За окном, чуть слышно шелестя в листве высоких берез и изумрудной траве газона, отвесно падал на землю подсвеченный выглянувшим из-за туч солнцем грибной дождь. Его капли сверкали на лету, как нити стеклянных бус; мокрые кроны старых деревьев блестели, как лакированные, газон казался усеянным миллионами лучистых бриллиантов, как будто некий сказочный богач, споткнувшись, рассыпал здесь свою сокровищницу. Над лесом встала радуга, до которой, как в детстве, хотелось добежать, шлепая по лужам босыми ногами, чтобы потрогать ее рукой.

Человеку, что стоял у окна и смотрел, как идет дождь, отчего-то подумалось, что он уже много лет — да нет, пожалуй, уже не лет, а десятилетий — не бегал босиком по траве. Даже на пляжах дорогих морских курортов, вставая с лежака, суешь ноги в шлепанцы, да и откуда на каком-нибудь Бали или Гавайях взяться нашей, российской, шелковистой муравушке? Носиться босиком по стриженым английским газонам в его возрасте уже не принято, а если бы даже он на это и отважился, удовольствие все равно получилось бы не то. Он все время помнил бы, как выглядит со стороны — высокий, под два метра, статный, уже начавший понемногу грузнеть и дрябнуть, без малого пятидесятилетний мужчина со значительным лицом человека, привыкшего к беспрекословному повиновению окружающих и исполненного сознания своей немаловажной роли в судьбе государства Российского. И вот, вообразите, такой персонаж вдруг принимается с идиотским хохотом бегать туда-сюда по старательно ухоженному газону, увертываясь от струй садовых разбрызгивателей, оскальзываясь на мокрой траве и размахивая руками! Первое, что придет в голову окружающим, это что он хватил лишнего в баре, второе — что сошел с ума… То есть, первым делом они вызовут полицию, а уж потом, когда все так или иначе утрясется, станут сдержанно судачить о причинах странного происшествия. А может, и не станут: коль скоро речь идет о русском, удивляться нечему, а значит, не о чем и говорить, русский — он и есть русский, от них еще и не такого можно ожидать…

Поймав себя на том, что уже мысленно подбирает слова, которыми станет объяснять свое странное поведение гавайским полицейским, и представляет, какими глазами они будут на него при этом смотреть, человек у окна с силой провел ладонью ото лба к подбородку, собрав лицо в горсть. Он вздохнул, вытряхивая из пачки длинную темную сигарету с золотым ободком: какая только чушь ни придет в голову! И это, заметьте, в тот момент, когда надлежит быть предельно собранным и думать только о деле.

А впрочем, что о нем теперь думать? Настал такой момент, когда думать уже поздно, да и предпринять ничего, помимо того, что уже предпринято, нельзя. Все уже придумано и сделано, остается только ждать вестей. А когда новости появятся, вот тогда и настанет время думать дальше и принимать решения в зависимости от того, как, в чью пользу сложится обстановка…

Телефон, что лежал на широком подоконнике, вдруг засиял всеми огнями, басовито зажужжал и боком, по дуге, пополз по гладкой поверхности к краю. Его хозяин, вопреки обыкновению, торчал без дела у окна и любовался грибным дождем уже битых полчаса, так что на подоконнике, под рукой, лежало все, что могло ему понадобиться: оба телефона, городской и мобильный, пачка сигарет, пепельница, зажигалка, очки и еще кое-что на всякий пожарный случай.

Не торопясь отвечать на вызов, он спокойно откинул крышечку зажигалки, крутанул колесико и прикурил, окутавшись медвяным дымом настоящего вирджинского табака. Телефон продолжал жужжать и елозить, подбираясь все ближе к краю подоконника. Человек накрыл его ладонью, остановив это самоубийственное движение, нажал большим пальцем на клавишу с изображением зеленой телефонной трубки и отрывисто бросил в микрофон:

— Слушаю.

— Он умер, — прошелестела трубка ему на ухо безликим, лишенным интонаций голосом, по которому трудно было определить, мужчина говорит или женщина. — При обстоятельствах, не исключающих возможности самоубийства.

— Если верить всему, что о нем говорят, самоубийство для него — самый легкий выход, — не удержавшись от ненужного комментария, заметил он. — Может быть, даже единственный.

— Какие будут указания? — после коротенькой почтительной паузы осведомился голос в трубке.

— Ждать и быть наготове, — ответил он. — Вплоть до особого распоряжения.

— Есть ждать и быть наготове, — продублировал телефонный голос полученный приказ и дал отбой.

Человек у окна глубоко затянулся сигаретой. Умерший отправился в лучший мир почти на целые сутки позже, чем следовало бы. За это время он почти наверняка успел кое-что сказать. Возможно, сказано было многое, а может быть, даже все — все, что мог знать исполнитель, разумеется, но и этого было вполне достаточно для крупного скандала. Очень крупного! Впрочем, масштабы возможного скандала не имели особенного значения: тому, кто угодил под прямое попадание бомбы, безразлично, был это простой фугас или ядерный.

Другое дело, что мертвец уже не сможет повторить свои голословные показания в суде. Сами по себе его слова ничего не стоят, это понятно даже тем, кто эти слова из него выбил тем или иным (несомненно, достаточно жестким, официально находящимся вне закона) способом. Значит, никакого суда, никакого скандала не будет, а что будет, покажет время. Может, и ничего; может, все еще и обойдется.

До сих пор ведь обходилось, не так ли? Кроме того, проигранная битва вовсе не означает поражения в войне. А настоящая война еще толком и не начиналась; на смену погибшему исполнителю, каким бы отменным профессионалом он ни считался, всегда найдется другой, и не один. Будут новые бои, новые потери, но без этого невозможен прогресс. Более того, без труда, риска и крови не только не завоюешь новых высот, но и старые не удержишь. Это закон природы, а против нее, матушки, не попрешь…

Телефон, который он еще не успел донести до подоконника, снова зазвонил — вернее, зажужжал, поскольку хозяин по укоренившейся привычке даже дома оставлял его в режиме вибрации, весьма удобном для человека, львиную долю своего рабочего времени проводящего на различных заседаниях, совещаниях и планерках. Стоящий у окна непроизвольно вздрогнул, отметив про себя, что становится нервным и мнительным, как тургеневская барышня. Один взгляд на дисплей заставил тревожно забившееся сердце успокоиться: звонил сын, а это не сулило никаких неприятностей, помимо тех, что уже давно стали привычными.

Он не ошибся: едва успев поздороваться, отпрыск скрипучим, сварливым тоном осведомился, в честь какого праздника любимый родитель заблокировал все его кредитные карточки.

В сущности, карточки были не его, а отцовские (иначе как кто-то, кроме него, смог бы их заблокировать?), но человек у окна не стал лишний раз сотрясать воздух, произнося вслух то, о чем оба и так отлично помнили.

— Это какая-то ошибка, — сказал он, точно зная, что ни о какой ошибке не может быть и речи. — Наверное, терминал неисправен.

— Это ты неисправен, — весьма непочтительно заявил отпрыск. — Опять у тебя в голове что-то замкнуло… Не понимаю, честное слово, чем я тебе на этот-то раз не угодил?!

Человек у окна немного помолчал, играя каменными желваками на скулах и сжимая телефонную трубку с такой силой, что побелели суставы пальцев. Только этих разборок в песочнице ему и не хватало для полного счастья! Оболтусу двадцать семь лет, а он все еще закатывает истерики родителям, которые, как ему кажется, лишили его карманных денег.

— Повторяю, — произнес он ровным голосом, — это какое-то недоразумение. Я не блокировал твоих карточек. Может, ты опять нализался до полной потери памяти и все спустил в казино?

— Подчиненных своих контролируй! — почти провизжал сын. — Может, мне кровь на анализ сдать, чтобы ты поверил, что я вчера капли в рот не брал? У меня наличных осталось на двадцать литров бензина, а ты морали читаешь!

«Потрать эти деньги на хлеб», — хотел посоветовать счастливый родитель великовозрастного мажора, но снова сдержался — не из чадолюбия, а просто потому, что знал: его слова станут гласом вопиющего в пустыне.

— Хорошо, — сказал он, — я позвоню в банк и выясню, в чем дело.

— Уж будь так добр! — с огромным сарказмом изрек отпрыск и прервал соединение.

Некоторое время человек у окна стоял неподвижно и ожесточенно дымил сигаретой, борясь с раздражением. Дождь пошел на убыль, радуга над березовой рощей засияла ярче, играя цветами спектра, а потом начала тускнеть, превратившись в свой бледный призрак. На дворе стоял август — самая грибная пора. В лесу за каменным забором, что ограждал просторный участок, было полным-полно белых и подосиновиков, которые частенько попадались даже во дворе, вместе с уже начавшей разрастаться за баней крапивой опровергая клятвенные заверения ландшафтного дизайнера в том, что после окончания работ по благоустройству на участке не останется ни единой неучтенной, не запланированной заранее травинки.

Дождь кончился, и вместе с ним улетучилось раздражение. Солнце засияло в полную силу, в небе не осталось ни облачка. От выложенных цветной фигурной плиткой дорожек во дворе валил пар, у бордюров блестели на солнце мелкие прозрачные лужи, в которых корчились хорошо различимые даже со второго этажа утопленники — дождевые черви. Когда-то давным-давно, в полузабытом детстве, он, как и его сверстники, был уверен, что черви выползают из-под земли, радуясь дождю, и забираются в лужи потому, что им это нравится. В полном соответствии с этой теорией он не упускал случая, встретив на мокрой после сильного ливня дорожке дождевого червя, поддеть его прутиком и бросить в ближайшую лужу. Потом ему объяснили, что черви выбираются наружу, спасаясь от заливающей их извилистые подземные ходы влаги, и что в лужи они попадают случайно — слепые и безмозглые, ползут, не разбирая дороги, и оказываются в смертельной западне. И корчатся они в лужах вовсе не от удовольствия, как ему когда-то представлялось, а от удушья…

На какое-то мгновение он ощутил себя дождевым червем, предсмертные корчи которого никому не видны, но оттого не менее мучительны. Заблокированные кредитки сына были весьма красноречивой деталью, означавшей, во-первых, что покойник перед смертью успел-таки многое рассказать, а во-вторых, что слова его все-таки были приняты к сведению. К счастью, у жены, которая в данный момент опустошала бутики и осчастливливала своим присутствием пляжи самых дорогих курортов старушки-Европы, был собственный банковский счет и свои кредитные карты. Дела это не меняло, но избавляло, по крайней мере, от еще одного телефонного скандала.

Усилием воли отогнав посторонние мысли, он потушил сигарету. Нужно было действовать, и действовать быстро — не звонить в банк, естественно, а просто уносить ноги, благо наличных у него было как-нибудь побольше, чем на двадцать литров бензина, и далеко не все его счета были открыты в банках, которые сдают своих клиентов, как стеклотару, по одному звонку из известного учреждения.

К побегу все было давным-давно готово — даже собранный чемодан лежал на кровати в спальне, дожидаясь, когда его оттуда возьмут. На спинке кресла рядом с письменным столом висел цивильный пиджак, карманы которого были набиты деньгами и документами, «мерседес» с залитым под пробку баком скучал в гараже. Говоря по совести, бежать нужно было еще позавчера, когда стало известно об аресте исполнителя, но он почему-то медлил — не то стеснялся чего-то, не то на что-то рассчитывал. А может быть, просто не хотел, полагая бегство бессмысленным?

Пожалуй, верно было последнее. Побег означал спокойную, сытую жизнь вдали от России, пламенным патриотом которой он себя считал. Высокие словеса? Пафос? Да ничего подобного! Пафос — это когда о своем патриотизме кричит склонный к бытовому пьянству и дешевому фрондерству интеллигентишка, неспособный принести пользу не только России, но даже и своей собственной семье. А когда человек упорно, целеустремленно, не щадя ни себя, ни других, всю жизнь трудится на благо своей страны — что это, если не патриотизм самой высокой пробы? И не впервые, увы, истинному патриоту приходится выбирать между изгнанием и смертью. И далеко не всегда его, патриота, преследуют враги России — неважно, внешние или внутренние. Просто общественное благо каждый понимает по-своему, и каждому видятся свои пути и способы достижения этого самого блага.

Он проиграл, спора нет. Но бегство равносильно признанию вины, а никакой вины он за собой не чувствовал. И потом, чего он не видел за границей? Ему еще нет и пятидесяти — пожалуй, рановато подаваться в бюргеры и коротать остаток дней за пивом и чтением газет. Судя по арестованным счетам, ему готовятся нанести удар. Этот удар надо отразить; надо выстоять, не сломаться, и тогда можно будет вернуться к привычной жизни человека, каждый шаг, каждый помысел которого направлен на благо России…

Он отошел от окна, случайно поймав краем глаза свое отражение в зеркальной двери стенного шкафа. Взъерошенная, побитая временем шевелюра, бледное лицо с темными кругами у глаз — красавец! Патриот, радетель о благе народном, спаситель России… Тьфу! Хоть бы себе самому не врал, если уж говорить правду другим не получается…

Повинуясь безотчетному порыву, он откатил в сторону дверцу шкафа. Дверца послушно отошла, мягко рокоча роликами по направляющим, и из неосвещенных, пахнущих дорогим одеколоном недр в глаза ему блеснул шитый золотом погон с тремя большими звездами. Он коснулся кончиками пальцев рукава, провел по колючим лучам генеральских звезд, словно пересчитывая, все ли на месте. Правда и ложь в этой жизни переплетены, перепутаны так тесно, что порой бывает невозможно отличить одно от другого. Он не хотел покоя; он хотел власти — вот она, правда, вся, как есть, до самого донышка. И что с того? Он кто — Мамай, Чингисхан, Гитлер? Бен Ладен какой-нибудь? Ничего подобного! Коренной русак из глубинки, из самого народного нутра — кровь от крови, плоть от плоти. И почему бы ему (пусть не единолично, пусть рука об руку с товарищами) не порулить этим громадным непотопляемым кораблем, имя которому — Россия?

Он вынул китель из шкафа, надел его, одернул лацканы и расправил перед зеркалом плечи. Гражданские брюки без лампасов, пара к тому самому пиджаку, что висел на спинке кресла рядом с рабочим столом, немного портили картину, как и отсутствие галстука с вытканным золотом двуглавым орлом, но сути эти мелкие детали не меняли.

Суть же заключалась в том, что всякому правителю свойственно стремление продержаться у власти как можно дольше. Мудрый правитель в наше время старается по мере возможности достичь этого мирным путем, через завоевание любви и уважения избирателей. А избиратель любит и уважает того, кто способен обеспечить ему максимально комфортное существование ценой наименьших усилий с его, избирателя, стороны. А если говорить об избирателе российском, так того, кого любит, ценит и уважает, он будет ставить во главе страны раз за разом, плюя на конституцию и прочие демократические вытребеньки, по принципу «не было бы хуже». То есть в наше просвещенное время человек, стремящийся удержать власть, должен денно и нощно печься о народном благе и всемерном процветании страны. Потому что в России на штыках и демагогической болтовне долго не продержишься — сметут, и правильно сделают. Заставлять народ нищенствовать и унижаться в такой богатой стране может только скопище жадных болванов, неспособных видеть дальше собственного носа, а болванам у власти не место — того и гляди, и впрямь погубят страну, будь она хоть трижды великая, могучая и богатая…

Мелодично позванивая медалями, среди которых было не так уж много юбилейных, он вернулся к окну. С крыши еще капало, капли сверкали на лету, как драгоценные камни в витрине ювелирного магазина, белесые космы пара стелились над бетонными дорожками и таяли; мир за окном был чисто умытый, радостный, сверкающий, как только что сошедшая с конвейера дорогая иномарка. Он напоминал идеальное представление о том, каким ему полагается быть, и, созерцая эту отрадную картину, было трудно поверить, что она — лишь тонкая пленка, вроде пелены изумрудной ряски, под которой скрывается бездонная гнилая трясина, готовая с сытым чавканьем поглотить дурака, сослепу принявшего ее за поросший шелковой травкой лужок.

Генерал снова потянулся за сигаретами. Он все еще медлил, будто чего-то ждал. И, как бывает почти всегда, когда ждешь неприятностей, он таки дождался.

За воротами, хорошо видный со второго этажа сквозь кованые чугунные завитки ограды, остановился черный «мерседес». Он подъехал, с шорохом и плеском разбрызгивая мелкие лужи, и остановился — с виду небрежно, где попало, а на самом деле с ювелирной точностью — так, чтобы разместившийся на заднем сидении пассажир, выходя, не ступил, упаси господи, в лужу.

Водитель, одетый в темно-серый костюм и демократичную черную рубашку без галстука, с расстегнутым воротом, выбрался из машины первым. Он был неопределенного возраста, со спортивной фигурой и короткой темной прической, слегка тронутой на висках ранней сединой. На переносице у него поблескивали темные солнцезащитные очки, а пиджак на левом боку оттопыривался так, словно этот парень носил в наплечной кобуре один из первых кремневых пистолетов или, наоборот, какой-нибудь бластер из фантастического боевика.

Он двинулся к задней дверце с явным намерением распахнуть ее перед пассажиром — без свойственного состоящим при высоком начальстве холуям в погонах подобострастия, а просто как воспитанный человек, уважающий старшего по возрасту и званию. Но толком проявить свое уважение ему не дали: дверца распахнулась, как от сильного порыва ветра, и пассажир без посторонней помощи выбрался наружу — среднего роста, сухопарый пожилой человек с обильно посеребренной, слегка поредевшей, но все еще густой шевелюрой, которую, не будь она такой короткой, так и подмывало бы назвать артистической. Одернув пиджак, он хмуро покосился на безоблачное ярко-голубое небо, как будто ожидая возобновления дождя, а то и налета вражеской авиации, и что-то сказал водителю. Тот кивнул, и оба посмотрели на окна особняка, за одним из которых стоял генерал в наброшенном поверх штатской рубашки парадном кителе.

Генерал-полковник знал старшего из гостей, как облупленного. Когда-то он даже пытался ему покровительствовать, обучая премудростям карьерного роста, но быстро охладел к своей затее: свежеиспеченный генерал оказался ярко выраженным представителем породы, на которой, по словам героя одного фильма, издревле держится Россия — честным дураком. С тех пор утекло много воды, несостоявшийся протеже генерал-полковника окреп и вошел в силу, хотя настоящей карьеры так и не сделал. За ним тянулась двусмысленная слава честного, неподкупного служаки, бессребреника, отличного профессионала и коллекционера скальпов, под которыми некогда скрывались могучие, изворотливые умы коллег-генералов, подающих большие надежды политиков и олигархов. С точки зрения генерал-полковника он был отменно натасканный цепной пес, палач на твердом окладе, начисто лишенный гибкости долдон, который, давно перешагнув рубеж пенсионного возраста, продолжал свято хранить верность усвоенным еще в школьной пионерской организации принципам и идеалам. Он, чтоб ему пусто было, тоже по-своему понимал благо государства Российского и всегда действовал в полном соответствии с этой своей трактовкой — безнадежно устаревшей, но неуязвимой для критики ввиду своей непрошибаемой верноподданности.

Генерал-полковник отлично понимал, что означает появление этого типа под окнами его загородного дома. Там, внизу, стоял Слепой Пью, доставивший герою Стивенсона черную метку. А сама черная метка, надо полагать, висела под пиджаком у щеголяющего в темных очках водителя, который из них двоих как раз таки больше всего и смахивал на слепого.

Эта мысль, как проникший в щель между двумя ветхими зданиями сквозняк, взвихрила мелкий мусор: обрывки мрачных слухов и легенд, клочки догадок, разрозненные воспоминания о событиях, эти догадки подтверждающих…

Весь этот сор разлетелся в разные стороны, обнажив голую, неприглядную, как грязная ноябрьская мостовая, истину. Теперь стало окончательно ясно, кто ухитрился вычислить и взять с поличным исполнителя. Финал этой драмы тоже был предельно ясен: коль скоро на сцене появилась данная парочка, для гаданий на кофейной гуще уже не осталось места. Показания исполнителя, скорее всего, не были доведены до сведения высокого руководства, которое могло решить так, а могло и этак. Гостя, который незваным пожаловал к генерал-полковнику, «этак», видимо, не устраивало, и он решил действовать по своему разумению, на свой страх и риск.

И, если его спутник действительно был тем, кем казался, о дальнейшем беспокоиться не приходилось.

Генерал-полковник еще колебался, не зная, какое из двух решений ему выбрать, и тут глаза его через стекло встретились с глазами стоявшего у калитки пожилого человека. Рука, будто сама собой, протянулась к подоконнику и взяла с него то, что лежало там просто так, на всякий пожарный случай.

Потому что пожарный случай, судя по всему, уже наступил.

Дом стоял посреди спускавшейся к озеру березовой рощи. Он был трехэтажный, красного кирпича, крытый серой черепицей, и изобиловал какими-то застекленными от пола до потолка выступами, эркерами, пристройками, широкими балконами, верандами и прочими архитектурными излишествами, при виде которых Глебу Сиверову захотелось издать сакраментальный возглас: «Живут же люди!..»

Он, разумеется, промолчал, поскольку знал, какие комментарии последуют с заднего сиденья. Взятый накануне при его непосредственном участии человек заговорил практически сразу: он был профессионал, а каждый профессионал знает, что запираться бесполезно, особенно когда те, кто ведет допрос, тоже профессионалы. Мало кто способен промолчать, испытывая достаточно сильные и продолжительные болевые ощущения, а не открыть интервьюеру душу, получив внутривенно инъекцию грамотно подобранных наркотиков, сумел бы разве что Будда. Единственный по-настоящему действенный способ сохранить тайну — не знать ее вообще; ловкий тип, которого ценой немалых усилий удалось изловить агенту по кличке Слепой, кое-что знал. Он не испытывал ни малейших сомнений по поводу своей дальнейшей судьбы. Когда такие люди, как он, попадаются, их устраняют, независимо от того, сказали они что-нибудь на допросе или молчали, как партизан в гестапо. Молчать, выгораживая тех, кто уже приготовил для него петлю из простыни или заточку из столовой ложки, не имело ни малейшего смысла, и арестованный поспешил рассказать все, что знал, пока у него была такая возможность.

Генерал Потапчук присутствовал на допросе. Он уже тогда был мрачен, как грозовая туча, поскольку был неприятно удивлен, взглянув на задержанного и узнав, за кем, оказывается, они так долго и упорно охотились. А когда тот поделился имеющейся у него информацией, Федор Филиппович и вовсе начал напоминать Глебу восставшего из могилы мертвеца, который еще не решил, улечься ему обратно или, скажем, податься в вурдалаки.

У Глеба была слабенькая надежда, что за ночь генерал немного придет в себя. Он знал, что выдает желаемое за действительное, и не ошибся: события пошли не так, как хотелось Глебу Сиверову, а так, как они должны были пойти, поскольку ими руководили простые и ясные законы — в отличие от законов природы, временные, ибо история человечества имеет начало и конец, но на время своего действия столь же непреложные, как закон всемирного тяготения. Разговорчивый профессионал был приговорен с того момента, как его личность перестала быть тайной; это была такая же аксиома, как то, что подброшенный камень всегда падает вниз, а не вверх. И она получила блестящее (и совершенно излишнее) подтверждение, когда арестованного нашли поутру повешенным на собственных брюках в одиночной камере, расположенной в наиболее строго и тщательно охраняемом крыле следственного изолятора.

Это событие, разумеется, не прибавило Федору Филипповичу бодрости и оптимизма. И дело тут было не в повешенном на светлых, зеленоватого оттенка и нелепого покроя брюках профессионале — генерал наверняка считал, что туда ему и дорога, — а в тех, кто отдал приказ об его ликвидации. Почти всех их Федор Филиппович знал лично, и гибель арестованного служила косвенным доказательством правдивости его слов, в которой и без того никто не сомневался.

Поэтому сегодня с утра Глеб предпочитал первым с ним не заговаривать, а на редкие вопросы, поступавшие от его превосходительства, отвечал коротко, предельно четко и, по возможности, односложно — да или нет. От посторонних замечаний также следовало воздерживаться. Однако он не мог не отметить про себя, что дом, к которому они подъехали, стоит в отличном месте, грамотно посажен и недурно спроектирован — так, что даже Ирина, собаку съевшая на проектировании коттеджей для нуворишей всех мастей и рангов, ограничилась бы лишь парой-тройкой мелких, несущественных замечаний.

Сквозь кованую решетку ограды виднелся зеленый двор, над которым явно потрудился грамотный ландшафтный дизайнер, сумевший удержаться в рамках избранного стиля и не превратить участок в нагромождение того, что Ирина пренебрежительно называла финтифлюшками — так называемых альпийских горок с фальшивыми водопадами, горбатых мостиков над ручьями, которые никуда не текут, валунов размером с гараж для «жигулей», а также гипсовых венер, аполлонов и прочих персонажей греческой мифологии.

Глеб заглушил двигатель, выбрался из машины и направился к задней двери, чтобы помочь Федору Филипповичу выйти, но тот опередил его, самостоятельно выгрузившись из служебного авто. Вид у него при этом был, как у вздорного старикана, который тщится доказать внукам, что еще не настолько одряхлел, чтобы нуждаться в их помощи и поддержке. Язык у Глеба так и чесался, но он снова почел за благо оставить подходящий к случаю комментарий при себе.

Прямая, как стрела, выложенная фигурной цементной плиткой дорожка вела от ворот к гаражу, за открытыми воротами которого поблескивала хромом радиаторная решетка хозяйского «мерседеса».

— Дома, — подозрительно, как будто ждал оттуда неприятных сюрпризов, покосившись на небо, констатировал Федор Филиппович.

Глеб кивнул, соглашаясь. Хозяин этой приятной во всех отношениях усадьбы был не из тех, кто пускается в бега пешком или на такси. И потом, если хорошенько подумать, куда ему бежать? И, главное, зачем? Он давно перешагнул черту, за которой понятия вины и наказания теряют какой бы то ни было смысл, а планета Земля сжимается до размеров теннисного мячика. Он был чертовски силен и влиятелен, и он так давно стремился стать еще сильнее, что, наверное, уже не всегда мог отличить действительность от плодов своего воображения. Он никого не боялся и, хотя дом его по современным меркам выглядел довольно скромно, а сам он был всего-навсего генерал-полковник, привык считать себя неуязвимым для большинства грозящих простым смертным неприятностей и в своих размышлениях оперировать исключительно глобальными или, как минимум, общероссийскими категориями. С некоторых пор господин генерал-полковник стал действительно заметной общественно-политической фигурой. Его скромное по московским меркам загородное жилище давно превратилось в ширму с намалеванным на лицевой стороне портретом честного, бескорыстного служаки; у него было множество обязанностей и еще больше прав, от него зависело решение многих вопросов, и поэтому…

Поэтому, помимо всего прочего, ему полагалась личная охрана.

Во дворе справа от ворот, которые, несомненно, открывались автоматически, стояла аккуратная будка охранника — красный кирпич, отмытое до скрипа стекло и та же серая черепица, что и на доме. Окна в ней были со всех четырех сторон; будка просматривалась насквозь, как аквариум, и было видно, что в ней никого нет. Никто не слонялся по двору с таким видом, словно от его бдительности зависит спасение мира, никто не вылизывал до немыслимого блеска и без того сверкающий «мерседес», и ровным счетом никто не обращал внимания на гостей, которые уже вторую минуту подряд торчали на виду у всего дома перед закрытыми воротами.

— Охраны нет, — рискнул озвучить то, что и без него было очевидно, весьма удрученный этим безлюдьем Глеб. — Не нравится мне это, Федор Филиппович. Может, все-таки вернетесь в машину? А вдруг это засада?

— Если это засада, машина меня не спасет, — помолчав — видимо, чтобы справиться с раздражением и не облаять ни в чем не повинного Глеба, проворчал генерал. — Это стандартный «мерседес», а не БТР, в нем от пули не спрячешься. Да и не хочу я ни от кого прятаться. Как там говорил этот тип, которого ты в конце весны шлепнул? В моем возрасте…

— Уже грешно бояться смерти, — напомнил Глеб, напряженно озирая пустой двор и борясь с желанием достать пистолет. — Она прорастает внутри ветвистым деревом, дающим благодатную тень… В общем, как-то так. Но это, по-моему, вовсе не означает, что надо торопиться.

Федор Филиппович не ответил, и, бросив на него короткий взгляд, Глеб увидел, что генерал опять, не отрываясь, смотрит на окна второго этажа. Последовав его примеру, Сиверов увидел в одном из них парадный генеральский мундир — вернее, человека в парадном мундире, но в первое мгновение в глаза ему бросился именно мундир, как кольчугой, прикрытый орденскими планками и рядами сверкающих медалей. Это зрелище заставило его воздержаться от высказывания вслух предположения, согласно которому хозяин дома все-таки подался в бега, воспользовавшись для этого какой-то другой машиной.

У него на глазах человек отступил от окна, растаяв в темном стекле, как погрузившийся в воду утопленник. Потом до них долетел короткий, приглушенный расстоянием и двойной оконной рамой, будничный хлопок выстрела.

Федор Филиппович еще немного посмотрел на окно, а потом опустил взгляд.

— Все, — констатировал он бесцветным голосом. — Отпустил на всякий случай охрану, чтобы не позориться, и стал ждать, чем обернется дело. А когда понял, что ждать больше нечего, воспользовался единственным выходом, который у него остался.

— Вы имеете в виду заднюю дверь? — спросил недоверчивый Глеб.

— Это вряд ли, — все тем же тусклым и бесцветным, словно неживым, голосом возразил генерал. — По-своему он был честным человеком.

— Очень по-своему, — вставил Слепой, продолжая поглядывать по сторонам, а заодно и прислушиваться, не донесется ли откуда-нибудь из-за дома звук отъезжающей машины, а то и отходящей от личного причала господина генерал-полковника моторной лодки.

Федор Филиппович проигнорировал эту реплику.

— Кроме того, — продолжал он, — у него была цель. Пустившись в бега, о ней пришлось бы навсегда забыть, а бесцельное и сытое, как у бройлерного цыпленка, существование его никоим образом не прельщало. Согласись, материальных благ ему и здесь хватало с лихвой. Не из-за денег же он этот огород городил! Так что, думаю, ты смело можешь вычеркнуть его из своего списка.

— Прежде чем кого-то откуда-то вычеркивать, я бы все-таки хотел убедиться своими глазами, — сообщил Сиверов. — А то как бы потом заново вписывать не пришлось. Одного, помнится, уже вычеркнули, и что из этого вышло?

— Не передергивай, — устало произнес генерал. — А впрочем, как знаешь. В конце концов, это не моя, а твоя компетенция. Валяй, я подожду.

Глеб не стал спрашивать, не хочет ли Федор Филиппович составить ему компанию. Генерал был уже слишком стар, чтобы упиваться зрелищем плавающего в луже собственной крови врага и плясать «Барыню» на его могиле. Кроме того, в доме их могла-таки поджидать засада, и прозвучавший в комнате на втором этаже выстрел мог оказаться просто положенной в ловушку приманкой.

— Вы тут поглядывайте все же, — сказал он. — А то мало ли что…

— Ты мной еще покомандуй, мальчишка, — проворчал Потапчук и достал из кармана пиджака плоскую круглую жестянку с леденцами, которая обычно появлялась на свет, когда его превосходительство испытывал сильные отрицательные эмоции и начинал скучать по сигарете.

Подергав закрытую калитку и экспериментальным путем установив, что, просунув руку между прутьями решетки, не может дотянуться до кнопки, отпирающей электрический замок изнутри, Глеб подпрыгнул, ухватился за похожие на наконечники копий острия и, используя завитки чугунного узора в качестве ступенек, без труда забрался наверх. Спрыгнув на влажный после недавнего дождика, курящийся на солнце теплым паром бетон, он сразу же запустил руку за левый лацкан пиджака и извлек оттуда «стечкин». Сам по себе немаленький, пистолет казался чудовищно огромным из-за надетого на ствол длинного глушителя.

— Вылитый Джеймс Бонд, — прокомментировал его действия оставшийся по ту сторону забора генерал. Похоже, настроение у него все-таки улучшилось, и Глеб понимал, почему: хозяин дома хотя бы напоследок повел себя по-человечески, добровольно сделав то, к чему Федор Филиппович явно намеревался его склонить.

Кажется, он был целиком и полностью уверен в том, что хозяин действительно отослал охрану и, убедившись, что все его козыри биты, пустил себе пулю в висок. Глеб разделял уверенность своего куратора процентов на восемьдесят, а может, и на все девяносто. Но игнорировать оставшиеся десять он не имел права и потому действовал так, словно в доме его и впрямь поджидало целое отделение автоматчиков.

Солнце вовсю светило с очистившегося, ясного, будто отмытого дождем неба, листья берез блестели, как лакированные, в траве сверкали, переливаясь всеми цветами спектра, точь-в-точь как бриллианты при ярком освещении, капельки росы. Чувствуя лопатками полунасмешливый взгляд Федора Филипповича, Глеб осторожно двинулся вперед. Обстановка была какая-то нерабочая, слишком яркая и жизнерадостная, и Глеб радовался тому, что у клиента хотя бы нет соседей, поскольку чувствовал, что его крадущаяся по двору фигура с пистолетом в руке на фоне всего этого великолепия смотрится в высшей степени нелепо и неуместно.

Еще ему подумалось, что эта уединенность выдает господина генерал-полковника с головой, разрушая его маскировку. Каков скромняга! Всего-то и имеет, что трехэтажный коттеджик с бревенчатой русской банькой да одинокий «мерин» в гараже — не так уж много для генерал-полковника, особенно в наше время и особенно в Москве. А что под этот скромный домишко отведен добрый гектар золотой подмосковной землицы, да не где попало, а в водоохранной зоне, далеко в стороне от ближайшего людского жилья, так это, надо полагать, ничего не значащий пустячок. Ну, нравится человеку уединение, ну, не любит он, когда соседи к нему на участок через забор заглядывают! Настолько не любит, что не поскупился оплатить прокладку всех коммуникаций протяженностью километров в пять или около того. Мелочь, казалось бы, но — красноречивая…

В метре от дорожки, по которой он шел, шелестела раскидистой кроной старая береза. В траве у ее корней блеснула темно-коричневая, будто лакированная, шляпка боровика. Не удержавшись, Глеб поискал глазами и сразу же нашел еще два — один побольше, а другой совсем молоденький, с еще нераскрывшейся шляпкой и толстенькой, крепкой ножкой. Он всегда был равнодушен к грибам и не понимал, как можно испытывать азарт, отыскивая в траве и прошлогодних листьях эту разновидность плесени, да не просто отыскивая, а затем, чтобы потом употребить ее в пищу. Отношение к грибам у него было европейское — он ими брезговал, как и жареными насекомыми, которые в странах Юго-Восточной Азии считаются лакомством. Тем не менее, сакраментальное: «Живут же люди!» снова пришло ему на ум; он уже почти ожидал увидеть за следующим деревом мирно жующего травку зайца, а то и какого-нибудь лося, но не увидел никого, в том числе и залегшей с оружием наготове охраны.

В открытом настежь гараже было чисто прибрано и пусто. Глеб пощупал капот «мерседеса». Капот был холодный. Спохватившись, Слепой вынул носовой платок и стер с покрытого черным лаком железа отпечаток своей ладони, а потом натянул перчатки: осмотр места происшествия, жертвой которого стал человек такого калибра, проводится очень тщательно, и ему вовсе не улыбалась перспектива оставить свой автограф в базах данных МУР и ФСБ.

Он оглянулся. Яркий августовский денек был, как картина рамой, обведен по периметру широким проемом ворот. Отсюда, из прохладной полутьмы, он казался еще ярче, чем был на самом деле. «Неба клочок, солнца глоток, пока не спущен курок», — вспомнилось Глебу. Строчка пришлась, что называется, не в тему: курок уже был спущен. Сквозь завитки чугунной ограды виднелся единоутробный близнец «мерседеса», возле которого стоял Слепой; около машины, сунув руки в карманы и посасывая леденец, прохаживался генерал Потапчук. В гараже и в доме было тихо, лишь на стене слева от входа негромко жужжал, мотая киловатты, электрический счетчик.

Тогда он повернулся спиной к солнечному свету, дослал в ствол пистолета патрон и, мысленно перекрестившись, толкнул незапертую дверь, что вела из гаража в дом.

Все это началось чуть меньше трех месяцев назад, на границе мая и июня. Точнее, началось это гораздо раньше — примерно тогда, когда нога первого русского солдата ступила на каменистую почву Северного Кавказа. Глебу Сиверову было не впервой с головой окунаться в сложную и темную игру, десятилетиями ведущуюся вокруг этого неспокойного региона, но к данному конкретному делу Федор Филиппович подключил его только тогда, когда он завершил предыдущую работу. Слепой видел в этом верный знак доброго отношения его превосходительства к своей скромной персоне: сам по роду службы вынужденный параллельно заниматься множеством дел, генерал обычно старался не взваливать на своего лучшего агента больше одного задания за раз. В этой тактике, помимо всего прочего, сквозил свойственный всякому крепкому профессионалу прагматизм: каким бы хорошим, прикладистым и удобным ни был, скажем, молоток, попытка забить им два гвоздя одновременно, как и погоня за двумя зайцами, вряд ли увенчается успехом.

Новое задание не стало для Глеба неожиданностью. Он уже много лет не ездил в метро и не разрешал делать это жене, но жили они, тем не менее, в Москве, да еще, в придачу ко всему, никак не могли избавиться от скверной привычки время от времени включать телевизор и выходить в глобальную информационную сеть.

Двадцать девятого марта Ирина вернулась домой бледная и взбудораженная; Глеб, который был уже полностью в курсе последних событий, постарался, как мог, ее успокоить, но, честно говоря, не очень-то преуспел, поскольку ситуация отнюдь не располагала к благодушию. Взрывы в метро унесли сорок жизней; бомбы пронесли на станции и привели в действие женщины-смертницы, и именно это Ирине было сложнее всего понять. «Как же надо ненавидеть, чтобы отважиться на такое! — безжалостно ероша и терзая прическу, риторически восклицала она. — Как надо ненавидеть! И кого — нас! Тебя, меня… Что мы им сделали?» — «Гм», — не удержавшись, сказал тогда Глеб, имея в виду, разумеется, себя, и только себя. «Хорошо, — правильно поняв это неопределенное междометие, поправилась Ирина, — что им сделала я? Или любая другая женщина из тех, что там погибли?» — «Любая из них могла родить или уже родила солдата, — ответил Глеб, — который мог впоследствии убить, а может быть, уже убил мужа, отца, брата, свата или просто земляка любой отдельно взятой шахидки. Отомстить солдату трудно — она не знает его в лицо, он с автоматом, за броней, и притом не один… А месть — дело святое. В общем, Восток — дело тонкое…» — «Ты мне еще Киплинга процитируй, — с горечью предложила Ирина. — Запад есть Запад, Восток есть Восток…»

В этом споре, как и в подавляющем большинстве подобных споров, никакая истина не родилась. И это было закономерно, поскольку спорили они на сугубо обывательском, кухонном уровне. Ирине не хватало информации, а Глеб намеренно умалчивал о том, что знал. Его вполне устраивал такой уровень обмена мнениями: это позволяло Ирине выговориться, а ему — отдохнуть от собственных мрачных размышлений на данную тему.

Впрочем, старался он напрасно. Интернет буквально кишел информацией, о которой умалчивали так или иначе контролируемые государством источники. Блогеры обвиняли ФСБ в отсутствии фантазии, наперебой выдвигая собственные версии — то откровенно глупые, то уже отвергнутые следствием на этапе первоначального обсуждения, а порой вполне жизнеспособные и по этой причине давно находящиеся в активной разработке у ведомства, которое они так упоенно критиковали. «Сарафанное радио» не отставало от глобальной сети, так что информации Ирине хватало и без мужа. Буквально каждый вечер, проведенный им дома, омрачался обсуждением этой невеселой темы; говорила, в основном, Ирина, Глеб старательно отмалчивался, а в ответ на вопрос, которым заканчивался каждый такой разговор: «А что об этом думают у вас?», — лишь красноречиво пожимал плечами. Ирину такой ответ, естественно, не устраивал, а он и вправду толком не знал, что именно обо всем этом думают «у них», поскольку был по горло занят другими делами, весьма далекими от взрывов в метро.

Тем не менее, он чувствовал, что чаша сия его не минует. Премьер-министр в свойственной ему интеллигентной манере пообещал выковырять организаторов взрывов со дна канализации; Глеб, услышав это заявление, лишь тихонько вздохнул: лезть в канализацию, да еще на самое дно, ему не хотелось, но это была его работа, и он не уставал мысленно благодарить Федора Филипповича за дарованную ему отсрочку.

Но все когда-нибудь кончается, в том числе и любые отсрочки. В конце прохладного, дождливого мая все-таки настал момент, когда его превосходительство, деликатно предоставив своему агенту три дня отдыха после успешно завершенной операции, назначил ему встречу на конспиративной квартире.

В условленный час генерал переступил порог мансарды старого дома в одном из арбатских переулков и немедленно скривился, как от неимоверной кислятины, оглушенный извергаемой мощными динамиками музыкой. Глеб догадывался, зачем его вызвали; настроение у него в связи с этим было не ахти, и для поднятия боевого духа он слушал «Полет валькирии» Вагнера. Увидев появившуюся на лице Федора Филипповича недовольную гримасу, он убавил громкость стереосистемы. Изгиб генеральских губ стал чуточку более пологим, а мученический излом бровей — не таким крутым, как мгновение назад. Глеб сделал музыку еще тише, и в лице генерала Потапчука произошли соответствующие изменения. Это напоминало то, как растет или, наоборот, укорачивается полоска индикатора уровня звука на экране телевизора; сообразив, что выбрал не самое подходящее развлечение, Сиверов выключил музыку совсем, и лицо Федора Филипповича приобрело нормальное, привычное выражение.

— Конспиратор, — язвительно похвалил он Глеба, проходя в комнату и усаживаясь в свое любимое кресло у окна. — Гляди, дождешься, что соседи на тебя в суд подадут!

— Хотел бы я посмотреть, как они станут судиться с нашей конторой, — хладнокровно парировал Сиверов.

— То-то и оно, — констатировал генерал. — Я и говорю: конспиратор! Ты мне скажи, на кой ляд тебе надо, чтобы от твоей музыки стены аж до первого этажа дрожали? Ты же у нас Слепой, а не глухой!

— Это я беса изгоняю, — не кривя душой, сообщил Глеб.

— Ну и как, изгнал? — иронически поинтересовался Федор Филиппович, копаясь в портфеле.

— Увы, — коротко ответил Слепой, предоставив собеседнику право самостоятельно догадаться, кого он подразумевал под бесом, которого безуспешно пытался изгнать.

Выпущенная им стрела отскочила от брони генеральского самообладания, не оставив на ней ни малейшей царапинки.

— Исламский терроризм снова поднимает голову, — не прекращая рыться в портфеле, сообщил его превосходительство.

Глебу показалось, что над ним попросту издеваются, но он промолчал: похоже было на то, что от внимания Федора Филипповича не укрылась его маленькая шалость с постепенным уменьшением громкости музыкального центра, и теперь господин генерал просто сравнивал счет.

— Насколько мне известно, — продолжал Потапчук, — в метро ты не ездишь и Ирине не велишь. Но недавние печальные события, полагаю, не прошли мимо твоего внимания, хотя ты и был занят делами, весьма от них далекими.

Сиверов снова промолчал: ответа от него не требовали, а ненужные реплики могли только продлить и без того тягостную ввиду своей ненужности преамбулу.

— Мне поручили проверить одну из рабочих версий, — сообщил Федор Филиппович. Он, наконец, прекратил раскопки в недрах своего потрепанного портфеля, поднял взгляд на Глеба и едва заметно усмехнулся, увидев его кислую мину. — Понимаю, — сказал он, — что в данном конкретном случае ты предпочел бы более простую и конкретную работу: я тебе — фотографию, ты мне — оригинал в охлажденном виде… Не надо! Не надо искать легких путей, Глеб Петрович. Потому что легкие пути, как правило, заводят совсем не туда, где нам хотелось бы очутиться…

— М-да, — неопределенно отреагировал на это философское замечание слегка обескураженный проницательностью генерала Слепой.

— Впрочем, — продолжал генерал, не дождавшись более развернутой реакции, — фотография тоже будет. В свое время. А пока — вот что. Общеизвестные факты я перечислять не стану — слава богу, не на телевидении работаю, — а перейду сразу к делу. По имеющейся оперативной информации, террористы не намерены останавливаться на достигнутом и готовят новую атаку, мишенью которой на сей раз станет здание ФСБ на Лубянской площади…

— Вы же обещали не перечислять общеизвестные факты, — не удержался от маленькой шпильки Слепой.

Шпилька на поверку оказалась не так уж и мала.

— Виноват, — строго произнес генерал. — Я что, чего-то не знаю? Впервые слышу, что подготовка террористического акта в здании главного управления ФСБ — общеизвестный факт!

— Всякий, кто проходил или проезжал мимо упомянутого здания и видел бетонные блоки, которыми его огородили, чтобы было невозможно подогнать вплотную к стенам начиненную взрывчаткой машину, неизбежно должен сделать определенные выводы, — сказал Глеб. — Это не сложнее, чем сложить два и два, а у нас страна повального среднего образования. Лубянка находится в центре города, и, если каждый, кто через нее проезжал и видел эти… гм… Багратионовы флеши, рассказал об увиденном еще хотя бы одному человеку, факт подготовки нападения на Лубянку можно смело считать общеизвестным. Даже всемирно известным, если учесть, что там ездят и иностранцы… Сколько-то лет назад еще можно было надеяться, что хотя бы американцы не поймут, что к чему, но теперь даже они поумнели. Да как!..

— Ты закончил? — выдержав мхатовскую паузу, ядовито осведомился Федор Филиппович.

— Так точно, — отбарабанил Глеб. — Закончил. Но не иссяк. Тема-то благодатная, век бы сидел на кухне за бутылкой и языком чесал: чего, дескать, этим чернож… неймется? Дать им, сукам, по рогам, да как следует, чтобы век помнили! Сровнять этот их Кавказ с землей, заасфальтировать и сделать платную стоянку… или, скажем, всероссийскую свалку бытовых и промышленных отходов — вот это в самый раз! А мировое сообщество попричитает маленько и успокоится. Куда ж оно денется, когда у нас такой ядерный потенциал? Жить-то, небось, всем охота, даже Европарламенту!

— А чтобы причитали не слишком долго, мы им газ перекроем, — в тон ему поддакнул Федор Филиппович. — Ну, теперь все?

— Да какое там все! — окончательно распоясавшись, воскликнул Глеб, которому очень не хотелось переходить к делу.

Он был офицер, он был профессионал; он был, черт подери, платный киллер, но даже ему было трудно понять людей, упорно лезущих к пусть мизерной, но все-таки власти по лестнице, сложенной из человеческих трупов. Так же трудно ему было понять тех, кто, жертвуя все новыми и новыми жизнями, не желал делиться с соседями пирогом, который был не в состоянии съесть сам.

Однажды — недели, эдак, полторы назад, — Ирина за ужином с неимоверной горечью, почти с отчаяньем, сказала: ну, что же они, в самом-то деле, творят? Да соберитесь вы все вместе, поговорите по-человечески, утопите все оружие, сколько его есть на планете, в Марианской впадине, направьте все интеллектуальные, производственные, финансовые и энергетические мощности на мирные цели, и через пятилетку — да нет, через год! — этот маленький шарик станет таким райским местечком, что смертность населения автоматически сведется к нулю: никто просто не захочет умирать, а должным образом профинансированная медицина сделает бессмертие практически возможным и общедоступным…

Глеб, разумеется, промолчал, поскольку все, что он мог сказать, Ирина прекрасно знала сама. Человек в основной своей массе — то еще быдло, и в силу не до конца понятных современной науке причин самым сильным наркотиком для него была и остается власть. Кто-то стремится властвовать над миром, кому-то довольно небольшой постсоветской республики, а еще кто-то вполне удовлетворяется покорным страхом в глазах жены и детей.

В обществе, где всем всего хватает, власть не нужна, и именно поэтому власть имущие наркоманы никогда не станут по-настоящему заботиться о благоденствии своих подданных. Как сказал незабвенный Аркадий Райкин: пускай все будет, но чего-нибудь не хватает. Так, для уважения к власти, которая, хотя бы теоретически, может дать недостающее — буханку хлеба, стакан воды или персональный вертолет, поскольку ездить на автомобиле уже наскучило, да и пробки не дают житья. Власть должна защищать рядовых граждан, и, когда никакого врага на горизонте не наблюдается, она сама его создает, чтобы, чего доброго, не стать ненужной. Властолюбие и алчность испокон веков идут рука об руку, и именно это, а вовсе не недостаток материальных ресурсов, во все времена делало невозможным осуществление на практике утопических мечтаний о земном рае.

— Какое там все, — повторил Глеб. — Об этом можно говорить часами и даже целыми днями. Вот, к примеру, с Ириной в проектном бюро работала мусульманка. Так после этих взрывов ее буквально за три дня затравили и выжили из коллектива. И это архитекторы, интеллигенция. А она, между прочим, татарка откуда-то из-под Казани, и хиджаб, наверное, только по телевизору и видела… Честное слово, я не удивлюсь, если ей в один прекрасный день захочется подбросить в вестибюль родного учреждения сумку с гексогеном. А желающих поднять на воздух Лубянку наверняка столько, что, если собрать их в кучу, можно голыми руками прорыть еще один Беломорканал. И далеко не все они на поверку окажутся мусульманами.

Федор Филиппович демонстративно покосился на часы, и Глеб замолчал. Генерал не был виноват в несовершенстве мира; кроме того, он тоже был женат, имел собственную кухню и, надо полагать, вечерами выслушивал от супруги еще и не такие перлы кухонной философии.

— По некоторым данным, — заговорил его превосходительство таким тоном, словно за все это время Сиверов не проронил ни словечка, — в Москве с недавнего времени действует постоянный центр, управляющий действиями террористов. В том числе, как ты понимаешь, и смертников-шахидов. Именно там были спланированы и подготовлены взрывы на Лубянке и Парке Культуры, и там же в данный момент разрабатывается акция, мишенью которой является здание нашего управления. Надеюсь, ты понимаешь, насколько это серьезно.

— Разумеется, — нахмурив брови и придав лицу сосредоточенное, в высшей степени серьезное выражение, значительным тоном поддакнул Сиверов. — Я готов, можете на меня полностью рассчитывать. Костьми лягу, но не позволю международному терроризму попортить ваш кабинет.

— Подход не идеальный, но вполне конструктивный, — одобрил его энтузиазм Федор Филиппович. — Только я предпочел бы, чтобы ты все-таки перестал ерничать. Да и костьми ложиться вовсе не обязательно. Пускай эта сволочь костьми ложится, а ты мне еще пригодишься.

— Центр, — хмыкнул Сиверов. — Центр… Как-то непохоже это на террористов. Вся их сила в том, что они неуловимы и вездесущи, а тут — центр какой-то, да еще в Москве… Так и представляю себе офисное здание — стекло, бетон, зеленое знамя над входом, куча новеньких японских джипов у парадного подъезда, а внутри полным-полно бородачей в камуфляже. Подходи, окружай и начинай зачистку — милое дело!

— Не совсем так, — вертя в руках извлеченную из портфеля коробочку с леденцами, сказал Федор Филиппович. — Где-то они, несомненно, базируются, какая-то крыша над головой у них есть. Но центр — это не здание, а группа людей, скорее всего, очень немногочисленная. Возможно, это всего один человек — тот, кто этот центр возглавляет, а остальные так, на подхвате.

— Тогда это должна быть весьма неординарная личность, — заметил Глеб.

— Более чем, — кивнул Потапчук. — Ты себе даже не представляешь, насколько неординарная.

Он отложил в сторону коробочку, внутри которой, как горошины в погремушке, брякнули леденцы, и достал из портфеля красную пластиковую папку. Папка была полупрозрачная, и в ней, насколько мог судить Глеб, не было ничего, кроме фотографии — по-видимому, той самой, которую генерал обещал показать, когда придет время.

— Вот, полюбуйся, — сказал Федор Филиппович, извлекая фотографию из папки и протягивая Глебу.

— Шутить изволите, ваше превосходительство? — осведомился тот, взглянув на снимок. — Личность, не спорю, известная и где-то даже легендарная. Но ведь он, если память мне не изменяет, уже года три, как землю парит!

— А сколько лет парит землю старший лейтенант ВДВ Глеб Петрович Сиверов? — вопросом на вопрос ответил генерал. — Он ведь, помнится, погиб еще в Афганистане. Да и после того ему пару раз случалось погибать. Помнишь? То-то же. А то — землю парит…

— Но ведь было же официальное сообщение, — сказал Глеб, уже понимая, что городит чепуху. — Была спецоперация, были потери с обеих сторон, было опознание тел, в том числе и этого… Что же, все это — липа?

— Может, и не липа, — пожал плечами генерал. — Может, обыкновенная ошибка или небезуспешная попытка выдать желаемое за действительное. И потом, этот Джафар Бакаев был генералом еще при Дудаеве. С тех пор утекло уже очень много воды, он многому научился, недаром ведь его так долго не могли прищучить. И что, скажи на милость, мешало ему обзавестись хоть дюжиной двойников? Возможно, те, кого взяли в плен во время той операции, были на сто процентов уверены, что на их глазах геройски погиб именно Черный Волк — Бакаев. А на самом деле это был двойник… А может, ты и прав, и то сообщение о ликвидации Джафара — чистой воды липа. Как бы то ни было, есть очень веские основания полагать, что он жив, полон сил и перенес свою ставку в первопрестольную. Как черный ферзь на шахматной доске — просочился сквозь оборону белых и бесчинствует в тылах… А кое-кто теперь теребит ордена и звезды на погонах, полученные за его голову, и думает: мать моя женщина, что ж теперь будет-то? Орден отберут, в звании понизят, да и страшно, елки-палки: а вдруг этот волчара и впрямь ухитрится заминировать Лубянку?

— Да, — с притворным сочувствием произнес Глеб, — что и говорить, положение тяжелое.

— Не вижу повода для зубоскальства, — строго сказал Федор Филиппович. — Я такого позорища, как эти бетонные блоки на мостовой около управления, пожалуй, и не упомню. Осталось только окна мешками с песком заложить, запереть все двери, погасить свет и притвориться, что все разошлись по домам.

Глеб задумчиво покивал, соглашаясь. Он проезжал через Лубянку буквально на днях и был весьма неприятно впечатлен зрелищем, о котором говорил генерал. Это напоминало последний рубеж пассивной обороны, хотя на деле, разумеется, все было далеко не так мрачно. А с другой стороны, куда уж мрачнее-то? Одна из главных целей террористов — посеять в рядах противника страх и панику. И эта цель благополучно достигнута: страх и паника посеяны, да не где-нибудь, а на самой Лубянке. Причем они сильны настолько, что их уже даже не скрывают, о чем неопровержимо свидетельствуют лежащие на мостовой посреди Москвы бетонные блоки… Еще бы противотанковых ежей понаставили и заплели их колючей проволокой!

— В общем, задание понятно, — сказал он. — Найти и уничтожить. Выковырять со дна канализации и положить обратно — желательно, в виде разрозненных деталей, не поддающихся повторной сборке. Чтобы больше не воскрес.

— Вот именно, — кивнул Потапчук. — Только так, и никак иначе: уничтожить.

— Уничтожить — не проблема, — вздохнул Слепой. — А вот найти — это да… Или у вас и адресок имеется?

— Ишь, чего захотел! Адресок ему подавай… Был бы адресок, мы бы с тобой узнали, что Черный Волк, оказывается, был жив, только из новостей, причем именно так — в прошедшем времени. Нет, Глеб Петрович, придется нам с тобой самим над этим поработать. Конечно, кое-какая информация есть, и я тебя с ней ознакомлю, но не обольщайся: большой пользы ты из нее не извлечешь. Искать Бакаева придется тебе.

— Кто бы сомневался, — снова вздохнул Глеб и принялся задумчиво разглядывать фотографию, на которой был изображен немолодой, до самых глаз заросший густой, черной с проседью бородищей мужчина в больших противосолнечных очках и армейском камуфляже без знаков различия.

Зажатое среди голых скал высокогорное селение Балахани утопало в темной зелени садов. Абрикосы уже собрали, урожай продали, и приземистые, раскидистые деревья стояли пустые под жарким августовским солнцем, терпеливо дожидаясь следующей весны, когда селение снова окутается белой кипенью цветения.

Балахани террасами спускалось к бегущей по дну ущелья речке, без затей именуемой Балаханкой. Укоренившиеся в расщелинах скал корявые, перекрученные ветрами сосны напоминали часовых, высматривающих с укрепленных высот подкрадывающегося к селению врага. Увы, толку от их бессонной вахты не было никакого, и даже всемогущий Аллах, о незримом присутствии которого напоминала выступающая из зелени садов островерхая макушка мечети, не уберег правоверных мусульман Балахани от свалившихся на их головы неисчислимых бедствий.

На обочине вырубленной в скалах, никогда не знавшей асфальта дороги, подняв облако пыли, остановилась побитая ржавчиной белая «шестерка». Правая передняя дверца открылась, и вышедший из нее молодой, одетый с провинциальным щегольством черноволосый парень помог выбраться из машины сидевшей сзади девушке в длинной юбке, модной кофточке и платке-хиджабе. Наклонившись к открытому окну, он что-то сказал водителю, рассмеялся над ответной шуткой, дружески помахал рукой, и «шестерка» укатила в сторону больницы, бренча отставшими железками и волоча за собой длинный шлейф белесой пыли. У ближайшего перекрестка она притормозила и прижалась к обочине, чтобы разминуться с выехавшим из-за поворота большим темно-синим джипом. Правый стоп-сигнал у нее не горел; потом погас и левый, и водитель, не включая указатель поворота, свернул направо, в узкий, круто карабкающийся в гору проулок.

Парень и девушка посторонились, пропуская ехавший им навстречу, прочь из селения, джип. Машина была не местная; с недавних пор ставший в Балахани привычным зрелищем иностранный регистрационный знак был осенен кольцом из маленьких желтых звездочек — гербом Евросоюза — и украшен буквой «F», намекавшей на то, что данное транспортное средство прикатило в это глухое даже по меркам Северного Дагестана место с родины Мольера, Дюма и Николя Саркози.

— Журналисты, — проводив машину хмурым взглядом исподлобья, неприязненно, почти с ненавистью, произнес молодой человек. — Опять приезжали спросить у старого Расула Магомедова, что он почувствовал, когда увидел на фотографии в интернете голову Марьям. Я бы им за этот вопрос сам, лично, головы поотрывал, клянусь!

— Они не виноваты, это их работа, — без особенной уверенности возразила девушка.

Ей было лет семнадцать; она еще не вышла замуж и потому ездила в город за покупками в сопровождении брата или еще кого-нибудь из родственников. При ней был новенький полиэтиленовый пакет с купленными в Махачкале обновками и косметикой.

— Вороны тоже не виноваты, что слетаются на падаль, — непримиримо сказал молодой человек. — Их работа — выклевывать мертвецам глаза, а работа журналистов — лгать и вываливать в грязи честное имя людей, которым они в подметки не годятся. Чего они только ни наболтали про Марьям! И что она была вдовой этого Вагабова, и что дружила со второй смертницей, Джанет, и что в дом ее отца каждый день приходят люди из леса — поздравить, что дочь стала шахидкой, и что Анвар, родной брат, сам привез ее к месту взрыва… Кем надо быть, чтобы говорить о человеке такое?!

Девушка промолчала. Брат говорил это не впервые; сказать по правде, с тех пор, как стало известно о смерти Марьям Шариповой, он никак не мог успокоиться, и его гневные филиппики в адрес журналистов, военных и следователей, которые не оставляли в покое ее семью, звучали ежедневно, а бывало, что и по несколько раз на дню.

Брата было легко понять. Мамед Джабраилов работал хирургом в единственной больнице Балахани и был неравнодушен к двадцатисемилетней учительнице из местной школы. Его не останавливал ни ее возраст, ни то, что Марьям уже успела побывать замужем. Он всерьез подумывал о женитьбе, и родители одобряли выбор сына. Семья Расула Магомедова пользовалась в Балахани всеобщим уважением, хотя и не могла похвастаться большим богатством. Сам Расул целых тридцать пять лет преподавал в школе русский язык, его жена Патимат вела биологию, а дочь Марьям, окончив с красным дипломом педагогический университет, уже четыре года работала в той же школе завучем. У нее было два высших образования — математика и психолога, — она была умна, красива, современна, и никто из знавших ее лично ни на минуту не допускал мысли, что Марьям могла добровольно пойти в шахидки.

Никто не понимал и того, каким образом она очутилась в Москве. Накануне двойного теракта в столичном метро они с матерью отправились в Махачкалу. Марьям попросила мать подождать ее на улице — ей надо было зайти в магазин за хной для волос. А через десять минут позвонила с незнакомого номера и сказала Патимат, чтобы та ее не ждала: дескать, она зашла к подруге и вернется позже, одна. После этого странного заявления связь резко оборвалась.

Своего мобильника у Марьям не было; встревоженная мать набрала номер, с которого поступил звонок, но тот оказался недоступен. Она обзвонила всех подруг дочери, живущих в Махачкале, но никто из них не имел представления, где находится Марьям. Растерянная Патимат Магомедова вернулась домой одна, а следующим утром на станции метро «Лубянка» в далекой Москве прогремел взрыв…

Мамед Джабраилов не сомневался, что Марьям была не террористкой-смертницей, а такой же жертвой, как и остальные сорок человек, чьи жизни унесли взрывы в метро. И его младшая сестра Залина не без оснований опасалась, что он вынашивает планы мести. Единственным, но зато труднопреодолимым препятствием на пути к осуществлению этих планов было то, что Мамед не знал, кому именно он собирается отомстить. Залина знала, что он ведет осторожные расспросы среди односельчан и своих знакомых в Махачкале. Время шло, результатов не было, и Мамед начал понемногу выходить из себя и терять осторожность. Это могло плохо для него кончиться: слух о проявляемом им любопытстве мог достичь не тех ушей. И тогда в хирургическом отделении больницы высокогорного селения Балахани почти наверняка опять откроется вакансия, которую будет не так-то легко заполнить…

Залина не раз пыталась намекнуть Мамеду, что надо быть осторожнее, а лучше всего совсем отказаться от этой самоубийственной затеи, но брат ее не слушал: по его мнению, она была еще чересчур молода и слишком мало понимала, чтобы давать ему советы. Ей было известно, что он прячет у себя в комнате пистолет, но эту небезопасную информацию Залина держала при себе, все еще не в силах принять решение, как поступить: открыто поговорить с братом, рассказать обо всем отцу или просто выкрасть оружие и от греха подальше утопить в Балаханке. Мамед часто ставил ей в пример самостоятельную и независимую Марьям, а сам обращался с ней, как с вещью или комнатной собачонкой — пусть горячо любимой и всячески оберегаемой, но бессловесной и не имеющей права на собственное мнение.

Они повернули направо и стали карабкаться в гору по вырубленным в скале крутым ступенькам. Справа и слева от них зеленели сады и белели стены крытых глиняной черепицей двухэтажных аварских домиков. На соседней улице, параллельной той, с которой они свернули, стоял милицейский «уазик» с поднятым капотом. Из-под капота торчал обтянутый серыми камуфляжными брюками зад водителя. Сдвинутая за спину открытая кобура, из которой выглядывала рукоятка пистолета, лоснилась на солнце; прислоненный к переднему крылу машины автомат тускло поблескивал вороненым железом, уставив в небо тонкий комариный хоботок ствола. Испачканные маслом голые загорелые локти водителя шевелились, из моторного отсека доносилось позвякивание металла и негромкое пение, иногда прерываемое кряхтеньем и произносимыми вполголоса крепкими словечками.

Эту знакомую до боли картину можно было наблюдать почти всякий раз, когда служивший в махачкалинской милиции двоюродный племянник главы местной администрации Рамзан Якубов наведывался в родные края. Сержант Якубов любил родное селение, чего нельзя было сказать о вверенном ему «уазике» мафусаилова века: старый драндулет терпеть не мог тряскую и крутую проселочную дорогу, что вела в Балахани, и, одолев ее, неизменно объявлял забастовку.

Было замечено, что, независимо от мер, принимаемых водителем к тому, чтобы заставить машину двигаться, этот тайм-аут длился около полутора часов, плюс-минус десять минут. По истечении указанного срока машина заводилась как ни в чем не бывало и всем своим видом выражала полную готовность продолжить путь.

Рамзану не единожды указывали на то, что время, которое он проводит, склонившись над горячим двигателем, можно было бы с таким же успехом потратить на другие, более приятные занятия, как то: чаепитие в хорошей компании, беседа с умным, уважаемым человеком или просто продолжительный перекур. Толку будет столько же, говорили ему, зато удовольствия не в пример больше. Но Рамзан Якубов явно задался целью переупрямить свой дребезжащий тарантас и с упорством, потешавшим все селение, продолжал ковыряться в трамблере, продувать жиклеры в карбюраторе и снимать, а затем снова ставить на место трубки системы охлаждения каждый раз, когда машина глохла посреди улицы и отказывалась заводиться.

(Происходило это, к слову, почти всегда на одном и том же месте, за десяток домов от жилища Якубовых, напротив дома старого Исы Евлоева, дочь которого, сорокадвухлетняя Загидат, давно рассталась с надеждой когда-нибудь выйти замуж и родить отцу внуков. Поговаривали, что это неспроста — разумеется, в шутку, поскольку невезучая Загидат была почти двухметрового роста, некрасивая, с кривой спиной, имела на носу поросшую жесткими черными волосами бородавку и носила обувь сорок четвертого размера.)

Жестом призвав сестру к молчанию, Мамед Джабраилов начал на цыпочках подкрадываться к машине. Залина осталась на месте, с улыбкой наблюдая за его маневрами. Мамед и Рамзан десять лет просидели за одной партой и были близки друг другу так, как не всегда бывают близки родные братья.

Приблизившись к «уазику», Мамед осторожно потянулся к беспечно оставленному без присмотра автомату. Его пальцы уже готовы были сомкнуться вокруг ствола, и тут Рамзан Якубов, не поднимая головы и не оборачиваясь, на полуслове оборвал песню и резко выкрикнул:

— Бах!!!

Мамед отдернул руку и отпрянул, напуганный этим неожиданным выкриком.

— Ага, попался! — радостно воскликнул Рамзан и выпрямился во весь рост — вернее, выпрямился бы, не воспрепятствуй этому поднятый капот.

Раздался гулкий металлический удар, и Рамзан, пятясь и потирая относительно чистым запястьем ушибленный затылок, слез с бампера, на котором стоял.

— Зачем машину ломаешь, а? — смеясь, поинтересовался Мамед. — Взялся чинить — чини, а ты ее бодаешь, как баран!

— Здравствуй, красавица, — присаживаясь на бампер и все еще потирая затылок, обратился к Залине Рамзан. — Вывела на прогулку своего сумасшедшего брата, да? Хорошо за ним следи, он у тебя такой — что делает, сам не понимает. Автомат у меня хотел украсть, думал, он игрушечный. Ты его за руку держи, не отпускай. А лучше запри его дома, и поехали со мной в город. А твой глупый брат пускай остается тут баранов пасти, может, хоть они его научат уму-разуму…

Он встал, чтобы обняться с приятелем. Мамед крепко похлопал его по обтянутой черной майкой широкой спине, а Рамзан, ладони которого были густо испачканы маслом и графитовой смазкой, ограничился тем, что сдавил его бока локтями. У Мамеда затрещали ребра: когда-то Рамзан Якубов входил в сборную Дагестана по классической борьбе, и хватка у него до сих пор была железная.

— Иди домой, Залина, — освободившись из медвежьих объятий школьного друга, сказал сестре Мамед. — Я поговорю с Рамзаном и приду.

— Я его провожу, чтобы не заблудился, — сверкая белозубой улыбкой, пообещал Якубов. — А то еще забредет куда-нибудь не туда и начнет ломиться в чужие двери: открывайте, хозяин пришел!

— Как такого болтуна в милицию взяли, не понимаю, — не остался в долгу Мамед. — Тебя, наверное, из спорта выгнали за то, что на ковре соперников своим длинным языком душил. Или забалтывал до потери сознания.

— Неправда, — оскорбился Якубов. — Совсем не за это. А знаешь, за что? Никому не говорил, тебе скажу! Я их не душил и не забалтывал. Я их целовал.

— Куда? — окончательно развеселившись, спросил Мамед.

— Э, что за вопрос! Некультурно такое спрашивать. Куда, куда… Ты классическую борьбу по телевизору видел? Можно подумать, там, на ковре, есть выбор — сюда хочу целовать, сюда не хочу… Куда мог дотянуться, туда и целовал, понятно?

Залина, не удержавшись, прыснула, прикрылась краешком хиджаба и ушла, напоследок бросив на красавца-милиционера лукавый, заинтересованный взгляд через плечо.

— Зачем с такими талантами в Махачкале милиционером работаешь? — посмеиваясь, спросил Мамед. — Тебе в Москву надо, в шоу-бизнес.

— Я просился, — снова присаживаясь на железный бампер «уазика», сообщил Рамзан. — Не взяли, слушай! Сказали, с мужиками целоваться мало. Надо учиться, развивать дарование, а где я его стану развивать, если из борьбы ушел?

Он кое-как обтер руки куском замасленной ветоши и достал сигареты. Мамед щелкнул зажигалкой, и друзья закурили, слушая, как во дворе Евлоевых невезучая Загидат скрипучим голосом пилит за что-то старого Ису. Жухлая, запыленная зелень садов млела в неподвижном послеполуденном зное, пыль на дороге казалась белой, как сахар, со дна ущелья доносилось журчание прыгающей с камня на камень Балаханки. Знакомый мальчишка провел мимо них навьюченного собранным в горах хворостом ишака. Он поздоровался, завистливо косясь на автомат, и пошел своей дорогой, поднимая босыми ногами пыль и подгоняя хворостиной своего лениво бредущего скакуна.

— Хорошо здесь, — дымя сигаретой и озираясь по сторонам, мечтательно произнес Рамзан. — Тихо, спокойно… И, наверное, никаких новостей.

— Никаких, — подтвердил Мамед. — Хромой Джафар вторую ногу сломал, теперь будет хромать на обе.

— Что делается, слушай! — воскликнул Якубов. — Вот ведь не везет человеку!

— Не везет, да, — хмыкнул Мамед. — Обкурился до полного обалдения, забрался на крышу и стал оттуда разговаривать с Аллахом. Пока родня бегала за лестницей, чтоб его оттуда снять, он сам спустился, кратчайшим путем. Очухался уже в палате, увидел на ноге гипс и спрашивает: кто это меня так? А жена ему говорит: известно, кто — Аллах. Не понравилось, наверное, говорит, как ты с ним разговаривал, вот он тебя и приструнил, чтоб в другой раз неповадно было муэдзина изображать…

— Да, — сказал Рамзан, — у жены Джафара не язык — бритва. Что делается!..

— А ты чем порадуешь? — спросил Мамед.

Якубов перестал улыбаться, поскольку точно знал, какие именно известия интересуют школьного друга.

— Для тебя новостей нет, — сказал он со вздохом. — Прости, дорогой, но, боюсь, их и не будет. Я пытался навести справки, но ты же сам понимаешь, о таких вещах вслух не говорят. Да и расспрашивать опасно. Спросишь одного, спросишь второго, а третий поговорит с тобой и отправит весточку в лес: дескать, Рамзан Якубов много на себя берет, сует нос не в свое дело, выведывает, вынюхивает…

— Эх, ты, милиция! — с упреком сказал Мамед.

Он знал, что несправедлив к старому другу. Даже московская милиция сильно отличается от того благородного образа, который старательно создают кинематографисты и авторы телесериалов. Что уж говорить о Северном Кавказе, где все повязаны друг с другом неразрывными узами кровного родства, старинной родовой дружбы и такой же старинной вражды, которая зачастую связывает людей крепче, чем самое близкое родство! Тем не менее, удержаться от упрека было просто невозможно.

Рамзан, как всегда, прекрасно все понял и не обиделся.

— Милиция, да, — кивнул он и придавил каблуком окурок. — Только то, что я милиция, не означает, что я, как баран, должен подставлять глотку под нож. Какая тебе будет польза, если меня средь бела дня расстреляют в упор прямо в центре города? Милиция… Вот скажи, ты помнишь, почему Марьям с матерью в тот день поехали в Махачкалу? Я тебе напомню, дорогой. Отец Марьям в тот день гостил у моего дяди в его городском доме. Он позвонил жене и сообщил, что в дом ворвалась милиция. А потом перезвонил уже из отделения и сказал, что все в порядке, но Патимат с дочерью все равно поехала туда.

— Ну? — сказал Мамед.

— Вот тебе и «ну». К Расулу с самого начала не было никаких претензий, он поехал в райотдел просто затем, чтобы поддержать моего дядю и братьев. Их доставили в Кировский РОВД, подержали и выпустили. Я потом специально туда подъехал, спросил: зачем моих родственников взяли, что они такое натворили? Дядя — уважаемый человек, глава администрации, зачем такого человека ни за что обидели? А они говорят: был сигнал. А был сигнал, не было сигнала — разве проверишь? Может, кто-то нарочно им позвонил, чтобы заманить Патимат и Марьям в Махачкалу, а может, это просто случайное совпадение, откуда я знаю? Я — сержант, водитель, — он похлопал ладонью по горячему пыльному бамперу, на котором сидел, — мое дело — крутить баранку, и мне, между прочим, уже дважды об этом напоминали, когда я начинал задавать слишком много вопросов. В этом деле московские генералы не могут разобраться, так что ты хочешь от простого сержанта?

— Я тебе скажу, чего я хочу, — после недолгого раздумья пообещал Мамед. — Только ты сразу не начинай кричать и размахивать руками, ладно? Скажи, у тебя есть верные люди?

— Это смотря для чего, — уклончиво ответил Рамзан. — Если посидеть за столом и спеть хором, то верных людей у меня — целый Дагестан. А если для чего-то другого, так, прежде чем ответить, надо знать, для чего.

— Хочу выманить этих крыс из норы, — признался Мамед. — Кто-то должен ответить за смерть Марьям, верно? За горе ее родителей, за позор ее семьи и всего нашего селения…

— Ну-ну, — прервал его немного патетическую речь Рамзан. Он протянул приятелю открытую пачку сигарет, и они закурили по второй. — И как ты собираешься их выманить, Шерлок Холмс? ФСБ не выманила, а он выманит… Каков герой!

— ФСБ, — пренебрежительно повторил Мамед. — В ФСБ, наверное, только после того, как установили личность Марьям, нарисовали на карте кружок и подписали: «Балахани». А я здесь родился и вырос, нашу семью на сто верст в округе все знают.

— И что из этого?

— Предположим, кто-то пустит слух, что Залина восхищается подвигом Марьям и этой своей сверстницы, Джанет Абдуллаевой. Тогда…

— Постой, — поперхнувшись дымом, перебил его Рамзан. — Ты что, в самом деле сумасшедший? Думай, что говоришь! И о ком. Это же твоя родная сестра. Ты должен о ней заботиться, защищать ее…

— Я и пытаюсь ее защитить, — резко сказал Мамед. — Ведь ты же хорошо знал Марьям, верно? Скажи, ты веришь, что она пошла на это добровольно?

Рамзан Якубов наморщил лоб, с силой потер ладонями щеки, оставив на них темные полосы, тяжело вздохнул и, наконец, признался:

— Нет. Добровольно — это вряд ли.

— Вот видишь! — воскликнул Мамед. — Неизвестно, чем они ее запугали, какую дрянь вкололи. И это может повториться, причем с кем угодно — со мной, с тобой, с Залиной, с невезучей Загидат… А если они подойдут к Залине, когда она будет гулять по Махачкале под нашим присмотром, мы их возьмем, и они уже больше никогда никого не убьют. Залина согласится, я знаю.

— А вот я не знаю, — с сомнением произнес сержант. — Я бы на ее месте точно не согласился.

— А на своем?

— Даже не знаю… А что ты собираешься делать потом? Мести не боишься?

— Им только того и надо, чтобы мы все их боялись, — мрачно объявил Мамед. — Боишься, не боишься… В конце концов, возьму сестру и уеду с ней в Москву. Станем работать…

— В шоу-бизнесе, — с невеселой усмешкой подсказал Рамзан. — Хорошо, дорогой, я подумаю. Поговорю с ребятами, есть у меня на примете пара-тройка человек… Только учти, каждый день ходить за вами хвостом мы не сможем — сам понимаешь, служба.

— Я тоже живу не на проценты с отцовского капитала, — огрызнулся Мамед. — Раз в неделю, по выходным, часок-другой — по-моему, это не так трудно.

— Нетрудно, — согласился Рамзан. — Хромому Джафару тоже было нетрудно свалиться с крыши. И я был неправ, когда сказал, что ему не везет. На самом деле он счастливчик: мог ведь сломать не ногу, а шею… Скажи, а ты счастливчик или нет? Когда богохульствуешь, стоя на краю крыши, это надо знать наверняка.

— Я тебя не заставляю, — сквозь зубы процедил Мамед.

— Да что ты говоришь! Правда?! — обрадовался сержант Якубов. — Клянусь, брат, подумать страшно, как это будет выглядеть, если ты все-таки начнешь меня заставлять. Ногти плоскогубцами вырывать станешь, зубы электродрелью сверлить, нет?

— Вот болтливый ишак! — с досадой произнес Мамед Джабраилов и затоптал длинный окурок. — Все, я пошел. Надо успеть до вечера залатать крышу на сарае, отец вторую неделю ворчит. А вечером на дежурство заступать…

— Дежурство — это хорошо, — заявил Рамзан. — Хватит времени на то, чтобы починить свою собственную крышу. Займись, советую, как друг. Она у тебя уже набекрень, а скоро совсем съедет.

— Ты поможешь или нет?

— Куда же я денусь? Ты хоть раз слышал от кого-нибудь, что Рамзан Якубов бросил друга в беде? Правильно, не слышал. Так никто не скажет, и я хочу, чтобы все именно так и оставалось. Но ты все-таки подумай, пока есть время.

— Я подумаю, — пообещал Мамед.

Проводив его долгим задумчивым взглядом, Рамзан Якубов одной длинной затяжкой добил сигарету, бросил окурок в пыль, вздохнул и снова полез под капот: нужно было установить на место снятый карбюратор.

— Как всегда, обворожительна, — приветствовал вошедшую в студию ведущую Леночку Морозову генеральный (и единственный) продюсер телевизионной компании «Северо-Запад ТВ» Иосиф Кацнельсон.

В отличие от Леночки Морозовой, которая действительно была если не обворожительна, то, как минимум, очень и очень мила, Изя Кацнельсон, которого друзья и коллеги для краткости звали попросту Кацем, являл собою весьма непрезентабельное зрелище. Он был толст, неопрятен, безобразно волосат (причем последнее касалось не только верхней части его весьма неглупой головы, но и всех остальных участков его жирного тела, которые он вольно или невольно выставлял на всеобщее обозрение), одевался, как бомж, и разговаривал, как одесский гопник. При взгляде на него так и подмывало брезгливо зажать пальцами нос, но, к немалому удивлению всех, кто встречался с ним впервые, ничем, кроме хорошего парфюма, от Изи Каца не разило.

Изя был отцом-основателем компании и, помимо функций продюсера, исполнял в ней обязанности генерального, коммерческого, финансового и всех прочих мыслимых и немыслимых директоров. Он был главный бухгалтер, заведующий отделами кадров, рекламы и маркетинга, а также главный и выпускающий редактор в одном флаконе. Чего он не умел, так это поддерживать в рабочем состоянии постоянно ломающуюся аппаратуру, но с этим неплохо справлялся его школьный друг и первый (а также последний) заместитель Геннадий Воропаев по прозвищу Крокодил.

Изя Кац был уникум; более того, он был гений. Если бы не его лень, он мог бы стать кем угодно и давным-давно возглавил бы список журнала «Форбз», оставив Билла Гейтса и прочих конкурентов далеко за кормой. Но ему было интереснее сидеть перед телевизором, пить пиво и, почесывая волосатое брюхо, издевательски ржать над выпусками новостей, чем зарабатывать миллиарды. При этом он оставался уникумом и гением; если бы не его гениальность, так называемая телекомпания «Северо-Запад ТВ» уже много лет назад приказала бы долго жить.

Самим фактом своего существования компания «Северо-Запад ТВ» отвергала все ныне действующие законы экономики и развития рыночных отношений. Эта шарашкина контора со штатом в пять человек (который господин Кацнельсон полагал неоправданно раздутым и не сокращал только в силу присущих ему мягкотелости и человеколюбия) была бы еще кое-как уместна на заре лихих девяностых. Но на исходе первого десятилетия двадцать первого века она выглядела странным недоразумением, наподобие вымершего сколько-то миллионов лет назад трилобита, бойко снующего между колесами мчащихся по Тверской автомобилей.

Изя Кац все это прекрасно понимал, и все это его ни капельки не смущало. Он продолжал непринужденно валять дурака у всех на виду, с одинаковой легкостью забалтывая насмерть и чиновников из окружной управы, и представителей крупных фирм-конкурентов, которые были не прочь, как они выражались, «прикупить» его детище, и даже собственных подчиненных, которые время от времени начинали городить какой-то вздор, требуя повысить зарплату или хотя бы выплатить то, что им причитается по действующему трудовому договору. Его ничто не брало, и Гена Воропаев по прозвищу Крокодил почти всерьез предлагал заразить его вирусом иммунодефицита, чтобы посмотреть, что из этого получится, а потом, когда будет достигнут вполне предсказуемый результат, продать полученную из Изиной крови вакцину от СПИД Всемирной организации здравоохранения и вдобавок огрести за свое эпохальное открытие Нобелевскую премию.

— Мерси, — ответила на комплимент начальника Леночка Морозова. — Фу, а накурили-то как! Хоть топор вешай, честное слово! Кац, ты когда зарплату отдашь?

— Да, — оживился полулежавший в кресле Крокодил, — в самом деле, когда? Вопрос актуальный, животрепещущий, народ им живо интересуется.

— Очень живо, — вставил сидевший ко всем спиной у компьютера оператор Валера Самокатов. Он монтировал отснятый накануне сюжет о беспределе коммунальщиков, которые, не разобравшись, вместе с бродячими собаками усыпили любимую дворнягу пенсионерки Ивановой.

Задача перед Валерой стояла архисложная: он должен был отыскать золотую середину между никому не интересными излияниями пенсионерки, косноязычными оправданиями представителя многогрешных коммунальных служб и захватывающими видами различных частей тела Леночки Морозовой, которая вела данный эпохальный репортаж. Количество упомянутых видов прямо указывало на то, что оператор Валера неравнодушен к смазливенькой ведущей; Леночка его душевных порывов не разделяла: она мечтала о карьере телеведущей на настоящем канале — если не на Первом, то хотя бы на Втором, — и выгодном браке, который раз и навсегда избавит ее от материальных проблем. Она была дура, но действительно хорошенькая, а главное, умела каким-то непостижимым образом (непостижимым, в первую очередь, для нее самой) вызывать у людей доверие и симпатию.

Мучимый тяжким похмельем Иосиф Наумович Кацнельсон поднес к толстым губам пивную бутылку, сделал богатырский глоток, крякнул и блаженно закатил глаза, всем своим видом демонстрируя готовность деликатно обойти неудобный вопрос о зарплате.

Но Леночка Морозова была человек идеи. Когда в ее микроскопическом мозгу что-то застревало, свернуть ее с избранного курса было невозможно.

— Где мои бабки, Кац? — подбоченившись, перефразировала она свой вопрос.

Иосиф Наумович закатил глаза и издал мученический вздох. Его жирная короткопалая ладонь легла на то место, где под толстым слоем хорошо упитанной плоти скрывалось чувствительное еврейское сердце. Другая рука тем временем опять поднесла к губам пивную бутылку. Изя Кац гулко глотнул, утер тыльной стороной ладони большие красные губы и сообщил:

— Я установил в студии сигнализацию и тревожную кнопку.

— То есть наши денежки плакали, — констатировала Леночка Морозова, проявлявшая несвойственную ей сообразительность всякий раз, когда дело касалось презренного металла — вернее, говоря современным языком, презренной бумаги.

— Опять, — не оборачиваясь, заметил оператор Валера Самокатов.

— Как обычно, — сказал Крокодил Гена, закуривая очередную сигарету. — Ей-богу, уйду в хакеры!

— Не понимаю, — сказал Кац, — как можно уйти туда, где ты давным-давно обосновался?

Это была правда. Телекомпания «Северо-Запад ТВ» обладала правом на трансляцию сорока трех каналов кабельного телевидения на территории района. О том, каким образом ему удалось заполучить, а главное, сохранить за собой это право, господин Кацнельсон скромно умалчивал. Помимо упомянутых сорока трех каналов, студия транслировала сорок четвертый, единственной и неповторимой звездой которого являлась Леночка Морозова. Сетка вещания данного канала включала в себя выпуски новостей, которые вела Леночка, музыкальную передачу «Желаю вам», где Леночка интимным голоском зачитывала поздравления на фоне заставки из розочек, и программу «Полезные советы», в которой Леночка с умным видом объясняла домохозяйкам, как ободрать со стен старые обои и без проблем очистить от скорлупы вареные яйца. Еще там была реклама — как правило, даваемая бегущей строкой, но за отдельную плату озвучиваемая все той же Леночкой. Оставшееся эфирное время забивалось фильмами, которые Крокодил беззастенчиво (и бесплатно) скачивал из интернета, а также синоптическими и астрологическими прогнозами того же происхождения. Зачитываемые Леночкой «полезные советы» и кулинарные рецепты извлекались оттуда же; на большее Гена-Крокодил вряд ли был способен, и все присутствующие, включая его самого, прекрасно об этом знали.

— Обосновался, — ворчливо передразнил своего работодателя Крокодил. — Обосновался… Да если бы! Люди, между прочим, в сети реальное бабло заколачивают, а я тут батрачу на тебя, как этот…

— Бабло, бабло, — горестно повторил Кац. — Все зло в мире не от женщин, — он отвесил Леночке иронический полупоклон, — а от него, проклятого, от этого вашего любимого бабла. Ну, на что оно вам?

— Ты голову лечить не пробовал? — осведомилась Леночка, раздраженно притопывая красивой ножкой.

— А чем я, по-твоему, сейчас занимаюсь? — спросил Кац, салютуя ей пивной бутылкой и делая очередной могучий глоток.

— Козел, — бросила в бой последний резерв Леночка.

— А вот и неправда, — невозмутимо парировал Кац. — Дети мои! — тоном проповедника воскликнул он, воздев к потолку руку с бутылкой, на дне которой плескалось энное количество взбитого в густую пену пива. — Скажите, разве ваш отец вас когда-нибудь подводил?

— Ежемесячно, — не прерывая работы, сказал оператор Валера.

— Пятого и двадцатого числа, — внес необходимое уточнение злопамятный Крокодил.

— Козел, — подвела неутешительный итог Леночка Морозова.

— Неблагодарные, — с горечью констатировал Кац, разминая сигарету. — Разве я хоть раз не отдал вам того, что задолжал?

— Попробовал бы ты не отдать! — едва ли не хором проскандировал трудовой коллектив компании «Северо-Запад ТВ».

— Спелись, — пожаловался равнодушному потолку нисколько не сконфуженный Кац и со скворчанием высосал из бутылки остатки пивной пены. — Просто на удивление дружная компания! Да как вы не понимаете, что сигнализация — это не роскошь, а необходимость?! Вы только представьте, что сейчас, прямо сию минуту, сюда ворвется компания пьяных отморозков и, угрожая заточками и бутылочными горлышками, заставит Леночку петь в прямом эфире «Хеппи бездей ту ю, дорогой Кабан», а потом на радостях изнасилует нашего Крокодила…

— Почему меня? — обиделся Крокодил.

— Хорошо, тебя и Самокатова. А потом отберет у вас бумажники, вынесет отсюда всю аппаратуру и спокойно удалится…

— Много им будет проку от наших бумажников, — проворчал Крокодил.

— Да ладно вам! — воскликнул Кацнельсон. — Не будьте вы такими меркантильными! Будут вам ваши деньги…

— Когда? — немедленно спросила практичная Леночка.

— Как только, так сразу, — уклончиво ответил Кац. — Думаю, через неделю. Ну, максимум, через две.

— Козел, — повторила Леночка.

— Конченый, — увеличивая на весь экран изображение ее едва прикрытых мини-юбкой соблазнительных бедер, убежденно поддакнул Валера Самокатов.

— Козелус вульгарис парнокопытиус, — блеснул знанием латыни Крокодил Гена.

— А поработать никто не хочет? — вежливо осведомился Кац.

— Я, например, работаю, — заметил Самокатов. — В отличие от остальных.

— Зато, как все остальные, задаром, — напомнил Крокодил Воропаев.

— По-твоему, облизываться на мои ляжки — это работа? — обратилась к оператору Леночка. — Кац, уволь его за сексуальные домогательства!

— А где он другого дурака на мое место найдет? — резонно возразил Валера. — Я, между прочим…

— Хватит, — перебила его ведущая. — Что там у нас сегодня?

— Да все, как обычно, — сказал Кац, еще не подозревая, насколько это заявление далеко от действительности. — Поздравления, полезные советы… В общем, на час работы. Потом новостной блок… Самокат! Ты в курсе, что до эфира десять минут?

— Допустим, — с достоинством откликнулся оператор.

— Ты монтаж когда закончишь?

— Как только, так сразу, — сообщил мстительный Самокат.

— Ну, и кто тут козел? — ни к кому конкретно не обращаясь, пожаловался Кац.

Раздался звонок в дверь. Телевизионщики переглянулись — все, кроме Самокатова, который, наконец, взялся за ум и старательно «запикивал» эмоциональные фразеологизмы, которыми была густо пересыпана речь лишившейся любимой собачки пенсионерки Ивановой.

— Кого это черт несет? — поинтересовался Крокодил.

— А ты сходи и посмотри, — предложил Кац. — Вдруг это рекламодатель?

— А почему я?

— А кто — я? — подчеркнуто изумился Кац, коротким и точным ударом о край стола открывая новую бутылку пива.

— Значит, приезжают эти — пик! — на своем — пик-пик! — фургоне, — доносился с рабочего места Валеры Самокатова голос пенсионерки Ивановой, — достают свое — пик-пик-пик — ружье и как начнут — пик-пик! Я им говорю: пик-пик-пи-пиииик! — делаете? А они мне: шла бы ты, мать, на пик, не мешай, пик-пик, работать!

Звонок в дверь повторился. Крокодил, кряхтя, выбрался из кресла и нехотя, нога за ногу, побрел в прихожую. Студия располагалась в стандартной двухкомнатной квартире на первом этаже. Это была квартира Иосифа Кацнельсона; помимо всего прочего, он здесь жил, и раскладушка, на которой он спал, стояла за шкафом, где вперемежку с его нижним бельем хранились компакт-диски с надерганными из интернета боевиками и ужастиками и разрозненные детали давно приказавшей долго жить аппаратуры.

— Я говорю: пик-пик-пик, и пик, и пи-пик я вашу пиканую управу! — продолжала боевая пенсионерка. — Где такой закон, пи-пик вашу мать, чтоб собаку в ошейнике пиии-ип, как последнюю пии… ку?! Да я вас, пи-пик, за это пии… ком поставлю и пиииии-ип, как последних пи-пик, чтоб знали, куда из своего пик-пик ружья пи-пиииии…

— Самокат, — сказал Кацнельсон, — делай, что хочешь, но в таком виде это в эфир не пойдет. Что это за соло на пищалке?

— Пик, — сказала ему в ответ пенсионерка Иванова. — Пик-пик-пик я их всех, и ваше пик-пик телевидение тоже.

— Полностью с вами согласен, — пробормотал Изя Кац и глотнул из горлышка запотевшей бутылки.

— А что мне делать — вместо нее говорить? — возмутился Самокат. — Так у меня не получится. Потому что жалко. Это же не текст, а законченное художественное произведение — ни прибавить, ни отнять!

— А ты, пи…чка крашеная, засунь свой микрофон в — пииииии! — и катись отсюда, пока я тебя вот этой пик-пик-овиной по горбу не пипикнула…

— Старая чокнутая сука, — сказала Леночка Морозова.

— Старая чокнутая пии-ка, — поправил Кац.

В комнату, пятясь, вернулся Крокодил.

— Але, народ, тут такое дело… — начал он и замолчал, пребывая в явном и решительно непонятном для коллег затруднении.

— Что там у тебя? — глотнув пива, поинтересовался Кац.

— У меня рекламное объявление, — отодвинув с дороги отчего-то ставшего чертовски неуклюжим Крокодила, сообщил отменно одетый жгучий брюнет с внешностью героя-любовника, вслед за пятящимся Крокодилом входя в студию.

— Бегущей строкой? — интимно проворковала проницательная Леночка, узревшая в брюнете потенциального спонсора.

— Нет, — сказал посетитель. — У меня есть ролик, записанный на флэшку. И я хочу, чтобы вы немедленно пустили его в эфир. Это возможно?

— Это возможно, — на правах продюсера вмешался в беседу Кац. — Но вы хотя бы приблизительно представляете, сколько это будет стоить? Эфир расписан по секундам, и каждая секунда — это небольшой золотой слиток…

— Деньги не имеют значения, — объявил брюнет.

При этом он приподнял на уровень пояса правую руку. Это сделало понятным и объяснимым как его пренебрежение к деньгам, так и странную растерянность Крокодила Гены: в руке у посетителя обнаружился большой черный пистолет самого зловещего вида.

— Я вас умоляю, — с сильно утрированным одесским акцентом сказал Кац, на полную мощность включая свое обаяние.

Краем глаза он видел серую, как сырая штукатурка, мордашку Леночки и отвисшую челюсть Крокодила Гены Воропаева. Валера Самокат так и не обернулся; почуяв неладное спиной, он скорчился перед монитором компьютера в такой позе, словно хотел забраться внутрь.

— Не надо делать резких движений, мы же взрослые, разумные люди! — на правах генерального продюсера пытаясь спасти ситуацию, продолжал Кац. — Если из-за каждого пустяка махать большим пистолетом, будет — вы знаете, что? Не знаете? Так я вам скажу! У вас таки устанет рука, вот что будет!

Внутри у него было холодно и пусто: он ясно видел, что перед ним стоит мусульманин. Даже скинхед может дрогнуть перед всесокрушающим напором еврейского обаяния в сочетании с одесским юмором; скинхед — да, может, хотя бы теоретически, а вот мусульманин — вряд ли. Пипикал он ваше жидовское обаяние, как сказала бы незабвенная пенсионерка Любовь Сергеевна Иванова.

Подтверждая его догадку, посетитель поднял свой пистолет повыше и направил ему в лоб. В таком ракурсе было хорошо видно, что пистолет настоящий — не игрушечный, не пневматический и не газовый, а самый что ни на есть боевой, и притом весьма солидного калибра. Изя Кац был человек мирный и плохо разбирался в стрелковом оружии, но смотревшая ему в переносицу черная дыра пистолетного дула на глаз смахивала на жерло полевой гаубицы.

— Поставь бутылку и принимайся за дело, иудей, — посоветовал посетитель, свободной рукой извлекая из кармана пиджака флэшку, корпус которой был выполнен в форме ключа.

Кацнельсон послушно поставил на пол около кресла полупустую бутылку, взял протянутую посетителем флэшку и пересел на пустующее место Крокодила.

— По какому каналу? — спросил он, радуясь тому, что, занятый делом, имеет полное право не смотреть на пистолет.

— По всем, — как и следовало ожидать, сказал посетитель.

Со стороны прихожей послышался топот и какая-то возня.

Кац все-таки обернулся и увидел, как в студию, теснясь, вошли еще трое кавказцев. В отличие от первого, одеты они были попроще и напоминали не то торгашей с овощного рынка, не то работяг с шиномонтажки за углом. Все трое были небриты, и каждый имел при себе вместительную спортивную сумку.

Один из них, одетый в джинсы и камуфляжную куртку с подвернутыми до локтей рукавами, обольстительно улыбаясь, двинулся грудью на Леночку Морозову. Леночка попятилась; кавказец продолжал напирать и напирал до тех пор, пока не загнал ее в угол. Второй взял за шиворот скорчившегося за своим компьютером Самоката, выдернул его из кресла, как морковку из рыхлой земли, и небрежным толчком направил туда же, составить компанию ведущей. Третий грубо пихнул в том же направлении все еще торчавшего посреди комнаты Крокодила. Толчок был сильный, но скверно рассчитанный: вместо того, чтобы упасть в объятия теснящихся в углу коллег, Крокодил шмякнулся лопатками в стену в метре от двери, ударившись локтем о висящий на видном месте календарь с видом Иерусалима. Календарь закачался, как маятник, но не упал. Крокодил, потирая ушибленный локоть, присоединился к Леночке и Самокату.

Иосиф Кацнельсон отвернулся к монитору и на секунду обреченно прикрыл глаза. «Как глупо», — подумал он.

Красочный настенный календарь с видами Святой Земли ему три месяца назад привезли из самого Израиля. Кац не стеснялся своей национальности, но и не кичился ею; календарь с легко узнаваемыми пейзажами и надписями на иврите был нужен ему ровно столько же, сколько и любой другой — то есть не нужен вообще. Поэтому он пролежал на шкафу долгих три месяца, пока вчера, наконец, Изя Кац не повесил его туда, где он сейчас висел. Сделано это было вовсе не из-за внезапно пробудившегося национального самосознания или ностальгической тоски по родине предков, а лишь затем, чтобы прикрыть только что установленную кнопку экстренного вызова милиции.

У Каца еще оставалась слабенькая надежда на то, что Крокодил ударил локтем не по самой кнопке, а выше или ниже нее. Почему бы и нет? Существует ведь такая вещь, как везение! Да и еврейскому богу, если он есть, настало самое время вмешаться в ситуацию и немножечко помочь одному чересчур предусмотрительному иудею, который сам себя перехитрил.

— Работай, — произнес позади него главарь кавказцев, чувствительно ткнув Изю между лопаток стволом пистолета.

Кац подавил горестный вздох и, мысленно вверив себя воле Бога, в которого никогда не верил, вставил принесенный кавказцем съемный дисковый накопитель в гнездо на передней панели системного блока компьютера.

Беспрепятственно пройдя сквозь два кольца оцепления, машина остановилась перед третьим. Дальше дороги не было, о чем красноречиво и недвусмысленно свидетельствовал поставленный поперек проезжей части бронетранспортер. Его пятнистая стальная туша почти полностью закрывала обзор, вырисовываясь четким черным силуэтом на фоне слабеющего зарева пожара и тревожных красно-синих сполохов множества проблесковых маячков. Оранжевые отблески огня плясали на осколках битого стекла, которыми были усеяны тротуары по обе стороны улицы, и казалось, что на асфальте дрожат и переливаются лужицы жидкого пламени. Выбитые окна и витрины магазинов безмолвно свидетельствовали о силе недавно прогремевшего взрыва. Гражданских на улице не было: те, кого эвакуировали из дома, на первом этаже которого разместилась студия кабельного телевидения «Северо-Запад ТВ», находились за третьим кольцом оцепления, а остальные затаились в глубине своих квартир, осторожно выглядывая из окон. Это было небезопасно: в эпицентре событий постреливали.

Сейчас стрельбы не было, с той стороны доносилось только металлическое рявканье мегафона. Слов было не разобрать, их заглушал тарахтящий на холостых оборотах двигатель бронетранспортера.

Генерал выбрался из машины, и к нему тотчас же подскочил милиционер в напяленном поверх пятнистого серого камуфляжа тяжелом бронежилете и каске, на поднятом пластиковом забрале которой тоже плясали отблески огня и цветные вспышки проблесковых маячков. Поперек живота у него висел укороченный «Калашников», а на плече из-под лямки бронежилета выглядывал мятый погон с подполковничьими звездами.

— Генерал Потапчук, главное управление ФСБ, — отрывисто представился Федор Филиппович, сунув ему под нос открытое удостоверение, которое держал наготове с того момента, как их первый раз остановили для проверки документов.

Подполковник козырнул и назвал свою фамилию, которую Федор Филиппович тут же забыл.

— Доложите обстановку, — потребовал генерал.

Подполковник принялся докладывать. Из его доклада явствовало, что около двадцати одного часа по московскому времени в местный отдел департамента охраны поступил экстренный вызов с так называемой «тревожной кнопки», буквально накануне установленной в студии кабельного телевидения «Северо-Запад». Выехавший по вызову наряд прибыл на место через семь минут после поступления сигнала и действовал согласно служебной инструкции: все окна квартиры, где разместилась студия, были взяты под наблюдение, после чего старший группы позвонил в дверь. Дверь открылась, сержанту выстрелили в лицо из пистолета, и дверь снова закрылась. Одновременно из всех трех окон квартиры неизвестные преступники открыли огонь по оставшимся на улице сотрудникам департамента охраны. Один из них был убит на месте; второй, тяжело раненый, скончался, не приходя в сознание, спустя десять минут, а третий вызвал по рации подкрепление и вступил в перестрелку.

Примерно в это же время на местный райотдел милиции и общественную приемную ФСБ обрушился целый шквал телефонных звонков из этого района. Возмущенные и испуганные люди сообщали, что по всем каналам кабельного телевидения выступает какой-то бородач в камуфляже, именующий себя Джафаром Бакаевым по прозвищу Черный Волк. Этот самый волк, по словам звонивших, нагло брал на себя ответственность за организацию взрывов на станциях метро «Лубянка» и «Парк культуры» и, более того, грозил неверным новыми террористическими актами. У одного из звонивших оказалась отличная память, и он не преминул весьма ядовито указать дежурившему в общественной приемной офицеру на тот факт, что сообщение о ликвидации Черного Волка Бакаева прозвучало в средствах массовой информации без малого три года назад.

Телевизионное обращение Бакаева прозвучало дважды и начало звучать в третий раз, когда кто-то, наконец, догадался обесточить студию. Когда прибывший спецназ начал разворачиваться в боевой порядок, засевшие в студии террористы дистанционно взорвали припаркованную во дворе машину, начиненную гексогеном. В переговоры они не вступали, ограничившись сообщением о том, что у них есть заложники. На данный момент ситуация была патовая: террористы и заложники сидели в студии, спецназ ждал приказа снаружи, а внутри тройного кольца оцепления мало-помалу накапливался генералитет московских силовых ведомств. Концентрация шитых золотом генеральских звезд на этом залитом кровью и усеянном битым стеклом пятачке асфальта стремительно приближалась к критической массе, генералы ссорились, не желая брать на себя ответственность за принятие непростого решения, а террористы в ответ на все предложения сдаться и обещания сохранить жизнь лишь экономно постреливали из автоматического оружия.

— Не понимаю, какой дурак нажал эту тревожную кнопку, — закончил свой доклад подполковник. — Прокрутили бы они это свое обращение и спокойненько ушли…

— А кто бы их выпустил? — проворчал Федор Филиппович.

От дальнейшей полемики он воздержался. Если здесь и был дурак, то он стоял сейчас перед генералом в каске и бронежилете и городил чушь, не умея понять элементарных вещей, находившихся, помимо всего прочего, в его компетенции. Боевики должны были оставаться в студии на протяжении всего времени трансляции, иначе персонал просто прервал бы ее, как только за ними закрылась бы дверь. Обращение звучало примерно четверть часа — вполне достаточно, чтобы силовики успели отреагировать и взять студию в кольцо и без срабатывания тревожной сигнализации. Террористы точно знали, на что идут, и заранее приготовились держать оборону. Фактически, это были смертники, а это означало, что Черного Волка Бакаева среди них нет. Судя по тексту обращения, смерть от спецназовской пули не входила в его планы на ближайшее время, поэтому он, конечно же, ограничился передачей своим бойцам записи на каком-нибудь компактном носителе, благо в наше время с этим проблем нет.

Вероятнее всего, копия этой записи уже была выложена в интернете. Но в смысле произведенного на публику впечатления выступление по телевидению и то, что происходило в данный момент на этой московской окраине, несомненно, во много раз превосходило любую, даже самую разнузданную пропагандистскую кампанию в мировой сети. Сначала тысячи телевизоров, по сорока четырем каналам принимающих одну и ту же жутковатую программу, а потом пальба, взрывы, эвакуация, трупы милиционеров и спецназовцев на асфальте, и все это наверняка снято десятками видеокамер и мобильных телефонов и еще до наступления утра станет доступно для всеобщего просмотра все в том же интернете…

Это, помимо всего прочего, вызовет у публики интерес: а что же это было за обращение, из-за которого разгорелся сыр-бор? И публика опять полезет в интернет и внимательно просмотрит соответствующий ролик, и менее чем через сутки каждый человек на планете, которого это хоть сколько-нибудь интересует, будет точно знать, с какими словами воскресший Черный Волк обратился к правоверным мусульманам и чем пригрозил москвичам. Ничего не скажешь, ловко!

А заложники, как это ни печально, в любом случае обречены. Если бы здесь был Глеб, и если бы нашелся способ как-то пропихнуть его в эту чертову студию, он бы, вполне возможно, сумел сохранить жизни этим людям. А возможно, и не сумел бы, а, наоборот, погиб вместе с ними. Федор Филиппович подумал, что вряд ли решился бы рискнуть Слепым ради ликвидации четырех боевиков и спасения такого же количества гражданских лиц, таких же рядовых исполнителей, как и те, кто взял их в заложники. К счастью, Глеб сейчас занимался другими делами на другом конце Москвы, что автоматически избавляло генерала Потапчука от необходимости принять одно из двух одинаково неприятных решений.

Если у кого-то из присутствующих здесь коллег-генералов есть под рукой специалист такого же или даже более высокого класса — в добрый час. Федор Филиппович будет этому только рад и станет держать за смельчака кулаки до тех пор, пока все так или иначе не кончится. Но это — вряд ли, вряд ли… Силовики потому и называются силовиками, что привыкли полагаться на грубую силу. Достаточно вспомнить «Норд-Ост», чтобы избавиться от иллюзий. Лес рубят — щепки летят, войны без жертв не бывает, и, если заложники погибнут, виноват в этом будет никак не палящий во всех без разбора спецназ, а исключительно исламские террористы, захватившие студию «Северо-Запад ТВ». Северо-запад — это норд-вест, и как тут, в самом деле, не вспомнить о печально знаменитом мюзикле?

На груди у подполковника захрипела прикрепленная к лямке бронежилета рация.

— Всем постам, — произнес искаженный помехами голос, — приготовиться к штурму. Повторяю, приготовиться к штурму!

— Девятый понял: приготовиться к штурму, — продублировал полученный приказ подполковник.

Судя по тому, что он не двинулся с места, принимать непосредственное участие в готовящемся мероприятии этот доблестный страж порядка не собирался. Федор Филиппович про себя порадовался этому обстоятельству: одной бестолочью с автоматом меньше, и то хлеб.

— Решили штурмовать, — сообщил подполковник. — Правильно, не век же здесь торчать… Вы бы поискали какое-никакое укрытие, товарищ генерал, а то сейчас тут такое начнется, что хоть святых выноси. У них, гадов, как минимум три «калаша», и терять им нечего. Не дай бог, заденет шальная пуля…

Бронетранспортер вдруг оглушительно взревел, обрезав конец фразы, улицу заволокло сизым, отчаянно воняющим соляркой дымом. Разговаривать стало невозможно, да и не о чем. Подполковник махнул Федору Филипповичу рукой, потом, спохватившись, торопливо козырнул и, придерживая на боку автомат, убежал туда, где вспышки мигалок сливались в сплошное дрожащее зарево.

Генерал вернулся к своей машине, уселся на сиденье боком, оставив ноги снаружи, и сунул за щеку леденец. Делать ему здесь было нечего, умнее всего было просто развернуться и уехать, но он решил остаться. Информацию об этом происшествии так или иначе придется внимательно изучить, а один раз увидеть все своими глазами, как известно, лучше, чем сто раз услышать, хотя бы и из первых уст. Первые уста не служат гарантией точности и правдивости излагаемой информации; их владелец может случайно или намеренно исказить факты, а то и просто что-нибудь забыть. Идущий на штурм спецназовец видит ситуацию совсем не так, как стоящий в оцеплении мент, механик-водитель бронетранспортера или руководитель операции. Рапорты и показания всех участников событий придется прочесть, и не единожды, чтобы обозреть картину со всех возможных ракурсов и получить о ней наиболее полное представление. Так что этот дополнительный ракурс — с переднего сиденья стоящей в сторонке от театра основных событий машины, с леденцом за щекой и камнем на сердце — тоже не будет лишним…

Бронетранспортер лихо развернулся, забравшись на тротуар, варварски взрыл колесами газон, пробороздил углом приплюснутой стальной морды стену дома и покатился вперед. Следом, укрываясь за броней, бежали спецназовцы. В выбитые взрывом окна студии полетели газовые гранаты, и вскоре оттуда повалили густые клубы едкого дыма. В дыму послышались крики и кашель; громче всех, перекрывая даже рев бронетранспортера, кричала женщина. Потом хлопнул пистолетный выстрел, и женщина замолчала. Из дыма ударили очереди, пули с лязгом запрыгали по броне, высекая из нее длинные красноватые искры.

— Хорошо подготовились, сволочи, — с ненавистью процедил водитель, о присутствии которого Федор Филиппович, грешным делом, начисто забыл. — Даже противогазы не поленились прихватить. Заложников жалко, вся эта дымовуха им достанется…

Огонь со стороны штурмующих стих, когда бронетранспортер остановился, упершись в стену. Оказавшиеся в мертвой зоне спецназовцы, пригибаясь, побежали в разные стороны, волоча за собой стальные тросы. Крюки с лязгом зацепились за прутья оконных решеток, и бронетранспортер сразу дал задний ход. Провисшие тросы натянулись, как струны; механик-водитель плавно газанул, заставив двигатель натужно взреветь, раздался протяжный скрежет, и все три искореженные решетки почти одновременно с грохотом и лязгом упали на асфальт. В ту же секунду в темноте открытого настежь, обесточенного и безлюдного подъезда сверкнула короткая рыжая вспышка. Раздался грохот взрыва, и из дверей на улицу лениво поползли клубы желтовато-серого дыма. В квартире начали бешено палить из автоматов; кто-то бросил в окно гранату, дом содрогнулся от нового взрыва, и в темноте задымленной квартиры послышался чей-то истошный вопль. Подсаживая друг друга, оставшиеся снаружи спецназовцы начали ловко забираться в окна. Стрельба в студии усилилась, в дыму мигали и бились вспышки дульного пламени, и вдруг наступила тишина.

— Все, — с удовольствием констатировал водитель.

— Да. Пожалуй, действительно все, — неохотно согласился генерал. — Все и все…

— Отчетливая работа, — продолжал восторгаться шофер. — Раз, и нету!

— В том числе и заложников, — напомнил Федор Филиппович. — Это как если бы ты попросил меня вынуть занозу из пальца, а я бы оттяпал тебе руку топором — раз, и нету! И возиться не надо, и занозы как не бывало…

Они слегка ошиблись в оценке результатов лихого спецназовского штурма: в квартире были мертвы не все. Когда слезоточивый газ вытянуло на улицу через выбитые окна и двери, обнаружилось, что один из заложников жив. Это был генеральный продюсер и отец-основатель «Северо-Запад ТВ» Изя Кац. Он лежал в луже собственной крови на замусоренном кусками штукатурки, битым стеклом и обломками аппаратуры полу рядом с перевернутым креслом. Изголовьем ему служил пробитый осколком гранаты системный блок компьютера. Кац лежал с закрытыми глазами, зажимая скользкими от крови пальцами культю оторванной почти по локоть руки, и время от времени надсадно кашлял, выталкивая из легких остатки слезогонки. Двое спецназовцев, подойдя, склонились над ним.

— Гляди-ка, живой, — с удивлением сказал один и с легкой досадой добавил: — Надо же, всего один уцелел, и тот еврей!

— Перед богом все равны, — возразил второй, защелкивая предохранитель автомата. — А этот долго не протянет.

Лежащий на полу человек открыл глаза.

— Пик вашу мать, — очень по-русски сказал своим освободителям Иосиф Наумович Кацнельсон и тихо умер.

Глеб остановил воспроизведение, и человек на экране замер, подавшись вперед и набычившись, как будто готовый проломить стеклянную преграду и броситься в рукопашную. У него было смуглое лицо, почти до самых глаз заросшее черной с проседью бородой, и широкие плечи, обтянутые линялой камуфляжной курткой. Надвинутый до самых бровей козырек армейского кепи затенял глаза; фоном, как обычно в такого рода записях, служила белая простыня. Правая рука Джафара Бакаева по прозвищу Черный Волк сжимала цевье автомата, поверх кепи был повязан зеленый шарф, концы которого свешивались на плечо.

— Мир содрогнется от нашего гнева, — повторил Глеб одну из услышанных минуту назад фраз. — Каков подонок!

— Шерсти клок со всей этой истории мы все-таки поимели, — неожиданно заявил Федор Филиппович.

— И какой он, этот клок, большой или маленький? — без особенного энтузиазма поинтересовался Глеб.

— Приличный, — вопреки его ожиданиям сообщил генерал. — Видишь ли, какая история… В общем, с этим телевизионным выступлением у них вышел прокол. Экспертиза показала, что это не Бакаев. Голосовой отпечаток не совпадает, компьютерный анализ прижизненных фотографий и изображения, которое мы здесь имеем, выявил ряд несовпадений, в том числе в строении черепа. Конечно, современный уровень развития пластической хирургии позволяет это самое строение корректировать, но голосовой отпечаток скальпелем не подправишь, этот метод основан вовсе не на высоте тона, а на других вещах, в которых черт ногу сломит…

— Да, знаю, — кивнул Глеб. — Голосовой отпечаток — как отпечатки пальцев, он уникален и остается с человеком от рождения до смерти. Хм, неожиданно… Что же это они так топорно работают?

— Это им просто не повезло, — встал на защиту террористов генерал Потапчук. — На самом деле маскарад готовился очень тщательно. Когда после выступления лже-Бакаева по кабельному телевидению кинулись искать его прижизненные изображения и записи голоса, обнаружилось, что их нет. Он был человек военный и, даже когда возвысился при Дудаеве, не особенно рисовался перед камерами. Да и речи на митингах за него толкали другие, желающих покрасоваться перед толпой всегда предостаточно в любое время и в любой точке земного шара. Поэтому материала для анализа изначально было немного, а когда его начали искать, оказалось, что все фотографии, пленки и видеоматериалы, где мог фигурировать Бакаев, кем-то тщательно уничтожены.

— Ого, — сказал Глеб. — А у ребят длинные руки!

— То-то и оно, — вздохнул Федор Филиппович. — В общем, мы, наверное, так и гонялись бы за ветром в поле, если бы кому-то не пришла в голову счастливая мысль порыться в архиве центрального телевидения. И представь себе, там обнаружилась пленка, запечатлевшая торжественный момент вручения выпускнику военного училища Джафару Бакаеву лейтенантских погон. То есть погоны вручали всему курсу, но нашему Джафару выпала честь толкнуть перед строем прощальную речь. Выбор был, как я понимаю, очевиден: отличник боевой и политической, краснодипломник, спортсмен, красавец, член партии, да еще и нацмен… Не забывай, что это происходило еще в советские времена, вот режиссер совместно с командованием училища и решил, наверное, лишний раз подчеркнуть нерушимое единство советского народа.

— Бывают же на свете чудеса, — сказал Глеб. — Между прочим, сам факт существования пленки безо всякого анализа доказывает, что этот Лжедмитрий — никакой не Бакаев. Уж он-то, взявшись заметать следы, наверняка не забыл бы про такую улику. Момент-то был волнующий, незабываемый!

— Все наоборот, — возразил генерал. — Если бы это был настоящий Бакаев, зачем ему уничтожать доказательства того, что он — это он? В общем, это чепуха, не имеющая никакого значения. Главное, что они прокололись, и теперь мы точно знаем: это не Бакаев.

— Ну и что? — пожал плечами Глеб. — Это ведь не вы три года назад рапортовали об его уничтожении, вам от его воскресения ни жарко, ни холодно. О себе я даже и не говорю, мне-то и подавно безразлично, за кем гоняться — за Бакаевым или за кем-то, кто выдает себя за Бакаева.

— А вот мне не безразлично, — возразил генерал. — Эти сволочи и так плодятся, как тараканы. Не хватало еще, чтобы они начали воскресать! В общем, приятно сознавать, что три года назад наши люди не ошиблись и не соврали — кого грохнули, о том и доложили. Неприятно, Глеб Петрович, другое. По непроверенным оперативным данным, человек, выдающий себя за Бакаева — Саламбек Юнусов, выходец из Дагестана. Мне очень не нравится, что в последнее время в сводках подобных происшествий все чаще мелькают имена дагестанцев. Это чертовски опасно. Рядовой дагестанский боевик разбирается в вопросах ислама лучше, чем пресловутый Черный Волк. Дагестан всегда был интеллектуальным и духовным центром региона, и, когда Дагестан брался за оружие, это служило сигналом для общего выступления по всему Кавказу. Так было во все времена, и вряд ли сегодня что-то изменилось. Все последние годы режим в Дагестане был мягче, чем в Чечне или Ингушетии, однако, судя по последним событиям, все это наконец-то допекло и дагестанцев. Похоже, мы и впрямь на пороге Третьей Чеченской, и кто-то старательно подталкивает нас в спину.

— Саламбек Юнусов, — задумчиво повторил Глеб, как бы пробуя это словосочетание на вкус. — Честно говоря, впервые слышу.

— Неудивительно, — сказал Федор Филиппович. — Широкой известности этот тип еще не приобрел. Да он к ней, похоже, и не стремится, предпочитая действовать из-за кулис. Грамотный подрывник, отменный конспиратор, по имеющимся данным — ученик и сподвижник самого Черного Араба — Хаттаба. Выпускник медресе, в богословском споре способен заткнуть за пояс едва ли не любого муллу. Один из основных теоретиков и проповедников движения шахидов, прекрасный стрелок, грамотный организатор… ну, и так далее. В общем, противник серьезный.

Глеб шумно почесал подбородок, который опять сильно нуждался в бритье, и со скучающим видом посмотрел в окно, за которым моросил затяжной теплый дождик. С крыши капало, капли стучали по карнизу, выбивая на серой оцинкованной жести неровную, спотыкающуюся дробь, как будто снаружи тренировался впервые взявший в руки палочки барабанщик.

— Даже слишком серьезный для человека, о котором до сих пор никто не слышал, — заметил Слепой. — А вы уверены, что он вообще существует, этот вдохновитель доблестных сыновей и, в особенности, дочерей ислама?

— Эта информация оплачена кровью, — строго произнес Федор Филиппович. — Об его существовании, в котором ты изволишь сомневаться, первым узнал полковник ГРУ Рябинин, выполнявший задание на севере Дагестана. Рябинину передали приказ установить местонахождение Юнусова и, если представится возможность, ликвидировать его. Полковник подтвердил получение приказа и больше на связь не выходил. А через две недели в военную прокуратуру в Хасавюрте кто-то непонятным способом подбросил компакт-диск с видеороликом, запечатлевшим казнь Рябинина. Видно было, что его долго пытали, а потом, как у них заведено, поставили на колени и выстрелили в затылок. Никаких требований, никакого пояснительного текста запись не содержала: видимо, Юнусов и его присные решили, что все понятно и так.

— Да уж куда понятнее, — хмыкнул Глеб. Журнальный столик перед ним был накрыт чистой, уже кое-где запятнанной оружейным маслом тряпицей. На тряпице были разложены детали идеально вычищенного и любовно смазанного пистолета. Вернувшись к прерванному просмотром видеообращения лже-Бакаева занятию, Сиверов начал собирать пистолет, неторопливо и тщательно перетирая каждую деталь куском мягкой ветоши. — Странная, однако, птица этот ваш Юнусов, — продолжал он под негромкие щелчки и позвякивания вороненого металла. — Вынырнул вдруг, ниоткуда, словно с неба свалился. Очень странно, что я впервые слышу о фигуре такого масштаба. Или я что-то упустил?

— Вряд ли, — произнес Федор Филиппович, с удовольствием наблюдая за тем, как спокойно и уверенно работают его руки. — Просто он действительно хорошо законспирирован — не полевой командир, а деятель подполья, своего рода мозговой центр. Даже в «лесу» о нем знают считанные единицы. Если верить переданной Рябининым информации — а оснований не верить ей, повторяю, нет, — вся родня Юнусова погибла еще во время первой чеченской кампании. Он один, как перст, что существенно затрудняет его поиск. И, как видишь, он вовсе не стремится облегчить нам работу, выступив под собственным именем и показав свое лицо. Это, — он указал на экран, где по-прежнему красовался воинственный бородач с автоматом в загорелой ладони, — скорее всего, обыкновенный статист, нанятый для создания и подкрепления красивой легенды о несгибаемом старом бойце — Черном Волке Бакаеве.

Глеб загнал в рукоятку обойму, передернул ствол, досылая патрон, аккуратно спустил курок и поставил пистолет на предохранитель.

— Да, — сказал он, насухо вытирая оружие чистой тряпкой, — шума эта «легенда» наделала предостаточно. А главное, в результате наша контора оказалась в дурацком положении. Кричать на весь мир, что это никакой не Бакаев, бесполезно — во-первых, не поверят, а во-вторых, какая разница? Захват телестудии был, подрывная речь в прямом эфире была, перестрелка была, количество и имена жертв известны… Так кому какое дело, кто все это устроил — Бакаев, Юнусов или лично Усама бен Ладен? Удар нанесен, цель достигнута, и кому нужны оправдания: это-де не Бакаев, это, граждане, фальшивка, статист? Трупы-то не фальшивые, и шахидки в метро взорвались не понарошку… — Он сделал движение, словно хотел раздраженно отшвырнуть пистолет, но в последнее мгновение сдержался, аккуратно положил его на стол и принялся энергично вытирать ветошью ладони. — Чаю хотите?

— Чаю? — Федор Филиппович, привыкший к тому, что Слепой не пьет ничего, кроме крепчайшего кофе, удивленно приподнял брови, но тут же спохватился: — А, в образ входишь? Ну-ну. И чай, небось, зеленый.

— Всенепременно, — подтвердил Глеб, вставая с дивана и направляясь в угол, где у него было устроено что-то вроде оснащенной по последнему слову техники холостяцкой кухни. — Я на него смотреть не могу, ей-богу, с души воротит, но надо привыкать. Так вам заварить?

— Завари, — согласился Федор Филиппович. — Почаевничаем, поменяемся на время местами. Не все же мне, на твой кофе глядя, слюной захлебываться! Теперь я буду получать удовольствие, а ты — мне завидовать. Я-то к чаю уже привык…

Глеб наполнил и включил электрический чайник, а потом прибрал со стола, то есть скомкал и выбросил в мусорное ведро замасленную ветошь и убрал с глаз долой пистолет. Двигался он, странно сутулясь, и Федор Филиппович заметил, что его лучший агент отчаянно нуждается не только в бритье, но и в стрижке. Выглядел он не как офицер ФСБ, а как гражданский охламон, какой-нибудь пропойца-слесарь из глубинки, неизвестно каким ветром занесенный в центр Москвы. Место такому персонажу было где-нибудь на оптовом вещевом рынке, а никак не в этой уютно обставленной, скрывающей множество тайн и сюрпризов мансарде старого дома, расположенного в двух шагах от Арбата.

Дождь за окном усилился, неуверенный перестук капель слился в быструю дробь, как в цирке перед исполнением смертельного номера. Чайник зашумел, забурлил, выбросив султан пара. Струя кипятка, плюясь злыми брызгами, пролилась в пузатый заварочный чайник. Слепой накрыл его полотенцем и, по-прежнему сутулясь, как большая, небрежно одетая обезьяна, вернулся к столу.

— Тебя трудно узнать, — отправляя за щеку леденец, заметил генерал. У него был очередной период обострения: курить хотелось постоянно, со все возрастающей силой, и он почти непрерывно сосал леденцы, которые, естественно, ни от чего не помогали. — Однако на кавказца ты все равно не тянешь. Издалека — может быть, но вблизи — ничего похожего.

— Я знавал одного азербайджанца, — сообщил Глеб. — Давно, еще в военном училище, на первом курсе. Так вот, он был рыжий, бледный, конопатый и откликался на фамилию Петров. Но при этом был едва ли не больше азербайджанцем, чем коренной житель Баку — по-русски говорил еле-еле, обожал выстукивать лезгинку ладонями по табуретке и плясать под этот аккомпанемент, презирал русских и ненавидел две вещи — армян и работу. Кроме того, я не настолько самонадеян, чтобы пытаться сойти за кавказца. В этом веселом регионе два случайных, впервые встретившихся человека за полторы минуты найдут сотню общих знакомых, друзей и даже родственников. Пользоваться легендой в таких условиях — это все равно что гулять с завязанными глазами по комнате, где полно растяжек. Как ни осторожничай, какую-нибудь все равно заденешь, и — ба-бах… Вам с сахаром?

— Да, если не жалко, — сказал Потапчук. — И что ты намерен предпринять в связи с вышеизложенным?

— Действовать по плану «бэ», — заявил Сиверов, ставя перед ним сахарницу. — Мне нужна поддержка в средствах массовой информации. У вас нет знакомого редактора в какой-нибудь программе криминальных новостей?

— Поищем, — пообещал генерал, краем уха вслушиваясь в перестук капель по карнизу, теперь почему-то напоминавший ему торопливую, сбивчивую, передаваемую в большой спешке, будто из вражеского тыла, морзянку. За стеклом, забившись в угол оконного проема, нахохлившись и втянув голову в плечи, сидел мокрый голубь. Зрелище было неприятное; Федору Филипповичу даже почудился памятный с детства запах перьев и затхлости, и он переключил внимание на чашку, в которую Глеб только что налил зеленого чаю. Чай приятно выглядел и вкусно пах, но до кофе ему было далеко. — Не найду, так познакомлюсь — долго ли умеючи!

— И то правда, — согласился Глеб. — Музыку?

— Уволь, — взмолился генерал. — Я сюда пришел о деле говорить, а не музыку слушать. Хотелось бы знать, что это за план «бэ», к осуществлению которого я должен привлечь телевидение. Учти, что после инцидента с «Северо-Западом» это будет непросто. Средства массовой информации просто-таки бьются в истерике. До захвата, небось, с этими беднягами из «Северо-Запад ТВ» даже кивком поздороваться считали зазорным, а теперь вспомнили про журналистскую солидарность и костерят нашего брата на чем свет стоит.

— Демократия, — опустив глаза в чашку, на которую сосредоточенно дул, сочувственно поддакнул Сиверов. — При Андропове, небось, и пикнуть не посмели бы!

— Ближе к делу, если можно, — ворчливо напомнил генерал. — Как ты намерен выйти на Юнусова?

Глеб все-таки глотнул чаю, поморщился и поставил чашку на блюдце.

— Я не случайно вспомнил Андропова, — сказал он. — В те времена проблемы исламского терроризма в нашей стране не существовало — по крайней мере, официально. Зато террористы водились, хотя и не в таких количествах. Одни захватывали самолеты с оружием в руках и требовали везти их в Турцию, другие выдвигали аналогичные требования, пугая экипаж куском хозяйственного мыла… Первых расстреливали, вторых запирали в психушке, и никто при этом не интересовался их вероисповеданием.

— Хорош чаек, — похвалил Федор Филиппович. — Кажется, я начинаю понимать, куда ты клонишь. Вообще-то, на высшую меру у нас мораторий, а публичных казней не было с тех пор, как повесили последнего изобличенного полицая, но, если нужно для дела, можно сделать исключение. Обещаю, что твой расстрел будет должным образом освещен в средствах массовой информации.

Глеб сделал вид, что поперхнулся чаем.

— Вот спасибо, — сказал он, прокашлявшись. — Вообще-то, умирать я не планировал, даже понарошку. Я уже столько раз это делал, что мне теперь никто не поверит, даже если я на самом деле при свидетелях протяну ноги.

— Ага, — сказал Федор Филиппович тоном человека, которому наконец-то открыли глаза. — Надо же, а я-то голову ломаю: как же это он, думаю, собирается выполнить задание, лежа в морге? Ладно, шутки в сторону. Излагай, что ты там надумал.

Глеб осторожно пригубил чай, вздохнул, вернул чашку на стол, решительно отодвинул ее подальше и начал излагать. Слушая его, Федор Филиппович покосился на окно. Голубя там уже не было — не то улетел искать местечко посуше, не то издох от какой-нибудь птичьей болезни, а то и просто от старости, и свалился вниз. Генерал преодолел желание выглянуть наружу и посмотреть, не валяется ли он на тротуаре под окном, и заставил себя сосредоточиться на том, что говорил Сиверов.

Потрепанный милицейский «уазик» стоял, забравшись двумя колесами на уже начавший понемногу выгорать и жухнуть газон, в жидкой тени пирамидальных тополей, которыми была обсажена улица. Передние окна с обеих сторон были сняты, но едва ощутимый сквозняк не приносил облегчения: в салоне все равно было жарко, как в раскаленной духовке. Мимо, шурша колесами по сухому асфальту, проезжали автомобили, и полуденное солнце горело в их стеклах и хромированных деталях слепящими, злыми бликами. Пахло пылью, выхлопными газами и жарящимся где-то поблизости шашлыком. Последний запах без особой необходимости напоминал о том, что и так не могли забыть присутствующие, а именно что сегодня у них выходной, и что любой из них без труда нашел бы себе куда более веселое и продуктивное занятие, чем сидеть в прокуренном, душном салоне, дышать выхлопными газами и ждать неизвестно чего.

— На море сейчас хорошо, — нейтральным тоном сообщил с заднего сиденья старший сержант Зарипов, утирая несвежим носовым платком обильно потеющий лоб, щеки и шею. — Ветерок, вода, девушки…

— Не начинай опять, ладно? — не оборачиваясь, попросил сидевший за рулем Рамзан Якубов. — Скажи, что для тебя сделать, я все исполню, только не ной! Не хочешь тут оставаться, иди на море, показывай девушкам свои кривые ноги и волосатое пузо…

— Что я сказал, э?! — немедленно завелся Зарипов. — Я сказал: на море хорошо. Это правда, нет? Здесь тоже хорошо, но на море лучше, вот что я сказал, а ты: ноешь, ноешь… Когда я ныл, скажи?

— Э, — досадливо произнес Рамзан и закурил, хотя дышать в машине и без того было нечем.

Их было здесь четверо; все они были одеты по форме, вооружены, все много курили и обильно потели, что тоже не озонировало воздух. Все они при этом злостно нарушали должностные инструкции, а заодно и неписаный закон круговой поруки. Это было весьма рискованно, но никто не жаловался: Рамзана Якубова попросил о помощи земляк, а Рамзан Якубов попросил о помощи их, и этим все было сказано. Когда хороший человек просит тебя о помощи, это честь, а отказать ему — несмываемый позор. У людей крепкая память; однажды придет день, когда ты будешь кричать со дна ямы, взывая к прохожим, но никто из них не подаст тебе руки, помня, как ты бросил на произвол судьбы человека, который в тебе нуждался.

Кроме того, все четверо, включая Рамзана, были почти на сто процентов уверены, что из опасной затеи Мамеда Джабраилова все равно ничего не выйдет. Те, на кого он решил поохотиться, уже не первый год благополучно бегали от российских спецслужб, и дилетантский замысел молодого доктора, затеявшего собственную контртеррористическую операцию, был заведомо обречен на провал. Здесь, на людной улице, средь бела дня наказывать его за самонадеянность никто не станет. Это значит, что помощь потеющих в машине милиционеров Мамеду и его сестре не понадобится, а это, в свою очередь, означает, что самим милиционерам нечего опасаться мести…

Рамзан Якубов курил, выставив в окно смуглый загорелый локоть и стряхивая пепел на мостовую. Горячий ветерок от проезжающих машин катал невесомые белесые цилиндрики, норовя загнать их под «уазик»; ударяясь о торчащие из асфальта крошечные камешки, цилиндрики рассыпались в светлую пыль, и очередной порыв ветра разносил ее во все стороны, делая невидимой.

Первый этап задуманного Мамедом безумного плана прошел, как по маслу. Для этого оказалось достаточно просто намекнуть невезучей Загидат Евлоевой, что сестра Мамеда Залина находит поступок Марьям Шариповой и Джанет Абдуллаевой, взорвавших себя в московском метро, высоконравственным, свидетельствующим о глубокой религиозности и верности идеалам ислама, а значит, достойным подражания. На следующий день об этом знало все Балахани, а спустя еще двое суток о Залине осторожно заговорили в окрестных селениях по всему Унцукульскому району, в самом райцентре и даже в Махачкале. Мнения высказывались разные, но одинаково сдержанные: слишком рьяно осуждать Залину было не менее опасно, чем одобрять. Все, однако, соглашались, что это — дело самой Залины и ее семьи, в которое посторонним соваться ни к чему.

Со слов Мамеда Рамзан Якубов знал, что Залине крепко досталось от отца, который, указывая на дом отца погибшей учительницы Расула Джафарова, спросил, хочет ли дочь причинить своим родным такое же горе, как то, что выпало на долю несчастных Расула и Патимат. Залина, у которой и в мыслях не было ничего подобного, заливаясь слезами, искренне заявила, что не хочет. Мамед, который все это затеял, на правах старшего брата обещал денно и нощно за ней присматривать и, если что, выбить дурь у нее из головы. На взгляд Рамзана Якубова, он действительно сошел с ума, и спасти его могла только очевидная глупость этой затеи: возможно, у тех, против кого она направлена, «операция» Мамеда не вызовет ничего, кроме здорового смеха…

В самом деле, на успех Мамед мог бы рассчитывать, только обратившись за помощью в ФСБ. Но связываться с федералами этот гордец не захотел, хотя как раз они-то, наверное, приняли бы предложенный им план с восторгом. Но он их, видите ли, не уважает; он им, видите ли, не верит; он, видите ли, считает, что федералам наплевать и на Залину, и на него, и на всех вокруг, и что ради достижения своих целей они с легким сердцем пожертвуют всем населением Махачкалы, не говоря уже о Балахани, лишь бы в их драгоценной Москве людям жилось тихо, спокойно и еще более богато, чем сейчас… Э! Мамед, конечно, кругом прав, но дела это не меняет: помочь ему расквитаться с убийцами Марьям могут только федералы. Обеспечить ему после этого личную безопасность не смог бы, наверное, даже всемогущий Аллах, но кто думает о своей шкуре, когда речь заходит о мести?

Параллельно Рамзан продолжал размышлять о странном сигнале, поступившем в Кировский РОВД в день, когда исчезла Марьям. Его дядю, Расула Якубова, тогда вместе с сыновьями взяли из его городского дома и доставили в отделение, обвиняя в пособничестве террористам. Его тезка и хороший приятель, отец Марьям Расул Джафаров в тот день гостил у него, и именно его звонок заставил Патимат и Марьям приехать из Балахани сюда, в Махачкалу. Как Рамзан и говорил Мамеду, от того, был сигнал на самом деле или нет, картина менялась очень мало. Такой сигнал в любое время может поступить на любого жителя горного селения. К тебе в дом приходит знакомый; ты можешь знать, что он явился из «леса», а можешь и не знать, но это ничего не значит — ни для тебя, ни для федералов: древний закон гостеприимства велит тебе усадить гостя за стол и напоить чаем, а закон Российской Федерации трактует этот поступок как прямое пособничество террористам — как минимум, укрывательство… Рамзану, как и большинству тех, кого он знал, случалось поступать подобным образом, но он (как и упомянутое большинство) продолжал оставаться на свободе и даже служить в милиции. Стучать на соседей — не лучший способ заработать уважение людей и сохранить здоровье; тот, кто на это отважился, должен иметь веские причины и вполне конкретную цель. Дискредитировать уважаемого человека, главу администрации Балахани доносом, который уже через пару часов официально признали ложным, заведомо невозможно, и вряд ли главной мишенью доносчика был дядя Расул. Неужели это действительно был способ выманить из дома Патимат и Марьям?

— Я слышал, те взрывы в Москве устроил какой-то Саламбек Юнусов, — сказал старший сержант Зарипов, скрипя старыми пружинами сиденья в безуспешных попытках пристроить поудобнее свой костлявый зад. — Поговаривают, будто он воевал с самим Хаттабом, а потом организовал целую сеть вербовки и подготовки шахидов. Вот кто нужен твоему земляку, Рамзан!

— А я слышал, что все, кто воевал вместе с Хаттабом, сегодня находятся там же, где и он, — сдержанно возразил Рамзан, слегка недолюбливавший Зарипова за чересчур длинный, прямо как у невезучей Загидат, язык и перенятую неизвестно у кого манеру постоянно жаловаться на жизнь. — И еще я слышал, будто в Москве по телевидению выступил Черный Волк — Бакаев, который взял на себя ответственность за эти взрывы. По-моему, и то, и другое — вранье. Федералы уничтожили Черного Волка почти три года назад. Даже если произошло чудо и он остался жив, вряд ли у него хватило бы пороху объявиться в Москве и прямо заявить о своем возвращении. С его известностью такая выходка — прямая дорога на тот свет. И на этот раз без обратного билета…

— Правильно! — поддержал его сидевший рядом с Зариповым Магомед Юсуфов, самый младший из их компании как по возрасту, так и по званию. — И этот Саламбек того же поля ягода. Все про него говорят, и никто не знает, кто он такой и откуда. Говорят, вся его родня погибла во время бомбежки еще в Первую Чеченскую. Э! Он что, всех нарочно собрал, посадил в доме, а сам прыгал вокруг и кричал русским летчикам: сюда, сюда бомби, вот на эту крышу, пожалуйста, сделай одолжение!

— Думай, что говоришь, — одернул его четвертый член экипажа, старшина Умаров, на правах старшего по званию занимавший «хозяйское» место справа от водителя.

— Я и думаю! — упрямился младший сержант. — У тебя сколько родни — пятьдесят человек, сто? Видишь, так, сразу, и не сосчитаешь. И я не сосчитаю. А добавь сюда соседей, знакомых — что получится? Правильно, половина Дагестана! Как может быть, чтобы всех одной бомбой накрыло, и не тут, в Дагестане, а в Чечне? Почему никто не помнит Саламбека Юнусова, не может сказать, что он за человек? Где он вырос — в подвале? В лесу? На вершине горы? Кто его видел — Хаттаб? Очень удобно ссылаться на человека, который уже не может ни подтвердить твои слова, ни опровергнуть!

— А кто, по-твоему, устроил эти взрывы — снежный человек? — лениво поинтересовался старшина Умаров.

— По-моему, это сделали сами русские, — заявил в пылу спора забывший об осторожности Юсуфов. — Федералы. Так же, как американцы, скорее всего, сами протаранили самолетами свои небоскребы, чтобы напасть на Афганистан. Они просто хотят снова ввести сюда войска…

— Вот теперь ты точно не думаешь, что говоришь, дорогой, — вполголоса заметил Рамзан Якубов. Подобные мысли не раз приходили ему в голову, но он остерегался их озвучивать, помня наставления отца и дяди Расула, не устававших повторять, что уши есть даже у стен. Особенно часто они напоминали об этом Рамзану с тех пор, как он оставил большой спорт и устроился в милицию. — Вообще, это не нашего с тобой ума дело. Об этом пусть думают генералы, а наша работа — следить за порядком.

На противоположной стороне улицы остановилась пыльная зеленая «ГАЗель», за облепленным разбившейся мошкарой ветровым стеклом которой белела обтерханная, намалеванная от руки табличка с указанием населенных пунктов, через которые пролегал маршрут. Боковая дверь, рокоча, отъехала в сторону, а потом с лязгом захлопнулась, как крышка жестяного гроба. Маршрутка выплюнула из выхлопной трубы облако дыма и укатила, заметно кренясь на правый борт. На газоне остались двое: одетый с провинциальным щегольством молодой человек и юная девушка в длинной юбке и хиджабе. Мамед Джабраилов огляделся и, отыскав взглядом знакомый «уазик», на мгновение задержал на нем обманчиво равнодушный взгляд.

— Вон они, — сказал Рамзан Якубов и повернул ключ зажигания.

Стартер заквохтал, с натугой проворачивая тяжелый вал, и умолк, спасовав перед явно непосильной задачей.

— Э! — воскликнул Рамзан, ударив ладонью по облупленной баранке. — Что делаешь?! Только не сейчас, слушай! Заводись, пожалуйста, прошу тебя, как человека!

Вопреки обыкновению, пожилой отечественный внедорожник внял увещеваниям водителя. Повторный поворот ключа заставил мотор натужно взреветь, наполнив машину неровной вибрацией; Рамзан ослабил давление на педаль, обороты упали, и движок затарахтел ровнее и тише.

— Полтора часа, — не оборачиваясь, с просительной интонацией обратился Рамзан к коллегам. — Самое большее, два. Сейчас они немного погуляют по центру и поедут назад, в Балахани. Тогда я развезу вас по домам…

— До следующего раза, — хмыкнул старшина Умаров. — Паренек выглядит упрямым, он так просто не сдастся.

— Я ваш должник, — сказал Рамзан. — Ну, что делать, если он такой ишак! Я ему сто раз говорил, а он не слушает. Не могу же я его бросить одного! А вдруг этот его план все-таки сработает?

— Не хотелось бы, — вторя мыслям Рамзана, пробормотал с заднего сиденья старший сержант Зарипов.

Залина что-то говорила брату, показывая рукой на противоположную сторону улицы. Рамзан посмотрел, куда она указывает, и подавил горестный вздох: эти глупые дети старательно разыгрывали свой любительский спектакль, повторяя буквально каждый шаг покойной Марьям. Залина показывала на тот самый магазин, куда, если верить словам Патимат Джафаровой, перед своим необъяснимым исчезновением зашла Марьям. «Ишак, — жалея, что ввязался в эту чепуховую историю, подумал о старом друге Рамзан. — Глупый, упрямый ишак, и больше ничего!»

Залина перешла улицу и скрылась в магазине. Немного помедлив, Мамед Джабраилов последовал за сестрой. Перед тем, как войти в магазин, он оглянулся и бросил на «уазик» долгий, многозначительный взгляд. «Ты еще ручкой помаши, — с досадой подумал Рамзан. — Самый настоящий ишак!»

Позади, скрипя пружинами, опять завозился Зарипов. Потом он вполголоса помянул шайтана. Сидевший рядом с ним Магомед Юсуфов коротко зашипел от боли, а следом послышался характерный лязг, который было невозможно с чем-то перепутать: похоже, Зарипов уронил автомат, и тот, падая, больно съездил соседа по колену.

— Куда ты ползешь, шайтан! — кряхтя, костерил свое табельное оружие неуклюжий старший сержант. — Как живой, клянусь, так и норовит под сиденье спрятаться! Стой, тебе говорю!

Он тяжело возился сзади, толкаясь плечами и локтями в спинки сидений и огрызаясь на Магомеда, который пытался ему помочь. Рамзан и старшина одновременно оглянулись, чтобы посмотреть, в чем проблема: помочь старшему сержанту они, естественно, не могли, но и оставаться безучастным не было никакой возможности.

В этот момент появившийся словно бы ниоткуда дряхлый «фольксваген» с пустой грузовой платформой, завизжав тормозными колодками, остановился у обочины прямо перед «уазиком». Загорелись белые огни заднего хода, дребезжащая немецкая полуторка попятилась и замерла в полуметре от радиатора милицейской машины.

— Вот баран, — прокомментировал действия водителя «фольксвагена» Рамзан, кладя ладонь на рычаг коробки передач, чтобы сдать назад и объехать неожиданно возникшее на пути препятствие.

Сзади, почти впритирку к его заднему бамперу, резко остановился белый джип, вид которого наводил на мысль об угоне, совершенном где-нибудь в Москве — то есть сначала в Европе, а потом уже в столице Российской Федерации.

— Сейчас разберусь, — с угрозой в голосе пообещал Умаров, кладя ладонь на дверную ручку. — Разве не видят, что тут милиция! Я им покажу, как мешать представителям правоохранительных органов нести службу! Совсем власть не уважают, что хотят, то и делают!

Его намерениям не суждено было осуществиться. Этому воспрепятствовала «ГАЗель», которая остановилась слева от них, окончательно закрыв классическую «коробочку». Не хватало только машины справа, но ее с успехом заменяли росший на газоне тополь и высокий кирпичный забор чьей-то усадьбы. «ГАЗель» была пассажирская, баклажанного цвета, с синей полосой вдоль борта, на которой белыми буквами было написано слово «МИЛИЦИЯ». Ниже красовался герб Махачкалы, порядковый номер и еще одна надпись белыми буквами, которая гласила: «Кировский РОВД г. Махачкалы».

Эта надпись почему-то очень не понравилась Рамзану Якубову, но он не успел разобраться в своих ощущениях, потому что дверца микроавтобуса открылась, и оттуда легко выпрыгнул незнакомый ему майор — дочерна загорелый, усатый, поджарый, как гончая или горный волк, с кобурой, сдвинутой на живот, как у офицера битого немецкого вермахта. Сделав всего один шаг, майор очутился лицом к лицу с Рамзаном, отделенный от него только дверцей «уазика», с которой по случаю жары было снято стекло.

Справа, небрежным толчком захлопнув дверь, которую так и не успел толком открыть старшина Умаров, возник еще один милиционер. Погоны у него были капитанские, а физиономия такая, что впору детей пугать. Рамзан, и сам отличавшийся крепким телосложением, по достоинству оценил ширину и крутизну плеч, на которых капитанские погоны выглядели какими-то ненастоящими, будто игрушечными, а также толщину перевитых узловатыми веревками могучих мускулов предплечий, что выглядывали из коротких рукавов летней форменной рубашки. Ручищи у капитана были волосатые, как у самца гориллы, а череп — выбритый до зеркального блеска. Из-под околыша фуражки по лоснящимся вискам стекали капли пота.

— Халтурим, сержант? — с нехорошей улыбкой поинтересовался майор, недобро поблескивая притаившимися в тени козырька глазами. — Используем служебное положение в личных целях?

Рамзан открыл рот, чтобы ответить, но не успел даже этого: справа послышался приглушенный хлопок, и отброшенный выстрелом старшина Умаров, пачкая все вокруг себя кровью, хлеставшей из простреленной головы, навалился на него всем своим немалым весом.

— Это нехорошо, — закончил свою речь майор, поднял руку и выстрелил Рамзану Якубову в лицо из старого, но безотказного армейского «кольта» с глушителем.

Сидевший позади Рамзана младший сержант Магомед Юсуфов попытался передернуть затвор автомата, и тут его сосед и коллега, старший сержант Зарипов, коротко, без замаха ударил его в бок ножом. Юсуфов ахнул, словно от удивления, и выронил автомат. Зарипов ударил второй раз; широко открытые глаза младшего сержанта стали бессмысленными, разинутый рот искривился в мучительной гримасе, и из него на подбородок волной хлынула темная кровь. Гориллоподобный капитан добил его выстрелом в голову и прицелился в искательно улыбающегося, забрызганного чужой кровью Зарипова.

— Не надо так шутить, — пробормотал старший сержант, глядя в черный зрачок пистолетного дула. — Я все сделал, как договаривались.

— Мы с тобой ни о чем не договаривались, — сказал майор. Это была правда: и его, и капитана Зарипов видел впервые. — И потом, сам подумай: ну, что ты скажешь, когда тебя спросят, как было дело? Из четверых выжил один, да и на ноже твои отпечатки…

— Я… — начал старший сержант, преданно глядя в затененные козырьком глаза, но не договорил: капитан, от которого он опрометчиво отвернулся, хладнокровно спустил курок.

Зарипов ткнулся лицом в спинку переднего сиденья и затих.

Солнце ярко светило с ясного полуденного неба, листва пирамидальных тополей блестела в его лучах, как окрашенная в темный защитный цвет стальная чешуя. По улице сновали взад-вперед автомобили, шли, переговариваясь и смеясь, легко одетые люди. Они обходили стороной две стоящие бок о бок милицейские машины, подле которых топтался угрюмый и потный автоматчик в бронежилете. Картина была привычная и уже давно не вызывала никаких чувств, кроме желания держаться подальше.

Происходящая средь бела дня на глазах у всего города кровавая работа заняла не более полутора минут, после чего нагруженная трупами милицейская «ГАЗель» фыркнула глушителем и укатила. Грузовой «фольксваген» тоже удалился в неизвестном направлении, громыхая разболтанными бортами и, как подбитый «юнкерс», волоча за собой шлейф густого черного дыма.

Белый джип сдал назад, круто вывернул передние колеса, объехал милицейский «уазик» и остановился перед дверью магазина, в котором несколько минут назад скрылись брат и сестра Джабраиловы. «Уазик» остался стоять на прежнем месте, забравшись двумя колесами на газон в призрачной тени пирамидального тополя. Его дверцы были закрыты; из переднего окошка со стороны водителя, как и прежде, торчал загорелый локоть и выплывали клубы табачного дыма. На пыльном асфальте проезжей части напоминанием о Рамзане Якубове и его коллегах осталось несколько пятнышек крови, которые быстро темнели и подсыхали на щедром солнце Северного Кавказа.

— Ну, извини, — слышался в телефонной трубке голос Глеба. — Кто же мог знать, что у них здесь такой кавардак в документации? Черт ногу сломит, честное слово! И я, как обычно, должен ковыряться в этом мусоре до тех пор, пока окончательно во всем не разберусь и не расставлю все по своим местам… Ты себе представить не можешь, какая это скука!

Слышимость, несмотря на огромное расстояние, была превосходная, и Ирина Быстрицкая уже не впервые подумала, как далеко и стремительно ушли технологии на протяжении жизни всего одного поколения. Она еще очень хорошо помнила, как звонок по межгороду приходилось заказывать у оператора и часами ждать соединения. А тех, кто не имел у себя дома телефона (то есть подавляющее большинство населения огромной страны), вызывали на переговоры специальной телеграммой, и людям приходилось идти на почту и, опять же, терпеливо ждать зычного оклика телефонистки, которая укажет номер кабины, а потом, вполне возможно, станет просто так, от скуки, подслушивать разговор. Впрочем, вольно или невольно эти разговоры подслушивали все, кто находился в здании почты: качество связи тогда оставляло желать лучшего, голоса терялись и глохли в тысячах километров проводов, и приходилось орать во всю глотку и по сто раз переспрашивать одно и то же, теряя драгоценные, строго лимитированные минуты соединения…

— Это хорошо, что скука, — сказала Ирина, прижимая трубку к уху плечом. В руке у нее был нож, которым она быстро и сноровисто нарезала овощи, на холодильнике мерцал цветным экраном работающий телевизор. Звук был выключен, чтобы не мешал разговору, и диктор, как рыба в аквариуме, беззвучно шевелил губами, открывая и закрывая рот. — Есть стимул поскорее закончить работу и вернуться домой. Что это такое, в самом деле? Я тут уже две недели одна, а он там прохлаждается и кормит меня байками про путаницу в документации! Я вот позвоню твоему генералу и поинтересуюсь, с каких это пор ты заделался специалистом по делопроизводству!

— Молодец, что предупредила, — деловитой скороговоркой пробормотал Глеб. — Надеюсь, я успею дозвониться ему первым и попросить, чтобы он меня прикрыл. Федор Филиппович не откажет, он добрый. Должен же я помочь девочкам… эээ… разобраться с бумагами!

— Болтун, — усмехнулась Ирина. — Виски седые, а все туда же: девочек ему подавай!

— Ты же сама говорила: седина в бороду — бес в ребро, — напомнил Глеб.

Продолжая перешучиваться с мужем, который, насколько ей было известно, в данный момент находился где-то за Уральским хребтом, разбирая завалы, возникшие в работе местного управления ФСБ, Ирина параллельно думала о том, что в их с Глебом случае угроза позвонить начальству и вывести, таким образом, подозрительно долго отсутствующего супруга на чистую воду есть не что иное, как пустой звук. Глебу незачем просить генерала Потапчука, чтобы тот его прикрыл; у них все заранее обговорено до мелочей, и добиться от этой парочки правды, верно, не сумела бы даже святая инквизиция с ее богатейшим пыточным арсеналом. Бумаги какие-то выдумали… Ах, как хорошо и удобно было бы верить, что все именно так и есть, что свое рабочее время Глеб проводит в тиши уютного кабинета или среди пахнущих бумажной пылью архивных полок, занимаясь, как он утверждает, сугубо умственной аналитической работой!

Временами Ирина действительно начинала в это верить, потому что ей очень этого хотелось. Конечно, для аналитика Глеб слишком часто выезжал в длительные командировки, но, с другой стороны, ФСБ — это не отдел демографической статистики при окружной управе, и анализировать мужу приходится не перспективы роста финансовых инвестиций в малый бизнес. А, да что об этом думать! Пытаться понять, чем он занимается в этих своих командировках, это то же самое, что гадать, как выглядят обитатели какой-нибудь Проксимы Центавра или Бетельгейзе: сочинить можно все, что угодно, а проверить ничего нельзя. Оружия в доме не осталось — по крайней мере, на виду, — и, может быть, Глеб не лжет, утверждая, что уже давно не стреляет за пределами тира и стрельбища…

Закончив разговор, Ирина положила трубку и взялась за овощи всерьез, торопясь поскорее покончить с готовкой. Нож так и мелькал у нее в руках, поблескивая в падающем из окна солнечном свете и мелко постукивая по разделочной доске. Диктор на экране телевизора продолжал беззвучно шевелить губами; спохватившись, Ирина взяла пульт и включила звук: бормочущий телевизор создавал эффект присутствия в квартире кого-то еще, заполняя пустоту, которая с годами все сильнее ее тяготила. Многие знакомые Ирины считали, что, чем меньше времени муж проводит дома, тем лучше — лишь бы деньги приносил исправно и не шастал по бабам, а так пусть хоть и вовсе не появляется, не мозолит глаза. Разумеется, оставаясь одна, Ирина умела себя занять и развлечь, но без Глеба все это казалось пустым, скучным и ненужным.

По телевизору передавали выпуск криминальных новостей. Ирина хотела переключиться, но после криминальной хроники должен был начаться неплохой, по отзывам, фильм, и она решила потерпеть. С приходом в нашу жизнь кабельного телевидения с его изобилием каналов и программ вечера перед телевизором превратились в пытку. Ты переключаешь канал, чтобы избавиться от назойливой рекламы; по другому каналу тоже идет реклама или очередной бредовый сериал, и ты снова и снова нажимаешь кнопки на пульте, пока окончательно не забываешь, что смотрел перед тем, как пуститься в это странствие. И ты весь вечер смотришь какие-то обрывки фильмов и программ, постепенно тупея от калейдоскопического мелькания пейзажей, интерьеров и лиц, и в конце концов ложишься спать измотанный, как после тяжелой и скучной работы. Наперечет зная все ловушки и капканы, расставляемые на неосторожного зрителя неугомонными рекламодателями, Ирина предпочитала браться за пульт, как за оружие, только в случае крайней необходимости. И вообще, Глеб, конечно, прав: телевидение — опиум для народа, причем опиум далеко не высшего качества…

— Главным управлением внутренних дел Москвы разыскивается гражданин Стрельников Федор Петрович, — с серьезным и даже мрачным видом вещал диктор. — В марте месяце текущего года гражданин Стрельников был задержан при попытке закладки самодельного взрывного устройства в здание силовой энергетической подстанции на Юго-Западе столицы. При задержании подозреваемый оказал сопротивление сотрудникам охраны и прибывшему по вызову наряду милиции, причинив двоим милиционерам телесные повреждения. Поведение задержанного во время следствия вызвало у сотрудников правоохранительных органов сомнения в его вменяемости. Стрельников был направлен на судебно-психиатрическую экспертизу и совершил дерзкий побег. Всех, кто располагает информацией о местонахождении этого человека, просят звонить…

— Вот уж, действительно, сумасшедший дом, — сказала Ирина.

Не выдержав, она все-таки взяла пульт и переключилась на другой канал. При этом ей пришлось повернуться лицом к экрану и посмотреть на телевизор, который она до сих пор просто слушала, как радио, занятая приготовлением воскресного обеда. Палец механически выполнил действие, на которое был заранее запрограммирован, нажав кнопку на пульте; экран мигнул, фотографическое изображение беглого доморощенного террориста сменилось видом штормового моря, снятым с мостика военного корабля. Но предыдущая картинка, прежде чем стереться из памяти, осталась в мозгу ровно на столько времени, сколько понадобилось Ирине, чтобы осознать, ЧТО она только что видела. Вернее, кого.

Не веря себе, она нажала кнопку возврата. Фотография невменяемого бомбиста все еще была на экране; она почти сразу пропала, сменившись рекламной заставкой, но единственный быстрый взгляд убедил Ирину в том, что увиденное не было шуткой разыгравшегося воображения.

Террорист Стрельников выглядел довольно неприятным типом. Он был нестрижен, лохмат и зарос бородой, выглядевшей не как дань моде, а как следствие элементарной неопрятности и полного равнодушия к своему внешнему виду. На нем был какой-то свитер с растянутым горлом; на правой щеке виднелся длинный прямой шрам, похожий на след автомобильной аварии или удара ножом. Взгляд у террориста Стрельникова был тупой, тяжелый и мутный, рот приоткрылся, как у слабоумного, позволяя всем желающим насладиться видом вставной верхней челюсти из нержавеющей стали. Даже на фотографии было заметно, что он сильно сутулится; вдобавок ко всему, беглый псих и неудавшийся террорист Стрельников был ярко выраженный блондин.

И при всем при том этот запущенный, неприятный и, похоже, и впрямь скорбный умом тип был как две капли воды похож на Глеба. Да и звали его Федором Петровичем; чтобы не запутаться, Глеб так часто пользовался этим привычным псевдонимом, что его знала даже Ирина. И даже в фамилии Стрельников чудился намек на прежнюю профессию агента по кличке Слепой.

Прежнюю ли?

Помертвевшей рукой Ирина выключила телевизор, взяла с подоконника телефон и набрала номер мужа. Телефон Глеба, как и следовало ожидать, находился вне зоны доступа.

— Аналитик, — с горечью произнесла Ирина. — Архивист. Делопроизводитель, чтоб тебя! Ну, вернись только домой!..

То, что прозвучало, как угроза, на самом деле было мольбой: только вернись! С ненавистью покосившись на телевизор, отнявший даже ту призрачную иллюзию покоя, которой она до сих пор себя тешила, Ирина снова потянулась за телефоном, но передумала: звонить Потапчуку было бесполезно. Механизм уже запущен, и его невозможно остановить, пока не кончится завод, и очередная «командировка» Глеба так или иначе не завершится.

Выдвинув верхний ящик кухонного шкафчика, Ирина достала из самого дальнего угла открытую пачку сигарет. Очередная попытка бросить курить пошла прахом — опять же, как и следовало ожидать.

Взяв пепельницу, она присела боком к кухонному столу. В марте Глеб был здесь, дома. Конечно, он уходил на работу и даже исчезал на пару дней, но пары дней маловато для того, чтобы неповоротливая машина российского следствия не только пришла к выводу, что подозреваемый не в себе, но и в официальном порядке, с соблюдением всех процессуальных тонкостей направила его на психиатрическую экспертизу. Значит, никакого задержания на самом деле не было, и можно выбросить из головы мысль о том, что Глеб снова, как это уже случилось однажды, сорвался и объявил безнадежную войну всему миру…

Намного легче Ирине от этого не стало. Конечно, если бы Глеб и впрямь подался в террористы, ему незачем было бы обрастать, как бомж, обзаводиться шрамом — несомненно, фальшивым, красить волосы и вставлять поверх своих собственных, абсолютно здоровых зубов этот чудовищный железный протез. Кроме того, если бы Глеб Сиверов решил что-то взорвать, он не стал бы возиться с трансформаторными будками и, уж конечно, не попался бы в лапы сонной охране…

Да и какое, в сущности, все это имеет значение? Что он не террорист, Ирина знает и так, безо всяких доводов и доказательств. Значит, этот жуткий образ, в котором он предстал перед миллионами телезрителей, — просто маска, прикрытие, необходимое для очередной операции. А что это за операция, для которой необходимо такое прикрытие?

Она судорожно затянулась теплым дымом. Открытая пачка лежала в ящике почти год, сигареты пересохли и выдохлись, утратив и вкус, и крепость, и аромат, но Ирина этого не замечала. Связать попытку Глеба сойти за террориста со взрывами в метро было не труднее, чем сложить два и два. Собственная проницательность не доставила Ирине никакого удовольствия. С того самого дня, когда шахидки из Дагестана разом убили сорок человек, а заодно и себя, она молча радовалась тому, что Глеб остается в стороне от этого дела, и боялась, что такое положение вещей долго не продлится. Теперь оказалось, что боялась она правильно, а вот радовалась, наоборот, напрасно. Сфабрикованное на Лубянке дело о попытке обесточить густонаселенный московский Юго-Запад означало, что Глебу поручили внедриться в среду террористов. А это, на взгляд Ирины, было куда опаснее, чем пытаться сплясать гопака в клетке с кобрами.

За стеной, в кухне соседней квартиры, бубнило радио. Поначалу Ирина не вслушивалась в его болтовню, занятая собственными мыслями, но случайно проникшая в сознание фамилия — Стрельников — заставила ее вздрогнуть и замереть в напряженной позе. По радио тоже передавали известие о побеге из психиатрической лечебницы. Здесь пошли дальше — видимо, из-за отсутствия необходимости экономить золотое эфирное время, а также потому, что широкая публика не знала диктора в лицо, — и попытались связать неудавшуюся попытку минирования подстанции с диверсиями на станциях «Лубянка» и «Парк Культуры». Как сказал поэт: «…но если хочешь довести людей до горьких слез, их безопаснее всего по радио дразнить»…

Ирина решительно поднялась, зажав в уголке губ дымящийся окурок, и открыла холодильник, где с самого Дня Победы скучала недопитая бутылка водки.

Кондиционер в магазине не работал. Здесь было жарко, душно, тесно, сильно пахло сукном и галантереей, и Мамед Джабраилов люто заскучал, как только убедился, что за полками с косметикой и вешалками с одеждой не прячутся бородатые боевики в камуфляже, мечтающие сию минуту рекрутировать его сестру в шахидки.

Залина, напротив, получала от посещения магазина видимое удовольствие. Она даже перестала вздрагивать от каждого резкого движения и неожиданного звука и, к неприятному удивлению Мамеда, вдруг повела себя, как современная европейская женщина — то есть, воспользовавшись ситуацией, принялась азартно скупать разную блестящую дребедень, без которой представительницы прекрасного пола не мыслят себе нормальную жизнь. Она купила два пакетика хны, новые сережки, очень похожие на золотые, такой же браслет и ожерелье, усеянное таким количеством сверкающих камешков, что, будь они настоящими, к Залине пришлось бы приставить не меньше роты автоматчиков для охраны.

Мамед терпел, давая сестре возможность насладиться не только покупками, но и маленькой местью. Уговорить ее принять участие в этой рискованной затее оказалось непросто: она все понимала и разделяла его чувства, но ей было страшно, и Мамед не мог ее за это винить. Зато теперь, дав себя уговорить, она вовсю пользовалась ситуацией, опираясь на простую и неуязвимую логику: брат сам привез ее в город, сам привел в этот магазин и дал денег, велев изображать заинтересованную покупательницу, так чем он теперь недоволен?

Утешало лишь то, что денег у Залины немного, а значит, скупить весь товар она не сумеет даже при всем своем желании. Мамед терпеливо ждал, подсчитывая в уме убытки (мизерные, конечно, но, если ты молодой врач, не берущий с пациентов взяток и считающий зазорным в двадцать пять лет сидеть на шее у родителей, то не такие уж и незначительные), и время от времени через стеклянную дверь магазина поглядывал на улицу. «Уазик» Рамзана, стоящий с работающим двигателем на той же стороне улицы, что и магазин, был отсюда не виден, но Мамед знал, что он рядом, и от этого на душе становилось немного спокойнее. Рамзан не одобрял его затею, но по старой дружбе согласился помочь. А если Рамзан Якубов пообещал помочь, он сделает все, что окажется в его силах, и даже немножечко больше, чтобы не дать Залине попасть в беду по вине своего чересчур предприимчивого брата.

Мамед испытывал перед школьным приятелем сильнейшую неловкость и, будь у него выбор, конечно же, справился бы с делом сам или обратился к кому-нибудь другому. У Рамзана и без него хватало неприятностей, и при прочих равных условиях Мамед Джабраилов ни за что не стал бы толкать друга на должностное преступление, которое тот совершал в данный момент.

Выступая за сборную Дагестана по вольной борьбе, Рамзан Якубов без особенных усилий окончил университет и вместе с дипломом получил на руки лейтенантские погоны. В спорте он к этому времени уже достиг своего потолка и сам это прекрасно понимал. Пойти работать по специальности означало бы поставить и себя, и своих уважаемых родственников в очень неловкое положение, проявив полнейшую некомпетентность. Некоторым людям удается успешно совмещать учебу и большой спорт, но Рамзан Якубов не относился к числу этих счастливчиков: в университете он появлялся только во время сессий, всякий раз в сопровождении тренера, а бывало, что и кого-нибудь из городской администрации, которая очень им гордилась и всячески его поддерживала. Преподаватели были люди понимающие, земляки, болельщики и патриоты, так что ни одну из книг по специальности Рамзан Якубов не прочел дальше начала первого параграфа, порой и вовсе ограничиваясь тем, что было написано на обложке.

В силу вышеизложенного он не стал возражать, когда его пригласили на работу в махачкалинскую милицию. Здесь он автоматически получил звание старшего лейтенанта, поступил заочно на юридический и в два счета дослужился до капитана. А потом случился тот злополучный юбилей военного коменданта, на который в числе прочих сослуживцев пригласили и Рамзана. Военком тоже был из местных, но служил в армии так давно, что успел заразиться широко распространенной среди российских офицеров болезнью, проявляющейся через ярко выраженную склонность к злоупотреблению крепкими напитками — чаще всего, как водится, водкой.

Хорошенько злоупотребив (на этот раз, по случаю юбилея, хорошим коньяком), военком слегка потерял берега и решил, что ему как юбиляру можно все — даже то, чего нельзя никому и ни при каких обстоятельствах, особенно если живешь на Кавказе и хочешь сохранить уважение окружающих. Раздухарившийся генерал-майор начал цепляться к женщинам — в основном, женам русских офицеров, поскольку присутствующие мусульмане, хорошо зная о прискорбной слабости юбиляра, предпочли в данном случае сохранить верность традициям и явились на торжественный ужин без жен.

Поначалу пьяные приставания военкома сходили ему с рук: присутствующие справедливо полагали, что, коль скоро речь идет об эмансипированных и в достаточной мере бесстыдных русских женщинах, то это дело касается только их и их мужей. Видно было, однако, что долго это продолжаться не может и кому-то все же придется остановить продолжающего упорно и целенаправленно позорить себя, свой род и весь Дагестан юбиляра.

Случай был из ряда вон выходящий, но все, возможно, кончилось бы миром, если бы неблагодарную миссию умиротворения разбушевавшегося генерала взял на себя кто-то другой. Да Рамзан, на плечах которого скромно поблескивали капитанские звездочки, и не собирался указывать старшему не только по званию, но и по возрасту земляку на его, мягко выражаясь, некорректное поведение. Однако воля Аллаха в тот вечер была такова, что капитану милиции Якубову пришлось-таки сделать замечание армейскому генерал-майору Джураеву. Произошло это, когда его превосходительство на глазах у Рамзана ущипнул за грудь проходившую мимо женщину. Видимо, щипок получился не только оскорбительным, но и весьма болезненным; женщина вскрикнула, чего за громом музыки и гулом разговоров не услышал никто, кроме стоявшего буквально в двух шагах Рамзана, и попыталась отвесить генералу пощечину.

Среди мусульманских женщин не принято принародно хлестать по физиономиям мужчин. Правда, среди правоверных мусульман также не принято напиваться до свинского состояния и принародно же лапать посторонних женщин, более того, чужих жен. Одурманенный коньяком, его превосходительство забыл про второе, но хорошо помнил первое. Сочтя себя глубоко оскорбленным, он перехватил за запястье руку, едва не осквернившую пощечиной его раскрасневшееся от алкоголя лицо, и нацелился сделать с женщиной то, что она не сумела сделать с ним.

И очень удивился, осознав, что его карающую длань тоже кто-то перехватил и удерживает, причем с силой, намного превосходящей все, чем мог похвастать он сам.

— Не надо, уважаемый, — вежливо попросил Рамзан, — люди смотрят.

Убедившись, что причиной досадной помехи стал всего-навсего милицейский капитанишка, генерал дал волю своему раздражению. Он назвал женщину, за которую вступился Рамзан, русской шлюхой, а самому Рамзану, не стесняясь в выражениях, сообщил, что он не мужчина, иначе не отирался бы по чужим праздникам, набивая брюхо дармовым угощением и оскорбляя хозяев, а прославлял бы родину спортивными достижениями или, на худой конец, ловил бандитов. Он многое успел сказать и наверняка сказал бы еще больше, если бы в какой-то момент Рамзан не заткнул ему рот кулаком.

Скандал получился грандиозный. Некоторые считали, что Рамзан Якубов вспылил, не справился с собой. Мамед, знавший его, как облупленного, подозревал, что это не так, и Рамзан, ничего не утверждая прямо, все-таки не отрицал, что ударил генерала сознательно. А однажды, когда разговор опять коснулся этой темы, сказал: «Если бы я действительно вспылил, его бы похоронили, а меня посадили. А что разжаловали, так плевать мне на это с высокого дерева. За удовольствие надо платить, а знал бы ты, какой это был кайф!»

Посадить его, тем не менее, могли. Во всяком случае, господин генерал на этом настаивал, упорно расценивая полученный удар кулаком в лицо как террористический акт. Рамзан целый месяц провел под арестом, его затаскали по допросам, но свидетелей того, как все было на самом деле, оказалось предостаточно, и версия о злонамеренном покушении на жизнь военного коменданта рассыпалась раньше, чем успела обрести хоть сколько-нибудь четкие, зримые очертания. Если бы не тупое упорство мстительного военкома, который подключил все свои обширные связи и в своем стремлении стереть драчливого мента в порошок дошел до самой Москвы, Рамзан, вероятнее всего, уже был бы майором. Но из-за поднятого генералом шума спустить дело на тормозах не удалось, и разжалованный в сержанты капитан Якубов сел за руль умирающего от старости «уазика». Первое время он стеснялся приезжать в Балахани в своем новом качестве, но дома его поступок всячески одобряли и даже пытались выступить в его защиту (каковая попытка была пресечена самим Рамзаном, справедливо полагавшим, что землякам ни к чему наживать неприятности с федералами из-за такого пустяка, как капитанские звездочки). Военком торжествовал победу, но радость его была недолгой: очень скоро он заметил, что его больше не зовут в гости, а некоторые просто перестали при встречах подавать ему руку. Какое-то время он держался, а потом все-таки подал в отставку и уехал — куда именно, никто не интересовался.

Таков был Рамзан Якубов — друг, за которого Мамед, не раздумывая, отдал бы жизнь.

У Залины, наконец, кончились деньги, а вместе с ними пропал и интерес к выставленным в магазине товарам. У Мамеда интереса к этому заведению не осталось уже давно: он почти сразу понял, что здесь нет ничего, что хоть на йоту приблизило бы его к цели.

Залина оглянулась на него через плечо, и Мамед едва заметно кивнул: да, уходим отсюда. Ребята в машине, наверное, уже совсем извелись от жары и безделья, а Рамзан при встрече не преминет прочесть целую лекцию по поводу сожженного впустую казенного бензина. Денег за бензин он, конечно, не возьмет, но лекцию прочтет обязательно, и обязательно пару раз обзовет Мамеда упрямым ишаком — впрочем, без злости, потому что понимает: иначе Мамед Джабраилов просто не может.

Залина пошла к выходу. Выждав немного, Мамед последовал за ней. Идя по проходу между прилавками, он увидел через дверное стекло стоящий перед магазином джип — огромный, белый, роскошный, не джип, собственно, а полугрузовой пикап из тех, что с некоторых пор стали пользоваться повышенным спросом у толстосумов, которым некуда девать деньги. Чтобы, живя в Махачкале, приобрести такую машину, она должна быть краденой, а открыто разъезжать на краденой машине могут только люди, для которых закон — пустой звук. Конечно, особенным законопослушанием на Кавказе не отличаются даже древние старухи, но все-таки, все-таки…

Он хотел окликнуть Залину, сказать, чтобы не выходила на улицу одна, но не стал этого делать. За входом в магазин бдительно наблюдают Рамзан и его друзья, так чего опасаться? Да и сам Мамед, если что, успеет прийти на выручку сестре…

Он украдкой пощупал сквозь ткань лежащий в кармане просторных брюк пистолет. Его отец не отличался воинственным нравом — то есть, скорее, умел держать свой нрав в узде, — всегда твердил, что худой мир лучше доброй ссоры и никогда не приваживал сыновей к оружию, как это делали некоторые. Он всю жизнь проработал терапевтом в больнице Балахани и спас больше жизней, чем отнял кое-кто из тех, кто считает себя героем партизанской войны на Кавказе. Поэтому толком обращаться с пистолетом Мамед, к своему стыду, не умел, но полагал, что как-нибудь справится, поскольку много раз видел, как это делают другие.

Укрепленный над входом колокольчик мелодично звякнул, когда Залина открыла дверь. Она немного постояла на крыльце, давая глазам привыкнуть к яркому солнцу и вырисовываясь на ярко освещенном фоне дверного проема тонким, гибким, как тростинка, силуэтом. Справа и слева от нее вдруг возникли две мужские фигуры, бережно, как родную, взяли под руки и повели к белому пикапу. Залина беспомощно оглянулась на закрытую дверь, но этот безмолвный призыв был излишним: Мамед уже бросился на помощь, второпях сшибая с прилавков товар и на ходу выдирая из кармана зацепившийся за подкладку пистолет.

Он выскочил на яркий солнечный свет, как в горячую ванну, окунувшись в тяжелый полуденный зной. Похитители сестры уже были около пикапа — не угрюмые бородачи в камуфляже, как ему представлялось, а прилично, даже шикарно одетые, гладко выбритые и аккуратно подстриженные мужчины с сильными руками и холеными пальцами.

— Стой, буду стрелять! — крикнул Мамед.

Выкрик был глупый, потому что он все никак не мог достать из кармана пистолет. Один из похитителей отпустил Залину и открыл перед ней заднюю дверцу пикапа, а второй вместе с пленницей повернулся к Мамеду, и тот увидел приставленный к левому боку сестры пистолет.

Мамед беспомощно огляделся, гадая, почему медлит Рамзан. «Уазик» стоял на прежнем месте, из оконного проема валил густой табачный дым.

— Не вздумай кричать, земляк, — предупредил его тот из похитителей, что держал под прицелом Залину. — Я сегодня не выспался и поэтому нервный. Еще вздрогну нечаянно, а курок здесь мягкий, как характер у хорошей жены. Кому это надо? Нам — нет, поверь. Ты правильно сделал, что привез сестру к нам. Она хотела стать шахидкой и отдать свою жизнь за Аллаха, и всемогущий внял ее молитвам. Но если ты станешь вести себя неразумно, ее смерть будет напрасной и совсем не красивой — прямо здесь и сейчас, от пули сорок пятого калибра, выпущенной в кишки. Это очень больно, поверь, я знаю, что говорю.

— Я вас найду, клянусь, — сквозь зубы процедил Мамед, осознав тщетность сопротивления.

Он думал о Рамзане, который не раз предупреждал его о высокой вероятности именно такого исхода, и проклинал себя за легкомыслие и самонадеянность. И еще он никак не мог понять, почему Рамзан ничего не предпринимает. Может быть, у него есть какой-то хитрый план? Не может же быть, в самом деле, чтобы он до сих пор не заметил, что творится прямо у него перед носом!

— Будем ждать, дорогой, — ответили ему.

За все это время Залина не проронила ни звука. Она просто стояла с прижатым к боку дулом огромного серебристого пистолета и молча смотрела на брата. Своих похитителей она словно бы вовсе не видела, неподвижный взгляд ее вдруг ставших неправдоподобно огромными черных глаз не отрывался от лица Мамеда — старшего брата, единственного защитника, который, вместо того чтобы беречь, как зеницу ока, сам привел ее сюда и отдал в руки убийц.

Человек с пистолетом не грубо, но настойчиво развернул ее лицом к пикапу и почти затолкал на заднее сиденье. Перед тем как дверь с тонированным стеклом захлопнулась, навсегда отрезав ее от мира, Залина успела бросить на брата прощальный взгляд через плечо. От этого взгляда внутри у Мамеда все перевернулось; только теперь он почувствовал, что такое настоящая вина и настоящая утрата. По сравнению с этим чувством все, что он пережил после смерти Марьям, казалось мелким и мимолетным, как горькая обида малыша, у которого отняли любимую игрушку. Он шагнул вперед, к пикапу, и в лицо ему глянуло дуло пистолета, казавшееся широким, как прорубленный в толще скалы железнодорожный тоннель.

— Плохая идея, земляк, — сказал похититель, свободной рукой нащупывая за спиной ручку и открывая дверцу пикапа. Его приятель уже сидел за рулем, мотор машины почти беззвучно работал, тихонько шелестя на холостых оборотах и толчками выплевывая из выхлопной трубы легкий голубоватый дымок.

— Отпустите ее, — с трудом шевеля одеревеневшими губами, уже не потребовал, а попросил Мамед. — Я сделаю все, что вы скажете, только отпустите ее! Она не хочет с вами ехать, и ей всего семнадцать…

— Джанет Абдуллаевой тоже было всего семнадцать, — сказал похититель, спиной вперед забираясь в машину и продолжая сверлить собеседника пустым зрачком одноглазой смерти. — Но она уже стала героиней нашего народа и всех правоверных, мученицей, отдавшей жизнь за ислам. Твоей сестре уготована та же высокая участь. Она станет легендой, ее имя узнает весь мир. Не мешай ей, брат!

— Возьмите лучше меня! — взмолился Мамед.

— Наступит и твое время, — пообещал похититель. — И это произойдет гораздо скорее, чем ты думаешь.

Он опустил пистолет, дверца захлопнулась, и пикап тронулся. Перед тем как свернуть за угол, он проехал мимо милицейского «уазика», из окон которого все так же валили клубы табачного дыма.

«Уазик» не двинулся с места, как будто ничего не произошло, и только теперь Мамед осознал, что его двигатель, тарахтенье которого было слышно даже в магазине, уже какое-то время молчит.

Он вынул правую руку из кармана, вряд ли сознавая, что та все еще сжимает рукоятку пистолета. Теперь, когда нужда в нем отпала, пистолет перестал цепляться за подкладку и выскользнул из кармана легко, как кинжал из ножен. Даже если бы Мамед заметил это, он вряд ли задумался бы о том, как выглядит посреди оживленной улицы с пистолетом в руке.

Он бросился к «уазику», намереваясь потребовать у Рамзана объяснений. Перед его мысленным взором вдруг возникла заманчивая картина: белый пикап, стоящий за углом на изорванных в клочья импортных шинах, двое автоматчиков в сером милицейском камуфляже сноровисто скатывают в рулон шипастый «дорожный ковер», а еще четверо забивают прикладами в «воронок» похитителей Залины, которая, живая и невредимая, стоит в стороне, заливаясь слезами запоздалого испуга и огромного облегчения…

Он почти уверил себя в том, что Рамзан сейчас с широкой улыбкой в свойственной ему эмоциональной манере опишет ему эту или подобную картину, и слегка опешил, вместо друга детства увидев за рулем «уазика» незнакомого человека в капитанских погонах. Капитан курил; не выпуская сигареты изо рта, он лениво, нехотя перевел взгляд на запыхавшегося Мамеда.

— Что хочешь, уважаемый? — поинтересовался он.

— Как — что хочу? — окончательно опешил Мамед. — Мою сестру только что похитили прямо у вас из-под носа, а вы сидите! Скорее за ними! Белый пикап, вон туда поехал!

И указал направление рукой, в которой держал пистолет.

— Эй, а ты почему с оружием?! — воскликнул сидевший рядом с капитаном усатый майор. — А ну, брось! Ствол на землю, живо!

Мамед Джабраилов не успел не только выполнить этот приказ, но даже и толком понять, что от него требуют. Оба милиционера вдруг, словно по волшебству, очутились снаружи, обезоружили его, скрутили и затолкали в машину. Только оказавшись на скрипучем дерматиновом сиденье, которое почему-то было мокрым и липким, Мамед обнаружил, что запястья у него скованы наручниками, правое плечо ломит так, словно он только что подрался с самцом гориллы, который едва не оторвал ему руку, а левая половина лица онемела и стремительно распухает.

— Что вы делаете?! — закричал он. — Мою сестру похитили!

— Это мы уже слышали, — отмахнулся майор, усаживаясь рядом с ним на заднее сиденье и принимаясь что-то искать в небольшой сумке. Капитан со второй попытки запустил двигатель, и машина тронулась. — Что ты заладил одно и то же, как попугай? Разберемся! И потом, насколько мне известно, твою сестру никто не похищал. Она сама решила стать шахидкой, об этом в вашей округе не слышал разве что глухой. А ты как любящий брат и правоверный мусульманин, неравнодушный к страданиям своего народа, в меру своих возможностей помог ее благому намерению осуществиться. Ты сам привез ее сюда и передал с рук на руки тем, кого русские называют бандитами и террористами. Это произошло днем, на глазах у многих свидетелей, и тебе непременно пришлось бы ответить за это по всей строгости закона. Зная, что терять уже нечего, ты вместе с неизвестными сообщниками напал на милицейский патруль и всех их убил…

Кровь, которой был густо перепачкан салон, и валявшиеся на полу стреляные гильзы служили подтверждением его слов, касавшихся судьбы Рамзана Якубова и его товарищей, а заодно и объяснением, почему они не пришли на помощь Мамеду, когда он в них так нуждался.

Проехав несколько кварталов и раз пять без видимой необходимости повернув, старый «уазик» остановился, и сидевший за рулем человек в форме капитана милиции немедленно снова закурил, сделав первую затяжку так жадно, словно год просидел без крошки табака.

Только теперь Мамеду стали окончательно ясны истинные масштабы вызванного им самим бедствия. Во всяком случае, так ему казалось в этот момент; увы, он ошибался: это было еще далеко не все.

— Потом ты угнал патрульную машину, — продолжал майор, все еще возясь со своей сумкой, — а потом… Ну, о том, что случится дальше, еще неделю, если не целый месяц, будут трещать в выпусках новостей по всему миру. На какое-то время вы с сестрой станете настоящими знаменитостями. Я вам даже немного завидую…

Он вынул из сумки наполненный прозрачным раствором шприц и жестом заправского медика выдавил из него воздух.

— Сейчас ты немного поспишь, — сказал он, — а когда проснешься, будешь точно знать, что делать. Не бойся, это не больно.

Мамед вжался в угол сиденья, отчаянно отбиваясь скованными руками и ногами. В голове промелькнула бредовая мысль: а ведь он сам сто раз произносил эти самые слова перед тем, как дать пациенту наркоз. Только он, как и его отец, лечил людей, а эти двое, как и те, что увезли Залину, умели только убивать и калечить…

Ему почти удалось выбить у майора шприц, но тут капитан, которому, по всей видимости, надоела возня на заднем сидении и толчки в спину, перегнулся через спинку и ударил Мамеда по голове. В руке у него не было ничего тяжелого и твердого, и бил он вполсилы, чтобы случайно не перестараться и не убить того, кто еще мог пригодиться, но его не зря прозвали Кувалдой: одного удара хватило, чтобы пленник прекратил сопротивление и обмяк.

— Давно бы так, — проворчал майор, поправляя сбившуюся на сторону фуражку, и, ловко наложив на левый бицепс Мамеда резиновый жгут, ввел иглу в набухшую вену.

Через полтора часа потрепанный милицейский «уазик», постреливая неисправным глушителем, выкатился из бокового проезда на улицу, что вела к Кировскому РОВД Махачкалы. Сразу за поворотом прямо под колеса ему метнулась глупая, покрытая колтунами свалявшейся шерсти дворняга. Водитель не притормозил и не отвернул в сторону, чтобы избежать наезда; машина прошлась по собаке, как сквозь мясорубку, пропустив ее между заросшим грязью и ржавчиной днищем и асфальтом. Переломанный, убитый, но еще не понявший этого пес стремглав бросился на обочину, оглашая улицу диким, пронзительным визгом, упал, кувыркнувшись через голову и, не переставая оглушительно визжать, забился в предсмертных конвульсиях. Водитель никак не отреагировал на это происшествие; он вел машину строго по прямой, не видя перед собой ничего, кроме узкой полосы асфальта и полустертой дорожной разметки. Если бы на пути ему встретился рассеянный пешеход, его постигла бы та же участь, что и несчастную дворнягу, потому что за рулем машины сидел не человек, а безмозглый робот, выполняющий одну-единственную задачу и неспособный переключить свое внимание на что-то иное.

Этим роботом был Мамед Джабраилов. Он сидел за рулем прямой, как палка, не двигая головой, которая покачивалась в такт прыжкам машины по неровному асфальту, как насаженный на деревянный кол неживой предмет. Своей неподвижностью и безучастностью ко всему, что его окружало, он напоминал используемый в автомобильных краш-тестах манекен, загримированный для съемок ударной сцены боевика или фильма ужасов. Левая половина его лица представляла собой сплошной кровоподтек; правая бровь была рассечена, и стекавшая из раны, уже частично свернувшаяся кровь придавала его лицу окончательное сходство с жуткой маской ходячего мертвеца — зомби. Она пропитала воротник и грудь щегольской белой рубашки, расписав ее причудливым узором, ею были испачканы руки Мамеда и баранка рулевого колеса. Над раной, деловито жужжа, вились мухи, но он их не замечал.

Испачканное кровью заднее сиденье было забито клетчатыми баулами, родные братья которых некогда верой и правдой служили агонизирующим экономикам молодых постсоветских республик. Багажный отсек, в милицейских «бобиках» обыкновенно используемый для транспортировки задержанных, содержал тот же груз. Его было столько, что старый автомобиль заметно проседал на задний мост. В зеркале заднего вида не было ничего, кроме сине-белой клетчатой стены, но Мамед не замечал и этого, хотя баулы были намного крупнее, а главное, опаснее круживших над его окровавленным лицом мух.

Мамед не думал о том, что и зачем делает, не беспокоился о судьбе сестры и не волновался о том, как родители переживут двойную утрату. Он просто вел машину, механически выжимая педали, переключая передачи и поворачивая руль вслед за плавными изгибами спускающейся с холма дороги. Когда после очередного поворота яркое послеполуденное солнце ударило прямо в глаза, он деревянным движением опустил солнцезащитный козырек. Впереди уже виднелись размалеванные косыми красно-белыми полосами бетонные блоки и полосатый шлагбаум, преграждавший въезд на территорию райотдела. За шлагбаумом, служа дополнительным подвижным заграждением, возвышалась оливково-зеленая стальная туша бронетранспортера, на башенке которого, потягивая молоко из пакета, сидел человек в серых камуфляжных штанах и тельняшке без рукавов. Он смотрел на приближающийся автомобиль без тревоги и любопытства, как на еще одну деталь давно опостылевшего пейзажа.

Часовой в бронежилете, с автоматом поперек живота и с болтающейся на поясе стальной каской шагнул наперерез, подняв руку в повелительном жесте. Он видел, что перед ним милицейская машина, но это был автомобиль из другого отдела, да и обстановка в последнее время опять обострилась, что лучше любых дисциплинарных взысканий способствовало повышению бдительности.

Старый «уазик» даже не снизил скорости. Часовому пришлось отскочить с дороги, спасая свою жизнь. Когда машина проехала мимо и с грохотом снесла шлагбаум, он увидел за рулем нечто, напоминавшее жертву кровопролитного вооруженного столкновения, но не успел осознать увиденное: события разворачивались на пятачке асфальта, чересчур малом для того, чтобы обеспечить им достойную упоминания протяженность. Часовой отскочил в сторону, «уазик» снес шлагбаум, переломив его, как спичку; боец, что сидел на башенке бронетранспортера, выронил пакет, молоко расплескалось по пыльной горячей броне белой многоконечной звездой, а в следующее мгновение «уазик» врезался в БТР.

Мятый, сто раз отрихтованный и перекрашенный капот задрался кверху, из пробитого радиатора ударила струя горячего пара, по светлому сухому асфальту начало стремительно расплываться черное, как сырая нефть, пятно моторного масла. Левая передняя дверца распахнулась от удара, и Мамед Джабраилов вывалился из нее на землю.

К нему, крича и стреляя в воздух, бежали вооруженные люди. «Куда вы, дурачье, назад!» — вдруг захотелось крикнуть ему, но программа была сильнее.

— Аллах акбар, — мертвым голосом прохрипел Мамед и разжал пальцы, которые удерживали кнопку не блещущего новизной устройства, именуемого «мертвой рукой».

Три центнера гексогена в мгновение ока превратили площадку перед зданием РОВД в грохочущий филиал ада. Сорванную с перевернутого вверх колесами бронетранспортера башенку зашвырнуло на крыльцо райотдела, и она застряла в дверном проеме, который от этого удара значительно расширился и перестал быть прямоугольным. Тело человека, который, сидя на броне, пил молоко, позднее нашли в сотне метров от места взрыва; постового, что охранял шлагбаум, как и еще троих милиционеров, пришлось собирать по частям, и на похоронах никто из родственников не был уверен, кого именно хоронят в каждом из четырех закрытых наглухо гробов.

Кое в чем усатый майор оказался прав: после того как смертника удалось опознать, имя Мамеда Джабраилова приобрело широкую известность далеко за пределами высокогорного селения Балахани, в больнице которого он работал хирургом.

Кафе называлось просто, без затей: «Шашлычная». Название было выведено буквами, напоминавшими арабскую вязь, и частенько вводило в заблуждение приезжих, привыкших подразумевать под этим словом дешевую забегаловку.

Да, шашлык здесь готовили, и притом отменный — как утверждал хозяин, лучший в Москве, Московской области и во всем мире, не считая, разумеется, пары мест на Кавказе, где это блюдо готовят не хуже, чем у него. Но доступно это удовольствие было немногим: брали здесь недешево (было, за что) и на посторонних посматривали косо. Здесь звучала своя, особенная музыка, и завсегдатаи переговаривались между собой на своем гортанном наречии, непонятном коренным обитателям города, который их окружал. Кое-кто из упомянутых обитателей, хватив лишнюю рюмку в кругу друзей, почти всерьез предлагал всем россиянам поголовно изучать это наречие, коему суждено в не столь отдаленном будущем стать языком победителей, а стало быть, государственным языком и языком межнационального общения — если, конечно, таковым раньше не станет китайский.

Здесь было чисто, уютно и вкусно пахло; завсегдатаи заведения были неизменно хорошо одеты и выглядели ухоженными, как кинозвезды, хотя и не такими блестящими и эпатажными. Случайные люди забредали сюда крайне редко: местные давно поняли, что это местечко не про них, а заезжие провинциалы в большинстве своем не проходили дальше порога: им хватало одного беглого взгляда на здешнюю публику, чтобы тоже все понять — ну, или, по крайней мере, почувствовать. Даже самые толстокожие из них — те, у кого хватало пороху сесть за столик и сделать заказ, — вели себя тихо, пристойно и старались поскорее покончить с едой и покинуть заведение старого Абдуллы Закаева. Пребывание здесь напоминало прогулку по рыхлому мартовскому льду: вроде бы, все в порядке, под ногами твердо, не трещит и не хлюпает, но ты точно знаешь, что один неверный шаг может стоить тебе если не жизни, то, как минимум, массы неприятных ощущений. Рано или поздно это осознавали все, хотя скандалов здесь не случалось никогда, не говоря уже о драках или, спаси Аллах, смертоубийстве.

Такое положение вещей целиком и полностью устраивало как хозяина кафе, так и его постоянных клиентов. Царящие здесь порядки устоялись так давно и основательно, что казались неизменными, установившимися чуть ли не на веки вечные. И тем страннее и неприятнее выглядело то, что происходило здесь на протяжении последней недели.

Собственно, ничего страшного или неприличного не происходило. У Абдуллы Закаева просто появился новый завсегдатай, и этот завсегдатай старому Абдулле активно не нравился. Не нравился он и большинству старых клиентов, но исправить положение Абдулла не мог — по крайней мере, пока. Новый завсегдатай не шумел, не буянил и исправно оплачивал немаленькие счета; намеков он не понимал, косые взгляды игнорировал, а законных оснований прямо указать ему на дверь у Абдуллы не было. Действовать же незаконно, оскорбляя клиента, старый Абдулла не хотел: это могло привести к непредсказуемым последствиям, от очередного нашествия всевозможных проверяющих до визита веселой компании энергичных московских скинхэдов или пьяных десантников. Потому что новый клиент был русский, о чем красноречиво свидетельствовали не только его светлые волосы, черты лица и неистребимый московский акцент, но и та бесцеремонность, с которой он вторгся в уютный замкнутый мирок заведения старого Абдуллы.

На днях Абдулла Закаев просмотрел по телевидению весьма познавательную программу, в которой довольно много говорили об его новом клиенте. Это стало для него настоящим открытием: оказывается, к нему чуть ли не ежедневно заходил перекусить находящийся в федеральном розыске террорист! Правда, террорист неудавшийся, но что с того?

Положа руку на сердце, Абдулла не понимал, зачем русскому человеку, коренному москвичу могло понадобиться то, что он пытался сделать перед тем, как его задержали. Разве что он и впрямь, как подозревало следствие, был не в себе. Правда, каким бы неприятным этот тип ни казался старому Абдулле, сумасшедшим он вовсе не выглядел. Одевался он опрятно, вел себя сдержанно и, только осушив неизменно заказываемую бутылку водки, начинал приставать к окружающим с разговорами — вежливыми и даже интеллигентными по форме, но весьма опасными по содержанию.

Сидя за столиком в шашлычной Абдуллы, бомбист Стрельников очень мало напоминал свой показанный по телевидению и вывешенный на стендах «Их разыскивает милиция» портрет. Его светлые волосы были аккуратно подстрижены, как, к слову, и чуть более темная бородка, которая теперь напоминала не запущенную по недосмотру шерсть, а модный элемент внешности, тонко намекающий на принадлежность своего владельца к потомственной русской интеллигенции. Одежда на нем была просторная, спортивного покроя, светлых пастельных тонов, и от наметанного глаза старого Абдуллы не укрылось то обстоятельство, что у незадачливого террориста хватило ума и вкуса подобрать к ней обувь соответствующего оттенка. Ногти у него на руках были чистые и ухоженные, и даже прямой шрам через всю правую щеку не очень бросался в глаза. Картину немного портила вставная челюсть из нержавеющей стали, но Стрельников был неулыбчив, и при разговоре с ним на эту мелкую деталь было легко не обращать внимания.

Бьющее в глаза несходство между сделанным после задержания фотопортретом и сидящим за столиком в самом дальнем углу обеденного зала оригиналом наводило на мысль, что следователи были правы, ставя под сомнение его вменяемость, и что пресловутую попытку взорвать силовую подстанцию на Юго-Западе Стрельников предпринял в момент обострения психического заболевания, не до конца понимая, что творит. Но это что касается внешности, помимо которой, увы, были еще и разговоры.

Как уже упоминалось, посещая шашлычную старого Абдуллы, господин Стрельников неизменно заказывал графинчик водки и осушал его в полном одиночестве — не потому, что был жаден или необщителен (вот уж нет!), а по той простой причине, что, кроме него, никто из завсегдатаев кафе спиртное не употреблял. Есть расхожая шутка, гласящая, что пророк запретил правоверным мусульманам пить вино, но ни словечком не обмолвился о более крепких напитках — виски, джине, коньяке и обыкновенной русской водке. Старому Абдулле доводилось встречать единоверцев, которые находили в этой глупой шутке оправдание своей греховной слабости, но среди его постоянных клиентов таких не было. Именно поэтому Стрельников сражался со своим графинчиком один на один и неизменно одерживал победу.

Победа эта, судя по некоторым признакам, давалась ему нелегко, и к тому моменту, когда графин пустел, незадачливый бомбист начинал выглядеть смертельно измотанным — говорил с трудом, хотя и весьма охотно, двигался замедленно и неуверенно и испытывал явные проблемы с равновесием. Как раз в эти моменты он, всякий раз принеся многословные и горячие извинения, подсаживался к кому-нибудь из посетителей и заводил разговор о политике — выражаясь конкретнее, о политике России на Северном Кавказе, которую считал самоубийственно глупой. Он не кричал, как это бывает с пьяными или одержимыми какой-нибудь навязчивой идеей людьми, но слова «имперские амбиции», «великодержавный шовинизм» и «геноцид», которыми была густо пересыпана его речь, звучали достаточно отчетливо, чтобы старый Абдулла чувствовал себя крайне неуютно. Когда это начиналось, ему приходилось выходить из-за стойки и урезонивать раздухарившегося бомбиста. Бомбист всякий раз послушно замолкал, платил по счету и удалялся нетвердой походкой, напоследок принеся нижайшие извинения всем присутствующим, а назавтра возвращался и начинал все с самого начала. Из-за него Абдулла потерял уже двоих уважаемых клиентов, и с этим надо было срочно что-то делать.

Естественно, проще всего было позвонить в милицию и сообщить, что находящийся в федеральном розыске беглый преступник облюбовал уважаемое заведение, в котором ему решительно нечего делать, и указать точное время, когда его можно там встретить. Это было не только самое простое, но, пожалуй, и самое разумное решение проблемы: таким манером Абдулла не только избавился бы от назойливого ниспровергателя устоев государства, но и отвел бы от себя возможные обвинения в укрывательстве и пособничестве доморощенному террористу. Ведь стоит вызвать только тень подозрения, а там, как водится, дальше — больше: раз укрываешь этого, так, надо думать, помогаешь и другим, которые одной с тобой веры и, в отличие от Стрельникова, успели натворить настоящих дел. Словом, как говорят сами русские: коготок увяз — всей птичке пропасть…

К российским силовым ведомствам Абдулла Закаев относился примерно так же, как большинство россиян, независимо от национальности, вероисповедания и политических убеждений, то есть как к неизбежному злу, с которым следует мириться и к которому надлежит проявлять хотя бы показное уважение — во-первых, чтобы зло не свернуло тебе мимоходом шею, а во-вторых, чтобы, когда возникнет такая нужда, использовать сокрушительную силу этого зла в своих интересах.

Сейчас, казалось бы, эта самая нужда приспела. На первый взгляд ничто не мешало старому Абдулле Закаеву воспользоваться своим статусом законопослушного гражданина, легального бизнесмена и почтительного взяткодателя, чтобы раз и навсегда законным порядком избавиться от человека, причиняющего неудобства его клиентуре, наносящего урон бизнесу и своими подрывными речами ставящего под угрозу упомянутый легальный статус, а вместе с ним и налаженную жизнь Абдуллы и его многочисленного семейства. Но хозяин шашлычной медлил, и на то существовали как минимум две причины.

Во-первых, звонок в милицию, учитывая специфику дела, неизбежно привел бы к визиту в шашлычную представителей ФСБ. А лишний раз привлекать к себе внимание федералов (которым, к слову, и без того не был обделен) Абдулла Закаев не хотел: это сократило бы численность его клиентуры куда более существенно, чем болтовня целого десятка доморощенных революционеров а-ля господин Стрельников.

А во-вторых, повременить с окончательным решением Абдуллу просили уважаемые люди, которым он просто не мог отказать. Они считали, что к бомбисту Стрельникову надо хорошенько присмотреться, а уж потом думать, как с ним поступить: сдать федералам, зарезать, как барана, в темной подворотне или попытаться как-нибудь приспособить этого явного олуха к делу.

Присмотреться к Стрельникову должен был Махмуд Тагиев — в недавнем прошлом майор махачкалинской милиции, перебравшийся в Москву около года назад по причинам, старому Абдулле неизвестным. Уважаемый Махмуд сейчас находился на родине, в Махачкале; чем он там занимался (да и здесь, в Москве, тоже), старый Абдулла не знал и никогда не пытался узнать. Говорят, знание — сила; еще говорят, кто владеет информацией — владеет миром. Но старый Абдулла Закаев вовсе не стремился владеть миром — ему хватало шашлычной. Кроме того, есть знания, наносящие здоровью больше вреда, чем хранимый под кроватью прохудившийся контейнер с радиоактивными отходами, и Абдулла подозревал, что информация о занятиях Махмуда Тагиева обладает как раз такими свойствами.

Абдулла ждал возвращения Тагиева из Махачкалы с нетерпением, возраставшим по мере того, как день ото дня мрачнели лица донимаемых бомбистом Стрельниковым уважаемых клиентов. Он уже совсем было собрался поговорить с ним сам, попросить повременить с разговорами до тех пор, пока не приедет человек, готовый внимательно его выслушать, но передумал: а вдруг этот тип с железными зубами и шрамом на щеке — обыкновенный провокатор?

И вот долгожданный день наступил. Дверь заведения открылась, и на пороге возник Тагиев — рослый, по-военному подтянутый, смуглый, черноволосый и черноусый, одетый, как манекен из витрины дорогого бутика и, несмотря на жару, ни капельки не вспотевший. Окинув полутемный зал быстрым, профессионально цепким взглядом, он направился прямо к стойке, за которой старый Абдулла, сдвинув очки на кончик носа, читал газету. Увидев его, хозяин поспешно убрал газету, снял очки, вскочил и радостно приветствовал дорогого гостя. Радость его была тем более искренней, что Стрельников уже находился в кафе — как обычно, сидел за угловым столиком и с аппетитом поглощал фирменный шашлык из баранины, запивая его водкой. Неизменный графин, который так и подмывало назвать дежурным, еще не был опорожнен даже до половины, ввиду чего господин Стрельников пока помалкивал.

Обменявшись с хозяином приветствиями и традиционными взаимными расспросами о здоровье собеседника и его близких, Тагиев негромко спросил:

— Который?

Вопрос был излишним: среди немногочисленных посетителей кафе блондин Стрельников выделялся, как белая ворона из стаи своих традиционно окрашенных сородичей. Уважаемый Махмуд, несомненно, уже приметил новое лицо, однако счел необходимым уточнить, тот это человек, о котором ему говорили, или просто случайный посетитель, заказавший еду и выпивку раньше, чем сообразил, что ему здесь не рады.

— За столиком в углу, — так же негромко ответил Абдулла, старательно глядя в другую сторону, дабы горе-бомбист по его взгляду не догадался, что разговор идет о нем. — Надо подождать еще минут двадцать, и тогда он заговорит.

Тагиев посмотрел в укрепленное на стене позади стойки зеркало и, оценив, по всей видимости, внушительный объем спиртного, которое предмету их беседы предстояло усидеть всего за двадцать минут, недоверчиво хмыкнул. Словно спеша развеять его сомнения, упомянутый предмет щедрой рукой плеснул водки в фужер, наполнив его почти до половины, и выпил залпом, как воду. Тагиев снова хмыкнул, на этот раз с оттенком пренебрежительного уважения, отдавая дань способностям человека, достигшего в свинстве таких высот, какие ему самому даже не снились.

— Мне как обычно, — сказал он и отошел, усевшись за два столика от Стрельникова — спиной к объекту наблюдения, но зато лицом к зеркалу, в котором этот объект отражался во всей своей сомнительной красе.

Немолодая официантка в хиджабе принесла ему зеленый чай. Тагиев поблагодарил ее коротким кивком, пригубил чай, снова кивнул, на этот раз одобрительно, и промокнул губы и щетинистые усы салфеткой. Взгляд его при этом был устремлен на зеркало, в котором бомбист Стрельников допивал очередной фужер водки.

Коль скоро в ход вместо рюмки пошел фужер, графин был допит буквально в три приема. Проглотив последний кусочек шашлыка и дожевав последнюю веточку зелени, сбежавший из психушки террорист утерся салфеткой и обвел помещение ищущим взглядом, явно выбирая очередную жертву своих излияний. Таковой стал владелец сети шиномонтажных мастерских Расулов — грузный, седой, обритый наголо и с такими широкими плечами, что они казались ненастоящими.

— Вы правильно делаете, что не сдаетесь, — слегка заплетающимся языком объяснял ему Стрельников. — Так и надо, я целиком на вашей стороне. Это ваша земля, и нечего Москве указывать, как вы должны жить у себя дома. Россия при царях нахватала столько земель, что до сих пор не может навести на них порядок. Тогда не могла, а сейчас и подавно не может — куда там! Порядок должны наводить, в первую очередь, чиновники, а им порядок ни к чему, потому что тогда они не смогут воровать. А в чиновники только за этим и идут, вот и получается, что вор должен сам себя ловить и сажать в тюрьму. Поэтому порядка в этой стране не будет никогда — по крайней мере, до тех пор, пока все идет так, как идет. Кого-то это устраивает, кому-то, как чукчам, на все наплевать, пока есть олени и рыба, кто-то слишком малочислен и забит, чтобы протестовать против имперского произвола — это их дело, пусть живут как умеют. Но ваш народ уже не первый век с оружием в руках борется за свою независимость, и такая стойкость не может не вызывать восхищения. А упорство, с которым Россия удерживает в своем составе этот залитый кровью, истерзанный, но непокорный регион, не только достойно порицания, но и наказуемо. Это прямая, длящаяся веками колониальная агрессия, в наши дни выглядящая чудовищным анахронизмом, и с этим нельзя мириться…

Толстый седой Расулов, бежавший в Москву в поисках покоя и стабильности, подальше от кровавой кутерьмы, которую господин Стрельников именовал героической борьбой за независимость, торопливо доедал свой обед, старательно притворяясь глухонемым. Он не только не разделял воинственных взглядов белобрысого бомбиста, но и не понимал доброй трети употребляемых им слов. На его носатом лице застыла терпеливая тоска человека, начавшего сознавать, что неприятности, от которых он пытался убежать, бегают намного быстрее.

— Но ваши полевые командиры — или дурачье, или обыкновенные трусы, — продолжал Стрельников, которому явно был нужен не столько собеседник, сколько слушатель. — Сидеть в горах и мстить собственным землякам за то, что те просто хотят мира и покоя, — преступная глупость. В конце концов, быть воинами дано не всем, кто-то должен возделывать землю и растить детей, верно? А те, кто взялся за оружие, должны сражаться с врагом, а не со своим народом. И делать это надо на территории врага — здесь, в Москве, в самом логове. Да, во время террористических актов гибнут ни в чем не повинные люди. Но эти жертвы необходимы, чтобы народ, наконец, очнулся от векового сна и сказал: да на кой ляд нам этот Кавказ? Отпустите вы их на все четыре стороны, пусть живут, как им нравится! Конечно, правительство никогда не пойдет на это по доброй воле. Тогда его придется скинуть к чертовой матери и назначить другое, и так до тех пор, пока к власти, наконец, не придут разумные, порядочные люди, больше заботящиеся о благополучии граждан и процветании страны, чем о собственных банковских вкладах и личных амбициях. А вы там, у себя, сделаете то же самое и однажды, все обдумав и взвесив, может быть, вернетесь в состав России, но уже не по принуждению, а по доброй воле. Но этого не будет, пока нами правит шайка кровавых маньяков…

Расулов жестом подозвал официантку, торопливо расплатился, коротко кивнул старому Абдулле и почти бегом покинул кафе. Абдулла подумал, что если он когда-нибудь и вернется сюда, то произойдет это нескоро.

Оставшись один, Стрельников сразу заскучал и опять принялся озираться в поисках новой жертвы. Обычно хозяин останавливал его гораздо раньше, чем он успевал дойти до призывов к свержению правительства и террористическим актам. Но сегодня балом правил вовсе не Абдулла, и это, судя по всему, стоило ему одного из старейших и самых уважаемых клиентов.

Стрельников привстал из-за стола, намереваясь не то убраться из заведения, не то атаковать кого-то еще, и тут Махмуд Тагиев, наконец, покинул свое место и, жестом приказав официантке принести еще чая, пересел на стул напротив пламенного оратора.

— Не помешаю, уважаемый? — с отменной вежливостью осведомился он, смахивая ладонью со скатерти невидимые крошки, и выложил на стол серебряный портсигар. — Прошу меня простить, но я невольно слышал то, о чем вы говорили со своим соседом. Я во многом с вами согласен, но кое с чем хотелось бы поспорить.

Стрельников некоторое время молча смотрел на него с таким видом, словно это не он уже целую неделю не давал посетителям кафе покоя, приставая с глупыми и небезопасными разговорами, а потом вынул из кармана футляр, извлек оттуда очки со слегка затемненными стеклами, нацепил их на переносицу и повторил осмотр, как будто боялся, что без этого оптического прибора упустил какую-то важную деталь в облике собеседника.

— Поспорить? — переспросил он почти трезвым голосом. — Что ж, извольте. В спорах рождается истина — так, по крайней мере, говорят, хотя я в это не верю. Так что вы можете возразить по существу затронутого мною вопроса?

Перед Тагиевым поставили новую чашку чая.

— Мне тоже, пожалуйста, — попросил бомбист Стрельников, умевший, по всей видимости, не только пить водку графинами, но и трезветь, когда это было необходимо.

Тагиев протянул ему открытый портсигар, Стрельников с благодарным кивком взял оттуда сигарету, и оба задымили, не спеша переходить к интересующему их делу, присматриваясь друг к другу и явно что-то прикидывая в уме. Потом они негромко заговорили; при большом желании старый Абдулла мог бы услышать, о чем они говорят, но такого желания у него не было: хвала Аллаху, в чужие дела он не лез никогда и не собирался делать этого впредь. Хорошо было уже то, что белобрысый бомбист угомонился, перестал кричать на все кафе и отпугивать клиентов. А если старый Абдулла что-нибудь понимает в людях, и если некоторые его догадки по поводу занятий уважаемого Махмуда верны, то в следующий раз об этом Стрельникове он услышит разве что в выпуске криминальных новостей…

Он ненадолго отлучился в подсобку, а когда вернулся, Стрельникова в кафе уже не было, лишь Махмуд Тагиев, попыхивая сигаретой, неторопливо допивал свой чай. Абдулла подсел к нему, и они немного поговорили о том, каково сейчас живется в Махачкале, попутно обсудив перипетии личной жизни некоторых общих знакомых, до сих пор остававшихся в Дагестане. О Стрельникове не было сказано ни слова, и это было очень хорошо, поскольку означало, что старый Абдулла может с чистой совестью выбросить этого странного и неприятного русского из головы.

Большой плазменный телевизор, странно и неуместно смотревшийся на оклеенной порыжелыми от старости обоями стене скудно обставленной съемной двухкомнатной квартиры в Одинцово, показывал репортаж из Махачкалы, где накануне произошел двойной террористический акт, жертвами которого стали целых девять сотрудников местной милиции. Сначала неизвестные преступники средь бела дня расстреляли на улице милицейский патруль, а затем начинили захваченный у милиционеров автомобиль гексогеном и взорвали его на въезде во двор Кировского РОВД, уничтожив бронетранспортер и еще пятерых сотрудников правоохранительных органов.

Рассказ об этом чудовищном злодеянии сопровождался живописными картинками, запечатлевшими снесенный шлагбаум, горелый остов перевернутого бронетранспортера и застрявшую в дверях полуразрушенного здания райотдела орудийную башенку. Потом показали портрет опознанного смертника — молодого хирурга из высокогорного селения Балахани Мамеда Джабраилова; напомнив зрителям, что шахидка, взорвавшая себя на станции метро «Лубянка», была землячкой Джабраилова, ведущий с умным видом заметил, что Балахани, кажется, становится новым центром терроризма на Северном Кавказе.

Сидевший в продавленном кресле с драной и засаленной обивкой Махмуд Тагиев смотрел репортаж с удовольствием, поскольку эта акция была спланирована и проведена лично им. Он считал, что все было проделано просто блестяще, подтверждением чему служил поднятый средствами массовой информации шум, напоминающий переполох в курятнике, куда забрался хорек.

— Неплохая работа, верно? — спросил он, со щелчком открывая серебряный портсигар.

— Неверно, — отозвался сидевший в другом кресле временный хозяин этой заставленной баулами с китайским ширпотребом берлоги.

Он был невысокий, седоватый, крепкого телосложения и носил довольно длинную бороду, но выглядел при этом не спустившимся с гор боевиком, а, скорее, муллой в неформальной обстановке. Отчасти это впечатление создавалось очками в тонкой позолоченной оправе, но Махмуд Тагиев знал, что дело тут не в очках. Очки способны придать более или менее интеллигентный вид даже ослу, но при этом окружающие все равно будут видеть, что перед ними всего-навсего осел с плохим зрением. А скрывавшийся за высоким лбом интеллект человека, который называл себя Саламбеком Юнусовым, явственно проступал в каждой черточке его лица, в каждом движении губ, в каждом изгибе бровей и наклоне тронутой ранней сединой головы.

Слегка обескураженный его резким и неожиданным заявлением Тагиев передумал курить и осторожно защелкнул портсигар.

— Не понимаю тебя, уважаемый Ca… эээ… Джафар, — сказал он, притворившись, будто забыл, что Юнусов выдает себя за покойного Джафара Бакаева по прозвищу Черный Волк. — Может быть, ты объяснишься?

— Скверно, что ты не понимаешь этого сам, и мне приходится объяснять простые вещи, — сказал бородач. — Мы делаем большое, серьезное дело. Каждый наш шаг должен быть продуман на двадцать ходов вперед, самодеятельность тут просто недопустима. Тебе было поручено подобрать достойную кандидатку и доставить ее сюда, а ты…

— Я ее подобрал и доставил, — перебил Тагиев.

— А это? — спросил Юнусов, указав на телевизор, по которому выступал начальник махачкалинской милиции, клятвенно обещавший найти преступников и воздать им по заслугам. — Кто поручил тебе это?

— Просто подвернулась возможность, — объяснил бывший коллега и подчиненный человека, который в данный момент грозился с экрана выполоть его, как сорную траву. — Хорошая возможность, грех было ее упускать. Ты только посмотри, что делается! Как они забегали, а?! Так и надо, клянусь! Они должны знать, что безопасности для них не существует — ни днем, ни ночью, ни в кирпичном здании с решетками на окнах, ни за броней, нигде…

Юнусов терпеливо слушал, склонив голову и поглаживая ладонью черную с проседью бороду.

— Вот что, Махмуд, — сказал он, когда Тагиев умолк, исчерпав аргументы в свое оправдание. — Я ценю тебя как преданного и бесстрашного воина ислама, хорошего тактика и умного человека. Но стратегия и долгосрочное планирование — не твоя стихия. Поэтому слушай меня внимательно и запоминай накрепко. Даже если ты нечаянно зайдешь по нужде в общественный туалет с автоматом на плече, встретишь там Медведева и Путина без охраны и расстреляешь их без моего приказа, это будет последняя хорошая возможность, которой ты воспользуешься в своей жизни. Я убью тебя своими руками, клянусь, если ты не научишься дисциплине. Надеюсь, ты понял меня правильно и не затаил обиды. Я говорю так не потому, что люблю власть и беспрекословное повиновение, а потому, что это необходимо. Нас слишком мало, чтобы мы могли рисковать собой в погоне за удачей, а в ФСБ слишком много грамотных профессионалов, чтобы наши необдуманные поступки долго оставались безнаказанными. Кроме того, посуди сам, чем ты гордишься! На то, чтобы повредить здание райотдела, сжечь старый бронетранспортер и убить всего пять человек, ты истратил триста килограммов взрывчатки. А наши смертницы в метро убили сорок неверных тем, что легко, без усилий, и не привлекая к себе внимания, пронесли туда в руках. Если то, что ты пустил по ветру в Махачкале, разделить поровну между шахидками, счет погибших пойдет на тысячи, а в Москве объявят военное положение!

— Я понял тебя, Черный Волк, — склонив голову, чтобы собеседник не заметил горящей в его глазах упрямой злобы, смиренно произнес бывший майор Тагиев. — Обещаю, это больше не повторится.

— Звучит не слишком искренне, — заметил Юнусов, от взгляда которого, казалось, не могло укрыться ничто. — Ты все-таки обиделся на меня, Махмуд, а напрасно. Вынужден заметить, что ты больше думаешь о себе, чем о деле.

— Если бы не мое уважение к тебе… — расправил плечи Тагиев.

— Помолчи! — резко оборвал его бородач. — Речь не об уважении, а об интересах дела — тех самых, о которых ты забыл ради мелкой личной мести. Ведь ты неспроста направил своего смертника именно в Кировский райотдел, верно? Если мне не изменяет память, именно там ты и служил до того, как тебя выгнали. Позволь рассказать тебе одну притчу. Некогда великий воин ислама Талиб, сражаясь за веру, поверг противника на землю и занес над ним саблю, чтобы нанести последний удар. Не в силах защититься, враг плюнул ему в лицо. Тогда Талиб опустил оружие и ушел. Через много лет он случайно встретил этого человека, и тот спросил: «Скажи, почему ты меня тогда пощадил?» И великий Талиб ответил: «Если бы я убил тебя тогда, я сделал бы это не во имя Аллаха, а из мести». И пораженный его ответом человек пал перед ним на колени… Ты понимаешь, надеюсь, о чем я говорю?

Тагиев почел за благо промолчать.

— Кроме того, — продолжал Юнусов, казалось, задавшийся целью окончательно смешать собеседника с грязью, — ты убил не тех. Ты должен понимать это лучше других, потому что всего год назад сам был милиционером и сражался на стороне противника. Теперь ты с нами, и как знать, не случилось ли бы то же самое с кем-то из тех девяти человек, которых ты прикончил? Все они были нашими единоверцами и работали, чтобы прокормить семьи. Ситуация меняется на глазах, Дагестан поднимает голову и расправляет плечи, и, быть может, завтра те, с кем ты расправился, повернули бы оружие против неверных. А теперь вместо девяти возможных союзников мы имеем девять осиротевших семей, целую кучу родственников и друзей, которые проклинают нас и клянутся отомстить. Ты этому радуешься, Махмуд? Хватит стрелять в единоверцев, пора заставить врага на собственной шкуре почувствовать, что такое война на его территории! Трем центнерам гексогена, которые ты так опрометчиво использовал не по назначению, нашлось бы лучшее применение. А теперь следует ожидать очередного усиления мер безопасности, особенно здесь, в Москве, где уже и так шагу не ступишь без личного досмотра и проверки документов. Запланированную акцию придется отложить — по твоей вине, Махмуд, и только по твоей!

— Так чего же ты ждешь? — потерял, наконец, терпение Тагиев. — За половину перечисленных тобой провинностей любого человека следовало бы пристрелить на месте. Сделай это и успокойся!

Саламбек Юнусов снова провел ладонью сверху вниз по бороде, будто проверяя, на месте ли она, и укоризненно покачал головой.

— Если бы покой можно было обрести, прострелив твой твердый лоб, я не колебался бы ни секунды, — сообщил он. — Но, если ищешь покоя, стрелять надо не в других, а в себя. Я уже сказал, что ценю тебя и уважаю, так не заставляй повторять это снова, не то я подумаю, что ты напрашиваешься на комплимент, а то и, чего доброго, ищешь утешения! Ошибки надо исправлять, да и не так уж они велики, чтобы нам из-за них ссориться. В конце концов, как говорят русские, нет худа без добра. Приходится признать, что здание ФСБ нам не по зубам. Бетонные блоки, которыми они огородились — это только верхушка айсберга. Этот дом наверняка защищен так, что к нему не прорвешься даже на танке. Значит, от старого плана придется отказаться и разработать новый, нанеся удар там, где его не ждут.

— А…

— А девушка, которую ты привез, нам пригодится. Задержка даже к лучшему — будет время как следует с ней поработать, внушить ей желание умереть за веру… Пусть пока побудет у тебя. Только не дай ей сбежать, ладно? И не переусердствуй с наркотиками, чтобы, когда придет время, не получить безмозглый кусок мяса, неспособный самостоятельно спуститься по лестнице и открыть дверь, а то и труп с пеной на губах. Жалко, что там, в Махачкале, ты использовал ее брата, он мог бы оказаться полезным здесь.

— У тебя есть какие-то мысли? — с хищным оживлением поинтересовался бывший майор.

— На то всемогущий аллах и дал человеку голову, чтобы в ней водились мысли, — заметил бородач. — Послушай, о чем я подумал, и не спеши соглашаться, мне нужно, чтобы ты постарался найти в плане слабые места. Конструктивная критика — путь к устранению недостатков, разве нет? Даже бюрократы иногда говорят правильные вещи, но это не оправдывает их существования…

Махмуд Тагиев уже второй раз за время разговора отметил про себя, что слышал нечто подобное буквально час назад, в шашлычной старого Абдуллы, но снова промолчал, сочтя свое наблюдение не имеющим прямого отношения к делу.

— Вот что я предлагаю, — продолжал Юнусов. — Раз сама Лубянка нам пока не по зубам, я бы еще раз ударил по одноименной станции метро. Да-да, именно по ней! Они думают, что больше мы туда не сунемся, побоявшись их хваленых мер безопасности, которые сводятся к тому, что милиция, наплевав на приличия и религиозные чувства наших единоверцев, прямо на улице обыскивает женщин в хиджабах. Как обойти их посты, мы придумаем, главное сейчас не это. Нам нужен еще один шахид, который подгонит к выходу из станции машину со взрывчаткой. Автомобиль сейчас готовят в мастерской Бек-Мурата. Это будет фургон с двойными стенками, между которыми Бек-Мурат заложит дополнительный заряд взрывчатки и осколочный материал — болты, гайки, гвозди, шарики из подшипников и прочее железо. В фургон мы погрузим мешки с гексогеном, он подъедет к станции и будет ждать. А когда внизу произойдет взрыв и выжившие полезут наверх, как муравьи из разворошенного муравейника, наш шахид взорвет фургон в самой гуще толпы… Как тебе нравится моя идея?

Тагиев немного помолчал.

— Прости меня, уважаемый, — сказал он, наконец. — Я глупец, ибо действительно счел твои слова обидными. Теперь я вижу, что ты был ко мне даже чересчур снисходителен. Ты хотел критики? Увы, я честно, со всем старанием ищу и не нахожу в твоем плане слабых мест! Могу лишь сказать, что он требует тщательной проработки, но идея… Идея хороша, шайтан меня забери! Крови будет столько, что Москва воистину содрогнется, как ты и обещал в своем выступлении по телевизору. Позволь сказать, что у меня есть на примете кандидат в шахиды. Я сегодня встречался с человеком, который говорит буквально твоими словами и даже уже пытался сам, без помощи и руководства, совершить акт возмездия. Правда, по неопытности у него ничего не вышло, его поймали, но он бежал и сам предложил мне свои услуги…

— Постой, — перебил его Юнусов, — кажется, я знаю, о ком ты говоришь. Это тот ненормальный, который пытался взорвать подстанцию?

— Верно, — медленно произнес Тагиев. — Но как, во имя Аллаха, ты узнал?!

— Догадаться несложно, — с непонятной собеседнику грустью в голосе произнес Юнусов. — Я все тебе объясню, но прежде скажи, о чем вы с ним говорили. Вернее, как много ты ему успел сказать.

— Я, в основном, слушал, — ответил бывший майор, — он любит поговорить и говорил за двоих. Я же сказал лишь, что разделяю его взгляды, но не одобряю его методы. Нельзя пытаться воевать в одиночку с целым государством, сказал я. Нужны единомышленники, товарищи по оружию… да и само оружие не помешает, как он уже мог убедиться на собственном опыте. Он сказал, что приходит в шашлычную старого Абдуллы именно в поисках единомышленников, а я сказал, что это — лучший способ вернуться в допросную камеру Лубянки. Еще я сказал, что не знаю нужных ему людей, но постараюсь навести справки…

— И после этого утверждаешь, что ничего ему не сказал, — заключил Юнусов. — Клянусь бородой пророка, я тебя не узнаю! Откровенничаешь с первым встречным и сразу после этого спокойно приходишь сюда, ко мне! Скажи, сколько федералов ты привел с собой?

— Я не новичок в этих играх, — оскорбился Тагиев, — и всегда проверяю, нет ли за мной хвоста. И с чего ты взял, что он провокатор? Он в федеральном розыске, я сам, лично, видел по телевизору его портрет…

— Я тоже видел по телевизору его портрет, — скривившись, как от кислого, сообщил Юнусов, — и слышал о нем по радио. Объявление об его розыске передают каждый день, и иногда даже по два, по три раза, как будто это не сбежавший из психиатрического отделения полусумасшедший неудачник, а один из шейхов Аль-Каиды! Мне это сразу показалось странным, и я согрешил, побившись с собой об заклад, что этот человек рано или поздно возникнет в поле моего зрения. И, как видишь, выиграл. Или проиграл, если посмотреть на дело с другой стороны — спорил-то я с самим собой!

— Мне известна твоя проницательность, — сказал Тагиев, — но что это доказывает?

— Это доказывает, что мы крепко прижали федералов к стенке, и они от испуга начали работать торопливо и грубо, — заявил Юнусов. — Едва услышав об этом беглеце, я навел кое-какие справки — мне, видишь ли, как и тебе, показалось, что он может нам пригодиться. И что же я выясняю? Уголовное дело, заведенное на Федора Стрельникова, существует; направление на судебно-психиатрическую экспертизу, выписанное на Стрельникова, подшито к делу, как и рапорт об обстоятельствах его побега — столь же нелепых, кстати, сколь и фантастических. Ориентировка на Федора Стрельникова тоже есть, а вот самого Стрельникова нет. И никогда не было, равно как и попытки заложить самодельное взрывное устройство в здание силовой подстанции на Юго-Западе. Все это фальшивка, Махмуд, и ты проглотил ее, даже не поперхнувшись! Клянусь, тебя не зря выгнали из милиции, ты слишком туго соображаешь даже для того, чтобы ловить мелких жуликов!

— Фальшивка? — тупо переспросил Тагиев. — Не существует? Скажи, это правда?

— Это больше, чем правда, Махмуд, — сказал бородач, — это факт. Надеюсь, хотя бы в этой ситуации ты знаешь, как поступить.

— А, шайтан! — воскликнул бывший майор. — Я убью его голыми руками, клянусь, и сделаю это очень медленно!

— Я бы на твоем месте не особенно старался растянуть удовольствие, — сказал Юнусов, — и сделал бы все быстро и по возможности тихо. Впрочем, поступай, как знаешь. Главное, чтобы он умер, а ты остался живым и свободным. У нас впереди много дел, Махмуд, и без тебя мне придется очень трудно. Береги себя, дорогой. И поскорее реши эту маленькую проблему с фальшивым психом, ладно?

— Завтра до захода солнца я принесу тебе его голову! — пообещал Тагиев.

— В моем холодильнике совсем нет места, — пошутил бородач, кивнув в сторону кухни, откуда доносилось тарахтенье дышащего на ладан малогабаритного «Саратова», — да и московская милиция косо смотрит на кавказцев, расхаживающих по городу с чужой головой под мышкой. Можешь не утруждаться, Махмуд, в этом деле я охотно поверю тебе на слово.

Наконец, Тагиев ушел, кипя праведной злобой человека, которого незаслуженно и подло обманули, грубо оскорбив в лучших чувствах. С учетом того, кем он был и чем занимался, выглядело это довольно комично. Сердечно с ним распрощавшись и заперев дверь на оба замка, Саламбек Юнусов (для неверных — Джафар Бакаев по кличке Черный Волк) вернулся в гостиную и выключил телевизор.

Какое-то время он молча стоял посреди комнаты, явно подыскивая слова. Общеизвестно, что по части сильных выражений мало какой из живых и мертвых языков планеты Земля может тягаться с русским. Наверное, именно поэтому бородач, выглядевший, как мулла на отдыхе в профсоюзном санатории, выразил свое отношение к только что покинувшему его собеседнику на языке Толстого и Тургенева.

— До чего же тупая задница! — с огромным чувством произнес он и взял сигарету из забытого Тагиевым на подлокотнике кресла серебряного портсигара.

В целях конспирации Глеб отправился на встречу с новым знакомым (который со свойственным почти всем кавказцам артистизмом пытался сойти за благодетеля) на метро. Это было рискованно: перед тем, как спуститься под землю, он успел насладиться зрелищем своего приклеенного к стене в вестибюле станции портрета в сопровождении знакомого до тошноты, придуманного в соавторстве с Федором Филипповичем, но уже начавшего казаться предельно глупым, рассчитанным на последнего идиота текста. Впрочем, портрет был такого качества, что в изображенном на нем неандертальце Глеба Сиверова не узнала бы и родная мать; в любом случае, милиции он не боялся, а вот само метро с некоторых пор перестало вызывать у него какое бы то ни было доверие.

Это недоверие разделяли миллионы москвичей и гостей столицы. Тем не менее, на станции и в вагоне было не протолкнуться, и Глеб подумал, что фатализм свойствен жителю современного мегаполиса в гораздо большей степени, чем знаменитому лермонтовскому Печорину. Тот, по твердому убеждению Сиверова, культивировал в себе фатализм от скуки и затем, чтобы производить впечатление на экзальтированных дамочек, а в плоть и кровь жителя большого города фатализм вошел так глубоко и прочно, что упомянутый обитатель давно перестал его замечать. Выходя из дома, он подвергается тысячам опасностей и угроз, сплошь и рядом смертельных, и далеко не все они обязаны своим возникновением международному исламскому террористу. Еще в советские времена получил широкую известность случай, когда пьяные менты забили насмерть майора КГБ, вывезли за город и выкинули в поле. И произошло это, к слову, как раз в московском метро — самой чистой, самой красивой и самой безопасной подземке в мире, как утверждала тогдашняя пропаганда. О поджидающих современного горожанина за порогом дома пьяных гопниках и обкуренных в хлам, а то и просто невнимательных водителях даже не стоит говорить; взрывы газопроводов, открытые канализационные люки, оголенные провода и притаившиеся на самом краешке крыши кирпичи подстерегают его на каждом шагу; автомобили попадают в аварии, поезда сходят с рельсов, самолеты падают, как умершие на лету от разрыва сердца перелетные птицы; взрываются атомные электростанции, опрокидываются железнодорожные составы с мазутом, реки выходят из берегов, затопляя древние европейские столицы, а горожанину все нипочем: день прошел, и черт с ним, пережили этот, переживем и следующий.

А самое смешное, что ничего другого ему, горожанину, просто не остается. Даже у себя дома, за семью замками, он не может чувствовать себя в безопасности. Набьют ли подвал мешками с гексогеном небритые джигиты, заснет ли с сигаретой на губе решивший вскипятить на сон грядущий чайку пьяный сосед, или строители, возводящие по соседству подземную автостоянку на семьсот парковочных мест, чуток ошибутся в расчетах, итог один: грохот рушащихся перекрытий, агонизирующие вопли, звон летящего в глаза битого стекла, хруст костей, боль, кровь, смерть…

Дальше — больше. Кое-как дожив до отпуска, горожанин судорожно хватает баснословно дорогую путевку и отправляется подальше от родного мегаполиса — как ему представляется, отдыхать. Но и на отдыхе ему нет покоя. В Турции и Египте пошаливают все те же террористы, на оживленных морских трассах безобразничают черномазые пираты на резиновых лодках, за которыми с переменным успехом гоняются боевые корабли океанских военных флотов великих держав. Самолеты продолжают с завидным постоянством падать, щедро разбрасывая вокруг места падения обугленные трупы пассажиров (все тех же отправившихся на отдых горожан) и искореженные куски дорогостоящих сплавов цветных металлов, а те, что не падают, неделями никуда не летят, поскольку в мирной Исландии, видите ли, нежданно-негаданно проснулся вулкан с непроизносимым названием. Некогда родная Балтика таит в своих свинцовых глубинах никем не подсчитанные запасы затопленного после окончания Второй Мировой химического оружия, а в придонных отложениях «самого синего в мире» Черного моря, по слухам, вместо бородатого дядьки с тридцатью богатырями залегают гигантские запасы метана, готовые в любой момент взорваться, вызвав приливную волну, которая в мгновение ока сметет к чертовой матери и унесет в открытое море все приморские города и курорты.

Кое-кто из осторожности, а также из соображений экономического или принципиально патриотического характера предпочитает отдыхать на зеленых просторах Подмосковья и Среднерусской возвышенности — «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов», как сказал в незапамятные времена герой Грибоедова. Но на зеленых просторах свирепствуют энцефалитный клещ и повальный алкоголизм; председатель дачного кооператива насмерть сцепился с претендентом на эту завидную должность, оба вербуют себе электорат из всех, до кого могут дотянуться, а прямо за околицей теткиной саратовской деревни по щедро оплаченному недосмотру чиновников из райцентра какие-то деляги устроили свалку бытовых (и хорошо, если не промышленных) отходов… Воистину, чтобы жить, работать и даже размножаться в таких адских условиях, надо родиться наследственным фаталистом!

Насквозь пропитавшись своим и чужим потом, до мозга костей проникнутый фатализмом Глеб Сиверов, наконец, вышел из вагона на станции «Измайловский парк». Линия метро здесь проходила поверху, и платформы располагались не под землей, а над ней. Справа по ходу движения зеленел молодой листвой парк, в честь которого станция получила свое название, а слева, за асфальтированной площадкой автостанции, утопая в зелени разросшихся деревьев, терпеливо ждали своей очереди пойти на снос одинаковые ряды типовых хрущевских пятиэтажек — Первая Парковая, Вторя Парковая и так далее, до полного посинения.

На улице парило, воздух был горячий, плотный, влажный и наэлектризованный. Пахло грозой — озоном, зеленью, пылью; резкими порывами налетал прохладный, но не приносящий ощутимого облегчения ветер, вдали над кронами деревьев стеной громоздилась грозовая туча, по контрасту с ярким солнечным светом казавшаяся темно-фиолетовой, почти черной. В той стороне сверкали пока еще далекие, похожие на вспышки фотографических блицев молнии, и спустя довольно продолжительное время доносились глухие, отдаленные раскаты грома. Глеб про себя порадовался тому, что синоптики не ошиблись в своих прогнозах. Захваченный им зонтик вряд ли мог спасти от проливного дождя, зато на фоне приближающейся грозы казался вполне уместным. Если специально не приглядываться, он выглядел, как самый обыкновенный зонт — китайский складной автоматический зонтик черного цвета, максимальный срок службы которого, как правило, равняется от силы одному дождливому сезону. Необычной выглядела разве что его рукоятка, неотличимо похожая на рукоятку пистолета системы Стечкина, но ее Глеб прятал в ладони, так что его самодельный зонтик не привлекал к себе лишнего внимания.

Сиверов убил целый час, изобретая и воплощая в жизнь эту нехитрую конструкцию, собранную из одного безнадежно испорченного зонта и одного полностью исправного, заряженного и готового к бою пистолета некогда популярной среди советских силовиков системы. Даже без глушителя тяжелый «стечкин» чересчур громоздок для ношения за поясом легких летних брюк; к тому же на то, чтобы его оттуда извлечь, требуется определенное время. Шуметь Глеб не любил, а используемый им длинный глушитель делал трюк с внезапным выхватыванием оружия а-ля Клинт Иствуд практически невыполнимым. Между тем встреча предстояла с серьезными, опасными людьми, про которых так и подмывало сказать словами героя популярного некогда фильма: «Эти собаки кусаются».

О том же предупреждал его накануне Федор Филиппович — следовало заметить, без особой нужды, поскольку Глеб и без него знал как то, с кем придется иметь дело, так и то, что операция спланирована наспех, без надлежащей подготовки, а значит, во многом с расчетом на русское «авось». Потому-то он и прихватил с собой оружие; его одолевало желание попросить генерала в случае чего хоть как-то поддержать Ирину, но он сдержался: подобные просьбы в кругу его коллег издревле считаются плохой приметой. Кроме того, что значит — поддержать? Обеспечить себя Ирина сумеет сама, да и сбережений мужа ей хватит на три жизни. Разве в деньгах дело? Глеба Федор Филиппович ей никоим образом не заменит, а все, что в его силах, сделает и без каких-то там просьб. Так что незачем попусту сотрясать воздух, клича беду, и посылать его превосходительство на пулеметы, заставляя объясняться с только что овдовевшей и точно знающей, кто в этом виноват, женщиной тоже, наверное, не слишком разумно…

Тело под рубашкой было скользким и липким от пота, обесцвеченные перекисью водорода волосы казались какими-то неживыми, борода отчаянно чесалась, фальшивая вставная челюсть жала, не давая до конца закрыть рот, а бутафорский шрам стягивал кожу щеки. Ощущение от него было, как от нашлепки засохшей грязи, и его хотелось сковырнуть ногтем, как грязь или образовавшийся на месте царапины струп. Налетавший с той стороны, где клубилась, разрастаясь на полнеба, грозовая туча, порывистый ветер холодил тело сквозь влажную ткань рубашки, по платформе катались окурки и пластиковые стаканчики с похожими на мочу остатками пива внутри. На светлом бетоне темнели не успевшие просохнуть плевки, но здесь, на воле, все-таки было намного лучше, чем в метро, где все зависело не от личных качеств Глеба Сиверова, а от прихоти слепой судьбы и планов террористов, на которых, теоретически, он охотился.

Вышедшие из поезда вместе с Глебом пассажиры сошли с платформы и ручейками разбежались по своим пронумерованным по порядку, как рядовые в строю, Парковым. Встречный поезд тоже только что ушел, и на платформе было почти пусто. Наметанный глаз Сиверова мгновенно выделил из немногочисленных пассажиров лицо кавказской национальности, одетое, помимо густой темной щетины, в черные брюки с зеленоватым металлическим отливом, остроносые туфли, белую рубашку с коротким рукавом и кожаную жилетку с множеством кармашков. Поправляя на переносице солнцезащитные очки, Глеб подумал, что на свете есть вещи, которые не меняются, а если меняются, то гораздо медленнее, чем окружающий мир. На рубеже тысячелетий изменения происходят с неуловимой для человеческого глаза быстротой, и потому такие вещи, как отечественный автопром, зажигалки «зиппо» и небритые кавказцы в кожаных жилетках кажутся вечными и незыблемыми, как пирамиды. Для полноты картины наблюдаемому персонажу не хватало разве что кольца с ключами от тюнингованной «шестерки» на указательном пальце да торчащей из нагрудного кармана пачки «Мальборо».

Прикосновение к очкам было условленным паролем. Кавказец едва заметно кивнул Глебу, вынул из кармана пачку «Мальборо» (все-таки есть, есть на свете незыблемые ценности!), прикурил от позолоченной бензиновой «зиппо» и, не оглядываясь, направился к лестнице, которая вела не налево, к автостанции и многочисленным Парковым улицам, а направо, в Измайловский парк как таковой. Глеб на всякий случай снял с предохранителя свой зонтик и последовал за ним.

Всю последнюю неделю Глеб проводил время, свободное от посиделок в шашлычной старого Абдуллы Закаева, за просмотром электронных копий досье на лиц, находящихся в федеральном розыске как террористы или некогда подозревавшихся в связях с террористами и отпущенных на все четыре стороны за недоказанностью состава преступления. От мелькания на экране мужских и женских физиономий до сих пор рябило в глазах, перегруженный информацией мозг казался разбухшим, как сумка возвращающейся с рынка домохозяйки, которой предстоит приготовить праздничный обед на двадцать персон. Но труды Глеба не прошли даром: в человеке, что подсел за его столик в шашлычной, он без труда опознал бывшего майора махачкалинской милиции Тагиева, уволенного из органов около года назад. Майор подозревался в тесных связях с «лесом», но, использовав свое юридическое образование и профессиональные навыки, ухитрился выйти сухим из воды. У Глеба сложилось впечатление, что его намеренно отпустили бегать на воле в расчете, что рано или поздно он выведет спецслужбы на более крупную дичь, но Тагиев всех надул: как только возбужденное против него уголовное дело закрыли, он исчез, как в воду канул. Целый год о нем не было ни слуху, ни духу, и вот он вынырнул в Москве — чистый, холеный, прекрасно одетый, раскланивающийся с посетителями кафе и дружески болтающий со старым Абдуллой, явно почитающим его как постоянного и весьма уважаемого клиента. Он сменил стрижку и отпустил усы, но Глеб узнал его с первого взгляда и сразу понял, что рыбка наконец-то проглотила приманку.

Теперь оставалось лишь выяснить, кто именно угодил на его крючок (а также, как справедливо заметил Федор Филиппович, кто в этой ситуации рыба, а кто рыбак). «Смотри, Глеб Петрович, — по-отечески напутствовал его генерал, — не хлопай ушами. А то вкатят тебе дозу какой-нибудь психотропной дряни, глазом моргнуть не успеешь, а твои портреты уже глядят со всех экранов: „Бежавший из-под стражи ваххабит Федор Стрельников взорвал себя в здании торгового центра…“»

Полушутливый тон, которым было произнесено это напутствие, увы, не менял его зловещей сути и нисколько не влиял на достаточно высокую вероятность именно такого развития событий. Держась на приличном удалении, Глеб шел за беспечно попыхивающим сигаретой кавказцем, сжимая рукоять замаскированного под свернутый складной зонтик пистолета. На нем была просторная светлая рубаха навыпуск. Глеб купил ее накануне в магазине на Новом Арбате, где опытная продавщица не преминула заметить, что это не его размер. Сиверов и без этого замечания знал, что размер не его; «На вырост», — отшутился он, не став объяснять, что чересчур длинный и широкий рукав прикроет то, чего не смогла скрыть ткань бутафорского зонтика.

Появившийся из боковой аллеи милицейский патруль остановил шедшего впереди кавказца. Глеб присел на очень кстати случившуюся поблизости скамейку, забросил ногу на ногу, положил руку с зонтиком на колено, направив ствол замаскированного пистолета более или менее в сторону своего провожатого, который мог оказаться чересчур нервным и, чего доброго, открыть огонь по патрульным, и с праздным видом закурил сигарету.

Нервы у кавказца оказались в полном порядке. Деликатно пряча за спиной дымящийся окурок, он вынул лежащий наготове в нагрудном кармане паспорт и предъявил его милиционерам. Старший наряда перелистал документ, придирчиво сличив фотографию с оригиналом; еще придирчивее он изучил справку о временной регистрации, зачем-то посмотрев ее на просвет и чуть ли не обнюхав. Похоже, регистрация у джигита, как и нервы, была в порядке; небрежно козырнув, старшина вернул ему документы, и каждый двинулся своей дорогой: патрульные в одну сторону, а кавказец — в другую.

Проходя мимо развалившегося на скамейке Глеба, старшина скользнул по нему равнодушным взглядом и отвернулся. Ориентировка на объявленного в федеральный розыск террориста Стрельникова, если не лежала у него в планшете, то, как минимум, была зачитана ему на разводе при заступлении на дежурство. Однако искусство парикмахера, машинка для стрижки волос, темные очки и приличная одежда сделали свое дело: ментам и в голову не пришло связать спокойно сидящего на парковой скамейке ухоженного гражданина с изображенным на фотографии в ориентировке растрепанным чучелом. Глебу вспомнился Тагиев, который тоже превратился в человека-невидимку, всего-навсего отрастив усы, но он не стал сетовать на несовершенство отечественной системы уголовного сыска: бессмысленно переживать из-за того, что ты не в силах изменить.

Бегущая через запущенный парк дорожка изгибалась плавным полукругом. Кавказец-провожатый и милицейский патруль скрылись из вида почти одновременно. Тогда Глеб погасил окурок о чугунное основание скамейки, бросил его в частично заполненную дождевой водой урну, встал и неторопливо зашагал в прежнем направлении.

Он предполагал, что провожатый поджидает его за поворотом аллеи, но не тут-то было: джигита в кожаной жилетке и след простыл.

— Эй, — негромко позвал Глеб, — уважаемый, ты где?

Ему никто не ответил. Налетевший порыв ветра заставил зашелестеть листву старых лип и кленов, взвихрил на дорожке пыль и подкатил к ногам Глеба коротенький окурок. Окурок еще дымился, на ободке рядом с изжеванным фильтром можно было, даже не нагибаясь, прочесть отпечатанную золотом надпись: «Marlboro». Справа от дорожки в кустах негромко, воровато хрустнула ветка.

— Вот так притча, — вслух произнес Глеб, взводя большим пальцем курок «стечкина». — Приходи ко мне в гости, когда меня дома нет, — так, что ли, получается?

«Нехорошо, — подумал он при этом, краем глаза следя за осторожным движением, происходившим в зарослях слева. — Глупо, бездарно. Так оно и бывает, когда готовишься к операции наспех. Ах, до чего же нехорошо!»

Потом на дорожку вышел Тагиев, и у Глеба отлегло от сердца — чуть-чуть, но все же отлегло. Возможно, его легенда все-таки выдержала проверку, такую же поверхностную и небрежную, как она сама. А если и не выдержала, то явное стремление бывшего майора подойти на дистанцию ближнего боя означало, что кавказцы не рискнули притащить с собой тяжелую артиллерию, что хотя бы отчасти уравнивало шансы.

— Ну, наконец-то, — сказал он, обнажая в широкой улыбке фальшивую стальную челюсть. — А я уж подумал, что что-то не так. Что за странное место для встречи? По-моему, прятаться по кустам — это лучший способ привлечь к себе внимание. Милицейский патруль видали? А если бы они меня узнали, тогда что? Для разговора можно было подыскать и более уютное местечко, людное — кафе какое-нибудь, бар, ресторан, в конце концов…

— Такое местечко есть, — сообщил Тагиев, запуская руку под левую полу пиджака. — Там и поговорим. Расскажешь, кто тебя послал и какое у тебя задание. Можешь сказать здесь, это будет быстрее, проще и не так больно. На что ты рассчитывал, ишак?

«В самом деле, на что я рассчитывал?» — подумал Глеб, наблюдая, как он извлекает из-под полы оснащенный коротким толстым глушителем серебристый «глок».

— Если хотите что-то от меня услышать, вам следует быть повежливее, — сообщил он, осторожно кося глазами по сторонам. Справа и слева от дорожки было нехорошо, людно. — Учтите, без боя я не сдамся.

— Это твои проблемы, — сказал Тагиев, картинно оттягивая затвор. — Честно говоря, твои ответы мне не особенно нужны, меня больше интересует, как будет выглядеть твоя шкура у порога моей квартиры. Но ты все равно расскажешь все, потому что — ну, чем, интересно, ты собрался воевать? Своим зонтиком?

Туча вплотную надвинулась на парк, приобретя совсем уж нереальный, прямо как на детском рисунке, густо-фиолетовый цвет. Порыв ветра принес новый громовой раскат, на этот раз гораздо более громкий, чем прежде.

— Зачем же зонтиком? — сказал Глеб, осторожно заводя свободную руку за спину.

— Даже не думай, — предупредил Тагиев, поднимая пистолет.

Пользуясь тем, что его внимание приковано к руке, якобы готовой выхватить из-за пояса несуществующее оружие, Глеб слегка приподнял конец так насмешившего отставного майора зонтика и нажал на спусковой крючок. Дикий вопль, изданный Тагиевым, когда пуля оторвала ему два пальца и раздробила кисть, свел на нет эффект от использования глушителя: с таким же успехом Глеб мог пальнуть в него из охотничьей двустволки или осадной мортиры.

Серебристый «глок» глухо лязгнул об асфальт. За долю секунды до этого Глеб выстрелил еще дважды — влево из-под локтя, а потом, припав на колено, вправо, в заросли одичавшей, уже отцветшей сирени. В кустах послышался тяжелый треск, ветки заходили ходуном и успокоились. Глеб посмотрел налево. Его провожатый в кожаной жилетке сидел на земле, привалившись лопатками к стволу старой березы и свесив голову набок. Глаза его были открыты; над правым чернело входное отверстие, из которого ручейком стекала кровь. Фланги очистились; в тылу тоже никого не было, и больше ничто не мешало возобновлению прерванного разговора.

Бывший майор махачкалинской милиции Тагиев стоял на коленях, зажав под мышкой искалеченную кисть, и тянулся здоровой рукой к лежащему на земле пистолету. Его светлый пиджак был густо перепачкан кровью, на смуглом черноусом лице блестели крупные капли пота. Ему явно приходилось несладко, и Глебу не к месту вспомнилось вычитанное где-то утверждение, что кареглазые брюнеты гораздо хуже переносят боль, чем сероглазые блондины. То есть боль каждый переносит по-своему, в зависимости от силы воли и отношения к своей драгоценной персоне, но то, что у сероглазых людей болевой порог выше, чем у кареглазых, доказано наукой.

Судя по виду и поведению майора Тагиева, болевой порог у него был низкий, и к своей персоне он относился куда более трепетно, чем это подобает живущему на нелегальном положении террористу. Это было хорошо, поскольку давало Глебу в руки верный способ вызвать майора на откровенность.

— Даже не думай, — передразнил он Тагиева, увидев, что тот поднимает с асфальта пистолет.

Увы, бывший майор тоже был прекрасно осведомлен об особенностях своего организма и психики. Глеб понял это, когда увидел, куда именно вознамерился выстрелить загнанный в угол террорист.

— Брось, дурак! — крикнул он. — Вторую клешню отстрелю!

Тагиев не внял доброму совету. Утяжеленное глушителем дуло продолжало подниматься, нацеливаясь под подбородок. Медлить было нельзя. Глеб выстрелил. Пуля ударила майора в левое плечо, он зарычал и скривился от боли, но сил на то, чтобы упереть дуло под нижнюю челюсть и спустить курок, у него хватило. «Глок» деликатно хлопнул, выброшенная затвором гильза звякнула об асфальт и откатилась в сторону, слабо дымясь. Стоявший на коленях Тагиев опрокинулся назад, подвернув ноги. Глеб подбежал к нему и убедился, что все кончено.

— Значит, с Юнусовым ты меня не познакомишь, — констатировал он, обращаясь к мертвецу. — Вот скотина!

Солнце скрылось, поглощенное грозовой тучей, в парке стало сумрачно и неуютно. Снова ударил гром — оглушительно, с треском, — и на сухом асфальте начали расплываться темные звездочки дождевых капель. Их становилось все больше, сочная листва деревьев и кустарников зашелестела, возвещая начало ливня, и Глеб, повернувшись спиной к мертвым кавказцам, почти бегом направился туда, где его дожидалась подогнанная людьми Потапчука машина: при всех своих достоинствах сконструированный им гибрид зонта и пистолета защищал от дождя не лучше, чем простой карандаш ТМ или казацкая шашка.

Неразговорчивый Макшарип сказал, что хочет принять душ, и заперся в ванной. Он был уже немолодой (во всяком случае, с точки зрения семнадцатилетней Залины Джабраиловой), худой, костлявый, очень смуглый. Кожа на его лице и особенно на руках казалась основательно продубленной, и более всего он напоминал пастуха из глухого высокогорного селения в полтора десятка дворов, львиную долю своего времени проводящего в обществе овец и плохо представляющего себе, о чем (и, главное, зачем) разговаривать с людьми.

Залина услышала щелчок задвижки, а через некоторое время в ванной зашумела льющаяся из душа вода. Она осталась в квартире одна — напарник Макшарипа, молодой и разговорчивый Фархад, ушел два часа назад, предупредив, что вернется только вечером.

Этот Фархад был совсем не похож на уроженца Северного Кавказа. Скорее уж, он был татарин; на днях Залина как бы между прочим спросила, откуда он родом, и Фархад подтвердил ее догадку, сказав, что родился и вырос недалеко от Казани. Поначалу это показалось Залине странным, но ее удивление быстро прошло: даже она в свои семнадцать лет хорошо знала, что в Чечне против русских воевали и чернокожие арабы, и имеющие об исламе самое смутное представление украинцы и прибалты, и даже сами русские. Имя ваххабита Павла Косолапова, подозревавшегося в причастности к терактам на Октябрьской железной дороге, тоже было ей известно, так что близкое соседство в этой тесной съемной квартирке дагестанца и татарина по зрелом размышлении выглядело вещью вполне нормальной и даже обыкновенной: в конце концов, татары — тоже мусульмане. Зато с виду многие из них почти не отличаются от русских, и это очень удобно в городе, где человек с кавказской внешностью не может пройти и двух кварталов, не будучи остановленным для проверки документов…

Видимо, именно в силу этого обстоятельства угрюмый Макшарип почти не выходил из квартиры, предоставляя Фархаду в одиночку поддерживать связи с внешним миром. С Макшарипом было скучно, но спокойно: он почти все время молчал, смотрел телевизор и обращал на Залину ровно столько же внимания, сколько на любой другой предмет обстановки — стул, стол, кровать или шкаф.

Фархад, напротив, был весел, приветлив и разговорчив, но Залина его побаивалась, поскольку он был молод и посматривал на нее с откровенным интересом. Впрочем, ничего лишнего он себе не позволял — по крайней мере, пока.

Именно Фархад более или менее разъяснил Залине ее нынешнее положение. Когда ее, окаменевшую от горя и ужаса, привезли из Лужников, куда прибыл махачкалинский автобус, в эту квартиру, она была уверена, что дни ее сочтены, и успела сто раз мысленно попрощаться с родными. Но никто не стал силой надевать на нее начиненный тротилом пояс шахидки и тащить ее за руку в метро или другое людное место, по дороге уговаривая принять мученическую смерть за ислам. Напротив, ей показали комнату — маленькую, но отдельную, с кроватью, шкафом и даже столом, дали чистое постельное белье и напоили чаем. Выпив всего одну чашку, Залина почувствовала, что ее неодолимо клонит в сон. В этом не было ничего удивительного: всю ночь она проплакала, уткнувшись лицом в пахнущую соляркой и чужим потом спинку автобусного сиденья. Она уснула около десяти утра и проспала почти полные сутки.

Проснувшись и вспомнив, где она и зачем, Залина снова заплакала. И тогда заглянувший в комнату Фархад спросил:

— Почему плачешь, красавица? Радоваться надо! Ты же сама хотела поехать в Москву и стать шахидкой!

— Больше не хочу, — призналась Залина, воздержавшись от подробностей, которые могли серьезно навредить брату. Навредить Мамеду сильнее, чем он навредил себе сам, было уже невозможно, но Залина этого не знала. — Я еще не готова, — добавила она.

Фархад рассмеялся.

— Смотрите на нее! — обращаясь к невидимой аудитории, воскликнул он. — Она больше не хочет! Она не готова! Ай-ай, горе нам! Что же мы будем без нее делать?! Стыдно, — добавил он уже другим, по-отечески укоризненным тоном. — Такая красивая и такая глупая, э! Ты что, вправду думала, что тебе сейчас дадут в руки бомбу и пошлют взрывать Кремль?

— Почему Кремль? Что-нибудь другое… — не придумав более достойного ответа, растерянно ответила Залина.

На этот раз татарин расхохотался во все горло, держась за живот и утирая кулаком навернувшиеся слезы.

— Держите меня, я сейчас упаду! — восклицал он, заливаясь смехом. — Что-нибудь другое! А что тебе больше нравится, скажи, Генеральный Штаб или Лубянка? Ты посмотри на себя, сестренка! Ну какая из тебя шахидка? Вчера ты сказала: хочу быть как Джанет Абдуллаева. Сегодня ты говоришь: нет, больше не хочу, передумала. Не готова. Правильно, не готова! И кто тебе, такой, доверит серьезное дело? Хорошо, что ты сказала об этом сейчас. А если бы потом, а? Села с бомбой в поезд метро и сказала: нет, не хочу. Милиционер к тебе подошел, а ты ему: не хочу взрываться, заберите у меня эту гадость! Я не готова… Бомбу заберут, тебя заберут, станут допрашивать, бить, запугивать… Все, что знаешь, им расскажешь, сама в тюрьму сядешь, хороших людей погубишь, делу навредишь, род свой навек опозоришь, и все тобой будут недовольны: Аллах будет недоволен, родители, земляки, мы с Макшарипом, и ты сама себя станешь до конца дней ненавидеть… И кому это надо, скажи?

— Зачем же меня тогда сюда привезли? — со слезами в голосе спросила Залина.

— А ты сама как думаешь? — вопросом на вопрос ответил татарин. — Э, вижу, неправильно думаешь! Кто мы, по-твоему — бандиты, как про нас русские говорят? Неправда! Зла мы тебе не хотим, поверь. Ты же хотела нам помочь, верно? Вот и поможешь. Видишь, живут вместе два мужчины, женщины нет — некому прибрать, приготовить, на стол подать, постирать, в магазин сходить… Хозяйка нужна, понимаешь? Такая, которой можно доверять. Может, попросим тебя куда-то съездить, что-то передать… Будешь жить в большом городе, ты такого никогда не видела, нам помогать, хорошие деньги за это получать, родителям посылать, радовать стариков… Чем плохо? О такой жизни многие мечтают, но нам здесь нужен свой человек, надежный, чтобы не выдал и не сбежал. Шахидка… Надо же такое выдумать! Будешь жить с нами, в свободное время Коран читать, с умными, уважаемыми людьми встречаться — может, со временем и дорастешь до шахидки…

— А Джанет? — набравшись храбрости, спросила Залина.

— Что — Джанет?

— Джанет Абдуллаевой тоже было семнадцать, а она взорвала себя на станции «Парк Культуры», — напомнила Залина.

— У Джанет мужа убили, ей было, за кого мстить, — в свою очередь напомнил Фархад. — Да и готовилась она к этому не один год. Возраст одинаковый, а люди разные. Вот мне, к примеру, двадцать семь. Сколько таких в русском спецназе? Миллион! И у кого повернется язык сказать, что я такой же, как они?

Залина Джабраилова была воспитанной в строгих правилах мусульманской девушкой и не стала спорить с мужчиной, хотя некоторые вопросы возникли у нее еще во время разговора.

Она хорошо слышала, как один из людей, которые похитили ее в Махачкале, обращаясь к Мамеду, сказал, что она станет героиней-шахидкой, и просил брата не мешать ей совершить подвиг во имя аллаха. Этот человек выглядел старше, умнее и важнее, чем Фархад, но он остался в Махачкале, а Фархад был здесь, в этой квартире. Как бы то ни было, один из них либо ошибался, либо сознательно лгал. Но кто, который из двоих? Этот вопрос был самым важным, потому что от ответа на него напрямую зависела жизнь Залины.

Вечером угрюмый Макшарип снова принес ей чай, и снова, выпив его, Залина почувствовала непреодолимое желание лечь в постель и уснуть. Проснувшись, она чувствовала себя разбитой и туго соображала. Только к обеду в голове у нее немного прояснилось, и, заново обретя способность более или менее связно мыслить, она первым делом подумала, что с этим чаем что-то не так. В него явно что-то подмешивали, чтобы ночью она не попыталась сбежать, и это косвенно опровергало слова Фархада о доверии, которое они с Макшарипом испытывали по отношению к своей «помощнице». Добровольных помощниц не опаивают сонным зельем; значит, она не помощница, а пленница, а Фархад — обыкновенный лжец.

Вскоре после теракта, совершенного Марьям Шариповой, в Балахани горячо обсуждали выступление президента Ингушетии Юнус-Бека Евкурова, который высказал предположение, что так называемые террористки вовсе не были смертницами. По его мнению, их просто использовали, накачав психотропными препаратами или взорвав дистанционно. Брат Залины, Мамед, был горячим сторонником этой версии; строго говоря, именно с того выступления Евкурова и началось его тихое помешательство, благодаря которому Залина оказалась в нынешнем затруднительном положении.

Верна была эта версия или нет, но она превосходно объединяла противоречащие друг другу утверждения Фархада и человека из белого пикапа. Если предположить, что оба знали правду и каждый сообщил собеседнику только часть ее, а потом мысленно поменять их местами, итог получался прежний. Залина, будто наяву, представила себе того человека из Махачкалы, поющего сладкие песни об уготованной ей роли домохозяйки и угощающего отравленным чаем, и Фархада, втолковывающего Мамеду, какая это честь для его сестры — принять мученическую смерть за ислам.

Когда вечером Фархад снова принес ей чай, Залина изловчилась и вылила напиток в стоящий на подоконнике цветочный горшок. Уснул или нет росший в горшке цветок, сказать было трудно, но у Залины на этот раз сна не было ни в одном глазу, и, когда через час в комнату заглянул Макшарип, ей стоило немалых усилий притвориться спящей.

Через два дня кончики листьев у бедного цветка пожелтели и начали сворачиваться в трубочки. Вряд ли на растение подействовало снотворное — скорее, виной всему была температура воды, чересчур высокая для тонких беззащитных корешков. Залина мысленно попросила у цветка прощения, но иного выхода у нее не было: оконная рама оказалась наглухо заколоченной гвоздями, а форточка была привинчена к ней шурупами, которые Залине не удалось вывернуть ни голыми руками, ни с помощью заколки для волос — единственного инструмента, которым она располагала. Поэтому она снова вылила принесенный одним из своих тюремщиков чай на корни многострадального растения и была вознаграждена: поздно вечером ей удалось подслушать происходивший в соседней комнате разговор.

Перед этим Фархаду кто-то позвонил по телефону. Разговор был короткий и со стороны татарина состоял, в основном, из междометий, по большей части утвердительных. Лишь в самом конце он отчетливо произнес: «Да, уважаемый, я все понял!», — и положил трубку.

В большой комнате бормотал и вскрикивал телевизор: Макшарип смотрел футбол. Залина услышала, как Фархад, раздраженно топая, вернулся из кухни, где говорил по телефону, и шумно повалился на диван.

— Звонил Махмуд, — сообщил он, хотя его никто ни о чем не спрашивал. — Сказал, план меняется, надо еще подождать. Шайтан! Мне уже до смерти надоело нянчиться с этой девчонкой!

Макшарип отреагировал на эту реплику неопределенным мычанием, означавшим, по всей видимости, призыв к философскому восприятию действительности, повлиять на которую они с напарником были не в силах.

— Клянусь, — продолжал Фархад, — если это продлится еще хотя бы три дня, я не выдержу и ночью наведаюсь-таки к ней в комнату. Разве они не понимают, что я живой человек, мужчина? А она — просто мясо, которое вот-вот пропадет зря… Она не была замужем, ты знаешь? Настоящий лакомый кусочек! Что ты об этом думаешь, многоуважаемый Макшарип? Или ты уже перестал думать на эту тему, а?

Макшарип опять проворчал что-то неразборчивое, но явно неприязненное.

— Э! — воскликнул Фархад. — Ты человек или машина? Махмуд приказал это, Махмуд приказал то… Махмуд — уважаемый человек, но он не станет ругать нас за то, о чем не узнает! Девчонка спит, как мертвая, этой дрянью можно свалить с ног слона…

Макшарип опять что-то проворчал.

— Сам ты дырка в заборе! — сердито закричал на него татарин. — Разве можно сравнивать?

Макшарип снова что-то пробубнил; на этот раз Залина разобрала целых два слова: «кулак» и «оторву».

— Вот тупоголовый баран! — в сердцах воскликнул Фархад и раздраженно заходил по комнате, стуча какими-то ящиками и с дребезгом роняя что-то на пол. — Куда, куда… — откликнулся он на очередную неразборчивую реплику напарника. — На Ленинградку, пар спускать! Вернусь, когда получится. А ты, раз такой правильный, карауль эту спящую красавицу сам!

И ушел, напоследок так ахнув дверью, что в окнах мелко задребезжали стекла.

Примерно через час, когда кончился футбол, Макшарип тихонько заглянул в комнату. Залина обмерла от страха, изо всех сил стараясь дышать ровно, как спящая. Ей пришло в голову, что Макшарип решил воспользоваться отсутствием напарника и сделать то, чего не позволил Фархаду. Но тюремщик лишь молча постоял на пороге, вслушиваясь в ее ровное дыхание, и вышел, бесшумно притворив за собой дверь.

Это было вчера. Ночь Залина провела без сна, раз за разом прокручивая в уме подслушанный разговор. Она выросла в высокогорном Балахани, и ее кругозор, разумеется, был намного уже, чем у молодой москвички или хотя бы уроженки Махачкалы. Но это вовсе не означало, что она глупа, да и речи Фархада не допускали двоякого истолкования. О возможных посягательствах на свою девичью честь Залина думала в самую последнюю очередь — как раз это ее ни капельки не удивило, похоть читалась в глазах татарина так же ясно, как если бы его намерения были крупным шрифтом отпечатаны у него на лбу. Но вот то, что он говорил об ее пребывании здесь и ее дальнейшей судьбе, заставляло сердце испуганно сжиматься. Как он сказал — просто мясо? Мясо, которое скоро пропадет… План изменился, надо подождать, но ожидание не будет длиться вечно, а когда оно закончится…

Когда оно закончится, мясо пропадет. Чашка чая, миска плова, насильно скормленная таблетка или просто укол в вену, и она выйдет на людную площадь, беременная многими смертями, и сделает то, на что ее запрограммировали. А может быть, ей просто пообещают вырезать всю семью, если она не сделает то, что должна сделать, и как она поступит тогда? В самом деле, как? Что выбрать, если любой из выбранных тобой вариантов неминуемо убьет и тебя, и еще многих ни в чем не повинных людей?

Она все еще по-детски надеялась на помощь извне, но уже понимала, что помощь не придет. Помощь никогда не приходит, потому что эти люди хитры, как лисы, и жестоки, как оголодавшие горные волки. Они обманывают, путают следы и запугивают, а тех, кого не могут ни обмануть, ни запугать, разрывают в клочья в назидание всем тем, в чьи головы порой приходят не слишком удачные мысли.

Они говорят, что делают это во имя Аллаха, но молодой мулла Едигелов, два года назад перебравшийся в Балахани из райцентра и занявший освободившееся после смерти старого муллы место, говорил другое. Ему не единожды намекали, что чересчур резкий тон его проповедей не доведет до добра, но он никого не слушал, ибо верил, что его устами говорит всевышний, и был наказан за самонадеянность. Однажды он бесследно исчез; кто-то упорно распускал слухи о том, что его будто бы видели в Москве, Нижнем Новгороде, Казани и даже Грозном. Но люди шепотом пересказывали друг другу иные слухи — о валяющейся вверх колесами на дне ущелья изрешеченной пулями машине, о крови в дорожной пыли и об отрезанной голове, со смехом брошенной в журчащую между мокрыми камнями Балаханку…

Они не пожалели муллу Едигелова; они не пожалели Марьям с ее двумя высшими образованиями и планами перейти на работу психолога в детском саду и ровесницу Залины Джанет Абдуллаеву, которая только и успела в своей жизни, что окончить школу, выйти замуж и овдоветь, они тоже не пожалели. Они никогда и никого не жалеют, и глупо надеяться, что они пожалеют Залину Джабраилову. Ведь она для них — просто мясо…

В ванной шумела вода. Залина заметила, что на спинке дивана лежит забытое Макшарипом чистое полотенце. Ей не надо было делать над собой усилие, чтобы войти в роль хозяйки: она была хорошая, воспитанная мусульманская девушка, самой природой предназначенная быть хранительницей домашнего очага, и ее рука, сама собой протянувшись к спинке дивана, взяла оттуда аккуратно сложенное вчетверо полотенце.

Выйдя в прихожую, она остановилась перед дверью ванной, подняла руку и замерла в нерешительности: постучать или не постучать? Воображение вдруг проснулось и без спроса подсунуло ей неприличную картинку: голый, мокрый, покрытый мыльной пеной Макшарип, с довольным ворчанием ворочающийся под тугими струями воды. Покраснев, Залина поспешно отвернулась от двери, как будто та была прозрачной. Взгляд ее при этом случайно упал на входную дверь; девушка вздрогнула и зажмурилась, почти уверенная, что торчащий в замке ключ померещился ей так же, как и голый Макшарип. Видимо, охранники добавляли свою отраву не только в чай, вот ей и чудится то, чего не может быть…

Она осторожно приоткрыла сначала один глаз, потом второй. Ключ был на месте — простой латунный ключ от дешевого ширпотребовского замка, вставленный в разбитую замочную скважину, с никелированным колечком, на котором болтались миниатюрные четки. В квартире явственно чувствовался смолистый запах сгоревшей конопли. Пророк запретил правоверным пить спиртное, но на легкие наркотики Аллах смотрит сквозь пальцы: надо же его детям время от времени как-то расслабляться! Видимо, в отсутствие напарника Макшарип расслабился сверх обычной меры, иначе ни за что не оставил бы ключ в замке.

Залина поняла, что нужно срочно принимать решение. Рядом не было никого из старших, чтобы дать дельный совет: бежать из этой страшной квартиры и очутиться без денег и документов в чужом огромном городе или покориться судьбе и вернуться в комнату. Ну конечно же, покориться! Именно это подобает правильно воспитанной мусульманской девушке, даже если она точно знает, что ее судьба мало чем отличается от судьбы куска испорченной баранины…

Она аккуратно повесила полотенце на ручку двери, за которой по-прежнему раздавался плеск воды. Изнутри дверь запиралась на простой оконный шпингалет; снаружи имелась архаичная щеколда — короткий металлический язычок, который высовывался из плоского круглого корпуса, если повернуть жестяной барашек по часовой стрелке. Этот смехотворный запор мог задержать взрослого мужчину ровно на столько времени, сколько нужно, чтобы разок пнуть дверь ногой, но Залина не сумела отказать себе в маленьком удовольствии: пусть хоть ногу ушибет, что ли…

Она повернула барашек, и плоский железный язычок беззвучно скользнул в паз. Прошептав короткую молитву, Залина на цыпочках приблизилась к входной двери и повернула ключ. Щелчок замка прозвучал, как выстрел; Залина вздрогнула и замерла, уверенная, что Макшарип все слышал и сейчас вышибет дверь ванной и выскочит оттуда, как есть — голый, мокрый и страшный, как сама смерть.

Ничего не произошло. Она осторожно повернула вниз дверную ручку и с трудом подавила вздох разочарования: дверь даже не подумала открыться. Девушка едва не заплакала, но тут же опомнилась, спохватилась и повернула ключ еще раз. Второй щелчок показался еще громче первого, но Макшарип не услышал: он все так же плескался в душе и, кажется, даже начал что-то напевать себе под нос. Он торчал в ванной уже добрую четверть часа; раньше Залина не замечала за ним такой любви к водным процедурам, но раздумывать над странностями в поведении тюремщика было некогда: ситуация могла измениться в любую секунду, сделав побег невозможным.

Залина подумала, что было бы неплохо перед уходом поискать в квартире хоть какую-то мелочь, но решила не рисковать. Конечно, «решила» — не то слово; ее гнал прочь отсюда древний инстинкт самосохранения, которому было плевать на такие условности, как деньги, документы и, в особенности, отметка о временной регистрации в столице Российской Федерации городе-герое Москве.

Тихонько приоткрыв дверь, девушка беззвучной тенью выскользнула на лестничную площадку.

Стоявший под дверью ванной полностью одетый Макшарип Сагдиев перестал напевать и удовлетворенно кивнул, услышав негромкий щелчок дверной защелки.

— Да хранит тебя всемогущий Аллах, — вполголоса произнес он и по очереди закрыл вывернутые до упора водопроводные краны.

Коротким ударом твердой, как доска, ладони открыв запертую снаружи дверь, он перешагнул через упавшее на пол полотенце, прошел на кухню, уселся на шаткий колченогий табурет и начал неторопливо, со вкусом сворачивать самокрутку с анашой.

Генерал Потапчук, обернутый белоснежной простыней, красный и распаренный, сидел на деревянной лавке перед украшенным по периметру затейливой резьбой дощатым столом. В руках у него был солидных размеров вяленый лещ, на столе перед ним стояла открытая бутылка «Хайнекена» с деликатно выпирающей из зеленого горлышка шапкой пены. Разминая леща, Федор Филиппович прислушивался к своим ощущениям, но его изношенное сердце пока что помалкивало: видимо, сердцу тоже хотелось отдохнуть, отвести душу.

— Ну, Федор, ты как? — будто подслушав его мысли, обратился к нему хозяин, небрежным движением опытного профессионала вскрывая бутылку пива для себя.

Генерал-полковнику Алехину было всего под пятьдесят, но в генералы он выбился гораздо раньше Федора Филипповича, поскольку был умен, инициативен, подавал большие надежды, а главное, умел, когда надо, промолчать, а иной раз и вставить нужное словечко в точно рассчитанный, идеально подходящий для этого момент. В мундире он выглядел вылитым гренадером — крупный, высоченный, почти двухметрового роста мужчина с гладким и твердым лицом человека, привыкшего к беспрекословному подчинению окружающих и не допускающего даже мысли о возможном неповиновении. Без мундира, в завязанной узлом на так называемой талии простыне, было видно, что некогда атлетически сложенное тело начинает стремительно грузнеть и дрябнуть — бицепсы обмякли и заплыли жирком, живот, напротив, выпятился и окреп, а волосатая грудь вот-вот запросится в бюстгальтер, да не какой попало, а, как минимум, пятого размера.

— Благодарствуйте, ваше превосходительство, — шутливо ответил Федор Филиппович, — жив пока. Хотя, ежели вы и дальше станете так усердствовать, из баньки меня придется выносить вперед ногами. Или ты меня сюда за этим и позвал? Кстати, неплохой способ идеального убийства, надо кому-нибудь подсказать. Заманил человека на дачу, затащил в баню и запарил до летального исхода. А потом останется только руками разводить: ну, кто же знал-то, что он такой слабак? Это же не кирпичом по башке и не ножом в печень, это — банька, святое для русского человека дело!

— Мрачновато шутите, товарищ генерал, — заметил Алехин и, взяв своего леща за хвост, несколько раз ударил им по столу с такой силой, что бутылки и тарелки испуганно подпрыгивали и звякали при каждом ударе. — Я же потому и спрашиваю, как ты, чтобы знать, продолжать нам это увеселение или прекратить его к чертовой матери…

Федор Филиппович осторожно глотнул пива. Оно было ледяное, колючее и дьявольски вкусное, особенно после парилки. Лещ тоже был очень даже ничего — по крайней мере, с виду, — и, отколупнув кусочек со спинки, около хребта, генерал убедился, что в данном случае форма целиком и полностью соответствует содержанию.

— Нет, — сказал он, — увеселение прекращать не надо, если только оно тебе самому не надоело. Я, знаешь ли, уже давненько не предавался такому роскошному разврату…

— Угу, — деловито сказал генерал-полковник Алехин и взял лежавший на краю лавки телефон. — Погоди, — бормотал он, ковыряясь пальцем в клавиатуре, — где же это?.. Куда ж я его… Ага!

— Постой, — насторожился Федор Филиппович, увидев, как он подносит трубку к уху, — ты это кому?..

— Как — кому? — пожал широкими плечами Алехин. — Девочкам! Какой, скажи на милость, без них разврат?

— Тьфу на тебя, — сказал Потапчук, и Алехин заржал, как племенной жеребец из ее императорского величества гвардейских конюшен.

Когда-то давно он служил под началом полковника Потапчука, но рос гораздо быстрее своего недостаточно гибкого и дипломатичного начальника, и очень скоро догнал, а потом и перегнал его в длинном забеге по карьерной лестнице. Уже подполковником его перевели в другой, занимающийся решением более перспективных задач отдел, и Федор Филиппович на несколько лет потерял его из вида. Снова встретились они только тогда, когда Потапчуку, наконец, вручили генеральские погоны. К тому времени Алехин уже готовился стать генерал-лейтенантом и отчего-то возомнил, что это дает ему право не только отдавать своему бывшему начальнику приказы, но и учить его жизни. Истины, которые пытался внушить ему без пяти минут генерал-лейтенант Алехин, Федор Филиппович усвоил, переварил и вывел из организма естественным путем уже много лет назад, о чем и не преминул известить новоявленного гуру — правда, в чуточку более резких выражениях. Алехин, конечно, обиделся, но быстро отошел и с тех пор всеми доступными ему средствами старался доказать Федору Филипповичу, что не держит зла.

Обыкновенно Потапчук под различными благовидными предлогами уклонялся от проявлений благосклонности господина генерал-полковника, но на этот раз уступил и принял приглашение провести выходной за городом — надоело вилять, да и настало, пожалуй, время послушать, что имеет сказать ему этот умник.

Умник, однако, не торопился переходить к делу, и Федор Филиппович решил его немного подстегнуть.

— Ну, что там слышно в заоблачных высях? — нейтральным тоном поинтересовался он, когда Алехин перестал ржать. — Что насчет этих шахидок?

Алехин задержал у рта бутылку, из которой как раз собирался отхлебнуть, и аккуратно поставил ее обратно на стол.

— Странный вопрос, — сказал он. — Вообще-то, это я хотел у тебя спросить, что там слышно про наших шахидок. Ведь это ты, насколько мне известно, занимаешься этим делом.

— В числе прочих, — уточнил Потапчук. — И на очень узком участке. Ты наверняка знаешь, что мне поручили проверить версию о причастности к этим терактам Черного Волка — Бакаева. Бред собачий! Бакаев давно сгнил в земле, его выступление по телевизору — фальшивка, сфабрикованная, по непроверенным данным, неким Юнусовым, про которого тоже непонятно, существует он на самом деле или нет. Никто его не видел, никто о нем не слышал, а он, видите ли, захватывает телецентры в Москве, устраивает взрывы в метро и грозится, что это только цветочки! Странная какая-то история, если хочешь знать мое мнение.

— Дагестанец, выдающий себя за чеченца, да не просто чеченца, а мертвого, — задумчиво проговорил Алехин и все-таки хлебнул пива. — Действительно, странно…

— Странно, не странно… — проворчал Федор Филиппович. — Меня, лично, никто не спрашивает, странно мне это или нет. А если бы спросили, я бы прямо сказал: до одного места мне эти ваши странности, сколько можно с этими заразами цацкаться! Независимости они хотят? Да на здоровье! Депортировать всех к чертовой матери в двадцать четыре часа, обнести эту их кучку камней колючей проволокой в шесть рядов, благо запасы полезных ископаемых и производственные мощности это позволяют, выставить вокруг вооруженную охрану и забыть, что они там, внутри, вообще есть. Вот вам независимость, получите и распишитесь. Ешьте ее, пейте, одевайтесь в нее и обувайтесь, а наше дело сторона…

— Конструктивный подход, — разбирая леща, заметил Алехин. — А как же мировое сообщество?

— Мировое сообщество уже очень многое съело, съест и это. Один Афганистан чего стоит! В новейшей истории его кто только ни воевал, и ничего — и Афганистан на месте, и мировое сообщество помалкивает. Потому что открытый конфликт ядерных держав никому не нужен. Это как в старой поговорке: паны дерутся, а у хлопцев чубы трещат. Поэтому мировое сообщество как-нибудь переживет, даже если мы сровняем Кавказ с землей и устроим на его месте платную автомобильную стоянку на сколько-то там миллионов парковочных мест. Покричат, конечно, санкции какие-нибудь наложат, но очень скоро успокоятся и даже, может быть, задумаются: а не принять ли на вооружение наш положительный опыт? Им ведь тоже от выходцев из бывших колоний никакого житья нет, в Европе скоро белых людей вообще не останется, одни негры да мусульмане…

— Плевал я на Европу, — жуя, невнятно проговорил Алехин. — Так им и надо. Пустили к себе домой толпу обезьян, уравняли их в правах с людьми, а теперь не знают, в какое место еще их лизнуть, чтоб перестали обезьянничать и начали работать. А где они, чудаки, видели обезьяну с лопатой?

— Когда на сцену вышла русская обезьяна и сыграла на лопате, зал взорвался овациями, — задумчиво пробормотал Федор Филиппович, цитируя старый, времен холодной войны и железного занавеса, полузабытый анекдот.

— Вот разве что, — хмыкнул Алехин и глотнул пива. — Но как-то это все не по делу, слишком общо…

— Кухонная философия, — согласился Потапчук. — Голос из предбанника. А что ты предлагаешь — обсуждать конкретные меры по выковыриванию террористов со дна канализации? Мне этого на службе вот так хватает! — Он чиркнул по горлу распотрошенным лещом. — Да и тебе, я думаю, тоже. Что тут обсуждать? Ну, допустим, вычислим мы этого Юнусова, шлепнем или посадим, и что? Эти сволочи, как крапива: сколько ее ни коси, она только шире разрастается. И подумать только: всего один подонок, а сколько дел натворил! Сколько крови пролил, и сколько людей за приличную зарплату только тем и заняты, что пытаются его поймать! Непродуктивно это — всем скопом, с топорами и лопатами гоняться по комнате за одной-единственной мухой, когда во дворе гниет коровья туша, и около нее этих мух — миллион и еще немножко. Сначала надо убрать у себя из-под носа дерьмо, в котором они плодятся, а уж потом разбираться с отдельно взятыми экземплярами.

Алехин поаплодировал ему двумя лещами, стуча ими друг о друга и попутно их разминая.

— Браво! — воскликнул он и протянул одного из лещей Федору Филипповичу. — Держи, заслужил. Чеканная формулировка! А говоришь, не хочешь обсуждать конкретные меры. Между тем, ты сейчас сказал очень умную вещь. Если перевести ее на более конкретный, деловой язык, она будет звучать примерно так: наша политика на Северном Кавказе в очередной раз доказала свою полную несостоятельность и требует коренного пересмотра — разумеется, в сторону ужесточения. Верно?

— Я, лично, предпочитаю говорить о мухах и дерьме, — уклончиво ответил Потапчук. — Потому что в твоем переводе моя чеканная формулировка звучит как критика действий высшего политического руководства страны. Дешевое фрондерство простительно, когда ему предаются обыватели, но мыто с тобой — не обыватели! Нас за такие разговоры в два счета мехом внутрь вывернут!

— Но мы же здесь одни, — сказал Алехин и глотнул пива. — И даже записывающая аппаратура не работает. Никто нас не услышит, и мех наш благополучно останется снаружи…

— А какой смысл говорить то, чего никто не услышит? — с горечью произнес Федор Филиппович. — Это ведь все равно, что ораторствовать перед зеркалом — вроде, душу отвел, а толку никакого, все как шло, так и идет…

— И идет прямиком к новой войне на Кавказе, — вставил Алехин. — Причем такой, какой мы еще не видели. Если уж за оружие взялся Дагестан, наше дело табак. Вот-вот полыхнет, да не где-то в одном месте, а по всему Кавказу. И тогда опять придется начинать все с начала: полевая артиллерия, танки, бомбовые удары, десантура, ракетные обстрелы, катастрофические потери личного состава, комитет солдатских матерей, негры в камуфляже…

— Дались тебе эти негры, — сказал Федор Филиппович. — Возьми себе из детского дома арапчонка и по вечерам после работы таскай его за волосы, отводи душу…

— Хорош совет! — фыркнул Алехин. — А что будет, когда он вырастет, ты подумал?

— То же самое, что сейчас происходит по всему миру, в том числе и у нас, — пожал плечами Потапчук. — Христиане в свое время вволю потаскали мусульман и африканцев за кудри, вот они теперь и отыгрываются.

— Уклоняешься от темы, — разрывая зубами леща, невнятно заметил Алехин.

— А что ты хочешь от меня услышать? Да, я считаю, что ситуация балансирует на грани взрыва. И, на мой взгляд, единственный верный способ ее спасти — это снова ввести туда войска, не дожидаясь, пока противник накопит силы для массового, организованного военного выступления. Придавить железным сапогом, чтоб шелохнуться не могли, а уж потом вести переговоры и спрашивать: чего вам, братцы, надобно, чем недовольны? Силовики бесчинствуют? Верно, есть такое дело, это мы в два счета пресечем. Выстроим насильников и мародеров в одну шеренгу на краю рва и — залп… Видали? Они вам мешали жить спокойно? Все, больше не будут мешать. И всех, кто станет впредь безобразничать, нарушать ваши права и так далее, в этот же ров положим. Но и вас, если поймаем с оружием, туда же отправим, уж не обессудьте: порядок — он для всех порядок, так не бывает, чтобы одним все можно, а другим ничего нельзя… А войска к вам ввели потому, что ваша милиция ни черта со своими обязанностями не справляется. Для вас ввели, для вашего спокойствия и процветания. Да и что вам, собственно, не нравится? Войска российские, территория пока тоже, вроде, российская, так какая же это, к чертям, оккупация? Вон, в Пскове дивизия ВДВ расквартирована, так что же, Псков, по-вашему, оккупирован? Вот такое мое мнение, если начистоту.

— Если начистоту, то и мое тоже, — посерьезнев, кивнул Алехин. — Но там, — он поднял кверху указательный палец, — считают, что такие действия сильно навредят положительному имиджу России на мировой арене.

— Помнится, когда грянул кризис, Владимир Владимирович лично заявил: мы, дескать, годами боролись за то, чтобы максимально интегрироваться в мировую экономику. И вот, пожалуйста, интегрировались. За что боролись, говорит, на то и напоролись.

— Это ты к чему? — удивленно приподнял брови Алехин.

— Это я к тому, что мы слишком усердно лижем Западу зад. Подлаживаемся под него, подстраиваемся, а он только руки потирает: так-так, давайте, ребята, еще немножко, и станете, как мы — тупые, сытые и самодовольные, а главное, с головы до ног в долгу, как в шелку. Это вот и есть наш положительный имидж на мировой арене. По мне, так этот имидж нам нужен, как прострел в пояснице. Веками без него жили и не плакали, полмира в кулаке держали — вот это был имидж! — Федор Филиппович сделал богатырский глоток из горлышка, со стуком вернул бутылку на стол и горячо, с копившейся на протяжении многих лет горечью продолжал: — Знаешь, мне иногда кажется, что нами правит обыкновенное ворье. К чему, в противном случае, все эти заигрывания с западными политиками и банкирами? Прокормиться мы можем и сами, без Запада. Просто, если не брать у Всемирного банка кредиты, разворовывать будет нечего — внутри страны все давно поделено и разворовано. Вот они и лебезят: подайте на пропитание, правнуков-то мы уже на всю жизнь обеспечили, а вот праправнукам, не дай бог, до пенсии не хватит… Черт, что-то я распустил язык прямо-таки до неприличия. Окосел, что ли, с непривычки? Надо же, а раньше литр водки мог засосать, и ничего… Старею, Гриша, старею…

Алехин некоторое время молчал, сосредоточенно ощипывая леща и запивая его пивом. Вид у него при этом был печальный, чуть ли не угрюмый. Федор Филиппович, переводя дух после своей пламенной речи, тоже скупыми глотками потягивал пивко и исподтишка наблюдал за хозяином. Наговорили они оба с три короба, и теперь беседа, похоже, достигла кульминационной точки. Сейчас ее дальнейший ход целиком и полностью зависел от Алехина. Он должен решить, куда двигаться, вперед или назад. Если Федор Филиппович в нем ошибся, и разговор сейчас повернет вспять, генерала Потапчука в ближайшем будущем ожидают крупные неприятности на службе. Потому что генерал-полковник Алехин — не тот человек, с которым можно безнаказанно откровенничать. Он никому не позволит иметь компромат на себя и при этом спокойно разгуливать по коридорам Лубянки. Ситуация-то классическая: два человека наговорили друг другу лишнего, и теперь кто первый настучит на собеседника, тот и в шоколаде. А в чем собеседник, говорить не надо — и так, без слов, все ясно…

— Это не старость, Федя, — сказал, наконец, Алехин. — Это усталость. Усталость не от работы, а от постоянного сознания ее бесполезности, бессмысленности. Сизифов труд, вот что такое на самом деле наша работа! Так Сизифу хотя бы вручил его камень не кто попало, а боги, и не за здорово живешь, а за какие-то там прижизненные провинности. А нас ни за что ни про что заставляют на виду у всего мира валять дурака не боги. Далеко не боги, это ты верно подметил…

Федор Филиппович перевел дух и по-настоящему, с удовольствием глотнул пива, которое опять приобрело свойственный ему неповторимый вкус. То, что летчики называют точкой возврата, то есть момент, когда горючего в баке остается в обрез, чтобы вернуться на родной аэродром, была пройдена, полет продолжался в прежнем направлении. Куда они таким манером залетят, оставалось только гадать, но уже было ясно, что Федор Филиппович был приглашен сюда неспроста, не напрасно принял приглашение и не зря вел свои провокационные речи.

— Хорошо, что в России еще сохранились умные люди, которые видят, в какую сторону клонится ситуация, — продолжал Алехин.

— А толку? — безнадежным тоном возразил Федор Филиппович. — Когда сидишь в салоне падающего самолета, трудно не видеть, в какую, как ты выразился, сторону клонится ситуация. Труднее ее выправить, особенно если кабина пилотов заперта на замок.

— Да нет, все правильно, — кивнул генерал-полковник. — Один в поле не воин, с этим не поспоришь. Но кто сказал, что ты один? Ты же не настолько глуп, чтобы считать себя единственным умным человеком в России!

— Ну и что? — опять пожал плечами Потапчук. — Умных людей в России всегда хватало, а правило ей почему-то дурачье. А если попадался умный, так обязательно или сволочь, или вор, или то и другое одновременно…

— Это потому, что дурачье вечно норовит сбиться в стаю и выбрать из своей массы вожака, чтобы, пока все хорошо, лизать ему ноги, а когда что-нибудь пойдет не так, порвать его в клочья, сожрать и выбрать нового. А умные люди толпы сторонятся — сидят себе по норкам, по кухням да кабинетам, и думают свои умные думы. Вот их и не видно — ни их, ни их влияния на политику. А им бы собраться вместе и заявить о себе: слушайте, бараны, что мы вам скажем, и не говорите потом, что не слышали!

— И да здравствует социальная революция, — подсказал Потапчук.

— Да какая, к черту, революция, что ты мне шьешь политический экстремизм? — замахал на него наполовину обглоданным лещом Алехин. — Тоже мне, нашел вождя народных масс, расшатывателя устоев и ниспровергателя основ! Я тебе, дорогой, о другом толкую. Мы с тобой кто? Федеральная служба безопасности России. Безопасности, — с нажимом повторил он. — России! А не тех, кто в тот или иной момент ею правит. Цари, генсеки и президенты приходят и уходят, а Россия остается, и присягали мы с тобой, если ты помнишь, государству, а не лично Борису Николаевичу, Владимиру Владимировичу или Дмитрию Анатольевичу. Даже до революции, когда присягали каждому новому государю, интересы государства российского далеко не всегда совпадали с личными интересами его императорского величества. А у нас почему-то принято считать, что безопасность и процветание государства — это, в первую очередь, безопасность и процветание его первых лиц. Вот уж дудки! Я, лично, к ним в телохранители не нанимался, у них для этого ФСО имеется, вот пусть она перед ними на задних лапках и пляшет. А мы…

— Мы? — многозначительно переспросил Федор Филиппович.

— А ты как думал? Есть, скажем так, группа товарищей, которая готовит…

— Государственный переворот! — вытаращив глаза в притворном ужасе и схватившись за сердце, ахнул Потапчук.

— Тьфу тебе под ноги за твой поганый язык, — сказал генерал-полковник. — Он у тебя, часом, не раздвоен? Не человек, а змея подколодная!

— Моя великий вождь Большой Змей, — сообщил Федор Филиппович. — Уг! Говори, бледнолицый, что вы там затеяли со своей группой товарищей, или я привяжу тебя к столбу пыток!

— Тьфу, — повторил Алехин. — Тоже мне, вождь краснокожих… Обращение к парламенту и президенту мы готовим, а не государственный переворот. С требованием, сам понимаешь, возобновить режим контртеррористической операции и ввести на Северный Кавказ регулярные части вооруженных сил.

— Так-таки и с требованием?

— А что же нам, военным людям, ножкой шаркать?

— А если не удовлетворят?

— Будем бороться, отстаивать свое мнение… И потом, почему не удовлетворят? Они ведь, что бы мы тут с тобой сгоряча про них ни говорили, умные люди и сами все отлично видят и понимают. Просто им застит глаза эта международная риторика, да и мальчишек опять на убой посылать, согласись, неловко… Мальчишек и мне жалко, но, если медлить и дальше, если дать этим сволочам войти в силу, как в девяностых, крови будет в десятки, в сотни раз больше. В Кремле это тоже понимают, но пока колеблются, медлят, надеются, что все само как-нибудь рассосется… Так ведь не рассосется, нет! И мы должны прямо высказать свое мнение, продемонстрировать решимость, слегка подтолкнуть власть в нужном направлении, чтобы она, наконец, вынула палец из… гм… из уха и взяла к ногтю этих бородатых гнид, которые только и умеют, что плясать под бубен, жрать шашлык, а в свободное от этих приятных занятий время грабить, резать глотки и торговать рабами!

— Толкать власть — примерно то же самое, что катить в горку автомобиль, — заметил Федор Филиппович. — Если не хватит сил, и эта хреновина покатится назад, костей не соберешь.

— Боишься? — спросил Алехин.

— А ты не боишься?

— Чего?

— Ну, например, того, что я, выйдя отсюда, первым делом побегу на тебя стучать…

— Так ведь в этой ситуации бояться должен скорее ты, чем я. А вдруг человек, которому ты на меня стучишь, со мной заодно? И потом, в чем, собственно, он будет заключаться, этот твой стук? Мы не затеваем ничего противозаконного. Открыто, в установленном порядке обратиться к высшим органам законодательной и исполнительной власти имеет право любой гражданин или группа граждан. Мы же не матерную частушку сочиняем и не письмо запорожцев турецкому султану, а официальное обращение, не содержащее ничего, кроме конкретных, конструктивных предложений по наведению порядка на территории Российской Федерации.

Федор Филиппович сделал последний глоток и отставил бутылку.

— Я вижу, у вас уже все решено и подписано, — сказал он, жестом отказавшись от новой порции пива. — И, коль скоро вы твердо рассчитываете, что ваше обращение дойдет до адресатов, нетрудно догадаться, что ты со своим созвездием на погонах далеко не единственная и, возможно, даже не самая большая шишка в этой компании энтузиастов.

— Это только твое предположение, — вскользь заметил Алехин.

— Разумеется. Но, смею думать, недалекое от истины. И у меня сам собой возникает вопрос: на кой ляд вам нужен я? В роли мальчика на побегушках? Не прельщает, извини — стар, да и характер не тот. В качестве ширмы я не гожусь — мелковат, вам, большим, за мной не спрятаться, да вы, как я понял, и не собираетесь от кого-то прятаться…

— Правильно, — помолчав, сказал Алехин. — Острой нужды в тебе мы не испытываем, твои влияние и авторитет — это так, приятное, но вовсе не обязательное дополнение к общему букету. Но, согласись, умного, честного и уважаемого человека лучше иметь своим союзником, чем противником.

— То есть ты пытаешься выяснить, не стану ли я вам мешать, — резюмировал Потапчук.

— Полагаю, уже выяснил. Свою позицию ты изложил предельно ясно, и она полностью совпадает с нашей. Так почему бы тебе к нам не присоединиться?

— А что надо делать?

— Захватить почту и телеграф, — сказал Алехин. — А телефонную станцию и вокзалы мы возьмем на себя… Что за детский сад, Федор? Что делать… Снять штаны и бегать! Доказывать, убеждать, требовать. Добиваться, чтобы власть, наконец, занялась своим прямым делом — наведением в стране конституционного порядка. Отечеству служить, больше от тебя, русского генерала, ничего не требуется!

— Я должен подумать, — сделав соответствующую серьезности момента паузу, с сосредоточенным видом произнес Федор Филиппович.

— Думай, — разрешил Алехин. — Только не сейчас. Не поддать ли нам парку, как ты полагаешь, товарищ генерал?

— Полагаю, что это разумное предложение, товарищ генерал, — в тон ему откликнулся Потапчук.

— А потом еще по пивку.

— Возможно, даже по парочке.

— Орел! — воскликнул генерал-полковник Алехин. — А говоришь: старею… Да ты любому молодому сто очков вперед дашь!

Обмениваясь шутками и посмеиваясь, генералы встали из-за стола и скрылись за висящей на фигурных кованых петлях дверью парилки. Вскоре оттуда послышалось шипение льющейся на раскаленные камни воды, шлепки березовых веников и удалое уханье и аханье их превосходительств.

Миновав узкую сводчатую арку, горизонтальные борозды на стенах которой, казалось, хранили в себе навеки впитавшийся в штукатурку прочувствованный мат недостаточно опытных и осторожных водителей, Глеб вошел в уютный зеленый двор старого дома на Малой Грузинской. Его губы тронула легкая, немного грустная улыбка, когда он увидел приткнувшийся на привычном, раз и навсегда закрепленном за ним месте древний, как гора Арарат, оливково-зеленый «лендровер» с укрепленной на капоте запаской. Наличие во дворе этого полноприводного чудища с богатейшей биографией и фантастическим пробегом означало, что нужный Глебу человек дома, а если и отлучился, то не далее ближайшего гастронома.

Проходя мимо, Глеб дружески похлопал «лендровер» по пыльному крылу. Эта машина помнила каменистые козьи тропы Афганистана и зеленый ад джунглей Анголы, пески Сирии и обильно политые кровью русских солдат горные серпантины Северного Кавказа. Строго говоря, ей полагалось бы пойти под пресс много лет назад, но это была уже не просто машина, а боевой друг, а ее хозяин относился к той категории людей, которые не бросят друга, пока тот еще дышит.

Глеб поднялся по лестнице на верхний этаж и позвонил в дверь. Шагов в квартире он так и не услышал, но дверной глазок вдруг осветился изнутри, и сейчас же послышались мягкие щелчки отпираемого замка: хозяин, как обычно, не дал себе труда поинтересоваться, кто это незваным пожаловал к нему в гости. «Еще один фаталист», — с усмешкой подумал Глеб и машинально провел рукой по волосам — вернее, по тому месту, где еще совсем недавно росли волосы. Блондин, которого он целых полторы недели видел в зеркале по утрам, безумно ему надоел, краситься в другой цвет по вполне понятным причинам не хотелось, и Сиверов прибег к самому простому и радикальному средству: взял машинку для стрижки волос и обрился наголо. После удаления бороды, бутафорского шрама и фальшивой вставной челюсти волосы служили последним напоминанием о незадачливом террористе Стрельникове, и теперь он при желании мог, абсолютно ничем не рискуя, стоять и покуривать рядом со своим портретом на стенде «Их разыскивает милиция». Так, по крайней мере, утверждал Федор Филиппович, и Глеб склонялся к мысли, что генерал не лжет.

Дверь открылась. Хозяин стоял на пороге, по обыкновению одетый в поношенные камуфляжные бриджи и линялую майку защитного цвета, в его случае служившие эквивалентом домашнего халата.

— Ба! — воскликнул он, увидев, кто пришел. — Уже обрили! Поделом вору мука, будешь знать, как взрывать подстанции. Разве этому тебя в школе учили?

— Это смотря в какой школе, — смеясь, ответил Глеб. Переступив порог, он обменялся с хозяином крепким рукопожатием. — Кому, как не тебе, об этом знать!

— Да, — признал хозяин, — это я дал маху. Этому тебя таки учили. Но, надеюсь, невменяемый бомбист — просто прикрытие?

— Сценический образ, — кивнул Глеб. — И притом не слишком удачный. Зрители пытались забросать его тухлыми яйцами, пришлось принять ответные меры.

— Ясно, — вздохнул хозяин. — Ну, проходи, артист погорелого театра. Ты в бегах, что ли?

— Да боже сохрани! — воскликнул Сиверов, вслед за ним проходя через заставленную книжными полками прихожую в комнату, где хозяин обычно принимал гостей.

Здесь тоже все было уставлено книгами, которых со времени последнего визита Глеба, казалось, заметно прибавилось. Богатейшая библиотека бывшего инструктора учебного центра спецназа ГРУ Иллариона Забродова содержала в себе множество ценных раритетов, иные из которых существовали в единственном экземпляре, и была притчей во языцех. Военные, особенно спецназ, в большинстве своем народ простой, без лишних тараканов в голове, и странное увлечение образцового во всех прочих отношениях офицера Забродова чаще всего воспринималось ими как некий легкий изъян, вроде бородавки на носу, служащий поводом для дружеских подначек — как правило, безобидных, поскольку обижать Забродова мало кто отваживался.

В незапамятные времена Глебу довелось пройти переподготовку под чутким руководством инструктора Забродова. Они подружились, потом надолго потеряли друг друга из вида; позже случилось так, что Иллариону пришлось убить Глеба, чтобы не быть убитым самому, а еще позже все тот же Илларион буквально вытащил его с того света. Но все это осталось в прошлом; взаимные долги были давным-давно оплачены, счета закрыты, и теперь Глеб изредка, не чаще двух раз в год, наведывался в загроможденную книгами и антикварными безделушками квартирку на Малой Грузинской, чтобы немного отвести душу, болтая с приятным собеседником, от которого ничего не надо скрывать.

— Значит, на ночлег проситься не станешь, — констатировал Илларион, что-то такое делая на кухне. — И то хлеб. Водку будешь?

— Водку в такую жару? Не откажусь! — ответил Глеб цитатой из старого анекдота.

— Губа у тебя не дура, — проворчал из кухни Забродов, хлопая дверцами и звеня стеклом. — Ты всегда умел жить со вкусом, счастливчик!

Глеб усмехнулся. Если кто-то из них двоих действительно умел жить со вкусом, так это сам Илларион. Многих, особенно начальство, это раздражало, поскольку инструктор спецназа ГРУ Забродов не только обладал явно излишней для служивого человека внутренней свободой, но и не считал необходимым ее скрывать. Его можно было обнаружить посреди полевого лагеря в районе активных боевых действий лежащим, задрав ноги на ветровое стекло своего «лендровера», на переднем пассажирском сидении и преспокойно почитывающим сочинения Фомы Аквинского или мемуары какого-нибудь битого немецкого маршала. Однажды проверяющий из штаба армии поймал его в описанной позиции за чтением «Майн кампф» незабвенного фюрера. Проверяющий был дурак, и притом въедливый; скандал получился грандиозный, такого масштаба, что Забродову пришлось оседлать «лендровер» и уйти от греха подальше в глубокий автономный рейд, результатом которого стало окружение и почти поголовное истребление крупной группировки душманов в горах Северного Афганистана. Он читал Коран в оригинале и в богословском споре мог загнать в угол (и неоднократно загонял) даже очень просвещенного и уважаемого муллу, не говоря уже о пропыленных насквозь, горластых полевых командирах на всем громадном пространстве от Кабула до Грозного. Он действительно жил со вкусом, проживая каждую минуту, как последнюю, и в этом не было ничего удивительного: в конце концов, каждая минута его жизни действительно могла стать последней и потому ценилась на вес золота.

Глеб подумал, что дело тут даже не в профессии, а в складе ума. Все мы, что называется, ходим под богом, никто из нас ни от чего не застрахован, но одни понимают это и ведут себя соответственно, используя отпущенное время на полную катушку, а другие живут так, словно впереди у них вечность, полная возможностей сколько угодно раз переписать жизнь набело.

— Ты где застрял? — позвал с кухни Илларион. — Иди сюда, у меня прислуги нет, чтобы взад-вперед с подносами бегать, потчевать твое благородие… Или ты уже не благородие?

— Благородие, благородие, — успокоил его Глеб. Он двинулся в сторону кухни, по дороге коснувшись ладонью укрепленного на стене толстого липового спила с торчащими в нем метательными ножами и привычно преодолев искушение сделать пару-тройку бросков. — Да еще какое! Если верить тому, что написано в моем новом служебном удостоверении, я уже догнал тебя в звании.

— Да ну! — восхитился полковник Забродов, сноровисто заканчивая по-военному простую и аскетичную сервировку стола. — Так ты у нас, надо думать, скоро в генералы выбьешься!

— Сомневаюсь, — скептически произнес Сиверов. — Таким, как мы с тобой, большие звезды не светят.

— Да, — без видимого сожаления кивнул Илларион, — для полевого агента полковник — это потолок, за которым либо пенсия, либо смерть.

— Честно говоря, не вижу разницы, — признался Глеб, боком присаживаясь на втиснутый между стеной, окошком и столом табурет. Ему больше нравился противоположный угол, у плиты, но это было место хозяина, откуда тот мог, не вставая, достать и поставить на стол все, что было необходимо в тот или иной момент застолья.

— А между тем, она существует, — заметил Забродов, извлекая из морозилки покрытую седым инеем бутылку. — Разница есть, и очень большая. Поверь моему опыту, на пенсии можно жить, и притом неплохо. Я бы сказал, активно.

«Даже очень активно», — подумал Глеб, вспомнив некоторые истории, повествующие о том, как военный пенсионер Забродов коротает свой оплаченный государством досуг.

Илларион с треском свернул бутылке голову и налил по первой. Водка тянулась, как прозрачный авиационный клей, рюмки мгновенно запотели.

— За встречу! — на правах хозяина предложил он первый тост.

— За встречу, — согласился Глеб.

Они чокнулись и выпили. Водка жидкой ледышкой скользнула по пищеводу и приятным теплом разлилась в желудке.

— Хорошо! — прокомментировал это событие Илларион. — И ведь как мало человеку надо для счастья! Пузырек с божьей слезой — холодненький, со льда, легкая закусь, приятный собутыльник, и все — он, можно сказать, в раю! А в мире-то что творится! Климат взбесился, вулканы извергаются… Исламский терроризм, опять же, разгулялся, да так, что никакого спасу нет…

Он говорил тоном классического обывателя, за неимением других тем затевающего за столом разговор о международной политике, но Глеб был последним человеком, которого это тон мог обмануть.

— И опять они, черти бородатые, в первопрестольной безобразничают, — продолжал Илларион, так аппетитно хрустя ломтиком болгарского перца, что у Глеба потекли слюнки. — То метро, то эта телестудия…

— Ну, ладно тебе, — не выдержав, наконец, взмолился Глеб. — Ну, извини. Если тебя это так раздражает, могу обратиться к кому-то другому… Я только не понимаю: ты что, мысли читаешь?

— Нет, ну до чего же вы наивные люди! — покрутил головой Илларион и налил по второй. — Давай за тех, кто на задании.

— Угу, — кивнул Глеб, поспешно проглатывая то, что успел положить в рот, но не успел толком прожевать. — За вас, за нас и за спецназ.

Они выпили за тех, кто на задании, и Глеб вернулся к интересующей его теме.

— Кто это — мы? И почему мы наивные? — поинтересовался он, тыча вилкой в блюдце с нарезанным сервелатом.

— Вы — это ты и Андрей Мещеряков, — сообщил Забродов, заворачивая в ломтик сыра зеленую оливку. — Помнишь его? Он нынче генерал, весь из себя важный, брюшко потихонечку культивирует… Так вот, среди моих знакомых только вы двое в своих посещениях придерживаетесь некоего подобия графика. Я вас за это не виню, жизнь у вас такая, что свободное время приходится строго планировать, потому что его — кот наплакал. Это нормально, а если бы даже было ненормально — что делать? Тут все решаете не вы, а обстоятельства — вернее, командование. Короче, график есть, и вы оба его более или менее соблюдаете. А нарушения графика происходят только тогда, когда у вас ко мне срочное дело. И что мы видим? Со дня твоего последнего визита не прошло и полугода, а ты — вот он!

— Может, я просто соскучился, — проворчал слегка пристыженный Глеб.

— Ну да, конечно, — покивал головой Илларион. — Сначала происходят взрывы в метро, потом захват этой дурацкой студии кабельного телевидения и выступление Черного Волка Бакаева, который уже три года считается мертвым. Потом все средства массовой информации начинают наперебой трубить о побеге из-под стражи чокнутого бомбиста Стрельникова, потом в Дагестане разом погибают аж девять милиционеров, а потом ты являешься сюда обритый, как новобранец или свежеиспеченный зек, сообщаешь, что провалил операцию, и говоришь, что просто соскучился. Очень мило! Ты хоть дома-то был, террорист-самоучка?

— Нет, — признался Глеб. — Честно говоря, побаиваюсь. Ирина ведь тоже смотрит телевизор, а я уже который год ей заливаю, что работаю аналитиком…

— Не завидую, — коротко посочувствовал Илларион. — Вот поэтому я и не женился. Женщины — это, брат, такое дело… Но лучше, как у тебя, чем… Знаешь, мне тут недавно Мещеряков рассказал одну историю — как раз в тему, о женщинах и международном терроризме. Его, понимаешь ли, отправили на какую-то шибко специальную контртеррористическую конференцию в Штаты, в Нью-Йорк, и он там прямо на Бродвее встретил старого знакомого. Представляешь, как тесен мир?! Этот его знакомый эмигрировал еще при Горбачеве и неплохо устроился на новом месте. Работа, домик в пригороде, семья — ну, словом, все, как положено, в полном соответствии со стандартом. А работал он, между прочим, в здании Всемирного торгового центра, в одной из этих злосчастных башен-близнецов. И как раз одиннадцатого сентября его угораздило попасть в пробку при въезде на мост. На работу он опоздал, перенервничал, а потом — сам знаешь, что… Оба тарана он видел своими глазами, хотя и с приличного расстояния. Сам понимаешь, что там в тот день творилось, и каково это было — выбраться из пробки и вернуться домой, чтобы успокоить жену. А тут еще мобильная связь не работает — антенна-то на башне стояла! Приехал домой затемно, когда по радио и телевидению уже передали, что семьи жертв теракта получат компенсацию в размере одного миллиона долларов за каждого погибшего. Представляешь, целый миллион! А тут он является — живой, здоровый и без единой царапинки. В общем, дома ему почему-то не обрадовались…

— И что он? — спросил заинтригованный Глеб.

— А что — он? Живет… Ты себе представляешь, что это такое — развестись в Америке? Финансовый крах, банкротство, кабала и пожизненное рабство. Живет… Только в России начал по полгода гостить, а так — ничего…

Илларион вооружился бутылкой и налил по третьей.

— За тех, кого с нами нет, — сказал он.

Глеб молча кивнул. Они выпили, не чокаясь, и некоторое время молчали, вспоминая каждый о своем.

— Итак, чему обязан приятностью нашей встречи? — по истечении паузы в свойственной ему шутливо-вычурной манере осведомился Забродов.

— Торопишься? — спросил Глеб.

— Чудак, это ты торопишься. Вернее, должен торопиться. Ты с женой сколько не виделся — неделю, две, месяц? Как она, кстати?

Глеб пожал плечами.

— Да, в общем, как обычно. Хорошеет. На работу опять устроилась…

— Ну, а что ж ей — в пустой квартире волком выть, тебя дожидаясь? Правильно сделала, что устроилась. Другая на ее месте давно бы тебе рога наставила. Цени!

— Ценю, — сдержано сказал Глеб.

— Ладно, ладно, не ершись. На правду не обижаются. Муж из тебя, как из бутылки молоток, ты уж извини за откровенность. Да и из меня тоже, если на то пошло. Только я, зная об этом, не женился, а тебя вот угораздило… Вы бы, что ли, зашли как-нибудь вдвоем. Посидели бы, провели приятный вечерок… Или, скажем, на природу…

— На твоем драндулете?

— Сам ты три дня не умывался! Да мой драндулет твоей «бэхе» сто очков вперед даст!

— В поле, — уточнил Глеб, — без дороги.

— Естественно, — пожав плечами, сказал Забродов. — По дороге-то и на автобусе проехать можно. Или на такси. На кой черт нужна своя машина, если собираешься ездить только по дорогам?

Глеб не нашелся с ответом. В этом заявлении была своя логика — с точки зрения горожанина, извращенная, перевернутая с ног на голову, но при этом несокрушимая, как стены противоатомного убежища. В самом деле, зачем нужна машина там, где можно легко обойтись без нее? А там, где она действительно нужна, пройдет далеко не каждая машина…

— Ладно, — сказал он. — Обсудим твое предложение в семейном кругу.

— В добрый час, — в свою очередь становясь сдержанным, кивнул Забродов.

Глеб знал, в чем причина этой сдержанности, как и то, что лжет, обещая обсудить с Ириной предложение Иллариона устроить совместный пикник. Ирина была многим обязана Забродову и всегда об этом помнила; более того, она очень тепло относилась к Иллариону, находя его по-настоящему хорошим человеком и отменным, в высшей степени интересным собеседником. Но он напоминал ей об одной из самых тяжелых — да что там «одной из»! — нет, о самой тяжелой и горькой странице ее биографии, и общество этого человека тяготило Ирину против ее воли и вопреки здравому смыслу. Забродов прекрасно об этом знал и, наверное, уже успел пожалеть о своем опрометчивом, сделанном под влиянием момента предложении.

— Давай за Ирину, — предложил Илларион, разливая по рюмкам все, что осталось в бутылке.

У самого ее донышка еще сохранился ободок быстро тающего инея; с бутылки капало, размокшая этикетка отстала и перекосилась, и было ясно, что надо либо уходить в загул (к чему ни тот, ни другой не имел ни малейшей склонности), либо заканчивать увеселение и переходить к делу.

Они выпили за Ирину, и Глеб, не дожидаясь новых наводящих вопросов, спросил первым:

— Скажи, такая фамилия — Рябинин — тебе о чем-нибудь говорит?

Забродов сделал волнообразное движение бровями.

— Если ты о полковнике нашего управления Павле Рябинине, то — да, говорит. Еще бы не говорила! Мы с ним столько выпивки усидели — вот тут, за этим самым столом, и еще в разных других местах…

— Превосходно, — сказал Глеб. — А еще что-нибудь, кроме того, что он, как и ты, был горьким пьяницей, ты о нем можешь сказать?

— Полегче на поворотах, — одернул его Забродов. — Он был отличный мужик, профессионал высочайшего класса и погиб, выполняя правительственное задание…

— …по ликвидации некоего Саламбека Юнусова, о самом факте существования которого стало известно от него же, — вставил Глеб.

— Ты на что, собственно, намекаешь?

— Да ни на что я не намекаю, — с досадой сказал Глеб, раздражено вытряхивая из пачки сигарету. — Просто мне не нравится этот Юнусов…

— Погоди, — перебил Илларион, — какой еще Юнусов? Юнусовых много…

— Вот видишь, — сказал Глеб, — даже ты о нем не слышал. А ведь, согласно информации, переданной твоим распрекрасным Рябининым, это человек выдающийся. Просвещенный исламист, корифей духа, и при этом — правая рука самого Хаттаба, подрывник волей Аллаха, один из главных вдохновителей и руководителей движения шахидов…

— Ну-ну, — с явным сомнением произнес Илларион. — Что-то многовато у этого Хаттаба правых рук. Рубили, их, рубили, а они все растут и растут! От самого Хаттаба уже и духу не осталось, а его правых рук не убавляется. Прямо Лернейская гидра какая-то: одну голову рубишь, а на ее месте две новые вырастают!

— Вот, — сказал Глеб, — а я тебе о чем! До сих пор об этом Юнусове никто и слыхом не слыхивал, и вдруг — на тебе! — выскочил, как чертик из табакерки, и сразу — фигура. И при этом еще зачем-то выдает себя за покойного Бакаева. Возникший ниоткуда авторитетный дагестанец, выдающий себя за мертвого чеченца — скажешь, не бред?

— Бред, — согласился Забродов. — Да еще какой! Ум за разум заходит, если честно.

— Вот, — повторил Сиверов. — А начало весь этот бред берет из одного-единственного донесения полковника ГРУ Рябинина, который ныне числится в списках погибших и, следовательно, не может дать никаких разъяснений.

— То есть виноват Рябинин, — сказал Илларион. — Правильно, мертвый не оправдается. Это, знаешь, как однажды в троллейбусе ехал крепко вдетый мужик и нечаянно пукнул — да громко так, на весь салон. Ну, все, естественно, обернулись, а он смотрит на девушку, которая рядом стоит, и говорит ей этак снисходительно: «Чего там, вали все на меня, я все равно пьяный…»

— Я вовсе не утверждаю, что Рябинин в чем-то виноват, — сказал Глеб, не улыбнувшись шутке.

— А к чему тогда этот разговор?

— Да я и сам толком не знаю. Просто лезет в голову всякая чепуха… Скажи, а он не мог перебежать? Ну, так, чисто теоретически?..

— Ага, — сказал Забродов, — чисто теоретически… Чисто теоретически, чтобы перебежать на сторону противника, нужна веская причина. Страх за собственную шкуру, идейные соображения или просто деньги. Пашка был настоящий профи, солдат до мозга костей, так что трусость отметаем сразу. Да и потом, выкинув такой фортель, бояться пришлось бы уже не этих бородатых ишаков, а родного ведомства — скажем, просто для примера, меня. Или тебя.

— Да, — согласился Глеб, — это, что называется, шило на мыло. Я, лично, предпочел бы схлестнуться с вооруженным бандформированием, чем с тобой, даже если ты будешь без оружия и неглиже.

— Взаимно, — вернул комплимент Забродов. — Об идейных соображениях говорить не будем. Какие идейные соображения могут заставить рязанского мужика, грамотного и честного российского офицера принять сторону исламских террористов? Коран он, конечно, читал — профессия заставила, сам понимаешь, — но в таком, знаешь ли, военно-полевом переводе на уровне солдатского разговорника. Вряд ли что-то из прочитанного его настолько впечатлило, что он решил встать под зеленое знамя ислама. Значит, остается одна причина — деньги. Поскольку разговор у нас с тобой чисто теоретический, скажу прямо: купить можно кого угодно, вопрос только в цене, которая, в свою очередь, во многом зависит от личности покупателя. Одному делают скидку с учетом его приятного морального облика и бедственного материального положения, с другого не грех содрать семь шкур… В конце концов, профессионал — это тот, кто продает свой труд, свое время, свою энергию — в конечном счете, свою жизнь — за презренный металл. У нас, как и в других развитых странах с устоявшейся системой государственного правления, напирают еще и на патриотизм, но на голом патриотизме далеко не уедешь, это — для потомков старых дворянских родов, особенно военных, и серой массы, которая верит всему, что печатают в газетах и говорят по телевизору. Да и то, знаешь ли… А Пашка Рябинин был не дворянский отпрыск и не серая скотинка, он был просто профессионал, и чисто теоретически его действительно можно было перекупить. Но с покупателями, о которых идет речь, он бы даже торговаться не стал, уж очень крепко он их, сволочей, ненавидел. До такой степени, что это иногда начинало смахивать на оголтелый расизм.

— Шантаж? — предположил Глеб.

Забродов выставил указательный палец и показал его собеседнику.

— Один, — озвучил он свой ответ, — как этот вот перст. При нашей профессии это разумнее всего — не иметь привязанностей, чтобы тебя нечем было взять за живое.

— Ну, шантажировать ведь можно не только родными и близкими…

— Если бы за ним водились достойные упоминания грешки и террористы стали бы его этими грешками шантажировать, он бы просто застрелился, — уверенно объявил Илларион.

— Значит, опять пустой номер, — констатировал Глеб.

— Да в чем ты, собственно, его подозреваешь?

— Наверное, ни в чем. Мне просто не нравится, когда полковники ГРУ исчезают без следа, а вместо них ниоткуда появляются террористы с богатым послужным списком, о которых никто до сих пор не слышал. Это непорядок, согласись.

— Согласен, — сказал Илларион.

— А что он был за человек? — спросил Сиверов, наконец-то закуривая сигарету, которую уже давно катал между пальцами. — Вот ты сказал: отличный мужик. А конкретнее?

Илларион едва заметно поморщился.

— Человек, как человек, — сказал он. — Нормальный. Служака, свой парень, крепкий профи… Между прочим, владел приемами бесконтактного рукопашного боя, которые, насколько я помню, тебе так и не дались. В общем, действительно отличный мужик. Разве что, немножко пес.

— Пес?

— В том смысле, что преданный. Служил не столько отечеству, сколько командирам. Если бы ему приказали, скажем, сжечь какой-нибудь аул, а жителей развесить вверх ногами на придорожных деревьях, он бы именно так и поступил, и не видел бы в этом ничего дурного: а что такого-то, был ведь приказ! Но этим, как ты знаешь, грешат многие исполнители, и это, в принципе, считается не изъяном, а достоинством. Так и в уставе написано: беспрекословное повиновение приказу… Тут главное, чтобы командиры были умные, понимали, кем командуют, и думали, прежде чем отдать приказ. В общем, идеальный исполнитель. И при этом не тупой робот, который теряется и впадает в ступор, как только происходит что-то неожиданное, не укладывающееся в параграфы разработанного командованием плана и полученных инструкций. Наоборот, в рамках задания он проявлял завидную инициативу и изобретательность, и тактик был блестящий — что в одиночку, что во главе группы…

— То есть, получив приказ сжечь аул, он подошел бы к делу творчески и провернул все на высочайшем тактическом уровне, — подытожил Глеб.

— В общем, да, — не приняв горькую шутку, спокойно ответил Илларион. — Справедливости ради следует добавить, что в чисто человеческом, житейском плане он был немножко дурак. Мог обидеться на шутку, и не просто обидеться, а затаить злобу, или, наоборот, пошутить так, что у окружающих пальцы в ботинках поджимались от неловкости за него… Помнится, когда он еще майором проходил у меня курс переподготовки, я в итоговом рапорте указал командованию на это обстоятельство. Но командование, как это часто бывает, не вняло: подумаешь, проблемы с чувством юмора! Он солдат, а не эстрадный комик в конце-то концов!

Глеб ввинтил окурок в дно пепельницы.

— Ладно, — сказал он, — спасибо тебе за хлеб, за соль, за информацию… Мне, пожалуй, пора.

— Боюсь, пользы тебе от полученной информации, как от козла молока, — заметил Илларион.

— Напрасно боишься, — сказал Глеб, вставая, и снова машинально пригладил несуществующую прическу. — Наличие информации, какой бы она ни была, всегда лучше ее отсутствия.

— А может, заночуешь? — предложил Илларион. — Ну, куда ты пойдешь? Мало того, что лысый, как баран после стрижки, так еще и водкой от тебя разит… Хорош подарочек жене!

— Уж какой есть, — сказал Глеб. — За предложение спасибо, но я все-таки пойду — соскучился. И ночевать еще вроде бы рановато, и волосы до утра все равно не отрастут.

— Как знаешь, — легко согласился Забродов, никогда не проявлявший излишней настойчивости в мелких житейских вопросах. — И вот еще что… Если случайно, по ходу дела, узнаешь что-нибудь о Пашке, ты мне звякни, ладно? Сам говоришь, лучше хоть какая-то информация, чем вообще никакой. А мы с ним, как ни крути, на двоих не один пуд соли съели.

— Обязательно, — пообещал Глеб. — Хотя шансов на это маловато. Когда я найду этого Юнусова, боюсь, будет не до расспросов.

— Да уж, — согласился Забродов, — интервьюер из тебя еще тот. Хотя, возможно, дело тут не столько в тебе, сколько в твоей экипировке. Подумать страшно, скольких политиков и, в особенности, звезд шоу-бизнеса мы бы недосчитались, если бы репортеры вместо микрофонов носили на задание пистолеты!

— А мыслишка-то дельная, — заметил Глеб.

Они расстались, как и встретились, смеясь. Но, как только дверь квартиры закрылась, Глеб Сиверов перестал улыбаться. Да и Илларион Забродов, возвращаясь на кухню, чтобы прибрать со стола, выглядел погруженным в глубокие и явно невеселые раздумья.

Когда его остановил инспектор ДПС, Глеб приспустил стекло слева от себя ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель могло пролезть его служебное удостоверение. Как правило, он избегал подобных демонстраций, но сейчас ему вовсе не улыбалось объясняться с гаишником по поводу водочного перегара, которым, как он сам чувствовал, от него так и шибало. Отдавая господину полковнику честь, инспектор выглядел хмурым и слегка разочарованным: видимо, он был не чужд свойственной милиционерам неприязни к более могущественному силовому ведомству, которое представлял Глеб, да и отпускать новенькую «БМВ», не поимев с водителя хотя бы клок шерсти, наверное, было непривычно и оттого обидно.

Расставшись с инспектором, Глеб с легким недоумением обнаружил, что его снова занесло в Измайлово — правда, не в район парка, а туда, где до недавнего времени бурлил, вонял и разрастался, как кишащая паразитами гнойная язва, Черкизовский оптовый рынок. Самой площадки, как и гостиничного комплекса «Измайлово», видно не было, машина стояла на относительно тихой улице, застроенной, в основном, пяти- и шестиэтажными старыми домами, но, даже не глядя на таблички с названием улицы, Глеб не столько понял, сколько почувствовал, где находится. Для приезжего все улицы, расположенные на некотором удалении от центра и застроенные типовыми домами, на одно лицо, и отличить их друг от друга ему так же трудно, как торгующих на рынке самопальными фирменными тряпками вьетнамцев. Но для человека, который родился и вырос в Москве, каждый ее район обладает своим, отличным от других, неповторимым обликом, колоритом и запахом, и, даже будучи привезенным куда-нибудь с плотным мешком на голове, он с первого взгляда поймет, где очутился, так же легко, как мы выделяем из людской толпы знакомое лицо.

Он колесил по Москве уже больше двух часов, хотя, уходя от Забродова, совершенно искренне намеревался поехать прямо домой и наконец-то успокоить Ирину по поводу судьбы беглого бомбиста Стрельникова. Дело тут было, конечно, не в распитой на двоих с Илларионом бутылке водки — от нее давно не осталось ничего, кроме неприятного запаха изо рта, — а в том, что Глебу всегда хорошо думалось за рулем. Пищи для размышлений у него хватало, и, задумавшись, он не заметил, как свернул с прямой дороги, что вела домой, и начал выписывать кренделя по московским улицам, по сложной кривой удаляясь от центра.

Знаменитый сыщик Шерлок Холмс, когда ему надо было подумать, курил трубку или играл на скрипке; его бельгийский коллега Эркюль Пуаро полировал ногти и подкручивал смазанные бриолином усы. Некоторые в таких случаях просто сидят на диване, тупо уставившись в стену, а иные при этом еще и теребят себя за разные части тела или даже ковыряют пальцем в носу. Глеб Сиверов, размышляя, водил машину, увеличивая и без того немалый урон, наносимый многомиллионными полчищами автомобилистов окружающей среде и мировым запасам углеводородного топлива.

Вспомнив об истощающихся мировых запасах нефти, Глеб покосился на датчик расхода топлива и решил немного прогуляться пешком. Бензина осталось в обрез до дома; разумеется, по дороге хватало заправок, а в бумажнике лежала сумма, достаточная для того, чтобы совершить автомобильную прогулку до Екатеринбурга и обратно, но на ходу ему тоже думалось неплохо, и он решил, что ничего не потеряет, если слегка разомнет ноги.

Солнце уже опустилось за крыши домов, но было еще светло. О полуденной грозе напоминали только темные полоски скопившейся вдоль бордюров и не успевшей до конца просохнуть грязи, в которую ливень превратил смытую с проезжей части городскую пыль. Аромат свежескошенной травы смешивался с запахом выхлопных газов, из открытых форточек доносились голоса, бормотание телевизоров, музыка и бряканье посуды. Откуда-то вдруг потянуло мощным, вызывающим обильное слюноотделение запахом домашних, с чесночком и вымоченной в молоке белой булкой, котлет. Сиверов сглотнул, зашагал быстрее, и вскоре полоса провокационного запаха осталась позади, дразня других прохожих.

Он заметил, что движется в сторону парка, и мысленно пожал плечами: какая разница, куда идти? Говорят, преступника с неодолимой силой тянет на место преступления. Нуну… Если считать инцидент в парке преступлением, как и великое множество других подобных происшествий, у Глеба Сиверова просто не останется времени ни на что иное, кроме беготни от одного памятного места к другому, от Кабула до европейских столиц и от берегов Белого моря до шикарных пляжей модных островных курортов.

Он усмехнулся. А что, подумалось ему, это идея! Вот выйду на пенсию и совершу этакое сентиментальное паломничество по местам боевой славы. Можно взять с собой Ирину и делиться с ней воспоминаниями: вот тут я шлепнул такого-то, тут — сякого-то; здесь я порешил сразу троих, а вон за тем углом — видишь, где театральное кафе? — меня подкараулили и чуть не грохнули самого, но я их всех перебил, как собак, потому что это — моя работа. А она будет всплескивать руками, ахать и восклицать: «Какой ты у меня молодец! Я тобой горжусь»…

Поняв, что шутка зашла далековато, превратившись в свою противоположность, Глеб закурил и вернулся мыслями к насущным делам и проблемам. Дела продвигались скверно — вернее, никак не продвигались, а новые проблемы возникали одна за другой раньше, чем Глеб успевал решить старые. Они громоздились, налезая друг на друга, как льдины в начале ледохода, когда на реке возникает затор. Результат этого явления обещал стать точно таким же, как при ледовом заторе, только вместо талой речной воды вокруг должна была разлиться людская кровь — увы, даже не солдатская, а кровь мирных московских обывателей и гостей города — мужчин, женщин, детей и стариков, причем и без того обиженных жизнью, живущих от зарплаты до зарплаты и от пенсии до пенсии, а потому вынужденных ездить в метро, ежедневно подставляя себя под удар террористов.

Поиск Юнусова зашел в тупик. Федор Филиппович констатировал это во время короткой встречи на конспиративной квартире Глеба сразу же после перестрелки в парке. В парадном рапорте или телевизионном репортаже уничтожение находящегося в розыске Махмуда Тагиева и еще двух вооруженных боевиков можно было представить как успех, но на деле это был провал. В трудовой биографии Федора Филипповича, как и в послужном списке Глеба, числились не одни лишь победы; хватало и неудач, и отношение к провалам у обоих обычно было спокойным, философским: что делать, работа такая, противник тоже не дурак, но мы его все равно уделаем — не мытьем, так катаньем.

Но сегодня генерал выглядел и вел себя так, словно смерть бывшего майора махачкалинской милиции стала для него личной трагедией. Он был резок, раздражителен, более обыкновенного ворчлив и мрачен, как грозовая туча. И еще — деталь, встревожившая Глеба сильнее всего прочего, — от него ощутимо попахивало пивом, которого он обычно и в рот не брал.

Даже теперь, по прошествии нескольких часов, эти генеральские странности не выходили у Глеба из головы и почему-то казались имеющими прямое отношение к делу. Что там у него стряслось, Федор Филиппович Глебу так и не сказал, видимо, сочтя это преждевременным или вовсе излишним.

И еще ему почему-то не давал покоя убитый подручными Юнусова полковник ГРУ Рябинин. Глеб никогда не был с ним знаком, а все, что рассказал о нем Забродов, можно было передать одним словом: солдафон. Правда, солдафон хороший и даже отличный, стоящий целой роты, если не батальона, но все-таки солдафон и, как показалось Глебу, в неслужебной обстановке довольно неприятный тип. Наверное, терпеть такого и даже называть отличным мужиком могли только те, кто сражался с ним бок о бок и видел его в бою. Глебу Сиверову такой чести не выпало, и он не понимал, почему, собственно, личность полковника Рябинина и обстоятельства его смерти вдруг так его заинтересовали. По здравом размышлении все это представлялось лишним, ненужным, отвлекающим от действительно важных деталей.

Впереди, примерно в полуквартале, показалось нечто, издалека смахивающее на вывеску недорогого кафе или даже столовой. Глеб подумал, не заморить ли ему червячка, и тут в голове у него раздался отчетливый щелчок, похожий на звук вставшего на место винтовочного затвора: клац!

Глеб замер, как вкопанный, боясь спугнуть мысль, а потом, поймав на себе полный тревожного любопытства взгляд проходившей мимо немолодой грузной тетки из той породы, представителям которой до всего на свете есть дело, принялся делать вид, что ищет что-то в карманах. В карманах, помимо бумажника и ключа от машины, нашлись сигареты и зажигалка; поскольку они сами подвернулись под руку, Глеб закурил и неторопливо двинулся дальше, временно забыв про еду.

Теперь он, кажется, понял, почему полковник ГРУ Рябинин так упорно не шел у него из головы. Дело было вовсе не в самом Рябинине — он умер, а с мертвого что возьмешь? Убитый боевиками разведчик был просто паролем, чем-то вроде ключевого слова, которое помогает вспомнить нечто, к чему само по себе не имеет никакого отношения.

Илларион сказал, что он был честный служака, преданный не столько служебному долгу, сколько людям, которые отдавали ему приказы. Служба, приказы, начальство — вот это и была та самая коряга в сознании Слепого, вокруг которой закрутился водоворот, где, как щепка, почти полдня вертелось имя полковника Рябинина.

Назначая Глебу встречу на станции метро «Измайловский Парк», Тагиев был спокоен и, кажется, втайне радовался тому, что без усилий подыскал дурака, которого можно использовать втемную с большей или меньшей, в зависимости от обстоятельств, пользой для дела. Глеб умел тонко чувствовать настроение собеседника и, если не читать, то неплохо угадывать мысли, и был уверен: Тагиев позвал его в парк именно для делового разговора, а не для чего-то другого. То есть в тот момент состряпанная на колене легенда бомбиста Стрельникова казалась ему вполне правдоподобной.

Имея это в виду, Глеб ехал именно на встречу, а приехал, как выяснилось, на собственную казнь. Менее чем за сутки что-то коренным образом изменилось, плюс превратился в минус, и Тагиев первым делом поинтересовался, какое у Глеба задание. А какое задание может быть у беглого невменяемого бомбиста?

Бывший майор не шутил, говоря, что ответы Глеба на имеющиеся у него вопросы его не особенно интересуют. Если бы он хотел просто попугать рекрута, проверить его на вшивость, сцена была бы обставлена куда более драматично, да и джигиты Тагиева тогда не прятались бы в кустах по обеим сторонам аллеи, а торчали бы на виду, корча свирепые рожи и картинно поигрывая оружием. Они явились туда не для допроса или захвата, а просто для страховки на тот случай, если Тагиев промахнется или бомбист Стрельников окажется проворнее.

Словом, Глеба действительно хотели убить — всерьез, кроме шуток и даже без особо продолжительных разговоров. Не хочешь отвечать — не надо, никому твои ответы не интересны, и возиться нам с тобой некогда. Подпиши заявление об уходе и получи свинцовую резолюцию между глаз…

Такой подход не казался Глебу оскорбительным или обидным; тут не было ничего личного, они просто выполняли работу: Тагиев и его джигиты свою, а он — свою. И вышло так, что все они выполнили свою работу из рук вон плохо. Тагиев должен был убить Глеба, а вместо этого умер сам, а Глеб не собирался никого убивать, но убил.

Но все это сейчас было не главное. Главное — почему? Как вышло, что Тагиев так резко передумал?

Ответ напрашивался сам собой: его предупредили, что блондин с железными зубами — никакой не террорист.

Тщательной проверки легенда Глеба, конечно же, выдержать не могла. Но, чтобы ее расколоть, нужно было иметь доступ к документам, которые первому встречному-поперечному не показывают. Нужно было изучить хранящееся в чьем-то сейфе на Лубянке уголовное дело, нужно было разослать массу запросов и опросить кучу свидетелей, чтобы убедиться, что никакой попытки минирования подстанции не было, и что Федор Петрович Стрельников является вымышленным персонажем, никогда не существовавшим в действительности. За сутки такую работу не провернешь, даже располагая доступом к любой информации, штатом компетентных сотрудников и самыми современными техническими средствами.

Так быстро прийти к правильным выводам можно только одним способом: задать вопрос нужному человеку и получить готовый ответ.

Вот оно: служба, начальство. Людей, которые могли узнать правду о несуществующей попытке совершения террористического акта, было не так уж много, но их круг включал в себя весь высший командный состав российских силовых структур, весь московский генералитет.

У Глеба сейчас же родилось подозрение, что Федор Филиппович раньше него пришел к точно такому же выводу. Оттого-то, наверное, он и был явно не в своей тарелке, когда явился на конспиративную квартиру. Вот только пиво… Уж если генерал Потапчук, столкнувшись с непредвиденными трудностями, начал утешаться пивком, пора менять работу, а то и вовсе эмигрировать из страны в какое-нибудь тихое, не представляющее интереса ни для международных террористов, ни для великих держав, богом забытое местечко…

Он только начал привыкать к мысли, что отныне ему снова предстоит жить и работать под колпаком, с оглядкой на то, что каждое твое слово и каждый шаг могут стать едва ли не в то же мгновение известны противнику, когда его внимание привлек донесшийся откуда-то слабый женский вскрик.

Глеб Сиверов вовсе не был рыцарем на белом коне, странствующим по свету в поисках приключений и обижаемых злодеями прекрасных дам, которых надлежит спасти, защитить, обогреть, влюбить в себя и бросить, дабы поспешить на помощь очередной жертве (которую, разумеется, еще только предстоит найти). Становиться случайным свидетелем сцен типа «барышня и хулиган» ему тоже доводилось нечасто, но, когда такое происходило, а поблизости не наблюдалось наряда милиции, который сделал бы его вмешательство излишним, Слепой принимал в этих жанровых сценках посильное участие, привнося в старый сюжет свежий элемент неожиданности. Делалось это без натуги и красивых жестов — просто потому, что Глеб считал это правильным, да вдобавок еще и не особенно обременительным. Это было то же самое, что, проходя мимо, подать руку поскользнувшемуся на гололеде человеку.

Отыскав взглядом источник привлекшего его внимание шума, Глеб обнаружил за углом старого шестиэтажного дома прижавшуюся лопатками к стене тоненькую смуглую девушку в длинной юбке, кофточке, которая, наверное, считалась у нее на родине последним писком моды, и темном мусульманском платке — хиджабе, из-за которого, судя по виду и поведению остальных участников событий, и разгорелся сыр-бор.

Упомянутые участники представляли собой группу из шести особей мужского пола в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет. Если слегка прищуриться, чтобы мелкие детали и цвет одежды сделались неразличимыми, а остался только силуэт, ребятки издалека напоминали компанию слегка подгулявших спецназовцев: высокие спортивные фигуры, короткие куртки, просторные в плечах и груди и плотно облегающие талию, свободные бриджи, заправленные в высокие, со шнуровкой до середины голени, ботинки на толстой подошве, крутые плечи, остриженные наголо каменные затылки… Глеб недобро улыбнулся: противник был если не достойный — прямо скажем, не Илларион Забродов, — то, как минимум, не из самых хлипких. Если парни в действительности являлись теми, за кого пытались сойти по внешнему виду, драться они мало-мальски умели, а главное, любили.

В данный момент ребятки еще просто развлекались, осыпая свою жертву оскорблениями и пытаясь заставить ее добровольно снять хиджаб. Неторопливо огибая угол дома и беспечно попыхивая сигаретой, Глеб с грустью подумал, что подобная картина в Москве сейчас не редкость: после взрывов в метро хиджаб действовал на людей, в зависимости от их личных качеств и настроения, как красная тряпка на быка или хорек на курицу — выпучив безумные глаза, люди бросались либо на него, либо, наоборот, от него. В данном случае спасаться бегством от девушки в хиджабе не было причин: она не имела при себе даже дамской сумочки, а на стройной, тонкой, как древко копья, фигурке не усматривалось ни одного вздутия, которое могло бы сойти за спрятанный под одеждой пояс шахидки. Сиверов даже слегка пожалел, что она не шахидка: ему было бы чертовски интересно посмотреть, как повели бы себя бравые добровольные борцы с терроризмом, увидев на талии своей жертвы начиненный взрывчаткой и стальными шариками пояс, а в руке — кнопку взрывателя.

Немногочисленные пешеходы, проходя мимо, ускоряли шаг и отводили взгляды, делая вид, что ничего не заметили. Глебу было трудно их за это винить: когда начинает литься кровь, мало кто думает о справедливости. Точнее, справедливость начинает толковаться немного иначе: вы нас убиваете без разбора, не спрашивая, кто прав, кто виноват, ну, так и мы вас соответственно, тем же концом по тому же месту… А те немногие, в ком совесть и здравый смысл сильнее стадного инстинкта, наблюдая описанную выше картину, прекрасно понимают, что попытка вмешаться кончится для них больничной койкой, и хорошо, если не могилой. Можно, конечно, позвонить в милицию, но такой звонок может обойтись себе дороже: наряд все равно поспеет только к шапочному разбору (а куда спешить?), и при этом неизвестно, что творится под черепной коробкой дежурного, который примет вызов. Принять-то он его примет, а вот не шепнет ли потом задержанным скинхедам фамилию и телефонный номер доброхота, который на них настучал?

Приближаясь к месту событий, Глеб про себя тихо порадовался тому обстоятельству, что пистолет остался в машине. Человеку, который привык устранять проблемы самым быстрым и эффективным способом, заключающимся в физической ликвидации носителя упомянутых проблем, было бы нелегко удержаться от применения оружия против тех, кто так старательно на это напрашивался. Увы, расстрел нескольких скинхедов на глазах у многочисленных свидетелей, решив одну проблему, породил бы массу других: воздух в Москве, несомненно, стал бы чуточку чище, зато тщательно составленный и весьма похожий на оригинал фоторобот Глеба Сиверова занял бы достойное место в милицейской базе данных под рубрикой «Вооружен и очень опасен». Повышенное внимание правоохранительных органов было ему нужно, как насморк — для здоровья не опасно, но и удовольствия никакого, — поэтому, раз уж он твердо решил повести себя неразумно, вмешавшись в то, что его, по большому счету, не касалось, лучше было обойтись без стрельбы и трупов.

Остановившись за спиной у ближайшего к нему бритоголового крепыша, Сиверов легонько похлопал его по плечу и, держа на отлете дымящуюся сигарету, с ярко выраженным кавказским акцентом поинтересовался:

— Э, брат, почему девушка обижаешь?

На кулаке, который стремительно метнулся ему в лицо сразу после этих слов, тускло блеснул сизым угловатым металлом увесистый кастет. Расценив это как предложение обойтись без дальнейших церемоний, Глеб перехватил руку с кастетом, завернул ее назад и вверх, заставив скинхеда сложиться пополам, и резко ударил локтем по локтевому суставу противника. Послышался отвратительный хруст, за которым последовал крик боли; отпустив сломанную, вывернутую под неестественным углом руку, Глеб ударил коленом в расположенное на уровне пояса, искаженное гримасой боли и ярости лицо, и один из участников увеселения выбыл из игры — месяца на два, а возможно, и на более продолжительный срок.

Они кинулись на него, как стая голодных одичавших псов, сразу со всех сторон, и Слепой с наслаждением дал себе волю. Чей-то кулак чувствительно приложился к его левой скуле; кто-то ударил его ребром ладони по уху, видимо, промахнувшись по кадыку. По асфальту со звоном запрыгал оброненный кем-то полуметровый обрезок толстого стального прута, с одного конца для удобства обмотанный черной изолентой; складной пружинный нож, блеснув серебристой уклейкой, беззвучно нырнул в заросли цветущих голубых ирисов на разбитой кем-то из жильцов дома клумбе. Кто-то уже стоял на коленях в сторонке, держась одной рукой за ушибленную диафрагму, а другой опираясь о землю, и вместе с тягучей красной слюной выплевывал на асфальт выбитые зубы. Самый сообразительный попытался уйти, сделав это с прытью, свидетельствующей о неплохой физической форме. Глеб, считавший, что время для расставания еще не пришло, выразил свое несогласие, сделав подсечку и придав беглецу дополнительное ускорение ударом по шее. Движение убегающего скинхеда стало стремительным и неуправляемым, как полет выпущенного из старинной пушки каменного ядра, и закончилось столкновением со стеной. Стена устояла, поскольку голова протаранившего ее молодца, несмотря на внешнее сходство с пушечным ядром, все-таки уступала последнему и в твердости, и в весе.

— Мы тебя еще достанем, сука, — пообещал Глебу самый старший из скинхедов, стоя на четвереньках рядом с клумбой, в которой исчез его нож. Голова его болталась, как у пьяного, рукав был наполовину оторван, позволяя видеть мускулистое загорелое плечо с вытатуированной на нем стилизованной свастикой.

— Со временем, — не стал спорить Глеб. — Только сначала хорошенько займитесь спортом, а то с вами неинтересно.

Он слегка толкнул собеседника в украшенное свастикой плечо носком ботинка, и тот с шумом завалился в клумбу, ломая цветы.

Где-то наверху стукнула, открывшись, форточка, и пронзительный, сверлящий мозг, как сирена воздушной тревоги, женский голос сварливо прокричал:

— А ну, пошли отсюда, хулиганье! Я милицию вызвала!

— Лучше поздно, чем никогда, — пробормотал Глеб, отметив про себя, что о милиции сердитая дома вспомнила лишь тогда, когда пострадала любовно возделанная ею и, несомненно, денно и нощно бдительно охраняемая от любых посягательств клумба. — Слышала, что люди говорят? — обратился он к девушке в хиджабе, которая все так же стояла у стены, озираясь с видом загнанного животного. — Пошли отсюда, живо!

И, крепко взяв за руку, потащил ее туда, где оставил свою машину.

Войдя в квартиру, Фархад Назмутдинов с такой силой захлопнул за собой дверь, что в окнах мелко задребезжали стекла, а за обоями с негромким шорохом посыпалась штукатурка. Жившая этажом ниже зловредная бабка Екатерина Гавриловна немедленно забарабанила своей клюкой по радиатору парового отопления. На взгляд Макшарипа Сагдиева, Фархад и Гавриловна друг друга стоили: один обожал, чуть что, с нечеловеческой силой хлопать дверьми, а другая, похоже, только того и ждала, просиживая сутки напролет около батареи с палкой наготове, чтобы, как только подвернется повод, всласть побарабанить по звонкому, поющему на весь дом чугуну.

Макшарип относился ко всем этим раздражающим шумам с философским спокойствием. Он от природы обладал весьма уравновешенным характером, а курительные смеси, которыми его исправно снабжала оставшаяся дома многочисленная родня, помогали смотреть на происходящее вокруг как бы сквозь легкую жемчужную дымку, которая милосердно скрывала неприятные глазу детали и сглаживала острые углы.

— Не нашел? — спросил он, сворачивая очередную самокрутку.

— Он еще спрашивает! — прокричал из прихожей Фархад. Скрипя отстающими от лаг половицами, он вошел в кухню, распахнул холодильник и, вынув оттуда недопитую бутылку водки, жадно глотнул прямо из горлышка. — Он сидит тут, курит траву и задает вопросы! — продолжал он перехваченным голосом, утирая губы тыльной стороной ладони. — Этот ишак, этот обкуренный баран, этот…

— Значит, не нашел, — констатировал Макшарип и принялся любовно заклеивать кончиком языка свою самокрутку.

— Завтра ты сам пойдешь ее искать, — сказал Фархад и, сделав еще один глоток, поставил водку на место.

— Боюсь, тогда найдут меня, — хладнокровно возразил Макшарип. — Я ведь в розыске, ты не забыл?

— Да, я помню, — саркастически согласился татарин. — Как же я могу об этом забыть, если уже третий месяц обслуживаю тебя, как холуй! А ты не сумел даже уследить за девчонкой. Смотрите, какой чистоплотный! Так хотел помыться, что не мог подождать меня… Баран! За то, что ты сделал, я должен был тебя просто пристрелить!

— А почему не пристрелил? — с прежним хладнокровием поинтересовался Макшарип.

— Пожалел, — сказал Фархад. — Но не волнуйся, сделать это еще не поздно.

Раскуривая самокрутку, Макшарип отметил про себя, что ответ татарина похож на бело-розовую пастилу: белая полоска — правда, розовая — ложь. Правдой было то, что, отпустив девчонку, Макшарип подписал себе смертный приговор. А вот то, что Фархад отсрочил исполнение этого приговора из чистого человеколюбия и привязанности к напарнику, было обыкновенным враньем. В этом деле у них все было одно на двоих: и доверие уважаемых людей, и ответственность за вверенную их попечению шахидку, и вина, и расплата. Да, когда девушка сбежала, Макшарип был в квартире один. Но почему он был один? Где шлялся в это время Фархад? Уважаемые люди непременно задали бы татарину эти вопросы, прежде чем спустить курок, если бы знали, что девчонка сбежала. Но, судя по некоторым признакам, они об этом пока что даже не догадывались, и Фархад пытался на всю катушку использовать выпавшую ему отсрочку, бегая по окрестным улицам и дворам и приставая к прохожим с расспросами, не видели ли они молодую мусульманскую девушку в темном хиджабе — его сестру, приехавшую в Москву из глухого горного селения и заблудившуюся в чужом огромном городе.

— Я был в милиции, говорил со знакомым капитаном, — сообщил Фархад. — Кажется, ее видели вчера — тут, в нашем районе, буквально в паре кварталов отсюда.

— Ммм? — изображая вежливую заинтересованность, промычал Макшарип, затягиваясь смолистым дымом.

— Да перестань ты курить! — раздраженно выкрикнул татарин и резко взмахнул рукой. Выбитая изо рта дагестанца самокрутка откатилась к плите, сорвавшийся с ее кончика уголек, дымясь, упал на линолеум посреди кухни. Фархад растер его подошвой, оставив на светлом потертом линолеуме смазанную черную полосу и прожженную дырку размером с мелкую монету. — Надо думать, что делать дальше, а у тебя взгляд, как у дохлого карпа!

Макшарип, не вставая с табурета, наклонился, поднял самокрутку, аккуратно завернул краешек бумаги, чтобы не высыпалась начинка, и спрятал получившийся миниатюрный кулек в нагрудный кармашек рубашки.

— А кто ее видел? — задал он вопрос, которого от него ожидали.

— Да в том-то и беда, что видели ее многие, но никто не знает, куда она подевалась! — Фархад досадливо пристукнул кулаком по столу, заставив звякнуть стоящую на нем грязную посуду. — К ней пристали скинхеды, заставляли снять хиджаб, хотели, наверное, избить, а может, и убить. Потом появился какой-то человек, разбросал их, как слепых котят, двоих покалечил, остальных просто хорошенько отколотил, посадил ее в машину и уехал. Кто-то вызвал милицию, но к тому времени, как они приехали, все уже разбежались. Допросили ту бабу, которая позвонила ментам, она рассказала, как было дело, но что толку? Машину она запомнила — темно-синяя «БМВ», новая, большая, — но номер не разглядела — было далеко. Других свидетелей нет, да и кто их искал? Никого не убили, скинхеды не заявят на того, кто их избил, а постараются найти его сами, так что…

Он оборвал себя и безнадежно махнул рукой, явно не зная, как закончить фразу. Макшарип Сагдиев подумал, что, возможно, даже среди неверных встречаются приличные люди, способные заступиться за оказавшуюся в беде женщину, но усомнился в собственном предположении: все, что он знал о москвичах до сего дня, в корне этому предположению противоречило.

— Наверное, это был сутенер, — высказал он вслух пришедшую в голову мысль. — Увидел нездешнюю девушку — молодую, красивую, одну, без старших, — и решил воспользоваться случаем. Он ей помог, она ему благодарна, куда идти, не знает, денег нет, документов нет — очень удобно, слушай!

При этом Макшарип подумал, что помощь, оказанная Залине Джабраиловой им самим, в этом случае выглядит не таким уж большим благодеянием. А с другой стороны, говорить, что смерть лучше позора, легко тем, кто сам никогда не стоял перед таким выбором. Макшарип Сагдиев пожил на свете и немало повидал; когда-то ему казалось, что его поступки угодны всемогущему Аллаху, а его труды и жертвы со временем окупятся сторицей. Потом главным в его жизни стала месть, а потом он и вовсе перестал понимать, что и зачем делает. Но к тому времени было уже поздно: оружие словно прикипело к рукам, прошлое не отпускало. Даже амнистия, по которой он был отпущен на волю как добровольно сдавшийся властям в ходе так называемой контртеррористической операции, дала ему всего полгода относительно спокойной жизни. По истечении этого срока к нему в дом под покровом ночной темноты явились вооруженные бородачи, среди которых он без удивления, но и без радости узнал парочку знакомых лиц, и уже через две недели Макшарип Сагдиев был объявлен в федеральный розыск как закоренелый террорист. Он и был террористом — неплохим подрывником, отличным стрелком, опытным бойцом, поднаторевшим в тактике партизанской войны. Он воевал, потому что больше ничего не умел и даже при всем желании уже не смог бы найти для себя иного заработка, и уходил в бой, как другие уходят на скучную, тяжелую, нелюбимую работу, которую не могут бросить, скованные по рукам и ногам массой обязательств. Он выполнял свою работу, как умел, не лучше и не хуже, но давно перестал воспринимать ее как подвиг, а проливаемую обеими враждующими сторонами кровь — как жертву, которая угодна всевышнему. Если бы всемогущий хотел, чтобы женщины взрывались в метро и на рынках, он даровал бы им не чрево, способное вынашивать детей, и грудь, чтобы их выкармливать, а заряд взрывчатки, равный по весу готовому покинуть материнскую утробу плоду. Мужчина рождается воином; сводить счеты с врагом — его предназначение и долг, смерть в бою — величайшая честь для него. Но кто придет на смену погибшим, если подлые трусы наподобие уважаемого Махмуда станут одну за другой посылать на смерть женщин?

Говорят, Махмуд Тагиев — правая рука Саламбека Юнусова, а Саламбек Юнусов — правая рука самого Хаттаба, мир праху его. Возможно, все это именно так и есть, хотя Макшарип Сагдиев никогда прежде не слышал ни о каком Саламбеке Юнусове. Но пусть его, Макшарип о многом не слышал и многого не знает. Одно он знает наверняка: какими бы большими и важными людьми ни считались уважаемый Саламбек и уважаемый Махмуд, родить хотя бы одного, пусть самого хилого и уродливого ребенка не способен ни тот, ни другой. Этого им не дано, а раз так, пусть ведут себя, как подобает мужчинам, и воюют сами, не прячась за спины семнадцатилетних девушек…

— Ай, какой ты умный, слушай! — ядовито воскликнул Фархад. — Сутенер, да? И что, по-твоему, мы теперь должны делать? Ездить по городу и разглядывать проституток? Звонить по объявлениям, заказывать на дом молоденьких брюнеток и искать среди них нашу?

— Неплохая мысль, — заметил Макшарип, снова доставая из кармана самокрутку и чиркая зажигалкой.

— Да, если бы твоя догадка была верна, и если бы у нас было время на то, чтобы перепробовать всех московских шлюх! Но Махмуд позвонит со дня на день, с минуты на минуту, и что я ему скажу?!

— Позвони ему первым и скажи, что девчонка умерла, — предложил Макшарип. — Повесилась на хиджабе, зарезала себя кухонным ножом, вскрыла вены и истекла кровью, пока мы думали, что она спит…

— А тело? — задумчиво спросил Фархад, казалось, усмотревший в этом навеянном забористой коноплей бреде некое рациональное зерно.

— А тело мы вывезли за город и утопили в реке, — глубоко затянувшись самокруткой и надолго задержав в легких дурманящий дым, сказал Макшарип. — Что же нам было делать — вызывать «скорую»?

— Он оторвет нам головы и выбросит собакам, — подумав с минуту, заявил татарин.

— Это произойдет в любом случае, — напомнил Макшарип. — Но если девчонка покончила с собой, его гнев будет не таким сокрушительным. Он сам запретил нам без необходимости входить в ее комнату, верно? Кроме того, если девушка взяла на себя такой тяжкий грех, как самоубийство, у нее явно было что-то не в порядке с головой. Она могла подвести в самый ответственный момент — просто взять и пойти куда-нибудь не туда, а потом угодить в руки милиции живой и с грузом… Разве это было бы лучше?

— Никогда не думал, что ты можешь подать дельную мысль, — поразмыслив еще немного, озадаченно произнес Фархад.

Он был лет на пятнадцать моложе напарника; начальником его никто не назначал, но он любил командовать и, поскольку Макшарип обычно не возражал, привык считать себя главным, а раз так, то и гораздо более умным и опытным. Это было далеко не так, но Сагдиев предпочитал не развеивать это заблуждение: не хотелось ссориться, да и в выигрыше всегда остается тот, у кого хватило ума придержать напоследок козырного туза.

— Что ты куришь, э? — продолжал удивляться татарин. — Я слышал, что кокаин прочищает мозги, но чтобы простая конопля сделала из барана хитрого лиса — нет, о таком мне слышать не доводилось. Ты что, ограбил лабораторию и заворачиваешь в бумажку генные препараты, которые увеличивают размер мозга?

Судя по просветленному выражению лица, подброшенная напарником идея нравилась ему чем дальше, тем больше. Он был глупец, ибо не понимал: если Махмуду Тагиеву и уважаемому Саламбеку понадобится смертник, они его найдут. Психотропный препарат, несколько ампул которого хранятся здесь же, на полке старенького холодильника, примерно одинаково действует и на мужчин, и на женщин. Уважаемому Саламбеку, очевидно, безразлично, будет его шахид носить брюки или хиджаб — главное, чтобы он благополучно добрался до места. Смуглый Макшарип, портрет которого есть у каждого постового милиционера в Москве, может засыпаться, не преодолев и половины пути до конечной точки маршрута. Зато Фархад с его русыми волосами, почти славянскими чертами лица и истинно русским, неподобающим правоверному мусульманину пристрастием к водке после соответствующей инъекции беспрепятственно доставит пакет со взрывчаткой куда угодно, хоть к Боровицким воротам Кремля, и приведет в действие взрыватель — возможно, не желая этого, но будучи не в силах противиться заложенной в него, закрепленной и усиленной синтетическим наркотиком программе. А он радуется, не понимая, какая угроза над ним нависла. Что ж, пусть радуется, пока может, чудак…

Впрочем, долго радоваться Фархаду не пришлось — в прихожей зазвонил телефон. Татарин вздрогнул и, мигом перестав улыбаться, бросил на напарника испуганный взгляд.

— Ай, что будет, — тихонько, с тоской произнес он. — Ай, нехорошо! Может, номером ошиблись?

Телефон продолжал настойчиво трезвонить, и с каждым его звонком на пышущем здоровьем лице молодого татарина оставалось все меньше румянца.

Глеб Сиверов остановил машину и выключил зажигание. Ровное урчание мощного двигателя смолкло, и в наступившей тишине стало слышно, как где-то над головой, в кронах старых лип, ссорятся не поделившие чего-то воробьи.

Вечерело, погода стояла отличная, но Глебу почему-то вдруг бросилось в глаза, что на скамеечках у подъездов как-то пустовато. Пенсионерок, которые от темна до темна просиживают на этих скамейках, внимательно разглядывая и обсуждая каждого, кто входит в подъезд или из него выходит, было непривычно мало, и оставалось только гадать, объясняется это странное явление очередной демографической колдобиной, в результате которой их численность резко сократилась, или бабуси просто боятся террористов. Ведь они, проклятущие, само собой, только о том и мечтают, чтобы подложить пару тонн гексогена под их любимую лавку около подъезда…

Повернув голову, Глеб посмотрел на свою спутницу. Короткая стрижка очень ей шла, хотя, на взгляд Сиверова, сняв хиджаб и обрезав волосы, она лишилась некой изюминки, придававшей ее облику неповторимость — по крайней мере, тут, в Москве, где традиционный платок нечасто встретишь даже на мусульманке. Теперь девушка выглядела, как все, словно, подобно своим московским сверстницам, сошла с конвейера, круглосуточно штампующего юных модниц.

Впрочем, такое преображение представлялось жизненно необходимым. Выделяться из толпы во все времена было рискованно; наказанием за излишнюю оригинальность внешнего вида и поведения могли с одинаковым успехом стать как смешки окружающих и верчение пальцем у виска, так и виселица либо костер. А нынче наступили и вовсе сумасшедшие времена: сделавшееся толерантным и цивилизованным общество снисходительно поглядывает на все более громко заявляющих о себе представителей сексуальных меньшинств и крепнущие группировки неонацистов, зато семнадцатилетняя девушка, рискнувшая выйти на улицу одетой так, как предписывает ее религия, рискует быть оскорбленной, избитой или даже убитой — средь бела дня, посреди современного мегаполиса, на глазах у толпы свидетелей.

Поймав на себе его взгляд, девушка вспыхнула и смущенно отвернулась.

— Еще не поздно передумать, — уже далеко не в первый раз напомнил Глеб.

Как и во все предыдущие разы, в ответ Залина Джабраилова лишь упрямо поджала красиво очерченные губы, слегка тронутые помадой, подобранной с таким мастерством и вкусом, что она была практически незаметна.

Ей было всего семнадцать. Она находилась в поре цветения, в том беспечном возрасте, когда ее сверстники полагают единственно стоящим занятием всевозможные, мыслимые и немыслимые, развлечения и общение с себе подобными, а самые умные, дальновидные и скучные из них начинают кирпичик за кирпичиком закладывать фундамент будущей карьеры. Одни мучаются от неразделенной любви, другие оттачивают мастерство соблазнения, восполняя недостаток ума и опыта молодостью и красотой. Некоторые имеют проблемы с законом или наркотиками, у иных нелады в семье или не складываются отношения со сверстниками. Есть такие, и их немало, которые сводят счеты с жизнью, шагнув в пустоту с края крыши или наглотавшись маминых таблеток. Но делается это исключительно по глупости, в силу свойственной юности привычки считать каждую любовную неудачу, каждую неприятность или обиду величайшей, уникальной по своим размером и значимости катастрофой, какой мир не знал со дня своего сотворения.

И никто из них, независимо от мировоззрения и широты кругозора, в свои семнадцать лет не стоял перед выбором, сознательно и спокойно сделанным несколько часов назад этой тоненькой и гибкой, как тростинка, девушкой с огромными темными глазами и едва заметным пушком на верхней губе.

— Я уважаю твой выбор, — сказал Глеб, не в силах отделаться от ощущения, что говорит с равным себе по возрасту и жизненному опыту человеком, упрятанным в тело семнадцатилетней девушки, — но обязан повторить: это опасно. По-настоящему опасно, слышишь?

Залина снова промолчала, лишь горькая, упрямая складка в уголке красивых губ стала глубже и резче. Глеб подавил вздох раскаяния. Девушка сделала выбор сама, это верно, но Глеб Сиверов со своей стороны приложил все усилия к тому, чтобы ее к этому выбору склонить и подтолкнуть.

…Усадив девушку в сбившемся платке в машину и проехав пару кварталов, он спросил, куда ее отвезти.

— Не знаю, — сказала она, поправляя хиджаб. — Наверное, в милицию.

По-русски она говорила чисто, но опытное ухо агента по кличке Слепой легко уловило слабый акцент, свойственный уроженцам Дагестана. «Опять Дагестан», — подумал Глеб, еще не зная, какой сюрприз приготовила ему судьба.

— Регистрации, конечно, нет, — предположил он.

— Нет, — сказала девушка. — И паспорта тоже нет.

Глеб присвистнул, а затем, по возможности смягчая выражения, объяснил, что даже белобрысый рязанский мужик, будучи остановленным в Москве без справки о временной регистрации, трижды проклянет нелегкую, которая его сюда занесла, прежде чем, потрепанный, но счастливый, вернется в родные края. И это, добавил Глеб, лишь в том случае, если ему повезет не нарваться на оперативника, которому как раз до зарезу нужен козел отпущения, чтобы повесить на него пару-тройку нераскрытых грабежей. А мусульманская девушка без документов, да еще после недавних взрывов в метро, связавшись с московской милицией, рискует нажить очень большие неприятности, по сравнению с которыми все, что она пережила до сих пор, покажется просто детской забавой…

— Ты же из Дагестана, верно? — спросил он, незаметно для себя и своей пассажирки беря курс, который никуда не вел.

— А как вы узнали? — спросила она, и Глеб с удовлетворением отметил про себя тот факт, что удивление заставило ее чуточку оживиться.

— Бывал, — лаконично ответил он и в подтверждение своих слов произнес пару приветственных фраз по-аварски. — Из Махачкалы?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Из Балахани. Это в Унцукульском районе, в горах…

— Знаю, — ровным голосом сказал Глеб, делая вид, что никогда не слышал более тривиального заявления. — Это теперь все знают. Кто же не знает, где родилась Марьям Шарипова! Ведь ты с ней, наверное, была знакома?

— Очень хорошо. — Она упрямо поджала губы. — Я знаю, вы все здесь считаете ее террористкой, но это неправда. Она не могла сделать этого по своей воле! Я дружила с ней, мой брат за ней ухаживал, ее отец учил меня в школе русскому языку, мы все о ней знаем! Все, кроме одного: как это могло случиться.

— Даже здесь не все думают, что она террористка, — миролюбиво заметил Глеб. — Надеюсь, ты приехала сюда без документов не затем, чтобы это доказывать?

Девушка опять поджала губы и отвернулась к окну.

— Ясно, — сказал Сиверов. — Не самая умная идея, если хочешь знать. Звать-то тебя как?

— Залина. Залина Джабраилова.

На этот раз сохранить невозмутимый вид оказалось намного труднее. Ее фамилия была Джабраилова; она приехала из Балахани, и у нее был брат — вполне возможно и даже скорее всего, тот самый молодой хирург из больницы Балахани, что на днях взорвал себя вместе с набитым гексогеном милицейским «уазиком» перед зданием Кировского РОВД Махачкалы. Тот самый, что ухаживал за шахидкой Марьям Шариповой и вместе со всеми, кто ее знал, не мог понять, что заставило ее сделать то, что она сделала…

— Ты не будешь против, если я закурю? — спросил он самым беспечным тоном, на какой только был способен.

— Это ваша машина, — послышалось в ответ.

Глеб передумал курить.

— А зачем тебе в милицию? — спросил он. — Ты что, заблудилась? Скажи, где остановилась, объясни хотя бы, как выглядит это место, и мы попробуем его найти.

— Я туда не вернусь, — отрезала землячка Марьям Шариповой.

— Ясно, — повторил Слепой. Данное заявление очень мало соответствовало действительности: догадок и предположений у него хватало, а вот до полной ясности было дальше, чем от московского района Измайлово до высокогорного селения Балахани на севере Дагестана. — Так чего же ты хочешь — устроиться на работу в Москве?

— Мне надо домой, — призналась девушка. — Родители беспокоятся, брат, наверное, совсем с ума сошел — думает, что это он во всем виноват…

— А кто твой брат? — как бы между прочим, для поддержания разговора, спросил Глеб.

— Доктор, — с гордостью ответила девушка. — Хирург. Хороший, люди им довольны, уважают его, хотя он еще совсем молодой…

Судя по тону, она даже не подозревала, что ее брат теперь останется молодым навсегда.

— Пойти в милицию — не самый простой и быстрый способ вернуться домой, — сказал Глеб. — Можно придумать что-то другое. Например, обратиться в передачу «Жди меня». У меня есть там знакомые, они все сделают быстро, в первую очередь…

— Нет! — с испугом, который вовсе не явился для Сиверова полной неожиданностью, воскликнула Залина. — Нельзя, чтобы меня показывали по телевизору!

— Это совсем не обязательно, — сообщил Сиверов. Догадок и предположений у него в голове стало намного меньше, а те, что остались, начали крепнуть и приобретать чеканные очертания железной уверенности. — Никто не станет снимать тебя на камеру без твоего согласия, зато с милицией они договорятся в два счета. Все любят, когда о них говорят хорошо, и милиция в том числе. Милиция помогает передаче находить и возвращать людей на родину, а передача не забывает ее за это хвалить, и все довольны — и люди, и телевидение, и милиция…

— Я не знаю, — заколебалась Залина. — А это правда возможно?

— Конечно, — сказал Глеб. — Сейчас поедем ко мне… — Девушка вздрогнула, но он, сделав вид, что ничего не заметил, спокойно продолжал: — Познакомишься с моей женой, отдохнешь, а завтра, прямо с утра, займемся твоим делом. Поверь, на диване в моей гостиной намного уютнее, чем в милицейском «аквариуме»! Да и кормежка получше, чем в изоляторе временного содержания. Ты готовить-то умеешь? Ну да, что я спрашиваю, ты же не москвичка, у вас там все женщины — хозяйки высшего класса… Вот и отлично! Постоите рядышком у плиты, поболтаете, посплетничаете, рецептами обменяетесь…

— Зачем вы это делаете? — вдруг спросила Залина.

Глеб пожал плечами.

— Странный вопрос — зачем, — сказал он. — Затем, что мне это не трудно. И еще затем, что это правильно. Или, по-твоему, я делаю что-то не то?

— У вас синяк, — вместо ответа сообщила Залина.

— Угу, — сказал он, осторожно щупая припухшую скулу. — И еще я почти месяц не был дома. А теперь вернусь с молодой красивой девушкой… Так что еще один синяк для симметрии мне, можно сказать, гарантирован. Нам-то, в отличие от ваших мужчин, вторая жена не полагается!

Залина хихикнула, напомнив тем самым, что ей всего семнадцать.

Бить его сковородкой на пороге дома, разумеется, никто не стал — Ирина была не так воспитана, да и за годы супружества успела многое повидать и ко многому привыкнуть. Ситуация, тем не менее, сложилась вполне одиозная, и Глеб сомневался, что когда-нибудь отважится рассказать о ней Иллариону Забродову, опасаясь стать мишенью для шуток этого записного остряка и словоблуда. В самом деле, чтобы сцена приобрела окончательное сходство с неприличным анекдотом, Залине осталось только предстать перед Ириной в нижнем белье («Здравствуй, дорогая, эту девушку ограбили и раздели до нитки какие-то негодяи, пусть она переночует у нас…» И, как водится, след губной помады на воротнике…). Все остальное, включая двухнедельное отсутствие, запах водки и синяк под глазом, было налицо, и Сиверову осталось только в очередной раз отдать должное самообладанию Ирины, которая, открыв дверь и увидев стоящую рядом с мужем молоденькую девушку в мусульманском платке, изменилась в лице всего на одно короткое мгновение. После чего повела себя так, словно подобные сцены происходили у нее дома каждый божий день: чмокнула мужа в щеку, вежливо поздоровалась с гостьей и принялась хлопотать, показывая ей, где находятся удобства, подавая чистые полотенца и собирая на стол.

Вторично Ирина изменилась в лице и даже вздрогнула, когда Глеб, уже сидя за столом и с аппетитом уплетая жаркое, как бы невзначай, мимоходом, упомянул, что Залина приехала из Балахани, и назвал ее фамилию. Глеба не было дома три недели, но реакция жены на фамилию Джабраилова свидетельствовала, что во время его отсутствия она очень внимательно смотрела новости. Из этого следовало, что похождения незадачливого бомбиста Стрельникова также не прошли мимо ее внимания, а это, в свою очередь, обещало продолжительный и не особенно приятный разговор с глазу на глаз.

Этот разговор состоялся, когда утомленная своими дневными приключениями (какими именно, по-прежнему оставалось только гадать) гостья начала заметно клевать носом, и Ирина уложила ее спать. Пока они возились в гостиной, раздвигая диван и устраивая постель, Глеб нашел в кухонном шкафчике бутылку хорошего сухого вина: теперь, когда подобное поведение не могло задеть чьи-либо религиозные чувства, настало самое время выпить мировую. Попутно он заметил, что стоявшая в холодильнике с самого Дня Победы недопитая бутылка водки бесследно исчезла, а пепельница, хоть и сверкает чистотой, стоит не там, где обычно.

Глупые, несправедливые мысли и подозрения нахлынули мутной волной и откатились, оставив после себя четкое осознание того, что, если бы Ирина и в самом деле привела в дом другого мужчину, виноват в этом был бы сам Глеб, и никто, кроме него. Но Ирина, разумеется, никого не приводила — Глеб видел ее лицо, смотрел в глаза, слышал ее голос и, несомненно, в первую же минуту почувствовал бы малейшую фальшь. Он не был практикующим магом, целителем и лозоходцем, но обладал экстрасенсорными способностями — в зачаточной степени, достаточной, однако, для того, чтобы их давным-давно приметила сама великая Ванга. Спорить с пророчицей Глеб не хотел ни тогда, ни сейчас, хотя сам относился к поставленному ею диагнозу с изрядной долей скепсиса: в конце концов, даже пророки порой ошибаются, на то они и люди. Однако людей он видел насквозь, а то, что его интуиция сплошь и рядом граничит с ясновидением, вслух признавал даже такой завзятый ворчун и скептик, как генерал Потапчук.

Ирина что-то не торопилась возвращаться на кухню. Из гостиной доносились негромкие голоса, и Глеб подумал: пусть. С девчонкой явно что-то стряслось, ей надо успокоиться, и если она и поделится с кем-то своими секретами, так это будет никак не первый встречный иноверец мужского пола. У женщины куда больше шансов вызвать ее на откровенность, так что — пусть…

Через какое-то время голоса за стенкой смолкли, и в кухню вернулась Ирина. Вид у нее был озабоченный и усталый. Глеб молча указал глазами на бутылку, и она так же молча кивнула. Пробка деликатно хлопнула, покинув горлышко, темно-красная кровь виноградной лозы пролилась в сверкающий хрусталь. Не хватало только свечей и букета, но они были бы здесь явно неуместны: присутствие в доме Залины Джабраиловой означало, что Глеб по-прежнему находится на работе, и Ирина это отлично понимала.

Семейной сцены в привычном понимании этого выражения Глеб не ждал, и ее не последовало. Опустив ненужные вопросы, на которые не надеялась получить правдивый ответ, а также бесполезные упреки и жалобы, Ирина спросила:

— Что она тебе рассказала?

— Ничего, — сказал Глеб. — Ни слова, помимо того, что хочет вернуться домой и избежать широкой огласки. По-моему, она кого-то боится.

— Боится, да. — Ирина кивнула и сделала микроскопический глоток из бокала. — Скажи, а ты действительно наткнулся на нее случайно, или эта случайность была тщательно организована?

— Совершенно случайно, клянусь. Сам до сих пор не могу поверить в такую поразительную удачу…

— Да уж, удача… Но что поразительная, это факт. Ладно, супруг и повелитель, тогда слушай и не говори, что не слышал. Ее похитили, и к этому по неосторожности приложил руку ее брат…

Когда Ирина закончила короткий пересказ того, что поведала ей семнадцатилетняя сестра взорвавшегося в Махачкале шахида, Глеб залпом осушил бокал и сунул в зубы сигарету.

— Бедняги, — сказал он, щелкая зажигалкой. — То-то же я думаю, с чего это вдруг хирурга, врача, гуманиста по определению, повело в шахиды. Ирония судьбы… Отвернуть бы кому-то башку за такую иронию! Помнишь, как у Хемингуэя? Ему говорят: каждый должен терпеливо нести свой крест. А он отвечает: я бы с удовольствием взял свой крест и воткнул его кому-нибудь в зад… Бедный парень!

— Тише, — почти шепотом сказала Ирина, округлив глаза. — А вдруг она еще не спит?

— Рано или поздно ей придется узнать, что случилось с братом, — возразил Глеб, очень надеявшийся, что Залина его слышит, и очень стыдившейся этой надежды. То, что он сейчас делал, было довольно жестоко и не очень-то порядочно, но он чувствовал, что поймал удачу за хвост, и ковал железо, пока оно не остыло, в расчете на то, что цель, как обычно, оправдает средства. — Это на многое откроет ей глаза и многое поможет понять…

— Что именно ты хочешь, чтобы она поняла? — с горечью и неожиданным раздражением спросила Ирина. — Что любая война тысячами порождает чудовищ? Или, узнав, что ее брата использовали, как картонную марионетку, она поймет, кто во всем этом виноват? А ты сам это понимаешь? Или твой Федор Филиппович — он-то хотя бы понимает, кому и для чего все это нужно?!

При упоминании о генерале Глеб предостерегающе вскинул ладонь, и Ирина осеклась, поняв, что вплотную подошла к черте, переступать которую, мягко говоря, не рекомендуется.

И тогда на пороге кухни, кутаясь в ее купальный халат, бесшумно появилась Залина.

— Я все слышала, — сухим, шелестящим, как мертвая трава на зимнем ветру, голосом произнесла она. — Вы сказали, что Мамед стал шахидом. Я хочу знать, как это было.

Ирина стремительно поднялась из-за стола, резко отвернулась, пряча лицо, и отошла к окну. Глеб раздавил в пепельнице окурок и заговорил.

— Среди убитых милиционеров был Рамзан Якубов, — не то задавая вопрос, не то утверждая то, что у нее, лично, не вызывало сомнений, сказала Залина, когда он закончил короткий рассказ о гибели девяти махачкалинских милиционеров и одного молодого, но подающего надежды и пользующегося уважением пациентов хирурга из высокогорного селения Балахани.

— Точно не помню, — признался Глеб. — Кажется, да. Я могу уточнить…

— Был, я знаю, — сказала девушка. — Он с друзьями находился рядом, чтобы помочь захватить этих людей. А они их всех убили, забрали их машину и во всем обвинили Мамеда. Когда меня увозили, один из них сказал брату, что он тоже станет мучеником ислама. «Это произойдет намного скорее, чем ты думаешь», — так он сказал. И теперь я знаю, что он имел в виду. Отвезите меня в милицию. Я должна все рассказать. Я хочу, чтобы они заплатили.

— Милиция — это и в данном случае не вариант, — сказал Глеб, испытывая гордость за то, как ловко он все это провернул, пополам с острым отвращением к себе. — Завтра встретимся с одним моим знакомым…

— С телевидения? — с оттенком презрения уточнила Залина.

— Бери выше, — сказал Глеб. — Он генерал ФСБ и, насколько мне известно, как раз занимается расследованием взрывов в метро. Так что считай, что тебе повезло.

Последнее замечание было явно излишним. У Залины началось что-то вроде истерики, и Ирина, одним нетерпеливым жестом удалив мужа из кухни, захлопотала вокруг рыдающей девушки. Глаза у нее были припухшие и подозрительно блестели, но она, как всегда, держалась молодцом и все понимала, и даже позднее, когда оглушенная лошадиной дозой валерьянки и брома Залина, наконец, уснула, вопрос об этичности поведения Глеба и о состоянии делопроизводства «во глубине сибирских руд» так и не был поднят.

Встреча со «знакомым генералом» произошла на конспиративной квартире Глеба. К слову, Залину ничуть не удивил тот факт, что первый встретившийся ей на улице человек имеет, оказывается, подобные знакомства. Похоже, она была уверена, что все москвичи, сколько их есть, если сами не работают в Останкино или на Лубянке, то, как минимум, имеют там хороших знакомых, способных помочь в решении любых житейских проблем.

Его превосходительство, когда хотел, умел производить на людей самое благоприятное впечатление. Сегодня он был само очарование, чему немало способствовали как личность молодой симпатичной девушки, перед которой, чего греха таить, было приятно распустить поредевшие перья, так и благоприятный фон в лице остриженного наголо и мрачно посверкивающего из-под темных очков внушительным фингалом Сиверова. Выступать в роли очаровательного пожилого джентльмена его превосходительству оказалось легко еще и потому, что Залину ни к чему не пришлось склонять и принуждать — напротив, ее надо было сдерживать, чтобы сгоряча не наломала дров.

Свою позицию Залина объяснила всего один раз, но зато предельно доходчиво. Один из людей, которые удерживали ее в двухкомнатной квартире в Измайлово, пичкая сильнодействующими успокоительными препаратами, татарин по имени Фархад, сказал, что она не доросла до того, чтобы стать шахидкой — дескать, ей не за кого мстить. Теперь, сказала Залина, ей есть за кого мстить, и есть кому мстить. Глебу показалось, что она была бы вполне довольна, вернувшись к своим тюремщикам с бомбой под кофточкой и взорвав себя вместе с ними. Федор Филиппович, судя по всему, тоже это понял, и его, как и Глеба, такой сценарий решительно не устраивал. Посему, включив на полную мощность не только свое обаяние, но и умение быть убедительным, его превосходительство уговорил Залину сыграть по его партитуре.

Главным аргументом в пользу этого стало обещание с ее помощью найти и покарать не только ее тюремщиков, которые являлись всего лишь рядовыми исполнителями, но и истинных виновников гибели ее брата и Марьям Шариповой. «Взорвать Кремль, вынуть из могил кости всех русских царей, приложивших руку к присоединению и замирению Кавказа, и сжечь их на главной площади Махачкалы», — из предосторожности перейдя на неудобопонятный для неспециалиста баварский диалект немецкого языка, пробормотал себе под нос Глеб, за что удостоился многообещающего взгляда из-под мохнатых генеральских бровей. Он и сам чувствовал, что пошутил не совсем удачно: Залине Джабраиловой, как и большинству людей, было не до поиска уходящих вглубь веков корней творящегося на Северном Кавказе кровавого безобразия, ее интересовали конкретные люди, причинившие ей, лично, конкретную боль.

И вот теперь она, прямая и неприступная, одетая в купленные Ириной модные облегающие джинсы и кофточку, подстриженная Ириной на европейский манер и благоухающая французскими духами Ирины, сидела на сиденье справа от него и не поддавалась на провокационные уговоры подумать и, пока не поздно, изменить решение. Если бы она этим уговорам вняла, Глеб испытал бы разочарование и облегчение одновременно. И, пожалуй, облегчение было бы сильнее разочарования: в конце концов, по адресу, которым он теперь располагал, проживали люди, из которых можно было выбить правду, не рискуя жизнью девушки.

Но жребий уже был брошен. Глеб понял это, когда Залина, по-прежнему не глядя на него, потянула дверную ручку и вылезла из машины. Вздохнув и грустно покосившись на бардачок, в котором остался лежать пистолет, Слепой поправил на переносице темные очки и последовал за ней.

Телефон продолжал звонить.

— Надо ответить, — заметил Макшарип. Фархад давно присвоил себе единоличное право говорить по телефону с теми, кто отдает приказы, и теперь, как и следовало ожидать, это почти детское стремление все время быть на виду, в самом центре внимания старших, обернулось против него. — Ответь, дорогой, Махмуд не любит долго ждать.

— Э! — с досадой воскликнул татарин и нехотя побрел в прихожую. Дребезжащие трели телефона оборвались. — Ислушаю, уважаемый! — произнес Фархад лживо-подобострастным тоном шашлычника, говорящего с клиентом, который случайно увидел, как он на кухне обдирает бродячую собаку.

Макшарип подумал, что настоящие бойцы не разговаривают так даже с теми, кто стоит несравненно выше них. Впрочем, с точки зрения по-настоящему серьезных людей, годами водящих за нос спецслужбы всего мира и ухитряющихся при этом раз за разом наносить неверным чувствительные удары, все они — и Макшарип со своими боевыми шрамами, полным безразличием к пропагандистским лозунгам и добровольной сдачей федеральным властям, и Фархад с его не до конца проясненным, мутным, мелкоуголовным прошлым, и даже уважаемый Махмуд, всего год назад носивший погоны майора милиции и до сих пор не расставшийся с привычкой жить по принципу «и вашим, и нашим», вряд ли заслуживали настоящего доверия. Хороший полевой командир трижды подумал бы, прежде чем принять таких, с позволения сказать, бойцов под свое начало, а приняв, не спускал бы с них глаз, пока они не доказали бы свою преданность делу, за которое сражаются.

Макшарип еще успел захватить самый конец Первой Чеченской, хорошо помнил Джохара Дудаева, а с легендарным Черным Арабом так и вовсе здоровался за руку — правда, всего однажды, но здоровался. И не за правую, которой теперь имеет наглость называть себя какой-то Саламбек Юнусов — неизвестно кто, пришедший неизвестно откуда и ведущий себя так, как серьезные люди себя не ведут, — а за левую, потому что вместо правой у Хаттаба был затянутый в черную кожаную перчатку протез. Но дело не в протезе, а в Юнусове, а он таки довольно странный тип, совершающий странные поступки. Зачем было выдавать себя за Бакаева? Зачем ради какого-то глупого выступления по кабельному телевидению понадобилось губить четверых проверенных бойцов?

По твердому убеждению старого воина Макшарипа, этот Юнусов представлял собой мнимую величину — просто марионетку, которую из-за кулис дергал за ниточки кто-то гораздо более могущественный, влиятельный и авторитетный, не желающий, чтобы его имя связывали с тем, чем занимался уважаемый Саламбек. Махмуд Тагиев, бывший майор, старательно лизал пятки Юнусову, а Фархад еще старательнее делал то же самое в отношении бывшего милиционера и хотел, глупая голова, чтобы Макшарип Сагдиев лизал пятки ему, Фархаду Назмутдинову, отсидевшему три года за нанесение телесных повреждений в пьяном виде и на этом основании возомнившему себя бывалым человеком, которому есть за что мстить неверным…

— Как ваше драгоценное здоровье, уважаемый Мах… — тараторил в прихожей Фархад и вдруг запнулся, будто с разбега налетев на стену. — Э, уважаемый, ты кто?! — протянул он внезапно изменившимся, подозрительным тоном. — Что? Я кто? Я — Фархад, живу здесь, и… — Он опять замолчал, явно прерванный на середине фразы собеседником. — Кто-о?! Салам… Ай, здравствуйте, уважаемый! Простите, что не узнал… Как? Ах, да, правильно говорите, в самую точку: как я вас узнаю, если раньше никогда не слышал? Ай, какая честь! Даже не мечтал, клянусь… Как вы сказали? Махмуд умер? Недалеко от нас, в парке? Ай, какое горе! Что же мы без него… Да. Простите, уважаемый. Молчу. Клянусь, я весь внимание.

Некоторое время он действительно молчал, вслушиваясь в то, что говорили ему по телефону. Макшарип свернул новую самокрутку и чиркнул колесиком бензиновой зажигалки. Махмуд Тагиев, кажется, погиб. Что ж, мир праху его! Откровенного говоря, Макшарипу в данный момент, после третьей подряд самокрутки с забористой «афганкой», было глубоко плевать и на Тагиева, и на Фархада, и на того, с кем татарин говорил по телефону. Догадаться, перед кем он так стелется, было нетрудно; труднее было понять, чем все это кончится. А впрочем, все и всегда кончается одинаково: ты лежишь в своей постели, идешь по улице или берешь на мушку врага, и вдруг — слепящий удар, мгновение полной темноты, и вот ты уже стоишь на узком мостике без перил, перекинутом через пропасть, на дне которой бушует адское пламя. Если твоя душа отягощена грехами, противоположного края пропасти тебе не достичь — ты сорвешься и полетишь вверх тормашками прямиком в пекло. Этот мост называется шинват, и пройти через него после смерти должен каждый правоверный — так, по крайней мере, рассказывают…

— А как же?.. Да, я все понял, — говорил в прихожей Фархад. — Не беспокойтесь, уважаемый, девушка будет в нужное время в нужном месте и все передаст в целости и сохранности. Вы не представляете, какая это честь для нас — работать с вами! Да хранит вас всемогущий аллах!

Вернувшись на кухню, он снова полез в холодильник, рывком, как гранату из стеллажа, извлек оттуда бутылку и жадно присосался к горлышку. Макшарип ждал, удерживая в легких облако мягкого дурмана.

— Ты знаешь, кто звонил? — просипел татарин, с трудом переводя дух. — Сам Юнусов! — Он снова запрокинул бутылку, одним глотком прикончил ее содержимое и отшвырнул опустевшую емкость в угол. Бутылка с треском разбилась о ребро радиатора парового отопления, и сейчас же трубы загудели, зазвенели и запели от яростных ударов клюкой. — А, шайтан! — злобно воскликнул татарин и топнул ногой в пол. Удары, начавшие было слабеть, возобновились с новой силой. Чувствовалось, что пенсионерка Гавриловна полна энергии и решимости до последнего бороться за тишину. — Клянусь, я зарежу эту старуху!

— На твоем месте я бы поостерегся с ней ссориться, — сказал Макшарип и глубоко вдохнул медленной сизой струйкой истекающий из обслюненного кончика самокрутки мир. — Зачем нам неприятности с участковым?

— У меня, в отличие от некоторых, регистрация в порядке, — напомнил Фархад.

— Много тебе будет от этого пользы, когда менты заглянут под кровать, — резонно возразил Макшарип. Фархад скривился: под кроватью лежали два автомата Калашникова, шесть запасных рожков к ним, цинк патронов, три пистолета и четыре гранаты. На что им этот арсенал, Макшарип, честно говоря, представлял смутно, а Фархад, кажется, думал, что так и должно быть: они — воины ислама, а какие воины без оружия? — Что сказал уважаемый Саламбек?

— Что он сказал, — медленно остывая, передразнил татарин. — Что хорошего он мог сказать? Сказал, что Махмуда и еще двоих наших застрелил в парке какой-то неверный. Сказал, что вся ответственность за судьбу операции теперь ложится на нас — на меня и на тебя, старый ишак. Сказал, что девушка понадобится завтра. Сегодня вечером нам передадут пакет, а завтра она должна доставить его на станцию «Лубянка». Ну, и что мы теперь станем делать?

— Пошли туда Гавриловну, — посоветовал Макшарип. — Или надень хиджаб и поезжай сам. Немножко изменишь походку, и никто ни о чем не догадается.

Он коротко фыркнул, найдя свою идею весьма остроумной.

— Почему я?! — искренне возмутился Фархад, который выпил не так много, чтобы по достоинству оценить юмор напарника. — Отправляйся туда сам, и сам объясняйся с Юнусовым. В конце концов, это ты упустил девчонку, а не я!

— Но по телефону говорил ты, — хладнокровно парировал Макшарип. — Что тебе стоило сказать этому незнакомому человеку, что девушки нет? Что она умерла или что Махмуд незадолго до смерти увез ее в какое-то другое место…

— Какому незнакомому человеку?! — окончательно взбеленился Фархад. — Кого ты называешь незнакомым — Саламбека Юнусова?!

— Кого же еще? Я его никогда не видел, не слышал его голоса и незнаком с теми, кто его знает. Мне неизвестно, откуда он родом, что у него за семья, кто его родители, что думают о нем уважаемые люди, так почему меня должно заботить мнение этого незнакомца?

— Тебе надо бросать курить эту дрянь, — тоном, каким ставят неутешительный диагноз, объявил татарин. — Однажды ты нас погубишь и даже не заметишь этого.

— Следи за собой, брат, — посоветовал Макшарип.

Судя по выражению лица, Фархад хотел сказать в ответ что-то крайне ядовитое, но не успел: ему помешал звонок в дверь.

— Кто это? — испугался татарин. — Пакет должны принести только вечером, и не сюда, а в закусочную рядом с гостиничным комплексом…

— Гавриловна, — предположил Макшарип, затянувшись самокруткой. — С участковым. Не надо было швыряться бутылками и топать, как верблюд в железных сапогах. И я сто раз говорил тебе: не хлопай дверью, Фархад, дорогой! И кто, скажи, пожалуйста, в конце концов нас погубил?

— А, шайтан! Да ниспошлет Аллах проклятье на твою голову за твой длинный язык!

— Кричи громче, — посоветовал Макшарип. — Вдруг они еще не поняли, что мы дома? Надо открывать, дорогой, пока они не вызвали спецназ. Хотя бы посмотри, кто пришел. Может, это наша девчонка нагулялась, соскучилась по тебе и решила вернуться?

Нащупывая рукоятку торчащего сзади за поясом брюк пистолета и стараясь ступать бесшумно (чему немало препятствовали скрипящие и визжащие на разные голоса половицы), Фархад вышел в прихожую и посмотрел в глазок. У него за спиной послышался скользящий лязг затвора, но, оглянувшись, татарин не увидел ничего, кроме ведущего в кухню короткого коридора. В кухне еще клубился серый дым, пахнущий совсем не так, как должен пахнуть сгоревший табак, но старый воин Макшарип Сагдиев оставался воином независимо от количества выкуренной анаши: он уже занял позицию за углом прихожей с заряженным автоматом наперевес. По грехам его, половины которых он не совершал, а половину второй половины совершил по принуждению, ему полагалась пуля или пожизненный срок; терять, таким образом, было нечего, и Макшарип с присущим ему философским спокойствием был готов в любую минуту принять последний бой не на жизнь, а на смерть. Жизнью он давно не дорожил (особенно той, которую могла предложить ему российская система исполнения наказаний), а смерти боялся гораздо меньше, чем тоскливой, никому не нужной тягомотины бесконечных допросов, побоев, пыток и лживых обещаний скостить пару лет, если он пойдет навстречу следствию.

Испытывая весьма неприятное чувство оттого, что за спиной у него прячется обкуренный в хлам отморозок с заряженным автоматом, Фархад через глазок разглядывал стоящего на площадке остриженного наголо человека в темных солнцезащитных очках. Пока он этим занимался, человек протянул руку вперед и вверх, и над головой у татарина опять задребезжал дверной звонок.

— Что хочешь, дорогой? — осторожно поинтересовался Фархад, на всякий случай став под прикрытие стены, чтобы выстрел сквозь дверь не мог навредить ему даже случайно. — Ты кто такой, э?

— Открывай, поговорить надо, — сказал незнакомец. — Ты кто — Фархад или Макшарип? Давайте, уважаемые, открывайте, я не участковый!

— Что хочешь, скажи, да? — зачем-то коверкая русские слова гораздо сильнее обычного, словно и впрямь пытаясь сойти за горца, только вчера спустившегося в долину за солью, настаивал Фархад.

— Если хочешь, конечно, скажу, — пообещал стоящий за дверью неверный. — Прямо тут, громко, вслух… Не уверен, что это тебе понравится, но, если ты настаиваешь… Такое имя: Залина Джабраилова — тебе что-нибудь говорит?

— А, шайтан… — пробормотал Фархад и оглянулся через плечо на коридор, в котором по-прежнему клубился предательски пахнущий горелой травой дым. — Я открываю, — предупредил он. — Если с тобой ОМОН, учтите: у меня бомба, «мертвая рука». Разожму пальцы, и вас никакой Склифосовский не соберет!

— Да ладно заливать, — послышалось сквозь дверь. — Открывай уже, смертник, шахид недоделанный! Что за шутки, земляк, какой ОМОН? Вы что тут, гостей ждете? Смотри, а то поверю и уйду от греха подальше. Где тогда искать меня станешь, чурка ты с глазами?

На «чурку» Фархад, разумеется, обиделся, но угроза незнакомца уйти, унеся с собой информацию о Залине, подействовала. Татарин допускал, что девчонка, выйдя из квартиры, побежала прямиком в милицию и все там рассказала, но… Во-первых, не далее как час назад он действительно беседовал со знакомым капитаном из местного райотдела (разговорчивый Фархад умел быстро обзаводиться полезными знакомствами), и тот клятвенно его заверил, что никакая Залина Джабраилова к ним в «обезьянник» не поступала. А во-вторых, если даже за спиной у незнакомца прячется целая рота спецназа, что с того? Что прикажете — занять оборону и держаться до последнего, как защитники Брестской крепости? Дверь в квартире хлипкая, да и не существует дверей, способных выдержать профессиональный штурм. А если штурм начнется, минимум, что светит Фархаду Назмутдинову, это четвертак, а максимум — пуля, и за смерть его никто не будет отвечать: шлепнули и шлепнули, туда ему, террористу, и дорога. Между тем, если не оказывать сопротивления и сдаться добровольно, пришить ему можно разве что укрывательство находящегося в розыске Макшарипа — ничего более тяжкого Фархад просто не успел совершить…

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове у Фархада, пока его рука тянулась к торчащему в замке ключу с висящими на нем миниатюрными четками. Замок был под стать двери — старый, серийный, примитивный, как булыжник, из тех, которые знающий человек может открыть ногтем мизинца. Старая, ослабшая пружина дважды негромко щелкнула; Фархад открыл дверь, готовый поднять руки к потолку, и незнакомец вошел в прихожую.

Переступив порог, он прикрыл за собой дверь, снял и спрятал в нагрудный карман рубашки очки, после чего приветливо сообщил:

— Короче, джигит, вы с корешем, по ходу, мне солидные бабки весите. Родственница ваша потерялась, нарвалась на неприятности, а я ее, типа, отмазал. Причем не просто так, а, как говорится, не щадя живота своего… Видал? — Он повернулся в профиль, демонстрируя приличных размеров и устрашающей расцветки синяк на левой скуле. — Пострадал, сука, в бою за девичью честь. Так что, как ни кинь, за труды мне причитается. Обсудим?

Из-за угла прихожей послышалось отчетливое цоканье задвижки автоматного предохранителя. Незнакомец покосился в ту сторону, полунасмешливо приподняв бровь, и демонстративно принюхался. Он был выше среднего роста, уже не очень молодой, с серебром в коротко, почти под ноль, остриженных волосах, но подтянутый и крепкий, а главное, самоуверенный, как десяток солнцевских братков в одном флаконе.

Фархад Назмутдинов, друзья детства которого мало чем (кроме возраста, конечно) отличались от этого типа, почувствовал себя в своей тарелке.

— Что ты гонишь? — выпятив грудь, спросил он. — Какие бабки, ты кому предъявляешь? Ты, вообще, вкурил, с кем базаришь, тютя столичная?

— Я милого узнаю по походке, — не совсем понятно ответил гость и вдруг вызверился, да так, что даже чалившийся три года на лагерной шконке Фархад Назмутдинов по кличке Татарин вздрогнул и попятился. — Ты на кого хвост задираешь, шланг обрезанный?! Ты перед кем пальцы гнешь, гастролер поволжский? Что ты сепетишь, когда расклад ясный: ты мне — зелень, я тебе — твою бабу в целости и сохранности… Какие предъявы, что, сука, непонятно?!

Макшарип пришел на выручку заигравшемуся в крутого братка напарнику, молча выйдя из-за угла с автоматом в опущенных руках.

— Ну, так бы сразу и сказали, — мигом успокоился гость. — Я-то чего? Я — ничего! Баба, говорю, ваша у меня — родственница, говорит, заблудилась, говорит, а тут эти… ну, скины, в общем… Так я, вроде, заступился, помог… пострадал опять же — морду, вишь, расквасили, по уху отоварили, да и кулаки все об них, сволочей, поотбивал… Развелось их — шагу некуда ступить, хуже мусульман, ей-богу! То есть я, конечно, прошу прощения, мы вашу веру тоже уважаем… Короче, если по понятиям, мне за труды причитается — а что, разве не так?

— Там видно будет, что тебе причитается, — сказал ободренный поддержкой с тыла Фархад. — Ты как нас нашел?

— Один знакомый мусор наколочку подсеял, — заявил бритоголовый. — Из здешнего отделения, капитан Дзакхиев, слыхали? Сказал, к нему приходил знакомый, искал сестру, Залину Джабраилову… Только, братва, я что-то сомневаюсь, что она ваша сестра. Может, я, в натуре, не по адресу? Стремно у вас тут как-то, и сами вы какие-то неласковые… Порулюка я, пожалуй, восвояси, пока к вам сюда и вправду ОМОН не нагрянул. Мне с вами по одной статье задаром под раздачу идти не резон, я — человек православный, мирный, да и дел у меня воз и маленькая тележка… Ну, чего, чего? — спросил он, глядя мимо Фархада.

Татарин оглянулся. Макшарип стоял на прежнем месте, но автомат в его руках смотрел уже не в пол, как раньше, а прямо на бритоголового. Фархад из предосторожности отступил в сторону, поближе к двери спальни, где до этого жила Залина, рассчитывая нырнуть туда, если окончательно свихнувшийся на почве злоупотребления курительными смесями дагестанец вдруг откроет огонь.

— Девушка где? — глядя на гостя через рамку прицела, спросил Макшарип.

— Да тут, недалеко, — с готовностью ответил бритоголовый.

— Говоришь, заблудилась?

— Это не я, это она говорит, — поправил гость и с громким шмыганьем утер кулаком нос. Костяшки пальцев у него действительно были ободраны и припухли, а на фалангах синели не до конца сведенные татуировки в виде перстней, свидетельствовавшие, как минимум, о трех отсидках. — Говорит, вышла за этой, как ее… ну, чем ваши бабы волосы красят!

— За хной, — ровным голосом подсказал Макшарип, продолжая держать его на мушке.

— Ну, я же и говорю, за ней! Нашла, понимаешь, восточный базар… Пошла и заблудилась, а тут еще эти скины… Вы, братья, все-таки поаккуратнее, тут вам не Кавказ и не Турция какая-нибудь, а Москва. Это ж надо было додуматься — выпустить девчонку из дома одну, да еще и в этом вашем платке! Если б не я, ее бы на куски порвали за этот платок! А вы вместо «спасибо» в меня стволом тычете…

— Драться где научился? — спросил Фархад, которому не понравилось, что напарник перехватил инициативу.

— Ну, так, жизнь — она еще и не такому научит! Сперва спортом занимался, потом в ВДВ служил, в Анголе с тамошними чернозадыми мартышками воевал. Потом зона, а там без этого дела никак. Прожить, конечно, можно и около параши, но разве это жизнь?

— А сел за что?

— Да за это же и сел. Сунул одному в табло, да, видать, попал по голому месту — он возьми да и перекинься. Вот и сел… Второй срок уже на зоне припаяли, и пошло, и поехало…

Фархад, усмотревший в этой истории сходство с собственной трудовой биографией, машинально кивнул. Перед ним стоял типичный браток, на всю оставшуюся жизнь застрявший где-то в начале девяностых и, кажется, вполне довольный своим положением. Во всяком случае, жаловаться на недостаток финансовых средств ему явно не приходилось: костюмчик на нем был дорогой, часы швейцарские, туфли модельные, да и «БМВ», на котором, по слухам, разъезжал этот субчик, тоже, разумеется, не был подобран на помойке.

— Чем сейчас промышляешь?

— У депутата в помощниках. — Бритоголовый сунул правую руку за пазуху. — Спокойно, спокойно! — воскликнул он, увидев, как угрожающе шевельнулся направленный на него ствол автомата. — Это просто ксива, во, гляди…

Фархад внимательно изучил протянутое ему удостоверение.

— Помощник депутата Государственной Думы, — прочел он вслух и вернул бритоголовому корочки. — Что ж ты, при такой-то должности, по квартирам побираешься?

— Ты полегче на поворотах, — насупился бритоголовый, — а то я тебе живо напомню, что наши с вашими на Куликовом поле сделали. Кто тут побирается? Мне твоих бабок на сигареты не хватит, но порядок во всем нужен, и в этом деле тоже. Ну, допустим, приведу я ее так, задаром, и что получится? Ты мне, во-первых, должен будешь — не деньги, так услугу, а это еще хуже. А во-вторых, начнешь голову ломать: а с чего это он такой добрый да бескорыстный, с каких это пор москвичу бабки без надобности? Вот и выйдет, что за мои труды ты на меня же волком смотреть станешь, а кореш твой, чего доброго, в спину мне шмальнет и будет доволен: нет человека — нет проблемы… Правильно я излагаю, джигит? — обратился он к Макшарипу, засовывая в карман удостоверение помощника депутата.

Вместо ответа Макшарип снова поставил автомат на предохранитель и молча удалился на кухню, неся его в опущенной руке, как палку, волоча ноги и сильно сутулясь. С кухни послышалось чирканье бензиновой зажигалки, и смолистый запах конопли заметно усилился.

— «Афганка», — потянув носом, с видом знатока и не без зависти констатировал помощник депутата. — Отборная, сука! То-то я гляжу, что он, вроде, не в себе. Думал, точно завалит, как лося.

— Ладно, — расценив поведение напарника как знак того, что все более или менее в порядке, принял на себя ответственность за окончательное решение Фархад. — Давай, веди девчонку, пока она снова того… не заблудилась.

— Бабло, — деликатно и вместе с тем проникновенно напомнил бритоголовый. — Желательно, вперед. Полштуки гринов меня вполне устроят.

Фархад поморщился, видя такую неуступчивость.

— С лавандосом сейчас проблема, — сказал он, почти не покривив душой. — Честно говоря, полный голяк. Но это только сейчас, — поспешно добавил он, заметив нетерпеливое движение собеседника. — И потом, что ты определился на этой мелочи? Сам же говоришь, на сигареты не хватит… Подожди чуть-чуть, проверни для нас одно дельце, и получишь реальные деньги, чтоб хватило не только на курево, но и на бензин для зажигалки.

— У меня газовая, — заявил бритоголовый, — и проворачивать для вас, братва, я ничего не собираюсь. Я уже сказал: мне с вами по одной статье идти неохота, поищите себе другого лоха.

— Да при чем тут лох, при чем тут статья! Машину с товаром надо перегнать. Водителя задержали и депортировали, документы на груз пропали, а фрукты портятся. Меня остановят — совсем плохо будет: товар конфискуют, машину отберут, регистрацию аннулируют, из города вышлют, что я дома жене и детям скажу? А у тебя такая ксива, что с ней до Красной площади на танке доехать можно — с мигалкой, по встречной полосе… Помоги, а?

— Знаю я ваши фрукты, — недоверчиво проворчал бритоголовый помощник депутата. — А сколько заплатишь?

— Пять тонн могу дать, — ничем не рискуя, предложил Фархад. — Само собой, зеленью.

— Фруктами, — иронически подсказал помощник депутата. — Не многовато за машину гнилых яблок?

— И за то, что сестру выручил, — напомнил Фархад. — Ну, что тебе стоит? Заберешь в гараже у наших ребят, это рядом с Кольцевой, перегонишь в центр и передашь продавцу. Я с тобой поеду, чтобы с земляками проблем не было. Сделаем дело, получишь бабки, и расстанемся друзьями…

— А «калаш» вам зачем — яблоки караулить? — спросил въедливый помощник депутата.

— Почему яблоки? Апельсины, мандарины, ананасы, фейху… фейхоа всякое… — дипломатично, как ему казалось, обошел неудобный вопрос об автомате татарин.

— Ладно, — проворчал бритоголовый, — я подумаю.

— Думай быстрее, дорогой, товар портится! Пропадет — денег совсем не будет, хоть ты на куски меня режь!

— Подумаю, — повторил помощник депутата. — Пойду, приведу вашу… гхм… сестренку, пока она и впрямь опять во что-нибудь не влипла. Ты водку-то употребляешь, обрезанный, или вера не велит?

— Пророк не велел пить вино, — сообщил Фархад. — А про водку в Коране ни слова, спроси, кого хочешь…

— Знаю, знаю я эту вашу мульку, — ухмыльнулся бритоголовый. — Ох, и хитрый же вы народ! Правильно товарищ Сухов говорил: Восток — дело тонкое… Хотя, когда касается этого дела, — он звонко щелкнул себя ногтем по горлу правее кадыка, — все становятся такие хитрые, что дальше некуда. Короче, литруха-другая у меня в тачке найдется. Мечи на стол закусон, моджахед, обкашляем это дельце. Кореш твой, конечно, не пьет?

— Курит, — лаконично ответил Фархад, про себя радуясь удаче, истинные размеры которой только теперь начал понемногу осознавать.

— Ну, мы ему еще и понюхать дадим, чтоб глядел веселее, — пообещал бритоголовый и, дружески помахав рукой, вышел из квартиры.

— Проходите, гости дорогие, присаживайтесь, — глубоким бархатным басом пророкотал генерал-лейтенант Рябокляч, указывая на плетеные стулья, соседствовавшие с ломящимся от закусок и фруктов круглым столом. — Перекусим, чем бог послал, поговорим, расслабимся…

Судя по некоторым признакам, Остап Богданович Рябокляч начал расслабляться с самого утра и ушел по этому пути так далеко, что догнать его не представлялось возможным. Легкая гримаса, промелькнувшая по холеному лицу генерал-полковника Алехина, свидетельствовала о том, что он тоже это заметил и не пришел от этого в восторг. А это, в свою очередь, означало, что генерал-майору Потапчуку особенно расслабляться не стоит, а стоит, напротив, держать ухо востро и внимательно следить как за своей речью, так и за настроением собеседников.

Упомянутый выше стол, как и прилагавшиеся к нему плетеные из настоящей лозы удобные полукресла, стоял посреди радующего глаз свежей зеленью, идеально ровного английского газона. Позади громоздился, вознося в безоблачное небо увенчанные затейливыми жестяными флюгерами башенки, отдаленно смахивающий на готический храм или баронский замок скромный загородный коттедж Остапа Богдановича — четыре этажа, красно-черный, привезенный из Бельгии кирпич, рыжая глиняная черепица, стрельчатые окна, колонны и трубы многочисленных каминов, такие широкие, что в них без труда пролез бы не только Санта-Клаус, но и его олени вместе с повозкой.

Впереди, на фоне синеющей вдалеке полоски деревьев, обозначавшей границу участка, виднелся ряд белых фанерных щитов с намалеванными на них «бычьими глазами». Щитов было пять; два выглядели основательно изрешеченными, причем у одного, того, что справа, на месте «яблочка» зияла сквозная, ощетинившаяся острыми клыками щепок дыра. В паре метров от накрытого стола имел место быть еще один стол — длинный, дощатый, тянувшийся вдоль линии мишеней. По столу было разложено оружие — пистолеты, револьверы, охотничьи ружья, винтовки с оптикой и без, несколько автоматов различных систем и даже один пулемет — легендарный ручной «льюис» времен Гражданской войны, с укрепленным сверху дисковым магазином и толстым, ребристым алюминиевым кожухом ствола. Черная краска, которой был покрыт кожух, местами облупилась, и из-под нее похожими на лишай пятнами проглядывал голый серый металл. На столе вокруг пулемета и в траве под столом поблескивали тусклой медью россыпи стреляных гильз; правее стояли граненый стакан и бутылка водки, на дне которой оставалось граммов пятьдесят или около того.

— А я тут проветриваю свою коллекцию, — сообщил генерал Рябокляч, заметив, куда смотрит Федор Филиппович. — Оружию, как и автомобилю, вредно стоять без дела, вот я время от времени и выношу его на свежий воздух, даю поразмяться… Ты ведь впервые у меня в гостях, Федор Филиппович?

— Можно просто Федор, — сказал Потапчук, заметив, что его отчество далось хозяину с некоторым трудом.

— Тогда и ты зови меня просто Остапом, — предложил радушный хозяин. — Только, чур, не Осей! Напоминает Ильфа и Петрова: «Ося и Киса здесь были»… Всю жизнь меня этим Осей достают! — пожаловался он. — Раньше доставали в глаза, а теперь за глаза… Как будто мне от этого легче… Так о чем это я? А!.. Стрельнуть хочешь?

— Из «льюиса»? — уточнил Федор Филиппович.

Он приехал сюда по делу, и ему было не до развлечений. Но прямо перед ним стоял самый настоящий «льюис», который он до этого видел только издалека и, по преимуществу, на экране телевизора — исправный, заряженный, готовый к употреблению «льюис», с которым незабвенный товарищ Сухов воевал хитроумного Абдуллу. К тому же, потомок старого казацкого рода генерал-лейтенант ГРУ Остап Богданович Рябокляч был личностью в высшей степени располагающей и симпатичной — большой, грузный, седоусый, обритый наголо, он был бы вылитый Тарас Бульба, если бы, вдобавок ко всему прочему, нацепил необъятной ширины шаровары и отрастил на макушке длинную прядь, именуемую оселедцем. Он был известный на всю Москву грубиян, весельчак и хлебосол; расслабившись по случаю законного отпуска, он с наслаждением хулиганил сам и предлагал Федору Филипповичу заняться тем же. Фактически, он предлагал генералу Потапчуку исполнить детскую мечту и снова почувствовать себя счастливым, беззаботным мальчишкой, играющим на заднем дворе в «войнушку» — по крайней мере, на то время, пока в диске «льюиса» не кончатся патроны.

— А у тебя губа не дура! — раскатистым басом провинциального трагика прогромыхал генерал Рябокляч. — С первого взгляда засек жемчужину коллекции! Ну, давай, раз такое дело… Сережа! Принеси-ка свежий диск для Степаниды! Это я его так окрестил, — пояснил он, кивая ну пулемет. — За солидность и основательность…

— Ну, ребята, — с тоской протянул генерал-полковник Алехин. — Ну, господа генералы! Сколько можно?! Неужели до сих пор не настрелялись?

— Цыц! — прикрикнул на него Остап Богданович. — Ты, конечно, старший по званию, но, во-первых, по другому ведомству, а во-вторых, хозяин тут я, а ты, наоборот, гость. Так что вон — ударяй по витаминам, если мужские забавы не по нутру. Хотя, помнится, тебя самого в первый раз втроем от этого стола не могли оттащить. Все перепробовал, а уж патронов извел — страшно вспомнить! Мои ребята два мешка гильз бомжам подарили, так те до сих пор им в ножки кланяются — озолотились на сдаче цветного металла… А потому сиди молчком и не порть людям удовольствие. Сережа! Захвати там еще бутылочку для его превосходительства! Ну, и для нас что-нибудь прихвати…

Явился Сережа — здоровенный бугай на полголовы выше почти двухметрового Алехина, нескладный, как все очень высокие люди, в зеленом полевом камуфляже без знаков различия и в надраенных до зеркального блеска казенных кирзовых берцах сорок седьмого размера. На поясе у него висела кобура, а в руках было полно запотевших, со льда, бутылок. Под мышкой его левой руки Федор Филиппович разглядел ребристый, немного похожий на небольшой торт в круглой коробке, барабанный магазин.

Ловко расставив по столу загодя вскрытые бутылки, молчаливый Сережа так же ловко заменил пулеметный диск. «Льюис» стоял на дощатом столе, растопырив тонкие ноги сошника и вызывающе задрав к небу широкий облезлый хобот, и выглядел гораздо привлекательнее бутылок, которых было столько, словно здесь намечалась скромная по московским меркам свадьба. Выбор был очевиден, и Федор Филиппович решительно шагнул к огневому рубежу. У него за спиной генерал Алехин негромко, но отчетливо помянул чью-то мать, уселся в плетеное кресло и налил себе виски.

— Давай, Федор, — тоже усаживаясь за стол и наливая себе водки, пробасил генерал Рябокляч, — покажи, как надо!

Пулемет оказался неожиданно тяжелым и неудобным, а «бычьи глаза», стоило на них сосредоточиться, мигом расплылись в размазанные светлые пятна.

— Пью за меткого стрелка! — торжественно возглашал у него за спиной генерал Рябокляч. — За Вильгельма нашего, понимаете ли, Телля!

Алехин что-то негромко ему сказал; Федор Филиппович расслышал только произнесенное раздраженным тоном слово «хватит», и детский восторг прошел раньше, чем указательный палец успел любовно обвиться вокруг протертого до сизого металла спускового крючка. В голове мелькнула заманчивая в своем явном безумии идея: развернуться на сто восемьдесят градусов и врезать длинной, на весь диск, очередью по столу с бутылками, по тем, кто за ним сидит, по пятнистому баскетболисту Сереже и по стрельчатым окнам подмосковного баронского замка — или, если угодно, выстроенного на современный лад казацкого куреня.

Это разом решило бы все проблемы — во всяком случае, для присутствующих, включая Федора Филипповича. Но у него до сих пор не было ни уверенности в собственной правоте, ни доказательств, и он вдруг с полной ясностью осознал, что, стоя здесь с ископаемым пулеметом наперевес, только попусту теряет драгоценное время.

Он аккуратно поставил двенадцатикилограммовый «льюис» обратно на стол и, чтобы окончательно отделаться от почти непреодолимого искушения, отступил на шаг и обернулся.

— Что, не работает? — забеспокоился Остап Богданович, уже успевший, невзирая на попытки Алехина его урезонить, опрокинуть рюмочку (и, судя по уровню жидкости в стоявшей перед ним бутылке, не одну, а возможно, даже и не две).

— Не знаю, — сказал Федор Филиппович. — Честно говоря, это я не работаю. Вернее, мои глаза. Ну, ни черта же не вижу! А палить в белый свет, как в копеечку — ну, что я, ребенок, в самом-то деле?

— А ты не расстраивайся, — сказал Рябокляч. — Это пройдет. Выпей вот, и не заметишь, как все само собой придет в норму. Рембо позавидует, клянусь! Это, помню, еще полковником поехал я с женой в Чехию, на горнолыжный, понимаешь ли, курорт. И случились с нами в автобусе два мужика — топ-менеджеры какие-то, что ли, а то и директора компаний… Но это не суть важно. Суть же, господа мои, в том, что всю дорогу, что называется, от Москвы до самых до окраин, эти ребята отрывались по полной — квасили по-черному, если называть вещи своими именами. Таможню прошли, считай, без сознания, на место прибыли и вовсе мертвые, мало-мало проспались, выпили в гостиничном баре кофейку… Ну, а бар — он и есть бар: где кофе, там и коньячок, а где коньячок, там и белая горячка. Короче, повезли нас всем скопом на лыжах кататься — ясно, с горы, курорт-то горнолыжный! Ну, кто на учебный склон, к инструктору под крыло, кто санки напрокат взял, а кто под навесом глинтвейн потягивает для сугреву — отдыхает, стало быть, как умеет. А эта парочка, на ногах не держась, берет лыжи, забирается на самый крутой склон и давай по нему вензеля выписывать! Да так ловко, что хоть ты на зимнюю олимпиаду их посылай, ей-богу. Полных два часа отъездили, и хоть бы разок который из них упал! Ну, и на обратном пути наши впечатлительные дамочки давай им дифирамбы петь: ах, как это здорово у вас получается, где же вы, если не секрет, научились так мастерски с горы на лыжах съезжать? За сборную нашу, часом, не выступали? А ребята уже чуток протрезвели на морозце и никак в толк не возьмут, чего эти бабы от них хотят. Какие, говорят, горы, какие лыжи?! Да мы этих горных лыж сроду в глаза не видали, подумать страшно на них встать. Да ни за что на свете, даже и не уговаривайте! Так-то вот. Делай выводы, Федор! Вот тебе бутылка, вот стакан, а заодно и мое благословение: пей, сколько влезет, не стесняйся, здесь все свои! Врежь хорошенечко, представь, что перед тобой не фанерные мишени, а беляки — каппелевцы, как в «Чапаеве», в этих их черных мундирах, с черепами на знаменах, с барабанами, с винтарями наперевес — и вперед! Увидишь, что получится…

— Обширный инфаркт получится, и больше ничего, — сказал Федор Филиппович. — Не могу я пить, Остап. Врачи запрещают.

— Ты кого мне привел? — обращаясь к Алехину, раздраженно поинтересовался Остап Богданович. Он говорил так, словно генерала Потапчука тут вовсе не было — ну, или был, но в таком качестве, что с его присутствием можно было не считаться.

— Кого надо, того и привел, — отрезал генерал-полковник Алехин. — Возьми себя в руки, Остап! Мы собрались, чтобы поговорить о деле, а ты опять начинаешь корчить из себя Тараса Бульбу в запое!

— Сережа! — зычным басом позвал Рябокляч. — Убери оружие. И сообрази господам генералам кофейку покрепче…

— Мне чаю, — внес необходимую поправку Потапчук. — Зеленого, если можно. И не слишком крепко.

— Т-т-твою ж… Слыхал? И чаю! Зеленого…

Исполнительный Сережа с быстротой, говорившей о немалом опыте и основанном на нем умении предугадывать желания хозяина, доставил поднос с заказанными напитками. Судя по тому, что чашек на нем было всего две — одна с кофе, другая с чаем, — говоря о господах генералах, Остап Богданович не имел в виду себя, о чем Сережа был прекрасно осведомлен. Подтверждая это предположение, Рябокляч щедрой рукой плеснул себе водки.

— Притормози, Остап, — ровным голосом произнес Алехин.

— Вот не было печали! — с горечью воскликнул хозяин готического куреня. — Ты мне кто — жена? Вроде, все свои, русские, на пять верст вокруг ни одного заграничного шпиона… А, чтоб вас всех! — Он резко отодвинул от себя стакан, расплескав добрую треть содержимого по столу. — Ну?!

— Не запряг, — сдержанно напомнил Алехин.

— Извини, — проворчал Рябокляч. — И ты, Федор, не серчай, меня иногда заносит… Сережа! Неси-ка ты, брат, и мне кофейку. Да налей в нормальную кружку, не люблю я эти наперстки…

Молчаливый Сережа удалился, шурша по траве своими огромными берцами и унося под мышками «льюис» и пару автоматических винтовок. Он вернулся сразу, неся большую фаянсовую кружку с черным, как смола, кофе. Было похоже, что кружка уже стояла наготове раньше, чем Остапу Богдановичу пришло в голову сменить напиток.

— Сережа твой — просто клад, — заметил Федор Филиппович. — Позавидовать можно.

— Э, милый, даже не мечтай! — вместо хозяина ответил Алехин. — Я его сколько просил: отдай! Деньги предлагал, кольт специально для него раздобыл — настоящий, ковбойский… Ни в какую!

— Ишь, чего захотел, — шумно прихлебывая из кружки, самодовольно пробурчал Рябокляч. — Своего натаскай и пользуйся. И кольт твой, к слову, не «миротворец», которым на Диком Западе пользовались, а военно-морской, тридцать восьмого калибра. Да еще и явный новодел. Да, изготовлен по лекалам восемьсот шестьдесят первого года, но из современных материалов и по современным технологиям, а потом искусственно состарен…

— Видал? — с веселым негодованием воскликнул Алехин, обращаясь к Федору Филипповичу.

Потапчук заставил себя улыбнуться и кивнуть. Его покоробило то, как господа генералы говорили о живом человеке — как о вещи или служебном псе, которого можно подарить, продать или обменять на поддельный ковбойский кольт. Так в старину, если верить произведениям художественной литературы, помещики говорили о крепостных. Федору Филипповичу вспомнилось, что генерал-полковник Алехин сам происходит из крестьянской семьи, а значит, является прямым потомком крепостных мужиков. Остап Богданович гордился своими предками — запорожскими казаками, которые, кстати, тоже вышли не из царских палат, а сбежали в Сечь от хозяев. Словом, к ним обоим наилучшим образом подходила формулировка, придуманная столетия назад все теми же крепостными мужиками: хуже нет, чем из хама — пана, а из дерьма пирога…

Генерал Рябокляч со скворчанием, неотличимо напоминавшим звук, с которым уходит из засорившейся раковины грязная вода, втянул в себя остатки кофе, крякнул и со стуком поставил кружку на стол.

— Ну, гости долгожданные, излагайте, с чем пришли, о каком таком деле хотели говорить, — предложил он и бросил в рот виноградину.

— А ты как — в адеквате? — с сомнением уточнил Алехин.

— В адеквате, в адеквате, — буркнул Рябокляч. — Чего ты ко мне прицепился, как классная дама? Отпрыска своего воспитывай!

— А, — безнадежно махнул рукой генерал-полковник, — его воспитывай, не воспитывай… Дурака учить — только портить. И за что мне это наказание?

— На детях гениев природа отдыхает, — изрек Остап Богданович. — Мои тоже хороши. Давеча вон… Э, да что там! Все они нынче такие. А почему? От легкой жизни, вот что я тебе скажу, Гриша, друг ты мой сердечный! Трудностей настоящих в глаза не видели, живут на всем готовом за родительскими спинами, как за каменной стеной, захребетники… Вот сколотить бы из них, генеральских сынков, какой-никакой взвод да отправить на месячишко туда — «на погибельный Капказ, воевать Шамиля», как в песне поется. Ну, или хотя бы на недельку… Шелковые бы вернулись, не парни — чистое золото девяносто восьмой пробы!

— А не жалко? — искоса поглядывая на него через плечо, спросил Алехин. Судя по тону, он все еще сомневался, что Остап Богданович уже «в адеквате».

— Жалко, сил нет, — признался Рябокляч. — А только там, под пулями, одно из двух: пан или пропал, либо грудь в крестах, либо голова в кустах. А тут пропадут непременно, рано или поздно, но пропадут. Покуда мы в силе, еще туда-сюда — ежели что, выручим, не дадим родную кровиночку в обиду. А сами-то они чего стоят? Вот свезут нас на кладбище и сразу пропадут, как те ляхи, которых Сусанин в болото заманил… Ладно, черт с ними, пусть живут, как умеют, учить их и впрямь уже поздно — сами умные, отцу родному рта раскрыть не дадут. Так что там у вас стряслось?

— Вчера я был на приеме у помощника президента, — сообщил Алехин. — Изложил нашу позицию, предупредил, что мы готовим обращение к главе государства и парламенту с предложением… ну, вы знаете, с каким предложением. Говорили битых полчаса, но в итоге он сказал мне то же, что и раньше: президент по-прежнему считает такие жесткие меры преждевременными и, с учетом внутриполитической и международной обстановки, решительно неприемлемыми. Выражаясь простыми словами, мне дали понять, что обращение свое мы с таким же успехом можем написать мелом на заборе. Или гвоздем на стене общественного туалета.

— А я вам что говорил, дипломаты вы хреновы? — проворчал Остап Богданович. — Обращение, президент, внутриполитическая обстановка… Ерунда это все! Обращением вашим, как я вас и предупреждал, только в сортире подтираться. Внутриполитическая обстановка… Менять ее надо к чертовой матери, если она нас не устраивает! И президент, между прочим, не помазанник божий, и Дума сегодня есть, а завтра нет…

— Ну-ну, — напряженным голосом произнес Алехин, — не увлекайся, Остап.

— А чего — не увлекайся? Кого мне стесняться, если тут все свои? Чужие — вон они, за воротами ходят, отсюда не видать. А здесь, как я понимаю, собрались единомышленники, которым не безразлично, что завтра с Россией будет. Кого я должен бояться — тебя? Федора? Ну, скажи мне, Федор, должен я тебя бояться?

— Зачем? — удивился Федор Филиппович и глотнул чуть теплого чаю.

— Вот именно, зачем? Бояться вообще не надо — никого и ничего. Если знаешь, что за тобой правда, режь ее, родимую, прямо в глаза и не смотри, кто перед тобой — президент или это сборище сытых дармоедов, Государственная Дума…

Федор Филиппович мысленно поаплодировал хозяину. Дубинноголовые долдоны с большими звездами на погонах встречаются даже в таком серьезном ведомстве, как ГРУ — реже, чем в других родах войск, но все же встречаются, поскольку в армии они необходимы в качестве идеальных, не рассуждающих исполнителей. Генерал-лейтенант Рябокляч в данный момент (как, впрочем, и всегда, когда бывал на людях) выглядел типичным представителем этой непрошибаемой породы. Но это была всего лишь маска, под которой скрывался мощный интеллект талантливого командира, доктора исторических наук, тонкого психолога, опытного провокатора и большого хитреца, изрядно поднаторевшего в закулисных интригах. Это был очень серьезный противник — пожалуй, даже серьезнее Алехина, который тоже пришел в ФСБ не из интерната для умственно отсталых.

Оставалось лишь выяснить, противник ли это на самом деле.

— А ты что по этому поводу думаешь, Федор Филиппович? — спросил Алехин, глядя на него поверх кофейной чашки.

Генерал Потапчук пожал плечами.

— Ну, если здесь действительно все свои…

— Свои, свои, — заверил его генерал Рябокляч, расправляя усы. — Ябедничать не побежим, не волнуйся. Ни в Кремль, ни на Лубянку, ни в главную редакцию центрального телевидения. Так что — жарь, не стесняйся!

— Позволю себе не согласиться с мнением главы государства, — осторожно ступил на тонкий лед Федор Филиппович. — Мне кажется, внутриполитическая обстановка в стране обострена до последнего допустимого предела. А что до обстановки международной, то я не склонен придавать данному фактору такое большое значение, какое придается ему сегодня нашим высшим руководством.

— Правильно, — громыхнул Рябокляч. — Чихали мы и на Евросоюз, и на Америку! Ракеты наши при нас, никуда не делись, так что пусть занимаются своими делами и не лезут в наши!

— С другой стороны, — продолжал Потапчук, — я целиком и полностью согласен с Остапом Богдановичем: если внутриполитическая обстановка нас не устраивает, ее нужно менять. Это в наших силах, поскольку мы представляем наиболее влиятельные силовые ведомства…

— И не только их! — снова вмешался хозяин, вызвав на холеном лице Алехина легкую гримасу неудовольствия.

— Из этого следует довольно неприятный, но, как мне представляется, единственно правильный в сложившейся ситуации вывод: если, с точки зрения главнокомандующего, обстановка обострена еще недостаточно, ее следует обострить искусственно, причем до такой степени, чтобы это заметили и уже не смогли проигнорировать даже в Кремле, — заключил Федор Филиппович.

Над столом повисла тишина, которая могла означать буквально все, что угодно, от полного одобрения до глубокого шока, вызванного возмутительными речами забывшего свое место и свой служебный долг генерала Потапчука.

Как и следовало ожидать, первым эту затянувшуюся паузу прервал хозяин.

— А?! — гулким басом воскликнул он и так грохнул кулаком по столу, что стоявшая на краю ваза с фруктами свалилась вниз, рассыпав по траве свое пестрое содержимое. — Каков орел! Молодец! Ну, ведь молодец же! Как формулирует — любо-дорого слушать!

Вид у него при этом был такой, словно это он, а не Алехин привел сюда Федора Филипповича, и не просто привел, а самолично вырастил, воспитал, вывел в люди и привил надлежащее мировоззрение.

— То есть? — вопросительно заломив бровь, потребовал уточнений Алехин.

— То есть, — очертя голову, пустился во все тяжкие Федор Филиппович, — если бы Саламбека Юнусова не существовало, его следовало бы придумать. А если одного Юнусова им мало, — добавил он, помолчав, — следует придумать еще одного. И так до тех пор, пока их, наконец, не проймет.

— Орел! — опять влез со своими восторгами Рябокляч. — Значит, не ошиблись мы в тебе! Значит, правильно о тебе поговаривают, что тебе палец в рот не клади! Надо же, а по виду не скажешь… Ай, молодца!

— А люди? — спросил Алехин, терпеливо переждав эту бурю эмоций.

— А люди гибнут всегда, — сказал Федор Филиппович. — И будут гибнуть, пока мы не искореним эту заразу — окончательно, раз и навсегда. Это война, господа генералы, а на войне без жертв не обходится.

— А ты как считаешь? — повернулся Алехин к Остапу Богдановичу.

— Ты знаешь, как я считаю, — буркнул тот. — И я, в отличие от иных-прочих, не просто считаю и пересчитываю, а работаю. Федор прав: если им мало, надо еще поддать жару. Чисто теоретически, я имею в виду. То есть, если бы, то тогда. Таким вот, примерно, образом. Может, примем по пять капель за взаимопонимание?

— Я за, — сказал Алехин. — Взаимопонимание — дело святое.

— Я пас, — сказал Потапчук.

— Черта лысого тебе в селезенку, а не пас! — громыхнул Остап Богданович. — Иди ты к ляху со своим диагнозом! Тоже мне, инвалид нашелся! Больной должен лежать в санчасти, а не валять дурака в строю. А в строю военнослужащий обязан быть, как все, и наравне со всеми выполнять боевую задачу — в данном случае, по уничтожению спиртных напитков. Между прочим, коньяк в умеренных количествах очень полезен для расширения сосудов, это тебе любой врач подтвердит.

В руку Федору Филипповичу без дальнейших разговоров сунули рюмку с коньяком. Поскольку сам Остап Богданович принципиально употреблял только горилку, и притом исключительно украинского производства, а генерал-полковник Алехин отдавал предпочтение напиткам, происходящим с берегов туманного Альбиона — виски или, в самом крайнем случае, джину, — для этого хозяину пришлось почать нетронутую бутылку «Хенесси». Можно было ожидать, что после своей пламенной речи он набуровит упрямцу коньяку до краев, так, чтоб текло по пальцам — дескать, если уж согласен выпить всего одну рюмку, так пусть эта одна будет размером с добрых три, — но жидкости цвета темного янтаря в рюмке оказалось едва ли на один хороший глоток. Сие, по твердому убеждению Федора Филипповича, служило лишним подтверждением и без того не вызывающего сомнений факта, что Остап Богданович Рябокляч далеко не такой тупой бурбон, каким пытается выглядеть. Он уже явно оценил перспективы, связанные с появлением в их «кружке единомышленников» нового члена, сделал вывод, что новобранец мыслит конструктивно и способен принести ощутимую пользу общему делу, и решил, что его надо беречь — по крайней мере, не упаивать до обширного инфаркта, едва достигнув полного взаимного понимания…

— За взаимопонимание! — провозгласил Остап Богданович. — «За», «вза»… Тьфу! Не тост, а черт-те что, язык сломаешь, — не преминул добавить он, беря наизготовку вилку с насаженным на нее маринованным грибком — судя по некоторым признакам, масленком.

Они торжественно чокнулись и выпили. Федор Филиппович откинулся на тихонько скрипнувшую плетеную спинку и, жуя ломтик лимона, с приятным теплом в желудке и с холодной ясностью в голове стал ждать продолжения с каждой минутой делающегося все более любопытным и познавательным разговора.

Когда Фархад уже после захода солнца вернулся с прогулки к гостиничному комплексу «Измайлово», от него пахло зажаренной на гриле курицей, табачным дымом и пивом. Запах был так силен, что его унюхал даже Макшарип, чье обоняние заметно притупилось в результате почти непрерывного курения всего, что, будучи завернутым в бумагу и подожженным, может тлеть и туманить рассудок. Когда не было конопли или гашиша, он не брезговал обыкновенным табаком; в горах, в лесу случались тяжелые времена, когда приходилось курить сухие листья и мох (а иногда ими же и питаться). В результате Макшарип не смог бы по запаху отличить туалетную воду «Кристиан Диор» от одеколона «Гвоздика»; для партизана, живущего в лесу, это был довольно серьезный недостаток, но здесь, в Москве, он представлялся, скорее, преимуществом, поскольку благодаря нему Макшарип почти не чувствовал, как воняет этот чудовищно перенаселенный город.

Войдя в кухню, где, по обыкновению дымя самокруткой, предавался релаксации Макшарип, татарин осторожно, как хрупкий драгоценный сосуд, водрузил на стол новенький пакет с логотипом славящегося демократичными ценами и оттого весьма популярного супермаркета. В пакете, судя по проступающим сквозь полупрозрачный полиэтилен отдельным деталям, были продукты — колбаса, сыр, пакеты с чем-то кисломолочным, какие-то банки и покрытые масляными пятнами бумажные свертки. Со стороны столь бережное обращение с обыкновенным пакетом могло показаться странным; Макшарипу оно таким не казалось: он знал, что, помимо продуктов, находится в пакете, и понимал, что татарин волнуется вовсе не за пакет, а за себя.

— Получи и распишись, — благоухая перегоревшим жиром и подрумяненной до золотистой корочки куриной кожей, сказал Фархад, отступая от стола. Запах он, несомненно, притащил с собой из дешевой забегаловки, где встречался с курьером уважаемого Саламбека. — Мне сказали, ты знаешь, что с этим делать.

Макшарип сонно кивнул, затягиваясь горьким дымом.

— Постой, — сказал он, видя, что татарин вознамерился улизнуть от греха подальше в соседнюю комнату, где на диване перед бормочущим телевизором сидела, уставившись в экран стеклянным, невидящим взглядом, одурманенная наркотиком Залина. — Сначала переложи продукты в холодильник.

— Зачем? — спросил Фархад, которому явно не хотелось лишний раз прикасаться к пакету, а тем более, лезть вовнутрь.

— Чтобы не испортились до завтра, — пояснил Макшарип. — Ты что, боишься? Э, стыдно, дорогой! Без детонатора это просто глина. Вернее, торф — может гореть, но не может взорваться. Ты можешь играть этим пакетом в футбол, если тебе придет в голову такая странная мысль, и ничего не случится. Кроме того, конечно, что ты порвешь пакет и попортишь еду.

— Правда? — недоверчиво переспросил Фархад.

— Правда, — лаконично ответил дагестанец, воздержавшись от дальнейших комментариев.

Ему хотелось спросить, помнит ли напарник, как разобрать и собрать автомат Калашникова, но он не стал понапрасну сотрясать воздух. То, что у Фархада начисто отсутствует боевой опыт, было видно и так, без расспросов и экзаменов. Это бросалось в глаза буквально на каждом шагу и всякий раз заставляло Макшарипа задуматься о том, какая же роль в действительности отведена им с татарином в предстоящих событиях. Получалось, что роль эта, хоть и важна, но незавидна, ибо почти ничем не отличается от роли Залины Джабраиловой и ее глупого, самонадеянного брата, из-за собственного упрямства погубившего и себя, и сестру.

Для уважаемого Саламбека все они были просто одноразовым расходным материалом, наподобие пуль в магазине его пистолета. Кого заботит судьба пули после того, как прозвучал выстрел? Пуля может поразить цель или просвистеть мимо, но назад ее уже не вернешь и повторно не используешь — быстрее, проще и дешевле взять новую…

— Скажи, пожалуйста, дорогой, — внезапно вспомнив кое-что, забытое под воздействием «афганки», спросил он у Фархада, который осторожно брал из пакета банки и свертки и перекладывал их в холодильник, — а что за спектакль ты устроил с этим неверным, помощником депутата? Какая еще машина, какие фрукты?

Фархад снисходительно усмехнулся, подчеркивая свое мнимое умственное превосходство. Покончив с продуктами, он закрыл холодильник, молча вышел в коридор, заглянул в гостиную, где все так же бормотал телевизор, вернулся на кухню и плотно закрыл за собой дверь.

— Я просто не все успел тебе сказать, — заявил он. — Юнусов велел нам завтра утром передать девчонку его человеку, который доставит ее в нужное место. А мне он приказал лично забрать в гараже Бек-Мурата грузовик и в полдень подогнать его к выходу со станции метро. Скажу тебе, как брату: не знаю, что задумал уважаемый Саламбек, но мне почему-то совсем не хочется садиться за руль этой машины. Пусть лучше это сделает неверный. Я доеду с ним до места, прослежу, чтобы он куда-нибудь не свернул, а потом выйду из машины — скажу, что пошел искать человека, который заберет товар, — и откуда-нибудь издалека, из безопасного места посмотрю, что будет.

— Ты умный, — похвалил Макшарип, выдвигая из-под стола загодя извлеченную из тайника под половицей увесистую брезентовую сумку. — Только зачем ты все это мне рассказываешь? А вдруг я перескажу наш разговор Саламбеку, которого ты так уважаешь и боишься?

Некоторое время Фархад молча хлопал на него глазами, стоя столбом посреди кухни. Взгляд у него был бессмысленный, остекленевший, как у мертвого; простой вопрос дагестанца явно поставил его в тупик, подсказав то, о чем этот умник явно не успел подумать, прежде чем открыть рот.

— Ты все равно не знаешь, как его найти, — наконец, выпалил он.

— Почему ты так уверен? — придвигая к себе наполовину опустевший пакет, спросил Макшарип и рассмеялся, роняя с самокрутки крупные искры. — Не бойся, я действительно не знаю, где его искать и по какому номеру ему звонить. А если бы знал, все равно ничего не сказал бы. Неизвестно, как посмотрел бы на это он, но мне кажется, что великое дело ислама ни капельки не пострадает, если вместо тебя умрет этот неверный. Главное, чтобы машина в нужное время оказалась в нужном месте, а ему с его удостоверением действительно будет намного легче это сделать, чем тебе. И, если твоя догадка верна — а я думаю, что ты все понял правильно, — с твоей стороны и впрямь будет намного умнее посмотреть, как все это произойдет, издалека. Боюсь, в кабине грузовика в этот момент будет жарковато…

Говоря, он по одному выкладывал из своей сумки мотки тонких проводов в разноцветной изоляции и какие-то мелкие непонятные предметы, о назначении и принципе работы которых Фархад мог только догадываться, да и то очень смутно. Татарин оглянулся в сторону гостиной, откуда доносился приглушенный голос телевизионного диктора, и на его круглом лице опять возникло столь ненавистное Макшарипу блудливое выражение.

— Она твоя сестра по вере, — напомнил дагестанец, в строгом, установленном раз и навсегда порядке раскладывая перед собой необходимые материалы и инструменты. Он затушил в пепельнице тлеющий окурок самокрутки и переставил ее со стола на подоконник. — И то, что она завтра умрет, не дает тебе права поступать с ней бесчестно. Аллаху это не понравится, и он тебя покарает. Но еще раньше тебя покараю я, потому что она — моя землячка, а у нас не принято давать в обиду своих женщин. Не смотри туда, смотри сюда. Садись и наблюдай за тем, что я буду делать. Это не так приятно, как то, о чем ты сейчас думаешь, зато куда более полезно. Когда-нибудь это умение тебе пригодится. Меня учил сам Хаттаб, правой рукой которого называет себя уважаемый Саламбек. Не знаю, известно ли об этом уважаемому Саламбеку, но у Хаттаба не было правой руки, он потерял ее давным-давно… Может быть, отделившись от тела Черного Араба, она выросла, отпустила бороду и назвалась Саламбеком Юнусовым? Наверное, так и есть, потому что больше этому Саламбеку просто неоткуда было взяться…

— Много ты понимаешь, — без особенной уверенности огрызнулся Фархад, нехотя присаживаясь на табурет.

Речи напарника казались ему непозволительными и провокационными, но он и сам минуту назад наговорил лишнего, посвятив дагестанца в свои планы, явно шедшие вразрез с планами уважаемого Саламбека. Кроме того, ему уже начал чудиться в словах Макшарипа некоторый резон. Так бывает всегда, когда подчиненный начинает по-своему интерпретировать приказы, водя начальство за нос. Водить за нос можно только того, кого не уважаешь и считаешь глупее себя; заняв эту сомнительную позицию, человек поневоле ищет у окружающих поддержки и одобрения, с радостью принимая на веру любую гадость, сказанную о водимом за нос начальнике.

— А что, — спросил он, чтобы задобрить Макшарипа, — ты правда знавал Хаттаба?

— Не близко, — признался дагестанец. — Он примерно полторы недели вел в нашей группе занятия по подрывному делу. Однажды он даже пожал мне руку, клянусь. Мне приятно об этом вспоминать, потому что он был великий воин и отличный подрывник…

— А рука? — напомнил Фархад.

— Ну, что — рука?.. Думаешь, потерять руку, возясь с детонатором, может только растяпа и неумеха? Тут не все зависит от человека, заводские детали иногда оказываются бракованными, знаешь ли…

Татарин испуганно отшатнулся от стола. Макшарип засмеялся, не прерывая работы.

— Погоди, еще рано. Я скажу, когда придет время бояться… Да, Хаттаб был подрывник милостью самого Аллаха, он многому нас научил за те несчастные полторы недели, что мы провели вместе. Когда-нибудь я покажу тебе, как сделать осколочную бомбу из пустой консервной жестянки, стеклянной банки и химикатов, которые можно найти почти на любой кухне…

Его темные, заскорузлые пальцы с обломанными, обведенными траурной каймой грязи ногтями касались неуклюжими и малоподвижными, как узловатые корни старого дерева, но, глядя, как эти толстые пальцы с неожиданной ловкостью безошибочно соединяют в одно смертоносное целое разрозненные мелкие детали, Фархад невольно залюбовался. Не переставая монотонно рассказывать о Хаттабе, Басаеве и других легендарных людях, под началом которых ему довелось воевать, Макшарип что-то наматывал, свинчивал, припаивал и отпаивал. От его паяльника поднимался синеватый, пахнущий канифолью дымок; за окном становилось все темнее, последние отблески догоревшего заката уже ушли с западного горизонта, в темноте сверкали россыпи освещенных окон. Воображение рисовало заслушавшемуся Фархаду сцены героического прошлого, а при упоминании о суммах, которые Макшарип некогда получал за участие в боевых операциях и отправлял родным в Дагестан, у молодого татарина перехватывало дух. Он жалел, что поздно родился и не успел по-настоящему повоевать за ислам, и надеялся, что былые славные времена вернутся раньше, чем он состарится, одряхлеет и умрет. Правда, его немного смущало то обстоятельство, что на войне не только одерживают славные победы и лопатой гребут премиальные, но и погибают. Однако, когда мечтаешь о богатстве и славе, на такие мелочи, как перспектива быть разорванным на куски шальным снарядом, легко закрыть глаза. Смерть, увечья и лишения не имеют значения, пока мечты остаются мечтами; Фархад знал, что действительность груба и неприглядна, но предавался мечтам с почти детским удовольствием.

Помимо воинской славы и богатства, Фархад Назмутдинов мечтал о сидевшей в соседней комнате девушке. Он уже сто раз во всех волнующих подробностях представил себе, как это могло бы быть, и теперь, когда от верной смерти девчонку отделяло чуть больше двенадцати часов, был полон решимости во что бы то ни стало получить свое.

Это представлялось не особенно сложным — проще, по крайней мере, чем стяжать богатство и славу на полях сражений, про которые еще неизвестно, состоятся они или нет. Дагестанец, так рьяно защищающий честь землячки, по ночам спит, как убитый, и странно, что эта старая сука, что живет этажом ниже, не просыпается от его храпа и не барабанит своей клюкой по трубам. А если в его вечерний чай добавить капельку той дряни, что хранится в холодильнике, девчонку можно будет насиловать всю ночь напролет прямо на нем. А утром, проснувшись, ни тот, ни другая ничего не вспомнят, и все угрозы дагестанца, таким образом, превратятся в пустое сотрясение воздуха…

Приняв решение, татарин заставил себя сосредоточиться на том, что делал Макшарип, чтобы овладевшее им возбуждение не стало заметно со стороны. Это ему хоть и не сразу, но удалось, и он стал, мало что понимая, наблюдать за процессом сборки устройства для дистанционного подрыва с той же бессмысленной, бесцельной сосредоточенностью, с какой изнывающая от безделья комнатная собачка следит за мелькающими в воздухе руками занятой шитьем хозяйки.

— Странные дела творятся в этом мире, — впустив Федора Филипповича в квартиру и заперев за ним дверь, сообщил Глеб Сиверов. — Происходят странные события, в воздухе витают странные, непривычные запахи — то пива, то коньяка… Что-то вы, товарищ генерал, зачастили, совсем себя не бережете!

— Себя понюхай, — отринув предложенный подчиненным витиеватый стиль, коротко и не слишком любезно посоветовал генерал.

Глеб хмыкнул и почесал стриженый затылок. Принятая полчаса назад таблетка препарата, нейтрализующего алкоголь, уже подействовала; хмель прошел почти мгновенно, но запах, разумеется, никуда не делся.

— Было дело, — признался он. — Ходил в народ, налаживал контакт с братьями по разуму. Так что это, можно сказать, была производственная необходимость.

— Вот и у меня производственная необходимость, — устраиваясь на диване, проворчал Потапчук. — Тоже контакт… Вернее, стыковка на орбите. Как же без смазки?

— Высоко? — как бы между прочим поинтересовался смекалистый Глеб.

— Высоковато, — кивнул генерал. — Выше, во всяком случае, чем я привык летать. А ты вообще только и можешь, что, сидя внизу, время от времени сбивать с этой орбиты потерявшие управление объекты. Ладно, оставим на время военно-космическую тематику и вернемся к делам земным — так сказать, к нашим баранам.

— Что бараны, то бараны, — согласился Глеб и кратко ознакомил генерала с подробностями исторической встречи в прихожей съемной квартиры в Измайлово.

— Помощник депутата, — выслушав его, хмыкнул Потапчук. — Вот так у электората и вырабатывается негативное отношение к органам законодательной власти!

— Каков электорат, таковы и органы, — заметил Глеб.

— Ну, и до чего же ты со своим электоратом договорился?

— Даже сказать неловко, — застеснялся Сиверов. — В общем, если я все правильно понял, мы условились завтра около полудня устроить еще один взрыв на станции метро «Лубянка».

— Что?! — вскинулся генерал. — Ты что, опять с Забродовым встречался? После этих встреч ты всегда начинаешь как-то странно шутить. Но позволь заметить, эта шутка не лезет уже ни в какие ворота. Даже Илларион ее бы не оценил.

— Какие уж тут шутки, — сказал Глеб. — Я как раз хотел просить вас как-нибудь устроить, чтобы завтра в указанное время и в указанном месте не работала мобильная связь…

Федор Филиппович взъерошил пятерней волосы.

— Вот так просьба, — сказал он после непродолжительной паузы. — Действительно, юмором даже и не пахнет. Ты знаешь, сколько в городе мобильных операторов? Ты можешь вообразить, о каких убытках идет речь? А что они с нами за это сделают, ты можешь себе представить? Ведь по судам затаскают, на части разорвут!

— Нашу контору? — позволил себе усомниться Глеб.

— Да плевать они хотели на нашу контору! Контрольные пакеты все до единого за границей, и головные офисы вместе с советами директоров там же, за бугром. Да и не будет этого ничего, они просто поднимут нас на смех, когда мы обратимся к ним с такой просьбой: взять и вот так, за здорово живешь, обесточить аппаратуру.

— Они будут смеяться еще сильнее, когда рядом с выходом из метро взорвется машина с гексогеном, — предрек Глеб. — Не легковушка, заметьте, а грузовик. И вы будете хохотать вместе с ними, потому что за рулем этого грузовика будет сидеть ваш покорный слуга. Наконец-то и мне представится случай побывать на высокой орбите! Кому из архангелов вы хотели бы передать привет? Думайте быстрее, время не ждет! Завтра в двенадцать ноль-ноль мне предстоит серьезный разговор у райских врат, надо бы подготовиться — побриться, чистое бельишко надеть…

— Да погоди ты, — с досадой перебил его Федор Филиппович, — погоди со своим словоблудием! Это что — серьезно? Ты хочешь сказать, что они изменили план? А как же шахидка?

Глеб вытряхнул из пачки сигарету.

— Насчет планов они ничего не сказали, — проговорил он, закуривая. — Рядовые исполнители, пешки — что они могут знать, кто их станет посвящать в свои замыслы? Но когда я привел девушку, они обрадовались так, будто и впрямь нашли заблудившуюся в чужом городе сестру. Так что, полагаю, шахидка остается в силе. А грузовик нужен для страховки, на тот случай, если девушку задержат или машинка не сработает. А еще — для усиления эффекта. Вы только представьте: вот она взрывается в метро. Грохот, дым, кровь, разорванные тела… Начинается паника, народ валом валит наверх, а снаружи, наоборот, к станции подтягивается любопытное дурачье — поглядеть, что стряслось, сделать пару фотографий на память. Сюда же менты и самые инициативные сотрудники нашей расположенной поблизости конторы. И тут в этой вопящей и мечущейся толпе взрывается грузовик, в котором этого чертова гексогена никак не меньше тонны… Как вам такой сюжетец? Думаю, тут сорока покойниками дело не обойдется!

Федор Филиппович употребил одно из тех словечек, которыми обычно не пользовался, оставляя это приятное занятие нижним чинам — по преимуществу прапорщикам.

— Глушилки попробовать? — размышляя вслух, пробормотал он.

— Глушилки помогут внизу, в помещении станции, — заметил Глеб. — А на площади толку от них будет, как от козла молока. Да и не о том мы с вами говорим, Федор Филиппович. Предотвратить этот теракт проще пареной репы, поскольку мы о нем знаем. Прикажите, и я прямо сейчас смотаюсь в Измайлово, упакую моих корешей и доставлю к вам сюда для приватной беседы. Они нам скажут, где ночует грузовик, мы вышлем туда спецназ… да я и сам справлюсь — как говорится, без шума и пыли. Девушку отправим домой, к маме с папой, станцию на всякий случай закроем, а джигитов засунем в СИЗО и заведем уголовное дело по статье «терроризм». И все, теракт предотвращен, можно вертеть дырки в лацканах и оттопыривать карманы. Тут вопрос в другом: чего мы хотим? Просто предотвратить теракт или предотвратить теракт и попутно взять за хобот этого Юнусова, чтобы посмотреть, что это за овощ у нас на грядке вызрел? Правая рука Хаттаба… Да где этот баран видел у Хаттаба правую руку?!

— Ну, родился-то он с двумя, — иронически заметил Федор Филиппович, немного успокоенный тем обстоятельством, что двойного взрыва на Лубянке, кажется, действительно можно избежать, даже не прилагая к этому каких-то особенных, сверхчеловеческих усилий. — Послушай, а может, ты зря драматизируешь ситуацию? Ты действительно проделал огромную работу, выявив преступную группу, члены которой, возможно, выдадут нам главаря…

— Вы сами-то в это хоть чуточку верите? — непочтительно перебил начальство Слепой. — Вы их видели, этих «членов»? Это же пушечное мясо, марионетки! Ничего они нам не скажут. И не по идейным соображениям, а просто потому, что ни черта не знают. Если у них есть связь с Юнусовым, то она, скорее всего, односторонняя. Как только мы их возьмем, он просто выбросит мобильный телефон и купит другой в ближайшем салоне связи. А вместо нескольких баранов, которых мы запрем в кутузке, выпишет с Кавказа десяток новых… Нет, это пустой номер. Прямой контакт с Юнусовым, возможно, поддерживал Тагиев, который застрелился в парке. Иначе с чего бы ему стреляться? Мент-перевертыш — не тот психологический тип, которому свойственны подобные импульсивные поступки, он вышиб себе мозги, потому что знал: в его случае выражение «лучше смерть, чем плен» — это не просто красивый лозунг, а голая правда. Нет, Федор Филиппович, эта девушка и все, что вокруг нее наверчено, — наш единственный шанс. Не воспользуемся — локти будем кусать!

— А если воспользуемся и проиграем?

— Тогда кусать будет уже нечего…

— Что мне в тебе всегда нравилось, — сказал Федор Филиппович, — так это твой неисправимый оптимизм и умение подобрать нужные слова, чтобы поддержать и успокоить ближнего. Особенно начальство.

— Начальство и ближний — не всегда одно и то же, — откликнулся Глеб, возясь с кофеваркой и попыхивая сигаретой. — И потом, начальство, которое надо успокаивать, явно сидит не на своем месте. Это оно нас, сирых и убогих, должно по головке гладить: ничего, ребятки, потерпите еще чуток, и будет вам небо в алмазах! Вы телевизор смотрите? Умные начальники именно так себя и ведут. И никто их не утешает.

— Много ты знаешь, утешают их или не утешают, — проворчал генерал. — Значит, ты предлагаешь работать по предложенному ими сценарию: девушка на станции, ты с грузовиком наверху, у выхода? Ох, тревожно мне как-то! Ладно, допустим, с мобильной связью я как-нибудь разберусь. В конце концов, если эти толстосумы не согласятся чуточку материально пострадать во имя общественной безопасности, отправлю пару-тройку человек прогуляться по крышам и немножко подправить им антенны, чтобы в следующий раз знали, что главнее — людские жизни или их доходы.

— Вот, — удовлетворенно произнес Глеб, — сие речь не мальчика, но мужа. Ломом их, ломом! Не по рогам, так по антеннам. Я бы сам пошел, да жаль, буду занят.

— Ты мне еще поостри, луддит доморощенный… В общем, с дистанционным подрывом мы как-нибудь разберемся. Даже если они воспользуются не телефоном, а пультом от какой-нибудь радиоуправляемой игрушки или обычной рацией, забить сигнал не составит труда: как ты справедливо заметил, наша контора рядом, и старые глушилки, хоть и простаивают по причине повальной демократии и гласности, находятся в полной исправности. Короче, наш бронепоезд как стоял на запасном пути, так и стоит. «Голос Америки» забивали, а уж этот комариный писк и подавно забьем!

— Я все-таки думаю, что они воспользуются мобильным телефоном, — сказал Глеб. — Это просто, доступно, надежно, а главное, незаметно. Человек, звонящий по мобильному телефону, не привлечет ничьего внимания. Иное дело дядя, стоящий посреди площади с пультом управления от кордовой модели! Здоровенная черная коробка на шести батарейках типоразмера «Д» и метровая телескопическая антенна — вот это да, это зрелище не для слабонервных! Мимо такого даже самый тупой мент спокойно не пройдет. И я очень надеюсь, что дело не дойдет до использования наших стационарных глушилок. И вообще, хотелось бы, чтобы в эту операцию было вовлечено как можно меньше сил и подразделений нашего ведомства. Вы да я, да еще парочка человек для страховки — по возможности, надежных, проверенных и не в больших чинах.

— Вижу, куда ты клонишь, — невесело усмехнулся генерал. — Согласен, хотя… Ладно, будем считать, что с дистанционным подрывом мы более или менее разобрались. А что, если они воспользуются психотропными препаратами?

— Для этого и нужны дополнительные люди, — сказал Глеб. — В качестве наблюдателей. Девушку надо аккуратно вести от самого Измайлово и незаметно встретить на Лубянке. Если ее накачают психотропными, это будет видно даже издалека. Тогда ее придется просто аккуратно брать, обезвреживать бомбу и действовать дальше по обстоятельствам. Но на месте этого Юнусова я бы не стал рисковать, связываясь с химией. Ведь заметить в толпе мусульманскую девушку с неадекватными реакциями может случайный постовой милиционер или просто прохожий, который хотя бы понаслышке знает, что такое психотропные вещества. Ее спугнут, и взрыв произойдет не в то время и не в том месте. А что до грузовика, то здесь о психотропных и говорить не стоит. Допустим, тот бедняга, Мамед Джабраилов, еще мог худо-бедно проехать километр-другой по Махачкале, находясь под воздействием этой дряни. А далеко ли такой водитель уедет в центре Москвы? До первого светофора, это максимум. А верней всего, что у него просто не получится тронуться с места без аварии со всеми вытекающими из нее последствиями. В результате произойдет еще один взрыв — не тогда и не там, где запланировано, и вместо громкой, эффектной акции устрашения с широким международным резонансом получится какая-то невнятная ерунда. По телевизору скажут, что в грузовике взорвалась неисправная газобаллонная установка, вот вам и все устрашение, оно же возмездие…

— Убедительно, — кивнул Федор Филиппович, ставя точку в обсуждении данного вопроса. — Теперь пойдем дальше. С чего, собственно, ты взял, что там будет лично присутствовать Юнусов или кто-то из его ближайших подручных? Мобильный телефон в качестве дистанционного взрывателя тем и удобен, что на него можно позвонить откуда угодно — хоть из съемной квартиры в Чертаново, хоть из Махачкалы, хоть из Нома, штат Аляска…

— Ага, — подхватил Глеб. — Позвонить и гадать, взорвалось оно там, или где-нибудь отошел контакт, или случился сбой в сети, или служба безопасности в кои-то веки оказалась на высоте… Кому это надо? Кто-то должен увидеть все своими глазами и оперативно доложить: алло, шеф, все в полном порядке! А если не в порядке, объяснить, в чем причина. Да и на видеокамеру все заснять не помешает, чтобы потом убедительно отчитаться перед теми, кто выписывает чеки. Чтобы они, в свою очередь, не сказали: да что ты нам впариваешь, это у них подземный газопровод прорвало! Какие еще деньги! Может, тебе и за наводнение в Польше заплатить?

— Да, — согласился генерал, — это тоже убедительно. Что-то я сегодня не в форме, — пожаловался он. — Позволяю, а главное, даю повод какому-то мальчишке учить меня азбуке ремесла!

— Стыковка на орбите, — предположил Сиверов. — Вернее, использованная в ходе этой сложной операции морозоустойчивая спиртосодержащая смазка, ароматизированная экстрактом «Хенесси»…

— Ближе к делу, — буркнул генерал.

— В силу вышеизложенного, — продолжал Глеб, — я убежден, что там непременно будет кто-то, имеющий прямой выход на Юнусова. А может быть, с учетом понесенных противником потерь, и сам уважаемый Саламбек — недостающая правая рука однорукого дохлого араба. И наше дело — не проморгать человека, который засуетится, тыча пальцами в клавиши телефона, когда его шахидка даже не подумает взорваться. Это будет непросто, но надо, черт возьми, постараться, иначе не стоило и огород городить!

— Постараемся, — сказал Федор Филиппович. — Не думай об этом, это не твоя забота.

— Так уж и не моя, — хмыкнул Сиверов, переливая кофе из запотевшей стеклянной колбы в изящную чашку китайского фарфора. — Я еще раз убедительно прошу вас, Федор Филиппович, привлечь к этой операции только жизненно необходимый минимум личного состава. И, если это окажется возможным, воздержаться от консультаций с командным составом нашего ведомства… да и других силовых ведомств тоже.

— Что, перестрелку в парке забыть не можешь? — невесело поддел его Федор Филиппович.

— Ну, до перестрелки как таковой дело не дошло, — уточнил Слепой, — с их стороны прозвучал всего один выстрел, да и тот, что называется, в свои ворота. Но факт, согласитесь, весьма показательный. Кто-то же их предупредил, что никакого беглого бомбиста в природе не существует! И этот кто-то располагает широчайшими возможностями и неограниченным доступом к информации для служебного пользования.

— Да, условия для работы не самые комфортные, — вздохнул Федор Филиппович. — А главное, не люблю я со своими воевать! Меня и так уже за глаза палачом обзывают, а скоро, боюсь, и прятаться перестанут.

— Обзывают те, по ком давно пуля плачет, — все-таки счел возможным слегка утешить начальство Сиверов. — Или просто дурачье.

— Бог им судья, — нетерпеливо отмахнулся от его сочувствия генерал. — Надо, пока не поздно, обсудить самый, на мой взгляд, важный вопрос. И самый щекотливый. Рассуждаешь ты логично и вполне убедительно, но все твои рассуждения — замок на песке. Фундамента под ними нет, и знаешь, почему? Потому что невозможно логически объяснить самое главное: КАК, черт возьми, ты вышел на эту шайку. Просто шел по улице и споткнулся о шахидку, доставленную в Москву по приказу того самого человека, за которым мы все уже который месяц гоняемся, высунув языки. В два счета склонил ее к добровольному сотрудничеству, внедрился в банду и получил ответственное задание, от успеха которого зависит исход всей военной кампании… Ты сам чувствуешь, как это звучит?

— Как полный бред, — ответил Сиверов с готовностью, прямо указывавшей на то, что он провел немало времени, размышляя на затронутую Федором Филипповичем тему.

— То-то и оно, — сказал генерал.

— Куда более логичным и фундаментально обоснованным выглядит предположение, что все это — просто отвлекающий маневр, предпринятый с целью ввести нас в заблуждение и нанести удар там, где мы его не ждем, — сказал Глеб. — Действительно, легкость, с которой я вошел с ними в контакт, выглядит крайне подозрительно, а уж случайная встреча на улице с родной сестрой махачкалинского смертника и вовсе попахивает мистикой, которую, как вы знаете, я терпеть не могу. Или она все-таки не Джабраилова? — вдруг встревожился он.

— Джабраилова, Джабраилова, — успокоил его Потапчук. — Я навел справки, сомнений никаких — это она. Исчезла в Махачкале в день смерти брата, объявлена в розыск. Фотография в ориентировке ее, и местной милиции даже удалось найти свидетелей, у которых хватило смелости признаться, что они видели, как Залину Джабраилову увезли от магазина на шикарном белом пикапе, а ее брата задержали на улице милиционеры за то, что размахивал пистолетом, и затолкали в тот самый «уазик», на котором он двумя часами позже таранил ворота Кировского РОВД. Так что она — это точно она, и рассказ ее полностью подтверждается.

— Тем хуже для меня, — сказал Глеб. — Я же говорю — мистика! Куда проще и логичнее предположить, что я переметнулся на сторону противника и теперь вожу вас за нос, отрабатывая полученное авансом вознаграждение.

— Да, — с серьезным видом согласился Федор Филиппович, — это действительно расставляет все по своим местам.

— Для вас — может быть, а для меня — нет. Потому что я-то знаю, что действительно случайно оказался в Измайлово и случайно наткнулся на эту девушку. Кроме того, если бы я взялся водить вас за нос, я придумал бы что-нибудь более убедительное, чем случайная встреча с нужным человеком посреди двенадцатимиллионного города, да еще и в районе, где мне абсолютно нечего было делать!

— Может, у тебя случилось помутнение рассудка, — предположил генерал. — Не сумел придумать убедительное вранье и решил: чего там, и так сойдет! Генерал мне доверяет, и даже сама великая Ванга говорила, что я — экстрасенс… А на паранормальные способности еще и не такое можно списать!

— Мне сдать оружие? — надулся Сиверов.

— Любишь смеяться над другими — умей терпеть шутки в свой адрес, — попенял ему Федор Филиппович. — Ладно, допустим, я тебе верю. И что получится, если принять за аксиому, что ты — не крот, а просто счастливчик?

— Получится, что версия об отвлекающем маневре не такая уж логичная и убедительная, как может показаться на первый взгляд. Есть как минимум две причины, в силу которых она-то как раз и представляется полным бредом. Первая: если нас хотели ввести в заблуждение, зачем было затевать стрельбу в парке? Приняли бы меня в образе Стрельникова, как родного, и сливали бы дезинформацию в любых количествах… Чем плохо? Зачем такие сложности — девушка, скинхеды, грузовик, ложный теракт?

— Стрельбу в парке затеял ты, — напомнил генерал. — Нервы не выдержали, что-то почудилось, вот и сорвался… И задание провалил. А теперь заговариваешь мне зубы.

— Тогда бы я сказал, что они первыми начали в меня палить, — резонно возразил Глеб. — И вообще, что же это получается: опять у вас я кругом виноват?

— А кто же еще? — хладнокровно парировал Потапчук. — Как ты правильно подметил, нас в этом деле всего двое: ты да я. Кто же, если не ты?

— Вы, товарищ генерал.

— Не понял, — строго произнес его превосходительство.

— Да что ж тут непонятного-то, господи! Не пейте вы больше этот коньяк, ей-богу, невозможно же работать… Если легенду бомбиста Стрельникова теоретически мог расколоть любой человек, обладающий для этого необходимыми возможностями, то в случае с Залиной Джабраиловой все чуточку сложнее. Чтобы так ловко ее мне подсунуть, нужно было, как минимум, знать, кто я такой — кем и на кого работаю, как выгляжу, на чем езжу, какое задание выполняю в данный момент… А кому, кроме вас, это известно?

— Никому, — озадаченно ероша шевелюру, признал Потапчук.

— Вот это и есть вторая причина, по которой версия об отвлекающем маневре не кажется мне достойной внимания, — заключил Глеб.

Они немного помолчали, каждый по-своему думая об одном и том же.

— Значит, завтра, — сказал, наконец, Федор Филиппович.

— В полдень, — уточнил Глеб. — Ну, плюс-минус…

— Естественно. Ты сейчас куда — домой?

— Нет. Это ж с утра опять прощаться, снова что-то врать, а потом еще приводить себя в соответствие с обстановкой… Я здесь заночую. Хочется еще немного посидеть за компьютером, проверить кое-что…

— Какие-то конкретные мысли? — заинтересовался генерал.

— Да нет, наоборот, смутные сомнения, — сказал Глеб. — Как будто сел на гвоздь и не пойму: то ли там, снизу, и вправду что-то колется, то ли это мне мерещится… Может, вас сначала подвезти? Компьютер никуда не убежит, спать я все равно не собираюсь…

— Нет, — внезапно приняв удивившее его самого решение, отказался Потапчук. — Я, пожалуй, посижу тут, с тобой. Если не помешаю, конечно.

— Не помешаете. Только вам бы выспаться…

— А я, если что, прямо тут, на диванчике.

— Я свет буду жечь, — предупредил Глеб. — И курить.

— Ничего, — сказал Федор Филиппович, — кури на здоровье, я привык. Тебе бы самому поспать не мешало.

— На том свете отосплюсь, — легкомысленно ответил Глеб.

Федор Филиппович промолчал. Сиверов тоже не стал забирать обратно свои слова, но оба почти синхронно подумали, что, учитывая обстоятельства, перспектива хорошенько выспаться на том свете для него может оказаться не столь уж отдаленной.

Макшарип отложил паяльник и аккуратно, чтобы не повредить, отодвинул в сторону собранное устройство. Теперь настала очередь пакета. Заглянув вовнутрь, дагестанец увидел там два обернутых бумагой увесистых брикета. Упаковка была фабричная, украшенная с раннего детства знакомым каждому жителю постсоветского пространства блеклым синевато-белым орнаментом и надписью: «Дрожжи пищевые».

Дагестанец извлек один брикет из пакета и развернул упаковку. То, что лежало внутри, действительно напоминало дрожжи, хотя имело другой, не коричневатый, как у дрожжей, а холодновато-серый оттенок. Макшарип знал, что это. На ученом жаргоне военных химиков и саперов данное вещество именовалось пластифицированной диперекисью ацетона; не умея выговорить это труднопроизносимое и никому не нужное название, Макшарип, как и все вокруг, говорил о нем просто: пластиковая взрывчатка.

Эта занятная субстанция имела одно интересное свойство: взрыв получался тем мощнее, чем сильнее ее удавалось спрессовать перед употреблением. Дагестанец потыкал в брикет пальцем. Брикет был плотный, как подсохшие дрожжи, за которые должен был, по замыслу, сойти при поверхностном осмотре. Весил он, на глаз, около килограмма; произведя нехитрый подсчет, Макшарип задумался. Два килограмма этой дряни в пересчете на тротиловый эквивалент — это немало, но и не так много, чтобы разрабатывать сложную и рискованную операцию ради такой мелочи. Пострадавшие, конечно, будут, особенно если взрыв прогремит в битком набитом вагоне. Но мобильная связь работает далеко не на каждом перегоне; скорее всего, Залину взорвут на станции, а это еще уменьшит и без того не слишком внушительное число потенциальных жертв.

Значит, главный заряд будет в грузовике. Воистину, все гениальное просто! Настроение у москвичей сейчас такое, что, даже если в метро громко хлопнуть в ладоши, толпа немедленно устремится к эскалаторам, топча упавших. А когда они, панически блея, как стадо напуганных внезапно разразившейся грозой баранов, хлынут на поверхность, в гуще толпы взорвется под завязку набитый гексогеном грузовик…

Дагестанец усмехнулся: был Саламбек Юнусов правой рукой Черного Араба или не был, неизвестно, но уроки Хаттаба он усвоил крепко. Этот фокус придумал именно Хаттаб; правда, он говорил не о метро, а о здании — желательно, общественном, но какая разница? Метро — тоже общественное здание, вроде вокзала, только под землей…

Уважаемый Саламбек уже однажды воспользовался этим трюком, взорвав припаркованный напротив захваченной его людьми студии кабельного телевидения автомобиль в тот самый момент, когда подъехавшие спецназовцы уже выгрузились из автобуса, но еще не успели рассредоточиться и залечь. Что ж, независимо от того, в каких отношениях этот человек находился с покойным Хаттабом, в изобретательности и дерзости ему не откажешь…

Он поднял на Фархада затуманившийся, обращенный внутрь себя взгляд. Макшарип почти не видел напарника: ему вдруг живо представилась сидящая в соседней комнате Залина. Очутившись среди единоверцев, она снова надела хиджаб; честно говоря, Макшарипу было трудно судить, какой из двух образов ей больше шел — традиционный, с хиджабом, или современный, с короткой стрижкой. Одно он знал наверняка: то, как Залина будет выглядеть завтра после полудня, если все пойдет по плану Саламбека Юнусова, не понравится никому, в том числе и всемогущему Аллаху. Макшарипа мучил вопрос, которым он никогда прежде не задавался: что больше порадует всемогущего — сотня убитых иноверцев или одна спасенная мусульманка? В краткий период затишья между двумя войнами, когда Чечня жила по законам шариата, являя собой жутковатый пример того, во что можно превратить даже самую праведную веру, отдав ее на откуп бандитам, Макшарипу довелось перекинуться парой слов с муллой, который был настолько стар, что уже ничего не боялся. Некоторые утверждали, что он просто выжил из ума и оттого неспособен держать язык за зубами, но Макшарип в этом сильно сомневался. Так вот, на этот вопрос старый мулла ответил бы однозначно: одна спасенная душа лучше тысячи погубленных. Потом его убили наемники-арабы, но к делу это уже не относится…

— Что? — спросил Фархад, слегка напуганный его тяжелым, неподвижным взглядом.

— Давай, — спохватившись, что забыл о самом главном, сказал Макшарип.

— Что? — повторил татарин, на этот раз с другой, агрессивной интонацией, ясно говорившей, что он все понял, но прикидывается дурачком в надежде, что кривая вывезет.

— Телефон, — сказал Макшарип. — Тот самый, который тебе передал посыльный Саламбека. Без него все это, — он кивнул в сторону устройства, на сборку которого потратил битых полчаса, — просто ни на что не годный мусор, а бомбу придется взрывать при помощи бикфордова шнура, которого у нас, между прочим, нет. Да и кто станет его поджигать — ты?

Фархад скривился и, вынув из заднего кармана, почти швырнул на стол мобильный телефон — простой, дешевый, но новенький.

— Так бы сразу и сказали, — лживо елозя глазами по углам, с неубедительно разыгранной обидой произнес он. — Я думал, подарок, из уважения… Хотел сестре отдать, она еще маленькая, ей в самый раз…

— Включи, — осторожно вдавливая в податливую серую массу латунный цилиндрик детонатора, сказал Макшарип. — Пин-код не забыл?

— Четыре единицы, — с некоторым облегчением проворчал Фархад, снова беря в руки телефон. — Что надо иметь вместо головы, чтобы такое забыть?

Телефон коротко пискнул, поймав сигнал сети.

— Работает? Тогда выключай и давай его сюда, — распорядился Макшарип, аккуратно обматывая брусок тянущимися от детонатора проводами. — Да, и батарею достань.

Он тщательно упаковал взрывчатку в фабричную обертку с надписью «Дрожжи» и вывел провода наружу, постаравшись сделать место выхода по возможности незаметным. Маленькие бокорезы дважды негромко щелкнули, зачистив концы, и чистая, еще не успевшая окислиться медь весело заблестела в свете лампы.

— Теперь можешь бояться, — разрешил Макшарип, вооружаясь телефоном с вынутой батареей. — Вообще, на твоем месте я бы сходил прогуляться.

— А…

— А девчонка пусть побудет здесь. Куда она пойдет в таком состоянии? И потом, если эта штука взорвется, девушка будет не нужна, операция отменится автоматически… Не волнуйся так, дорогой! У тебя даже губы побелели, нельзя так, возьми себя в руки. Я говорю не о том, что будет, а о том, что может случиться, если эта штука неисправна. Или если, пока я буду ее подключать, какой-нибудь ишак ошибется номером и позвонит на этот телефон.

Фархад гулко сглотнул. Когда он жил в Казани, ошибочные вызовы поступали на его мобильник не чаще раза в три, четыре, иногда даже шесть месяцев. Здесь, в Москве, это происходило намного чаще: в многомиллионном мегаполисе то и дело находился кто-нибудь, спьяну или сослепу попадавший пальцем не в ту кнопку. И где гарантия, что это не произойдет в тот самый момент, когда дагестанец подсоединит провода, вставит батарею и наберет простой пин-код, состоящий из четырех единиц?

— Я, пожалуй, и вправду прогуляюсь, — сказал он, ощущая неприятную сухость во рту. — Полчаса тебе хватит?

— Пятнадцать минут хватит, дорогой, — заверил Макшарип. — Честно говоря, хватит и двух, но просто для верности пусть будет пятнадцать. Покури, подыши воздухом, спой Гавриловне серенаду и возвращайся. Выпьем чаю и ляжем спать, завтра у нас трудный день.

— Тебе-то что, — проворчал Фархад, направляясь к выходу. — Ты все равно будешь сидеть здесь.

— Я буду переживать за тебя, — сказал ему вслед Макшарип, мысленно уже не впервые обозвав татарина глупцом.

Он и вправду был глупец. Коротая время, они частенько сражались в нарды или, если было настроение, в шахматы. Фархад не умел думать дальше, чем на один ход вперед; он играл, как семилетний ребенок, которого научили правильно переставлять фигуры, но не обучили стратегии и тактике игры, и, как ребенок, проигрывая, обижался почти до слез. И Макшарип поддавался ему, как взрослые поддаются детям, позволяя выигрывать примерно три раза из четырех. Победами Фархад гордился, раздуваясь, как петух, а поражения всякий раз громогласно, дрожащим от огорчения голосом объявлял результатом нелепой случайности, недосмотра по рассеянности, а то и жульничества со стороны партнера.

Он и сейчас не видел дальше собственного носа, полагая, что уважаемый Саламбек страшно обрадуется, узнав, что ему удалось уцелеть при взрыве грузовика. А уважаемый Саламбек уже списал их, всех троих, находящихся в этой квартире, в расход. Завтра, когда под землей и на поверхности один за другим прогремят взрывы, он молитвенно сложит руки, вознеся безмолвную хвалу всевышнему, а потом с чистой совестью закроет свою бухгалтерскую книгу. И, обнаружив, что похороненные им люди, оказывается, живы и здоровы, постарается как можно скорее исправить это упущение. Бухгалтерия — хитрая наука; знакомый Макшарипа одно время работал бухгалтером в местной администрации и поведал ему, что излишек на балансе гораздо страшнее недостачи. Поэтому проще дважды спустить курок, чем вносить исправления в то, что уже записано и стало историей, и в тщательно, до мелочей разработанные планы на будущее.

Как только за Фархадом закрылась входная дверь, Макшарип с неожиданной при его нескладной фигуре плавной и стремительной грацией большого хищника поднялся из-за стола. На бомбу он даже не взглянул: работы над ней осталось от силы на пару минут, как он и говорил Фархаду. У него были другие, куда более важные дела.

Для начала он сходил в прихожую и на случай неожиданного возвращения напарника запер дверь на щеколду. На обратном пути он заглянул в гостиную. Свет в комнате не горел, в полумраке мерцало голубоватое сияние развернутого задней стенкой к входной двери телевизора, да поблескивали неподвижные, как у фарфоровой куклы, глаза сидевшей напротив Залины. Макшарип хотел сказать ей что-нибудь ободряющее, но не нашел слов. Да и к чему их искать, если его все равно не услышат, а если услышат, то не поймут?

Вернувшись на кухню, он открыл холодильник. Недопитая бутылка водки, вторая по счету, которую не осилили татарин с бритоголовым помощником депутата, стояла на дверце. Двумя полками выше, в ящичке с прозрачной пластмассовой крышкой, лежали ампулы, содержимым которых они отбивали у своей подопечной охоту к перемене мест. Ампулы лежали беспорядочной грудой; с тех пор, как в квартире поселилась Залина, Макшарип двадцать раз наводил здесь порядок, выстраивая ампулы ровными рядами, как пистолетные патроны в коробке, и двадцать раз Фархад влезал сюда, как слон в посудную лавку, и без тени смущения превращал порядок в полнейший хаос — не по злому умыслу, а по недоумию и безалаберности.

Теперь его безалаберность сыграла на руку Макшарипу: наверное, даже сам пророк не сумел бы заметить убыль одной-единственной маленькой ампулы из этой беспорядочной кучи стекла, а Фархаду до пророка было ох, как далеко.

Не давая себе времени на раздумья, дагестанец отвинтил колпачок водочной бутылки, надломил ампулу и аккуратно, не пролив ни капли, опорожнил ее в бутылочное горлышко. Он завинтил бутылку, закрыл холодильник и спрятал пустую ампулу вместе с отломанным стеклянным носиком в карман.

Макшарип Сагдиев уже забыл, когда совершал нечто, достойное называться поступком, по своей воле, а не по приказу, отданному кем-то, кто присвоил себе право командовать людьми. Теперь, после тянувшегося десятилетиями перерыва, он вспомнил, как это делается, и это оказалось неожиданно приятно. У него будто выросли за спиной крылья; ими было грешно не воспользоваться, и впервые за много лет он вдруг почувствовал, что, наверное, хочет жить, и даже, вполне возможно, сумеет выжить. И не просто выжить, а уйти туда, где его никто не знает, и где его, наконец, оставят в покое…

Он вернулся за стол и в два счета закончил работу над бомбой. Особенно осторожничать не было никакой нужды: творчески подойдя к работе, Макшарип внес в конструкцию некоторые изменения, почти на сто процентов исключавшие возможность случайного срабатывания взрывного устройства.

Осторожный Фархад вернулся не через пятнадцать минут и даже не через полчаса, а почти через час. Исходивший от него запах жареной курицы за это время почти полностью выветрился, зато сивушный дух, и раньше неслабый, заметно усилился. К этому времени аккуратно помещенная обратно в пакет бомба уже лежала в холодильнике. Теперь оставалось лишь включить соединенный с детонатором мобильный телефон, уложить сверху продукты для маскировки, вручить пакет шахидке и отвезти ее к станции метро. Макшарип сделал для этой девушки все, что мог; остальное зависело от нее самой и от воли всевышнего, без которой, как известно, даже лист с дерева не упадет.

— Не спишь? — с каким-то неудовольствием произнес Фархад, окинув взглядом стол, на котором по-прежнему были разложены инструменты, мотки разноцветных проводов и непонятные штуковины, похожие на детали разобранного старого радиоприемника. — Что делаешь?

— Тренируюсь, чтобы не забыть, — сказал Макшарип, что-то сосредоточенно паяя. — Сборка-разборка, время пошло, как в армии, помнишь?

— Не был, — пренебрежительно заявил Фархад, — не помню. Кончал бы ты ерундой заниматься, поздно уже. Чайник поставить?

Макшарип бросил на него короткий взгляд и снова опустил глаза на свое рукоделье. Предложение было странное; обычно татарин требовал, чтобы напарник поставил чайник для него. «Ишак», — подумал дагестанец, безошибочно угадав причину такой разительной перемены.

— Рахмат, дорогой, немного позже. Я еще часок посижу, спать совсем не хочется. Ты, если хочешь, сам почаевничай, а я с тобой сидеть буду, квалификацию повышать.

— Чаем душу не обманешь, — афористично изрек татарин.

Афоризм был истинно русский, да и из самого Фархада правоверный мусульманин был, как из коровьей лепешки бронебойный снаряд. Татарин лишний раз доказал это, привычно распахнув холодильник и достав оттуда недопитую бутылку. На этот раз — видимо, для разнообразия и чтобы растянуть удовольствие, — он не стал глотать водку из горлышка, а прихватил из висящей над раковиной сушилки надтреснутую, с отбитой ручкой фарфоровую кофейную чашку.

Усаживаясь за стол, он небрежно сдвинул локтем разбросанные вокруг детали, чтобы освободить себе место.

— Бах! — негромко сказал Макшарип и беззвучно рассмеялся, увидев, как подпрыгнул татарин. — Ты что, дорогой, в метро не ездишь? — спросил он, не прерывая работы. — Телевизор не смотришь, объявления не читаешь? Везде одно и то же талдычат: осторожно, уважаемый, не трогай незнакомые предметы, лучше милицию позови, пусть она разбирается! Террористы кругом, слушай, надо бдительность сохранять! Ты в туалет на вокзале зашел, свои дела сделал, за ручку дернул, а в бачке вместо воды — бомба… Раз, и твоя мужская гордость в зале ожидания на полу валяется, а сам ты уже на шинвате. Лучше за углом нужду справляй, там никаких ручек нет, ничего трогать не надо — целее будешь, брат.

— Шайтан, — выругался Фархад и плеснул себе водки. — Шутки у тебя, как… как…

— Как у боевика, который недавно из леса вышел, — подсказал Макшарип. — А ты удивляешься, да? Чему удивляешься, дорогой? Я сюда прямо оттуда, из леса, с гор спустился. Ты не знал? Не знал, вижу. Я тебе сто раз говорил, а ты все равно не знал, потому что никого, кроме себя и уважаемого Саламбека, не слушаешь. А я больше неверных зарезал, чем ты их в метро обругал.

— Что-то ты сегодня разговорился, — глядя на него поверх поднесенной ко рту чашки, многозначительно произнес татарин.

— Настроение такое, дорогой. Завтра большой день, важный. Кто из нас двоих до вечера доживет, одному Аллаху известно. Встретимся, нет — откуда я знаю? В такой вечер душой кривить грешно, что думаешь, то и говори, на то мы и братья…

— Сказал бы я тебе, брат, да, боюсь, обидишься, — пренебрежительно процедил татарин и залпом осушил чашку. — А-ах, хороша, зараза! Ты бы хоть разок попробовал, — предложил он.

— Рахмат, дорогой, спасибо. Как-нибудь в другой раз. Мне вера не позволяет.

— А мне позволяет? Я, по-твоему, кто — неверный?!

Макшарип снова поднял на него внимательный, изучающий взгляд.

— Я… кто… ты думаешь… а?!

Голос Фархада стал тягучим, как густая смола, глаза остекленели, как у сидевшей на диване в гостиной девушки. Он покачнулся: синтетический наркотик, смешавшись с дешевой русской водкой, подействовал мгновенно и убийственно, как кумулятивный снаряд.

— Ты — тупой ишак, — ответил на заданный вопрос Макшарип за мгновение до того, как татарин уронил голову на стол и тяжело захрапел.

Поступок был не очень красивый, но жизненно необходимый: Макшарипу надо было отлучиться, причем надолго. Фархад заснул бы и так, без содержимого ампулы, но посреди ночи он мог проснуться и обнаружить отсутствие напарника. Сделать из этого факта правильные выводы у него все равно не хватило бы ума, но Макшарип опасался, что в его отсутствие этот озабоченный жеребец сделает что-нибудь с Залиной. Дагестанец уже пару дней думал о несчастной девушке, как о собственной дочери, а теперь вдруг поймал себя на том, что начинает подумывать о ней, как о возможной невесте. Конечно, жених из него не особенно завидный, но зачем, спрашивается, он без малого двадцать лет помогал деньгами огромной родне, если родня теперь не поможет ему?!

— Федор Филиппович… Товарищ генерал!

Негромкий голос Слепого вырвал его из чуткого, наполненного не столько страшными, сколько тоскливыми видениями полусна, и он, вздрогнув, с облегчением открыл глаза.

На столике у окна светился экран компьютера; настольная лампа на гибкой ноге, склонив к самому столу змеиную головку рефлектора, бросала неяркий свет на клавиатуру. Над переполненной пепельницей, что стояла слева от клавиш, поднимался, завиваясь спиралью, голубоватый дымок плохо затушенной сигареты. В комнате густо и сильно пахло крепким черным кофе и табачным дымом; в углу, где у Глеба было оборудовано что-то вроде небольшой холостяцкой кухни, тихонько гудела вытяжка, производя равноценный обмен табачного дыма на выхлопные газы. Представшая взору генерала Потапчука явь казалась намного уютнее наполненного заунывными кошмарами сна, но так было лишь до тех пор, пока Федор Филиппович не проснулся окончательно и не вспомнил, по какому поводу тут очутился.

Он посмотрел на часы. Стрелки показывали самое начало четвертого, черневшая между планками ночная тьма едва-едва начала разжижаться, неохотно отступая перед готовым показаться из-за дальнего изгиба земной поверхности солнцем.

— Извините, Федор Филиппович, — сказал Глеб, заметив его движение.

— Что-нибудь стряслось? — хриплым со сна голосом спросил генерал.

— Да нет, что могло стрястись… Просто наткнулся на кое-что интересное и захотел с вами поделиться. А то вдруг потом времени не будет…

Федор Филиппович сел на диване, сбросив на пол ноги в носках, и расправил помятый пиджак, которым, как выяснилось, был укрыт. На спинке офисного стула с вращающимся сиденьем, что стоял перед компьютером, висела старая кожаная куртка. Генерал смутно припомнил, как, ненадолго проснувшись, увидел Глеба, который, расстелив эту самую куртку на коленях, что-то с ней делал — не то пришивал что-то, не то, наоборот, отпарывал… Федор Филиппович тогда решил, что это ему снится, и снова закрыл глаза.

— А куртка тебе зачем? — разобравшись, наконец, где сон, а где явь, с непроизвольным зевком спросил он.

— На завтра дождик обещают, — сообщил Глеб. — Вернее, уже на сегодня. Вот я и подумал: помирать, да еще без музыки, так хотя бы не мокрым!

— Все шутки шутишь, шутник, — проворчал Федор Филиппович, энергично растирая ладонями щеки. — К Петросяну иди, в «Кривое зеркало», юмор у тебя как раз на их уровне…

— Не знал, что вы спросонья такой недобрый, — притворно вздохнул Сиверов.

— Станешь недобрым, когда тебя будят посреди ночи помощники депутата с уголовной внешностью и кладбищенскими шуточками…

— Извините, — повторил Глеб.

— Ладно, показывай, что там у тебя образовалось такое, из-за чего стоило меня теребить, — прикрыв ладонью раздираемый зевотой рот, невнятно проговорил Федор Филиппович и решительно встал с дивана. — Фу, какой я стал старый, самому противно! Впору начинать глотать химию, которой наш спецназ снабжают, чтоб неделями не спать и быть, как огурчик.

— Тогда уж лучше кокаин, — деликатно позвякивая в углу посудой, посоветовал через плечо Сиверов. — И для здоровья не так вредно, и удовольствия больше. Могу даже подсказать, где достать хороший, качественный порошок. Приезжаете в Государственную Думу…

— Понес, понес… В госнаркоконтроле эти сказки рассказывай, — проворчал Федор Филиппович, усаживаясь на его место перед компьютером. От висевшей на спинке стула кожанки приятно и сильно пахло пылью, ветром и бензином — мотоциклом, на котором Глеб все еще время от времени с удовольствием гонял.

— Что же это вы меня сегодня все время в разные стороны посылаете! — возмутился Глеб.

Ни о чем не спрашивая, он поставил перед генералом чашечку с микроскопической, воистину лекарственной дозой крепчайшего черного кофе и стакан с ледяной водой. Федор Филиппович с благодарностью кивнул: это было как раз то, в чем он сейчас сильнее всего нуждался. На ум поневоле пришел двухметровый холуй генерала Рябокляча по имени Сережа, и Потапчук недовольно поморщился: и сравнение было более чем поверхностное, и воспоминание не из приятных.

— Ну, что у нас тут? — спросил он, окидывая взглядом экран.

Судя по конфигурации пестревших на рабочем столе ярлычков, последние часы Глеб провел за просмотром каких-то видеороликов.

— Занятное кино, — ответил тот, придвигая еще один стул и присаживаясь сбоку.

— Надеюсь, не про девочек?

— Увы, про мальчиков. Ориентация у них, насколько я могу судить, вполне традиционная, но так и подмывает назвать их тем словечком, которым широкие народные массы характеризуют геев… Вот, взгляните.

Он щелкнул кнопкой мыши, и на экране возникло статичное изображение: какой-то лесистый склон, выступающие из пестрого подлеска громадные обломки скал, а на переднем плане — стоящий на коленях со связанными за спиной руками, зверски измордованный человек в рваном камуфляже с сержантскими нашивками и десантном тельнике в голубую полоску. Слева от него в картинной позе возвышался здоровенный бородач — тоже в камуфляже, в короткой кожанке нараспашку и высоких берцах явно заграничного фасона. На голове у него была зеленая повязка, а в опущенной руке — огромный черный пистолет, направленный в голову стоящего на коленях десантника.

— Ну, и зачем ты мне показываешь эту пакость? — раздраженно осведомился генерал. — Я этих отчетов о проделанной работе насмотрелся до тошноты!

— И мальчики кровавые в глазах, — негромко пробормотал Слепой.

— Да, мальчики! И вот именно, что кровавые! Как вот этот, например…

— Или этот, — сказал Глеб и снова щелкнул мышью.

Рядом с первой картинкой возникла вторая — другая, снятая на другом фоне и с другими персонажами, но на ту же тему. Эту картинку Федор Филиппович узнал: она была из ролика, запечатлевшего казнь полковника ГРУ Рябинина.

— Узнаете? — спросил Глеб. — Слева — расстрел Рябинина, справа — отморозки Басаева расправляются с захваченным в плен контрактником. Таких картинок в сети навалом, надо только уметь искать.

— А стоило ли трудиться?

— Думаю, стоило. Обратите внимание, мизансцена практически идентичная. Поза жертвы, то, где и как стоит палач, направление и угол выстрела, даже калибр ствола — все один к одному, разве что действующие лица другие.

— И что? По-твоему, это монтаж? Этот, как его… «Фотошоп»?

— «Фотошопу» такой монтаж не по зубам, — сказал Глеб. — Конечно, есть и другие программы, но монтаж тут ни при чем: его всегда можно обнаружить. Да дело не в этом, Федор Филиппович! Это просто совпадение, которое я, признаться, долго искал. Сотни полторы роликов прогнал, пока нашел подходящий. Конечно, различия имеются, но они несущественны — сантиметр туда, два градуса сюда… Согласитесь, когда речь идет о произведенном почти в упор выстреле из пистолета сорок пятого калибра, такие нюансы не имеют особенного значения.

— Ну? — сказал Федор Филиппович. «Не запряг», — далеким эхом отозвался в ушах голос генерал-полковника Алехина, и он снова поморщился.

— Теперь смотрим, — сказал Глеб. — Сцена номер один: казнь десантника. Даю максимальное увеличение и замедляю до упора. Зрелище не из приятных, и все же смотрите внимательно.

«Что это он затеял посреди ночи? — не столько раздраженно, сколько удивленно подумал генерал. — Что это за ночной кинозал не для слабонервных? И чего он привязался к этому Рябинину? У него через несколько часов ответственная операция, а он видеоролики крутит! Сам не спит и другим не дает… Раззадорить себя пытается, что ли?»

Высказывать свое недоумение вслух генерал не стал. При всех своих ярко выраженных недостатках — пристрастии к громкой музыке, пускай себе и классической (звучать громко должны марши, а не сонаты и элегии), полном пренебрежении к воинской субординации, своеобразном чувстве юмора, которое становилось просто-таки странным после встреч с Илларионом Забродовым, а также нездоровой склонности время от времени с завидной меткостью постреливать в генералов — Глеб Сиверов был недурно воспитан и не стал бы нарушать сон старшего по званию и возрасту ради какого-нибудь пустячка, показавшегося ему забавным. Да и сцена казни — не тот сюжет, в котором даже такой законченный циник, как платный убийца по кличке Слепой, может найти что-то забавное. Да он и не говорил, что будет забавно, он сказал: занятно…

И раззадоривать себя ему незачем. Некоторые обезьяны — гориллы, например, — для поднятия боевого духа колотят себя кулаками в грудь или бьют ими по земле; норвежские пираты, викинги, с той же целью стучали боевыми топорами о щиты; хоккеисты дружно молотят клюшками о лед и хором выкрикивают бессмысленные, но энергичные речовки. Глебу Сиверову это ни к чему: он профессионал, и эмоции в его работе не подспорье, а помеха. Он и без эмоций сделает все, как надо, да и причин недолюбливать террористов у любого нормального человека и без кровавого кино предостаточно…

Сиверов щелкнул мышью, и правая картинка, растянувшись во весь экран, перестала быть статичной. Рослый бородач что-то сказал в камеру, засмеялся и, продолжая смеяться, спустил курок. В это мгновение воспроизведение резко замедлилось, а картинка увеличилась, пойдя мелкими цветными квадратиками — видимо, разрешение камеры оставляло желать лучшего. Федор Филиппович без комментариев со стороны Слепого понял, почему тот отключил звук: на такой скорости даже исполняемая тоненьким дискантом бодрая детская песенка превратилась бы в нечленораздельное утробное мычание.

Изображение двигалось рывками, напоминая составленное из фотографий не самого высокого качества слайд-шоу. Смотреть было неудобно, все время хотелось стукнуть по монитору кулаком — Федор Филиппович еще очень живо помнил телевизоры, которым это помогало прийти в себя в случае мелких неполадок, — зато такая скорость воспроизведения действительно позволяла рассмотреть процесс казни во всех малопривлекательных подробностях. В какой-то момент генералу даже почудилось, что он видит вылетевшую из пистолетного ствола пулю, но это, скорее всего, был обыкновенный обман зрения.

Потом затылок приговоренного словно взорвался изнутри, и он начал все так же, рывками, падать лицом вниз, волоча за собой шлейф разлетающихся широким веером красных брызг, при такой скорости воспроизведения казавшихся густыми и тягучими, как расплавленное цветное стекло.

Глеб остановил воспроизведение и убрал жуткое изображение с экрана.

— Так это выглядело в случае с сержантом ВДВ, — сказал он. Голос у него был ровный, но, скосив глаза, Федор Филиппович успел заметить, как на его скулах вздулись и опали желваки. — Теперь давайте посмотрим, как погиб полковник Рябинин.

Глеб не солгал, одна сцена почти точь-в-точь повторяла другую: несколько слов в камеру, издевательская реплика, обращенная к приговоренному, нарочито медленное поднятие руки с пистолетом, выстрел и мертвое тело, падающее на землю лицом вперед. Как и говорил Слепой, если не принимать во внимание разницу во времени, месте и действующих лицах, прочие отличия были едва заметными и несущественными. Все, кроме одного: человек, убитый произведенным практически в упор выстрелом в затылок, ухитрился умереть, не потеряв ни капли крови. Так, по крайней мере, это выглядело на экране, и это было странно, потому что Глеб не ошибся и в определении калибра оружия: в обоих случаях убийцами использовался автоматический пистолет сорок пятого калибра. Только безвестного сержанта ВДВ застрелили из старого армейского «кольта», а полковника Рябинина — из шикарного «дезерт игл» с удлиненным стволом. Этот дорогой и не особенно практичный пистолет был заведомо мощнее своего прославленного прадедушки, а значит, как ни мерзко это звучит, и набрызгать должен был сильнее…

— Диаметр пули — сорок пять сотых дюйма, — подлил масла в огонь Сиверов. — Что в пересчете дает нам одну целую и четырнадцать сотых сантиметра. И — сухо. Мы что, научились мастерить киборгов, пригодных для заброски в тыл врага?

— Неужели холостой?

— Или мимо, — предложил еще один вариант Глеб. — Или у нас с вами что-то с глазами. Или мы чего-то не понимаем. Или… Ну, не знаю! Я, лично, исходя из своего опыта, могу утверждать, что ранение в голову — это всегда очень грязно и мокро. Как, впрочем, и любое другое ранение, особенно смертельное. Я этих ранений, как вы знаете, навидался по самое некуда. Хотя, конечно, даже в этом вопросе я — не последняя инстанция. Словом, если бы у нас было время и пара десятков подопытных… гм… добровольцев, которых никто не хватится, мы могли бы попытаться экспериментальным путем установить, возможна ли только что наблюдавшаяся нами картина, если стрелять человеку в голову пулей, а не одними только пороховыми газами.

— Типун вам на язык, герр доктор Менгеле, — сказал Федор Филиппович. — Где ж мы их столько наберем?

Шутки, которыми они обменялись, друг друга стоили, но генерал простил Глеба, а Глеб — генерала: оба не выспались, пребывали в состоянии мрачного недоумения и не видели никаких поводов для оптимизма, кроме одного — скоро должно было наступить утро, до которого оба твердо рассчитывали дожить.

— Илларион сказал, что он был пес, — вспомнил Глеб.

— Рябинин?

— Угу. Не в том смысле пес, что собака, а в том, что преданный. Илларион сказал: служил не столько отечеству, сколько командиру. За точность цитаты не поручусь, но смысл примерно такой.

— Ну и что?

— Хотелось бы знать, кому он был предан в то время, которым датирована эта запись.

Федор Филиппович вздохнул. Он не то чтобы не думал о том, на что намекал Глеб — будь так, очень многое из того, что он говорил и делал в последнее время, превратилось бы в пустое, да к тому же весьма рискованное кривлянье, — но верить в правдивость собственных догадок и воистину необъяснимых, прямо-таки мистических прозрений Сиверова по-прежнему очень не хотелось. Да и обсуждать это сейчас Федор Филиппович полагал бессмысленной тратой времени: будет день, будет и пища, давайте сначала посадим на цепь кусачих собак, а уж потом станем разбираться с их хозяевами. «Обострение внутриполитической обстановки», — вспомнил он и криво, нерадостно улыбнулся.

— Не знаю, — сказал он и добавил, увидев скептическое выражение на физиономии Сиверова, от внимания которого явно не укрылись его вздохи и гримасы: — Ну, ей-богу, не знаю, вот те крест на пузе! Но постараюсь узнать. Есть у меня на примете один такой… специалист по натаскиванию двуногих псов.

— Кто такой? — подобрался Сиверов.

— Не скажу, пока не буду уверен, — отрезал Федор Филиппович. — Давай-ка без самодеятельности! Сначала добудь этого Юнусова, а там, глядишь, и необходимость выкручивать мне руки сама собой отпадет.

— Добудь Юнусова… — Глеб хмыкнул, потянулся за сигаретой, посмотрел на пепельницу, отдаленно напоминавшую картину «Утро после Куликовской битвы», и передумал курить. — Дед бил-бил — не добыл, баба била-била — не добыла… Дед — ФСБ, баба — ГРУ, а я, стало быть, мышка. С хвостиком…

— Ложись-ка ты спать, мышка, — предложил генерал, — а то уже заговариваться начинаешь, уши вянут тебя слушать. Вздремни часок-другой перед делом, а то выйдешь на борьбу с международным исламским терроризмом, как вареный, и много с тебя тогда будет толку христианскому миру и российской государственности?

— А пожалуй, — неожиданно легко согласился Глеб и, в свою очередь, посмотрел на часы. — Без двадцати четыре. Это ж не часок-другой, это ж еще можно по-настоящему выспаться! — Он посмотрел на диван — единственное место в конспиративной квартире, которое могло, пусть с некоторой натяжкой, сойти за ложе для сна. — А вы?

— А я покараулю, — с готовностью вызвался генерал. — Может, сделаю пару звонков в рамках подготовки к завтрашнему… то есть, ты прав, уже к сегодняшнему мероприятию. Заодно проверю боеготовность вверенного мне подразделения. Не сильно помешаю?

Сиверов уже сидел на диване, и было непонятно, как он там очутился. То есть было ясно, что подошел и сел, но когда и как это произошло, Федор Филиппович, откровенно говоря, не заметил.

— Веселого вам времяпрепровождения, — зевая и развязывая шнурки, пожелал Глеб. — Городской телефон на столе, пистолет в ящике того же стола — можете звонить, можете стрелять, если совсем заскучаете… Только не в меня. Вон стенка, за ней никто не живет. Глушитель в том же ящике, а то соседи, знаете ли…

Он улегся на бок, подобрал ноги и начал возиться на диване, умащиваясь, как кот, совмещая собственные выпуклости и впадины с выпуклостями и впадинами ложа.

— Спи, болтун, — сказал ему Федор Филиппович.

— Ну да! — возмутился Слепой, подкладывая под правую щеку сложенные лодочкой ладони. — А сказку?!

— Ах, да, конечно! — спохватился Федор Филиппович и добрым, убаюкивающим голосом начал: — Крибле, крабле…

— Хватит, — прервал его с дивана Сиверов. — Знаю я этот анекдот про Андерсена, у него борода длиннее, чем у пророка Мухаммеда. И не стыдно вам, генералу, пожилому человеку, выражаться при подчиненных?

— Я же не успел, — попытался оправдаться генерал.

— А мысленно?

— Ну, знаешь!..

Сиверов уже спал, дыша глубоко, ровно и почти бесшумно, как годовалый младенец. Некоторое время Федор Филиппович недоверчиво смотрел на него, а потом завистливо хмыкнул и отвернулся. Разбуженный Глебом бес плясал на его левом плече; поддавшись искушению, генерал еще раз мысленно рассказал сам себе старый коротенький анекдот про знаменитого сказочника, который укладывал спать сынишку, непроизвольно хихикнул и смущенно оглянулся на Глеба.

Сиверов спал. Не выключенный им компьютер тоже отправился на боковую, перейдя в так называемый спящий режим. Федор Филиппович не стал будить ни того, ни другого. Сна у него самого уже не осталось ни в одном глазу, но он все-таки хлебнул из забытой чашки остывшего, горького, как самая полезная в мире таблетка, кофе, запил эту восхитительную, бодрящую горечь степлившейся водой из высокого стакана и взялся за телефон: шутки шутками, а до полудня надо было еще очень многое успеть.

Макшарип сходил в гостиную, выключил телевизор, уложил Залину на диван и бережно укутал старым, протертым до дыр клетчатым пледом. Выходя, он прихватил с телевизора стоявший на нем дешевенький электронный прибор китайского производства, совмещавший функции будильника, калькулятора и календаря.

Он очень сомневался, что в суматохе завтрашнего дня Фархад хватится такой пустячной пропажи. А если бы и хватился, что с того? Этот будильник купил Макшарип, и ничто не помешает ему обвинить в пропаже ценного бытового прибора опять поддавшегося греховной склонности к спиртному напарника: пропил, выбросил за окошко в припадке пьяного буйства, нечаянно сломал, потеряв равновесие… Съел с кашей, как говорят русские.

Он вернулся на кухню и спокойно, никуда не торопясь, закончил работу. Все было зыбко, неопределенно и могло рухнуть в любой момент под воздействием любой из миллионов случайностей, которые он просто не мог предвидеть и учесть. Но он работал так, словно выполнял приказ, со всех сторон надежно прикрытый товарищами по оружию.

Дешевый электронный будильник с зеленовато-серым дисплеем, на котором, сменяя друг друга, мигали черные цифры, занял отведенное ему место, опутавшись паутиной разноцветных проводов. Макшарип усмехнулся, подумав, что конструирует нечто, отдаленно напоминающее бомбу с часовым механизмом из голливудского боевика. Там обязательно должен присутствовать внушительных размеров прибор, на экране которого, ведя обратный отсчет, сменяют друг друга цифры — непременно светящиеся и, уж конечно, не черные, а ярко-красные, тревожные и зловещие. Это была полнейшая чепуха: современные часовые механизмы не светятся, не тикают и вообще сделаны так, чтобы их было как можно труднее обнаружить. Настоящий часовой механизм не производит на не посвященного в тонкости подрывного дела обывателя никакого впечатления, для него это просто тускло-серый металлический или пластмассовый предмет — маленький, невзрачный, похожий на какой-нибудь второстепенный конденсатор или, скажем, резистор. На экране крупнобюджетного блокбастера такой штуковине делать нечего; Макшарип не собирался снимать кино и, будь у него выбор, предпочел бы именно такой, скромный и невзрачный, но зато миниатюрный, незаметный, проверенный и надежный вариант.

Но готового часового механизма в его распоряжении не было, и приходилось довольствоваться тем, что подвернулось под руку. Припаивая тонкие проводки, он подумал, каково придется Фархаду, если он нечаянно наткнется в машине на этот опутанный проводами будильник, по звонку которого разом рванет не меньше тонны гексогена. Наверное, умрет от ужаса, не дождавшись взрыва… Хотя умнее всего будет припрятать машинку так, чтобы ее никто не нашел: татарин молод, сердце у него здоровое, так что лучше все-таки рассчитывать на взрыв, а не на инфаркт…

Не испытывая к Фархаду Назмутдинову горячей любви, Макшарип точно так же не питал к нему ярко выраженных недобрых чувств. Просто смерть татарина была необходима, чтобы сам он мог спокойно уйти и замести за собой следы. Грузовик взорвется, не доехав до места назначения, раньше, чем татарин успеет его покинуть, и уважаемому Саламбеку придется списать это происшествие на несчастливую случайность — бывает, тряхнуло на колдобине, между контактами проскочила случайная искра, и все, на этом конец: грохот, пламя, разлетающиеся во все стороны куски дымящегося железа, крушение планов… Ай-ай-ай, как неудачно! А главное, не у кого спросить, куда, во имя Аллаха, подевался подрывник, который снаряжал в последний путь несостоявшуюся шахидку.

Он снова открыл холодильник и вынул из него пакет. Действовать нужно было наверняка, и притом быстро, а условия там, куда он собирался отправиться, обещали быть не самыми комфортными. Имея это в виду, дагестанец достал из пакета тот брикет взрывчатки, который не был соединен с дистанционно управляемым взрывателем, развернул упаковку и, взяв из сушилки острый кухонный нож, аккуратно отрезал от брикета ломтик толщиной сантиметра полтора.

Снова упаковав взрывчатку и спрятав бомбу в холодильник, дагестанец установил на будильнике время: одиннадцать сорок пять. Фархад говорил о полудне; если он не полный кретин, то постарается прибыть на место минута в минуту. За четверть часа до условленного срока он будет еще далеко от станции метро; скорее всего, взрыв произойдет на ходу, где-нибудь на улице, и неминуемо повлечет случайные жертвы, но это беспокоило Макшарипа в самую последнюю очередь: в конце концов, он не всевышний, чтобы заботиться о всякой живой твари.

Не давая себе труда лишний раз размять взрывчатку, он прикрутил к ней модифицированный будильник куском синей изоленты и только после этого вдавил в неохотно подающуюся массу соединенный с часовым механизмом детонатор. Получившимся взрывным устройством можно было вскрыть стальную дверь квартиры или не особенно прочного сейфа; для боевого применения оно было слабовато, но Макшарип Сагдиев и не собирался воевать. Когда эта хлопушка взорвется внутри начиненного гексогеном грузовика, произойдет детонация, и машину благополучно разнесет в клочья вместе с татарином и его приятелем, помощником депутата. Хорош, между прочим, помощничек! Каков же тогда сам господин депутат, если в помощниках у него ходят подобные типы? И что хорошего можно сказать о народе, который путем демократических выборов ставит к кормилу власти таких людей? Ведь, по замыслу, выборы для того и придуманы, чтобы выбирать лучших из лучших. И если таковы лучшие, каковы остальные? Это о них, скажите, пожалуйста, должен беспокоиться Макшарип Сагдиев? Их он должен жалеть? Как бы не так! Все, что с ними произойдет, они заслужили. Ибо, как известно, без воли Аллаха не упадет ни лист с дерева, ни волос с человеческой головы. Аминь!

Закончив работу, Макшарип принес из прихожей небольшую спортивную сумку и аккуратно опустил в нее свой собранный на колене прибор, предварительно завернув его в старую газету. Денег не было, но он знал, где их найти: не особенно пухлый, но и далеко не пустой бумажник выглядывал из заднего кармана джинсов спящего головой на столе Фархада.

Татарин пил, как самый настоящий русский — много, жадно и без видимого эффекта, пока количество спиртного в его желудке не достигало критической массы и он не падал мордой, куда придется — на подушку так на подушку, на стол так на стол, а бывало, что и прямо на пол. На этом последнем пути ему нередко встречались посторонние предметы — как правило, твердые и угловатые, — и всякий раз, навредив себе в пьяном виде, поутру хмурый с похмелья Фархад агрессивно допытывался у Макшарипа, за что и по какому праву тот его избил.

Макшарип терпел долго, но однажды не вытерпел и клятвенно пообещал, что в следующий раз, услышав подобный вопрос, дождется очередного запоя, отрежет пьяному Фархаду голову и подвесит ее перед зеркалом в ванной, чтобы, проснувшись, он знал, с кого спросить за приключившуюся с ним неприятность.

Как ни странно, татарин все отлично понял и больше не приставал к Макшарипу с глупыми расспросами. И теперь дагестанец не сомневался, что, обнаружив поутру пропажу энной суммы из своего кошелька, Назмутдинов промолчит: мало ли, на что он мог ее спустить в пьяном виде! Сейчас любой желающий мог, ничем не рискуя, вырезать у него на лбу тупым ножом непечатное ругательство, и назавтра, обнаружив его (можно спорить на любую сумму, что далеко не сразу), Фархад, как коренной русак, только растерянно и виновато разведет руками: вот так угораздило…

Повесив сумку на плечо и даже не оглянувшись на храпящего татарина, Макшарип вышел из кухни. Залина уже спала, он убедился в этом, заглянув в гостиную. Мысленно пожелав ей спокойного сна, дагестанец покинул квартиру и старательно запер за собой дверь.

На улице ему повезло почти сразу поймать такси. Таксист, на его счастье, оказался кавказцем и запросил справедливую цену, чего, разумеется, не случилось бы, повстречайся Макшарипу неверный: подобрав в начале первого ночи ярко выраженного джигита, русский водитель заломил бы ни с чем не сообразную, запредельную сумму.

Где находится гараж Бек-Мурата, земляк не знал — опять же, к счастью, ибо Макшарип хотел сохранить свой ночной визит в секрете. Бек-Мурат был хороший специалист по кузовному ремонту, отлично разбирался в двигателях и подвеске — словом, был на «ты» с любой машиной и мог в короткий срок привести в чувство автомобиль, от которого отказывались другие мастера. В подрывном деле он тоже кое-что смыслил, но до Макшарипа ему было почти так же далеко, как самому Макшарипу до своего легендарного наставника, Черного Араба.

Макшарипу уже доводилось работать с Бек-Муратом, и он хорошо изучил его почерк. Когда речь шла об изготовлении и закладке взрывного устройства, из всех возможных решений Бек-Мурат всегда выбирал самое простое, стандартное, проверенное временем, а значит, самое безопасное. В этом он был прав, как всякий, кто хорошо знает пределы своих возможностей и не тщится эти пределы преступить. Спортсмен, пытающийся взять заведомо непосильную для него высоту, может проиграть соревнование; подрывник, что, положившись на русское «авось», ковыряется в устройстве, конструкция которого находится за гранью его познаний, рискует в мгновение ока вознестись на высоту, которая не снилась ни одному спортсмену, будь это хоть пятикратный олимпийский чемпион по прыжкам с шестом.

Расплатившись с таксистом, Макшарип немного прогулялся пешком. Место здесь было глухое, тихое; здесь можно было встретить компанию пьяных агрессивных подростков или грабителя, промышляющего тощими кошельками и мобильными телефонами редких прохожих, но никак не наряд милиции. Макшарип не встретил никого и остался этим весьма доволен.

Как он и ожидал, осторожный Бек-Мурат не рискнул оставить начиненную взрывчаткой машину у себя в гараже или хотя бы во дворе своего дома. Грузовик, немолодой и неприметный в силу своей широкой распространенности «Соболь» с цельнометаллическим кузовом, стоял в тени через дорогу от дома. Макшарип не знал, какую именно машину поручили забрать отсюда Фархаду, но другого грузовика поблизости не наблюдалось. Если машина была не та, то Бек-Мурат, верно, совсем сошел с ума, улегшись спать в обнимку с бомбой, способной снести полквартала. Да и о возможности внезапного милицейского рейда забывать не следовало. Такая находка сулила бы ментам премию, а Бек-Мурату — солидный срок. А если машина стоит за забором, с хозяина гаража взятки гладки: я не я, и машина не моя. Я ее впервые вижу, и откуда мне знать, что у нее в кузове?

Машина, разумеется, была заперта, но Макшарип недаром учился у Хаттаба. Хороший диверсант должен быть мастером на все руки; в свое время Макшарип Сагдиев считался одним из лучших, и уважаемый Саламбек, кем бы он на самом деле ни был, явно поторопился, сбросив его со счетов.

Никаких сюрпризов от осторожного Бек-Мурата он не ждал, и их не последовало. В кабине было чисто; повозившись секунд тридцать, он отпер замок задней двери кузова и заглянул в фургон.

В лицо ему пахнуло густым, сладким, чуточку хмельным запахом уже начавших портиться фруктов. Оглядевшись по сторонам и по-прежнему никого не заметив, пустившийся во все тяжкие ученик однорукого араба включил маленький электрический фонарик и посветил в кузов.

Тонкий голубоватый луч выхватил из кромешной темноты небрежно составленные картонные и деревянные ящики, из которых во все стороны буйно выпирали тронутые гниением экзотические витамины — ананасы, апельсины, киви, почерневшие бананы и даже хурма, на которую было страшно смотреть, не говоря уже о том, чтобы взять эту гадость в руки. Впрочем, торговать этим добром все равно никто не собирался, а случайному инспектору ДПС безразлично, в каком состоянии находится груз, лишь бы накладные были в порядке. Он еще и порадуется тому, что понаехавшая в столицу «чернота» попала на бабки, сгноив товар, и, пребывая в хорошем расположении духа, не будет чересчур въедлив.

Справа вдоль борта предусмотрительный Бек-Мурат оставил узенький, аккурат, чтобы не слишком тучный человек мог протиснуться бочком, проход. Сделано это было, наверное, затем, чтобы утром, перед отправкой, проверить взрывное устройство. А может быть, Бек-Мурат, все подготовив, решил повременить с включением телефона до утра: шутки шутками, а ошибочный вызов какого-нибудь подгулявшего оболтуса, решившего насладиться сексом по телефону или просто поболтать с приятелем, мог дорого обойтись хозяину гаража. От такого «звонка» повылетали бы стекла во всех окрестных домах, а менты после еще долго ломали бы головы, пытаясь понять, кому понадобилось разнести вдребезги скромную автомастерскую, да еще и с применением такого количества взрывчатки…

— Рахмат, уважаемый, — вполголоса поблагодарил Бек-Мурата дагестанец, которому вовсе не улыбалось в темноте ворочать ящики с гнильем, а потом еще и возвращать их в первоначальное положение.

Он легко забрался в кузов. Закаленное годами жизни среди камней и деревьев тело все еще оставалось ловким и послушным, но правое колено отозвалось на излишне резкое движение уколом острой боли, плечевой сустав заныл, как больной зуб, и ему немедленно откликнулись сломанные и как попало сросшиеся ребра.

— Старый стал, совсем г…но стал, — цитируя бородатый анекдот, пробормотал Макшарип и, прижавшись лопатками к гладкой стенке кузова, протиснулся мимо благоухающих сладкой гнилью ящиков.

За бутафорским грузом, занимая почти все внутреннее пространство вместительного фургона, лежал груз настоящий — туго набитые мешки из белой, серебристо поблескивающей в свете фонарика синтетической дерюги. Поводив лучом из стороны в сторону, Макшарип без труда отыскал тонкую проволоку, конец которой был привязан к одному из ящиков с фруктами. Второй конец уходил в щель между двумя мешками, где, несомненно, лежала ручная граната — подарочек, заготовленный для чересчур любопытного дорожного инспектора. Бек-Мурат оставался в своем репертуаре: все было предельно просто, но вместе с тем эффективно.

Искать основной детонатор Макшарип не стал, поскольку не собирался его трогать. Осмотрев со всех сторон выбранный наугад мешок и убедившись в отсутствии мин-ловушек, дагестанец слегка сдвинул его с места и поместил в образовавшуюся щель свою хлопушку с часовым механизмом. Мешок лег на место, скрыв от посторонних взглядов приготовленный для Фархада сюрприз; пятясь, Макшарип выбрался из начиненного мгновенной и яркой смертью фургона, запер двери кузова и кабины и, никем не замеченный, тронулся в обратный путь.

Он вернулся в квартиру, когда небо над Москвой из черного стало серым, предвещая скорый рассвет. Залина лежала на диване в гостиной в той же позе, в которой Макшарип оставил ее, уходя. На кухне, уронив голову на стол, по-прежнему храпел татарин. Обойдя его, как неживой предмет, дагестанец уселся на табурет у окна и наконец-то свернул самокрутку, о которой мечтал на протяжении нескольких мучительно долгих часов.

Будильник прозвонил ровно в шесть, и он встал, как обычно, без малейшего промедления, без раскачки, почесываний и позевываний — не встал, а включился, как включается от нажатия кнопки электрический фонарик или новенький, идеально отлаженный, оснащенный полностью заряженным аккумулятором, никогда не знавший поломок мотор. Едва открыв глаза, он был готов к немедленному действию — будь то прием пищи, ответственный разговор с умным собеседником, секс, рукопашная или безумная, на слом головы, гонка на автомобиле по пересеченной местности.

Стрелки старенького механического будильника разделили циферблат ровно пополам. Не дав себе труда одеться, Саламбек Юнусов принял упор лежа и начал отжиматься от пола — сначала пятьдесят, затем, после короткого перерыва, семьдесят, и, наконец, ровно сто раз. За отжиманиями последовали приседания, наклоны и прочие упражнения, количество которых свидетельствовало как об отменной физической форме уважаемого Саламбека, так и о том, что ему решительно некуда спешить.

Прогулявшись вокруг комнаты на руках, он, наконец, решил, что на сегодня хватит, и одним мягким, по-кошачьи грациозным прыжком вернулся в нормальное, природное положение, при котором голова находится вверху, а пятки — внизу, в непосредственном контакте с земной твердью.

Тут он все-таки дал себе волю и, запустив пятерню в свою довольно длинную и густую, обильно посеребренную сединой бороду, начал шумно чесаться. Он предавался этому занятию долго и с наслаждением, откровенно ловя кайф — даже не столько от самого процесса, сколько от сознания, что делает это в последний раз.

Борода надоела ему безумно, поскольку не только старила его, но еще и отчаянно чесалась, а также постоянно щекоталась в носу, норовила залезть в рот во время еды, а во время сна или при сильном ветре — еще и в глаза. Говорят, борода чешется только до тех пор, пока волос не достигнет определенной длины — вернее, пока чувствительная кожа подбородка не привыкнет к дополнительному раздражителю. У Саламбека Юнусова не было причин оспаривать это общепринятое мнение, но его собственная борода явно не была с упомянутым мнением знакома: с того момента, как уважаемый Саламбек убрал с глаз долой бритвенные принадлежности, и до сего дня она чесалась так, что Юнусов уже начал почти всерьез подумывать, не завелись ли в ней муравьи или какие-нибудь другие насекомые — блохи или, скажем, термиты.

«Омары, — неожиданно развеселившись (в основном, из-за перспективы скорого расставания с этой опостылевшей хуже горькой редьки паклей), подумал он. — У меня там завелись не вши, не тараканы и даже не кузнечики, а омары. Омары хайямы, быть может, но это уже не факт. Сейчас мы все это сбреем и посмотрим, кто там есть. Если просто омары — попробуем, наконец, каковы они на вкус. А если среди них попадется хоть один Омар Хайям, пускай читает стихи и пляшет, пока я бреюсь. Интересно, а у бен Ладена борода так же чешется, или он уже привык? Привык, наверное, за столько-то лет, хотя поначалу ему, наверное, тоже пришлось несладко. Не с бородой же он родился, да и в учебных лагерях ЦРУ такое украшение — не подарок. Как, впрочем, и в Рязанском училище ВДВ…»

Посмеиваясь, он передвинул стоявший у стены туго набитый клетчатый баул, в который при желании без особенных усилий можно было затолкать парочку крепких мужиков, и с первой попытки безошибочно отыскал в груде сваленного в углу барахла машинку для стрижки волос. Мебели в квартире почти не было, а вдоль стен, громоздясь почти до самого потолка и оставляя свободным лишь жизненно необходимый минимум пространства, были сложены пресловутые баулы — в синюю клетку, в красную клетку, в красно-синюю клетку и так далее. Некоторые были раскрыты, и из них наружу выпирало спрессованное, утрамбованное как попало тряпье — какие-то джинсы, кофточки, расшитые блестками топики и майки, а также прочий дешевый ширпотреб, некогда продававшийся (а сплошь и рядом заодно и производившийся) на приказавшем долго жить Черкизовском рынке. Весь этот мусор свезли сюда именно после ликвидации рынка, и он с тех пор так и лежал нераспакованный, никем не востребованный и никому не нужный — мизерная, неощутимая капля в море чьих-то убытков, несомненно, возмещенных где-то в другом месте каким-то иным способом.

Квартира выглядела, как склад, и это было очень удобно. Участковые инспекторы милиции и пожарной охраны приходили сюда раз в месяц, как в кассу, получали на лапу и уходили, весьма довольные. Никаких вопросов у них при этом не возникало, все было ясно и так: человек торгует шмотками на какой-нибудь барахолке — в Люблино или, скажем, в Лужниках — и, чтобы не платить за аренду склада, хранит товар в квартире, которую снимает. Это, с какой стороны ни глянь, явное нарушение, но — мелкое, вполне простительное, особенно если упомянутый человек сам все понимает и относится к представителям власти с должным уважением.

Лебезить перед этими хамоватыми мздоимцами было противно, но дело того стоило. Если бы на пороге чисто прибранной и хорошо обставленной квартиры их неласково встретил мусульманин кавказского происхождения, без определенных занятий и при этом ведущий себя, как принц крови, — о, вот тогда у них возникло бы великое множество вопросов! Правильных ответов они бы, конечно, все равно не нашли — куда им, умом не вышли! — но крови уважаемому Саламбеку попортили бы предостаточно. А ему это надо?

Если пожарник, наведываясь сюда, вел себя вполне прилично и не говорил ни слова сверх необходимого, то участковый инспектор милиции с говорящей сама за себя фамилией Наливайко был не только пьяница и взяточник, но и дурак, каких мало. «Все-таки надо у тебя, Ибрагимыч, как-нибудь обыск устроить!» — всякий раз говорил он перед уходом, задумчиво озирая горы клетчатых тюков, с которых Юнусов дважды в неделю старательно вытирал пыль, чтобы создавалось впечатление, что ими кто-то время от времени пользуется — таскает, распаковывает, снова упаковывает… Обыска Саламбек не боялся: даже перевернув квартиру вверх дном, ободрав обои и вскрыв полы, здесь невозможно было найти что-либо, кроме мусора и слежавшегося тряпья в клетчатых сумках. Он был не настолько глуп, чтобы хранить при себе атрибуты своей настоящей профессии.

А профессия у него была знатная, одна из древнейших не земле — убивать людей. Такова была ее изначальная, она же конечная, суть; слова же, которыми эта суть описывалась — солдат, партизан, диверсант, террорист, — не имели значения. Это была просто упаковка, обертка; нож можно вложить в удобные ножны или завернуть в блестящую бумажку и присобачить сверху бантик, и он от этого не перестанет быть ножом. Человека могут называть Саламбеком Юнусовым, Джафаром Бакаевым — Черным Волком или сотней других имен, но он от этого не изменится, ибо в человеке важно не имя или внешность, а дела. Дел же он совершил уже немало и намеревался совершить еще больше.

Он не испытывал к тем, кого убивал, вражды или ненависти, но и жалости тоже не чувствовал. А зачем, собственно, кого-то жалеть? Каждый сам выбирает свою судьбу, сам повинен в своей смерти. Если ты надел униформу и взял в руки оружие, будь готов принять не только приличную зарплату, но и смерть или увечье, которое едва ли не хуже смерти. Если ты упорно и сознательно (как правило, ради все тех же денег) продолжаешь цепляться за регистрацию в городе, являющемся главной мишенью все новых и новых террористических атак, тебе не следует удивляться и жаловаться на судьбу, если в один прекрасный день тебя или кого-то из твоих близких разорвет на куски бомба, пронесенная в метро смертницей-шахидкой. Ясно, ты ничего подобного не планировал, рассчитывая, что это случится с кем-то другим, но согласись, уважаемый, что твоя ни на чем не основанная вера в слепую удачу — не повод для жалости…

Сунув коробку с машинкой под мышку, он направился в ванную, пригодную для использования по прямому назначению лишь немногим больше, чем комната. Тюков с тряпками здесь, конечно, не было, но впечатление это местечко производило довольно отталкивающее. Неумело уложенная вкривь и вкось, местами обвалившаяся кафельная плитка была испещрена ржавыми потеками и какими-то желтоватыми пятнами крайне неприятного вида. Ржавые, бугристые, покрытые чешуей отслоившейся краски трубы обильно потели конденсатом, который, собираясь в крупные капли, падал куда придется. Облупленный, в серо-желтых разводах потолок, треснувшая раковина, хронически подтекающие краны, ванна, в которую было страшно заглядывать, а не то что садиться, неровная половинка расколотого зеркала над рукомойником — все это буквально криком кричало о разнузданной антисанитарии, которой, к слову, здесь и не пахло. Ванная выглядела грязной и запущенной, но это впечатление являлось верным только наполовину: запущенной она была, а вот грязной — нет. Запущенность представляла собой часть маскировки, а грязи Юнусов не переносил и нещадно с нею боролся.

Вообще, в быту Саламбек Юнусов был неприхотлив, как и полагается настоящему воину. Он мог заночевать (и неоднократно ночевал) в чистом поле или на голых камнях продуваемой всеми ветрами горной вершины, приготовить кашу из топора или все тех же камней, а потом съесть ее и благополучно переварить. Во время приема пищи он с одинаковой ловкостью и изяществом пользовался как пальцами или солдатским штык-ножом, так и самыми мудреными столовыми приборами, которыми так и норовят сбить посетителя с толку и повергнуть в смущение по-настоящему дорогие и престижные рестораны. Он был универсален, как всякий хороший солдат, и многолик, как опытный профессиональный диверсант.

Сейчас настало самое время в очередной раз блеснуть своей способностью меняться до неузнаваемости применительно к обстановке. Предусмотрительно простелив рукомойник старой газетой, Юнусов включил в сеть машинку для стрижки волос и с огромным удовольствием повел решительное наступление на заполонившую его лицо растительность.

Машинка ровно жужжала, приятно вибрируя в руке, длинные пряди черных с проседью волос падали на подстеленную газету — сначала с негромким шорохом, а потом, когда газеты уже не стало видно, совершенно беззвучно. Когда правая половина бороды — та, что под рукой, — была уже острижена, а левая все еще оставалась на месте, свисая вниз кривым косматым клином и придавая лицу до невозможности нелепый вид, Юнусов скорчил рожу своему отражению в забрызганном зубной пастой осколке зеркала. Говорят, смотреться в разбитое зеркало — к несчастью; говорят также, что остриженные волосы и ногти нельзя просто выбрасывать в мусор — дескать, так они могут попасть в недобрые руки какой-нибудь ведьмы, способной наслать на вас порчу, подчинить своей злой воле, а то и попросту сжить со света. Человек, называвший себя Саламбеком Юнусовым, не был суеверен и считал все это пустой болтовней. Размер и форма зеркала никак не влияют на его отражающую способность, а что до волос, так куда прикажете их девать? Говорят, в проточную воду. Ну-ну. Если не ехать на реку, чтобы там при всем честном народе устроить цирк, стоя на мосту и вытряхивая из пакетика свою волосню, остается одно из двух: либо в раковину, либо в унитаз. Вот это, уважаемые, как раз и будет та самая порча, которой вы так боитесь — порча канализационной системы. А со свету вас безо всякой мистики и колдовства сживут соседи, которых вы зальете.

Настроение у него было просто превосходное. Впереди ждало опасное дело, но опасность была неотъемлемой частью его профессии и давно превратилась в разновидность наркотика, без которого жизнь делалась непереносимо скучной, серой и лишенной какого бы то ни было смысла. Кто-то из писателей очень верно подметил: нынче человек рождается только затем, чтобы выплатить налоги и умереть. Это, по-вашему, жизнь? Это — человек? Да бросьте, что вы несете…

Кроме того, предстоящее дело означало завершение очередного задания и конец всему, что было с этим заданием связано — бороде, этой опостылевшей, заваленной никому не нужным барахлом квартире, Саламбеку Юнусову, Джафару Бакаеву — ну, словом, всему. Он пережил этот период, как переживал многое другое — горы, пустыни, снега, непролазные джунгли и гнилые комариные болота. Впереди наверняка ждало что-то еще, столь же, а может быть, и более неприятное, но он не огорчался: это были просто издержки профессии. Да и издержки ли, если разобраться? Он наяву повидал такое, чего большинство людей не видели даже по телевизору, и разве это плохо? Будет, по крайней мере, что рассказать внукам, и это будут настоящие истории, а не байки о том, как дядя Вася, думая, что поймал сома, втащил в лодку здоровенную корягу…

Конечно, далеко не все из того, чему он был свидетелем и в чем принимал участие, можно рассказать даже самым любящим внукам. Даже если внуки уродятся глухонемыми (да спасет нас от этого всемогущий Аллах!), придется все время помнить о том, что и у стен есть уши. Вот это — да, это действительно издержка профессии, но всерьез огорчить она может разве что болтуна, впадающего в гипнотический транс от звуков собственного голоса.

Закончив стрижку, он завернул груду волос в газету и отнес ее в мусорное ведро, напомнив себе, что мусор непременно надо вынести. Больше он сюда не вернется, а борода в газетке может навести кого-нибудь на опасно правильные мысли. К тому же, волосы — это генетический материал, поддающийся экспертизе не хуже крови, слюны, тканей тела и всего прочего. Вот почему их не следует разбрасывать где попало, а вовсе не из-за какой-то там порчи…

Он принял горячий душ, а потом, снова встав перед запотевшим зеркалом, встряхнул баллончик с пеной для бритья. Дверь ванной была открыта, и зеркало очищалось буквально на глазах. Подернувшая его туманная пелена испарины отступала, открывая взгляду уважаемого Саламбека его отражение. Сейчас, без очков в золоченой оправе и длинной бороды, он больше не напоминал муфтия в неформальной обстановке. Но и колючая стерня, густо покрывавшая его щеки и подбородок, в сочетании с остриженной под ноль головой не делала его похожим на маргинала, только и ищущего, кому бы съездить по физиономии. Из разбитого зеркала смотрело не блещущее молодостью и красотой, но умное и волевое лицо со слегка восточными чертами; лицо это остро нуждалось в бритье, только и всего.

Выдавленная из баллончика густая белая пена превратила его в карикатуру на Санта-Клауса. Затем настал черед бритвы, и через несколько минут от щетины не осталось и следа. Удалив остатки пены, Юнусов обильно опрыскался одеколоном. Кожа у него была дубленая и обычно ничего не боялась, но он не брился уже года два и теперь опасался раздражения.

Сходив в комнату и прихватив оттуда все необходимое, он вернулся в ванную, поскольку висевшее здесь зеркало было единственное во всей квартире. На чисто выбритую верхнюю губу легла полоска театрального клея; уважаемый Саламбек аккуратно приложил на место рыжеватые, подковой, усы, глянул, ровно ли получилось, слегка поправил, прижал посильнее и еще раз придирчиво осмотрел плоды своих усилий. Усы выглядели, как настоящие; их искусственное происхождение выдавал разве что цвет, контрастировавший с черно-серебристой щетиной на черепе, но это было дело поправимое. Темно-русый, с рыжинкой, парик в два счета решил проблему. Он был с прямой челкой и немного напоминал классическую стрижку «под горшок». Юнусов фыркнул, потешаясь над своим новым временным обликом, немного подвигал лицом и сказал своему отражению:

— Здоровеньки булы!

В этом виде он действительно напоминал персонаж, соскочивший прямиком с иллюстрации к «Вечерам на хуторе близ Диканьки», или героя одноименного фильма. Образ получился в меру карикатурный; примерив очки — все те же, в тонкой золотой оправе, ничего не увеличивавшие и не уменьшавшие, но зато служившие еще одной запоминающейся, отвлекающей внимание от лица как такового деталью, Юнусов удовлетворенно кивнул: да, так будет в самый раз. Теперь любой случайный свидетель, пытаясь описать его внешность, скажет: усатый хохол в очках, и на этом поставит точку, поскольку сказать что-либо еще просто не сможет.

— Дуже добре, — сказал Юнусов своему отражению и вышел из ванной. Парик он снял, потому что в нем было жарко, почти как в зимней шапке-ушанке, а усы оставил, чтобы не клеить второй раз.

Пока он развлекался, создавая плакатный образ эталонного малоросса, в голову ему пришла дельная мыслишка по поводу того, как поступить с квартирой. Еще одна диверсия с энным количеством жертв среди мирного населения, пожалуй, не помешает — напротив, она пойдет только на пользу, добавив новый мрачный штрих к портрету неуловимого дагестанского террориста Саламбека Юнусова. За последние недели уважаемый Саламбек потерял почти всю свою группу. Сначала он жертвовал ими, как хороший игрок жертвует пешками ради успеха задуманного блестящего гамбита, а затем в Измайловском парке противник нанес неожиданный контрудар, стоивший ему ближайшего помощника — не шибко умного, но исполнительного и, по большому счету, храброго Махмуда Тагиева. По некоторым данным, после таких потерь уважаемый Саламбек стал уже не таким уважаемым — как в Дагестане, так и среди членов местной диаспоры. Это означало, что у него возникнут трудности с набором пополнения, а возможно, и с руководством движения. Поэтому было принято решение, согласно которому Саламбек Юнусов по завершении операции должен был исчезнуть, чтобы через некоторое время возродиться вновь — в другом облике, под другим именем и, вполне возможно, с другими задачами.

Так почему бы, уходя, не хлопнуть напоследок дверью?

В квартире не было ни взрывчатки, ни детонаторов, ни чего-либо, пригодного для изготовления самодельной адской машинки. В принципе, уважаемый Саламбек, как всякий достаточно опытный диверсант, мог состряпать бомбу из чего угодно — для этого ему было достаточно просто прогуляться по хозяйственным магазинам, поскольку в этой временно занимаемой им берлоге имелся лишь минимальный набор веществ, продуктов и приспособлений, с грехом пополам способных обеспечить существование не особенно привередливого холостяка. Но ходить по магазинам было некогда. Да и мощности бомбы, которую Юнусов мог соорудить по принципу «я тебя слепила из того, что было», хватило бы на то, чтобы покалечить или даже убить кого-нибудь из соседей, но не на то, чтобы заставить еще раз вздрогнуть Москву или хотя бы население окрестных домов. А покалечить или убить любого человека он мог и без бомбы, одним неуловимым движением руки…

Пройдя на кухню, он налил воды в закопченную медную джезву, засыпал изрядную порцию молотого кофе и поставил джезву на плиту. Старая, захватанная грязными пальцами пьезоэлектрическая зажигалка работала от сети, с которой ее соединял пожелтевший изолированный шнур. Саламбек нажал на вмонтированную в рукоятку клавишу, и на конце зажигалки с громким треском заплясали голубые искры разрядов. Юнусов повернул газовый кран и, словно ребенок, нашедший себе небезопасную забаву, немного помедлил, прежде чем поднести к конфорке зажигалку. Растекшийся по плите газ воспламенился с негромким хлопком, слабая воздушная волна толкнулась в оконное стекло, заставив его вздрогнуть и задребезжать. Рыжеусый экспериментатор усмехнулся и вынул из забытого Тагиевым серебряного портсигара сигарету. Портсигар он без зазрения совести присвоил, как только стало известно о смерти Махмуда: ему нравились солидные, настоящие вещи, а эта как раз была из таких. Да и зачем покойнику портсигар?

Наклонившись, Юнусов с риском подпалить свои фальшивые усы прикурил от конфорки. Из кухонного крана в старую чугунную мойку размеренно, как метроном, капала вода. Этот кран, как и смеситель в ванной, был с характером. Поначалу, едва поселившись тут, уважаемый Саламбек пытался избавиться от раздражающего перестука впустую утекающей в канализацию воды и неоднократно лично выполнял нехитрую операцию по замене прокладок. Результата, которого удавалось добиться, хватало ровно на трое суток, после чего впору было опять отправляться в магазин за новыми прокладками. После третьего раза Юнусов плюнул: у него хватало более важных дел, чем возня с разводными ключами, ржавыми трубами, резиновыми кольцами и паклей, тем более что от возни этой все равно не было видно никакого толку. К стуку капель он скоро привык, а упрямая течь, достигнув определенного размера, более не увеличивалась.

На стене слева от мойки висели две разделочные дощечки — старые, дешевые, вырезанные из восьмимиллиметровой фанеры. С одной стороны они были глубоко изрезаны ножами и почернели от старости и въевшейся в древесину кухонной грязи, а с другой — старательно, но неумело расписаны наполовину стершимся цветочным орнаментом, нанесенным рукой то ли ребенка, то ли скучающей домохозяйки, пребывающей в ни на чем не основанной уверенности, что умеет рисовать. Идея о том, чтобы использовать дощечки по прямому назначению, а затем съесть то, что было на них нарезано, естественным путем вызывала мысли об ураганной дизентерии и прочих желудочно-кишечных заболеваниях различных степеней тяжести. Дощечки висели на стене уже тогда, когда Юнусов впервые переступил порог квартиры, и оставались на месте только потому, что уважаемый Саламбек забыл о них сразу же, как только увидел. Они были частью привычного убогого фона, наподобие старых отстающих обоев и желтых разводов на потолке. Но теперь, кажется, настал момент, когда они могли на что-то сгодиться.

Со стороны плиты донеслось нарастающее шипение готового перелиться через край посудины кофе. Юнусов успел вовремя выключить конфорку, и пузырящаяся шапка коричневой пены разочарованно опала, на пару секунд сделав коническую горловину джезвы похожей на жерло вулкана, который начал было, а затем вдруг передумал извергаться.

Из расхлябанного, разбухшего от постоянной сырости шкафчика под мойкой уважаемый Саламбек извлек трехлитровую банку. Банка была грязноватая, но сейчас это не имело значения. Он положил в раковину одну из разделочных дощечек и поместил сверху пьезоэлектрическую зажигалку. Затем попытался установить поверх зажигалки пустую банку, но, как и следовало ожидать, не преуспел: банка соскальзывала, заваливаясь то вправо, то влево и выталкивая из-под себя зажигалку.

Долго искать решение этой несложной инженерной проблемы не пришлось. Юнусов снял со стены вторую дощечку и накрыл ею зажигалку, соорудив что-то вроде фанерного сэндвича с пьезоэлектрической начинкой или грубого деревянного подобия щепоти.

Теперь пристроенная поверх этой конструкции банка стояла под небольшим углом, но достаточно прочно. Юнусов повернул кран таким образом, чтобы вода из него капала в банку, засек время по наручным часам и отправился пить кофе. Гуща уже осела, и он с наслаждением и без недостойной спешки воздал должное своему любимому напитку.

Часы показывали четверть восьмого. Спешить было некуда, до запланированной акции оставалось больше четырех часов, но ему не хотелось оставаться в этой клопиной норе хотя бы на одну минуту сверх необходимого срока. А необходимый срок, хвала Аллаху, уже истек, да и образ гостя из самостийной Украины еще требовал обкатки и проверки в полевых условиях. Так почему бы не совершить продолжительную пешую прогулку по столице? Правда, снаружи моросил обещанный синоптиками дождик, но что с того? Саламбек Юнусов не сахарный, а плохая погода только усилит психологический эффект от акции: умирать неприятно и под ярким солнцем, но истекать кровью, лежа в грязной луже среди чьих-то плевков и размокших окурков — что может быть страшнее и гаже?

Он сходил в комнату, где на стене, резко контрастируя с убогой обстановкой и сваленными по углам баулами, красовался большой плазменный телевизор, открыл первую попавшуюся сумку и взял оттуда несколько тряпок. Вернувшись на кухню, вооружился большой плоской отверткой, взгромоздился на табурет и, поковырявшись с минуту, сумел снять замазанную толстым слоем побелки решетку вентиляции. Решетка выскользнула у него из руки и с жестяным дребезгом завалилась за плиту. Доставать ее оттуда никто, разумеется, не стал. Юнусов плотно забил вентиляционную отдушину принесенной из комнаты одеждой, спрыгнул на пол, прошел в туалет и, встав ногами на унитаз, проделал ту же операцию со здешней отдушиной.

Потом он сварил и выпил еще одну чашку кофе и выкурил еще одну сигарету. Разжигать плиту пришлось обычной зажигалкой, и он слегка обжегся. Воды в банке было уже почти до половины, и пока ничего не происходило: лежащая под углом разделочная доска меняла угол приложения силы, ослабляя давление на клавишу пьезоэлектрической зажигалки. Это было просто превосходно: чем больше пройдет времени, тем сильнее грянет буря…

Треск электрических разрядов послышался из кухни, когда он, стоя в ванной, повязывал перед зеркалом широкий, как лопата, кричащей расцветки галстук. Юнусов посмотрел на часы. С того момента, как на дно банки упала первая капля, прошел почти час.

Он завершил туалет, с головы до ног опрыскавшись дешевым одеколоном, который вонял, как клопомор, проверил в карманах деньги и документы и вернулся на кухню. На нем был светлый, зеленоватого оттенка летний костюм с розовой сорочкой и полосатым сине-красно-зеленым галстуком, на груди болтался довольно дорогой цифровой фотоаппарат с функцией видеосъемки. Черные туфли резали глаз своей явной неуместностью, а в опущенной руке, довершая нелепый портрет и придавая ему мрачноватый сюрреалистический оттенок, виднелся ржавый топор, едва держащийся на рассохшемся топорище.

Юнусов положил топор на плиту и вынул из раковины почти полную банку. Зажигалка перестала трещать. Уважаемый Саламбек опорожнил банку в унитаз и вернул ее на место. Капли застучали по дну, время пошло. Юнусов взял топор, размахнулся, придерживая свободной рукой висящий на груди фотоаппарат, и ударил топором по резиновому шлангу, соединявшему плиту с газовой трубой. Перерубив шланг, тупое лезвие глубоко вошло в штукатурку, засыпав плиту известковой пылью и крошками. Послышалось сердитое шипение, резко запахло газом.

«Почти час, — кладя топор обратно на плиту, подумал он. — Разнесет все к чертовой бабушке!»

— Дуже добре, — повторил рыжеусый украинец и вышел, старательно и плотно закрыв за собой дверь кухни.

Через секунду в прихожей дважды щелкнула пружина запираемого замка, послышались удаляющиеся по лестнице шаги, и в квартире наступила тишина, нарушаемая лишь невнятным бормотанием телевизора этажом ниже, стуком падающих в банку капель и змеиным шипением растекающегося по кухне газа.

Глеба разбудила трель мобильного телефона. Рингтон был знакомый, но не его; это, в принципе, означало, что на звонок можно не реагировать и продолжать спать, но внутренний хронометр подсказывал, что это не самая лучшая идея. Сиверов открыл глаза, посмотрел на часы и сел: было начало десятого, он уже почти опоздал.

Федор Филиппович, сидя в кресле у окна, разговаривал по телефону. Сквозь планки жалюзи сочился серенький пасмурный полусвет, снаружи доносился ровный шорох дождя в кронах старых лип и неторопливый перестук капель по жестяному карнизу. Судя по этому звуку, дождь был несильный, но зарядил надолго.

Встретившись взглядом с Глебом, генерал коротко кивнул в знак приветствия и демонстративно покосился на часы. Сиверов кивнул в ответ, встал и отправился заряжать кофеварку.

Пока она сипела и пыхтела, он успел наскоро умыться. Побриться тоже не мешало бы, но Глеб не любил бриться наспех, да и тем, с кем он собирался нынче встретиться, на его внешний вид было наплевать с высоты птичьего полета — как и ему на них, если честно.

Генерал говорил по телефону — вернее, не столько говорил, сколько слушал. Вид у него при этом был мрачный и недовольный — то ли от недосыпания, которое в его возрасте переносится уже не так легко, как в молодые годы, то ли от чего-то другого. Глеб налил себе кофе и сделал вопросительный жест в сторону Федора Филипповича. Тот отрицательно качнул головой, и Сиверов с горячей чашкой в обнимку вернулся на диван.

— Да, я все понял, — резко сказал в трубку Федор Филиппович. — Держите меня в курсе. Отбой. Вот подонок! — добавил он, обращаясь к Глебу.

— Не я, надеюсь? — осторожно уточнил тот, прихлебывая кофе.

— Ты тоже хорош, и я с тобой заодно. Оба мы хороши, но я говорю о Юнусове.

У Глеба возникло очень неприятное чувство: похоже, он проспал даже сильнее, чем думал до сих пор. Намного сильнее.

Неужели его все-таки обвели вокруг пальца, и теракт в метро состоялся, пока он беззастенчиво дрых на диване?!

— Что стряслось? — спросил он еще осторожнее.

— Взрыв бытового газа в Одинцово, — сообщил генерал, и у Глеба чуточку отлегло от сердца. — Только что, буквально полчаса назад.

Глебу захотелось спросить, при чем тут Юнусов, но он промолчал: раз уж Федор Филиппович начал говорить, он и без понуканий скажет все, что считает необходимым сказать. А того, что, по его мнению, необходимым не является, не скажет, сколько ты его ни понукай…

— Незадолго до взрыва в общественную приемную ФСБ поступил анонимный звонок, — подтверждая его предположение, продолжал генерал. — Звонивший сообщил, что ему известен адрес, по которому скрывается находящийся в розыске террорист Саламбек Юнусов. По указанному адресу немедленно выехала оперативная группа. Если бы они ехали чуточку быстрее, им, вероятнее всего, крепко досталось бы на орехи. Взрыв произошел в той самой квартире, которую они должны были проверить, и рвануло так, что разворотило четыре соседние квартиры — слава богу, пустых, не считая одинокой старухи-пенсионерки, которая погибла на месте. Пожара, по счастью, не случилось, так что место происшествия удалось осмотреть сразу. Судя по некоторым признакам, шланг газовой плиты был перерезан, а в раковине кухонной мойки нашли странный натюрморт: разбитую трехлитровую банку, две разделочные доски и включенную в сеть бытовую пьезоэлектрическую зажигалку…

— И капающий кран, — подсказал Глеб.

— А ты откуда знаешь?

— А зачем, в противном случае, ему понадобилась банка? Он просто собрал часовой механизм из того, что было под рукой, вот и все. А потом сам же на себя настучал… Какого-нибудь трупа в квартире не обнаружили?

— Нет.

— Значит, это не попытка инсценировать собственную гибель, а обыкновенный кукиш нам в физиономию — нате, выкусите! Видали, как я умею? В общем, уходя, гасите свет.

— Похоже, что так оно и есть, — неохотно согласился генерал.

— Потом заключительный аккорд в метро, а потом он просто сменит имя, внешность и биографию, предоставив нам искать ветра в поле. На его месте я бы именно так и поступил.

— Ну, ты-то не исламский террорист, — напомнил Федор Филиппович.

— А он?

Генерал вздохнул.

— Ох, смотри, Глеб Петрович. Смотри в оба! Отправляться на рискованное дело, вооружившись вместо рабочей версии не слишком убедительными домыслами — не самый легкий путь к успеху. Не слишком ли упорно ты цепляешься за эту свою фантазию? И не пора ли тебе, кстати, выруливать на взлет?

— Долго ль голому одеться — взять да подпоясаться! — не совсем понятно ответил Сиверов, посмотрел на часы и посерьезнел. — Пожалуй, вы правы, мне таки пора.

Он залпом допил кофе и стал собираться: нацепил ременную сбрую наплечной кобуры, вынул из ящика стола пистолет, проверил обойму, навинтил на ствол длинный глушитель и затолкал получившуюся громоздкую конструкцию в кобуру. Такая экипировка выглядела не самой подходящей для работы под прикрытием, но генерал воздержался от комментариев: когда дело касалось конкретных оперативных действий, Слепой нуждался в чьих бы то ни было подсказках столько же, сколько опытный таксист нуждается в советах развалившегося на соседнем сидении подвыпившего пассажира.

Глеб тем временем сходил в прихожую и вернулся оттуда через минуту, поскрипывая высокими, почти до середины голеней, туго зашнурованными ботинками на толстой рубчатой подошве. Снятая со спинки стула короткая кожанка довершила наряд, скрыв кобуру с пистолетом. Глеб затолкал поглубже торчащие из ее кармана тонкие кожаные перчатки, проверил, на месте ли деньги, документы и запасные обоймы, задернул «молнию» и взял лежавший на книжной полке черный матовый шлем с тонированным темным лицевым щитком. В таком виде, со шлемом под мышкой, он действительно немного напоминал пилота реактивного истребителя перед вылетом на боевое задание.

— Мальбрук в поход собрался! — дурашливо отрапортовал он.

— Дождик, — напомнил Федор Филиппович. — Осторожнее на дороге.

Сиверов фыркнул, не став вслух упоминать о том, что скользкая дорога — далеко не самая серьезная из поджидающих его сегодня опасностей.

— Хотя бы на дороге, — поправился генерал, правильно поняв изданный им звук.

— Ничего не забудешь? Ничего не перепутаешь? — прихлебывая чай, допытывался у сидящей напротив Залины Джабраиловой мятый с похмелья Фархад.

Голова у него раскалывалась, к горлу то и дело подкатывал комок тошноты, и он твердо намеревался высказать бритоголовому помощнику депутата все, что думает о принесенной им накануне водке. Из-за этого паленого пойла сегодня утром Фархад Назмутдинов чувствовал себя не только отравленным, но и обманутым: так или иначе, упрямый старый ишак Макшарип добился своего, и девчонка уйдет отсюда нетронутой.

— Я все запомнила, — глядя в пол, заверила девушка.

Она снова была в том самом наряде, в котором ее привез помощник депутата — в облегающих джинсах, модной кофточке и без хиджаба. На взгляд Фархада, так она выглядела намного привлекательнее и не то чтобы старше — возраст женщину не красит, это понятно, — но какой-то более зрелой и доступной. Впрочем, последнее объяснялось просто: есть хиджаб — перед тобой правоверная мусульманка, убери руки и отведи взгляд, пока тебе ее родственники голову не отрезали; нет хиджаба — девчонке наплевать на традиции и религию, а значит, путь, в принципе, открыт…

— Асланбек отвезет тебя к метро, — решив, что повторение — мать учения, повел инструктаж с самого начала недовольный жизнью, непривычно хмурый Фархад. — Разберешься по схеме, как добраться до Кунцево, доедешь до конечной станции. Там на перроне тебя встретит наша сестра, ты без труда узнаешь ее, потому что она носит траур по мужу, которого убили неверные. Да-да, тебе предстоит увидеть настоящую шахидку, которой ты мечтала стать! Это большая честь, только не надо говорить ничего лишнего. Пароль помнишь? «Родные шлют вам свою любовь и просили передать гостинцы». Отдашь ей пакет, сядешь на поезд в обратную сторону и вернешься. Асланбек будет ждать тебя в машине там же, на Лубянке.

Похожий на тощего взъерошенного грача Асланбек кивнул носатой головой, подтверждая, что будет ждать. Он поглядывал на Залину со смесью интереса и неодобрения. Неодобрение было вызвано ее нарядом, а интерес — яркой внешностью, молодостью и сгущавшимся над ее черноволосой головкой ореолом смерти. В детали Асланбека никто не посвящал, ему было поручено просто отвезти смертницу к метро и улепетывать оттуда со всей скоростью, на которую способна его немолодая «девятка». Но извилин в его мозгу насчитывалось все-таки побольше, чем у барана, и ему было несложно догадаться, чем объясняется разница в инструкциях, полученных им самим и девушкой, которую он в данный момент разглядывал.

Макшарип Сагдиев сидел в сторонке, облокотившись о подоконник, и дымил самокруткой. Вид у него при этом был даже более отрешенный, чем обычно, и это объяснялось не только воздействием «афганки». Дагестанец сделал все, что мог; больше от него ничто не зависело, оставалось лишь терпеливо ждать развязки. Дешевый электронный будильник китайского производства, засунутый в щель между мешками с гексогеном в кузове грузовика, беззвучно отсчитывал время; пакет с логотипом известного супермаркета, заново нагруженный продуктами, стоял, прислоненный к стене в прихожей, и только Макшарип, один на всем белом свете, знал, что эта штука лишь немногим опаснее обычного пакета с едой. Извлеченная из мобильного телефона, который должен был сыграть роль дистанционного взрывателя, аккумуляторная батарея лежала на дне мусорной урны на полпути между этой квартирой и гаражом Бек-Мурата. Неторопливые речи убитого чернокожими наемниками муллы эхом отдавались в ушах; они сливались в смутный, неразборчивый гул, но в этом гуле Макшарипу чудилось одобрение и даже, быть может, обещание прощения.

Задав Залине несколько контрольных вопросов, односложные ответы на которые его, казалось, полностью удовлетворили, Фархад закончил ненужный, затеянный только затем, чтобы лишний раз насладиться сознанием собственной значимости, в меру бестолковый инструктаж и торжественно провозгласил:

— Пора.

Они вышли в прихожую; там зашуршал пакет, щелкнул отпираемый замок, негромко стукнула, закрывшись, дверь. Макшарип загасил в переполненной пепельнице окурок, повернул голову и стал смотреть в забрызганное дождем окно. Пальцы его при этом делали привычную работу, на ощупь сворачивая новую самокрутку. Сейчас, в свете хмурого, дождливого утра вчерашние мысли о возможной женитьбе казались сродни бреду. Вряд ли ему удастся потом разыскать Залину; вряд ли она и ее родственники поверят его объяснениям и дадут согласие на брак. Да и стоило ли ее спасать только затем, чтобы обречь на незавидную долю вдовы при живом муже, который то ли скрывается от федералов в горах, то ли уже сидит за решеткой, то ли и вовсе убит в ходе одной из многочисленных спецопераций, о жертвах которых в средствах массовой информации не сообщают ничего, кроме их количества?

Он увидел, как сопровождаемая Асланбеком Залина переходит улицу, направляясь к припаркованному на противоположной стороне автомобилю. Асланбек одной рукой держал над ней раскрытый зонт, а в другой нес пакет — нес осторожно, словно полную чашу, которую ни в коем случае нельзя расплескать. Так, если верить словам покойного Хаттаба, раньше обращались с жидким нитроглицерином на фабриках, где производили динамит. Рабочему, который тащил емкость с этой дрянью, достаточно было споткнуться, чтобы вся фабрика взлетела на воздух; именно такой вид — человека, который в любое мгновение может взлететь на воздух и прекрасно об этом знает, — был сейчас у глупого Асланбека.

Залина села в машину, Асланбек просунул вслед за ней пакет, сложил зонт и уселся за руль. Мотор завелся, выплюнув из выхлопной трубы облачко белесого дыма, «дворники» заходили взад-вперед, смахивая с ветрового стекла дождевую воду, и пожилая белая «девятка», моргнув на прощанье оранжевым указателем поворота, скрылась за углом.

Фархад, сопя и чавкая, ел что-то прямо из холодильника. Он торопился: скоро за ним должен был заехать тот неверный, помощник депутата. Татарин был уверен, что очень умно все обстряпал; заклеивая языком самокрутку, Макшарип с мрачным удовлетворением подумал, что видит эту свинью последний раз в жизни. Было уже начало одиннадцатого, татарину оставалось жить чуть больше полутора часов. Он умрет, не успев ничего понять или хотя бы почувствовать, даже не заметив собственной смерти. Зато окружающие в радиусе нескольких километров эту смерть и заметят, и очень хорошо запомнят, потому что она будет по-настоящему громкой…

Мимо, двигаясь в том же направлении, что и «девятка» Асланбека, проехал новенький серебристый «форд-фокус». Затем из-за угла показался похожий на управляемый реактивный снаряд спортивный мотоцикл. Мотоциклист в черном шлеме и кожаной куртке сидел, припав к самому рулю, как будто тщетно пытаясь спрятаться от дождя за крошечным ветровым стеклом, вода извилистыми струйками текла по темному забралу и по плечам кожанки, включенная фара мрачновато поблескивала сквозь ненастную полумглу. Остановившись напротив дома, мотоциклист оперся ногой о бордюр, поднял лицевой щиток шлема и, повернув голову, посмотрел прямо на окно, возле которого сидел Макшарип.

Дагестанец ухмыльнулся: это был сюрприз, которого татарин наверняка не ожидал.

— За тобой приехали, дорогой, — сказал он, чиркая колесиком бензиновой зажигалки и по-прежнему глядя в окно.

Фархад перестал чавкать, захлопнул дверцу холодильника и тоже подошел к окну.

— А, шайтан! — воскликнул он, через плечо Макшарипа выглянув наружу, увидев мотоцикл и осознав, какая славная, освежающая прогулка его ожидает.

— Однажды в горах, у нас на базе, у моего соседа по землянке разболелась голова, — раскуривая самокрутку, сказал Макшарип. — Я посоветовал ему принять таблетку. Он открыл аптечку, нашел таблетки и, чтобы лекарство подействовало быстро и наверняка, выпил сразу три. И таблетки подействовали — как он и хотел, почти мгновенно и очень сильно. И по их действию стало понятно, что мой сосед второпях все перепутал и принял не то лекарство — не от головной боли, а от запора. Впрочем, головная боль у него тоже прошла — он о ней просто забыл, каждые две минуты бегая в кусты…

— И что? — недовольным тоном спросил Фархад, не понявший, к чему была рассказана эта байка.

— Ничего, дорогой, — по-прежнему глядя не на него, а в окно, сказал Макшарип. — Мне просто вспомнилось, что ты сегодня с утра тоже жаловался на головную боль, и я подумал, что твой новый друг нашел отличный способ тебя от нее излечить.

— Старый ишак, — злобно процедил мучимый похмельем, страхом перед предстоящей поездкой и сожалениями об упущенных этой ночью возможностях татарин. — Когда-нибудь я все-таки отстрелю твою глупую баранью башку!

«Вряд ли ты до этого доживешь», — хотел сказать Макшарип, но промолчал: он пожил достаточно, чтобы не придавать значения словам и не тратить цветы своего красноречия на угрозы — неважно, пустые, как та, что только что прозвучала из уст Фархада, или реальные, вроде той, что поджидала татарина в кузове грузовика.

Глеб сидел верхом на мотоцикле, упираясь одной ногой в бордюр для пущего равновесия, и из-за угла наблюдал за домом, в котором обитали его столь неожиданно и счастливо обретенные мусульманские друзья. Дождик мягко, деликатно стучал по макушке мотоциклетного шлема и плечам кожанки, сидеть было уже довольно мокро, а вскоре должно было стать еще мокрее, поскольку дождь явно не собирался утихать. Вода скатывалась с проезжей части, собираясь вдоль бордюров в пока еще слабенькие, едва заметные мутные ручейки, и с журчанием утекала в ливневую канализацию. От прикрытого легким обтекателем двигателя тянуло ровным теплом, гладкий округлый металл был рябым от осевших на нем капель. Капли собирались вместе и извилистыми ручейками стекали вниз, падая на асфальт.

Вскоре на улице показалась Залина в сопровождении незнакомого Глебу кавказца — длинного, худого, сутулого, носатого и взъерошенного, как воробей после купания в луже. Кавказец предупредительно держал над ней открытый зонтик. В другой руке у него был полиэтиленовый пакет, в котором, судя по тому, как бережно с ним обращались, лежало кое-что помимо продуктов. Они перешли дорогу и уселись в припаркованную напротив дома белую «девятку» — немолодую, но любовно ухоженную, с тонированными стеклами, литыми титановыми дисками, с гоночным спойлером, длинной, как удилище, антенной радиотелефона и с черной защитной накладкой на капоте. Один знакомый Глеба называл такие накладки «вороний глаз» из-за нанесенного на них названия фирмы: «Voron Glass». «Девятка» завелась и укатила; при этом выяснилось, что ее выхлопная труба оснащена насадкой, превращающей скромное тарахтенье слабосильного вазовского движка в низкий бархатистый рев мощного спортивного кара.

В наушниках шлема раздался хрип настроенной на общую волну рации.

— Объект начал движение, — произнес безликий мужской голос. — Начинаю сопровождение. Информация для Седьмого: в руках у объекта белый пакет из супермаркета «Теско», заполнен приблизительно на три четверти. Внутри продукты, сверху лежит батон полукопченой колбасы — судя по цвету наклейки, из того же супермаркета.

— Седьмой принял, еду за покупками, — откликнулся голос, из-за статических помех почти неотличимый от первого.

«Ага, — подумал Глеб, запуская двигатель мотоцикла. — А генерал-то ночью и впрямь не дремал!»

Мимо, разбрызгивая мелкие лужи, проехал серебристый «форд-фокус» группы наружного наблюдения. Глеб опустил забрызганный водой лицевой щиток шлема и, оттолкнувшись ногой от бордюра, плавно выжал сцепление.

Обогнув угол, он газанул и подкатил к только что оставленному «девяткой» месту на такой скорости, словно приехал издалека. Здесь он снова заглушил мотор и поднял забрало шлема. В окне кухни на третьем этаже маячило бледное пятно лица под шапкой темных волос, скорее всего, принадлежавшее постоянно пребывающему в легком наркотическом трансе Макшарипу. Обитавшая в этой квартире парочка, с точки зрения профессионального киллера по кличке Слепой, выглядела и вела себя довольно странно. Он уже навел справки о своих новых «корешах», и полученная информация лишь укрепила его в первом впечатлении: ни на что серьезное эти два клоуна не годились. Один, молодой, энергичный и глупый, как пробка, отсидел три года за пьяную драку и, судя по всему, подписался на это дело, просто не найдя другого способа подзаработать. У другого была довольно богатая биография, но, если раньше он чего-нибудь и стоил, то теперь выглядел как человек, которого окончательно доконала марихуана, как может доконать любая, даже самая безобидная вещь на свете, если ею сильно злоупотреблять.

Даже застрелившийся в парке экс-майор Тагиев, этот кавказский оборотень в погонах, плохо совмещался в сознании Глеба с образом опытного террориста, годами живущего на нелегальном положении. Создавалось впечатление, что в колоде Саламбека Юнусова нет ничего, кроме шестерок. Впрочем, Глеба это не удивляло, поскольку недурно укладывалось в рамки той самой версии, о которой генерал Потапчук непочтительно отзывался как о «неубедительных домыслах». Если эта версия была верна, уважаемому Саламбеку приходилось довольствоваться тем, что подвернулось под руку, ибо мало кто из серьезных, обладающих именем и репутацией исламских боевиков стал бы связываться с этим, с позволения сказать, авторитетом. А тех немногих, которые все-таки связались, он недрогнувшей рукой положил в студии кабельного телевидения «Северо-Запад» раньше, чем те успели разобраться, с кем, собственно, имеют дело, под чью дудку пляшут…

Из постепенно превращавшегося в мелкое прямоугольное озерцо проезда, что вел вглубь двора, втягивая голову в плечи и прикрываясь от дождя пустым полиэтиленовым пакетом, торопливо вышел Фархад.

— Ты что, дорогой, совсем ума лишился? — вместо приветствия набросился он на Глеба.

— А что случилось? — невинно поинтересовался тот, протягивая сердитому татарину предусмотрительно прихваченный запасной шлем.

— Ты видишь, какая погода? Как мы на этом поедем?!

— Быстро, — пообещал Глеб. — С ветерком. Ну, не без дождичка, конечно, но не сахарные, не растаем. А ты хотел с комфортом, на моей «бэхе»? Так это, кореш ты мой драгоценный, часа на полтора раньше надо было выезжать, а то и на все два. Пилить-то почти через пол-Москвы! А если пробка? Сам говоришь, товар скоропортящийся, да и продавец нервный… А на этой ласточке, — он любовно похлопал ладонью в мокрой кожаной перчатке по обтекателю бензобака, — мы до твоего гаража в два счета долетим!

— Ласточка, ласточка, — проворчал Фархад, неохотно принимая шлем.

Он явно высказался еще не до конца, но тут где-то в недрах его непромокаемой куртки зазвонил телефон. Перекосившись набок, татарин порылся за пазухой, вынул аппарат, подозрительно покосился на Глеба и, отвернувшись, как будто это могло как-то повлиять на слышимость, ответил на вызов.

— Слушаю, уважаемый! — запел он в трубку. — Да, дорогой, конечно! Уже выезжаю. Буду вовремя, мамой клянусь, отвечаю! Хозяин фруктов звонил, — сообщил он Глебу, пряча телефон за пазуху, и решительно напялил на мокрую макушку шлем. — Волнуется, переживает!

— Переживет, — пообещал Глеб. — Давай, залезай.

Татарин неуклюже взгромоздился на плохо приспособленное для перевозки пассажиров сиденье, очутившись почти на полметра выше Глеба, и зашарил руками вокруг себя, ища, за что бы ухватиться.

— За меня, — подсказал Сиверов через плечо. — И держись покрепче.

— Что я, голубой — за тебя хвататься? — возмутился Фархад, до сих пор не избавившийся от усвоенных в лагерном бараке понятий и взглядов.

— Дело хозяйское, — пожал плечами Глеб и запустил мотор. — Это, знаешь, был у меня один знакомый лепила — ну, в смысле, врач. Старый, работать начал еще в войну… Так он, помню, все радовался, что мотоциклистов по закону обязали шлемы носить. Раньше, говорит, их мозги приходилось от асфальта отскребать, а теперь удобно — они в шлеме, как в горшке, в целости и сохранности остаются…

Фархад вцепился в него обеими руками, как клещ в сенбернара.

— Полегче, — сказал Глеб, — ребра сломаешь.

— А это у тебя что? — подозрительно напрягся татарин, нащупав под курткой твердую выпуклость пистолета.

— Шпалер, — как ни в чем не бывало ответил «помощник депутата».

— Зачем? — еще подозрительнее спросил Фархад.

— В носу ковырять! Ты что, вчера родился? Вот скажи, если б у тебя на руках были все нужные ксивы — разрешение на ношение оружия, справка о том, что оно зарегистрировано, как полагается, — ты бы его дома под кроватью держал или с собой носил? У меня работа нервная, с людьми, а люди — они, сука, разные бывают. Когда я к вам первый раз пришел, ты что мне через дверь кричал? «Не подходи, убью, взорву»… Думаешь, ты один такой? Есть и покруче тебя перцы, которые не кричат, а сразу с топором кидаются или прямо сквозь дверь из дробовика шмаляют. Нанюхаются неизвестно чего, как этот твой обдолбанный кореш, и кидаются на людей, как бешеные псы… Одно слово — электорат! Ну, еще вопросы есть? Нет? Тогда приятного полета!

Он дал газ и, поборов искушение поставить мотоцикл на дыбы, плавно тронул его с места.

Свинцовая гладь Москвы-реки была рябой от мелкого дождя, который с достойным лучшего применения упорством с самого рассвета поливал вовсе не нуждавшийся в этом город. Ветра почти не было, а это означало, что повисшие над Москвой тучи никуда не собираются уходить. Зато без ветра пользование зонтом не превращалось в пытку, что было на руку стоявшему на пустой мокрой набережной человеку довольно странной и, с точки зрения столичного жителя, забавной наружности. Он носил прямую челку и рыжеватые усы подковой, превращавшие его не просто в эталонного, а просто-таки в карикатурного украинца. Не хватало только расшитой сорочки, необъятных шелковых шаровар — желательно, огненно-красных, но сошли бы и синие, — кушака на талии и сафьяновых остроносых сапожек. Все это великолепие заменял скверно сшитый из дешевой зеленовато-серой ткани костюм, из-под которого виднелись розовая рубашка и неимоверной ширины пестрый полосатый галстук. Туфли у этого древлянина были черные, зонтик — коричневый, а висевший на шее большой цифровой фотоаппарат — серебристый. Водители машин, что с плеском и шорохом проносились мимо в вихрях летящей из-под колес грязной воды, едва ли его замечали — все, что находилось за пределами проезжей части, их очень мало заботило, — а пешеходов, которые могли бы по достоинству оценить торчащее прямо напротив Кремля рыжеусое пугало, на набережной не было по случаю дурной погоды.

Человек с коричневым зонтиком знал, что выглядит нелепо. Точно так же он смотрелся бы на улице Киева, Харькова, Днепропетровска или любого другого из великого множества больших, небедных украинских городов. Однако по его виду и поведению ни за что нельзя было догадаться, что он разбирается в том, как следует одеваться, хоть чуточку лучше, чем деревенский тракторист, на которого он неотличимо походил в данный момент. Его усатая физиономия, несмотря на отсутствие наблюдателей, ради которых стоило бы ломать комедию, лучилась простодушным самодовольством по случаю того, что вот и он, наконец, сподобился лично посетить столицу «клятых москалив», чтобы, набравшись впечатлений, по возвращении ответить на все расспросы односельчан пренебрежительным «Тю!»

Глядя через исхлестанную дождем реку на Кремль, чьи золоченые купола неуместно ярко сверкали в сером, как заношенная солдатская портянка, и сыром, как та же портянка после десятикилометрового марш-броска, небе, украинец разговаривал по телефону. При этом он вертел во все стороны головой, любуясь открывающейся его взору панорамой, и продолжал самодовольно улыбаться. При взгляде со стороны могло показаться, что он делится впечатлениями от поездки с оставшейся дома пасти гусей грудастой супругой и хвастается сделанными покупками (хотя, наверное, на свет еще не родился украинец, который, взглянув на ценники в московских магазинах, не удалился бы с пустыми руками и с презрительным фырканьем: и как они тут живут, в этой своей Москве?). Но свидетель, случайно подслушавший хотя бы словечко из этого разговора, был бы повергнут в настоящий шок тем обстоятельством, что ярко выраженный украинец говорил по телефону с не менее ярко выраженным кавказским акцентом.

— Выезжаешь? — спрашивал он. — Не поздновато ли, дорогой?.. Успеешь, ты уверен?.. Что ж, я на тебя рассчитываю. Мы все на тебя рассчитываем, брат, не надо нас разочаровывать.

Окончив разговор, он немедленно набрал другой номер и сказал, немного растягивая слова на чисто московский манер:

— Общественная приемная ФСБ? Примите сигнал. Мне известно, что в Измайлово на съемной квартире прячутся террористы, которые готовят новый взрыв в метро. Кто говорит? Не валяйте дурака, дежурный, записывайте лучше адрес! Или включайте свой магнитофон, или что у вас там нынче вместо блокнота и карандаша… И бросьте эти ваши штучки, не пытайтесь тянуть время, это вам все равно ничего не даст. Брошу трубку, и сидите себе дальше сиднем. А у них в квартире целый арсенал, и один из них — Макшарип Сагдиев, находящийся в федеральном розыске по обвинению в террористической деятельности… Сагдиев, да! По буквам? Ну да, сейчас, только галоши надену! Потрудитесь заглянуть в свои ориентировки и списать оттуда… Макшарип, да! Желаю удачи.

Он прервал соединение, положил трубку на мокрый гранитный парапет и зашарил по карманам, силясь что-то отыскать. Наконец, в руках у него блеснул серебряный портсигар. Не выпуская из рук зонта, украинец закурил и еще раз с видом победителя обвел взглядом панораму московского Кремля. Затем, осененный новой идеей, включил свой дорогой фотоаппарат, повернулся к набережной и Кремлю спиной и, вытянув руку с камерой во всю длину, направил объектив на себя. Рот его растянулся до ушей, торчащая в зубах дымящаяся сигарета задралась под немыслимым углом. Простодушный гость из солнечной Украины приосанился и нажал на кнопку. Сверкнула яркая вспышка, и вместе со щелчком сработавшего затвора послышался негромкий всплеск воды. Спохватившись, рыжеусый растяпа стремительно обернулся, но было поздно: задетый локтем телефон бесследно исчез с парапета, лишь по поверхности воды расходились быстро уносимые течением круги.

— А, хай тоби грэць! — прочувствованно выругался простодушный сын украинских степей и демонстративно (на тот маловероятный случай, если за ним все-таки велось наблюдение) сплюнул в реку. — Шо ж это такое делается, люди добрые, га?

На мониторе, посредством которого дежуривший в общественной приемной ФСБ офицер отслеживал запеленгованный сигнал, мигнув на прощанье, погасла светящаяся красная точка. Поскольку это произошло на набережной, не нужно было долго ломать голову, чтобы догадаться, куда подевался так ловко, в считанные секунды, засеченный мобильник. Это происшествие не означало ничего, кроме того простого факта, что звонивший — не дурак и имеет хотя бы отдаленное представление о том, как в небезызвестном учреждении принимаются анонимные телефонные звонки. Сам же звонок, как обычно, мог оказаться либо ложным, либо истинным, и реагировать на него следовало тоже как обычно, в установленном порядке.

Что и было сделано.

Утопив телефон, гость столицы двинулся вдоль набережной более или менее в сторону Лубянки. Погода не особенно располагала к пешим прогулкам, но он ее почти не замечал. Хотя его глуповатая улыбка была всего лишь одной из множества масок, в глубине души он действительно был доволен собой, поскольку в очередной раз заставил события разворачиваться так, как это было выгодно ему. Его всегда отличал творческий подход к выполнению заданий, и он не ленился украшать простой и недвусмысленный рисунок своей работы маленькими, но яркими штрихами вроде взрыва бытового газа в Одинцово или вот этого телефонного звонка.

В измайловской квартире остался этот старый наркоман из Дагестана. Когда его возьмут за жабры и обнаружат оружейный склад под кроватью, ему волей или неволей придется заговорить. Конечно, себя он постарается по мере возможности выгородить, а вот о Саламбеке Юнусове расскажет все, что знает. Каждое произнесенное им слово будет правдой, и это будет точно такая же правда, как если бы Макшарип взялся пересказывать следователям биографию главного героя увиденного накануне театрального спектакля или кинофильма. Он будет предельно искренен и не солжет ни словом, но к истине его правдивый рассказ не будет иметь ни малейшего отношения — так же, как словосочетание «Саламбек Юнусов» не имеет и никогда не имело отношения к реально существующему, живому человеку.

Что до утопленного телефона, то о нем фальшивый украинец больше не вспоминал: в карманах пиджака у него лежали целых два запасных.

Мотор грузовика работал уверенно и ровно, под ветровым стеклом раскачивался и приплясывал веселый чертик из черной, приятной на ощупь резины. Глеб давно не видел ничего подобного — нынче на этом месте если что и висит, так «елочка» освежителя воздуха или, если речь идет о кабине большегрузного трейлера, один из многочисленных сувенирных вымпелов с названиями городов, в которых побывал водитель-дальнобойщик.

Помимо чертика, в кабине имелось великое множество старых, запиленных компакт-дисков, которые сплошным рядом опоясывали ветровое стекло по периметру. Очевидно, хозяин машины либо исповедовал получившую в недалеком прошлом широкое распространение в шоферской среде дикую теорию, согласно которой компакт-диски будто бы способны отразить луч милицейского радара, либо находил это красивым. Упомянутая теория не подлежала ни критике, ни обсуждению; насчет красоты Глеб также испытывал определенные сомнения, а вот обзор данное украшение сокращало существенно, так что, усевшись за руль, он первым делом повыдергивал из-под резинового уплотнителя и побросал на пол все диски с левой стороны стекла.

В кабине пахло застарелым табачным дымом и бензином — не сильно, а в самый раз для того, чтобы даже человек, от рождения лишенный зрения, сразу понял: это вам не какой-нибудь «бентли», а честный отечественный автомобиль родом из Нижнего Новгорода. Глеб с детства любил этот запах, навевавший мысли о никем не считанных километрах пыльных и тряских дорог, как уже пройденных, так и тех, которые еще предстоит пройти. Зато Фархад, устраиваясь на пассажирском сиденье, вертел носом и принюхивался с таким недовольным видом, словно всю жизнь раскатывал из стриптиз-клуба в казино и обратно на заднем диване роскошного двенадцатиметрового лимузина. Он вел себя суетливо, все время рылся в карманах и поглядывал то на часы, то на дисплей мобильного телефона, как будто не доверял часам или ждал какого-то важного звонка. По твердому убеждению Глеба, ждал он напрасно: коль скоро маховик событий пришел в движение, набирая обороты, разговаривать с ним уважаемому Саламбеку стало уже не о чем.

Двигатель работал, как положено, но машина шла тяжело, с натугой — пожалуй, слишком тяжело для машины, нагруженной парой тонн фруктов. «Сколько же у меня за спиной этого добра?» — подумал Глеб и сейчас же прогнал эту мысль, поскольку она, хоть и бодрила, не прибавляла уверенности в себе. Подрывное дело он знал весьма поверхностно — на уровне ликбеза, как выражался Илларион Забродов; он мог благополучно отправить кого-нибудь вверх тормашками хоть на Луну, лишь бы хватило взрывчатки, но вот разобраться в том, чего навертел другой, более грамотный, чем он, подрывник, ему было тяжеловато.

Сделав пару ненужных поворотов и не получив никакой реакции с пассажирского сиденья, Глеб убедился, что его попутчик плохо знает Москву — вернее, совсем не знает, что было совсем не удивительно. Кто-то другой на его месте, впервые попав в чужой город и не имея возможности лично облазить все его уголки, верно, обложился бы картами, иллюстрированными схемами и наборами открыток и не расставался бы с ними ни днем, ни ночью, пока не затвердил бы всю доступную информацию назубок. Но Фархад Назмутдинов явно был не из тех, кто станет предаваться столь бессмысленному занятию, как заочное изучение города, в любую точку которого можно попасть, просто назвав таксисту нужный адрес.

Фархад дотянулся до приемника и включил радио. Передавали выпуск новостей; татарин опять потянулся к приемнику с явным намерением поискать какую-нибудь музыкальную волну, но Глеб шлепком отбросил его ладонь в сторону.

— Э, ты чего?! — немедленно вскинулся татарин.

— Не в такси, — сказал ему Глеб. — Тут кто за рулем, тот и музыку заказывает. Сиди, сохни и слушай — а вдруг про тебя что-нибудь скажут?

— …бытовой газ, — говорил из репродуктора молодой женский голос. — По предварительной версии, взрыв стал результатом умышленного повреждения внутриквартирного газопровода. Как сообщил нашему корреспонденту анонимный источник на Лубянке, есть подозрение, что до сегодняшнего дня в квартире проживал разыскиваемый за совершение ряда террористических актов уроженец Дагестана Саламбек Юнусов. Тело Юнусова в квартире не обнаружено…

Краешком глаза Глеб наблюдал за реакцией татарина, который сначала вздрогнул и напрягся, а потом, когда дикторша сказала, что уважаемый Саламбек жив, заметно расслабился. Парень явно побаивался остаться в этом чужом ему городе без командира и кормильца, один на один с идущими по его следу ищейками. Боялся он не того, чего следовало бояться, но Глеб не стал его об этом информировать.

«Ловко, — думал он, ведя машину кратчайшим путем в известное ему укромное, безлюдное местечко, расположенное не слишком далеко от конечной точки их маршрута. — Уже и раззвонить на весь свет успели. Интересно, как они пронюхали? Анонимный источник на Лубянке… Ишь ты! Звучит так, словно у редактора радиостанции вся наша контора лежит в заднем кармане джинсов: вынул, дал поклевать с ладошки, узнал, что надо, и спрятал обратно… Ловко! Общественный резонанс обеспечен, имя Юнусова опять на слуху, а он, как колобок, снова от всех ушел. Ловко! Только непонятно, зачем столько звона… То есть понятно, что кому-то хочется не только денег, но и скорейшего продвижения по службе, а тут такой успех: вычислили, выследили и заставили пуститься в бега самого Юнусова! Ловко, ловко, ничего не скажешь…»

Новости кончились, ди-джей поставил песню популярного в молодежной среде исполнителя, и Глеб выключил приемник. Фархад, вопреки его ожиданиям, встретил это самоуправство одобрительным ворчанием сквозь зажатую в зубах сигарету: похоже, он, как и Глеб, недолюбливал упомянутого исполнителя, хотя и по совершенно иным причинам. Сложив ладони лодочкой, татарин прикурил и только потом протянул открытую пачку Глебу.

— Спасибо, — отказался тот, — на работе не курю.

— На какой еще работе?

— На любой. Помню, в конце восьмидесятых бомбили мы на Рижском рынке. Один наш пацан на стрелке закурил для понта, а потом, когда начался крутой базар, малость увлекся и уронил бычок себе за пазуху. Ну, и, пока он ахал, охал, матюкался и ладошками себя по пузу хлопал, ему башку и прострелили…

— Ну?! — ужаснулся неопытный Фархад.

Развлекая и отвлекая его историями, частично почерпнутыми из личного опыта и других источников, а частично выдумываемыми прямо на ходу, Глеб свернул с оживленной улицы на другую, менее широкую и более тихую, потом свернул еще раз и еще, пока машина не очутилась в глухом, безлюдном проулке между двумя бетонными заборами. По верху того, что справа, на установленных с наклоном внутрь штырях была натянута колючая проволока. С той стороны доносились звонки мостовых кранов, подвывание электромоторов, лязг металла и размеренное уханье гидравлического молота. Слева проволоки не было; там царила мертвая тишина многолетнего запустения, а над забором возвышались обглоданные временем и непогодой остовы каких-то металлических и железобетонных конструкций.

— Ты куда нас везешь? — наконец-то спохватился Фархад. Даже он знал, что знаменитая Лубянка должна выглядеть как-то иначе.

— Тут короче, — светским тоном сообщил Глеб. — И пробок никогда не бывает.

Вторая половина этого сообщения, в отличие от первой, полностью соответствовала действительности: пробок здесь не случалось никогда, поскольку проезд заканчивался тупиком. Это тайное обстоятельство вскоре стало явным, представ перед ними в виде еще одного бетонного забора. В заборе имелись широкие, рассчитанные на тепловоз, ворота, которые, судя по их виду, не открывались лет пятьдесят или около того. О том же свидетельствовали рельсы, выходившие из-под ворот и в метре от них нырявшие в толщу корявого, растрескавшегося асфальта и бесследно в ней терявшиеся.

— Оба-на, приехали, — сказал Глеб растерянно, нажимая на тормоз и ставя рычаг коробки скоростей в нейтральное положение. — Когда это они успели забор построить?

— Что ты гонишь, козел?! — накинулся на него опомнившийся от первого шока татарин. — Он же сто лет тут стоит, это же без очков за километр видно, так что ты мне мозги паришь?!

Сиверов спокойно заглушил двигатель.

— Не надо кипежа, братан, — сказал он лениво. — Ну, заплутал чуток, не туда свернул — с кем не бывает? Сейчас развернемся и назад поедем. Ты не дрейфь, успеем вовремя. Времени еще вагон, я короткую дорогу знаю… Сейчас поедем. Только я сперва одним глазком гляну, что там у тебя за фрукты.

— Да ты что, в натуре, в корень оборзел? — слегка растерялся перед лицом его спокойной наглости татарин.

— Это ты в корень оборзел, если думаешь, что я за вшивые пять косарей стану башку под топор класть и в ваши террористические заморочки впрягаться, — возразил «помощник депутата». — Если там то, о чем я думаю, вы мне не пять, вы мне сто двадцать пять тонн зелени отстегнете и еще спасибо скажете, что я вас, козлов, куда надо не сдал.

В руке у Фархада вполне незаметно для непрофессионала появился пистолет. Проделано это было довольно ловко; правда, татарин забыл снять оружие с предохранителя. Глеб указал ему на ошибку, взяв пистолет за ствол и без особенных усилий вывернув его из вспотевшей ладони противника.

— Ну? — сказал он, пряча «Макаров» в карман кожанки.

Татарин сделал резкое движение рукой. В самое последнее мгновение Глеб заметил в кулаке тонкий блеск нацеленной ему в шею иглы и резко вскинул локоть, чтобы защититься. Игла легко проткнула рукав и согнулась, наскочив на вшитую под подкладку металлическую пластину. Предполагая, что, если дело дойдет до рукопашной, то случится это почти наверняка в кабине грузовика, Сиверов потратил один из драгоценных ночных часов на то, чтобы превратить правый рукав и бок своей старой мотоциклетной куртки в подобие легкого бронежилета — вернее, примитивных пластинчатых доспехов. Только здесь металлические пластины были нашиты не поверх кожаной куртки, а изнутри, и представляли собой куски разрезанных консервных банок и банок из-под краски. Занимаясь посреди ночи этой явной чепухой в двух метрах от мирно посапывающего генерала, Сиверов испытывал сильнейшую неловкость, но занятия своего не бросил: уж если начал чудить, то чуди до конца. Ему почему-то очень живо представлялась тусклая, сделанная из напильника зековская заточка с полосатой наборной рукояткой, легко, как в мягкое масло, входящая под ребро и безошибочно нащупывающая печень. А поскольку на дворе стояла глухая ночь, он счел возможным поддаться собственному странному настроению… и, как выяснилось, не прогадал. (Позже, вечером того же дня, выслушав ту часть его доклада, что касалась данного инцидента, Федор Филиппович опять помянул Вангу и экстрасенсорные способности. Глеб, как обычно, с ним не согласился: в конце-то концов, ему чудился нож, а вовсе не шприц [и, между прочим, не пистолет, против которого его консервные доспехи вряд ли могли устоять даже при очень удачном стечении обстоятельств]).

Именно поэтому, увидев иглу, он испугался. А испугавшись, ударил татарина намного сильнее и резче, чем собирался. Фархад коротко вякнул, откинулся назад и с деревянным стуком ударился затылком о дверную раму. Глаза его устало закрылись, он обмяк, выпустив из безвольно разжавшейся ладони шприц с погнутой иглой. Шприц был полнехонек: кажется, татарин не успел надавить на поршень. Это было очень хорошо: Глеб не смог бы чувствовать себя спокойно, зная, что эта дрянь размазана по его коже и, быть может, потихонечку его отравляет, всасываясь в кровь через капилляры.

Да знать бы еще, что это за дрянь!

Глеб Сиверов не напрасно испугался иглы. Одно из самых первых его дел было связано с поиском и уничтожением некоего психотропного препарата, разработанного в одной из секретных лабораторий министерства обороны только что приказавшего долго жить СССР и вывезенного из страны компанией предприимчивых безработных химиков во главе с некогда курировавшим работу лаборатории офицером КГБ. Между собой химики называли данное вещество «препарат „зомби“»; название говорило само за себя, и Глебу вовсе не улыбалось испробовать действие чего-нибудь похожего на собственной шкуре.

Фархад мирно дремал в углу кабины. Глеб пощупал у него пульс. Пульс оказался в норме; вообще, если не считать наливающегося цветом спеющей сливы кровоподтека на подбородке, выглядел он, как огурчик. С досадой подув на костяшки пальцев, которые от испуга и неожиданности опять ухитрился сбить в кровь, Слепой достал наручники и сковал запястья поверженного противника таким образом, что те оказались у него под коленями.

Человеку, не до конца утратившему гибкость позвоночника, ничего не стоило бы освободиться из этого унизительного и неудобного положения. Но — лишь при наличии двух непременных условий: для этого надо было находиться в сознании и располагать достаточным количеством свободного пространства, чтобы как можно ниже наклониться вперед. В тесной кабине грузовичка сделать это было довольно затруднительно, да и Глеб собирался вернуться за руль раньше, чем пленник придет в сознание. И потом, далеко ли он убежит со скованными руками? Ответ: до первого постового милиционера. А если у него все-таки хватит ума, хитрости и сноровки ускользнуть, невелика потеря: не позднее, чем через год, все равно попадется, причем не на терроризме, а на каком-нибудь мелком уличном грабеже. И про Юнусова этот слизняк, все время норовящий выгнуть пальцы веером, не может сказать ни словечка сверх того, что Глебу известно и без него, так что — пусть бежит, если сумеет.

«Честно говоря, — подумал Глеб, — было бы гораздо проще, если бы он взял и как-нибудь сам тихонечко помер. Нет человека — нет проблемы… Или вкатить ему то, что он собирался вкатить мне? Типун вам на язык, доктор Менгеле, как сказал бы Федор Филиппович…»

Все эти размышления заняли времени не больше, чем понадобилось, чтобы защелкнуть на запястьях согнутого пополам татарина вороненые стальные браслеты. Глеб подобрал шприц, осторожно, двумя пальцами, снял с него и выбросил за окошко согнутую иглу, отыскал в кармане у Фархада зеленый полупрозрачный колпачок, надел его на носик шприца и бережно спрятал шприц в карман. Возможно, это был секрет Полишинеля, но Глеб Сиверов этого секрета не знал, и ему было интересно, чем именно его собирался накачать закадычный корешок из далекой Казани.

Помимо колпачка от шприца, сигарет и прочего мелкого мусора, Глеб обнаружил в кармане у татарина заточку — если не точь-в-точь такую же, как та, что мерещилась ему ночью, то весьма и весьма на нее похожую.

— Я вас умоляю, — пробормотал он, борясь с внезапно возникшим неприятным чувством неуверенности в собственной правоте, и сунул заточку под сиденье.

Затем он вынул из замка зажигания ключи и под моросящим дождиком направился к заднему борту с твердым намерением быстро, но основательно пошарить в кузове.

Докурив четвертую подряд самокрутку до самого основания, так, что обожгло губы, Макшарип Сагдиев все же заставил себя покинуть стоящий у окна в кухне табурет и пойти собирать вещи. Идя по коридору, он слегка покачивался и вполголоса напевал себе под нос какую-то песенку, не то вообще не имевшую слов, не то состоявшую из пары бесконечно, раз за разом повторяемых междометий. Он курил анашу уже много лет — сколько именно, он не вспомнил бы даже под дулом автомата, — и давно к ней привык, но это вовсе не означало, что она перестала оказывать воздействие на его организм.

Вещей у него было — кот наплакал, воробей нагадил. За годы — да что там годы, десятилетия! — войны Макшарип переправил родне в Дагестан сумму, произнести которую вслух просто не поворачивался язык, настолько она была велика. Родне Макшарипа крупно повезло: он не только аккуратно пересылал им все деньги, оставляя себе лишь мелочь на карманные расходы, но и оставался в живых достаточно долго для того, чтобы заработанная им ценой своей и чужой крови сумма действительно стала достойной упоминания. Сам же он ничего не имел, да, пожалуй, ни в чем и не нуждался, кроме пакетика с сушеной коноплей в одном кармане и пачки папиросной бумаги — в другом.

Сейчас, когда горький дым почти превратил мечту в реальность, а сон — в явь, Макшарип верил, что у него действительно все еще может быть хорошо. Чем он хуже других, в конце-то концов? Уж не тем ли, что не прятался за чужие спины? И с Залиной у него все со временем сладится — почему бы и нет? Он еще не стар, но уже и не так молод, чтобы не понимать, что в этой жизни главное, а что — так, шелуха, мусор. А главное в жизни — покой, уважение и дети, которые продолжат тебя в веках…

В его одурманенной голове родилась фантазия: ему показалось, что он успел переброситься с Залиной парой словечек, и они условились встретиться дома, в Дагестане, — и он немедленно свято уверовал в эту навеянную сушеной травой иллюзию. Он даже забыл, что путь на родину ему заказан, что его там поджидают не только оперативники ФСБ и милиция, но и множество кровников, которыми он обзавелся за долгие годы кровопролития.

Складывая в тощую сумку немногочисленные личные вещи, Макшарип монотонно мычал, уверенный, что поет песню о красоте родных гор, о гордой доблести мужчин и яркой, ослепительной, как удар молнии в ночи, красоте женщин. Потом у песни появился музыкальный аккомпанемент, и дагестанец далеко не сразу осознал, что это не музыка сфер и не ветер, поющий в расселинах скал, а всего-навсего дверной звонок.

К тому времени, когда этот простой факт пробился, наконец, сквозь окутавший его сознание дым «афганки», в дверь уже не звонили, а стучали — сначала кулаком, а затем, судя по грохоту, и каблуком.

— Откройте, милиция! — прокричал с той стороны сердитый мужской голос, и в дверь опять ударили каблуком с такой силой, что предыдущий грозный окрик почти лишился смысла: еще немного, и дверь открылась бы сама, без помощи Макшарипа.

— Открывай, Сагдиев, мы знаем, что ты там! — крикнул другой голос. — Дом оцеплен, тебе не уйти! Не надо отягчать вину сопротивлением!

— Э! — с тоской и скукой вполголоса воскликнул Макшарип, услыхав знакомую песню. — Отягчать, облегчать — надоело, слушай! Детям своим эти сказки рассказывай, уважаемый…

— Может, дома нет? — сказали за дверью.

— Соседи говорят, не выходил, — возразил голос, который говорил насчет сопротивления. — Говорят, он вообще почти не выходит. Да оно и немудрено, его рожа на каждом столбе красуется!

— Ну, положим, по этим портретам замести можно любого — хоть меня, хоть тебя, — сказал первый голос и снова перешел на повышенные командные ноты: — Открывай, кому говорят! Иначе сломаем дверь!

Присев на краешек кровати, Макшарип положил на колени автомат, навалился на него животом, чтобы заглушить характерные звуки, и аккуратно вставил магазин — вернее, два магазина, связанных друг с другом черной изолентой.

— И-кто та-а-ам? — протяжно прокричал он, оттягивая затвор. — Кого хочешь, уважаемый?

— Не валяй дурака, Сагдиев! Выходи с поднятыми руками!

— И-кто такой Сагдиев? Зачем — выходи руками?

— Ложный, что ли? — негромко, но вполне отчетливо усомнились за дверью.

Макшарип на цыпочках подбежал к окну и, прячась за занавеской, выглянул на улицу. Те, что стояли на лестнице, не обманули: дом действительно был оцеплен, и оцеплен плотно.

— Да какой там ложный! — раздраженно откликнулся второй голос. — А если даже и ложный, проверить все равно надо. Что ты потом начальству доложишь — что тебе какой-то гастарбайтер фанерную дверь не открыл? Открывайте, милиция! — опять заорал он и забарабанил в дверь чем-то твердым и тяжелым — похоже, что рукояткой пистолета.

Стараясь не скрипеть половицами, Макшарип на цыпочках вышел в прихожую, глянул на дверь и боком скользнул в туалет.

— Зачем стучишь, что хочешь, не понимаю! — крикнул он оттуда и с шумом спустил воду.

— Откройте, милиция! Проверка документов!

— Сейчас, уважаемый! — прокричал Макшарип и снова дернул ручку смывного бачка. — Подожди минутку, прошу, дай штаны застегнуть!

Наркотический дурман окончательно развеялся; Макшарип полностью протрезвел и, протрезвев, вдруг ощутил нечеловеческую усталость от всего, что его окружало, что было раньше и ожидало его впереди.

Кто-то из стоявших за дверью, потеряв терпение, коротко, но предельно ясно объяснил Макшарипу, куда ему натянут глаз, если он сию секунду не откроет. И тогда Макшарип лениво и снисходительно посоветовал ему для начала проделать эту лишь на первый взгляд кажущуюся несложной операцию со своей мамой. Выдав это не блещущее остроумием ответное оскорбление, он неторопливо поднял на уровень пояса старый добрый АКМ калибра 7,62 — не автомат, собственно, а штурмовую винтовку, сочетающую в себе приличную скорострельность с сокрушительной убойной мощью.

Где-то за стеной включили радио. «Где ты был вчера, о чем ты думал? — пел незнакомый Макшарипу мужской голос. — Почему решил, что это будет не с тобой?»

— Что-о?! Ах ты, сука чернож…! — свирепо и возмущенно взревели снаружи и ударили в дверь плечом.

Дверь захрустела, от косяка с похожим на пистолетный выстрел треском откололась длинная щепка; по полу с жестяным дребезгом запрыгала выдранная с мясом накладка замка, и дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену прихожей.

«Есть еще миг, есть еще срок, пока не спущен курок», — пел за стеной незнакомый Макшарипу кумир его поколения. Эти обнадеживающие слова уже перестали быть правдой: упомянутый миг истек секунду назад.

— Аллах акбар, — произнес стоящий во весь рост в дверях гостиной с автоматом наперевес Макшарип Сагдиев и дал длинную, на полрожка, очередь по заполнившим дверной проем серым форменным курткам со светлыми пуговицами.

Глеб отпер дверь кузова, мысленно перекрестился и осторожно потянул на себя правую створку. Заглянув в образовавшуюся щель и не обнаружив ничего подозрительного, он открыл дверь шире и точно таким же манером исследовал левую створку.

Здесь тоже было чисто. Собственно, ничего иного он и не ожидал. Густой кисло-сладкий запах перезрелых фруктов, которым пахнуло из кузова, едва он приоткрыл дверь, говорил сам за себя: тем, кто грузил машину, было нужно, чтобы она без приключений добралась до места запланированного теракта — нужно настолько, что они не поленились запихать в кузов содержимое целого фруктового лотка. Глеб почти не сомневался, что на экстренный случай внутри имеется какой-нибудь сюрприз, но вряд ли мину-ловушку заложили у самых дверей, иначе обычная, рутинная проверка на дороге могла привести к срыву тщательно подготовленной масштабной акции устрашения.

Ящики с фруктами стояли стеной почти до самого потолка, преграждая путь в глубину кузова и не давая разглядеть, что находится внутри. Сверху по-прежнему моросил затяжной, прямо как в октябре, дождик, капли стекали за воротник отсыревшей кожанки и неприятно щекотали спину. Привлеченный какой-то странностью, которую пока еще не успел осознать, Глеб отступил на пару метров и внимательно осмотрел распахнутый фургон сзади, а потом подошел к нему вплотную, запустил левую руку внутрь кузова, просунув ее под нижний край дверцы, а правую приложил к наружной стенке. Осязание подтвердило то, что подсказал глазомер: расстояние между ладонями оказалось чересчур большим, как будто перед Глебом стоял не обычный автомобиль, предназначенный для перевозки мелких грузов, а рефрижератор с толстыми теплонепроницаемыми стенками.

Изнутри кузов был обшит листами древесноволокнистой плиты, которые, судя по виднеющимся через неравные промежутки шляпкам забитых как попало гвоздей, второпях закрепили на деревянном каркасе и даже не удосужились покрасить. Глеб вернулся к кабине за монтировкой и осторожно поддел край обшивки около заднего борта. Лист отошел с негромким треском, на железный пол кузова и на мокрый асфальт у ног Глеба с дробным стуком посыпался металлический мусор — ржавые разнокалиберные болты и гайки, какие-то шестеренки, гнутые гвозди, шурупы, стальные шарики из подшипников и даже обыкновенный гравий. Глеб убрал монтировку, лист вернулся на место, и мусор перестал сыпаться.

Все было ясно. Перед Глебом стояла чудовищных размеров осколочная бомба на колесах, с двойной, начиненной шрапнелью оболочкой. Взрыв такого устройства посреди охваченной паникой толпы мог вызвать последствия, о которых просто не хотелось думать. Глеб почувствовал острое желание вызвать группу разминирования и умыть руки, но как быть с Юнусовым? Если грузовик не появится возле станции метро, противник просто отменит акцию и бесследно растворится в толпе. Теракт будет предотвращен, Залина Джабраилова останется жива, как и множество других, ни о чем не подозревающих людей. Они уцелеют — по крайней мере, на этот раз. Вероятнее всего, все они или хотя бы большинство из них спокойно проживут отмеренные им годы, не зная, что в этот ненастный летний день прошли на волосок от смерти. Да, скорее всего, жертвами нового теракта, устроенного Юнусовым, станут совсем другие люди, но что это меняет для Глеба Сиверова?

Ничего, вот что. Он не знает ни тех, ни других, но вышло так, что их жизни зависят от него. Приятного мало, но выбирать не приходится; проблема налицо, и ее не решишь, просто спрятав голову под подушку и переложив ответственность на тех, кто старше и умнее тебя.

Грузовик можно было бы подменить, но времени на это маловато, да и Юнусов может заметить подмену. Кроме того, его могут о ней предупредить, как предупредили о том, что бомбист Стрельников — подсадная утка.

Значит, все-таки придется рискнуть.

Глеб осмотрел ящики и попытался представить себе ход мыслей того, кто снаряжал машину в последний рейс. Перед этим человеком стояли две задачи, главная и второстепенная. Главная — устроить взрыв у станции метро; второстепенная — сделать так, чтобы машина со смертоносным грузом и ее водитель не попали в руки правоохранительных органов.

Значит, на случай, если в кузов полезет какой-нибудь чересчур дотошный и недоверчивый мент, здесь должен быть установлен простой, но эффективный механизм самоуничтожения, и находится он почти наверняка где-то недалеко от входа.

Глеб представил себе упомянутого мента — снисходительно-самодовольного или, наоборот, хмурого по случаю дурной погоды и утренней ссоры с женой. Вот он останавливает машину, мучительно долго изучает документы водителя и накладные на груз; время идет, менту предлагают скромную мзду, которую он небрежно отвергает, потому что знает: если нажать чуточку сильнее, мзда станет уже не такой скромной. Держа ворох мокнущих на дожде бумажек в руке, он требует открыть кузов. Ноющий и канючащий водитель вынужден подчиниться. Кузов открывается, и… И ничего не происходит, потому что на данном этапе во взрыве еще нет необходимости: мент видит именно тот груз, который указан в накладной, и есть надежда, что он удовлетворится поверхностным осмотром.

Допустим, результаты поверхностного осмотра мента не удовлетворили. С виду здесь все в порядке, маленькую мзду он с пренебрежением отверг, а большую содрать не за что — разумеется, это досадно. Чтобы заглянуть вглубь кузова, надо сдвинуть стоящие с краю ящики, а несколько первых и вовсе выгрузить. Делать это удобнее всего посередине, а значит, если мина-ловушка есть, она должна находиться именно там.

Глеб забрался в кузов и начал один за другим снимать и отставлять в сторону ящики, стоявшие у правого борта. Он работал осторожно и с предельной аккуратностью, но со всей возможной быстротой, поскольку время шло.

За первым рядом ящиков открылся второй. Сиверов деловито кивнул: да, это логично. Гипотетический мент велит водителю снять пару ящиков, видит второй ряд все тех же апельсинов и киви и наконец-то успокаивается, поняв, что тут ему ничего не светит. А вот если у него есть информация, согласно которой по его участку должен проследовать груженый взрывчаткой автомобиль, гнилой хурмой и битыми яблоками его не остановишь: он захочет удостовериться, что за вторым рядом ящиков находится третий, а за третьим — четвертый. Вот тогда-то и настанет самое время напомнить ему, что сделали на базаре с любопытной Варварой…

Действуя еще осторожнее, чем вначале, Глеб начал разбирать второй ряд. Здесь, у самой стенки кузова, ящики стояли как-то странно: не поперек, как везде, а вдоль борта, как будто ими торопливо и небрежно заставили существовавший ранее узкий проход. Глеб снова кивнул, соглашаясь с собственными мыслями: ну да, а как же иначе? Машина стояла наготове всю ночь; готовили ее, надо понимать, в гараже возле того дома, напротив которого они с Фархадом ее забрали. Ночевать рядом с поставленным на боевой взвод взрывным устройством не особенно уютно, даже если это просто ручная граната или консервная банка с самодельной гремучей смесью. А здесь вам не ручная граната, здесь…

Он снял пару ящиков и длинно присвистнул. Да, тут было-таки, на чем долететь до Луны! Мешки из серебристой синтетической дерюги лежали штабелями; они были не завязаны, а зашиты, точь-в-точь как стандартные мешки с мукой или сахаром, и их было столько, как будто кто-то вознамерился снести целый микрорайон или небольшой горный кряж.

Ясно, что, установив здесь взведенный взрыватель, никто не смог бы спать спокойно. Значит, адскую машинку включили непосредственно перед отправкой — проникли вглубь кузова через вот эту узкую щель, поставили устройство на боевой взвод, а потом кое-как заставили проход ящиками с гнильем и рванули от греха подальше…

Из этого, по идее, следовало, что взрыватель тоже находится где-то тут, у правого борта, и притом недалеко от входа. На силу взрыва его местоположение никоим образом не влияет, а раз так, зачем без необходимости ворочать тяжелые мешки?

Убирать два последних ящика Глеб не стал, поскольку через них можно было спокойно перешагнуть. Наклонившись вперед, он заглянул в неосвещенный, битком набитый кузов, занес ногу и замер, краем глаза уловив тусклый блеск тонкой проволоки.

Проволока была медная; один ее конец оказался привязан к планке деревянного ящика с ананасами, который стоял на уровне груди примерно посередине второго ряда (там, где Глеб и ожидал обнаружить сюрприз), а другой прятался в щели между двумя мешками. Осторожно, по миллиметру, Глеб запустил в щель руку, нащупал стальное яйцо ручной гранаты, крепко прижал спусковой рычаг к корпусу и вытащил гранату из тайника. Он закрепил чеку, загнув разогнутые кем-то концы, и засунул ее обратно между мешками, чтобы не каталась по полу во время движения.

Пока все было просто; подрывник, готовивший машину, до сих пор ничем не удивил Глеба, кроме, разве что, количества взрывчатки, которое вряд ли зависело от простого исполнителя.

Аккуратно пошарив среди мешков вдоль правого борта, он обнаружил взрывное устройство. В качестве дистанционного взрывателя, как и предполагалось, был использован мобильный телефон — простой, но надежный и с емким аккумулятором, способным держать заряд на протяжении целой недели. Присев на ближайший мешок и дав глазам хорошенько привыкнуть к царящей в кузове полутьме, Сиверов внимательно осмотрел устройство.

Оно было собрано аккуратно, с умом и толком, но без особенной фантазии — прямо-таки по учебнику для начинающих диверсантов. Тут имели место быть две дублирующие цепи, одна ложная плюс один маленький секрет, рассчитанный на неосторожность того, кто попытается обезвредить бомбу. Данный секрет, собственно, давно уже таковым не являлся, ибо был неоднократно описан в специальной литературе; Глеб узнал его еще в дни учебы в училище ВДВ и теперь, увидев, прямо-таки обрадовался, как будто встретил старого знакомого. Действуя аккуратно и быстро, как на экзамене, он обезвредил бомбу. Это заняло около минуты и еще раз доказало то, что Глеб понял еще раньше: кадры, которыми мог похвастаться господин Юнусов, были далеко не высшего качества.

Убедившись, что взрыва в ближайшее время наверняка не последует, Глеб обрезал последние провода и подбросил на ладони мобильник, без которого адская машинка представляла собой просто кучку цветных проводов и дешевых радиодеталей. Его самодовольство было немедленно наказано: со стороны кабины вдруг послышался резкий звук, от которого Слепой вздрогнул, едва не выронив телефон.

Оказалось, что в кабине просто включилось радио. Хотя, что значит — просто? Включить его мог только пришедший в себя татарин, а зачем, спрашивается, ему это понадобилось? Чтобы оповестить Глеба о своем пробуждении? Или он окончательно свихнулся, забыл, где находится и что с ним произошло, и включил музыку, чтобы не скучать?

«Неба клочок, солнца глоток, пока не спущен курок», — пел своим глубоким грудным голосом Александр Кутиков. Озадаченный и встревоженный Глеб не обратил внимания на заключенный в этой фразе символический смысл, хотя обрамленный стенкой кузова и неровной стеной фруктовых ящиков клочок серого пасмурного неба находился прямо у него перед глазами. Ему надо было срочно выяснить, что там затеял пленный татарин, да и время, честно говоря, поджимало: была уже половина двенадцатого, и ему следовало поторапливаться, если он хотел прибыть на место хотя бы за десять минут до полудня.

Он начал протискиваться к выходу, но вдруг остановился. Нужно было идти, но что-то не пускало. Даже не закрывая глаз, он вдруг увидел кадр из какого-то голливудского полицейского боевика: связка похожих на эскимо цилиндрических динамитных шашек, вся опутанная разноцветными проводами, и соединенный с ней электронный таймер, ведущий обратный отсчет. Корпус у таймера черный, а цифры на дисплее — зловеще-красные, крупные, чтобы даже самый подслеповатый зритель видел их и знал, за сколько именно секунд до катастрофы главный герой спас мир…

Помнится, впервые увидев эту сцену по телевизору, Глеб так хохотал, что поневоле захваченная перипетиями нехитрого сюжета и ничего не смыслящая в подрывном деле Ирина строго попросила его сделать одно из двух: или замолчать, или покинуть комнату, дабы своим лошадиным ржанием не мешать просмотру. Он замолчал, хотя его еще долго разбирал смех.

Сейчас ему было не до смеха. Он подозревал, что в нем говорит обыкновенная паранойя, в той или иной степени присущая каждому, кто по долгу службы в течение продолжительного времени внимательно исследует самые темные и отталкивающие стороны человеческой натуры. Бывало, и не раз, что, уходя восвояси после сделанного почти в упор контрольного выстрела, он с трудом перебарывал желание обернуться и проверить, не крадется ли клиент за ним по пятам с кирпичом в занесенной для удара руке. А здесь был не клиент с пулей в голове, а целый грузовик мощного взрывчатого вещества, про который, кстати, никто не говорил, что в нем установлен всего один детонатор…

Да и заточка, обнаруженная в кармане у татарина, слегка поколебала присущий Сиверову скепсис в отношении приписываемого ему некоторыми знакомыми дара ясновидения. Нынче ночью она маячила у него перед глазами так же неотвязно и виделась так же отчетливо, как этот дурацкий кинематографический таймер с красными светящимися цифрами…

Машина вдруг мягко тронулась с места и в полной тишине, нарушаемой лишь шорохом шин по мокрому асфальту, покатилась вперед. Потом раздался глухой металлический лязг, сопровождавшийся ощутимым толчком; Глеб потерял равновесие и упал лицом вперед, в последнее мгновение выставив перед собой руки и упершись ими в сложенные мешки.

Он немного постоял в этой странной позе, ожидая продолжения, но его не последовало. «Есть еще слова, кроме слова «приказ», — доносился из кабины голос Кутикова, — я твержу себе в который раз: есть еще миг, малый, но срок…»

— Вот зараза, — пробормотал Глеб, имея в виду своего пленника.

Теперь все встало на свои места: татарин очнулся, разобрался, где у него руки, а где ноги, и, пытаясь проделать трюк из репертуара человека-змеи, задел сначала кнопку включения приемника, а потом — рычаг переключения скоростей, ненароком переведя его в нейтральное положение. Снятая с передачи машина покатилась и стала, наскочив на какое-то препятствие. И никакой мистики!

Он покрепче уперся ладонями в скользкий тугой бок мешка, намереваясь оттолкнуться и занять приличествующее человеку разумному вертикальное положение. При этом он заметил, что от толчка мешок немного сдвинулся. В образовавшемся между ним и соседним мешком углублении виднелся краешек какого-то постороннего предмета.

Глеб присмотрелся, и увиденное ему очень не понравилось. Он обхватил мешок обеими руками, осторожно приподнял, почти уверенный, что сию секунду отправится-таки в разрозненном, фрагментарном виде покорять околоземное пространство, и, когда этого не случилось, так же осторожно сдвинул мешок в сторону.

Теперь замеченный им предмет предстал его взору во всей своей красе. Он немного отличался от той штуковины, что привиделась Глебу минуту назад. Во-первых, это был не таймер, ведущий обратный отсчет времени, а самый обыкновенный электронный будильник — судя по всему, китайский. Подслеповатый монохромный жидкокристаллический дисплей имел характерный серовато-зеленый металлический оттенок, и цифры на нем были не огненно-красные, а обычные, тускло-черные. Связку динамитных шашек заменял кусок пластиковой взрывчатки, видимо, отрезанный ножом от аккуратного прямоугольного бруска и оттого немного похожий на пласт подпорченного свиного сала. Но отличия были мелкие, не принципиальные и никак не влияли на суть. Суть же заключалась в том, что перед Глебом была бомба с часовым механизмом, и он чуть ли не с первого взгляда понял, что устройство данного агрегата находится далеко за пределами его познаний.

— Проходи, дорогой, присаживайся. Честно скажу, визит неожиданный, но оттого вдвойне приятный!

Генерал-лейтенант Рябокляч продолжал наслаждаться полагающимся ему по закону очередным отпуском, о чем свидетельствовал его легкомысленный наряд, состоявший из надетой навыпуск пестрой рубашки с коротким рукавом, просторных шортов, позволявших видеть его кривоватые, крепкие, как весь он, поросшие седым курчавым волосом и уже успевшие основательно загореть ноги, и пляжных шлепанцев, кои на этих ногах обретались. О том, что его превосходительство находится на отдыхе, напоминал также исходивший от него весьма откровенный душок, в равных пропорциях состоявший из запаха дорогого одеколона и паров неусвоенного алкоголя.

Не вполне трезвое благодушие хозяина было бы легко принять за чистую монету, если бы по дороге сюда на узком асфальтовом проселке, который никуда, кроме загородного дома генерала Рябокляча, не вел, Федор Филиппович не разминулся с роскошным «майбахом», оснащенным мигалками и осененными державным триколором думскими номерными знаками.

Генерал Потапчук опустился в уже знакомое плетеное полукресло и жестом отказался от предложенного стаканчика. В стаканчике был коньяк: генерал Рябокляч не забыл, что у коллеги не все в порядке с сердцем.

— Прости, Остап… Богданович, — запнувшись, извинился Федор Филиппович.

— Просто Остап, — напомнил Рябокляч, решив, по всей видимости, что младший по званию не уверен, помнит ли он, что разрешил называть себя просто по имени.

На самом деле заминка Федора Филипповича объяснялась намного проще: он чуть было не назвал хозяина Остапом Ибрагимовичем, лишь в самое последнее мгновение поймав себя за язык. Рябокляч не зря жаловался на Ильфа и Петрова: с тех пор, как «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» увидели свет, в сознании многомиллионного населения бывшего СССР имя Остап неизменно ассоциировалось с образом веселого проходимца в капитанской фуражке.

Еще Федору Филипповичу вдруг отчего-то вспомнилось, что, если верить ориентировкам, отчество Саламбека Юнусова тоже Ибрагимович. Ассоциация была поверхностная, первого порядка, и разбуженные ею беспорядочные догадки и подозрения, разумеется, не стоили выеденного яйца.

— Извини, Остап, — повторил он. — Я-то, в отличие от тебя, не в отпуске, да и утро на дворе, какие уж тут рюмочки!

— Это да, — сочувственно покивал бритой головой Рябокляч и звонко прихлопнул на голой ноге комара. — Так у тебя ко мне дело, что ли? — спросил он, и в его голосе прозвучали нотки легкого разочарования.

Федор Филиппович помедлил с ответом. Мелкий дождь негромко шуршал по тенту, под которым они сидели, до блеска отмывая изумрудную траву идеально ровного английского газона. В одной из многочисленных комнат краснокирпичного куреня потомка запорожских казаков Остапа Рябокляча работало радио. Передавали песню ансамбля «Машина времени»; песня имела ярко выраженную пацифистскую направленность и, если бы не мастерство исполнителя, здорово смахивала бы на рифмованный агитационный плакат. Генерал Потапчук никогда не был знатоком музыки, особенно современной, но «Машину», как правило, узнавал. С данным ансамблем у него были связаны личные воспоминания: на заре своей карьеры лейтенант КГБ Потапчук одно время «присматривал», как выражался его тогдашний шеф, за этой разбитной компанией волосатиков — спору нет, талантливых, но неосторожных и чересчур острых на язык. Потом ему доверили другой, более ответственный участок работы, и на память о тех днях у него осталась только магнитофонная бобина с ранними записями «Машины времени» — большая, архаичная, в потертой картонной коробке, на которой рукой лидера группы было написано: «Самому верному и профессиональному из наших поклонников». Слово «профессиональному» было дважды жирно подчеркнуто; это двойное подчеркивание Федор Филиппович расценил тогда и продолжал расценивать сейчас как знак того, что в те времена его профессионализм оставлял желать много лучшего.

Отогнав ностальгическую грусть, навеянную песней, с текстом и идеей которой был согласен лишь отчасти (а должен бы, по идее, быть категорически не согласен), Федор Филиппович сказал:

— Да делом-то, собственно, это не назовешь…

— И то хлеб, — с облегчением произнес Остап Богданович и плеснул себе водки, при этом едва заметно покосившись на часы. — Вот где у меня эти дела! — Он чиркнул ребром короткопалой ладони по двойному подбородку. — Так о чем речь, Федор?

— Просто вдруг возникла потребность поделиться некоторыми соображениями, — сказал Потапчук. — Посоветоваться, переброситься буквально парой слов, но — не по телефону.

— Да уж, телефон — это такая штука… С одной стороны, как ни крути, удобнейшая вещь, зато с другой… Короче, палка о двух концах.

— Как любая другая, — заметил Федор Филиппович. — Как раз об этом я и хотел с тобой поговорить.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересованно произнес Рябокляч. Он залпом хлопнул наполненную до краев рюмку, откусил половину маринованного огурчика и, с хрустом жуя, неразборчиво предложил: — Валяй, не тяни кота за народное хозяйство!

— Я тут прошлый раз, кажется, чуток хватил через край, наговорил лишнего, — начал Федор Филиппович, стараясь не прислушиваться в тому, как в голове тикает, неумолимо отсчитывая секунды, его персональный таймер.

— Например? — удивленно задрал седеющие брови генерал Рябокляч. — По-моему, наоборот, высказался ты коротко и исчерпывающе, как и надлежит военнослужащему — строго по существу, что ни слово, то в самое яблочко. Ты, вообще, о чем?

— Ну, насчет того, что обстановку внутри страны надо-де искусственно обострить с целью оказания давления на руководство…

— Ну, и что тебя смущает? Обстановка какой была, такой и осталась, руководство, как и прежде, не мычит и не телится… Правильно ты сказал, я тебя целиком и полностью поддерживаю! И не я один, мы все с тобой согласны. Что-то я не пойму, ты передумал или, может, испугался, что это была провокация? Проверка на благонадежность?

— Испугался, — кивнул Потапчук. — Только не провокации, не того, что впоследствии меня моими же словами поперек хребта перетянут. Года мои, знаешь ли, уже не те, чтоб таких вещей бояться…

— Тогда чего же?

— Возможных последствий этого самого обострения.

Остап Богданович неопределенно хмыкнул и налил себе еще водки.

— Например?

— Например, такой сценарий. Мы… гм… искусственно обостряем обстановку, высшее государственное руководство, наконец, внемлет нашим доводам и общественному мнению и разворачивает на Северном Кавказе масштабную военную операцию.

— Так, — поощрительно произнес Рябокляч, расправил указательным пальцем свои пышные казацкие усы, выплеснул водку в рот и отправил следом вторую половину маринованного огурчика. — Ну, и?..

— Международное сообщество поднимает гвалт, — продолжал Федор Филиппович. — На Кавказе опять рекой льется кровь, комитеты солдатских матерей обивают пороги министерства обороны и парализуют работу военных комиссариатов по набору призывников. Средства массовой информации, эти проститутки, как всегда в таких случаях, разворачивают орудия на сто восемьдесят градусов и открывают беглый огонь по армии и Кремлю. Армия, опять же как всегда, стиснув зубы, делает свою работу, Кремль воюет на три фронта — с террористами, с Западом и с общественным мнением внутри собственной страны…

— Это обычные трудности любого воюющего государства, — заметил Остап Богданович. — Нормальные.

— Во-первых, не вижу ничего нормального в том, чтобы за деньги налогоплательщиков искусственно создавать им же трудности, — сказал Потапчук. — А во-вторых, эти трудности неизбежно ослабят существующий режим. Государственный переворот, вот чего я боюсь, Остап. Переворот, в результате которого к власти придут либо какие-нибудь нестриженые пацифисты, которые за месяц профукают все, что выстраивалось десятилетиями…

— Ну, этого-то мы не допустим, верно? — благодушно перебил его Рябокляч.

— …Либо военная хунта, — закончил Федор Филиппович. — И тогда война и все, что с ней связано, превратится из крайней, исключительной меры в главный приоритет государственной политики. А с учетом нашего ядерного потенциала это все равно, что пускать петарды на пороховом складе.

— Голова у тебя светлая, — помолчав, сделал ему комплимент Остап Богданович. — Но краски ты, Федор, сгущаешь просто до невозможности. Ну, какой еще, к дьяволу, государственный переворот? Наша власть с некоторых пор стала, как мужик с бабой вечером под одеялом: то он сверху, а она снизу, то наоборот — он снизу, а она на нем верхом скачет, и оба довольны по уши — так бы до скончания века и вертелись, дело-то, согласись, приятное… Вот и все перевороты, которые мы пока что наблюдаем.

— Пока что, — подчеркнул Потапчук.

— Ну, допустим, допустим… Только почему у тебя все так мрачно? Ты сам говорил, что политика нуждается в изменениях. А как поменять политику, не поменяв политиков? Тем, кто у руля, перемены ни к чему, их и так неплохо кормят. Они бы с удовольствием монархию вернули, да боятся: Романовы еще не все вымерли, а сами-то они отнюдь не голубых кровей, так что трон им, скорее всего, не светит. Переворот… Почему обязательно переворот? По-моему, досрочные выборы — это звучит намного приятнее. И почему обязательно хунта? И, в конце-то концов, почему бы и не хунта?

— Потому что дело военных — защищать, а не править, — сказал Федор Филиппович.

— А тебе не приходило в голову, что защищать то, чем правишь, намного приятнее? Не дядино добро караулить, а свое, кровное! Появляется стимул, осознанность действий… Пиночета, вон, до сих пор костерят, кому не лень, а страну-то он поднял! Не бедствует страна, не то что при демократии или при коммунистах, не к ночи будь помянуты! Но это все, конечно, так, чисто теоретически, — закончил Остап Богданович уже другим тоном, без прежнего запала.

— Разумеется, чисто теоретически, — сдержанно согласился Потапчук. — Только запашок, которым от этой теории тянет, мне что-то не очень нравится. Трупами от нее попахивает. И не только солдатскими, заметь.

— Ну, так ведь теории разные бывают, — снова становясь благодушным, напомнил Рябокляч. — Вон, по телевизору концом света в двенадцатом году пугают. Теорий понастроили, одна другой жутче, и все, на первый взгляд, превосходно обоснованы с точки зрения современной науки. Тут тебе и майя, и Нострадамус, и вулканы, и наводнения, и метеоритные дожди, и эпидемии… Даже о ядерной войне забыли, так их это глобальное потепление напугало. Теория — она на то и теория, чтоб ее практика подтверждала. Или опровергала.

— Гм, — сказал Федор Филиппович. Календарь древних майя его сейчас интересовал в самую последнюю очередь.

— А что до твоей теории, до твоего сценария… — произнес Рябокляч, верно поняв его междометие. Он задумчиво пожевал губами, вздохнул и снова покосился на часы, уже гораздо откровеннее и нетерпеливее, чем в первый раз. — Ничего невозможного во всем этом, конечно, нет. Ну, кроме варианта с приходом к власти пацифистов и прочих книжных червей, разумеется. Уж этого-то мы точно не допустим, я лично костьми лягу, зубами загрызу… Прочие варианты не исключены, и я, положа руку на сердце, не вижу в них ничего особенно страшного. Не пойму, ты-то чего забегал, почему всполошился? То кричал: подумаешь, трупы, на войне как на войне! А теперь тебе, видите ли, трупный запах не нравится, да не настоящий, а тот, который тебе только мерещится. Вижу, колеблешься ты, Федор, не решишь никак, в какую сторону тебе наклониться. А колебаться, извини, поздновато.

— А я и не колеблюсь, — абсолютно искренне заявил Федор Филиппович. — И никогда не колебался.

Он тут же пожалел о сказанном: судя по брошенному из-под косматых бровей острому, проницательному взгляду, Остап Богданович понял его правильно, а вовсе не так, как, по замыслу, должен был понять.

Впрочем, это уже ничего не меняло. Генералы, не сговариваясь и уже не таясь друг от друга, почти синхронно посмотрели на часы.

Было одиннадцать тридцать четыре.

Тыкать пальцами в кнопки, чтобы узнать, на какое время установлен будильник, и попытаться его отключить, Глеб не рискнул: у него было подозрение, что это может оказаться крайне нездоровым занятием.

В правом верхнем углу дисплея обнаружилось крошечное изображение обычных механических часов со стрелками и круглым циферблатом. Нарисованные стрелки показывали одиннадцать сорок пять; вероятнее всего, это и было время, на которое неизвестный Глебу подрывник запланировал взрыв.

Такая вводная в корне противоречила всему, что Слепой знал об этом деле. По плану, первым должен был прогреметь взрыв в метро, и только потом, когда уцелевшие хлынут наверх, настала бы очередь грузовика. Впрочем, так решил он сам; это было логично и казалось единственно верным, но логика срабатывает не всегда, да и уважаемый Саламбек — не примитивный компьютер, чтобы всегда и во всем ее придерживаться…

Он опять испытал крайне неприятное чувство потери опоры, как будто земля вдруг ушла у него из-под ног. Малейший просчет мог очень дорого обойтись, а установленный на без четверти двенадцать будильник безмолвно и красноречиво свидетельствовал, что просчет таки есть. И просчет, судя по всему, крупный.

А может, татарин, пьяная скотина, просто перепутал время? Ему сказали: без пятнадцати двенадцать, — а он услышал: двенадцать… А?..

Как бы то ни было, время шло, и осталось его до невозможности мало. Глеб еще раз внимательно осмотрел устройство и, как и в самом начале, мало что понял. После минутного размышления он пришел к выводу, что очутился в незавидном положении пресловутого киногероя, которому предстоит выбрать, какой из двух одинаково подозрительных проводков перерезать. «Так тебе и надо, — подумал он с тихим отчаянием. — Будешь знать, как ржать над серьезными фильмами!»

Подумав, что сыграть в русскую рулетку еще успеет в любом случае, Глеб присел на мешок с гексогеном, вопреки собственным правилам закурил, достал из отсыревшего кармана телефон и набрал знакомый номер.

По счастью, Забродов ответил сразу же, как будто ждал звонка.

— Легок на помине, — вкусно, с аппетитом жуя, сказал он. — А я как раз о тебе думаю…

— Частный случай так называемой телепатии, — сказал Глеб. — Извини, Илларион, на обмен любезностями нет времени. Мне нужна профессиональная консультация.

— Весь внимание, — сказал Забродов и что-то с хрустом надкусил.

— Вопрос простой, — сказал Глеб. — Какой провод резать: черный или желтый?

Забродов перестал жевать.

— Ты что, выпил? — спросил он осторожно.

— Давай по делу, а? — взмолился Глеб. — А то, боюсь, выпить мне уже не доведется.

— Если по делу, я должен, как минимум, знать, о чем идет речь, — быстро и деловито проговорил Илларион.

— Часовой механизм, — сказал Глеб. — Вернее, обыкновенный электронный будильник…

— Кнопки не трогай! — встревоженным голосом перебил Илларион.

Сиверов криво усмехнулся.

— На это-то у меня ума хватило, — заверил он. — А вот дальше — ни тпру, ни ну… Тут поработал какой-то затейник — такого навертел, что у меня уже мозги набекрень от его фокусов.

— Подробнее, — потребовал Забродов. — Я имею в виду фокусы, а не твои мозги.

Глеб честно попытался описать то, что видел, но это ему удалось лишь частично: в механизме встречались детали, названия и функции которых были ему неизвестны; к тому же, половина знакомых предметов была использована явно не по назначению.

— Бред какой-то, — растерянно пробормотал в трубке голос Забродова, когда Глеб умолк. — Его что, наркоман собирал?

— А как ты догадался? — спросил Глеб, вспомнив Макшарипа с его неразлучной самокруткой. О Сагдиеве было известно, что он опытный подрывник, обучавшийся тонкостям профессии у самого Хаттаба. Его богатый опыт и обширные познания, будучи помноженными на энное количество высококачественной афганской дури, вероятно, и дали замысловатый результат, находившийся в данный момент у Глеба перед глазами. Правда, было решительно непонятно, при чем тут Макшарип, который, насколько понял Глеб, месяцами не выходил из квартиры. Тут отчетливо пахло загадкой, разгадывать которую у Сиверова сейчас не было ни времени, ни желания. — Так черный или желтый?

— А черт его… Ну, попробуй черный…

— А если это не поможет, попробовать желтый, да?

— Да, ты прав, совет так себе… А просто свалить оттуда ты не можешь? Впрочем, что я спрашиваю, мог бы — давно бы свалил… Слушай, а давай я сейчас сам к тебе подъеду!

Глеб посмотрел на дисплей будильника, остро жалея, что позвонил Забродову. Не видя конструкцию своими глазами, заочно, основываясь только на косноязычных объяснениях профана, даже такой ас, как Илларион, заведомо ничем не мог помочь. Он, конечно, уже понял это, и теперь ему предстоит, сидя на кухне перед тарелкой с забытым завтраком, с молчащим телефоном в руке, считать секунды и мучительно гадать: рвануло или пронесло? И при этом знать, что шансы — пятьдесят на пятьдесят… Да такого времяпрепровождения злейшему врагу не пожелаешь!

Будильник показывал одиннадцать тридцать четыре.

— Давай, — вяло согласился Глеб, — подъезжай. Если доберешься за десять минут, у тебя останется еще целая минута на то, чтобы решить эту головоломку.

— Ты где? — быстро спросил Илларион, явно восприняв его мрачную остроту всерьез.

Глеб ответил. Забродов увял.

— Попробуй черный, — неуверенно повторил он. — Хотя… Ах ты, черт! Валил бы ты все-таки оттуда!

— Вся операция коту под хвост, — объяснил Глеб. — Ладно, спасибо за консультацию.

— Издеваешься, да?

— И не думаю. Извини, что побеспокоил.

— Вот скотина!

— Ты только ничего себе не сочиняй, не надо этой мелодрамы…

— Вот и не болтай тогда ерунды. У тебя еще десять минут. Смотри, думай… Работай, солдат!

— Есть работать, — без энтузиазма откликнулся Глеб.

— Удачи тебе, — сказал Илларион. — Я позже еще позвоню.

— Не надо, — сказал Сиверов, сидя на мешке с гексогеном, дымя сигаретой и следя за тем, как на дисплее будильника сменяют друг друга торопливые черные циферки. — Тут одно из двух: я либо буду сильно занят, либо… либо одно из двух. Лучше я сам тебя потом наберу.

— Буду ждать, — сказал Забродов и повторил: — Удачи.

Закончив разговор, который не следовало начинать, Глеб выбросил вон из кузова не выкуренную и до половины сигарету и снова внимательно осмотрел жутковатый плод творческих усилий Макшарипа Сагдиева, который к этому моменту был мертв уже третью минуту. Осмотр, как и в предыдущие разы, не принес желаемого результата. Глеб даже включил встроенный в корпус телефона миниатюрный фонарик, но это привело лишь к тому, что у него разболелись глаза. Тогда он зажмурился и мысленно воззвал к своему сомнительному дару, над которым неоднократно и весьма ядовито потешался при всем честном народе.

Дар, если он и имел место, оказался злопамятным и затаился, мстя хозяину за скепсис и насмешки. Интуиция тоже благоразумно помалкивала; в голове царила звенящая пустота, в которой, как горошина в свистке, перекатывался все тот же неотвязный вопрос: черный или желтый?

Поняв, что от экстрасенсорных способностей в данном случае проку меньше, чем от попа с кадилом, Глеб открыл глаза и стал смотреть на бомбу. Черный или желтый? Желтый или черный? Который из двух?

Внезапно у него словно открылись глаза. Он выпрямился и резко выдохнул воздух, а потом наклонился, приблизив лицо к самой бомбе, и еще раз осмотрел, чуть ли не обнюхал ее со всех сторон.

— Мама, вы родили идиёта! — громко, с еврейским акцентом и с огромным облегчением произнес он фразу из ставшего в последнее время очень популярным, чуть ли не культовым телевизионного сериала. — Вот же баран, ой, баран! Как же такого барана взяли на работу в такую уважаемую организацию?

Продолжая на разные лады костерить себя (и было за что), он осторожно приподнял бомбу на миллиметр, потом на два, потом на целый сантиметр и, наконец, спокойно взвесил ее на руках.

Бомба состояла из мудреного часового механизма и небольшого, граммов на сто пятьдесят, куска пластиковой взрывчатки. Помимо проводов, их соединяла полоска синей изоляционной ленты. Заряд был, в общем-то, пустяковый, способный оторвать кому-нибудь конечность или голову или сорвать с петель железную дверь чьей-нибудь квартиры. Но, взорвавшись, он со стопроцентной гарантией вызвал бы детонацию основного заряда гексогена.

А поскольку гарантия и так была стопроцентной, тот, кто подсунул эту адскую машинку в грузовик, счел возню с размещением скрытых дополнительных детонаторов в мешках совершенно излишней тратой времени и сил. Его можно было понять: он торопился, да и темно, наверное, было, как у негра в ухе…

Понять, что до сих пор застило глаза Глебу Сиверову, было сложнее. Не имея времени вдаваться в подробности своего психологического состояния, он просто подошел к открытым настежь дверям кузова, размахнулся и зашвырнул стоивший ему стольких нервных клеток адский механизм так далеко, как только мог.

— Чертов наркоман, — проворчал он при этом, отчего-то преисполнившись твердой уверенности, что бомбу в кузов подложил именно Сагдиев. Когда и как он это сделал, оставалось только гадать, но в том, что это дело именно его рук, Слепой почти не сомневался. Ему подумалось, что это, наверное, вернулся его пресловутый дар — отсиделся в темном уголке, а потом, решив, что уже достаточно наказал хозяина, отважился снова о себе заявить. Ну и черт с ним!

Бомба, кувыркаясь, отлетела метров на двадцать и упала на землю. При ударе об асфальт от нее что-то отскочило; один из проводков оборвался, раздался оглушительный хлопок, над мокрой дорогой расплылось облачко грязно-белого дыма. Шальной осколок пластмассы с визгом полоснул по открытой двери кузова, шлепнулся в лужу и зашипел, остывая и курясь вонючим паром. Несмотря на приличное расстояние, Глеб отчетливо видел и хорошо запомнил, что оборвавшийся проводок был желтого цвета. «Ай да Забродов!» — подумал он и мягко спрыгнул на испещренную трещинами и выбоинами мостовую.

Машина стояла, упираясь расколотым поперек бампером в левую створку железных ворот. Ворота отделались маленькой вмятиной, да и грузовик почти не пострадал — даже фара уцелела. В кабине по-прежнему бормотало радио, передавая неутешительный прогноз погоды на ближайшие три дня.

Как и ожидал Глеб, рычаг переключения скоростей оказался передвинутым в нейтральное положение, что автоматически превращало машину без водителя в неуправляемую, предоставленную воле земного тяготения телегу. Пленник, напротив, обманул его ожидания: вместо того, чтобы, воспользовавшись занятостью «помощника депутата», задать стрекача, он каким-то непостижимым образом ухитрился сползти с сиденья и завалиться под переднюю панель, где и пребывал до сих пор, моргая оттуда на Глеба слезящимися, как у старой собаки, и такими же тоскливыми глазами.

— Эк тебя угораздило, — весело сказал ему Глеб, с лязгом захлопывая дверцу. — Что, неудобно? Ну, ничего, терпи, Казань! Кто же виноват, что тебе на месте не сидится?

— Ты об этом еще пожалеешь, — дрожащим голосом неуверенно пообещал Фархад Назмутдинов.

— Молчи, татаро-монгол, — сказал ему Слепой. — Ты за меня век должен Бога молить… то есть, я хотел сказать, Аллаха. Ты знаешь, что твой обкуренный приятель учудил? Подсунул в кузов бомбу с часовым механизмом. Хлопок слышал? Это она и была… Дотикало бы до одиннадцати сорока пяти, и — пишите письма в рай, до востребования…

Он включил зажигание, и на приборной панели засветились электронные часы. Татарин, кряхтя от натуги, вывернул шею и с риском ее сломать посмотрел на циферблат. Мерцающие зеленоватым фосфорическим светом цифры показывали одиннадцать сорок две.

— Шакал, — с ненавистью сказал Фархад и обмяк, покорно застыв в дьявольски неудобной позе зародыша, втиснутого в чересчур маленькую для него картонку из-под обуви.

Аккуратно сдавая назад, чтобы развернуть грузовик, Глеб мимоходом удивился: он вовсе не ожидал, что пленник поверит ему так быстро и с такой готовностью.

Он прибыл на место заранее, в одиннадцать сорок две, и неторопливо прогулялся вокруг станции метро, с глуповато-восторженным видом глазея по сторонам. Вечно спешащие куда-то москвичи и против собственной воли втянутые в бешеный ритм мегаполиса гости столицы то и дело задевали его зонтами, натыкались на него, спотыкались об него, окидывали его торопливым взглядом — то сердитым и хмурым, то ядовито-насмешливым, то полным веселого недоумения — и спешили дальше, забыв о нем в привычной сутолоке рабочего дня.

Впрочем, полное равнодушие окружающих к колоритной фигуре в зеленоватом костюме, розовой рубашке, пестром галстуке и нелепых черных туфлях было кажущимся. За передвижениями гостя из ближнего зарубежья, напоминавшими бесцельный дрейф дохлого карпа в наполненном суетящимися мальками корыте, уже в течение некоторого времени наблюдала пара внимательных, оценивающих глаз.

Упомянутые органы зрения принадлежали профессиональному щипачу Николаю Рябову по кличке Никола Питерский. Это не блещущее оригинальностью погоняло прямо указывало на происхождение Николая Александровича; имея в виду все то же происхождение, его одно время пытались звать Президентом, но кличка не прижилась: Президент из Николы Питерского был такой же, как и Николай Александрович — то есть никакой. По той же причине после недавних президентских выборов никто даже не пытался назвать его Премьером.

Впрочем, на вора и бандита он тоже не походил — такое сходство при его специальности служило бы большой помехой, заставляя потенциальных клиентов держаться от него на расстоянии, исключающем вероятность прямого контакта, при котором только и возможен тайный незаконный переход имущества из рук в руки, на жаргоне следователей именуемый кражей. Более всего Питерский напоминал оставшегося не у дел и уже успевшего слегка опуститься спортсмена — футболиста или, скорее, легкоатлета, — проедающего последние гроши из полученных некогда премиальных, которые прежде не успел пропить.

На Лубянку Питерского занесло по делам, не имеющим никакого отношения к его профессии, и, выходя из метро, он не имел в виду ничего противозаконного: нужно совсем лишиться инстинкта самосохранения или очень сильно, прямо-таки до самозабвения, любить зону, чтобы промышлять в местечке с таким красноречивым, всемирно известным названием. Но, краешком глаза выхватив из суетной толпы неспешно передвигающийся светлый зеленоватый костюм при черных туфлях и коричневом зонтике, Никола просто не мог удержаться. Перед ним был не просто лох, а лох хрестоматийный, прямо-таки эталонный; таких, наверное, еще немало сохранилось где-нибудь в глубинке, но в центре Москвы такого, пожалуй, уже и не встретишь.

Острой нужды в деньгах Никола Питерский не испытывал; с чисто профессиональной точки зрения данный конкретный случай тоже не представлял интереса: работать этого фраера было все равно, что отнимать пустышку у грудного младенца. Но в опытном щипаче вдруг проснулся коллекционер: ТАКОГО клиента он до сих пор не только не обслуживал, но как-то даже и не видел. Его ощущения были сродни ощущениям маститого зверолова, годами охотившегося на крупных хищников и впавшего в экстаз при виде мелкой, невзрачной, серенькой, но при этом абсолютно не известной современной науке парнокопытной скотинки. Да и не такой уж серенькой, кстати; расцветкой гражданин с коричневым зонтиком больше напоминал попугая или какую-то другую, куда более экзотическую птицу из не помеченных ни на одной карте, несуществующих тропиков Южной Украины.

Пропустить такое диво Питерский, естественно, не мог. Понаблюдав за клиентом пару минут, он на глаз оценил приблизительные размеры ожидаемой добычи. Сказать что-либо определенное по поводу лопатника потенциальной жертвы не представлялось возможным. Впрочем, приезжие провинциалы обладают восхитительной привычкой таскать при себе изрядные суммы наличных, необходимые для выживания в Москве и приобретения здесь по несусветным ценам всевозможного, сплошь и рядом совершенно не нужного им барахла.

Итак, в перспективе Питерского ожидало вступление во владение более или менее тугим лопатником — он же бумажник, он же кошелек, он же, сами понимаете, портмоне.

Далее, на загорелой шее остриженного под горшок рыжеусого сына солнечной Украины болтался на черной ленте цифровой фотоаппарат — большой, не ширпотребовский, с солидной матрицей и мощным объективом — словом, из тех, за которые в магазинах просят не менее двух тысяч зеленых американских рублей, а то и разноцветных европейских фантиков. Это уже было кое-что, хотя выручить за него больше пятихатки Питерский, разумеется, не рассчитывал.

Еще где-то на теле лоха должен был находиться мобильный телефон. Пошарив по нелепо перекошенной фигуре профессиональным взглядом, Питерский обнаружил характерное вздутие в районе правого кармана пиджака. Вообще-то, тырить мобильники было ниже его достоинства, но обуянный гордыней и страстью истинного коллекционера Никола решил, что выжмет этот редкий фрукт досуха, чтобы после было о чем вспомнить. В конце концов, никому не нужный мобильник можно просто повесить на стенку, чтобы в неудачные дни один случайный взгляд в ту сторону разом поднимал настроение…

Прикинув, что к чему, Питерский пошел на сближение.

Пристроившись к своей жертве сзади, с правого бока, он вынул из кармана брюк и зажал между пальцами традиционное, легендарное, как медвежьи шапки британских королевских гвардейцев, орудие труда своего цеха — остро заточенную с одного края мелкую монету. Он лег на курс, как самонаводящаяся ракета, учуявшая гул винтов неповоротливого транспортного самолета; исход, как и в случае с ракетой и толстым транспортником, был предрешен заранее.

И тут случилось непредвиденное, более того, необъяснимое.

Все шло, как по маслу, оставалось только протянуть руку и взять все, что приглянулось. И Питерский начал тянуть эту самую руку с зажатым между пальцами заточенным гривенником, как вдруг лох обернулся — скорее всего, случайно, чтобы бросить взгляд на понравившееся здание или красующуюся на громадном, во весь фасад, рекламном щите загорелую, сногсшибательной красоты брюнетку в неприметном нижнем белье, которое она, по идее, рекламировала. Этот рассеянный, скользящий наискосок, снизу вверх и слева направо, взгляд оказавшихся неожиданно темными при рыжевато-русой шевелюре глаз всего на мгновение встретился со взглядом Питерского. И вдруг Никола почувствовал, что теряет равновесие.

Несмотря на внешность медленно спивающегося мастера спорта международного класса, Рябов никогда не занимался спортом — ну, разумеется, если не считать детских игр во дворе: летом в футбол, а зимой — в хоккей, с консервной банкой вместо шайбы и с одной настоящей клюшкой на обе команды. От бокса, не говоря уже о более экзотических видах боевых единоборств, он был так же далек, как и от должности, занимаемой его всемирно известным земляком, но бойцовского опыта ему было не занимать. Опыт этот был приобретен как в мальчишеских, еще слегка окрашенных чем-то вроде благородства драках «один на один» и «до первой крови», так и в скотски жестоких коллективных избиениях в темной подворотне какого-нибудь бедолаги, чем-то не потрафившего вожаку. Позднее этот опыт был отшлифован в колонии для несовершеннолетних; став взрослее, Питерский не перестал время от времени садиться за решетку, но перестал драться: профессия вынуждала беречь пальцы.

Тело, однако, помнило если не все, то многое, и сейчас Никола Питерский поклялся бы чем угодно, что испытанное им ощущение внезапной потери равновесия было неотличимо от того, которое испытываешь, получив неожиданный и сильный толчок в грудь, сопровождаемый мастерски проведенной подсечкой.

Да, все было точь-в-точь, как в той драке район на район, когда его едва не затоптали насмерть, но с одной лишь разницей: в грудь его никто не толкал и сзади не подсекал. Тем не менее, абсолютно трезвый Никола без видимой причины вдруг споткнулся на ровном месте, запутался в собственных ногах и с размаху сел на пятую точку. Но и в этой, казалось бы, устойчивой позиции он не сумел закрепиться и, удивляясь себе, завалился на бок, что, с учетом стоявшей на дворе погоды, было не очень-то приятно. Заточенный гривенник, выскользнув из внезапно онемевших, будто от сильного ушиба, пальцев, отлетел в сторону. Чья-то завершающая торопливый шаг нога встретила его на середине траектории, заставив резко изменить направление полета, и любимый инструмент Николы, тихонько звякнув о чугунную решетку, бесследно канул в малоисследованные недра ливневой канализации.

Питерскому было не до гривенника. Он тяжело и трудно возился на мокром грязном асфальте, пытаясь вернуть частично утраченный контроль над своим телом и подняться на ноги. Его брезгливо, с опаской обходили, принимая за пьяного, каковым он и выглядел.

Ему вдруг показалось, что он знает, в чем тут соль. Год или два назад Никола, отсиживаясь у знакомой марухи после неудачного дела и жестоко страдая от абстинентного синдрома (он тогда находился в очередной глухой завязке, поскольку чуть было не засыпался из-за одной-единственной, но явно лишней рюмки), просмотрел по телевизору весьма познавательный и где-то даже захватывающий документальный фильм. Фильм раскрывал некоторые профессиональные тайны российского спецназа; тайны какого именно спецназа они раскрывают, авторы скромно умалчивали, но из контекста явствовало, что это спецназ ГРУ — ну, или, в самом крайнем случае, ФСБ.

Речь там шла о множестве малоправдоподобных вещей. Какие-то остролицые полковники медицинской службы, являвшиеся, на взгляд Николы Рябова, прямыми духовными наследниками врачей-извергов из нацистских концлагерей, спокойно и даже с гордостью рассказывали о препаратах, после приема которых человек, получивший дозу облучения, пятикратно превосходящую смертельную, или несовместимое с жизнью ранение, может часами и даже сутками без сна, отдыха и пищи вести бой, прикрывая отход товарищей и обеспечивая выполнение боевой задачи — разумеется, с неизбежным летальным исходом по окончании действия препарата.

Каково, а?! Это, стало быть, что получается? Говорите, жить надо по закону, как все? Это значит, окончи школу, получи аттестат о среднем образовании и, если у родителей вдруг не хватило бабок ни на институт, ни на медицинскую справку, с которой не то что в армию — в дурдом не возьмут, горшки за психами выносить, — тогда, стало быть, отправляйся прямиком на призывной пункт, пройди отбор в элитные войска и гордись собой, пока не придет твое время. А потом получишь ты свою пятикратную дозу облучения, а в придачу к ней — хитрый медицинский препарат и автомат системы Калашникова с двумя рожками: валяй, обеспечивай отход родного подразделения и выполнение боевой задачи, пока патроны не кончатся. А когда кончатся, швыряйся в противника кусками гнилого горелого мяса, которые с тебя же и отваливаются — авось, супостат, такое увидев, дрогнет, заблюет от края до края все поле боя и уползет восвояси, где и вымрет в страшных корчах до последней единицы живой силы, не в силах забыть встречу с героическим российским зомби…

Там еще много чего говорили и показывали — о новых видах стрелкового оружия, об умении по сорок минут торчать под водой без дыхательной аппаратуры и бесследно исчезать при ярком дневном свете посреди ровного, без единой травинки, каменистого поля или даже асфальтированной автостоянки, — но ярче всего Рябову запомнился ролик, в котором было меньше всего зловеще-героической музыки и спецэффектов.

В этом ролике какой-то долговязый и носатый, немолодой уже мужик, немного похожий на бывшего министра обороны Иванова, в песочного цвета и необычного покроя униформе, какую надевают, заступая на боевое дежурство, офицеры РВСН и атомного подводного флота, голыми руками дрался сразу с тремя матерыми, вооруженными до зубов спецназовцами. То есть дрался — не совсем то слово; противников своих он и пальцем не тронул, а они при этом один за другим вдруг безвольно, как тряпичные куклы, опрокидывались на спину и мешками валились в траву.

За происходящим наблюдала довольно многочисленная группа каких-то типов — судя по разнообразию оттенков кожи и покроев униформы, военных специалистов и всяких там атташе со всего белого света. По окончании представления какой-то кучерявый араб, скаля в наглой ухмылке лошадиные зубы, обращаясь к соседу, но при этом громко, во всеуслышание, заявил, что все это, мол, не более чем заранее отрепетированный спектакль.

И тогда долговязый носач в униформе без знаков различия мельком глянул на него с расстояния в добрых полтора десятка метров, и араб при всем честном народе и под общее одобрительное (и, как показалось, чуточку испуганное) ржание с размаху сел на землю — точь-в-точь, как это произошло минуту назад с Николой Питерским.

Тогда, в момент просмотра фильма, сразу после него и позже, вплоть до описанного выше инцидента с рыжеусым лохом, отношение к увиденному у Николы было сугубо обывательское, сдержанно-скептическое. С одной стороны, фильм выглядел как явное пропагандистское вранье, попытка запугать потенциального противника, а заодно и собственных граждан, а с другой — да кто их, в самом деле, знает, до чего они додумались, какие тайны природы и человеческого тела превзошли в этих своих учебных лагерях, засекреченных почище стратегических ракетных шахт?

Теперь Питерскому начало казаться, что минуту назад он получил неожиданный, непрошеный, но зато краткий, ясный и исчерпывающий ответ на все свои вопросы по этому поводу. В самом деле, куда уж яснее… Не убил, и на том спасибо. Ай да хохол! Ай да лох!..

Он огляделся. Хохла с коричневым зонтиком, разумеется, уже и след простыл. Зато в поле зрения появился постовой мент в напяленном поверх униформы целлофановом дождевике, который (мент, естественно, а не дождевик) целенаправленно двигался прямо сюда. Никола торопливо завозился в луже и, наконец, сумел подняться — сначала на колени, а потом и на ноги, которые, ей-ей, пора было уносить от греха подальше.

Попытка предотвратить террористический акт, таким образом, провалилась, и Никола Рябов не получил правительственной награды, которая причиталась бы ему в случае успеха. Он не был этим разочарован, поскольку даже не подозревал, что, привычно покушаясь на чужое имущество, пытается спасти десятки, а может быть, и сотни человеческих жизней.

Предмет полных опасливого восхищения раздумий потерпевшего неожиданное фиаско щипача в это время по-прежнему находился поблизости. Он не испытывал раскаяния по поводу своей маленькой проделки. Пресечь поползновения карманника можно было любым другим, не столь экзотическим и бросающимся в глаза способом, но он любил время от времени слегка озадачивать кишащее вокруг бессмысленное быдло, да и настоящее мастерство, чтобы оно не перестало таковым являться, надо постоянно тренировать. В природе ничто не стоит на месте. Все движется — либо вперед, либо назад, либо растет, либо увядает и разрушается. Остановка — это начало регресса, пути назад, под гору, к бессилию, ненужности и окончательному распаду. В общем, как верно подметил какой-то поэт, «в движеньи мельник должен жить, в движеньи»…

К тому же использованный рыжеусым владельцем коричневого зонтика способ защиты своего имущества был не так уж и плох. Окружающие, как, вероятнее всего, и сам пострадавший, наверняка ничего не поняли, так что все было в полном порядке.

Все, да не все. Он посмотрел на часы. Стрелки показывали без пяти двенадцать. Тюнингованная белая «девятка» уже была здесь, и ее владелец, похожий на больного птичьим гриппом черного аиста долговязый Асланбек, поставив торчком воротник куртки, низко надвинув длинный козырек бейсбольной шапочки и пряча в кулаке сигарету, нервно дымя, прохаживался под дождем вокруг машины, то и дело поглядывая на часы. Это означало, что шахидка благополучно доставлена и готова к выполнению возложенной на нее миссии. А вот грузовика, который должен был завершить дело, придав теракту по-настоящему громкое звучание, в районе станции метро по-прежнему не наблюдалось.

Асланбек снова посмотрел на часы, бросил окурок в лужу, открыл заднюю дверцу и помог выбраться из машины тоненькой девушке с короткой темной стрижкой. Рыжеусый изумленно хмыкнул: он и не думал, что у его подручных хватит ума снять с девчонки хиджаб, в наше неспокойное время воспринимаемый многими почти так же, как висящий поперек живота автомат Калашникова.

Долговязый водитель предупредительно раскрыл над девушкой зонт и проводил ее до дверей станции. Здесь он передал ей набитый продуктами пакет из супермаркета, сложил зонт и, прыгая через лужи, заторопился обратно к машине.

Грузовика не было.

Поодаль с головы до ног вывалянный в грязи Никола Питерский, кое-как поднявшись с земли, объяснял подошедшему постовому милиционеру, что с ним все в порядке — просто спину вдруг скрутило, да так, что хоть Лазаря пой. Не надо «скорую», командир, я себя знаю, сейчас посижу пару минут на скамеечке, и все пройдет… Поскольку он был трезв и говорил с акцентом, присущим коренным жителям Москвы, постовой быстро утратил к нему интерес, и Никола, держась за абсолютно здоровую поясницу и стараясь не слишком переигрывать, заковылял прочь.

Грузовика все еще не было. Рыжеусый потянулся к карману, в котором лежал мобильный телефон, но передумал звонить: это была не самая удачная идея, особенно если Фархада каким-то непостижимым образом все-таки замели. Да и что тут непостижимого? Безмозглых баранов хватает повсюду, в том числе и в ФСБ, но серьезные операции планируют не они, и не они делают погоду на этой маленькой планете. А те, с кем действительно стоит считаться, далеко не глупы, и от них в любой момент можно ожидать сюрпризов…

Было уже без двух минут двенадцать. Шахидка скрылась в павильоне станции; еще немного, и, следуя полученной инструкции, она сядет в поезд и укатит в Кунцево, где взрыв уже не произведет должного эффекта. Ведь Лубянку потому и выбрали для повторной акции, что эта станция расположена прямо под носом у ФСБ, и еще один взрыв, прогремевший именно здесь, неопровержимо докажет: воинов ислама не остановить, и никакие меры безопасности не спасут неверных от возмездия.

И еще это докажет, что обеспечить себе хотя бы временный и относительный покой неверные могут одним-единственным способом: снова введя на Кавказ войска. Кавказу тогда не поздоровится, но рыжеусый террорист не видел в этом ничего плохого — скорее, наоборот, с удовольствием предвкушал грядущую заварушку, в которой рассчитывал принять посильное участие.

Значит, придется обойтись без грузовика. Его отсутствие — тревожный знак, но приказ никто не отменял.

Он все еще колебался, и тут грузовик, не новый «Соболь» с синей кабиной и белым цельнометаллическим кузовом, показался из-за угла. Мигая оранжевым указателем поворота, он причалил к бровке тротуара и остановился. Издалека, да еще сквозь забрызганное водой покатое ветровое стекло, лица водителя было не разглядеть. Видно было только, что он в кабине один, и что на переносице у него, несмотря на пасмурную погоду, красуются темные солнцезащитные очки.

«Конспиратор хренов», — с облегчением подумал рыжеусый о татарине. Причина небольшой задержки стала очевидной, когда он увидел поцарапанный, треснувший бампер. От мелких аварий никто не застрахован, особенно в Москве. И особенно такой, с позволения сказать, водитель, как этот казанский уголовник. Хорошо еще, что этому барану удалось уладить дело на месте. Подумать страшно, что было бы, вмешайся в дело доблестная столичная ГИБДД…

Двигатель грузовика замолчал. Рыжеусый сын некогда братской Украины сложил свой старый китайский зонтик, цвет которого вызывал из глубин памяти полузабытый анекдот о Вовочке, который, собираясь на новогодний карнавал, заявил, что наденет коричневый костюм, будет дерьмом и изгадит весь праздник. Бросив на грузовик последний внимательный взгляд, украинец вместе с толпой пассажиров вошел в широкие двери станции метро «Лубянка». Он полностью разделял мнение знаменитого на все постсоветское пространство Вовочки: настало самое время хорошенько обгадить кое-кому малину.

Залина Джабраилова вошла в павильон станции метро. Здесь царила влажная духота, на мраморном полу было натоптано, от казавшегося совершенно беспорядочным мельтешения чужих лиц и затылков рябило в глазах и кружилась голова. Залина никогда в жизни не видела такого количества людей одновременно, и не просто людей, а людей, спешащих так, словно им минуту назад сообщили, что у них дома начался пожар.

Пакет оказался тяжелым и неудобным, его все время приходилось перекладывать из одной руки в другую, и каждый раз Залина боялась, что бомба ненароком взорвется. Она, как могла, старалась избежать толчков, но для этого ей не хватало опыта жизни в большом городе, и за то короткое время, что она провела здесь, ее чувствительно толкнули не менее пяти раз, и еще дважды наступили на ноги.

От этой суеты, помноженной на волнение и страх, в голове все так и норовило перепутаться, и Залина не без труда припомнила полученную перед уходом из квартиры инструкцию: посмотреть по схеме, как добраться до Кунцево, и спуститься вниз, к поездам. Остальное можно было смело выбросить из головы: слова Фархада о чьей-то вдове в траурном наряде и хиджабе, поджидающей Залину на платформе в Кунцево, были просто неумелой ложью.

Она отыскала большую, в полстены, схему линий метрополитена и с минуту внимательно ее изучала — так, по крайней мере, могло показаться со стороны, хотя на самом деле девушка просто скользила по схеме взглядом, не осознавая того, что видели ее глаза.

Она до сих пор не приняла окончательного решения по поводу того, как быть дальше. Тот человек по имени Глеб, что спас ее от хулиганов и приютил, а потом его знакомый генерал с Лубянки убеждали ее следовать инструкциям татарина и ничего не бояться. Все будет хорошо, говорили они, и им хотелось верить. Глеб казался хорошим человеком, его жена отнеслась к Залине ласково, как старшая сестра, а генерал живо напомнил отца. Но они были неверные; они были русские, и им было за что ненавидеть Залину и ее земляков, так же, как Залине и ее землякам было за что ненавидеть русских. Возможно, они лгали и притворялись, преследуя свои цели, точно так же, как лгали и притворялись Фархад и Макшарип.

Залина по-прежнему хотела наказать убийц брата и Марьям Шариповой, но уже не была уверена, что, действуя по чужой указке, достигнет желаемого результата. И тем, кто ее сюда привез, и тем, кто обещал помочь и уговаривал ничего не бояться, были безразличны и ее желания, и ее судьба. Она была для них дешевым одноразовым инструментом — попользовался и выбросил, а то, что инструменту страшно, одиноко и совсем не хочется умирать, их ни капельки не волнует…

Она подумывала бросить пакет и пуститься наутек. Но что это даст? Бомба все равно взорвется, а ее непременно поймают — либо те, либо другие. Одни за совершение террористического акта посадят ее в тюрьму, откуда она выйдет пожилой женщиной (если вообще выйдет), а другие просто убьют, отрежут голову и пошлют ее родителям.

Отчаяние подсказало идею, которая была немногим лучше, но и не хуже любой другой: Залина решила, что все-таки спустится вниз, а там бросит бомбу на рельсы. Если она взорвется в глубоком бетонном рве, по дну которого проложен рельсовый путь, возможно, никто не пострадает. И тогда, что бы ни случилось с Залиной впоследствии, она избежит клейма убийцы и будет чиста перед Аллахом, собственной совестью и памятью брата…

Чтобы спуститься в тоннель, нужно было пройти через автоматический турникет. В метро Залина тоже была впервые, и ей пришлось сначала понаблюдать, как эту сложную операцию выполняют другие. Она еще колебалась, стоя перед турникетом и держа в свободной руке предусмотрительно врученный Фархадом жетон, когда какая-то женщина лет тридцати со стройной фигурой и короткими, как у Залины, обесцвеченными перекисью водорода волосами, подойдя сзади, легонько подтолкнула ее в спину и сказала:

— Побыстрее, милочка, вы здесь не одна.

И добавила, понизив голос так, что Залина едва смогла ее расслышать:

— Встань с правой стороны эскалатора, как все, возьми пакет в левую руку и ничего не бойся. Ты что, из деревни? — сердито и громко спросила она. — Смотри, как это делается!

Отодвинув Залину в сторону, она опустила в прорезь турникета свой жетон, дождалась, когда зажжется зеленая стрелка, прошла турникет и стала торопливо, почти бегом, спускаться по левой стороне эскалатора.

Залина последовала ее примеру и вскоре очутилась перед еще одним препятствием в виде верхней ступеньки убегающего вниз эскалатора. С грехом пополам его преодолев, она, как было велено, переложила пакет в левую руку, вцепилась правой в гладкий резиновый поручень и стала переводить дух.

Впереди, через три или четыре человека от нее, стояла женщина с годовалым ребенком на руках. Ребенок капризничал, запрокидываясь назад, беспорядочно размахивал пухлыми ручонками и поминутно вынимал изо рта пустышку, норовя вставить ее матери то в ухо, то в глаз, то в ноздрю.

Глядя на него, Залина невольно улыбнулась, но тут же вспомнила о бомбе, и улыбка погасла.

Левая сторона эскалатора оставалась свободной, чтобы по ней могли беспрепятственно пройти те, кто особенно торопится. Таких торопыг оказалось немало, они пробегали мимо Залины один за другим, периодически легонько задевая пакет с бомбой. Резиновый поручень, как выяснилось, двигался немного быстрее эскалатора; он утягивал за собой правую руку, и ее все время приходилось передвигать назад. Эта незатейливая механическая игра на минуту отвлекла Залину от происходящего, и в это время один из сбегавших вниз по свободному проходу торопыг оступился, подвернул ногу и упал на колено, ухватившись обеими руками за поручень.

На вид упавшему было уже за пятьдесят; он отличался довольно тучным телосложением и встал далеко не сразу. Свободный проход перестал быть свободным, образовался затор. За упавшим толстяком по эскалатору спускалась небольшая компания молодых, спортивного вида парней. Они переговаривались между собой, чему-то смеясь; не переставая посмеиваться, один из них взял толстяка под локоть и помог ему подняться. Стоя на ступеньках боком, потирая колено и продолжая загораживать проход, толстяк принялся благодарить. Деликатно напирая на него грудью, чтобы сдвинуть, наконец, с места, молодой человек уверял, что его поступок не стоит благодарности — пустяк, право слово, только давайте уже как-нибудь шевелиться, что ли…

Один из его товарищей вдруг повернул к Залине улыбающееся румяное лицо и, почти не шевеля губами, вполголоса произнес:

— Пакет.

Глаза у него не улыбались, взгляд был холодный, твердый и сосредоточенный, как у гонщика, на бешеной скорости проходящего сложный участок скользкой от дождя трассы. Залина не сразу поняла, чего от нее хочет этот симпатичный парень с улыбчивым молодым лицом и хмурым взглядом опытного убийцы, но, почувствовав, как чья-то рука тянет и дергает пакет, послушно разжала пальцы. Пакет куда-то исчез; в следующее мгновение в руку Залине что-то сунули — судя по ощущению, все тот же пакет, — и толстяк, а вслед за ним и все остальные торопыги, что скопились у него за спиной, с прежней скоростью посыпались вниз по ступенькам, привычно игнорируя такое невиданное диво, как самодвижущаяся лестница. Это напоминало какой-то конвейер; на линии произошел сбой, одну из деталей перекосило, подоспевший оператор быстро устранил неполадку, и все пошло дальше — строго по графику, в заданном программой оптимальном, обеспечивающем максимальную производительность труда темпе…

Залина опустила глаза. В руке у нее был пакет с логотипом супермаркета «Теско»; внутри лежали продукты, наружу, как и прежде, выглядывал хвостик полукопченой колбасы. На нем, как и раньше, виднелась бело-красно-синяя фирменная наклейка того же супермаркета, но Залина, хоть и была растеряна и напугана, оставалась женщиной и с первого взгляда безошибочно определила, что колбаса не та, что прежде, другого, более дорогого сорта.

К тому же, пакет стал заметно легче. Это произошло за какие-то доли секунды, пока левая рука Залины оставалась свободной, из чего следовало, что его подменили.

Подняв глаза, она снова увидела запомнившееся молодое лицо. Рослый, спортивного телосложения парень, только что пробежавший мимо нее вниз по лестнице, теперь поднимался Залине навстречу на соседнем эскалаторе. Он больше не улыбался, лицо у него было равнодушное и сонное. Он скользнул по Залине пустым, невидящим взглядом и вдруг едва заметно подмигнул.

Сходя с эскалатора, она с непривычки потеряла равновесие и покачнулась. Следовавший за ней мужчина средних лет галантно подхватил ее под локоть и сразу же отпустил, успев произнести в самое ухо едва слышной скороговоркой:

— Все в порядке, жди на платформе, скоро поедешь домой…

Домой! Это короткое слово отозвалось в душе громом победных фанфар. Значит, все уже позади. Бомбы больше нет, никакого взрыва не будет; скоро она увидит родных и пройдет по знакомым до слез, крутым каменистым улочкам Балахани, которые еще помнят Мамеда, его лучшего друга Рамзана Якубова и Марьям, которой брат так и не успел сделать предложение…

Не чувствуя под собой ног, Залина Джабраилова прошла на платформу, отыскала свободное местечко и присела на деревянную скамейку. В паре метров от нее стояла женщина, которую она заметила на эскалаторе. Ребенок больше не сидел у нее на руках: держась за руку матери, неуверенно покачиваясь на коротеньких кривоватых ножках, обутых в ярко-красные пинетки, он по-прежнему пытался угостить своей пустышкой кого-нибудь из окружающих. С учетом его роста выглядело это немного неприлично, но забавно, и Залина снова улыбнулась.

Из темного тоннеля послышался нарастающий гул, по рельсам побежали отблески яркого света. Висящие над устьем тоннеля электронные часы показывали одиннадцать пятьдесят девять. Когда Залина подняла голову и посмотрела на них, цифры мгновенно и бесшумно сменились. Теперь на часах было ровно двенадцать.

В отличие от Залины Джабраиловой, молодой человек, поднимавшийся по эскалатору с пакетом из супермаркета «Теско» в руке, вовсе не был уверен в том, что никакого взрыва не будет.

Очутившись наверху, он почти бегом кинулся в неприметный тупичок и, толкнув обшарпанную дверь, очутился в дежурной комнате милиции. Здесь его дожидались четверо: двое милиционеров, один человек в штатском и еще один — в тяжелом бронежилете и стальной каске с прозрачной лицевой пластиной из пуленепробиваемого стекла.

— Есть? — спросил последний.

— Вот она, стерва, — выдохнул молодой человек, осторожно водружая на очищенный от канцелярского мусора стол свою шуршащую добычу.

— Так, — опуская прозрачное забрало, деловито сказал сапер. — Теперь пошли все вон отсюда. Вон, вон! Террористов идите ловить, нечего тут без толку клювами щелкать!

Присутствующие без единого слова протеста и весьма охотно потянулись к выходу.

— Э! — послышался из отгороженного стальной решеткой угла нетрезвый мужской голос. — Вы это куда? А меня кто сторожить будет?

— Ежкин кот! — воскликнул один из милиционеров и опрометью бросился в угол.

Погремев ключами, он выволок из клетки и, крепко держа за локоть, потащил к выходу небритого гражданина в тренировочных брюках, нечищеных кожаных туфлях, полосатом турецком свитере и мятой синей ветровке неизвестного происхождения. Гражданин нетвердо стоял на ногах и явно не понимал, что происходит.

— О, колбаска! — радостно воскликнул он, проходя мимо стола, на который сапер уже осторожно выкладывал продукты из пакета. — Слышь, мужики, а вы тут кучеряво живете! Как бы к вам устроиться, а? Словечко не замолвите?

Старшина вытолкал его за дверь, дверь закрылась, и в тесной дежурке наступила относительная тишина. Докопавшись до бомбы, сапер аккуратно разрезал и удалил пакет, чтобы тот не мешал работать, и принялся изучать устройство.

Уже на первой секунде изучения его глаза под прозрачной лицевой пластиной изумлено округлились, брови полезли вверх, скрывшись из вида под стальной каской. Само по себе взрывное устройство было вполне стандартным и не содержало никаких новшеств, кроме одного: мобильный телефон, по сигналу которого оно должно было сработать, судя по некоторым признакам, был выключен.

«Батарейка сдохла, что ли? — изумленно подумал сапер, доставая небольшие кусачки. — Да быть такого не может! Это ж не алкаши подзаборные и не школяры, которые с жиру бесятся, а настоящие террористы! Не могли же они так облажаться!»

Примерившись, он в нужном порядке один за другим перекусил провода и взял телефон в руку. Тот оказался непривычно легким; уже начиная догадываться, в чем дело, но еще не веря себе, сапер удалил заднюю крышку корпуса, из-под которой свисали перекушенные провода.

Батарея в телефоне не сдохла — она просто отсутствовала, что автоматически превращало все волнения и усилия опытного мастера по разминированию в мартышкин труд.

— Да что за хрень?! — подняв лицевую пластину, с возмущением человека, шедшего на смертельно опасный подвиг, а очутившегося на цирковом манеже в рыжем парике и с красным шариком на резинке поверх носа, взревел сапер.

В своем недоумении он был не одинок. Буквально в нескольких метрах от него, в относительно пустом и укромном уголке между окошечками касс и кабинками таксофонов человек в зеленоватом костюме и розовой рубашке опустил руку с мобильным телефоном и удивленно огляделся по сторонам. Секунду назад он нажал клавишу быстрого набора, и за этим судьбоносным, как ему представлялось, действием ровным счетом ничего не последовало. Из наклонной шахты эскалаторов не было слышно ни грохота взрыва, ни людских криков; пол под ногами время от времени начинал дрожать, но тоже не от взрыва, а от проходивших внизу поездов. Люди продолжали непрерывным потоком входить на станцию и выходить оттуда; они, как и прежде, спешили, но это была обычная деловая спешка, не имеющая ничего общего с паникой.

Разумеется, он не стал ничего восклицать, а просто прикинул, что, собственно, могло произойти.

Произойти же могло все, что угодно. Например, он сам мог, хотя это и представлялось маловероятным, по ошибке нажать не ту клавишу. Один из двух телефонов — либо его, либо тот, что лежал в пакете, — мог неожиданно забарахлить, как это иногда случается с любой, даже самой простой и надежной техникой. Далее, несмотря на рекламные заверения операторов мобильной связи, сигнал мог просто не пробиться сквозь толщу земли и бетона. И, наконец, испортиться и забарахлить с высокой степенью вероятности мог не телефон, а тот, кто его подключал — этот вечно обкуренный старый торчок, Макшарип.

Человек в парике с прямой челкой и накладных усах подковой предпринял вторую попытку: поднял руку с телефоном и сделал вызов, на этот раз специально убедившись, что нажимает именно ту клавишу, которую надо, а не какую-то другую. Он даже поднес телефон к уху, чтобы послушать гудки. Если гудки есть, а взрыва нет, значит, что-то не в порядке со схемой взрывного устройства; если в трубке послышится старая песенка про временно недоступного абонента — значит, телефон либо испортился, либо разрядился, либо этот наркоман просто-напросто забыл его включить. В этом случае, как ни прискорбно, о шахидке придется просто забыть, ограничившись подрывом грузовика. Что тоже, в общем-то, не так уж и плохо…

Телефон молчал — не гудел, не исполнял бравурную музыку и не врал интимным женским голоском про недоступного абонента, а просто молчал, как мертвый камень. Террорист посмотрел на дисплей. На дисплее было написано: «Отсутствует сигнал». Он вгляделся в экран внимательнее и понял, что надпись не врет: на индикаторе сети не было ни единой полоски, как будто дело происходило на каком-нибудь Памире, в джунглях Амазонки или на дне Марианской впадины.

Он быстро огляделся и почти сразу увидел в нескольких метрах от себя молодую, очень стройную и привлекательную, но, на его вкус, чересчур густо накрашенную и крикливо одетую девушку. Стоя столбом чуть в стороне от стремнины людского потока, красотка смотрела на свой дорогущий, украшенный стразами и расписанный от руки ай-фон с таким возмущением, словно тот ее только что укусил или, наоборот, без спроса лизнул в ушко, а то и прямо в губы.

Это зрелище расставляло все точки над «і». Дело было не в поломке телефона; связь действительно отсутствовала, и это был полный и окончательный провал. Потому что отсутствие мобильной связи в центре Москвы, в разгар рабочего дня, да еще и аккурат в то время, когда от ее четкой работы так много зависит, может означать только одно из двух: ее либо глушат, либо просто-напросто отключили.

К красавице с ай-фоном вдруг подошел милиционер и, козырнув, что-то сказал. Девица раздраженно ответила, ткнув в его сторону телефоном с таким видом, словно это сержант его испортил, и зачем-то полезла в сумочку. Рыжеусый не стал дожидаться, пока она достанет оттуда паспорт: надо было уносить ноги от греха подальше.

И тут он увидел еще одного мента, в чине лейтенанта, который целеустремленно двигался прямо к нему со стороны спасительного выхода. Телефон, внезапно превратившийся из оружия в улику, все еще был в руке; рыжеусый снова поднес его к уху и чуть ли не на весь вестибюль заорал, старательно произнося «г» на украинско-белорусский манер:

— Галя! Галочка! Галчонок, ты дэ?! Ничого нэ чую! Але!

При этом он неторопливо двигался в сторону дверей, пока на пути у него не встал лейтенант. Продолжая орать и гукать, как леший, ненароком наступивший себе на бороду, «украинец» подался вправо, норовя обойти лейтенанта, но тот заступил ему путь. Непонятливый гость столицы сунулся влево; лейтенант, чтобы не играть с ним в пятнашки и окончательно прояснить ситуацию, преградил ему путь вытянутой рукой.

Рыжеусый, наконец, догадался, что представитель власти очутился у него на дороге не случайно, в последний раз дунул в микрофон, с досадой пожал плечами и недоуменно произнес, в доказательство своих слов показывая лейтенанту телефон:

— Шось нэ працюе…

— Документики предъявите, гражданин, — коротко козырнув, сдержанно потребовал лейтенант.

«Украинец», явно наслушавшийся страшных баек о московской милиции, испуганно засуетился.

— Зараз, — бормотал он, шаря по многочисленным карманам своего нелепого костюма, — зараз будэ… Та дэ ж воно е, га?!

Лейтенант терпеливо ждал, бдительно посматривая по сторонам. Случись поблизости щипач Никола Питерский, он, вероятно, перешагнул бы через профессиональные предрассудки, преодолел предубеждение против ментов и шепнул бы этому растопыре, что в сложившейся ситуации надо не стоять столбом, считая ворон, а делать ноги, причем как можно скорее и дальше. В конце концов, мент — тоже человек, и губить его ни за что, ни про что, наверное, грешно… Но Никола был уже далеко, и лейтенанта никто ни о чем не предупредил.

— Ничого нэ розумию, що це на билому свити робыться, — развел руками «украинец». — Зв'язку нэмае, документив тэж нэмае…

— Документив нэмае? — демонстрируя недурные лингвистические способности, подобрался лейтенант. — Придется пройти, папаша.

— Тамбовский волк тебе папаша, сынок, — на чистейшем русском языке сообщил «украинец» и сделал короткое, почти незаметное для глаза движение рукой.

Внезапно почувствовавший себя плохо лейтенант одной рукой схватился за живот, а другой уперся в стену. К тому времени, как он опустился на колени, «украинец» был от него уже на расстоянии добрых пяти метров. Инцидент, кажется, остался незамеченным; он уже почти поверил в то, что ему удастся спокойно уйти, как вдруг давешняя красотка с ай-фоном громко, на всю станцию, сказала сержанту, который под видом проверки документов старательно и безуспешно пытался ее склеить:

— Что вы смотрите? Куда ты смотришь, я тебя спрашиваю! Глаза разуй, там вашего человека ударили! Вон тот, Тарас Бульба в кошмарном галстуке!

Изящный пальчик с неправдоподобно длинным и, кажется, тоже разрисованным какими-то узорами ноготком обвинительно указал на заторопившегося «Тараса Бульбу». Сержант повернул голову; красавица молча выдернула у него из пальцев свой паспорт и гордо удалилась, независимо цокая высокими каблучками. Неизвестно, каким цветом волос наделили ее родители, но красилась она в иссиня-черный, а значит, анекдоты про блондинок ее не касались — она-то знала, как себя вести, и умела ловить момент.

Сержант не заметил ее ухода. Как и большинство служителей порядка, будь то русские, украинские или белорусские милиционеры или сотрудники какой угодно полиции, он служил честно — по крайней мере, в собственном, сугубо профессиональном понимании этого слова. Многочисленные мелкие нарушения закона, допускаемые во время несения службы им самим и его коллегами, он воспринимал философски, как неотъемлемую часть профессии: ну, а как иначе-то? Как прожить, если не брать на лапу и не опускать пьяных в темных подворотнях? Как угодить начальству, если не привирать в рапортах и не сажать невиновных ради улучшения отчетности? Сторожевой пес может иметь недостатки; он может гадить в неположенном месте, рвать соседям штаны (и не только); он может, не устояв перед искушением, стащить со стола и проглотить вашу отбивную раньше, чем вы успеете ее у него отобрать, но все это пустяки. Главное, чтобы, когда от его преданности, смелости и мертвой хватки будет зависеть целость вашего имущества и, может быть, даже ваша жизнь, пес не подкачал. Если он поведет себя, как полагается хорошему сторожевому псу, пусть и дальше ворует со стола вашу еду, грызет вашу обувь и гадит на ваш ковер — можно, заслужил. Но если в ключевой, ответственный момент пес струсит, место ему на улице, а еще лучше — на живодерне, потому что это избавит его от лишних мучений, а вас — от искушения простить того, кого прощать нельзя ни в коем случае.

Сержант Иваницкий никогда не ставил себя на одну доску с каким-нибудь доберманом или бультерьером, но жил и работал в полном соответствии с нехитрой философией обитателя собачьего вольера. На утреннем разводе всему личному составу, несущему службу на станции метро «Лубянка», был доведен не совсем понятный, но четкий и недвусмысленный приказ: ровно в двенадцать часов дня, после получения по рации условного сигнала, задерживать и доставлять в дежурную комнату для установления личности каждого, кто попытается воспользоваться мобильным телефоном. Особое внимание рекомендовалось обращать на лиц кавказской национальности, а также на граждан с нетипичным поведением. Условный сигнал поступил уже пять минут назад. Лиц кавказской национальности, пытающихся дозвониться до земляков по неработающему телефону, в поле зрения сержанта Иваницкого пока не наблюдалось, зато поведение странно одетого провинциала, который только что на глазах у пораженной публики вырубил, а может быть, даже и убил лейтенанта Агеева, можно было смело признать нетипичным.

Нашаривая одной рукой застежку кобуры, а другой — рукоятку увесистой резиновой дубинки, на заре Перестройки окрещенной в народе «демократизатором», услышавший команду «фас!» питбуль Иваницкий пошел наперехват «Тарасу Бульбе в кошмарном галстуке».

Они встретились примерно в двух метрах от выхода и на какой-то коротенький миг словно приросли друг к другу. Затем пистолет полетел налево, дубинка направо, а сержант Иваницкий, не сгибая ни ног, ни спины, столбом рухнул навзничь в нанесенную пассажирами с улицы жидкую серовато-коричневую грязь, замысловатым тошнотворным узором покрывавшую мраморный пол.

Толпа испуганно шарахнулась от них во все стороны; пронзительно завизжала какая-то женщина, мужской голос повелительно проревел: «Стой, стрелять буду!». Со всех сторон, разрезая толпу, к месту происшествия устремились какие-то люди. Они были в штатском. Данная форма одежды свидетельствовала о том, что где-то там, в высоких сферах, сильно недооценили ум и профессионализм противника. Осознав это, «украинец» бросился бежать.

Расшвыряв в разные стороны всех, кому не повезло очутиться у него на пути, он одним прыжком достиг выхода. Здесь он задержался ровно на столько времени, сколько понадобилось, чтобы сорвать с груди дорогой цифровой фотоаппарат и с криком: «Ложись!» — метнуть его в преследователей. Некоторые, и их было довольно много, действительно легли, и не просто легли, а упали, как новобранцы по команде: «Вспышка сверху». Это выглядело забавно, но рыжеусому было не до забав. Ударив в дверь плечом, он выскочил под дождь и со всех ног рванул туда, где его со вчерашнего вечера дожидалась машина.

Электронные часы в вестибюле станции показали двенадцать ноль две, но это уже не имело никакого значения.

— Ты замолчишь когда-нибудь или нет? — спросил Глеб, поворачивая ключ зажигания.

Движок «Соболя», приняв, по всей видимости, эту реплику на свой счет, послушно замолчал, напоследок издав звук, подозрительно похожий на вздох облегчения. Зато татарин, к которому, собственно, и адресовался Слепой, умолкнуть даже не подумал.

— В клочья, — слезливо бормотал он. — И кишки на фонаре… Зачем? Ай, мама, зачем, слушай?!

— Маму не приплетай, баран, — рассеянно откликнулся Глеб, озирая примыкающее к станции метро пространство. Он сразу же засек белую «девятку», стоявшую довольно близко от входа; ни водителя, ни пассажирки поблизости не наблюдалось, и это было нормально: часы показывали уже без двух двенадцать. — Она тебя не для того рожала, чтоб ты взрывы около метро устраивал… Да еще и других людей вместо себя подставлял, шахид ты, пальцем деланный! Целы будут твои кишки. Бомбу я обезвредил, так что прекрати ныть, а то сейчас как врежу!..

— Ай, не говори так! Ты его не знаешь, он хитрый! Это же сам Саламбек Юнусов! Если сказал: взорву, — взорвет обязательно… Ай, отпусти!!!

Последнюю короткую фразу он уже не выкрикнул, а прямо-таки провизжал, а потом опять шумно, как крыса за фанерной перегородкой, завозился на полу в узком пространстве между сиденьем и передней стенкой кабины, забился, как угодивший в силки зверь, заставляя кабину ходить ходуном. Его покрытая сосульками слипшихся от пота волос голова со стуком ударилась о пластмассовую крышку бардачка; бардачок самопроизвольно открылся, и Глеб увидел лежащую поверх каких-то засаленных старых накладных и испещренных черно-коричневыми масляными пятнами тряпок полупустую, сморщенную бутылку минералки.

— О, Алла-а-а-а… — вдруг нараспев затянул Фархад и начал молиться. — Руки развяжи! Четки дай! — прервав молитву, истерично взвизгнул он.

Глеб протянул руку, взял из бардачка бутылку и отвинтил колпачок. Подозрительно понюхав горлышко, он передумал пить и, аккуратно прицелившись, вылил выдохшуюся минералку на нежданно-негаданно объявившегося в кабине правоверного богомольца. Послышался плеск, бульканье, фырканье, плевки и кашель, после чего в кабине наступила относительная и явно временная тишина.

— Еще раз пикнешь — убью и скажу, что так и было, — пообещал Глеб.

Тишина стала глубже, поскольку впечатленный прозвучавшей угрозой татарин перестал сопеть и облизываться. По крыше кабины деликатно постукивал дождь, снаружи, слегка приглушенные забрызганными водой стеклами, доносились звуки большого города.

На циферблате электронных часов светящаяся восьмерка мгновенно и беззвучно сменилась точно так же светящейся девяткой. Глеб наблюдал, сидя за рулем и борясь с острейшим искушением выйти из машины и со всей возможной скоростью удалиться от нее на максимально возможное расстояние. Это было бы разумнее всего, но он не мог себе этого позволить, поскольку, вполне вероятно, был здесь не единственным наблюдателем. Посему уповать ему оставалось лишь на то, что он действительно обнаружил и обезвредил все заложенные в машину взрывные устройства — не половину, не три четверти и даже не девяносто девять сотых, а вот именно все до последнего.

Ощущение было не новое, но относилось к категории ощущений, которые со временем не теряют своей остроты.

Белая «девятка» вдруг завелась, вытолкнув из выхлопной трубы облачко дыма, зажгла белые фонари заднего хода и начала осторожно пятиться, выбираясь на проезжую часть. Глеб отметил про себя, что водитель, оказывается, был на месте, оставаясь невидимым за тонированным стеклом, и, судя по всему, тоже следил за временем. Предпринимать что-либо по этому поводу он не стал, памятуя о серебристом «форде» и не желая отнимать у ребят из группы наружного наблюдения их хлеб.

Татарин шмыгнул носом и вдруг вполголоса жалобно позвал:

— Э, земляк! Что там, снаружи, а?

— Москва, — проинформировал его Глеб. — Лубянка. Я тебе что сказал? Лежи тихонько и не рыпайся! Скоро сам все узнаешь, осталось-то всего секунд двадцать-тридцать…

Фархад Назмутдинов тихонько заскулил и умолк.

Глеб все-таки не удержался и, вынув из кармана мобильный телефон, нажатием первой попавшейся клавиши осветил дисплей. Связи не было. «Ай да генерал, — подумал он. — Все-таки не подкачал!»

Он пошарил глазами по крышам. Человеку непосвященному не так-то просто разглядеть с тротуара антенну, которая обеспечивает ему привычное удобство в виде доступной в любой момент и практически в любом месте телефонной связи. Но Слепой, в отличие от подавляющего большинства сограждан, знал, куда смотреть и что искать. Ему показалось, что на плоской крыше одного из окрестных домов мелькнула сгорбленная человеческая фигура, но полной уверенности не было, и, поразмыслив, он решил не выдавать желаемое за действительное, тем более что связь все равно отсутствовала — так или иначе, но отсутствовала. Не мытьем, так катаньем, как, помнится, высказался по этому поводу его превосходительство…

Между делом он отметил, что, несмотря на скверную, совсем не летнюю погоду, в районе станции как-то непривычно много праздношатающихся личностей. За рулем как минимум десятка из великого множества припаркованных поблизости машин скучали водители; Глебу показалось, что в двух или трех из них сидят еще и пассажиры, но полной уверенности, опять же, не было. Под выгоревшим на солнце синим тентом с надписью «Балтика» какие-то приличные, военно-спортивного вида мужчины неторопливо распивали не пиво, как можно было ожидать, а чай и растворимый кофе из пластиковых стаканчиков. Кроме того, в наблюдаемой зоне заметно активизировались дворники и прочие сотрудники коммунальных служб, чьи оранжевые и желто-зеленые светоотражающие жилеты так и мелькали повсюду.

Вспомнив недавний разговор с Федором Филипповичем, во время которого просил ограничить круг участников операции минимальным количеством доверенных лиц, Слепой подумал, что этот самый круг у его превосходительства весьма и весьма широк. Впрочем, кому доверять, а кому не доверять — это было сугубо личное, персональное, генеральское и где-то даже интимное дело Потапчука, в которое Глеб вовсе не собирался совать нос. Уже одно то, что при своей профессии (и, самое главное, при своем характере) Федор Филиппович дожил до своих лет, намекало, что он очень редко ошибается в выборе. А когда ошибется, то в половине случаев эта ошибка допускается преднамеренно — как, например, это почти наверняка произошло в случае с инцидентом в Измайловском парке. Имевший тогда место «мизандестендинг» мог стоить Глебу жизни, но генерал сознательно пошел на риск, и Сиверов его не осуждал, поскольку придерживался на этот счет того же мнения, что и Федор Филиппович: каждый сам виноват в своей смерти. Если ты считаешься профессионалом высокого класса и при этом позволяешь каким-то небритым отморозкам разнести себя в щепки, как фанерную мишень на стрельбище, — туда тебе и дорога, и так тебе, убогому, и надо…

— Извини, уважаемый, — послышалось из-под приборной панели. — Не сердись, прошу. Сколько время, скажи, пожалуйста, э?..

Отметив про себя, что за считанные минуты превратился из «земляка» в «уважаемого», Глеб посмотрел на часы.

— Ноль одна, — ответил он, скрывая облегчение. — Минута первого. Живи, татаро-монгол! Такой жизни, какая тебя ждет, конечно, не позавидуешь, но проживешь ты, по крайней мере, намного дольше, чем тебе отмерил твой Саламбек. Это я тебе, можно сказать, гарантирую.

— Спасибо, гражданин начальник, — вежливо поблагодарил Фархад, демонстрируя сообразительность, о наличии которой Глеб до сих пор даже не подозревал.

Секунды утекали одна за другой. Хотелось курить, но вместо сигареты Глеб достал из-за пазухи «стечкин» с длинным глушителем, снял его с предохранителя и передернул ствол, досылая патрон.

— Ого, — льстивым медовым голосом оценил его огневую мощь Фархад.

Глядя на двери станции, Глеб отвел руку с пистолетом вправо и вниз. Ему показалось, что татарин перестал дышать, настолько тихо вдруг сделалось в кабине.

Он продолжал неотрывно смотреть на разлинованные квадратиками стекла двери с надписью «Входа нет». На месте человека, который должен одно за другим привести в действие целых два взрывных устройства, а потом тихо и незаметно слинять, Глеб Сиверов занял бы позицию именно там, в павильоне. А что? Найди себе укромное, тихое местечко где-нибудь в уголке и стой спокойно. Взрыв внизу, на станции, тебе никак не повредит, а второй взрыв разве что вышибет в павильоне стекла, что абсолютно безопасно для того, кто знает, чего и когда следует ждать. При этом ты будешь находиться практически в центре событий и сможешь отлично все разглядеть и снять на цифровую камеру. А потом, после второго взрыва, смешаться с толпой оглушенных, шокированных, кричащих, бьющихся в истерике людей и, для вида покашливая в кулак, спокойно удалиться. Для пущей убедительности можно даже облиться кетчупом или клюквенным сиропом, который, по слухам, широко использовался в кинематографии до того, как изобрели искусственную кровь… Хотя нет, в этом случае к тебе может прицепиться врач подоспевшей «скорой» или просто какой-нибудь добрый самаритянин, и тогда придется скандалить, драться, а то и убивать, что чревато абсолютно ненужными осложнениями…

Двери непрерывно пребывали в возвратно-поступательном движении, открываясь и закрываясь, выпуская под дождик все новые и новые людские толпы. Потом одна из створок вдруг распахнулась с такой энергией, как будто изнутри ее протаранил не успевший своевременно затормозить поезд метро. Глебу не ко времени вспомнился популярный некогда плакат, представлявший собой подлинную, хотя и сильно увеличенную, датированную началом прошлого века фотографию паровоза, протаранившего стену и свалившегося со второго уровня парижского вокзала Монпарнас прямо на городскую улицу. «Shit!» — было напечатано на плакате, и Глеб с трудом удержался от аналогичного восклицания, увидев, кто выскочил из столь энергично распахнувшейся двери.

Подобного чучела он не видывал уже давненько, а если хорошо подумать, то, пожалуй, и никогда. Такие персонажи живут, в основном, на экране — преимущественно в старых советских комедиях, где что ни образ, то либо плакат, либо карикатура. В данный момент Глеб наблюдал именно карикатуру — прямая челка до бровей, усы подковой, нелепой расцветки и старомодного покроя одежда, коротковатые брюки, из-под которых виднеются белые носки и — мать моя! — черные туфли… Такие роли лучше всего удавались Леониду Куравлеву — чего греха таить, не самому любимому актеру Глеба Сиверова, но в данном амплуа, отдать ему должное, буквально непревзойденному. Оттого-то, наверное, и не самому любимому…

Первое впечатление, впрочем, оказалось обманчивым и развеялось, как дым, в считанные мгновения. Человек, выглядевший, как беглое огородное пугало, действовал со сноровкой профессионала, равного, а может быть, и превосходящего Глеба по квалификации и уровню подготовки. Примыкающее к станции пространство неожиданно пришло в движение, к человеку в нелепом костюме хрестоматийного провинциала со всех сторон побежали какие-то люди — дворники в светоотражающих жилетах, водители и пассажиры припаркованных автомобилей, побросавшие стаканчики с недопитым чаем и кофе военно-спортивные мужчины, якобы случайные прохожие… Их было чертовски много; они бежали, добегали и падали, опрокинутые то пинком, то коротким и точным ударом кулака, а то и не до конца понятной Глебу силой, которую Илларион Забродов и подобные ему уникумы скромно именуют «приемами бесконтактной борьбы».

В какой-то момент Глеб, даже не заметив этого, перестал быть наблюдателем. Неторопливо открыв дверцу, он спрыгнул на мокрый асфальт и выпрямился во весь рост, держа в опущенной руке кажущийся непропорционально длинным из-за надетого на ствол глушителя «стечкин».

Человек, более всего напоминавший карикатурного украинца из популярной некогда телевизионной юмористической программы «Маски-шоу», продолжал бежать — не к грузовику, а в какое-то другое место, но при этом с каждым шагом приближаясь к старому «Соболю» с белым цельнометаллическим кузовом. Те, кто пытался его остановить, разлетались в стороны, словно они были кеглями, а он — шаром стандартного размера, но не деревянным или костяным, а чугунным или даже свинцовым. На глаз измеряя отделяющее его от грузовика расстояние, Глеб снова мимоходом подумал, что он — настоящий профи.

Чего, впрочем, и следовало ожидать.

Думать и считать беглецу было некогда, но оружие в его руке появилось в тот самый момент, не раньше и не позже, когда расстояние между ним и грузовиком перестало сокращаться и буквально со следующего шага должно было начать увеличиваться. Глеб с трудом подавил желание трусливо зажмуриться, увидев в руке у оппонента извлеченный из-под полы огромный, тускло-серебристый, длинноствольный револьвер — не какой-нибудь там наган, кольт и даже не овеянный криминальными легендами магнум, а чудовищный по своей убойной мощи «Смит-и-Вессон» двадцать девятой модели, дульная энергия которого на целых тридцать процентов выше, чем у ближайших по классу конкурентов.

Улепетывающий со всех ног человек поднял свое карманное противотанковое орудие на уровень груди и трижды нажал на спусковой крючок. Над улицей прокатились три оглушительных громовых раската, три бледных при дневном свете вспышки сверкнули одна за другой. Непомерная сила отдачи трижды сломала бы неподготовленному человеку запястье и оторвала большой палец, но этого не произошло, поскольку, как бы ни звали стрелка и кем бы он на самом деле ни являлся, новичком он не был с точностью до шестого знака.

Он стрелял на бегу, почти не целясь, но мишень был достаточно велика, чтобы обеспечить стопроцентную точность попадания. Три пули сорок четвертого калибра с тупым жестяным лязгом хищно впились в тонкое железо кузова. После них остались три дыры, в которые можно было при желании свободно просунуть палец, но дальше этого дело не пошло: даже двадцать девятый «смитти» оказался не в силах пробить насквозь пятисантиметровый слой ржавых железяк и камней, которыми был начинен двойной борт фургона.

Взрыва, таким образом, не последовало и на этот раз, хотя стоящий рядом с грузовиком с ушедшим в пятки сердцем Глеб подозревал, что это просто счастливая случайность. Учитывая мощность использованного в качестве последнего средства револьвера, малейшее изменение дистанции или траектории полета пули могло привести к противоположному, крайне нежелательному результату.

Решив, что уже достаточно долго испытывал судьбу, Сиверов поднял пистолет и выстрелил.

Непрезентабельный с виду вороненый «стечкин» с непропорционально длинным глушителем деликатно хлопнул, плюнув легким дымком и выбросив на мокрый асфальт звонкую медную гильзу. Она была горячая после выстрела и коротко зашипела, упав в лужу. Человек в зеленоватом костюме и черных туфлях споткнулся на бегу, упал на одно колено, сразу же вскочил, сделал несколько нелепых прыжков на одной ноге, держась за другую обеими руками, и снова упал — на этот раз окончательно.

На него набежали, загородив спинами. Глеб аккуратно спустил курок пистолета и поставил его на предохранитель. Его подвиг, как выяснилось, не остался незамеченным: на него тоже набежали — напористо, зло и в преизрядном количестве, — но встали, как вкопанные, и осадили назад, как на бетонную стену, наскочив на предъявленное в развернутом виде служебное удостоверение.

«Теряю квалификацию», — подумал по этому поводу Слепой и, сделав стволом пистолета жест в сторону кабины, сказал:

— Пакуйте…

Было почти пять минут первого, когда он убедился, что никак не сможет протиснуться мимо автомобиля, прочно запершего на стоянке его рябую от капелек дождя «БМВ». Упомянутый автомобиль представлял собой минивэн производства Волжского автозавода и был окрашен в блеклый розовато-лиловый цвет, присущий, как правило, дешевому и притом основательно застиранному женскому белью. Глеб уже начал почти всерьез подумывать, не расстрелять ли ему это четырехколесное недоразумение — не со зла, а исключительно из милосердия, — когда у него за спиной раздался протяжный, скребущий по нервам визг тормозных колодок.

Обернувшись, он обнаружил вместо ожидаемого «уазика» ППС или «скорой помощи» хорошо знакомый оливково-зеленый «лендровер» мафусаилова века с укрепленным прямо на капоте, как будто дело происходило в какой-нибудь саванне, запасным колесом. В открытом окне знакомой машины маячила не менее знакомая и где-то даже родная физиономия; осознав, что все, наконец-то, кончилось, Глеб вынул сигареты и с огромным наслаждением закурил.

— Жив, курилка, — с легким оттенком недоверия сказал из окошка Илларион Забродов.

— А то, — вяловато откликнулся Глеб.

— Значит, все-таки черный, — с удовлетворением констатировал Илларион.

— В конечном итоге, — дипломатично уклонился от прямого ответа Слепой и полез в машину.

Илларион запустил двигатель, со второй попытки воткнул передачу и включил указатель левого поворота. Посмотрев в зеркало, дабы убедиться, что путь свободен, он вдруг замер, напрягся и толчком ладони перевел рычаг коробки скоростей обратно в нейтральное положение.

— Елки зеленые, — с огромным изумлением произнес он, — да это ж Пашка!

— Какой Пашка? — устало спросил Глеб и, высунувшись в открытое окно, посмотрел назад.

Он увидел, как молодые ребята в штатском, заломив руки за спину, ведут к подкатившей черной «Волге» украинца в бледно-зеленом костюме. На украинца он, впрочем, теперь походил не больше, чем, скажем, на чукчу. Парик с прямой челкой исчез, рыжеватые усы отклеились и косо свисали сбоку от искривленного болезненной гримасой рта. Задержанный не столько шел, сколько прыгал на одной ноге, волоча по земле другую. Зеленовато-серая штанина на ней от колена и до самого низа пропиталась кровью, видневшийся из-под нее белый носок стал ярко-алым.

— Пашка Рябинин, — ответил на вопрос Глеба Илларион.

— Ну да, — равнодушно подтвердил Слепой, убирая голову из окна и кладя затылок на жесткий подголовник. — А ты думал, кто — Саламбек Юнусов?

— С-с-с… — Илларион Забродов проглотил едва не сорвавшееся с губ ругательство, снова воткнул передачу, плавно отпустил сцепление и дал газ. Глаза у него вдруг сделались узкими, как пулеметные амбразуры, на щеках заиграли тугие желваки.

Глеб устало закрыл глаза и улыбнулся уголками губ. Илларион, как и Федор Филиппович, воспринимал любые посягательства на так называемую честь мундира чересчур болезненно для человека, наделенного живым, отлично развитым интеллектом. Глеб находил подобное отношение к простым, будничным в наше время вещам, как минимум, забавным. Впрочем, это, как и вопрос о доверии, было личное дело полковника ГРУ Забродова и генерала ФСБ Потапчука, влезать в которое со своими советами и мнениями Глеб Сиверов не имел ни права, ни желания.

Он еще успел увидеть, как бледная, заплаканная, в размазанной косметике, но уже неуверенно улыбающаяся Залина Джабраилова садится в машину — тоже «Волгу», но уже не черную, а белую, — и подумал, что надо бы остановиться, выйти и попрощаться. Его губы шевельнулись, но он промолчал, не попросил Иллариона притормозить. «Что я Гекубе? Что мне Гекуба?» — не совсем понятно даже для себя самого подумал он и провалился в сон.

Вот так, или примерно так, все это и происходило. Таким, примерно, образом Глеба Сиверова в разгар теплого, в меру дождливого и потому урожайного на грибы и прочие желуди и фрукты августа занесло в гараж загородного дома генерал-полковника и руководителя одного из ведущих управлений ФСБ Григория Александровича Алехина — с пистолетом в руке, с холодной скользкой жабой на сердце и с пребывающим в самом скверном расположении духа генералом Потапчуком за спиной.

Он переступил порог двери, что вела из гаража в дом, и очутился в тупичке короткого коридора. В силу своего сугубо утилитарного, подсобного характера данное помещение не было ни обставлено, ни как-либо украшено. Здесь не было ничего, кроме стен, пола, потолка и двух дверей, одна из которых только что закрылась за Глебом. Тем не менее, даже оно убедительно свидетельствовало о том, что Федор Филиппович совершенно напрасно в разговоре с Глебом упорно именовал этот дом дачей Алехина. Дача — это домик на краю огорода, пригодный для того, чтобы хранить в нем садовый инвентарь и время от времени ночевать — без особого комфорта, но все-таки не под открытым небом. А здесь был не домик, а вот именно дом, и не просто дом, а особняк, вилла, почти дворец. Это было хорошо заметно еще снаружи, и внутренняя отделка полностью соответствовала презентабельному внешнему виду.

«А ты чего ждал?» — мысленно спросил у себя Глеб, открывая вторую имеющуюся здесь дверь. За дверью обнаружилась топочная — квадратная комната со скучными белыми стенами и голым цементным полом, с установленным в углу мощным импортным котлом, способным, судя по всему, работать на любом виде топлива — ну, кроме ядерного, разумеется. Спрятаться тут было негде, и Глеб аккуратно, без стука прикрыл дверь. Отвечать на свой риторический вопрос он не стал: от высокопоставленного хозяина этого большого, красивого дома он не ждал ничего и, будь его воля, ноги его здесь не было бы на протяжении ближайших ста лет.

Коридор вывел его на кухню, а оттуда в просторный холл с камином, балюстрадой и широкой, плавно изгибающейся лестницей, перила которой были изготовлены из какого-то темного, глубокого теплого оттенка и непривычной фактуры, явно привозного и редкого в наших широтах дерева. Помимо дорогостоящих перил, здесь, как и на кухне, было полным-полно атрибутов красивой, с умом и вкусом устроенной и обставленной жизни. Поднимаясь по лестнице и мимоходом радуясь тому обстоятельству, что ступеньки у него под ногами каменные (кажется, даже мраморные) и потому в принципе неспособны скрипеть, Глеб вспомнил шутку, которую Ирина вычитала в интернете (в рабочее время, разумеется) и пересказала ему: счастье не в деньгах, но они позволяют обставить несчастье с максимальным комфортом.

Глядя по сторонам, Сиверов воздержался от обывательских рассуждений по поводу того, как соотносится вся эта роскошь с зарплатой, пусть себе даже и генеральской. Чтобы не воровать, когда все вокруг с упоением предаются этому приятному занятию, надо быть либо раззявой и неумехой, либо трусом — то есть все тем же обывателем, только и способным, что всю жизнь горбатиться на дядю, а по вечерам, уставившись в телевизор, завистливо и злобно крыть этого самого дядю последними словами.

Правда, существовал еще генерал Потапчук и подобные ему граждане, которые не крали не потому, что не имели такой возможности, а потому, что не хотели, считая это дело недостойным. Их было немного, но и не так мало, чтобы впасть в отчаяние; по головам их Глеб, конечно, не пересчитывал, но точно знал, что они есть, и это возвращало работе так и норовящий потеряться смысл.

Он шел по балюстраде, имея по левую руку от себя все те же массивные, приятные на вид и на ощупь деревянные перила, за которыми внизу раскинулся только что оставленный им холл. Справа были двери; Глеб распахивал их одну за другой, заглядывал в пустые красивые комнаты и, убедившись, что они действительно пусты, двигался дальше.

Таким же пустым и покинутым выглядел загородный дом генерал-лейтенанта ГРУ Рябокляча, куда Глеб наведался накануне вечером. Правда, имелись и отличия, прямо указывавшие на то, что Сиверов немного опоздал со своим визитом. Первое отличие обнаружилось прямо у ворот и представляло собой аккуратную пулевую пробоину в окошке будки охранника. Охранника внутри не оказалось — ни живого, ни мертвого; крови тоже не было.

Дальше стало еще интереснее. Стена прихожей около входной двери и сама дверь были буквально изрешечены, пол усеивали куски отбитой штукатурки, клочки обоев и деревянные щепки. Огонь велся откуда-то из глубины дома; хрустя валявшимся на полу мусором, Глеб двинулся туда и при угасающем свете пасмурного летнего вечера увидел скорчившегося на усеянном стреляными гильзами ковре за массивным кожаным креслом человека баскетбольного роста, одетого в камуфляж без знаков различия и начищенные до зеркального блеска солдатские берцы сорок седьмого размера. Глеб знал его — правда, только заочно. Это был старший прапорщик Сергей Мартынюк — земляк, денщик, дворецкий, телохранитель, верный пес и холуй генерал-лейтенанта Рябокляча, одинаково хорошо умевший подавать на стол, делать массаж спины и ломать голыми руками хребты. Он еще многое умел, этот прошедший огонь и воду прапорщик спецназа, но все его умения, как и валявшийся на ковре рядом с телом АК-47, в этот раз ему не помогли: он был убит одной-единственной пулей, попавшей точно в сердце.

Расположенная на первом этаже краснокирпичного куреня запорожца Рябокляча гостиная тоже сильно пострадала. Выходящая на просторный задний двор стена из сплошного, от пола до потолка, стекла лежала внутри, покрывая пол и дорогую мебель густым слоем осколков. Через всю противоположную стену тянулась кривая, неровная цепочка пулевых выщерблин; в целом это выглядело так, словно кто-то, стоя снаружи, дал по гостиной длинную, от живота, слева направо (или справа налево, неважно) очередь.

По гостиной гулял прохладный, пахнущий скошенной травой и влажной почвой ветерок, но Глеб никак не мог отделаться от ощущения, что здесь пахнет пороховым дымом. Стеклянные осколки хрустели, трещали, скрипели и визжали под ногами, и прекратить эту какофонию не было никакой возможности: стекла было много, и оно валялось повсюду. Пройдя сквозь пустоту, некогда бывшую стеклянной стеной, Глеб по выложенной цветными цементными плитками дорожке двинулся туда, где виднелся натянутый на деревянный каркас большой белоснежный тент. Под тентом стояла какая-то плетеная из лозы летняя мебель; одна из опор каркаса подломилась, тент перекосился, почти касаясь одним углом земли, так что издали все это немного смахивало на потерпевший крушение и застрявший на отмели старинный парусный корабль.

Под тентом, навалившись спиной на опрокинутый стол, среди разбросанных закусок и битой посуды лежал генерал-лейтенант Рябокляч, одетый в шорты и пеструю рубашку с коротким рукавом. Ветерок путался в его запорожских усах, рука все еще продолжала цепляться за рукоятку древнего, как пирамиды, ручного пулемета Льюиса с толстым алюминиевым кожухом ствола и плоским дисковым магазином. Открытые глаза блестели, как слюда, во лбу чернело входное отверстие, от которого наискосок, через левую глазницу, тянулась по щеке и исчезала где-то за ухом темная полоска засохшей крови. Остап Богданович Рябокляч был грубиян, весельчак и балагур; помимо всего прочего, он был известен своей склонностью к частому употреблению избитых фраз и прописных истин. В частности, он любил к месту и не к месту повторять, что русские не сдаются, и наблюдаемая Глебом в данный момент картина свидетельствовала, что господин генерал, кажется, свято верил в правдивость этого довольно сомнительного утверждения…

Вообще, наблюдаемая картина показалась Слепому нетривиальной настолько, что он взял себе за труд осмотреться на месте происшествия внимательно, без спешки. Ничего нового этот осмотр ему не дал, картина нисколечко не изменилась. Охранника в будке у ворот просто спугнули, как воробья, выстрелом в окно, и он безропотно и бесследно испарился, ни разу не выстрелив в ответ. Зато генерал и его верный пес Сережа извели целую гору боеприпасов, паля из автоматического оружия в кого-то, кто оказался им явно не по зубам. Прогнав охранника, этот кто-то выстрелил еще всего дважды, и оба выстрела оказались смертельными. Это выглядело так, словно, чуть-чуть опередив Глеба, сюда наведался не человек, а какой-то неуязвимый для пуль демон мщения. И не только неуязвимый, но еще и очень предусмотрительный: Сиверов, сколько ни искал, так и не сумел найти оставленных им гильз. Впрочем, если этот демон стрелял из револьвера, ему не надо было подбирать гильзы — они просто остались в барабане…

Здесь, в доме генерал-полковника Алехина, никаких разрушений не наблюдалось, зато острый, кисловатый запах жженого пороха Глебу уже не мерещился, а был на самом деле. Распахнув очередную, третью по счету дверь, Сиверов обнаружил его источник.

Тут было оборудовано что-то вроде кабинета, пригодного, впрочем, и для использования в качестве спальни. Массивный письменный стол, удобное вращающееся кресло на шарнирной опоре, позволяющее с комфортом отдыхать от интеллектуальных занятий, откинувшись назад в полулежачее положение, книжные полки, сдержанно сверкающие золотым и серебряным тиснением толстых, солидных корешков — это был кабинет. Спальное место представляло собой удобный раскладной диван с коричневой обивкой из натуральной кожи, напротив которого поблескивало огромное, почти во всю стену, раздвижное зеркало вместительного встроенного шкафа. Одна из створок была чуть сдвинута в сторону, оставляя узкую, не шире пяти сантиметров, щель, в которой Глеб с его гиперчувствительным зрением разглядел светлый рукав какой-то одежки — судя по оттенку, чуть ли не парадного генеральского мундира.

На спинке кресла висел цивильный пиджак; на широком подоконнике виднелся незатейливый натюрморт, составленный из пепельницы, пачки сигарет, зажигалки и массивной трубки уже успевшего немножечко морально устареть беспроводного радиотелефона. Пахло порохом и хорошим табаком; на полу посреди комнаты, неуместно весело блестя в лучах наконец-то, впервые за трое суток, выглянувшего из-за туч солнышка, валялась стреляная гильза от пистолетного патрона калибра девять миллиметров.

И это было все. Ни самого пистолета, ни тела, которое, предположительно, из этого пистолета застрелилось, в комнате не было. Поискав глазами, Глеб обнаружил в стене справа от входа, примерно на уровне пояса, оставленную пулей неровную выщерблину.

— Вот стервец! — прочувствованно, вслух произнес он, направляясь к окну, из которого был виден стоявший на улице «мерседес» Потапчука, а также и сам Потапчук (если все еще был жив и никуда не ушел, естественно). — Все-таки смылся! По-своему честный, — передразнил он Федора Филипповича, пользуясь тем, что начальство его не слышит. — Вот уж, действительно, очень по-своему!

В комнате вдруг раздалось знакомое басовитое жужжание, как будто где-то здесь лежал спичечный коробок с толстым, сердитым шмелем внутри. Глеб знал, что с этой комедией пора кончать, знал, что финал не за горами, но не мог даже предположить, что все кончится так нелепо, прямо как в пошлом анекдоте про вернувшегося из командировки мужа.

Он обернулся, вскинул пистолет и выстрелил, целясь в лоб своему отражению в зеркальной створке стенного шкафа. Зеркало звякнуло, покрывшись похожей на паутину сеткой трещин, пробитое навылет отражение сломалось и разбилось на фрагменты, утратив портретное сходство с оригиналом и сделавшись похожим на творение художника-абстракциониста. В шкафу что-то обрушилось с глухим, тяжелым шумом; простреленная створка медленно откатилась в сторону, мягко рокоча роликами по направляющим. Замеченный Глебом через щель парадный китель с шитыми золотом погонами генерал-полковника, мелодично звеня медалями, вывалился из шкафа. Внутри кителя находился его законный владелец, генерал-полковник Алехин — в цивильных брюках, в расстегнутой белой рубашке без галстука, в мягких домашних туфлях, с пистолетом в одной руке и мобильным телефоном в другой.

Глеб, грешным делом, забыл, какой он высоченный, да и дно шкафа располагалось несколько выше уровня пола. Поэтому, стреляя своему отражению в лоб, Слепой попал Алехину в ямку между ключицами, видневшуюся в вырезе расстегнутого воротничка.

Поставленный на вибрацию телефон продолжал настойчиво, раздражающе жужжать. Глеб наклонился и рукой в перчатке вынул его из мертвых пальцев. Плоский гладыш аппарата мелко вибрировал, на светящемся дисплее темнела короткая надпись: «Сын». Плохо представляя себе, зачем, собственно, это делает, Сиверов нажал на клавишу соединения.

— Я, кажется, русским языком, по-человечески попросил разблокировать карточки! — не тратя времени на приветствия, с агрессивным напором произнес мужской и, как показалось Глебу, не вполне трезвый голос. — Это было уже добрых полчаса назад. Неужели так трудно снять трубку и позвонить в банк? Скажи, ты им звонил или нет?

— Не знаю, — зачем-то ответил Глеб. — Его нет. Он умер.

— Что за идиотские шутки?! — взорвалась возмущением трубка. — Кто это?! Алло!

Слепой осторожно положил орущую трубку на край стола, бросил прощальный взгляд на тело в парадном кителе и вышел. Когда он закрывал за собой дверь кабинета, телефон на столе еще продолжал гнусаво квакать.

Открыть кованую калитку изнутри не составило труда. Федор Филиппович сидел боком на пассажирском кресле, выставив ноги в открытую дверь, и, видимо, от скуки предавался весьма предосудительному, с какой стороны ни глянь, занятию: не спросив разрешения у хозяина, рассматривал снимки в оставленном Глебом без присмотра цифровом фотоаппарате. С некоторых пор Сиверов пристрастился к фотографии и обзавелся привычкой повсюду таскать за собой миниатюрную камеру. Она лежала в правом кармане пиджака; когда Глеб уселся за руль, ему показалось, что фотоаппарат мешает, стесняя движения, и он рассеянно сунул его в пристроенный между сиденьями рундучок. Ничего компрометирующего, не предназначенного для посторонних глаз, в памяти этого компактного, удобного во всех отношениях прибора не было, и Глеб решил, что не станет поднимать шум по поводу генеральского самоуправства. Тем более что Федор Филиппович, как ни крути, хозяйничал в своей машине, а не в чужой.

Глеб уселся за руль, но, поскольку Федор Филиппович остался в прежней позиции — спиной к нему, ногами наружу, — дверь закрывать не стал.

— Ну? — рассматривая снимки, спросил генерал.

— Все, — ничего не уточняя, ответил Глеб и стал стаскивать перчатки.

Потапчук втянул ноги в салон и сел нормально, лицом по ходу движения.

— Это вы на море? — зачем-то спросил он, показывая Глебу фотографию, которая явно не нуждалась в дополнительных комментариях.

— Да, — сказал Глеб.

— Все-таки Ирина у тебя чудо как хороша! — с легкой завистью отметил его превосходительство. — Только невезучая очень. Такого муженька отхватила, что, как говорится, оторви да выбрось… А это что? Ерунда какая-то…

Глеб посмотрел на экран и увидел сделанный крупным планом снимок четко отпечатавшегося в рыхлой земле автомобильного протектора. Рисунок был необычный, даже, можно сказать, редкостный, чуть ли не уникальный. Все-таки в памяти фотоаппарата было кое-что, чего посторонним видеть не следовало — вот этот кадр, например. Он был сделан вчера, у въездных ворот загородного дома генерала Рябокляча. Какой-то автомобиль, съехав на травянистую обочину, прошелся колесом по свежей кротовой куче, а водитель, растяпа, то ли не заметил, что оставил свой автограф, то ли не придал этому обстоятельству значения. Отпечаток Глеб, разумеется, уничтожил, но прежде сфотографировал. И не просто так, на память, а имея в виду кое-что вполне конкретное.

— Протектор, — ответил он на вопрос Федора Филипповича. — Видите, какой четкий отпечаток? И рисунок необычный…

— Ну, и на что он тебе?

— Красиво, — ничем не рискуя, ляпнул Глеб.

Федор Филиппович неоднократно в его присутствии признавал, что в искусстве разбирается слабо, а в искусстве современном не только не разбирается, но и не хочет разбираться — из принципа, а еще затем, чтобы не тратить драгоценное время на явную, заведомую чепуху. Поэтому сейчас, нагло выдавая тщательно зафиксированную улику за предмет концептуального искусства, Сиверов действительно ничем не рисковал. Или почти не рисковал.

— Ты б еще коровью лепешку сфотографировал и сказал, что это красиво, — проворчал генерал, отчего-то не торопясь перейти к следующему кадру. — Где-то я что-то похожее видел, причем совсем недавно…

«Ну, еще бы, — подумал Глеб. — Ах ты, господи, ну и память! Верно говорят: старый конь борозды не портит…»

Это действительно было недавно — если быть точным, позавчера, через пару часов после благополучного завершения операции. Вышло так, что они с Федором Филипповичем поддались на уговоры Иллариона Забродова спрыснуть это дело на природе в узкой, сугубо мужской компании — «без баб-с», как он изволил выразиться. Вообще, когда Забродов вдруг изменял собственным принципам невмешательства и унижался до уговоров, устоять, как правило, не было никакой возможности. Они и не устояли, и теперь, сидя на деревянных скамейках за дощатым столом в одном из укромных, известных только местным егерям да Иллариону Забродову уголков Завидовского заповедника, пили водку, заедали ее пахнущим костром мясом и зеленью, кормили комаров и слушали, как шуршит дождь в камышовой кровле навеса.

Глеб только что честно, без утайки, во всех волнительных подробностях поведал коллегам леденящую кровь историю о разноцветных проводах — черном и желтом. Федор Филиппович, который, по обыкновению, не столько пил, сколько нюхал, только грустно улыбался и укоризненно покачивал головой, как бы говоря: «Ну, ты, конечно, дал! Господи, с кем приходится работать!» Зато Забродов, жестокосердный и беспардонный, как все истинные профессионалы и по-настоящему близкие друзья, откровенно и совершенно неприлично ржал на весь лес, распугивая местную фауну. Когда этот взрослый, серьезный и, чего греха таить, уже далеко не молодой мужчина свалился с лавки и начал, дрыгая ногами, кататься по мокрой траве, Глебу стало за него неловко, и он отвел глаза.

Взгляд его совершенно случайно упал на «лендровер» Иллариона, который, свернув на сторону передние колеса, терпеливо мок под дождем в сторонке. Колеса у него были большие, мощные; новехонькая резина мокро поблескивала, в глубоких, непривычного рисунка линиях протектора застряли пучки травы, комки сырой глины и прошлогодние листья. Чтобы переключить внимание присутствующих со своей скромной персоны на какой-нибудь другой, не чреватый столь же бурной реакцией со стороны Забродова предмет, Глеб заметил, что впервые видит такую странную конфигурацию протектора.

Илларион, поняв, по всей видимости, что с приятеля уже довольно, перестал хохотать, встал с мокрой земли, вернулся на лавку и пустился в подробные, даже чуточку чересчур пространные разъяснения по поводу своих новых покрышек — какие они редкие, прямо-таки эксклюзивные, какое отличное сцепление обеспечивают с любым дорожным покрытием, какая у них износоустойчивость, как их везли по его просьбе из самой, понимаете ли, Германии, какие приключения они пережили на таможне при пересечении польско-белорусской границы, и сколько он, Илларион Забродов, за них отвалил. Именно благодаря этой перенасыщенной избыточной информацией лекции рисунок протектора, действительно необычный, никогда ранее не встречавшийся Глебу, врезался ему в память так крепко, что, увидев его вторично, он не испытал даже тени сомнения и сразу полез за фотоаппаратом.

Как и генерал Потапчук, Илларион Забродов чересчур трепетно, на взгляд Сиверова, относился к такому устаревшему и во многом утратившему первоначальный смысл понятию, как честь мундира. Впрочем, как уже упоминалось, это было его личное дело, вмешиваться в которое Глеб не собирался.

Личным делом Иллариона Забродова был и его бельгийский револьвер тридцать восьмого калибра — вещица, по мнению Глеба, хоть и занятная, но куда менее удобная, чем хороший автоматический пистолет. Впрочем, у револьвера имелись и свои плюсы: в отличие от пистолета, он не оставлял после себя следов в виде стреляных гильз.

— Ну, и как вам мои экзерсисы? — поинтересовался Слепой, убирая с глаз долой перчатки.

— Честно? Стрелок ты отменный, а вот художник — так себе, серединка на половинку, — сказал Федор Филиппович, возвращая фотоаппарат. — Хотя, если будешь упорно трудиться, лет через двести из тебя, возможно, выйдет толк. Ну, поехали, что ли?

— Поехали, — согласился Глеб и захлопнул дверцу.

Он убрал фотоаппарат обратно в рундучок и запустил двигатель. На губах у него играла легкая, едва заметная улыбка: что бы там ни говорил его превосходительство, теперь Глеб, по крайней мере, знал, чем крыть, если Забродов опять станет приставать к нему с разговорами о той злополучной бомбе.