в спальню: Арефьев негромко сипел в кресле. На полу стоял пустой бокал и валялось колечко выплюнутой кожуры от дольки лимона. Нет, сперва надо разобраться с охранником — он где-то поблизости.

С ножом в руках Зиба стала спускаться по лестнице, и вдруг рослый широкоплечий мужчина лет тридцати пяти в куртке цвета хаки и таких же штанах широким шагом вышел в холл первого этажа.

На его загорелом лице не дрогнула ни одна черта, но среагировал он без промедления: сорвал сзади, из-за пояса пистолет. Зиба с размаху метнула нож, ничего другого ей не оставалось. Охранник отклонился всем туловищем в сторону — нож только срезал клок кожи на правой руке и упал в углу.

Он не стал торопиться стрелять — по глазам Зибы понял, что она осталась безоружной. Сделал шаг вперед, второй, третий. Теперь он понял причину внезапного припадка Алины. Неужели эти две сучки рассчитывали всех провести? Или в дом пролез еще кто-то и задача девчонки только отвлечь внимание?

Он попытался быстро оглянуться и этой доли секунды хватило Зибе, чтобы перепрыгнуть через три ступени и кинуться ему в ноги. Тут она, несомненно, переоценила свои возможности. Охранник навалился сверху, заломил ей руку и резко ударил рукояткой пистолета по спине — между позвоночником и лопаткой.

Как будто электрический разряд сотряс руку от плеча до самых пальцев, слезы брызнули из глаз. Отчаянным усилием Зиба вывернулась, но сейчас же заработала удар в бок тяжелым ботинком. Ей показалось, что вся ее грудная клетка превратилась в кучу переломанных костяшек, не осталось ни одного целого ребра.

И все-таки она не сдавалась — из лежачего положения ударила противника каблуком в щиколотку. Он только поморщился, перевернул ее лицом вниз и, заведя руки за спину, защелкнул наручники.

— Мать вашу! Что за бардак? — заревел сверху разъяренный Арефьев, которого все-таки поднял с кресла шум неравной схватки на первом этаже.

Казначей не мог спросонья разлепить глаза и двигался на ощупь, багровый от бешенства. Охранник встал, спокойно отряхнулся, как человек, выполнивший свой долг.

— Да вот, сучка — пробралась чтобы вас убить.

Арефьев поморщился, замотал головой, стряхивая остатки сна. Щелки стали приоткрываться.

— Эта? — остановившись рядом с Зибой, он потрогал ее ногой. — Не смеши меня.

— Пожалуйста, нож, — охранник продемонстрировал оружие. — Немецкая сталь, палец перерубит с одного раза. Тут ваша… знакомая устроила нам цирк. Прикинулась, что концы отдает. Не знали, куда кинуться. Валик повез ее в «скорую помощь». А весь концерт был ради того, чтобы мы отключили сигнализацию перед тем как открыть гаражные ворота.

…В это время в машине Алина стала понемногу «приходить в себя».

— Что это значит? — слабым голосом спросила она с заднего сиденья.

— Ничего. Едем в город.

— Посреди ночи? Что за срочность? Ты объяснишь мне в конце концов или нет?

— Да пятнадцать минут назад вы головой об стенку бились, пену пускали изо рта.

— А твое какое дело? — она выпрямилась с трудом, как человек, у которого ломит суставы.

Охранник растерялся от такой наглости, даже не знал что ответить. Тут Алина обратила внимание на халат.

— В каком виде ты меня везешь?

«Как чувствовал, — сказал себе охранник. — Сделают виноватым. Серега быстро сориентируется: скажет что отговаривал, а я не послушал.»

— Эти приступы бывают раз в месяц, — заявила Алина. — Но я никого не уполномочивала доставлять меня на излечение. Эти врачи — к ним в руки лучше не попадаться. Давай сейчас же обратно, у меня там в сумочке лекарство.

Она рассчитывала, что события в коттедже пришли к благополучному завершению, и торопилась избавиться от последнего свидетеля ее «особых» отношений с хозяином. Зиба, наверно, с нетерпением дожидается их возвращения.

Скрипнув зубами, человек, которого напарник называл Валиком, развернул машину на трассе и погнал в обратном направлении.

— Мы в самом деле поторопились, — произнес он после продолжительного молчания. — Может быть все-таки не стоит поднимать шум, а то хозяин, сами знаете…

— Ладно, — примирительно сказала Алина. — Я не в претензии. Но рассказать все равно придется. Еще заподозрит, что мы с тобой ночью развлекались — катались на машине. Далеко еще?

— Минут десять, а может и того нет, — Валик выжимал больше ста километров в час, чтобы Арефьев, не дай бог, не успел проснуться.

Глядя на свое отражение в стекле, Алина поправила волосы.

— Давно ты на него работаешь?

— Два года.

— Когда ты успеваешь жить — вы ведь целый день на работе. Без выходных, без сменщиков.

Это было действительно так: утром охранники по очереди отсыпались, днем успевали выполнить обязанности домашней прислуги, съездить в город за покупками.

— Жить я еще успею. Пока на эту жизнь надо бабки заработать.

Алине стало жаль парня — она-то знала, что его ждет через десять минут. Своей узкой холеной ладонью с длинными пальцами она шевельнула русые волосы на его затылке.

Охранник вздрогнул, и машина ощутимо вильнула в сторону.

«Только этого мне не хватало», — подумал он, чувствуя как мурашки пробежали по телу — от места прикосновения до самых пят.

— Ладно, не буду, — Алина живо представила себе его состояние…

Зибу усадили на стул — напротив устроился Арефьев.

— Больше никого? — спросил он у охранника.

— Дом чистый, проверил сверху донизу.

— Откуда она залезла?

— Вырезала стекло на втором этаже.

— Чем вырезала?

Каждый раз после сна Арефьев с трудом возвращался к реальности, вспоминал названия и предназначение самых простых вещей. Однако надо отдать ему должное: все, относящееся к работе, отпечатывалось в голове раз и навсегда, как клеймо. Он помнил кучу старых цифр, которые вряд ли могли понадобиться — мафия не ведет статистики.

— Обычным стеклорезом.

Но Арефьев уже сам вспомнил о существовании такого инструмента и развернулся к Зибе:

— Сколько тебе лет?

Кроме всего прочего его разозлило неуважение — послали соплячку лет двадцати с ножом. На что надеялись?

— Молчишь?

Не вставая со стула, он ударил незнакомку кулаком по лицу. Та упала, стукнувшись затылком об пол. Охранник подхватил ее под мышки и усадил обратно на место.

Арефьев собрался еще что-то сказать, но в этот момент внизу скрипнули тормоза.

— Это уже гораздо интересней, — щелочки сузились в предвкушении встречи. — Давай, только осторожно. Света в гараже не зажигай, встань в стороне, чтобы они тебя не разглядели…

Ворота поехали вверх. Когда Алине открылась чернота внутри, она успокоилась — все идет по плану, Зиба где-то поблизости. Валик снова включил фары — ударили два мощных снопа света. Но осветили только бетонный пол, несколько пустых бочек и кусок оштукатуренной стены.

Как только машина вкатилась внутрь, кто-то рывком распахнул дверь и стащил Алину с заднего сиденья. Охранник! Он жив!

— Ты чего, с цепи сорвался? — подскочил Валик.

— Не лезь, сейчас все узнаешь.

Как она могла так понадеяться на Зибу — позволила ей влезть в дело, не спросив согласия у Белозерского. Девчонка просто ни разу не сталкивалась с настоящими профессионалами. А она, Алина, уже смотрела на нее, как на богиню охоты — смуглую, узкобедрую, всепобеждающую. Она преклонялась перед ее силой, беспощадностью, мрачным азартом. И все это оказалось мишурой, облетевшей при первом же серьезном порыве ветра.

К Арефьеву Алину притащили без наручников, Сергей не решился надеть их без прямого указания шефа. Она ужаснулась виду Зибы: распухшая губа, затекший глаз с белком, налитым кровью. Какое зверье.

— Присаживайся.

Казначей повел себя с ней подчеркнуто корректно, но в этой корректности сквозило нечто зловещее. Плотней запахнув халат, она села на указанное место.

— Говори.

Она подняла на Арефьева глаза — понять, что он сейчас хотел бы услышать.

— Дурацкое совпадение, правда? Ты ведь первый раз ее видишь?

— Нет, конечно, — она старалась сохранить достоинство, сдержать предательскую дрожь в голосе. — Мы ее видели вместе в «Караван-сарае».

— Но вы ведь там не общались. Или я ошибся?

— Она зашла следом за мной в туалетную комнату — я там стояла около зеркала, поправляла прическу.

Алина призвала на помощь всю свою сообразительность. Если не выгородить себя, то хотя бы заронить сомнения в виновности. Только бы ее не били по лицу.

— Она стала спрашивать о тебе, предлагать деньги. Пригрозила, что мне перережут горло, если я обмолвлюсь об этом разговоре. Помнишь, я вернулась тогда сама не своя?

— Предположим, — Арефьев закинул ногу на ногу, скрестил руки на груди.

Он явно наслаждался своей ролью судьи в последней инстанции, своей привилегией решать здесь и сейчас вопрос жизни и смерти. Год за годом до него доходили известия о шантаже и рэкете, убийствах и изнасилованиях, пытках с целью вымогательства, похищениях с целью выкупа. А он имел дело только с цифрами: с движением сумм на счетах, с ежемесячной наличной данью, о которой регулярно докладывали сборщики всех мастей.

И вот теперь Арефьев дорвался. Здесь, в своей «крепости», он был царь и бог. Он знал, что любой его приказ будет беспрекословно выполнен, надо только выбрать для этих красавиц что-нибудь поинтереснее. Только с фантазией у казначея было слабовато. Слушая одним ухом Алину, он пыжился, но в голове ходили по кругу только петля, пуля и нож. Разве что облить бензином и сжечь?

Алина видела, как раскрываются-прикрываются щелки глаз, как лоб то собирается в морщины, то разглаживается. Ей казалось, что он взвешивает все «за» и «против», что каждое ее слово колеблет чашу весов.

— Я ужасно испугалась. Здесь, под охраной твоих ребят я еще чувствовала себя в безопасности. А все остальное время рядом не было никого, кто бы мог меня защитить. Мы встречались с ней еще несколько раз. Ее интересовало расположение комнат, система сигнализации, она хотела выпытать, где ты держишь деньги. Три дня назад со мной вдруг случился страшный приступ — я теряла сознание и решила, что это конец. Теперь я понимаю…

— Ну говори, — Арефьев устроился поудобнее, подпер рукой подбородок.

«Да, пожалуй, сжечь, — решил он для себя. — Все равно ничего лучше не придумаю.»

— В тот день утром мы виделись с ней в баре, пили кофе. И сегодня было то же самое. Тогда она опробовала действие препарата. Проба прошла удачно, приступ состоялся в назначенный срок. Сегодня она уже не сомневалась…

— То есть утром она сыпанула тебе в кофе порошок, чтобы вечером начался приступ, — с каким-то даже просветленным лицом уточнил Арефьев.

— Именно так. Я не знаю точно, как называется этот препарат, но таких сейчас много.

— Но согласись, что ты виновата — нельзя так трусить.

— Если бы я почувствовала, что ей нужна твоя жизнь. Но тут речь шла именно о деньгах. Не знаю, кто ее навел на этот дом.

— Не волнуйся, выясним, — пообещал Арефьев.

— В любом случае твой человек может подтвердить — как только я пришла в себя, я сразу потребовала быстрей ехать обратно.

— Правда, — подтвердил Валик.

Он видел, что Алина отчаянно выкручивается и хотел хоть чем-то облегчить ее положение.

— Как думаешь — канистры бензина хватит? — спросил Арефьев старшего из охранников.

— На двоих? — тот сразу все смекнул.

— У тебя есть еще кандидатуры?

Сергей только улыбнулся в ответ. Он успел перевязать себе предплечье — на бинте засыхало бурое пятно.

— Где это можно организовать? — почесал подбородок Арефьев.

— Только в подвале, больше негде.

— Дай воды, — махнул хозяин Валику. — Не видишь, человеку в самом деле плохо.

В глазах у Алины все поплыло: комната, говорящие головы, хрустальная люстра с разноцветными искрами.

— Значит, в подвале, — вернулся к теме Арефьев. — Пожара не устроишь?

— Там бетонный пол. Разве что закоптим.

— Тогда вперед. Сейчас Валик вернется — он тут побудет, а ты все организуешь.

Вода показалась Алине горькой. Она сделал глоток и отдала стакан. Бросила взгляд на Зибу — та сидела неподвижно, словно происходящее ее совершенно не касалось.

— Пойти мне тоже выпить чего-нибудь, — вслух подумал Арефьев. — Ночь какая-то дурная.

В комнате с приговоренными к смерти остался только Валик. Счет времени шел на минуты.

«Неужели он в самом деле решился на такое? — вертелось в голове Алины. — Или хочет напугать, чтобы узнать, кто за нами стоит? По отношению ко мне он теперь способен на все: люди такого сорта не прощают предательство.»

— Слышал, что он сказал? Это же маньяк, — она встала и сделала шаг по направлению к охраннику.

— Сидеть, — решительным жестом показал тот.

Все равно Алина чувствовала в нем слабину — он ведь подтвердил ее слова, хотя мог бы вылить ушат грязи.

— Ответь мне — это нормальный человек? Ведь тебе тоже предстоит принимать участие — принеси, подай. Ты видел когда-нибудь, как горит живой человек, женщина? Сейчас придется смотреть, смотреть в упор.

— Раньше надо было думать, — пробормотал Валик.

— Ты понимаешь, что нас с ней используют? Мы только пешки в чужой игре. Как тебе кажется: я всю жизнь мечтала лечь с этим уродом? Нет, мне не оставили выбора.

В свой шепот Алина вкладывала всю энергию убеждения, на которую была способна. Одновременно она прислушивалась к звукам, доносившимся со второго этажа. Слух обострился до предела. Вот Арефьев, тяжело ступая подошел к столу, вот звякнуло стекло. Горлышко бутылки о край стакана? Он может выпить там, наверху, может с полным стаканом спуститься вниз — еще раз насладиться их страхом. Или Сергей вернется раньше — доложить что все готово?

Она все-таки преодолела расстояние, отделявшее ее от охранника. Пять таких важных шагов. Теперь она стояла рядом с ним и сила убеждения многократно возросла.

— Прошу тебя, сделай что-нибудь. Останови их.

— Легко сказать, — Валик опустил голову и смотрел в пол.

Воспользовавшись тем, что ее выпустили из поля зрения, Зиба чуть приподнялась на стуле и пропустила под собой цепочку от наручников. Руки теперь оказались уже не за спиной, а впереди, но ими еще нельзя было двигать. Оставалось поджать колени к подбородку и пропустить ноги за цепочку. Зиба внимательно следила за охранником — он по-прежнему смотрел в пол, выслушивая настойчивые призывы Алины.

— Ты чужой среди них, ты совсем из другого теста. Рано или поздно они это поймут, и тебе придется плохо. Надо их опередить.

Она хотела дотронуться до него, но боялась, что такой слишком откровенный и грубый прием вызовет обратную реакцию. Он должен помнить прикосновение ее пальцев в машине.

Валик поднял глаза и посмотрел в это лицо с бездонными глазами, заслонившее весь остальной мир. Значит, она все-таки не шлюха, ее заставили связаться с хозяином. Похоже на правду.

— Поздно. Сейчас они оба вернутся. Если бы ты сразу в машине сказала, что…

Вдруг над головой звякнуло и что-то холодное сдавило горло. Это Зиба тихо как кошка зашла ему за спину и накинула на шею цепочку от наручников. Крутанула еще на пол-оборота — петля затянулась, вдавилась в кожу. Валик уже не мог издать ни звука, только хрип. Он хватал воздух руками, надеясь уцепиться за что-то, лицо исказила гримаса боли.

Сама Алина только в последнюю секунду заметила подкравшуюся Зибу. Теперь, завороженная ужасом, наблюдала как меняется лицо, которое еще совсем недавно выражало целую палитру чувств: сомнения, нерешительность, возмущение чужой жестокостью, восхищение красотой, такой близкой…

Лицо растягивалось то в одну, то в другую сторону как у резиновой игрушки, которую мнут детские пальцы. Надувались сосуды на висках, выворачивались губы, вылезал наружу язык. Глаза набухали, вылезали из орбит, зрачки то западали вниз, то закатывались кверху.

Прошло секунд пять, которые показались Алине вечностью — охранник валялся на полу с красной узорчатой полосой на шее.

— Зачем? Я почти его уговорила.

— Не успела бы. Слышишь?

Судя по запаху бензина поднимался из подвала Сергей. Алина вытянула у его напарника пистолет, протянула подруге.

На этот раз та сполна воспользовалась преимуществами внезапности. Неожиданно выступив в дверной проем, она подкосила охранника двумя выстрелами в ноги. Прежде чем Сергей успел хоть что-то сообразить, подскочившая Алина обезоружила его и забрала ключи от наручников.

— Присмотри за ним! — крикнула Зиба, взбираясь по лестнице.

Казначея нигде не было видно. Наконец, он отыскался в углу, за большим платяным шкафом. Услышав выстрелы, он заподозрил неладное и не нашел ничего лучшего, чем затаиться здесь с бокалом в руках.

Рукояткой пистолета Зиба выбила ему передние зубы — в отместку за тот удар, которым казначей сбросил ее со стула. Потом защелкнула наручники, еще сохранившие тепло ее запястий. Арефьев протянул руки без сопротивления — он как-то обмяк, скривил рот, будто собирался заплакать.

Алина с трудом приволокла из подвала двадцатилитровую канистру и поливала одну комнату за другой.

— Вы в своем уме, девочки? — забормотал хозяин. — Я просто хотел попугать.

— А теперь тебе будет страшно.

— Хочешь получить ровно миллион в баках? Устраивает?

— Давай, — равнодушно согласилась Зиба.

— Мне только нужно позвонить. Не бойся, я не скажу ничего лишнего — можешь взять меня на мушку. Человек привезет деньги, я просто скажу, что они мне срочно понадобились. Мы сделаем так, что он ничего не заподозрит. Ты берешь деньги и…

Забрав у подруги полупустую канистру, Зиба щедро, не скупясь плеснула на казначея. Арефьев обреченно глядел, как расплываются темные пятна на костюме, словно это пятна трупного разложения проступали сквозь ткань.

— Тебя достанут, — пообещал он. — И ее тоже.

— Можешь утешаться этим, когда запахнет паленым.

Зиба решила поинтересоваться, чем занят второй ее обидчик. Старший из охранников успел доползти до окна и уцепиться за подоконник, когда она остановила его, насквозь пробив пулей ладонь.

— Кажется все. Выкатывай машину на дорогу, — сказала она Алине.

Сверху доносились ругань и проклятия казначея. Хороню, что ночью сюда никто не звонит — знают, что Арефьева все равно не добудиться. Алина вышла из дома, оставив открытой дверь. Подожгла зажигалкой бензиновую дорожку — огонь резво побежал внутрь. Полыхнул в прихожей, почти сразу же загудел в холле. Подняв голову, она заметила отсветы уже в окнах второго этажа.

После пожара в доме казначея «солнцевские» решили согласиться на переговоры. Они только не знали, с кем их вести. Для начала заключили мир с тремя группировками, которые состояли на подозрении. Были восстановлены «границы» конца прошлого года, с аннулированием последних захватов «солнцевских».

Руководство группировки решило, что продемонстрировало добрую волю и готовность идти на компромисс. Теперь главный противник должен был выступить из тени и объявить условия окончательного «прекращения огня».

Они оказались неожиданными. Одному из доверенных людей «солнцевских» в МВД позвонил незнакомец и разъяснил, что ребята должны быть готовы к услугам. Когда и в какой форме — об этом известят заранее. С одной стороны условия оказались неожиданно мягкими: они не затрагивали доходные статьи. С другой — довольно суровыми — от лидеров группировки фактически требовали принять на себя обязательство служить. Пусть эпизодически — чьим-то интересам, работать — пусть время от времени — на «чужого дядю».

Это было мучительно для самолюбия. Но после гибели Глебова и Арефьева уже никто из главарей не чувствовал себя в безопасности. Пришлось утешаться тем, что все преходяще, когда-нибудь настанет момент переиграть условия по-другому.

Таким образом Белозерский мог в случае необходимости рассчитывать на ресурсы уже двух мощных группировок: «солнцевских» и людей Джамала. Конечно, он не доверял уголовникам, но в некоторых случаях они могли оказаться незаменимыми. Если постоянно помнить, с кем имеешь дело, его можно иметь с кем угодно.

Левченко удалось выяснить, что на закрытом военном аэродроме должно состояться несколько испытательных полетов. Конкурирующие самолетостроительные КБ представят комиссии свои последние разработки: два пассажирских аэробуса и один транспортный самолет.

— Как по-твоему, что произведет большее впечатление на комиссию — авария на взлете или при посадке? Или в воздухе: например крыло или хвост рассыпается на куски.

Фатеев задумался, мысленно представляя себе соответствующую картину.

«Однако масштабы у них покруче, чем я думал», — сказал себе Максим.

Они беседовали в офисе фирмы «Сканска», все в том же небольшом служебном помещении.

— Прежде всего нужно соблюсти чувство меры, — заметил Левченко. — Ситуация всем предельно ясна: кто кого? Слишком красивое зрелище обязательно наведет на размышления. Не приложили ли здесь руку конкуренты?

— И что отсюда следует?

— Обойдемся без падений с высоты, без взрывов с облаками багрового пламени. Достаточно мелкого сбоя, чтобы подписать модели приговор.

— В этом есть своя логика. Вообще, все нужно тщательно подготовить. Платье должно порваться не где попало, а в самом узком месте. Первым делом нужно заполучить подробнейшие чертежи. Не просто общий вид или сборка — по каждому узлу. Тогда мы посадим рядом с тобой специалиста и он подскажет, где платье может разойтись по шву и как это дело организовать технически.

— У нас три машины, — напомнил майор. — О какой речь?

До самого последнего момента Фатеев не раскрывал карты — против кого ведется игра. Теперь время пришло.

— Аэробус «Русич». Они установили точный срок демонстрационных полетов?

— Через неделю. Посмотрят всех за раз.

— Черт, мало времени. Тут ведь придется поработать не только с бумагами — с железом.

В тот же день майора затребовало начальство. Левченко не сомневался, что получит втык. По одной статье или по всем?

Человек в очках с тонкой золотистой оправой встретил его сухо:

— Что нового по Альтшуллеру?

— Один из подозреваемых отпал. Второго, похоже, ожидает та же участь. Пришлось сделать внушение «друзьям-соратникам» за некорректные методы следственной работы.

— А мне приходится делать внушение Левченко. Тебе не кажется, что ты стал злоупотреблять своими привилегиями? Что служба твоя превратилась в некое подобие свободного полета?

Максим стоял навытяжку. Он сознавал, что полковник отчасти прав, но не мог сказать сейчас ничего в свое оправдание. Сырой материал лучше не класть на стол начальству.

— Я не трогал тебя больше двух недель. Твое счастье, что дело ведет в первую очередь ГУОП, а мы играем вторую скрипку. Они уже получили по мозгам на совещании у генерального прокурора. «Общественность ждет результатов». Где результаты, хотя бы промежуточные? Если мне завтра тоже поставят на вид, я тебе не завидую.

— Товарищ полковник, я не хочу ничего обещать заранее. Но уже ясно: убийство Альтшуллера — это только маленькое звено. Похоже, речь идет об очень серьезных вещах как раз по нашему профилю.

— Сколько тебе нужно людей?

— Пока справляюсь, товарищ полковник.

Левченко не мог открыто сказать, что боится утечки информации.

Полковник побарабанил пальцами по столу, майору пришлось выдержать его тяжелый недовольный взгляд.

— Это плохой признак — желание работать в одиночку. Что бы за ним ни стояло.

Слепцов не стал дожидаться конечного пункта, указанного в билете. Он сошел гораздо раньше — в шесть утра, не видя даже названия станции. В густом тумане смутно вырисовывались контуры цистерн, платформ с контейнерами, светился заспанный красный глазок.

В здании вокзала с облупившейся снаружи штукатуркой было пусто. Только покерные игральные автоматы вхолостую сдавали карты на своих дисплеях. С дубинкой на поясе направился куда-то дежурный милиционер, не удостоив Слепцова даже поворотом головы.

Городишко назывался Усольском. От вокзала начиналась старая часть: деревянные домишки, крытые шифером, выкрашенные ярко-зеленым и голубым. Дальше маячили в тумане блочные многоэтажки микрорайона.

Первой почему-то открылась парикмахерская в Доме быта. Утренняя сырость заползала за воротник, и Слепцов вспомнил, что не постригался больше месяца.

Миловидная женщина в белом халате и шлепанцах вязала свитер в полном одиночестве, слушая по радио старую песню Пугачевой. Она сразу определила в Слепцове приезжего — завязался ни к чему не обязывающий разговор.

— К вам одна просьба. Если можно — моим гребешочком, ладно? — сказал Слепцов, когда сзади защелкали ножницы.

— Ой, я привыкла к своему. Ладно давайте. Боитесь заразы?

— Так спокойнее.

Парикмахерша никуда не торопилась, клиент тоже. В результате Слепцов проторчал в салоне до конца рабочего дня. Ольга рассказывала о своем житье-бытье, проблемах по хозяйству. После смерти тетки она осталась одна дома и управлялась с трудом.

Как-то само собой получилось, что с работы они ушли вместе. К ужину Ольга схватилась нарезать копченое сало, выкладывать из трехлитровой банки малосольные огурцы. Поставила вариться куриный бульон, достала запотевшую бутылку «Столичной».

— Стоит уже второй месяц, — подчеркнула она, а то гость подумает, что хозяйка прикладывается к рюмке.

Сколько его ни уговаривали, Слепцов отказался от всего, кроме горячего бульона.

— А что вы за шарики такие интересные глотаете? — осторожно полюбопытствовала Ольга.

— Поливитамины. Организму не хватает необходимых веществ.

Ночью, когда она прижалась к нему, мягкая и жаркая, Слепцов подумал о вероятности подхватить гонорею. Процентов пять, максимум десять. Лучше все-таки не рисковать. Он притворился крепко спящим — устал человек с дороги.

Утром, перед тем как уйти на работу, Ольга показала где что лежит на кухне. Предупредила: если телевизор будет плохо показывать, надо легонько стукнуть его сверху. Если кот станет мяукать — выпустить во двор.

Весь день до ее прихода Слепцов пролежал на диване — решал без доски шахматные этюды. Иногда вставал попить чаю с вареньем из черной смородины. Смородина — кладезь витаминов. Нервная система успокаивалась, внутри расслаблялись натянутые струны.

Что если окопаться здесь на месячишко. Шеф сам отправлял в отпуск. Свежий воздух, овощи с грядки. По утрам можно выходить с лопатой — отличная зарядка. Перекопать потихоньку вон тот заросший сорняками угол участка.

Но через два дня ему стало тошно — от еды, от кота, от запаха деревянного дома. Разыскав переговорный пункт, он позвонил по коду Белозерскому — может есть работа за пределами Москвы?

— Куда ты пропал? В отпуск надо ехать, когда все забронировано. А ты, я вижу, предпочитаешь отдыхать «дикарем».

— Все, отпуск уже приелся.

Белозерский рассмеялся.

— Работы по специальности в провинции для тебя нет. А как насчет командировки в Лондон? — по голосу в трубке Слепцов почувствовал, что мысль пришла в голову шефа экспромтом. — Визит вежливости, так сказать.

— С английским у меня отношения сложные.

— Не страшно. Передашь послание и все дела.

Белозерский давно собирался «отчитаться» о работе своей ложи перед руководством «Королевской арки». На реальную помощь он не рассчитывал, но считал нужным соблюсти формальности.

Он хороню знал великую силу соблюдения установленных традиций. Масонская идея — это стержень, который удерживает вместе самых разных людей, помогает согласовывать, координировать самые разные задачи. Это единая корневая система, связывающая под землей непохожие друг на друга растения.

Одной из множества заповедей масонства считалась периодическая отчетность «дочерней» ложи перед «материнской». Полагалось упомянуть о своих добрых делах на поприще человеколюбия и благотворительности, сообщить о пополнении рядов.

В свое время Саундгрейв показывал Белозерскому старинные отчеты такого рода из архива «Арки». Огромные, свернутые в трубку листы с тиснеными многоцветными изображениями символических знаков и фигур. Каллиграфические, с росчерками и завитушками буквы, сургучные печати.

Отчет «Востока» Белозерский тоже заказал изготовить на самом современном полиграфическом оборудовании. С гербом ложи и прочими причиндалами. В соответствии с традицией он был написан иносказательным языком, поэтому Мастер российских масонов не боялся, что «грамота» попадет на глаза непосвященным. Да и не было никакой важной информации в этом красиво отпечатанном листе — дань традиции и только.

Но некоторый практический смысл в этом мероприятии тоже имелся. Саундгрейв и Великий Мастер должны были прочесть между строк главное: «Восток» пустил корни вширь и вглубь, Белозерскому теперь многое по плечу в России. Если у них нет здесь собственных интересов, возможно они есть у кого-то другого на Британских островах.

Белозерский ни в коем случае не собирался быть простым подрядчиком спецслужб или могущественных корпораций. Он твердо знал одно: не отказывай тем, кто хочет тебя использовать. Тогда у тебя появится возможность использовать их.

Совершенно сознательно он не стал посылать в Лондон никого из российских «каменщиков». Он не хотел предоставить кому-то из них возможность самостоятельно наладить контакты с «собратьями». В качестве курьера Слепцов оказался самой подходящей фигурой.

Штатный киллер вылетел в Лондон из Санкт-Петербурга под чужой фамилией. Саундгрейв сразу понял, что перед ним непосвященный человек и адресовал Слепцова в туристическое агентство. Неделю россиянина катали по Лондону, водили по музеям и паркам, в Тауэр, Вестминстер и Букингемский дворец.

Прогноз Белозерского оправдался: масоны всегда отлично исполняли роль посредников. Нашлись те, кто имел в России интересы на миллионы фунтов стерлингов.

О том, чтобы получить доступ к необходимым чертежам в стенах самого конструкторского бюро и речи быть не могло. Левченко удалось выяснить: при появлении первых же слухов о правительственной комиссии генеральный дал команду собрать всю документацию по основным узлам самолета в сейф и временно установить особый режим пользования.

Режим был очень жестким: работать с чертежами разрешалось только в специально отведенном для этой цели помещении. Рядом с каждым из инженеров постоянно присутствовал контролер, в его обязанности входило следить за тем, чтобы с чертежа не удалось снять копию в том или ином виде. При этом не исключалось, что злоумышленник может использовать миниатюрный фотоаппарат и прочие технические устройства из арсенала разведслужб.

После того как была установлена точная дата демонстрационных полетов доступ к документации вообще прекратился. Дверь в подвальном помещении с сейфом опечатали, выставили круглосуточный караул. На общем собрании работников КБ генеральный конструктор заявил:

— Понимаю, что многим это неприятно. Мы всегда ощущали себя одной большой семьей, которая делает общее дело. А тут вдруг явное недоверие, подозрительность. Но сейчас речь идет о выживании нашего детища, нас самих, как специалистов. Утечка информации может означать в буквальном смысле слова конец. У меня нет оснований сомневаться в вашей преданности «Русичу», нашей марке. Но слишком многое поставлено на карту. В оставшиеся дни ни под каким предлогом никто не получит доступ к документации. Даже если появятся гениальные идеи, дорабатывать машину уже нет времени.

Никто не выступил против, наоборот — говорили, что надо организовать такую же строгую охрану ангара с самолетом, изъять документацию с завода-изготовителя.

— Будет сделано все возможное и невозможное, — заверил генеральный.

Вечером того дня, когда майор получил конкретное задание, на завод выехал специальный бронеавтомобиль немецкого производства, арендованный фирмой-разработчиком для перевозки обычных рулонов калек и простыней «синек».

Опытно-экспериментальное авиастроительное объединение находилось в предместьях Твери. Дирекцию заранее известили о предстоящем изъятии рабочей документации. По этим чертежам и технологическим картам на заводе был изготовлен первый и единственный образец аэробуса. Именно эту машину предстояло показать высокой комиссии. Ее оттранспортировали на подмосковный аэродром и уже несколько раз опробовали в полете — отзывы летчиков были, в общем, благоприятными.

В 19.05 бронеавтомобиль с кортежем из четырех мотоциклистов выехал из черты города по шоссе, ведущему в сторону Твери. В 19.30 Левченко стало об этом известно. Он немедленно позвонил старому товарищу из спецназа ФСБ. На вертолете из его боевого подразделения Левченко преследовал террористов, убивших одного из заложников в аэропорту.

— Выручай, Мироныч. Дай «винт» до Твери и обратно.

— Шуточки у тебя стали.

— Время уходит! Через двадцать минут я на месте!

— Максим, с меня погоны снимут…

Но Левченко уже дал отбой.

Он гнал на красный, просачивался сквозь пробки, но фортуна в эти минуты проявила поразительную благосклонность — ни одного гаишника не встретилось лихачу.

«Климат у нас такой, что ли? — майор еще думать успевал по ходу сумасшедшего ралли. — Даже масоны просыпаются в последний момент.»

Вертолет уже стоял наготове — неизвестно каким образом удалось все так быстро организовать. Сам погибай, а товарища выручай. Знал бы командир подразделения, на какие цели он с риском для карьеры выделил машину.

— Надолго эта катавасия? — недовольно поинтересовался пилот.

Откуда его вытащил командир: из постели подруги, от застолья — кто знает?

— Постараемся не тянуть.

Багровый диск уходил за горизонт, набирая высоту, они продлевали сегодняшнее свидание с солнцем.

— Инфракрасный есть? — на всякий случай поинтересовался Левченко.

— Я же не сумасшедший, садить впотьмах на авось.

Земная поверхность стремительно меняла оттенки: от голубоватого к серому, потом к сиреневому, густо-синему. Среди россыпи огней сразу выделялись движущиеся, но следить за трассой пока еще было рано.

— Мог бы ты чуток прибавить?

— Гробить машину? Мне потом на ней летать, не американскому дядюшке.

— Иначе напрасно мы поднимались в воздух.

— Как знаешь, — пилот явно не жаловал своего пассажира.

Максим стиснул зубы, но сдержался.

— Послушай, мы для чего работаем? Чтобы техника не изнашивалась? Пистолет тоже изнашивается, если из него палить. Ты офицер или частник на вертолете? — все это он выдал спокойно, не срываясь на крик.

— Сразу бы объяснил. Мало кто куда и зачем летит. А то меня на прошлой неделе припахали — министерскую жену на дачу возил. Вестибулярный аппарат у нее видите ли такой: на дороге укачивает, а в воздухе нет.

Чтобы не пропустить соперников в гонке, Левченко включил прибор ночного видения. Но это оказалось даже лишним — сверху кортеж и так удалось распознать.

Короткое выступление Левченко оказалось эффективным: пилот действительно включил максимальные обороты: датчики зашкаливало, кабина дрожала как в лихорадке. Но майору нужен был солидный выигрыш во времени. Машину не посадишь рядом с территорией завода, охрана сразу навострит уши, а то и тревогу забьет.

В половине десятого вдалеке показались контуры заводских строений. Объединение располагалось за городом — Левченко разглядел в прибор широкую полосу лесопосадок и убранное поле.

— Здесь и сажай, наверно.

— А куда еще — ветки косить?

Не дожидаясь остановки винта, Максим спрыгнул вниз. Он выбрал место посадки километрах в двух от завода и на таком же расстоянии от трассы из Москвы. Теперь бегом — хорошо хоть поле убрали.

Ему никто не оставил времени изучить план заводской территории, точно выяснить где находятся чертежи. Глухая оштукатуренная стена освещалась мощными прожекторами. Левченко знал — яркий свет рассчитан больше на психологический эффект. Охрана большей частью торчит на проходной. Три ряда «колючки» — тоже терпимо.

Он дал себе время отдышаться, выскочил из темноты на освещенное пространство, подтянулся, навалился всем телом на колючую проволоку. В самом начале службы, на тренировках инструктор учил расслаблять мышцы до предела, тогда тело становится тестом — ни шипы, ни острые кромки не страшны.

Перебросил ноги, мягко спрыгнул вниз. Теперь он на заводской территории. До появления автомобиля с кортежем остается самое большее полчаса.

Чертежи наверняка в корпусе заводоуправления. Он возле проходной — белый, четырехэтажный. Можно побиться об заклад, что работники называют его Белым домом.

Левченко побежал вдоль отопительной трубы, приподнятой над землей, плотно укутанной многослойной теплоизоляцией. Склад металлоконструкций под навесом, неподвижно застывший рельсовый балочный кран. Недостроенная коробка нового производственного корпуса — железобетонные опоры, щербатые края кладки из силикатного кирпича.

Быстрее, быстрее. Только бы не нарваться на собак. Брошенный под открытым небом электропогрузчик. Не распакованные ящики с оборудованием. Вот и застекленный коридор — такой обычно связывает управление с главным сборочным цехом, чтобы инженерам и начальству зимой не таскаться лишний раз по холоду.

Вдруг Левченко заметил впереди фигуру человека с собакой без поводка. Отскочив за угол, майор укрылся за металлическими бочками. Одна-две из них, наверно, подтекали: подошвы липли к асфальту и в воздухе стоял резкий, незнакомый ему запах. Очень кстати — любой собаке отобьет нюх. Приходилось ждать, теряя драгоценные секунды.

Все-таки ему удалось пробраться в цех через вентиляционное отверстие в подсобном помещении — костюм, конечно, сильно пострадал, но что поделаешь. Здесь уже было темно, хоть глаз выколи. Только пользоваться фонариком Левченко не торопился — отсветы могли заметить снаружи. Дважды он споткнулся, зацепившись ногой за толстый провод. Потом выбрался на рельсы, где стояла платформа с каким-то гигантским скелетом. Полуфабрикат самолета — еще без хвостовой части и крыльев — напоминал в темноте останки доисторического ящера. Хребет, полукружия ребер.

Быстро проскочив по застекленному коридору, Максим оказался возле лифта. Разглядел таблицу:

«…Второй этаж — Администрация. Бухгалтерия. Отдел кадров.

Третий этаж — ВЦ, Отдел главного энергетика…»

Мысленно поблагодарив тех, кто проявил заботу о командировочных и прочих гостях, Максим взбежал по лестнице на четвертый. Здесь, судя по таблице, находился отдел главного технолога.

Открыть дешевый замок ключом из набора не составило труда. Вот они, канцелярские, старого образца шкафы у стены. Теперь без фонарика не обойтись. Он положил первую попавшуюся папку на пол, раскрыл и, встав на колени направил свет от фонаря сверху вниз. Только так можно быть на сто процентов уверенным, что никто снаружи ничего не заметит, даже если станет следить за окнами комнаты, не отрываясь.

Не то. А на этой полке? Сразу смотреть титульный лист. Нет, здесь чертежи испытательного стенда. Упаковочные чертежи. Подшитые факсы от заказчиков с уточнениями и мелкими доработками. Вот оно!

Левченко успел сфотографировать только три «простыни», когда внизу затарахтели мотоциклетные движки. Шустро управились, черт бы их побрал! Он выглянул в окно. Отсюда с четвертого этажа отлично просматривалась проходная и близлежащие окрестности. Вот он, бронеавтомобиль с подслеповатыми глазками-окошками.

Еще два чертежа. Готово. Теперь следующая папка — первая из тех, что относятся к шасси. Левченко работал как автомат — ни одного лишнего движения. Развернуть, щелкнуть, сложить по сгибам. Еще одна папка готова. Похоже охрана на проходной проверяет документы. В охрану обычно попадают люди дотошные…

Третья папка. Слышно как открывают ворота для автотранспорта. Он еще должен успеть все убрать за собой. Что такое? Все понятно — пора пленку сменить. Похоже, снизу вызвали лифт. Застрять бы ему на обратном пути между этажами.

Когда в отделе зажгли свет, даже главный технолог завода не заметил ничего подозрительного. Он приехал почти одновременно с представителями КБ, чтобы передать документацию из рук в руки в полном соответствии с перечнем.

— Могли бы и заранее подготовить.

— Да вот она вся тут, в одном месте, — распахнул шкаф главный технолог. Я пришлю кого-нибудь из охраны: помогут таскать вниз.

— Нет уж, спасибо. Сами справимся.

Левченко не слышал этого разговора. Он выбрался через люк на плоскую, залитую битумом крышу и лег на спину. Пальцы слегка дрожали после лихорадочной спешки. Ни шума, ни суеты — значит он успел все прибрать за собой. Судя по количеству папок он отснял только десятую часть. Ничего, с этим материалом уже можно поработать.

Дождаться, пока отъедет кортеж и выбираться к вертолету. Пилот, наверно, озверел — ругает его на чем свет стоит.

Фатеев не скрывал удовлетворения. Но Левченко отлично знал: мало сделать дело, важно еще подать результаты работы. Не сползать к самовосхвалению, но и не демонстрировать чрезмерную скромность.

— Я все знаю, — кивнул Фатеев. — Трудно было проявить большую оперативность, чем проявили вы, майор.

Он вернулся к обращению «вы», чтобы подчеркнуть значимость своих слов. Знает, так знает — Левченко молча передал материал.

Выходит, за ним следили, по крайней мере до вылета. Что ж, трудно было ожидать другого.

— Но цейтнот мы еще не преодолели. Пленки сейчас проявят, я отдам их специалисту. Как только он вынесет заключение, вас сведут вместе. Пока отдохни.

— Неплохо бы обсудить финансовую сторону, — заметил Левченко.

Естественная реакция человека, выполнившего заказ.

Фатеев ждал этого вопроса и выложил на стол конверт с эмблемой «Сканска» — в таких конвертах пассажиры получали на руки билеты.

— Это можно назвать премиальными. Оклад мы выплачиваем в конце месяца.

Максим не стал сразу пересчитывать деньги — не хотел переигрывать. Тут не касса — свои претензии он всегда успеет высказать.

Фатеев ушел, оставив его одного. «Тесноватая комнатка, — подумал Левченко. — Немудрено — здесь, в центре, каждый метр площади стоит очень прилично даже по западным меркам. Интересно как он использовал сгоревшую квартиру на Никольской? Для таких вот встреч?»

Сон не шел, веки не слипались. Хоть куда-то деть глаза, отвлечься. Майор поставил одну из видеокассет, валявшихся на полу.

Улыбающаяся стюардесса в мини-юбке наливает мартини в бокал загорелому пассажиру. Тот тоже хорош: волосы с проседью, галстук в диагональную полоску, запонки. В иллюминатор видны пышные кучевые облака, взбитые как будто специально для рекламного ролика. Теперь та же стюардесса вручает старушке, путешествующей вместе с внуком, кипу свежих газет. Мальчик получает бумагу и фломастеры. Приятного полета! В наших самолетах вы чувствуете себя как дома!

Дальше, поверх рекламы, было записано нечто совсем другое, снятое инфракрасным объективом. То самое авиастроительное объединение — недостроенный корпус, склад металлоконструкций. Перебежками движется фигурка, движется тяжеловато, как на исходе длинной дистанции. Черт возьми, это он сам! Вот он спрятался за бочками, вот дает рывок по застекленному коридору.

Запись оборвалась так же неожиданно, как и началась… Красавец-лайнер летел над коралловыми островами, над снеговыми вершинами, над пустыней, ровной как стол. Его провожали глазами пастух в пончо, полуголый охотник с луком и раскрашенным лицом, буддийский монах в оранжевом плаще.

«Зачем они подкинули сюда эту кассету? Хотят наглядно показать, что контролируют каждый его шаг? Посмотреть, как он отреагирует? Смолчать, сделать вид, что ничего не произошло? Ни в коем случае.»

Хлопнув дверью, Левченко выскочил из комнаты. Тихо гудели компьютеры, посетителей не было, и девушки позволили себе слегка расслабиться. Фатеев принимал участие в беседе: пил кофе и, поглаживая бородку, рассказывал анекдот.

— Нам нужно поговорить, — налетел на него Левченко.

Фатеев спокойно досказал забавную историю, дождался положенного смеха и только тогда проследовал за майором.

— Кто снимал меня на заводе? Что все это значит?

— Я бы еще понял, если кто-то другой задавал мне такие вопросы. Ты же у нас майор ФСБ, сотрудник с приличным стажем. Тебе лучше, чем кому-то другому известны методы работы с кадрами. Доверяй, но проверяй. И перепроверяй.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Снимал один из охранников.

— Почему вы не могли поручить ему отснять все необходимое?

— Поручили. На три дня раньше, чем тебе. Если бы мы спохватывались только в последнюю секунду, жизнь давно бы вышвырнула нас в кювет.

— Так он выполнил задание или нет?

— Он сделал все, что требовалось. Три ночи были в его распоряжении.

— Это к разговору об оплате? Хочешь сказать, что моя работа не так уж много стоит?

— Работа твоя оценена высоко. Ты заглядывал в конверт или сразу помчался устраивать сцену?

— Не прикидывайся. Ты прекрасно понимаешь, что дело не только в деньгах. Мне можно устраивать проверки, но не советую делать из меня идиота.

— Это был шанс проверить все сразу. И физическую форму в том числе. Кроме того, мы не были стопроцентно уверены и в охраннике.

— Вдобавок вы обзавелись неплохим компроматом. При случае можно пустить в оборот. Чего ради сотрудник ФСБ тайком проникает на территорию опытно-экспериментального завода?

— Дарю тебе эту кассету. С нее еще не сняли ни одной копии. Компроматом стоит грозить человеку, который должен подписать бумажку. Но не тому, от кого требуется дело.

— Где твой специалист? — сохраняя насупленный вид, Левченко давал понять, что готов довести работу до конца.

— Уже на подходе. Человек он пугливый, поэтому будет говорить с тобой по телефону из соседней комнаты.

Майор пожал плечами.

— Он спрашивал, есть ли у тебя техническое образование?

— Пускай говорит как считает нужным.

Фатеев включил проектор, и майор увидел на небольшом экране фрагмент чертежа, относящегося к конструкции шасси.

Зазвонил телефон.

— Смотрите сборочный чертеж, последние цифры номера 033.

Голос специалиста звучал не очень внятно. Похоже, он говорил через платок.

«Это называется и хочется, и колется», — подумал Левченко.

— Уже смотрим.

— Вы видите перед собой гидравлическое устройство, которое управляет подъемом и опусканием шасси.

Коротко описав принцип его действия, специалист переадресовал Левченко к следующему из отобранных им чертежей.

— Это принципиальная схема. Если не сработает клапан К-11, то система получает аварийный сигнал и включается дублирование. Но сигнал генерируется только в том случае, если клапан остался в исходном положении. Если он остановился в промежуточном, никакого дублирования не произойдет. При выходе на посадку шасси начнет опускаться, но затормозится на полпути. Теперь все внимание на следующий чертеж: это размещение клапанов на щите. Клапан К-11 в верхнем левом углу. Если на заводе все сделали как положено, там должна стоять маркировка. Нужно всего-навсего снять крышку и ослабить оба крепежных винта. На один оборот каждый. Если сделать два, при включении гидравлики пойдет утечка масла и внимательный пилот через десять минут полета заметит небольшое падение давления в гидросистеме.

— Одну секунду, — сказал Левченко. — Нам здесь нужно посоветоваться.

Он дал отбой и обернулся к Фатееву:

— Я вижу за мной решили закрепить роль каскадера?

— Мы учитываем твою квалификацию, — погладил аккуратную бородку Фатеев.

С самого начала маршал провозгласил, что комиссия постарается работать с максимальной открытостью. Поэтому освещать демонстрационные полеты пригласили прессу и телевидение. Никто, правда, не ожидал, что соберется столько народу.

Военный аэродром заполонили бойкие особы с микрофонами, длинноволосые личности с профессиональными камерами. Они расхаживали по взлетной полосе, снимали с разных точек самолеты, среди которых выделялся своими размерами транспортный, похожий на колоссальную сигару. Кидались интервьюировать то членов комиссии, то самого маршала, то руководство авиационных фирм.

В конце концов Шмелев решил навести минимальный порядок. Если хаос и суета будут продолжаться, никого из корреспондентов не допустят на борт. Предупреждение произвело мгновенный эффект: журналистская братия выстроилась чуть ли не по стойке «смирно».

Разработчики не возражали, чтобы любопытствующие были допущены на борт — самая пора рекламировать свои детища. Но взять в рейс больше десяти человек никто не соглашался.

Между бойцами передовых отрядов армии масс-медиа начались предварительные переговоры. Альтернатива согласию просматривалась заранее: посадка на борт могла вылиться в настоящую потасовку. Условились распределиться между тремя самолетами. Тот, кто слетал один раз, не будет прорываться на следующий полет.

С представителями Ассошиэйтед Пресс никто не решился спорить. Ясно, что хозяева любого из самолетов пропустят их на борт в первую очередь. Сами они сообщили, что предпочитают «Русич» и не стали принимать участие в дальнейшем обсуждении.

Они вообще суетились меньше остальных: светловолосый мужчина в джинсовой рубашке и молодая смуглая женщина в кожаной куртке с молнией, темных очках и косынке. С собой у них имелись только диктофон, на который женщина время от времени что-то наговаривала и фотоаппарат с мощным объективом, находившийся в ведении ее напарника.

Первым полетел «транспортник». Пустой, с нулевой загрузкой — только немногочисленная компания журналистов проследовала через открытый люк в его огромное сумрачное чрево. Со стороны они казались пигмеями в сравнении с этой пастью.

Двигатели натужно засвистели, махина тронулась с места, подкатываясь ко взлетной полосе. Трудно было поверить, что сейчас она оторвется от земли, воспарит в воздухе. Но произошло именно так. Описав несколько кругов над аэродромом, «транспортник» благополучно приземлился под аплодисменты собравшихся.

Подошла очередь «Русича». Маршал тоже решил прокатиться. Вместе с замом генерального конструктора они первыми поднялись по трапу. Те, кто шли следом, предъявляли корреспондентские удостоверения. Досматривались сумки с видеоаппаратурой, прощупывалась одежда.

Вместе с остальными московские собкоры Ассошиэйтед Пресс осмотрели нижний этаж с багажным отделением и кафе-баром, поднялись на второй — с широкими проходами между креслами, непривычно большими иллюминаторами. Все блестело чистотой. Кондиционированный воздух овевал прохладой лица, разгоряченные на летном поле, где полностью вымерли тени.

По динамику попросили пассажиров занять места и приготовиться к взлету. Адъютант маршала и положенный Шмелеву, как председателю госкомиссии, сотрудник охраны оглядывались по сторонам. Двое молодых ребят, которые обыскивали журналистов, продолжали и здесь, в салоне, ненавязчиво их опекать — следить за соблюдением порядка и перемещениями.

— Можно ли на сегодняшний день говорить о каких-либо промежуточных результатах работы комиссии? — подсела к маршалу корреспондентка «ТВ-6» с аккуратной челкой и дотошным выражением отличницы учебы.

— Пока еще нет, — ответил тот авторитетным, предназначенным для большой аудитории баритоном. — Может быть, сегодняшний день позволит сделать некоторые выводы.

Заместителя генерального тем временем спрашивали о грузоподъемности, максимальной дальности полета, расходе топлива и ориентировочных сроках запуска аэробуса в серию. Один из «отцов» «Русича» выдавал точные цифры, не забывая привести соответствующие характеристики самолета-конкурента.

— Как видите, преимущество, пусть и небольшое, на нашей стороне. Не говоря уже о том, что «Русич» гораздо экологичнее. По уровню шума и выбросу вредных веществ в атмосферу он полностью укладывается в стандарты Европейской ассоциации авиаперевозок.

Самолет взлетел удивительно мягко. Пожухшая на солнце трава пропала из иллюминаторов, сменившись сияющей голубизной. Левченко искоса взглянул на Зибу. Он-то знает, ради чего рискует, а ее каким образом затянуло в этот полет, который неизвестно чем закончится?

Постепенно пассажиры разбредались по салонам и служебным отсекам. Кто-то осматривал багажное отделение, кто-то следом за маршалом заглянул к пилотам. В отличие от тех государственных мужей, которые обожают позировать за штурвалом стоящего на земле самолета, на капитанском мостике пришвартовавшегося авианосца или на горном пограничном хребте в двадцати метрах от шоссейной дороги, маршал не страдал неутолимой жаждой всенародной любви. Поздоровавшись с экипажем, он бегло, наметанным глазом осмотрел приборную доску.

— Как слушается?

Пилоты, испытатели были военными летчиками, поэтому для них не имело смысла ни очернять самолет, ни приукрашивать положение дел.

— Чуткая машина, товарищ маршал. Хоть на высший пилотаж выходи.

— Глубокую регулировку оборотов пробовали?

— Отслеживает моментом.

Маршал уже пять лет как ушел с должности главкома ВВС, но пилоты по-прежнему видели в нем командира.

— Ладно, не буду отвлекать.

Зиба и Левченко бродили по аэробусу разными траекториями. Фээсбэшник уже успел освободиться от фотоаппарата, который на самом деле представлял собой не более, чем корпус. Аппарат висел теперь на плече у Зибы, а спрятанный внутри набор инструментов перекочевал в карман Левченко. Пора было начинать разыгрывать разработанный майором и согласованный с Фатеевым сценарий.

Зиба с демонстративной решительностью направилась к наглухо задраенному люку, который находился в дальнем конце багажного отделения. Если судить по сборочным чертежам, он предназначался для ремонтных и профилактических работ. Заметив явно выраженный интерес, к ней приблизился один из молодых людей, чем-то напоминающий менеджера в торговом зале.

— Вам нужна помощь? — любезно осведомился он.

— Да. Помогите, пожалуйста, открыть этот люк.

В первый момент молодой человек решил, что гостья неудачно шутит.

— Зачем вам туда? Темно, перепачкаетесь в смазке.

— Не страшно. Я готова, — ответила Зиба с легким акцентом иностранки, хорошо владеющей русским языком.

— Очень жаль, но это исключено.

— Какого черта вы приглашаете корреспондентов, если намерены контролировать каждый их шаг? Опять старые советские игры?

Она сделала заведомо безуспешную попытку открыть люк.

— Есть общепризнанные нормы безопасности, — собеседник осторожно попытался взять ее за локоть. — Может быть, по завершению полета, если вы обратитесь за разрешением…

Зиба заявила, что не хочет тратить время на бесполезные дискуссии. К этому времени подоспел и первый зам.

— Какой-то абсурд. При всем уважении к вашему агентству…

— И это называется свободой слова?! — кричала Зиба во весь голос. — Это называется создавать условия для прессы? Я напишу в своем материале, как ваша фирма благополучно использует опыт КГБ.

— Пожалуйста. Только укажите точно, в чем именно вам отказали.

Шум скандала привлек всеобщее внимание. Никто не заметил, как один из пассажиров зашел в туалет в хвостовой части самолета и заперся изнутри.

Похоже было, что туалет еще ни разу не использовался по назначению. По стерильности он не уступал операционной плюс приятный запах хвойного дезодоранта. Левченко достал набор инструментов и стал снимать одну из панелей обшивки. За ней располагался кожух с пучком силовых кабелей внутри. Когда майор приступил к работе, аэробус пошел на второй круг.

Конфликт в багажном отделении тем временем не утихал. В роли американской корреспондентки, считающей, что везде и повсюду она имеет право доступа, Зиба выглядела очень убедительно. Правда, принципы информационной свободы она явно не распространяла на собратьев по профессии. Репортеру из «НТВ», который пытался запечатлеть скандальчик для программы «Сегоднячко», она чуть было не разбила камеру. Взрыв ярости получился таким естественным, что сомнений в его подлинности ни у кого не возникло.

— Женская логика в чистом виде, — поделился с кем-то из знакомых обиженный репортер.

Сняв кожух, Левченко осторожно уложил его на пол. Теперь в полу туалетной комнаты открылся просвет — отверстие для пучка кабелей было сделано с запасом.

«Просочусь или нет? — спросил себя Левченко.

На чертеже отверстие выглядело более гостеприимно.

Присесть, опустить ноги. Теперь опереться руками о пол. До пояса все просочилось. А вот дальше туговато.

Ничего — джинсовую рубашку надо в любом случае снимать, да и штаны тоже. Потом объявишься в салоне весь в пятнах… Посмотрим как теперь.

Левченко задрал руки вверх как прыгун с трамплина. Края отверстия никто, конечно, не подумал аккуратно зачистить — заусенцы ободрали плечи. Он скатился по гладкой наклонной поверхности — внутренней поверхности днища.

Здесь было, мягко говоря, холодновато. Даже у майора, который зимой мог окунуться в прорубь, застучали зубы, мышцы напряглись и словно окаменели. Надо дальше, в отсек гидравлики — там поддерживается нормальная температура, иначе масло станет слишком вязким.

Своих шагов по днищу Левченко не слышал — здесь не было звукопоглощающих покрытий, как в пассажирских салонах, и рев двигателя молотил в барабанные перепонки. Стальные клепаные листы под ногами вибрировали, и эта вибрация сливалась с дрожью его собственного тела…

Ситуация с «американкой» более или менее разрядилась, когда самолет стал заходить на посадку. Даже Зиба не могла больше искусственно поддерживать напряжение. Все уже было сказано, выкрикнуто, обещано. Повторять по третьему кругу? Кто-нибудь да заподозрит неладное.

Она выдохнула воздух и плюхнулась в мягкое кресло.

Маршал, который не поднялся с места за все время «концерта», по-отечески улыбнулся и показал на поднос с бокалами минералки — мол, горло промочи. Журналистская братия, нахватавшись материала, ожидала посадки. Зам генерального конструктора досадливо морщился — прикидывал, как исправить положение. Фирма рассчитывала получить заказы от авиакомпаний в Азии и СНГ. А ведь нет такой страны, где не черпали бы информацию из дайджестов Ассошиэйтед Пресс.

Двое наблюдающих за порядком товарищей, стараясь никому не мозолить глаза, пересчитывали пассажиров на борту. Кого-то не хватало, они просмотрели все помещения, пока, наконец, не догадались заглянуть в туалеты. Одна из трех дверей была заперта. На стук отозвался мужской голос.

— Извините, — попавший в историю молодой человек старался говорить как можно вежливей. — Но мы идем на посадку.

— Я тут обновил ваше заведение, — пошутил мужчина изнутри. — Сейчас выхожу.

Левченко уже восстановил кожух и панель обшивки на прежнем месте и сейчас ожесточенно тер мылом лоб, смывая улики в виде масляных пятен.

Когда он появился в салоне, у Зибы отлегло от сердца — все в порядке. То есть, строго говоря, совсем наоборот, если иметь в виду клапан. Теперь осталось ждать неприятностей.

Со слов Левченко она поняла: катастрофы в полном объеме не предвидится, но основательной встряски не миновать. Его присутствие на борту было гарантией того, что у них есть достаточно много шансов выкарабкаться.

Она выглянула в иллюминатор: земля стала гораздо ближе. Аэродром не видно — скорей всего он впереди по курсу. Вдруг она почувствовала, как самолет выровнялся в прежнее горизонтальное положение — уклона на посадку больше не было. В подтверждение верности ее наблюдений зам генерального срочно отправился к экипажу.

Вернулся он с почерневшим лицом.

— Что случилось? — встревожился маршальский адъютант.

«Родитель» «Русича» сидел неподвижно, будто не слышал вопроса. Судьба его детища повисла на волоске, и этот волосок истончался с каждой секундой. Наконец, он заставил себя посмотреть вокруг и первым делом увидел вопросительный взгляд маршала. Скрывать происшествие не имело смысла. Члены комиссии могли все различить с земли.

— Мы дважды не выпустили шасси. Вернее выпустили — наполовину.

Маршал вздохнул. В это момент он подумал не о собственной безопасности, а о престиже российской авиации — поторопились, черт возьми, с корреспондентами.

— Пошли поглядим.

Командир экипажа сам прогонял тест гидравлики.

— Давление в норме, — доложил он Шмелеву.

— Попробуйте еще раз.

Но датчики упорно показывали, что шасси застряло в промежуточном положении — ни туда, ни сюда.

— Придется кружить, пока не выработаем топливо.

Заместителю генерального захотелось сесть на пол кабины и закрыть глаза.

Не прошло и минуты как новость распространилась среди немногочисленных пассажиров аэробуса. После некоторого замешательства началась паника. Кто-то метался от одного иллюминатора к другому, кто-то вжался в кресло, обхватив голову руками.

— Пусть кто-нибудь скажет где лучше находиться: в хвосте или на носу?

— …Я же хотел на «транспортник», а эта тварь меня перебила!

— …Где командир экипажа? Кто-то должен в конце концов официально объявить, что происходит?

— …А там ничего нельзя отремонтировать?

«Отличница» из «ТВ-6» заранее заняла место у аварийного выхода, готовая отстаивать его ногтями и зубами. Адъютант маршала запихивал под китель мягкий матрасик из люльки для малышей, рассчитывая таким образом самортизировать удар. Бледный как полотно репортер «НТВ» нетвердыми руками снимал происходящее на борту.

— …Чем меньше останется бензина, тем меньше вероятность пожара.

— …Все зависит от пилотов — самолет может сразу переломиться пополам.

— Заткнитесь, не каркайте!

— …Камера в любом случае накроется. Пятнадцать тысяч баксов.

— …Следите за маршалом. Где он, там наверняка безопаснее всего.

— Надо лечь на пол посреди прохода.

— Тоже мне грамотей — чтобы потом расплющило о потолок?

— Лучшее место под сиденьем. Ложиться на бок и поджимать колени.

— Голову и шею как следует замотать. Хотя бы занавесками.

— Страна Советов, черт бы вас всех побрал.

Однако последняя идея многим пришлась по душе, и скоро больше половины пассажирского состава напоминали то ли бедуинов, то ли кукол с тряпичными головами.

Максиму и Зибе тоже следовало поволноваться. Он приобнял ее за плечи, притянул к себе. Неожиданно напарница резко высвободилась.

«Сто лет ты мне не нужна, — разозлился про себя Левченко. — Дергается, понимаешь.»

Надо втягивать ее обратно в роль. Это сейчас кажется, что каждый думает только о себе, о том куда его швырнет при ударе о посадочную полосу. Потом вспомнят все до мелочей: кто что говорил, кто как себя вел.

— Все будет хорошо, — громко прошептал он.

По удостоверению майор был русским сотрудником агентства, поэтому мог позволить себе говорить без акцента.

— Если со мной будет совсем плохо, позвони Джону или дай кому-нибудь номер. Помнишь нью-йоркский телефон?

«Неужели она совсем не боится?» — думал Левченко.

Боялась Зиба далеко не так правдоподобно, как качала права. Майор принес ей бокал минеральной и с облегчением увидел, что она догадалась поперхнуться и пролить половину на куртку.

— Прошу внимания, — раздался звучный баритон маршала.

Даже в штатском костюме и галстуке он выглядел молодцом.

— То, что мы имеем, далеко не самое худшее из перечня возможных бед. Проблема известна, у экипажа есть время на обдумывание.

— Что ни делается, все к лучшему, — уточнил кто-то, не утративший даже в этой ситуации чувства юмора.

— Я не призываю вас к хоровому пению маршей, но не стоит чересчур паниковать. Шасси застряло в промежуточном положении — таким образом, точки опоры при посадке у нас есть. Вопрос в том, насколько они окажутся устойчивыми, смогут ли выдержать нагрузку? Сие от нас не зависит. Остается выбрать оптимальную линию поведения. Перемещаемся ближе к носовой части самолета, накачиваем воздух в спасательные жилеты — сейчас вам их раздадут и напомнят как это делается.

Похоже, баки были заправлены меньше, чем на треть — самолет снова стал заходить на посадку. В салоне молились, плакали, материли всех и вся. Левченко в надутом оранжевом жилете поглядывал в окно.

Нарезанное на квадраты поле быстро приближалось. Мелькнула радарная установка. Последние секунды… Тот специалист в офисе у Фатеева предупредил, что даже в самом худшем варианте удар о «бетонку» примут на себя сперва колеса, потом — когда шасси «захлопнется» — брюхо самолета и отсеки первого этажа.

Возможно, Фатеев вынудил его покривить душой и риск очень велик. В России людьми никогда особо не дорожили. Потерять двух агентов при выполнении сложного задания — в пределах нормы. Или человек с аккуратной бородкой и те, кто стоит над ним, все-таки прислушались к совету майора и решили обойтись без шумного фейерверка?

А девчонке хоть бы хны. Похожа на ребенка, который ни разу не обжегся и спокойно тянет руку к огню…

Раздался скрежет уродуемого металла. От удара Левченко подбросило до потолка. Если бы не надувной жилет, он наверняка сломал бы себе позвоночник.

На мгновение он увидел салон в странной перспективе, почувствовал, что самолет резко сбрасывает скорость. Он упал на кого-то сверху, успев заметить в иллюминаторах ослепительные снопы искр. Потом кучу людей поволокло вперед, стукнуло о переборку.

Чье-то колено ударило его по подбородку, чей-то стон пробился сквозь чудовищный скрежет. Всех еще раз встряхнуло, как семена, которые Господь решил просеять. Потом настала тишина — странная, непохожая на обычную земную.

«Кости целы, — быстро оценил свое состояние Левченко. — Легкое сотрясение мозга. Где там Зиба?»

До последнего момента они держались рядом, но встряска основательно перемешала пассажиров. Левченко попробовал приподняться, но несколько человек давили тяжелым грузом. Послышались неразборчивые голоса снаружи, в иллюминаторы стала хлестать пена. Особого запаха дыма Левченко не чувствовал — или обоняние отшибло? По крайней мере, пожарники отрабатывали свое.

Люди в куче стали понемногу расцепляться, отползать в разные стороны. Майор заметил Зибу: куртка ее была разодрана, на щеке красовалась ссадина. Она стояла на ногах и осматривалась в поисках выхода.

Левченко помог подняться незнакомому человеку с огромной шапкой волос. Тот с мрачным видом держал в руках сломанную камеру. «Отличница» из «ТВ-6» дергала ручку аварийного выхода.

«Заклинило, — понял Левченко. — Немудрено.»

Первый этаж не слишком пострадал при посадке, но заклиненными оказались все двери. Теперь можно было различить многочисленных спасателей, собравшихся на летном поле. Здесь были и пожарники и медики в белых халатах, и милиционеры, и люди в форменных куртках Министерства по чрезвычайным ситуациям.

Кто-то, не мудрствуя лукаво, уже резал обшивку автогеном. Через образовавшуюся дыру стали выводить людей. Только адъютант маршала был без сознания, но и он пришел в себя, когда оказался на носилках. Сам маршал аккуратно поддерживал правой рукой левую и спокойно предупредил санитаров, что рука у него, похоже, сломана.

Зиба и Левченко отказались от помощи, майор даже помог загрузить нескольких из своих попутчиков в микроавтобус скорой помощи. Похоже было, что дело ограничилось для большинства сильными ушибами и нервным шоком.

Чувствовал ли он угрызения совести? И да, и нет. Он был человеком своего времени и своей страны. Как большинство сотрудников службы безопасности он понимал, что живет и действует в тяжело больном обществе с открытыми ранами, внутренними гнойниками, омертвением тканей, поражением иммунной системы и прочими «прелестями».

Время решает все, метастазы могут переброситься на тот уровень, где с ними почти невозможно будет справиться. Только занеси скальпель — не только тебя, но и начальника твоего вышвырнут в отставку.

Левченко твердо усвоил и многократно убедился на опыте — если ты не исповедуешь принципа: «цель оправдывает средства», то лучше поищи другое место приложения своих сил. Или поступай в службу безопасности лет, этак, через тридцать-сорок, когда другие сделают за тебя черную работу.

— Уходим? — спросила Зиба.

— Во-первых, прими мои поздравления. Во-вторых, тебе не мешало бы снять куртку, иначе нас затащат на пресс-конференцию.

Интерес Белозерского к самолетостроению возник после лондонской поездки Слепцова. У мастера «Востока» появились британские клиенты. А именно — крупная корпорация, производящая авиационные двигатели.

Их движок стоял на опытном образце аэробуса ИТ-16, конкурента «Русича». Они успели подписать контракт с российской фирмой, согласно которому британским двигателем должны были оснащаться все самолеты этого типа. Договорились о совместном продвижении аэробуса на азиатский и дальневосточный рынки.

Открывались неплохие перспективы, и вдруг как гром среди ясного неба: в России на самом высоком уровне принято решение создать специальную комиссию по реструктуризации отрасли. Президент поддержал идеи Шмелева о создании на базе одной из трех авиастроительных фирм гиганта, способного в перспективе посоперничать с маркой «Боинг».

Все вложенные капиталы могли теперь вылететь в трубу. В поисках спасительного средства один из руководителей корпорации, собрат Саундгрейва по ложе, отдал распоряжение своему доверенному лицу установить контакт с Русским Мастером.

Именно отсюда потянулась цепочка, которая привела к ЧП на военном аэродроме. Для Белозерского это было уже не самое масштабное из дел, но эффективность работы фээсбэшника приятно его удивила. Этот человек заслуживал быть отмеченным.

Мастер поручил Фатееву раздобыть о личности майора дополнительные сведения.

Друг-сослуживец из авторемонтной мастерской стал за бутылкой водки интересоваться у Семена, бывшего осведомителя Левченко, житьем-бытьем в Богородичном братстве.

— Говорят вы там трахались все скопом. В смысле групповым сексом занимались.

— Чушь собачья. Может начальство и брало себе баб, но остальные только молились и постились до одурения. Я в этом деле слабо участвовал, больше за автопарком присматривал. Классные по тем временам были тачки, — объяснял захмелевший от угощения Семен.

— Я слыхал такой вариант, что ты их всех и заложил.

— Где ты мог слышать? Там уже мало кого в живых оставалось. Борода объявил то ли Страшный Суд, то ли Царство Небесное. Люди себе вены резали, топились в бассейне. С радостью, представляешь? А меня майор из КГБ — тогда последний год еще КГБ называлось — майор меня предупредил: если что, звони в любое время дня и ночи. Но это секретные вещи, я тогда подписку давал о неразглашении.

— Ты кому давал — комитету? А комитет тютю, — собеседник Семена разлил остатки по стаканам. — Вообще-то интересно. Я лично живого кэгэбэшника видел только издалека.

— Я его ни имени, ни фамилии не знал. Называлось: куратор. Встречались мы раз в две недели, — Семен опрокинул стакан и вытер губы тыльной стороной ладони. — Молодой совсем был мужик. Сейчас, наверно, уже полковник, не меньше.

— А как он тебя… в смысле завербовал?

— Когда я на толчок прикатил за запчастями. Подходит, показывает удостоверение. У меня матка опустилась, сам понимаешь. Но он на психику не давил — сразу сказал: за тобой ничего плохого не числится, но за сектой мы намерены присматривать.

Бывший автослесарь-осведомитель с восхищением вспоминал точность, с которой куратор всегда прибывал на место встречи, его умение лихо водить машину, модные галстуки и неизменно дружелюбно-корректный тон.

— Он, понимаешь, не подделывался. Не выматерился ни разу за все время. Не пытался играть в своего парня. Одним словом, не фальшивил…

Непосредственный начальник и одновременно интимный друг тридцатидвухлетней Ларисы Кузнецовой, сотрудницы рекламного агентства «Премьер СВ», примерно в это же время вдруг заинтересовался ее прошлым.

— Недавно я сидел в одной компании с майором ФСБ. Стал хвастаться, какие у меня работают таланты. Он услышал твою фамилию и говорит: «Я в свое время чуть не женился на Ларисе Кузнецовой». Знаешь, меня как-то заело: ты это или не ты?

— Максим? Господи, он до сих пор майор?

— Никогда бы не поверил, что у тебя могло быть что-то общее с человеком оттуда.

— Ты просто плохо его знаешь, — Лариса нащупала на тумбочке возле кровати пачку сигарет. — Это человек особой породы. По крайней мере был таким, когда мы поддерживали отношения. Мужчина. Бывают такие люди, которых никто и ничто не может унизить.

Она щелкнула зажигалкой, и в темноте спальни на секунду проступило лицо с растрепавшейся прической.

— Почему тогда?

— Старая как мир история. Ты не замечал, что женщину часто подмывает изменить именно тому человеку, который ее любит? Вот тебе, например, я не изменю. А Максиму — случилось. Нашло что-то и все.

— Смело, однако. Прокинуть человека оттуда.

— Он обещал сводить меня на Иглесиаса — тот тогда чуть ли не в первый раз прикатил в Москву. В зрительном зале, еще до начала концерта я каким-то образом почувствовала, что Максиму моему все доподлинно известно. И все равно он счел нужным сдержать слово. На концерт я попала — Иглесиас был в ударе.

Лариса погасила в пепельнице только что раскуренную сигарету.

— Потом Максим подвез меня домой как обычно. Я поставила его в такое положение, когда человеку очень трудно держаться с достоинством. Но он сумел. Мы попрощались и на этом все закончилось…

За пилкой дров в подмосковной «зоне» о майоре Левченко спрашивали человека, которого тот в свое время раскрыл. Человека, предписавшего командиру Таманской десантной дивизии тренировать на своих полигонах людей из «Аум Синрике».

В заплеванном окраинном пивбаре на откровенный разговор о Левченко умело вывели его бывшего сослуживца, теперь обычного московского алкаша…

Информация стекалась к Белозерскому, тот проглядывал ее в промежутках между другими делами. Мастера «Востока» беспокоило одно — не мог такой человек как Левченко пойти на сотрудничество ради денег. Все мелкие детали и несущественные подробности рисовали другое лицо. И тем не менее…

Левченко вышел на одну из аллей Останкинского парка на минуту раньше назначенного времени. День стоял пасмурный, и на фоне однотонно-серого неба особенно яркой смотрелась подстриженная трава геометрически правильных лужаек, первые желтые листы. Копии античных бюстов на невысоких постаментах светились нетронутой временем белизной.

С майором поравнялся бледный человек со слегка удлиненным породистым лицом, чем-то родственный этим застывшим слепкам когда-то живого величия. Они с Левченко обменялись несколькими нейтральными фразами о перемене погоды и красоте старинного парка при дворце графа Шереметьева. Майор узнал голос человека, говорившего с ним на боксерском турнире.

Удостоился, наконец, чести лицезреть шефа на расстоянии вытянутой руки. Что это? Знак высокого доверия? По всему выходило так — собеседник подчеркнуто высоко оценил его заслуги в деле с аэробусом.

— Вы предпочитаете и дальше получать наличные? Можно ведь переводить деньги на счет. Любой банк: российский, швейцарский…

Из здания, украшенного колоннадой, выходит группа экскурсантов. Стал накрапывать дождь, раскрылись разноцветные зонты.

Левченко подозревал, что в его биографии основательно копаются, что многие вещи не стыкуются с образом агента с трехзначным номером, озабоченного только размерами гонорара. Сейчас он решил сыграть ва-банк, в очередной раз довериться собственной интуиции.

— Пока для меня предпочтительнее наличными. В целом по финансовой стороне дела у меня нет претензий. Но есть другие важные моменты — как раз они не очень меня устраивают.

— Давайте обсудим, — Белозерский приподнял воротник легкого плаща, он пришел на встречу без зонта.

— Роль исполнителя разовых заданий.

— А на основном месте работы у вас другие функции?

— Там я знаю общие контуры дела. Мы по мере сил затыкаем пробоины и откачиваем мутную воду с корабля, который продолжает погружаться все ниже.

— Пожалуй так.

— Меня уже несколько лет грызет мысль: этого мало. На одну заделанную дыру появляется десять новых. Нужны радикальные перемены.

Белозерский остановился у головы Аполлона в шлеме с крылышками по бокам. Скульптура была выполнена мастерски, только белые каменные глаза без зрачков производили странное впечатление. Максим чувствовал, что собеседник по-прежнему слушает очень внимательно.

— Когда мне принесли мастерок из сгоревшей квартиры, я заинтересовался непонятными буквами. Потом удалось выяснить, что эта вещичка — одна из принадлежностей масонского ритуала. Нужно было проверить все обстоятельства. Я не мог заранее предположить, о врагах тут речь или нет, но отдавал себе отчет, что масоны — организация серьезная.

— Ну и каковы результаты проверки? — холодным, но все же любопытствующим взглядом посмотрел на майора Белозерский.

— По крайней мере я убедился, что планы у вас большие. И дело с «Русичем» — одно из множества тех, которые не имеют сами по себе никакого значения. Пока вы накапливаете средства, закрепляетесь на разных этажах. Ради чего — вот вопрос. Для того, чтобы просто качать большие деньги, нет нужды так сильно разбрасываться.

— Так вы до сих пор в сомнениях?

Они вошли в узкую аллею, как пологом укутанную плющом. Моросящий дождик не смог пробраться следом.

— Сейчас мне ясно одно: ваша «контора» не работает на Запад. Это уже немало.

Левченко представил дело так, будто бы он ищет новые возможности послужить спасению России и организация с амбициями на власть вызывает у него большие надежды.

— Анархии пора положить конец. Но где сейчас реальные силы, способные решить эту задачу? Банковская и нефтегазовая элиты спешно качают прибыли, оппозиционные партии уютно себя чувствуют в Думе, армия деморализована нищетой, невыплатами зарплаты.

«Если это выстрел в „молоко“, у него есть возможность легко замазать мне глаза. Ведь я не стану требовать доказательств, если он захочет поговорить о грядущем Царстве Порядка на Руси. Нет такого дела, которое нельзя было бы обрядить в праведные одежды, встроить в „перспективу“».

Но Белозерский молчал.

Обряд посвящения состоялся через три дня. Левченко принимали в «собратья» те, кто встречался в обветшалом, давно требующем ремонтно-восстановительных работ особнячке только в исключительных случаях. Люди, которых Белозерский не хотел рассекречивать даже внутри ложи. Они составляли отдельную «десятку».

Левченко, как и Мастер в свое время, очутился в тесной комнате со стенами, задрапированными черной тканью. Дотронулся до черепа с извилистой трещиной на темени, прочел отмеченные строчки из книги пророка Иезекииля.

«Так говорит Господь: меч наострен и вычищен. Наострен для того, чтобы больше заклать; вычищен, чтобы сверкал, как молния.»

И без того слабый свет окончательно угас, и Максим остался в полной темноте. Кто-то вошел. Ни он, ни вошедший человек не могли разобрать лиц друг друга. Незнакомый голос сообщил о семи правилах, исполнения которых требует Орден.

По команде Левченко снял куртку, рубашку, оставшись с голой грудью. Почувствовал легкий укол, похожий на прикосновение когтя холоднокровного существа. Его повели вперед, продолжая упираться острием в грудь. Прозвучали три удара в дверь.

— Со мной тот, кто желает вступить в ложу «Восток» Ордена Свободных Каменщиков.

— Как его имя?

— Русский брат.

«Неплохо звучит», — подумал Левченко.

Он не знал, что таков был стандартный ответ для кандидатов в особую «десятку».

Войдя в открывшуюся дверь, Максим перешел из сдавленной темноты в просторную. Он ощущал присутствие людей, их дыхание, покашливание. Смутно, едва различимо белели масонские фартуки.

— Входящий в ложу связывает себя с ней до самой смерти, — предупредил прежний голос. — Согласен ли ты повиноваться, сохранять тайну, исполнять свой долг перед Орденом и Россией?

— Да.

Подмосковные учения были назначены на первые октябрьские дни. Солдатам повезло: сентябрь проскочил почти без дождей. К первому числу вернулось тепло, полетели паутинки, как оно полагается в пору бабьего лета. Значит не придется барахтаться в грязи, вытягивать увязшую технику.

Командовать учениями должен был президентский любимец, министр обороны Рагозин, известный спортивным азартом, неугомонным характером и требовательностью к подчиненным. Для солдат это мало что меняло, но высший офицерский состав заранее поеживался. Рагозин не даст дух перевести, штаб будет перемещаться по полям и весям на предельных скоростях.

Сценарий учений был разработан в Генштабе. Вторжение на условно-приграничную территорию диверсионных подразделений противника с целью вывести из строя значительный участок нефтепровода.

На эти учения возлагались большие надежды. Еще свежи были в памяти недавние, широко разрекламированные маневры в Крыму, куда независимая Украина пригласила натовские войска. Требовалось показать эффективность российских вооруженных сил, особенно в условиях локальных конфликтов. Противник не намерен надолго закрепляться на чужой территории, использует небольшие мобильные группы особого назначения, при отступлении возможен захват заложников из гражданского населения.

Учений под кодовым названием «Смерч» с нетерпением ожидал и Белозерский. Эти пронизанные неярким светом дни «бабьего лета» должны были стать переломными. О точной дате начала событий знали только два человека: он и генерал Мальцев.

Этот человек стал для Белозерского подарком судьбы. Участник афганской и чеченской войн, человек безусловной личной храбрости, он кинулся в политику, не разбирая броду. Не имея ни опыта, ни мало-мальски вразумительной программы, решил было поспорить с Лужковым за кресло московского мэра. Правда, вовремя одумался и снял свою кандидатуру.

Затем попал в Думу по спискам проправительственной партии, то и дело выдавал там с трибуны громогласные речи. У прессы и телекомментаторов он пользовался успехом за грубоватый солдатский юмор и точные характеристики оппонентов. Поэтому крепко сбитая генеральская фигура и суровое, изборожденное оспинами лицо часто мелькали на экранах, на первых страницах газет.

Внутри парламентской фракции более тонкие политики оттерли его на периферию. Генерал почувствовал себя несправедливо обиженным и решил воздать сторицей. Пользуясь своей должностью заместителя председателя думского комитета по обороне он стал ездить по воинским частям, созывать офицерские собрания, обвинять во всех бедах армии правительство и Президента.

Именно тогда Белозерский попросил Левченко выйти с отставным генералом на контакт. Максим организовал встречу двух столь непохожих друг на друга людей: масона, потомка старинного дворянского рода и крестьянского сына, дослужившегося до генеральских звездочек.

Опасаясь «жучков», Мальцев до последнего момента не уточнял места встречи. Она произошла в одном из помещений Генштаба, где у него служили старые друзья. Считанные часы были в распоряжении Левченко, и он не успел установить прослушивающую аппаратуру. К проникновению в Генштаб нужно было готовиться загодя, с налета такие вопросы не решаются.

Результаты встречи, судя по всему, обнадежили Белозерского. Теперь Левченко по его просьбе собирал самую разнообразную информацию о воинских частях, дислоцированных поблизости от столицы. Мастер как всегда страховался — у него был не единственный источник. Максим понял это, когда попробовал закинуть удочку: сознательно допустил маленькую неточность по количеству вертолетов в одном из авиационных подразделений. Белозерский явно насторожился, и Максим решил больше не повторять подобных экспериментов.

Но из этого вовсе не следовало, что он аккуратно выполнял задания и только. «Русский брат» не оставлял надежд проникнуть в скрытые от него стороны работы зловещего механизма. Он знал, что дело семьи Альтшуллер застряло на мертвой точке, что начальство уже точит зубы и готовится принимать меры. Однако события развивались стремительно, не отпуская его ни на секунду.

В доме напротив двухэтажного особнячка он установил оборудование, засекающее разговоры по вибрации стекол. И быстро выяснил, что Мастер не решает здесь серьезных вопросов.

Попытался по картотеке ФСБ найти девушку, которую Белозерский прислал ему в напарницы в день демонстрационных полетов. Ничего близко похожего не нашлось, но лицо еще тогда, в самолете, показалось Левченко смутно знакомым. Такое запоминающееся соединение восточной красоты с жесткостью повадки.

Где он мог его видеть? Неужели память дает сбой в самый неподходящий момент. Видел на фотографии рядом с другой девицей — с каштановыми вьющимися волосами. Где, черт побери? Фотография чем-то его удивила, привлекла внимание.

Вот где — в каком-то стильном молодежном журнале! Среди рекламы мотоциклов, парфюмерии и новых рок-альбомов. Левченко сразу вспомнил снимок во всех подробностях: его напарница сидела на диване с высокой спинкой в классических голубых джинсах, кожаной безрукавке и ботинках на толстой подошве. Держала на коленях подругу — воплощенную хрупкость и нежность. Максим тогда поразился тому, насколько откровенно в молодежной прессе рекламируется лесбийская любовь.

Левченко всегда внимательно относился к прессе: читал, просматривал, кое-что запоминал. Библиотека ФСБ получала экземпляры практически всех периодических изданий, по крайней мере по Москве. Иногда Левченко просил сотрудницу читального зала запереть его до утра и пролистывал, просматривал все: от листка полуфашистского «Русского легиона» до московского варианта «Плейбоя». Он обращал внимание на все: на модные словечки, сплетни про «звезд», коммунистическую риторику, данные о столичном рынке недвижимости. Все это могло однажды пригодиться.

Пригодилось. Левченко переворошил в библиотеке тяжелые подшивки и нашел тот самый весенний номер. Съездил в редакцию. Зиба — имя оказалось настоящим, а он-то решил, что это странная кличка. Дочь скончавшегося в прошлом месяце банкира Хаджиева.

— Знаешь, я сама хотела найти тебя, — призналась Зиба, когда он ее разыскал. — После нашего полета все остальное теперь кажется пресным. Как у тебя сегодняшний вечер?

— После девяти согласен на любую авантюру.

— Не знаю, как-то пропал запал. Хочешь познакомиться с Алиной Стрелецкой?

— Знакомая фамилия? Она имеет какое-то отношение…

— Да, — не дала ему договорить Зиба. — Любящая жена. И моя близкая подруга. Это она свела меня с шефом. Кстати, нашу встречу лучше не афишировать. Он не любит внеслужебных контактов между своими людьми.

Дирижер в очередной раз отправился на гастроли без супруги. Тем временем в его квартире общались в непринужденной атмосфере три человека, связанные по службе.

— За шефа! — провозгласила тост Алина. — Если бы не он, мы бы вряд ли когда-нибудь встретились за одним столом. Положим, он порядочная сука. Между нами девочками говоря. И все равно — за него!

Ей уже и без этого бокала хватало. Подсев к Зибе, она стала расстегивать ей рубашку и целовать в крепкий смуглый живот.

— Извини, если мы тебя смущаем, — улыбнулась та майору. — А если нет: устраивайся поудобнее.

В комнате горел только зеленый торшер. Причудливо отсвечивали вазы цветного стекла, мерцала смятая фольга от шоколада. Нормальные мужские пристрастия никогда не были чужды Максиму, и он долго не мог оторваться от предложенного зрелища.

Два одинаково прекрасных тела сплетались и расплетались, стонали и вздыхали. Иногда они превращались в единое двухголовое и многорукое существо — оно судорожно агонизировало, чтобы через минуту застыть в блаженстве. Левченко даже не мог представить себе таких изощренных ласк. Несколько раз он порывался встать, расстегнуть пояс, потом стряхнул с себя наваждение и осмотрелся.

На полу валялась сумочка хозяйки, из которой та достала зажигалку. Носком ботинка майор придвинул сумочку к себе. Потом опустил руку и, не сводя глаз с умирающей и заново воскресающей для любви пары, кончиками пальцев дотянулся до цели. Остальное было делом техники.

«Жучок» в Алининой сумке очень скоро дал важный результат: Левченко смог услышать разговор Мастера с ее обладательницей.

— …Вы с ней потеряли всякое чувство меры, — прозвучал раздраженный голос шефа. — Танцуете вместе в ночном клубе, целуетесь.

— Мы так не договаривались. Я свободный человек. Интересно у тебя получается: ложиться в постель с твоими «клиентами» можно, а целоваться с любимым человеком нельзя.

— Какая свобода? Благодаря как раз «любимому человеку» на тебе достаточно много висит.

— Одно потянет за собой другое.

— Не советую со мной ссориться. Я требую только одного — не привлекать к себе внимание. Вы обе отлично сможете себя контролировать, если захотите. А если нет — она узнает, как бедняга Альтшуллер оказался виноватым, как ты ее запросто «сосватала» мне…

Дальше Мастера что-то отвлекло и разговор оборвался на самом интересном месте. Но и сказанного хватало, чтобы попробовать раскрутить цепочку событий в обратную сторону. Не теряя времени, Левченко отвез пленку Зибе. Он опять рисковал всем достигнутым — реакцию бывшей напарницы трудно было предположить.

Зиба выслушала короткий фрагмент записи с бесстрастным лицом. Не стала спрашивать, как кассета оказалась у Левченко, зачем он ее привез. Майор тоже не стал задавать вопросов. Они покурили молча в одной из комнат огромной хаджиевской квартиры, доставшейся Зибе после отца.

— Оказывается, у меня еще много дел, — вымолвила она наконец. — Пора подобрать хвосты.

— Не исключено, что я смогу помочь.

— При условии, что я стану согласовывать с тобой каждый свой шаг, правда? Нет, я уж как-нибудь сама доведу все до конца.

— Уверена, что справишься в одиночку?

Она вдруг улыбнулась:

— Занятная проскочила у тебя интонация. Точь-в-точь как у одного знакомого фээсбэшника. Правда, знакомство было заочным, в аэропорту. Мужу понадобилось переговорить с командиром спецназа, а потом еще один встрял с того конца.

— С какого конца?

— Просто пришла фантазия поболтать по рации. Это совсем не сложно устроить.

«Неужели она? — спросил себя Левченко. — Выжила, продралась сквозь огонь.»

Он потянул из пачки еще одну сигарету.

Проснувшись утром, он обнаружил на кухне мать — она крепко спала, сидя на угловом диване. На столе остались недопитая чашка кофе и куча блюдец — с остатками пепла, варенья, какими-то крошками.

Стараясь не шуметь Левченко переложил весь этот набор в раковину, поставил греться чайник. Телевизор работал — мать его, конечно, не выключила, и теперь шла утренняя программа московских новостей.

— Только что мы получили известия, что знаменитый дирижер прервал свои гастроли в Соединенных Штатах, получив известие о трагической гибели жены, — сообщила дикторша. — Мы уже рассказывали вам в ночном выпуске, что Алина Стрелецкая была найдена мертвой у себя дома.

На экране появилась знакомая Левченко комната с зеленым торшером. Тело лежало на полу, накрытое простыней. Двое озабоченных сотрудников вымеряли рулеткой расстояние, отворачиваясь от объектива.

— …Обнаженный труп лежал на полу, лицом вниз. Смерть наступила ориентировочно между восемью и десятью часами вечера в результате одного единственного точного выстрела с близкого расстояния в область сердца. Соседи не слышали ни шума борьбы, ни звуков стрельбы. Похоже, Стрелецкая была знакома с убийцей и впустила его сама — следов взлома на двери не обнаружено. Пока нет сведений о том, что из квартиры пропало что-либо ценное…

Квартиру бегло продемонстрировали телезрителям — удовлетворить естественный интерес. Черный рояль, огромная китайская ваза в углу. Большие фотографии на стене: Стрелецкий и Алина в обществе великого тенора Паваротти, снимок Монсеррат Кабалье с дарственной надписью.

— Уходя, убийца оставил дверь открытой. Именно открытая дверь навела соседей на подозрения…

Левченко не стал слушать дальше. Набрал номер — в квартире Хаджиева никто трубку не брал. Вылетел из дома, вскочил на свою «конягу» — раздолбанный в разных переделках «Фольксваген».

Он угадал. По всем законам здравого смысла Зибе никак нельзя было оставаться в этой огромной, ставшей неуютной квартире, но она осталась — просто не снимала трубку. Увидев в «глазок» Левченко, отперла дверь.

— Быстро уходим, — с порога скомандовал он.

— Не с той ноги встал? Что тебе приснилось?

— Шеф наверняка послал к тебе гостей. Даю тебе две минуты на сборы.

— Можно не торопиться, — сказала Зиба, выглянув в окно. — Они уже тут.

Левченко увидел, как трое человек быстро юркнули в подъезд. Одного он узнал — та самая лошадиная морда, по которой он уже «удостоился чести» влепить в спальне у секретарши из Фонда.

«Все-таки залез я в дерьмо с этой дочерью Востока, — мысленно чертыхнулся майор. — Не бросать же ее теперь на съедение.»

— Как насчет того, чтобы вылезти на крышу?

Вставляя обойму в пистолет, Зиба пожала плечами:

— Кроме антенн там ничего нет. Будем как караси на сковородке. Уж лучше здесь, в родных стенах.

«Если кто-нибудь из них выскользнет, моей карьере в ложе конец, — сказал себе Максим. — Будем надеяться, что наше выяснение отношений не привлечет внимания общественности. Все мы вроде бы люди грамотные, пользуемся глушителями.»

Он осторожно ступил на лестничную площадку. Посланцы Мастера поступили правильно: отключили в подъезде лифт и поднимались по лестнице, постоянно посматривая вверх…

Поднявшись на четвертый этаж, они бесшумно разобрались с замком. Человек с лошадиным лицом остался у входа, двое других переступили порог.

Зиба застыла в ванной, левой рукой прижимая к груди серую отцовскую кошку с белым воротничком. Стоило гостям войти сразу втроем, прикрыв за собой дверь, и с ними уже было бы покончено. Но при теперешнем раскладе, который легко улавливался на слух, субъект с лошадиным лицом имел шансы уйти. С ним надо было кончать в первую очередь.

Новая хозяйка квартиры опустила кошку на пол. Потом стукнула ее носком ботинка в живот — кошка толкнула дверь ванной с матовым стеклом и стремглав выскочила в прихожую.

Человек с лошадиным лицом дернулся, инстинктивно опустил глаза вниз. Зибе вполне хватило полученной форы. Противник, правда, успел поднять глаза и даже стронул согнутую в локте руку с пистолетом, глядящим в потолок. Но это оказалось последним достижением в его жизни: сквозь приоткрывшуюся щель из ванной Зиба всадила пулю точно в переносицу.

С двумя его соратниками разобрался майор. Он выстрелил вслепую, по звуку шагов, через раздвижную перегородку, которая в случае надобности позволяла разделить просторную гостиную на две отдельные комнаты.

— Что будем с ними делать? — спросила Зиба, быстро захлопывая входную дверь. — Не хочется оставлять в отцовской квартире трупный запах.

— Идем, о них шеф позаботится.

— Я перед тобой уже дважды в долгу.

— Сочтемся.

Старт учениям был дан в шесть утра десантом «синих». Мелкие группы, оснащенные стрелковым оружием вышли к нитке условного трубопровода, где натолкнулись на отчаянное сопротивление контингента охраны. Силы, однако, оказались слишком неравными. Возле высоковольтной подстанции «синим» удалось прорваться к «трубе» и подготовить к взрыву участок длиной почти в километр.

Тем временем моторизованные части «белых» отсекали противника от границы, а эскадрилья «черных акул» взяла ветку «трубы» под контроль до подхода основных соединений. Рассредоточившись, боевые вертолеты барражировали в воздухе и вели прицельный ракетный огонь, не подпуская «синих» в зону безопасности трубопровода.

Министр с самого утра излучал энергию, летал по шоссейным дорогам и убранным полям на своем джипе, с малогабаритной, но мощной радиостанцией. В четырехместной машине кроме самого министра и водителя помещались еще связист и полковник штаба.

Сам штаб операции находился на окраине небольшой деревушки, оснащенный и кондиционерами, и локальной компьютерной сетью, и самыми современными средствами связи, вплоть до космической. Не говоря уже о кухне с полным набором свежих продуктов и двух автобусах, переоборудованных под комфортабельные спальни.

Здесь царила некоторая растерянность. Часть информации с мест поступала сюда, часть командиров подразделений непосредственно связывались по радио с министром. Сам Рагозин тоже не оповещал о всех без исключения своих распоряжениях и приказах. Такая относительная неупорядоченность была частью замысла Рагозина, в суть которого он никого не посвящал до самой последней минуты.

Министр знал, что в будущих военных конфликтах устойчивость информационных каналов будет играть огромную роль. Соответственно противник постарается сделать все от него зависящее, чтобы вывести эти каналы из строя, создать помехи, вбросить дезинформацию. Поэтому он решил сознательно сымитировать ситуацию некоторой неопределенности, когда линейная цепочка приказов и отчетов вынужденно распадается на куски.

Он не знал о других людях, которые тоже решили позаботиться о большей естественности. На этих учениях министр должен был погибнуть в результате несчастного случая. Ведь не всякий выстрел из гранатомета приходится точно в цель — разные солдаты бывают в российских вооруженных силах.

Левченко с Зибой, переодетые в камуфляж «белых», мотались на мотоцикле по театру боевых действий, пытаясь поспеть за перемещениями министра и в то же время не попасться ему на глаза.

Какой еще вид транспорта могли они выбрать — «Фольксваген» майора или «Тойоту» Зибы? После темной истории с полетом на опытно-экспериментальный завод Левченко уже не имел возможности подступиться к вертолетному парку ФСБ.

Конечно, мотоцикл тоже имел кучу очевидных недостатков. Он слишком бросался в глаза. Но в обстановке учений, обстановке, приближенной к боевой, когда люди и техника в огромных количествах перемещаются на территории, равной маленькому европейскому государству, когда грохочут взрывы и горит сухая трава, никто ничему не удивляется.

Мало ли что там придумало начальство, скажут себе солдаты или командир, увидев двух людей в форме на скоростном мотоцикле. Но вот что скажет человек, который охотится за Рагозиным? Наверняка заподозрит неладное. Они первыми должны заметить его, хотя это задача почти неразрешимая.

В любом случае лучшей альтернативы нет. Бегать за генералом, прячась по кустам, несерьезно.

— Ведь у Стрелка завтра будут те же самые проблемы, — сказала Зиба в последний вечер перед «Смерчем», примерив на себя камуфляж, солдатские ботинки и каску.

— Здесь ты ошибаешься, — ответил Левченко. — Ему хорошо известны повадки Рагозина. За два дня учений тот исколесит вдоль и поперек весь район. Достаточно выбрать надежное укрытие, по крайней мере, возле шоссе, и можно быть уверенным, что генеральский джип рано или поздно там появится.

С огромными ухищрениями, по косвенным признакам и случайным обрывкам разговоров Мастера майор выведал общие контуры плана. После гибели Рагозина пресс-центр Министерства Обороны сделает официальное заявление о трагическом инциденте. О том, что обстоятельства выясняются, но предварительные результаты расследования говорят о фатальной случайности. Покойный министр не любил отсиживаться в штабе, стремился всегда наблюдать действия своих подчиненных вблизи, своими глазами. В этой ситуации шальной выстрел оказался роковым…

После этого известный патриот России генерал Мальцев соберет пресс-конференцию. Он заявит, что министра убили и это составная часть заговора против российской армии, нацеленного на ее развал. После урезания расходов на современные системы вооружений, распродажи наших военных технологий за рубеж, сокращения общего числа офицерских должностей, правительство задумало приступить к самому разрушительному этапу военной реформы. Для этого понадобилось убрать любимого в войсках генерала, чтобы заменить его послушной марионеткой.

Эта речь будет сигналом к выступлению сторонников генерала среди офицеров дислоцированных в Москве и Подмосковье частей. В Москву будут введены войска, Президенту придется подписать указ об отставке правительства и введении особого режима управления. Мальцев с его патриотическими лозунгами будет прославлен как спаситель армии и Отечества, получит пост военного министра. О программе дальнейших действий майору ничего разузнать не удалось.

Он не знал, какую роль отводит ему Мастер во всем этом масштабном замысле. Верный своим принципам Белозерский старался задействовать на начальной стадии как можно меньше людей, а потом уже, по мере необходимости, привлекать остальных.

За день до начала учений Левченко решил попроситься на прием к начальству. Он уже не боялся раскрыть себя перед Мастером. Пусть даже у того есть осведомители здесь, на Лубянке. Завтра может быть поздно.

Просидев полчаса в приемной он выслушал известие о том, что начальник сегодня занят и обо всем, что касается его работы, Левченко узнает из ближайших приказов. Итак, человек в очках с тонкой золотистой оправой не желал больше тратить время на нерадивого сотрудника.

Левченко застыл на месте. Он не мог повернуться и уйти, не мог попрать все законы дисциплины и самовольно влезть в кабинет.

— В чем дело, майор? — спросила секретарша. — Строгий выговор это еще…

«Завтра все встанет на свои места, — решил для себя Левченко. — Или окончательно разладится.»

Аккуратно отстранив секретаршу, он потянул на себя дубовую дверь.

Полковник что-то писал, склонив голову.

— Я ему совершенно ясно все передала, — заскочила секретарша следом за Левченко.

— Идите к себе, — отпустил ее хозяин кабинета.

Левченко стоял навытяжку, ожидая малейшего намека, который походил бы на разрешение высказаться.

— Ты удивляешь меня все больше и больше, — произнес полковник. — Это уже что-то из ряда вон.

«Хорошо хоть не выгнал с порога», — подумал Левченко и поторопился сказать самое главное.

— В ходе завтрашних маневров намечено покушение на генерала Рагозина. Я не бросал дела Альтшуллера, все завязано в один узел.

Начальник помолчал, завинтил колпачок на старомодной ручке.

«Теперь только молчать и отвечать на вопросы», — приказал сам себе Левченко.

— Какие имеются доказательства? — наконец спросил полковник.

— Данные оперативного наблюдения.

Слишком долго рассказывать сейчас, как он заделался «русским братом», надо быть лаконичным.

— Предположим у тебя есть какие-то основания для подозрений. Какие варианты действий? Послать туда спецназ мы можем только по согласованию с министерством обороны. Нас спросят: зачем? Ты ведь прекрасно знаешь: у нас с вояками не самые безоблачные отношения после того как они пытались спихнуть на нас все провалы по Чечне. Готовят покушение? Кто — спросят они. Если вам известно об этом, почему бездействуете до самого последнего момента?

Полковник встал, прошелся по кабинету.

— Кто готовит покушение, Левченко?

— Масоны. Руководство ложи «Восток». Оно согласовано с генералом Мальцевым.

— Ты предлагаешь мне рассказывать министерским чиновникам сказки о масонах? Тот же Рагозин потом представит нас на Совете обороны недоумками, которые потерпели фиаско с Радуевым и Басаевым, а теперь занялись борьбой с ветряными мельницами.

— Понимаю, товарищ полковник, — кивнул Левченко.

— Ты еще не все понимаешь. Предположим, я разрешаю тебе отправиться туда в одиночку. Тебя обнаруживают неподалеку от местонахождения министра. Неизвестный вооруженный человек. Потом выясняется, что это майор Левченко из службы безопасности. Кто его послал? Расскажешь сказку о том, что действовал на свой страх и риск? Никто в нее не поверит.

По узкой свободной полосе мотоцикл обогнал танковую колонну. Грохот гусениц и туман выхлопных газов остались позади.

— Я даже не посмотрела белые это или синие, — крикнула Зиба.

У них с собой были опознавательные знаки и тех и других на случай столкновения.

— Для синих вроде бы танков не предусмотрено, — не оборачиваясь ответил Левченко.

Он взял с собой Зибу по нескольким соображениям. Во-первых, она могла оказаться полезной. Уже дважды они работали в паре и оба раза у Левченко не было никаких претензий. Во-вторых, человеческая психология устроена так, что одиночка на мотоцикле вызовет на учениях больше подозрений. В-третьих, он хотел заработать для нее очки перед неизбежной посадкой и следствием.

Он только не доверил ей вести мотоцикл, как она ни упрашивала.

— Мы не потеряли его?

— Нет, сейчас повернем и увидишь.

Они вписались в поворот, не сбрасывая скорости, но не увидели впереди на шоссе генеральского джипа. Левченко бросил взгляд направо — джип уже пересек поле и теперь по проселочной дороге огибал золотисто-желтую березовую рощу.

Левченко вывернул на поле и погнал мотоцикл, стараясь держаться свежей широкой колеи с четким узором. Два дня средненького дождя, и они с Зибой безнадежно отстали бы от вездеходного джипа.

Преследуя Рагозина на почтительном расстоянии Левченко без конца задавал себе вопрос: что дальше? Выстрел может прозвучать в любой момент: из кустов на верхушке холма, из сумрачного ельника. Пальнуть может танк, подотставший от колонны, зависший в небе вертолет.

Чего ради конвоировать джип? Чтобы первыми оказаться возле дымящейся воронки и разорванных в клочья тел? Попытаться догнать Рагозина, убедить его принять меры предосторожности.

Они проскочили сквозь завесу плотного черного дыма. Почти над самой головой «вертушка» с пятнистым брюхом пускала ракеты по невидимой отсюда цели. На берегу заросшей камышом речушки окапывалась рота.

Максим собрался срезать угол через просеку и только в последний момент заметил низко натянутый между деревьями трос. Сбросив скорость, он резко увел мотоцикл в сторону, но не удержался и завалился набок. Тотчас из-за кустов выскочили несколько человек с синими повязками: условные «противники».

— Хенде хох! Сдавайся на хер.

— Классный мотоцикл. Это кому у нас такие выдают?

Подняв машину с земли, Левченко снова уселся в седло и протянул руку — помочь Зибе. Один из синих замахнулся, чтобы ударить его прикладом, но получил от Зибы удар ногой в подбородок.

— Ребята, баба! — радостно сообщил кто-то из солдат, не обращая внимания на упавшего товарища.

«Синие» радостно и удивленно загоготали. Оказавшийся самым наблюдательным передернул затвор.

— Предупреждаю, боевые.

— С дороги! — крикнул Левченко бросая мотоцикл вперед.

Солдат еле увернулся и они вырвались из кольца. Вслед протарахтела очередь. Майор гнал на предельной скорости, думая только о том, куда подевался джип. Через минуту-другую он почувствовал влажное тепло на спине.

— Ты ранена? — его голос внезапно охрип.

Зиба промолчала.

Заехав в лес, Левченко остановился, снял ее и уложил на опавшие листья. Зиба хотела что-то сказать, но смогла только пошевелить губами. Она сделалась бледной, непохожей на себя. Расстегнув ей рубашку, майор понял, что смерть уже витает совсем рядом, протягивает руку из осенней листвы — оттуда, куда не сводя глаз смотрит Зиба.

Удачливая, такая удачливая напарница взяла его руку и сжала пальцы. Закрыв ей глаза, Левченко встал с колен и огляделся, запоминая место. Вот лучший ориентир — щит-указатель на шоссе. Стараясь действовать рационально, он защищался от нелепости этой смерти.

И все-таки Левченко добился своего. Он притормозил на развилке и ждал джип, который резво подпрыгивая на кочках летел сюда по бездорожью. Сейчас Рагозин даст приказ остановиться. Его наверняка уже заинтересовал странный мотоциклист.

Вдруг из-под колес генеральской машины брызнули комья земли. Джип медленно перевернулся, колеса вхолостую завертелись в воздухе. Только теперь с опозданием Левченко расслышал выстрел из гранатомета.

Он погнал в кусты, ломая и закручивая их колесами. Погнал навстречу второй гранате. И рука киллера дрогнула — второй выстрел ушел в сторону. Третий он сделать не успел, сбитый на землю, раздавленный.

Второй и последний раз Слепцов допустил промах…

Часом позже в квартире майора, захлебываясь, зазвонил звонок.

— Что за сумасшедший дом? — пробормотала седая, тщательно причесанная женщина, отрываясь от экрана телевизора.

К звонку добавился громкий стук.

— Успокойтесь, вы сейчас дверь сломаете.

В прихожую влетели несколько человек, одного из них она знала в лицо — сослуживец сына.

— Он оставлял что-нибудь на случай, если придут с работы?

— Во-первых, здравствуйте. Во-вторых где он сам?

— С ним все в порядке. Слишком большое перенапряжение, путается в разговоре. Так оставлял или нет?

— Оставлял, — хозяйка достала из тумбочки под телевизором листок бумаги.

— Поспит и все станет на место, — заверил ее сотрудник.

Информация на листке была краткой, но вполне достаточной для мгновенной реакции ФСБ. Через полчаса были окружены гостиница «Космос», офис фирмы «Сканска», ветхий особнячок. К вечеру Фатеев уже называл известные ему фамилии. В полночь майор Левченко проснулся. Ему сообщили, что министр отделался переломом ноги и двух ребер.

— Мастера взяли?

— Идут по следу.

— Какого черта меня не разбудили?

— Завтра с утра — к начальнику.

Левченко потребовал машину. На ночь учения остановились, и он смог беспрепятственно забрать тело Зибы.

Труп Белозерского выловили через неделю в одном из притоков Москва-реки. Он не успел сильно разложиться. Выстрел был произведен в висок, траектория пули в голове указывала на высокую вероятность самоубийства.

Зибу похоронили рядом с могилой отца. На похоронах почти не было людей. Кроме Левченко пришла еще девушка с уродливо-красной, похожей на дешевую клеенку кожей на лице. Даже несмотря на прекрасные каштановые волосы майор не узнал в ней подругу Зибы с фотографии в модном журнале.

Олег Каллистратов присутствовал на всех заседаниях громкого масонского процесса. Книга, в которой он прослеживал историю масонства в России от знаменитого Новикова, сосланного императрицей Екатериной, до бывшего британского подданного, потомка славного дворянского рода, мгновенно исчезла с прилавков.

Фамилия генерала Мальцева так и не прозвучала на процессе. В отсутствие главного обвиняемого прокуратура не смогла собрать необходимых улик для привлечения его к ответственности.