Трамвай, громко стуча колесами, ехал по широкой улице. Штеффи смотрела в окно, не замечая того, что видела. Улицы, дома, магазины и деревья по пути в школу были так хорошо знакомы, что стали невидимыми. Где-то в ее сознании промелькнули другие улицы, другие дома. Как видение, как воспоминание о сне.

– О чем ты задумалась?

Штеффи перевела взгляд от окна на Май, что сидела рядом с ней.

– Ни о чем, – сказала она.

– Тебе повезло, что едешь не одна, – сказала Май. – А то, чего доброго, забудешь выйти.

С резким скрежетом трамвай затормозил у остановки Сандарна. Штеффи и Май поднялись. Так же поступили почти все остальные пассажиры, кто еще не сошел на извилистом пути трамвая через Майорну. Район Сандарна – не конечная остановка, а лишь последняя городская станция. Полупустой трамвай заворачивал за холм, пересекал черту города и следовал дальше, к летним виллам в Лонгедраге и пляжам Сальтхольмена.

Штеффи жила на окраине. На самом дальнем краю города. Совсем как на острове в море, где жили тетя Марта с дядей Эвертом. Штеффи решила, что попала на край света, увидев впервые их дом на суровом западном побережье, вдали от видневшейся пристани и маленького поселка.

Когда живешь в сотнях миль от своего дома и родителей, то чувствуешь, что ты всегда далеко. Неважно, какой у тебя адрес.

Девочки сошли на посадочную площадку и перешли улицу. Прямо перед ними на пологом холме возвышалась народная школа. Огромное белое здание для сотен детей из дома для многодетных семей. Трое из семьи Май посещали эту школу. Эрику и Нинни еще рано учиться, а Бриттен, следовавшая по старшинству за Май, весной закончила учебу и устроилась в булочную курьером. Почти все дети из рабочих семей в Сандарне учились до шестого класса. Май была исключением, она получала стипендию благодаря своим высоким отметкам и продолжала учиться в школе для девочек.

– Ох уж этот дрянной экзамен по математике! – сказала Май. – Я его никогда не сдам. Ничего не выйдет, это точно. Если я завалю этот экзамен, фрекен Бьёрк не аттестует меня. А как же гимназия?

Шел третий год их учебы в школе для девочек. Осенью им предстояло поступать в гимназию. Если позволят отметки, они получат стипендию. Все в классе переживали за свои оценки, но только Штеффи и Май без стипендии не смогут продолжить учебу.

– Все будет в порядке, – сказала Штеффи. – Я тебе помогу.

В центре города дома были обращены фасадами на улицу. За ними теснились сады и заборы, другие дома и сараи. Темные лабиринты, скрытые позади, вели к светлым улицам.

В районе Сандарна не было садов. Дома стояли на склонах холмов, еще покрытых прошлогодней жухлой травой, но скоро они зазеленеют. Светлые ряды зданий были развернуты так, чтобы солнце освещало каждое окно и балкон. К подъездам вели узкие дорожки. Во дворах сохли яркие лоскутные коврики, и повсюду галдели дети.

Сначала Штеффи с Май зашли в «Консум» и купили в кредит продукты на ужин. Здесь всё, как говорится, «записывали». Тетя Марта бы этого не одобрила. Один из ее многочисленных жизненных принципов гласил: никогда не брать в долг.

Затем они зашли в детский сад и забрали Эрика с Нинни. Эрик, шестилетний баловень, не желал, чтобы его видели со старшей сестрой и ее подругой, и сразу же убежал играть с большими мальчишками. Трехлетняя Нинни обнимала и целовала Май и отказалась сама подниматься по лестнице. Май взяла ее на руки, но вскоре Нинни попросилась к Штеффи, а на полпути до квартиры малышка снова захотела к сестре.

– Избаловали ребенка, – ворчала Май, таща Нинни последние два лестничных пролета на четвертый этаж.

– Кто же ее избаловал? – смеясь, спросила Штеффи.

– Да знаю я, знаю!

На лестнице их догнала Гуннель, ей исполнилось восемь. Она увидела, как девочки зашли в подъезд, и хотела рассказать о том, что случилось в школе. Гуннель взяла Штеффи за руку и принялась увлеченно болтать. Она была в восторге от темных волос и карих глаз Штеффи; Гуннель даже пыталась подражать ее легкому акценту. Гуннель всегда держала Штеффи за руку или сидела у нее на коленях. Штеффи была не против.

Хотя временами, когда Гуннель сидела у нее на коленях и играла локоном, Штеффи охватывало чувство вины. Из-за Нелли. Нелли, ее собственная младшая сестра, оставалась на острове у своих приемных родителей, тети Альмы и дяди Сигурда, пока Штеффи училась в Гётеборге. Штеффи виделась с сестрой лишь один раз в месяц на выходных и на каникулах, когда приезжала на остров. Нелли шел одиннадцатый год – взрослая девочка, которая уже не сидит ни на чьих коленях.

Покидая Вену еще до войны, Штеффи обещала маме с папой заботиться о Нелли.

Она не была уверена, что ей это удалось.

Штеффи открыла дверь ключом, одним на двоих с Май. У Бриттен был свой собственный, а младшие дети гуляли во дворе и ждали, пока не вернутся из школы Май и Штеффи или не придет пораньше с работы их мама.

На коврике у порога в прихожей лежала желтоватая почтовая карточка. Штеффи подняла ее. Она даже не взглянула на обратный адрес, потому что знала его.

Ранней осенью перестали приходить из Вены письма от родителей. Многие месяцы ни Штеффи, ни Нелли ничего о них не знали. Беспокойство, словно ноющая боль, не покидало ее, день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем.

Наконец пришла карточка, точно такая, как сейчас у нее в руках. Обратный адрес – Терезиенштадт[1], лагерь в Чехословакии около Праги. Немцы собрали там тысячи евреев: мужчин, женщин и детей из Вены и Берлина, Гамбурга и Праги. В этом лагере оказались бы и Штеффи с Нелли, если бы мама с папой вовремя не отправили их в Швецию.

Послания из Терезиенштадта выглядели всегда одинаково. Простая почтовая карточка без конверта. Скупой текст. Штеффи посчитала слова – всего тридцать, помимо даты и подписи. «Наверное, больше нельзя писать», – подумала Штеффи. Кто-то сидел и считал слова в тысячах карточек. Неудивительно, что они приходили не раньше чем через месяц, иногда и того позже.

В первой карточке папа просил отправить посылку с продуктами. Он не объяснил, что им было нужно, но тетя Марта помогла Штеффи наполнить коробку консервами, сушеными фруктами, овсяной крупой и твердым хлебом грубого помола. Теперь они собирали посылку каждый раз, когда Штеффи приезжала на остров. Половину расходов тетя Марта брала на себя, остальное Штеффи покупала сама на деньги, которые заработала в цветочном магазине за неделю до Рождества. Зимой тетя Марта упаковала в посылку теплые вязаные носки и шарфы. Иногда мама Май, тетя Тюра, совала Штеффи банку консервированного молока или пачку изюма и просила отослать в следующей посылке.

Май тоже сразу поняла, что карточка – от родителей Штеффи. Она опустила Нинни на пол и забрала у Штеффи сумку с продуктами.

– Слушай, иди в комнату, – сказала она. – Я разберусь с малышами и с ужином.

Май исчезла в кухне, забрав с собой Нинни. Гуннель стояла в прихожей и смотрела на Штеффи, пока та снимала пальто.

– Гуннель! – крикнула из кухни Май. – Иди сюда, оставь Штеффи в покое!

Гуннель неохотно побрела в кухню. Штеффи с карточкой в руке вошла в спальню, которую делила с Май, Бриттен и Гуннель. Родители Май спали с Нинни в большой комнате, а одиннадцатилетние Курре и Улле – на кухонном диване. Эрик спал в ванной комнате, где должна была стоять ванна. Саму ванну раздобыть не удалось. Коммунальные службы пообещали установить ее после войны.

Штеффи села на одну из кроватей – на ту, где спала, – и принялась читать:

«Терезиенштадт, 13 марта 1943

Доченька!

Спасибо за посылку! Передай привет тете Марте и поблагодари. Ваша забота – для нас все. Представляешь, я буду играть Царицу Ночи в «Волшебной флейте» – опера здесь, в лагере! Целую, мама».

Тридцать слов. Так мало. Штеффи представила, как мама пишет карандашом черновик, зачеркивает и заменяет слова, чтобы поместилось то, что она хотела сказать. Наверняка она заменила «Дорогая Штеффи» на «Доченька», сэкономив таким образом слово. Отказалась вставить слово «сердечно», когда просила Штеффи поблагодарить тетю Марту. Но не смогла обойтись без небольшого исключения «Представляешь!». Что мама имела в виду? Неужели она будет петь оперу в лагере?

Партия Царицы Ночи всегда была маминой мечтой. Ей не удавалось получить эту роль, а потом она ушла из Оперного театра. Мама говорила, что была слишком молода для этой роли. Однажды они всей семьей ходили на «Волшебную флейту», еще до прихода немцев.

А что, если в лагере Терезиенштадт не так страшно? Можно ли назвать место, где разрешают играть и петь музыку Моцарта, ужасным?

Штеффи перевернула карточку, словно могла обнаружить там что-то еще, кроме тридцати слов. Шепот, какие-то оттенки, ответ на свой вопрос.

Шум с кухни заставил ее вернуться к действительности. Нинни ударилась, и Май распекала Гуннель за то, что та не уследила за малышкой, пока сама она готовила ужин.

Штеффи поднялась. Ей хотелось помочь Май по хозяйству. Чем еще она могла отплатить за гостеприимство? Родители Май получали деньги от комитета помощи как компенсацию за еду, жилье и карманные расходы. Но все же им приходилось нелегко. Помимо Штеффи в семье Май девять человек. И хотя квартира в Сандарне была больше, чем их прежнее жилье на Каптенсгатан, все равно было тесно.

Летом Штеффи возвращалась на остров, и о деньгах заботилась тетя Марта. То, что оставалось после вычета расходов на еду и карманные деньги, тетя Марта откладывала на сберегательную книжку Штеффи.

– Это тебе на будущее, – говорила тетя Марта.

Будущее. Раньше оно простиралось перед Штеффи как бесконечная череда дней. Путь по открытым землям, не прямой как стрела, но его можно было видеть, ему можно было следовать. Теперь же Штеффи не видела перед собой никакого пути. Она шла как в тумане, осторожно, шаг за шагом. Однажды туман рассеется. Однажды война закончится.

Штеффи вошла в кухню. Май поставила вариться картошку и жарила сельдь. Рыбный запах наполнял комнату. Штеффи втянула ноздрями воздух. Она научилась любить рыбу с тех пор, как приехала в Швецию.

– Тебе помочь? – спросила она.

– Все нормально? – поинтересовалась Май.

– Думаю, да.

– Тогда накрой на стол, – сказала Май.

Штеффи расставила тарелки, стаканы и разложила столовые приборы. Кухня была маленькой и не вмещала всех десятерых. Обычно Штеффи с Май возвращались из школы и готовили ужин. Закончив, звали младших и ели с ними. Затем тетя Тюра разогревала еду Бриттен, папе и себе. Кроме воскресений. По воскресеньям кухонный стол переносили в гостиную и вся семья ужинала вместе, кто за кухонным столом, кто за журнальным столиком.

На Каптенсгатан кухня была шире. Но в остальном здесь было лучше. Квартира казалась просторной, хотя не была такой уж большой. Из гостиной наискосок виднелась прихожая, а через окно для раздачи – кухня. Обои светлые и свежие, пол покрыт линолеумом. В кухне имелись газовая плита и сервант. Из кранов текла горячая вода. Под окном – радиатор, обогревающий квартиру, а на лестнице – мусоропровод, не нужно было выносить мусорное ведро на помойку. Когда тетя Тюра увидела это впервые, она прослезилась.

– Подумать только, – сказала она, – чтобы простые люди жили с таким комфортом. Все такое милое и красивое. И легко моется.

Она посмотрела на свои руки, покрасневшие и шершавые от уборки дома и на работе, в семьях, где могли себе позволить платить домработнице, и продолжала:

– Горячая вода в доме! Вот бы мне такое подспорье, когда дети были совсем маленькими. Так гораздо проще держать их в чистоте. Конечно, кроме Эрика, этот парень успевает испачкаться, едва отвернешься.

«Сандарна – начало нового времени, – сказала Май. – Времени, когда рабочие получат современное жилье и власть в обществе. После войны».

После войны.

В актовом зале вот-вот начнется последний в весеннем семестре письменный экзамен по математике. Штеффи всегда охватывало неприятное чувство, как только она входила в зал. Ряды парт, дежурный учитель за своим столом и кисловатый запах спирта от копий с заданиями напоминали ей о первом экзамене по немецкому языку, когда фрекен Крантц обвинила ее в обмане. Неприятное чувство длилось миг и исчезло.

Теперь у Штеффи не было проблем с фрекен Крантц. Если Штеффи не могла объяснить, почему слово «луна» в немецком языке мужского рода, а «солнце» – женского, фрекен Крантц лишь вздыхала и задавала вопрос кому-нибудь еще. Она даже перестала критиковать произношение Штеффи и позволила ей говорить на венском диалекте.

Штеффи знала, что это заслуга фрекен Бьёрк. Она поговорила с фрекен Крантц и потребовала лучше относиться к Штеффи. Ей удалось убедить фрекен Крантц, хотя та преподавала тридцать лет, а Хедвиг Бьёрк – лишь пять. Штеффи повезло с классной руководительницей.

С учителем по географии, магистром Лундквистом, дела обстояли хуже. Еще осенью он стоял у совершенно новой карты Европы и распространялся об успехах Германии в войне. «Границы, установленные недавно, – сказал магистр Лундквист, – должны оставаться неизменными, и постепенно страны, оккупированные Германией, тоже присоединятся к немецкому государству». Он сделал широкий охватывающий жест от Норвегии к Греции, от Москвы к Парижу.

– И тогда, – сказал магистр Лундквист, – Швеция едва ли сможет остаться в стороне. Вот увидите сами. Это геополитический факт.

Обычно Май возражала ему, а он грозил ей низкими отметками.

Но сейчас, весной 1943 года, магистр Лундквист не был по-настоящему уверен в своей позиции. У немцев все шло не так гладко, как прежде. Осенью англичане выиграли крупное сражение в пустыне и теперь собирались вытеснить немецкие войска из Северной Африки. А на востоке русским удалось остановить немецкое наступление у города под названием Сталинград. Немцы были зажаты в кольцо и наконец капитулировали. Штеффи видела документальный фильм, где замерзшие, с кругами под глазами солдаты шли с поднятыми руками.

– Это начало конца, – сказал папа Май. – Конца Третьего Рейха. Советский Союз им не по зубам.

Начало конца. Но сколько времени займет этот конец?

Хедвиг Бьёрк раздала экзаменационные задания по математике. Штеффи очнулась от своих размышлений, когда перед ней на парту приземлился пахнущий спиртом лист бумаги с лиловым шрифтом. В придачу она получила ободряющую улыбку.

Им не разрешали приступать к работе, пока все не получили свои листки. Затем в их распоряжении было три часа, до двенадцати.

Штеффи пробежалась взглядом по заданиям. Восемь штук. Первые шесть – простые. За ними – теорема по геометрии, в которой Штеффи не была уверена. Восьмое задание – сложное, но, прочитав его во второй раз, Штеффи поняла смысл. Она знала, как решить эту задачу!

Воодушевившись, Штеффи положила перед собой листок в клеточку и взяла карандаш. Перед тем как начать, она бросила взгляд на Май, которая сидела в том же ряду, но ближе к окну.

Май держала перед собой листок с заданиями на расстоянии вытянутой руки, уставившись на него пустым взглядом. На щеках у нее выступили красные пятна. Штеффи видела, что Май охвачена ужасом.

Ей захотелось подойти к Май и ткнуть пальцем в листок. Ей хотелось сказать: «Разве ты не видишь? Не видишь, как это просто? Первые шесть для тебя пустяк. Такие же задания мы решали и в школе, и дома. Два последних сложны, но тебе не нужно к ним приступать. Даже если ошибешься в одном задании, этого хватит на хорошую отметку. Ты только не бойся, тогда справишься».

Но им нельзя покидать свои места и нельзя разговаривать. Она ничего не могла сделать, чтобы вывести Май из оцепенения. Ей даже не удалось поймать ее взгляд.

Май не станет легче, если она сама упустит время и не приступит к работе. Штеффи снова прочитала восьмое задание и решила начать с него.

Прошел час, она справилась с пятью заданиями. Остались два простых и седьмое, сложное.

Хедвиг Бьёрк ходила по залу. Она остановилась рядом с Май и положила ей руку на плечо. Май подняла на нее умоляющий взгляд. Хотя парты Май и Штеффи разделяли несколько метров, Штеффи увидела, что Май вспотела.

Почему математика дается Май с таким трудом, ведь с остальными предметами она справляется легко?

Штеффи решила два легких задания и приступила к сложному. Она бросила взгляд на настенные часы. Без пятнадцати одиннадцать. К двенадцати нужно успеть решить задачу и переписать чернилами на чистовик.

Тишину нарушили всхлипы. Штеффи подняла взгляд. Май склонилась над партой и плакала. Смятый лист бумаги упал с парты на пол.

Хедвиг Бьёрк поднялась со своего места и направилась к парте Май. Но, прежде чем она успела подойти, Май вскочила и с плачем бросилась вон из зала. Хедвиг Бьёрк беспомощно посмотрела ей вслед. Не могла же она бросить остальных в зале посреди экзамена.

Штеффи колебалась лишь секунду. Затем она собрала свои листки. К счастью, все написано довольно опрятно. Быстро проверила, верны ли ответы на задания и порядок вычислений. Потом взяла листки и подошла к Хедвиг Бьёрк.

– Я готова, – сказала она.

Хедвиг Бьёрк посмотрела на исписанные карандашом листки в клеточку. Пролистала их.

– Ты уверена? – спросила она.

– Да, – ответила Штеффи.

Хедвиг Бьёрк кивнула.

– Я тебе верю, – сказала она.

Штеффи отыскала Май на лестнице, ведущей в школьный подвал, у двери с табличкой «Бомбоубежище».

– Все плохо, – всхлипывала Май. – Я не смогла. Похоже, на этом моя учеба закончится.

Она повернула свое круглое заплаканное лицо к Штеффи. Очки Май держала в руке.

– Икс во второй степени и квадратный корень из игрека – я ничего не понимаю! На уроках и когда ты объясняла, я иногда улавливала суть. Но когда мне приходится решать самой, все эти иксы и игреки превращаются в противных маленьких насекомых, которые не могут оставаться на месте, и их невозможно поймать. Понимаешь?

Штеффи кивнула.

– Но ты могла бы сдать то, что сделала, – сказала она. – Вряд ли все задания были с ошибками. Что-то могло оказаться верным.

Май перестала плакать.

– «Что-то могло оказаться верным», ну спасибо, – сказала она. – Это могло оказаться совершенной, тотальной, катастрофической глупостью.

Штеффи улыбнулась. Май снова стала собой.

– Тебе нужно поговорить с Хедвиг Бьёрк, – сказала Штеффи. – Вдруг она сможет все как-нибудь уладить. Ты ведь не позволишь нескольким насекомым помешать твоей учебе в гимназии, правда?

Май тоже улыбнулась, но лишь уголками губ, ее глаза оставались грустными.

– Нет, – сказала она. – Разумеется, не позволю.

Вечером по средам Штеффи и Вера ходили в кондитерскую. Штеффи немного стыдилась тратить деньги на лакомства, она могла бы купить еще что-нибудь из продуктов и положить в посылку для мамы с папой. Но она не хотела говорить об этом Вере. Иначе Вера стала бы ее угощать.

Вера сама зарабатывала. Она устроилась домработницей в одну семью в Васастадене, недалеко от дома, где жила семья Свена. «Хорошее место», – сказала Вера. У нее была уютная комнатка рядом с кухней. Хозяйка оказалась милой женщиной, не было маленьких детей, за которыми нужно присматривать. Вера была свободна вечером в среду и в субботу и весь вторник. По ее словам, других девочек отпускали лишь на один день и один вечер в неделю. Вера знала, что говорила, она познакомилась со многими ровесницами, работающими в семьях.

С ними Вера ходила на танцы в Руту – ресторан с танцплощадкой в парке аттракционов Лисберг. На самом деле это место называлось Рутунда, но все называли его Рута. Уже несколько месяцев Вера пыталась уговорить Штеффи пойти туда вместе.

– Это так весело, – говорила Вера. – Тебе обязательно нужно выйти и немного повеселиться. Ты же только сидишь и корпишь над своими книгами.

Неправда. Кроме кондитерской, Штеффи ходила в кино и иногда на концерт. Они с тетей Мартой словно заключили молчаливое соглашение с тех пор, как два года назад фрекен Хольм видела Штеффи у кинотеатра и ее чуть было не исключили из общины Пятидесятнической церкви[2].

– Я верю, ты сама знаешь, что правильно, а что нет, – сказала тогда тетя Марта. Но если они захотят исключить тебя снова, я ничем не смогу помочь.

Но пойти на танцы? Штеффи понимала, что это было бы слишком. На танцы – самый строгий запрет, или почти.

Вера склонилась над столом.

– Штеффи, – сказала она. – Ну что, по-твоему, случится? Кто тебя там увидит? В Руте я никогда не встречала ни единой души с острова. Никто не узнает. А мы так повеселимся!

Она умоляюще посмотрела на Штеффи своими зелеными глазами. Рыжие волосы были подстрижены в современную, длиной до плеч, прическу и искусно уложены на лбу волной. И все же волосы Веры так и норовили вырваться на свободу и встать облачком вокруг ее головы, как на острове, когда Вера и Штеффи только познакомились.

Для Веры было важно выглядеть юной дамой, а не девочкой-подростком. Ей уже исполнилось шестнадцать. Минуту назад она гордо рассказывала, как говорила новым знакомым, что ей восемнадцать, и ей верили. Ее округлая грудь выпирала под плотно облегающим свитером, губы накрашены, а дома в ящике комода лежали две пары шелковых чулок, которые она надевала на танцы.

Штеффи была всего на четыре месяца младше, но иногда чувствовала себя рядом с Верой ребенком. Она считала, что выглядит как школьница в своих белых блузках, аккуратно застегнутых кофтах и юбках в складку, с волосами, все еще коротко подстриженными и уложенными в простую прическу с пробором. Штеффи редко задумывалась о своей внешности, но в компании Веры было сложно не замечать, как выглядишь.

Вера была красива. Она слыла симпатичной еще на острове, но за полгода она расцвела и стала красавицей. «Ей бы впору на обложку журнала, – думала Штеффи, – или в кино».

Тут Вера спохватилась:

– Я ведь забыла тебе кое-что рассказать! Завтра меня будут фотографировать.

– Кто?

Вера рассказала. В прошлую субботу в Руте к ней подошел один «старик». На самом деле он не был старым. Около сорока лет, но ведь все остальные, кто ходил туда, были не старше двадцати пяти. Сначала Вера его немного испугалась, но он вел себя очень вежливо и представился фотографом, владельцем собственного фотоателье. У него даже была визитная карточка с фамилией и адресом. Он сказал, что у Веры поразительно интересное лицо и что он с удовольствием сфотографировал бы ее. Вера спросила, куда попадут фотографии, и он ответил, что имеет связи во всех крупных журналах и, конечно же, мог бы продать их. Обещал, что весь мир ляжет у ног такой красивой девушки. На вопрос, сколько ей лет, Вера, как обычно, ответила, что ей восемнадцать. Фотограф оставил ей карточку с адресом и пригласил зайти, когда сможет. Затем поклонился и ушел.

– Он такой стильный, понимаешь, – сказала Вера. – Смуглый, в красивом костюме.

Штеффи почувствовала, как внутри у нее шевельнулось беспокойство. В Верином рассказе ей что-то не понравилось.

– Тебе правда нужно туда идти? – начала она. – Подумай…

Вера пожала плечами и рассмеялась.

– Ничего опасного, – сказала она. – Он даже предложил мне взять с собой подругу, если захочу. Ты свободна завтра в три часа?

Штеффи задумалась. Завтра в три часа у нее урок немецкого языка. Отважится ли она бросить вызов судьбе и фрекен Крантц?

– Это сложно, – сказала она. – Понимаешь, у меня урок немецкого.

– Эй, – сказала Вера. – Ты же знаешь немецкий. Пойдем.

– Может, пойдем позже? В четыре я смогу.

– Не выйдет, – сказала Вера. – Он сказал, что нам потребуется по меньшей мере два часа, а к шести мне нужно быть дома и помыть после ужина посуду.

– А если я приду туда после школы?

– Нет, – сказала Вера. – Я буду глупо выглядеть. Словно не могу сама о себе позаботиться. Другое дело, если бы ты пришла со мной с самого начала. Он бы и тебя сфотографировал.

Штеффи рассмеялась.

– Я не подхожу на роль девушки с обложки.

– Ты красивая, – сказала Вера. – У тебя выразительные темные глаза и высокие скулы. Тебе нужно лишь немного косметики и сменить прическу. Пойдем со мной в субботу на танцы, я сделаю из тебя красавицу!

Глаза Веры блестели.

– Не приставай, – сказала Штеффи. – Ты знаешь, что я не хочу. К тому же на выходные я поеду на остров.

Они больше не разговаривали о фотографиях. Но когда Штеффи сидела в трамвае, возвращаясь домой в Сандарну, она снова почувствовала укол беспокойства.

«Я могла бы пойти с ней».

Штеффи сидела в классе и слушала, как фрекен Крантц читала скрипучим голосом примеры сослагательного наклонения в немецком языке. Штеффи украдкой бросила взгляд на часы, подарок тети Марты и дяди Эверта на ее пятнадцатилетие. Десять минут четвертого.

Вера уже в фотоателье, если не передумала. Но это вряд ли.

Вера хотела «стать кем-то». Это означало стать знаменитой киноактрисой или удачно выйти замуж.

– «Желаю тебе удачи в твоих делах». Улла?

Штеффи представила себе портрет Веры, слегка склонившей набок голову, глаза сияют, на лбу – локон. Может, Вера поступила правильно. Может, эти фотографии – ее шанс перестать готовить, прибирать и прислуживать всю свою жизнь. Может, Штеффи совершенно зря беспокоится.

– «Как бы там ни было, тебе лучше быть осторожным», – сказала фрекен Крантц. – Переведите. Лилиан!

Лилиан запнулась и застряла на глагольной конструкции.

– «На твоем месте я бы этого не делал», – давила фрекен Крантц. – Переведите. Стефания!

Штеффи перевела.

Без двадцати четыре урок закончился. Май ушла на собрание школьного комитета, поэтому Штеффи поехала домой одна. Май любила общества и собрания. Кроме школьного комитета она являлась секретарем социал-демократического молодежного клуба в Майорне.

Штеффи шла через школьный двор, и тут кто-то ее позвал. Не оборачиваясь, она узнала голос Хедвиг Бьёрк. Штеффи остановилась, чтобы ее подождать.

Хедвиг Бьёрк была для Штеффи не только классной руководительницей и учительницей по математике и биологии, но и другом, почти как старшая сестра или кузина. В ту тяжелую зиму, когда Штеффи не могла больше жить в семье Свена, она остановилась у Хедвиг Бьёрк, пока семья Май не переехала в новую квартиру.

– Как дела? – спросила Хедвиг Бьёрк. – Все хорошо?

– Да, спасибо, всё в порядке, – ответила Штеффи.

– Я проверила еще не все работы, – сказала Хедвиг Бьёрк, – но могу сказать, что у тебя все восемь заданий – безупречны. И я не стану снижать баллы за то, что ты сдала их в черновике. Ведь на это были веские причины.

«А как же Май?» – подумала Штеффи. Набраться мужества и спросить? Или не стоит заходить в их дружбе так далеко? Несмотря ни на что, Хедвиг Бьёрк – ее учительница.

– Я понимаю, тебе интересно, что будет с Май, – сказала Хедвиг Бьёрк. – По правде сказать, мне тоже. Я ведь знаю, как для нее важен хороший аттестат. Она может выбрать классическое направление и покончить с математикой. Но один экзамен завален, два с грехом пополам сданы, и еще этот… Ей придется трудно. В выходные я подумаю, что делать. В среду вы получите письменные работы.

– А ты сама? – продолжала Хедвиг Бьёрк, пока они шли по школьному двору. – Ты наверняка выберешь естественные науки.

Штеффи кивнула. Она хотела стать врачом, как папа. Она будет заботиться о больных людях. Скорее всего, о детях. Представьте себе, ставить на ноги больных детей, может, даже спасать жизни! Этого она хотела больше всего.

– Не думаю, что у тебя возникнут трудности со свободным местом и стипендией, – сказала Хедвиг Бьёрк. – А комитет помощи возьмет на себя расходы на жизнь, пока ты не закончишь учебу?

Штеффи вздрогнула. Об этом она не подумала. Она считала это дело решенным, комитет продолжит оплачивать питание, жилье и одежду, если это необходимо. А вдруг ей откажут? Тогда она вряд ли сможет остаться у Май. Они не в состоянии содержать еще одного члена семьи.

– Не знаю, – сказала она. – Я попрошу тетю Марту разузнать.

– Попроси, – сказала Хедвиг Бьёрк. – Меня удивит, если они не поймут, что такой одаренной девочке, как ты, необходимо продолжить учебу.

Они расстались у ограды. Хедвиг Бьёрк пошла пешком до своей однокомнатной квартиры в Йоханнесберге, а Штеффи поехала на трамвае в Сандарну.

Разразился сильный дождь, и когда Штеффи вошла в подъезд с Нинни и Эриком, на лестнице ее уже дожидались Гуннель, Курре и Улле.

В квартире сразу стало тесно, и воцарился беспорядок. Курре и Улле катали шарики на полу в кухне. Близнецы никогда бы не отважились на это, будь дома мама или даже Май. Но Штеффи была не в счет. Гуннель сердилась на Эрика за то, что тот подрисовал ее бумажным куклам усы, и хотела, чтобы Штеффи его «вздула». Нинни устала и капризничала.

Штеффи стояла у плиты, жарила колбасу и думала, что никогда не справится со своими собственными детьми. Или со своими легче? Затем она подумала о том, что произойдет, если Май не поступит в гимназию. Возможно, ее оставят еще на год в школе до экзаменов. А потом? Штеффи будет учиться в гимназии и жить здесь на пансионе, в то время как Май и даже Бриттен, которая на два года младше, начнут сами себя обеспечивать и помогать семье деньгами. Это будет странно выглядеть.

А вдруг комитет помощи не захочет платить за нее еще три года? Тогда придется работать.

Мысли вихрем носились в голове Штеффи. Ей хотелось остановить их.

– Ты слишком много думаешь, – говорила Вера. – Нужно жить, особенно пока молод. А не вечно раздумывать.

Вера. У фотографа. Уже четверть шестого. Вере следовало уже уйти оттуда. Если бы у Май был телефон, она бы позвонила. Но телефона не было, а Штеффи не могла оставить детей одних и сходить в «Консум», откуда обычно звонили.

В полшестого пришла мама Май. Ужин был на столе, и Штеффи изнемогала от усталости. Еще не сняв пальто, тетя Тюра успела успокоить Нинни и отругать Эрика за испорченных бумажных кукол Гуннель. Курре и Улле исчезли из кухни со своими шариками, лишь только в прихожей раздались мамины шаги.

Колбаса слегка подгорела, а соус из хрена получился с комками. Но картошка сварилась как следует.

– Как дела? – спросила тетя Тюра. – Ты так озабочена. Что-нибудь с родителями?

– Нет, – ответила Штеффи. – Они получили мою посылку.

Штеффи хотелось довериться тете Тюре. Мама Май была из тех людей, что, кажется, всегда предугадывают события и уже занимаются тем, о чем другие еще даже не успели подумать. Несмотря на излишний вес, на частые боли в спине и коленях, тетя Тюра всегда была подвижной и почти всегда – в хорошем настроении. Даже сердясь, она ругалась, словно шутя. Даже в самый разгар брани выражение ее глаз оставалось ясным и спокойным.

Взгляд тети Тюры остановился на Штеффи.

– Надеюсь, тебя никто не обидел? А то им придется иметь дело со мной!

Штеффи не смогла удержаться от смеха. Тетя Тюра делала вид, словно Штеффи была такой же маленькой, как Эрик и Гуннель.

– Нет, нет, – сказала она. – Я просто устала. Сейчас нам так много задают.

Момент упущен. Что бы она рассказала тете Тюре о Вере? Все равно уже слишком поздно. Она не пошла с Верой к фотографу и не отговорила ее.

– Курре и Улле! – скомандовала тетя Тюра. – Займитесь посудой. Стефании нужно учить уроки.

Близнецы заворчали, но подчинились.

Да и как бы Штеффи отговорила ее? Ведь Вера очень хотела, а это, может, ее шанс на лучшую жизнь.

«Но на твоем месте, Вера, я бы не стала так поступать», – подумала Штеффи.

Около шести Штеффи побежала в «Консум», чтобы позвонить Вере. Но номер был занят, а магазин уже закрывался. Штеффи пыталась дозвониться три раза, пока девушка за прилавком не начала проявлять беспокойство. После третьей попытки Штеффи была вынуждена сдаться.

На следующий день во время перерыва на завтрак она зашла в табачный магазин неподалеку от школы и снова позвонила Вере. В этот раз никто не ответил. После занятий Штеффи села на трамвай и поехала к Деревянному пирсу, а оттуда – на остров. В субботу отменили занятия, и Штеффи могла подольше погостить у тети Марты с дядей Эвертом.

Штеффи стояла на палубе и смотрела, как мимо проплывали острова и шхеры. В солнечном свете гранит отливал сотнями оттенков серого, коричневого и розового на фоне голубого моря. Кусты и низкорослые деревца, росшие в расселинах, были окружены облачками светлой зелени. То тут, то там виднелись лиловые пятна анютиных глазок.

Штеффи вспомнила свою первую поездку на остров. В тот раз ей показалось, что кругом все серое. Теперь шхеры обрели цвет.

Никто не встретил ее на пристани, но у лодочного навеса дяди Эверта стоял красный велосипед. Кто-то догадался оставить его там, поэтому Штеффи не пришлось тащить свою тяжелую сумку с учебниками и еще одну с грязными вещами через весь остров.

Штеффи порадовалась заботе. Еще большую радость она испытала, увидев «Диану» на своем месте у причала. Это означало, что дядя Эверт был дома. В прошлый раз она не застала его. С рыбной ловлей всегда так: часто лодки проводят в море неделю или больше. Их возвращение зависит от погоды и ветра, а с тех пор как началась война, еще и от движения по морю иностранных военных судов.

Штеффи прикрепила школьную сумку к багажнику, а сумку с вещами повесила на руль. Затем перекинула ногу через раму и двинулась в путь. Она проехала через поселок и миновала желтый дом, где жила Нелли. Завтра она навестит сестру и тетю Альму. Хотя, может, даже сегодня вечером.

Теплый ветер овевал лицо, велосипед катился легко. Теперь Штеффи умела ездить на велосипеде и не понимала, почему было так сложно научиться. Оставив позади знакомый поворот, она вспомнила, как однажды давным-давно Вера нашла ее в канаве.

Штеффи и Май не раз говорили о том, чтобы пересесть с трамвая на велосипеды и сэкономить деньги на проезд. Штеффи привезла бы в Гётеборг свой велосипед, а Май купила бы с рук. Но Штеффи побаивалась движения на дорогах и втайне была довольна тем, что Май все еще не собрала денег на велосипед.

Она скатилась с последнего холма и затормозила у калитки. Тетя Марта стояла во дворе и развешивала стираные вещи. В основном – рабочую одежду дяди Эверта: грубые голубые брюки и клетчатые рубашки.

– Я привезла еще! – крикнула Штеффи и подняла сумку с грязными вещами.

Тетя Марта обернулась и помахала ей прищепкой. Штеффи поставила велосипед и подошла к бельевой веревке. Она достала из корзины рубаху и повесила ее рядом с теми, что уже развесила тетя Марта. Прищепки она брала из тряпичного мешочка, который тетя Марта привязала к талии.

Их плечи слегка коснулись друг друга.

– Спасибо за велосипед, – сказала Штеффи.

– Нелли поставила его там, – сказала тетя Марта. – Вчера они с Альмой заходили, и я попросила ее съездить на велосипеде к пристани и оставить его у лодочного навеса. Ее велосипед тут. Отвезешь его завтра Альме и придешь домой пешком.

Штеффи обернулась и увидела у дома голубой велосипед Нелли. У ее маленькой сестры такой большой велосипед!

– Поедешь туда завтра? – продолжала тетя Марта.

Ее голос прозвучал важно, словно за этими словами скрывалось что-то особенное.

– Да, – сказала Штеффи. – Я собиралась. Или, может, сегодня вечером.

– Нет, – сказала тетя Марта. – Подожди до завтра. Мы с Эвертом хотели вечером побыть с тобой.

Штеффи почувствовала внезапную теплоту в груди. Неужели это тетя Марта, строгая, чопорная тетя Марта, которую она первое время так боялась! Штеффи захотелось обнять ее, но она знала, что тетя Марта освободится от объятий и скажет что-нибудь о телячьих нежностях.

Штеффи достала из корзины очередную рубашку, однако тетя Марта сказала:

– Не стоит вешать белье, не сняв городскую одежду. Иди в дом и поздоровайся с Эвертом.

Дядя Эверт сидел за кухонным столом с чашкой кофе и газетой. Он поднялся, когда Штеффи вошла.

– Штеффи! – воскликнул он. – Давно не виделись.

Он потрепал ее по щеке. Дядя Эверт тоже не любитель обниматься.

Штеффи достала кофейную чашку, села за стол напротив него и налила из кофейника коричневую жидкость. Штеффи научилась пить кофе в Швеции. Разумеется, это был суррогатный кофе. Настоящий покупали по талонам[3] и заваривали лишь в исключительных случаях. По будням пили заменитель. Дядя Эверт проводил взглядом ее движение от сахарницы к чашке.

– Повезло, что Марта этого не видит, – сказал он. – Она экономит сахар и все, что по талонам. Самое большее – по кусочку на чашку, это правило.

– Если считать, что я пью только каждую вторую чашку, – сказала Штеффи, – то я могу брать по два кусочка вместо одного.

Дядя Эверт засмеялся.

– Каждую вторую чашку! А ты неглупа!

– Как дела с рыбой?

– Как обычно, – сказал дядя Эверт. – Если нам везет с уловом, мы получаем хороший доход. Но часто мы возвращаемся с пустыми трюмами. Немецкие суда преследуют нас. Да и мины…

Он замолчал. Штеффи знала. С тех пор как началась война, двенадцать шведских рыбацких лодок подорвались на минах. Почти пятьдесят рыбаков погибло.

– У нас нет выбора, – сказал дядя Эверт. – Мы должны ловить рыбу. Иначе как мы тогда проживем?

Крупные ладони дяди Эверта лежали на столе. Длинный белый шрам у основания большого пальца выделялся на загорелой коже. Штеффи захотелось протянуть руку и коснуться руки дяди Эверта, но она не знала, понравится ли ему это.

– Уже завтра мы снова выходим на «Диане», – сказал дядя Эверт.

– Завтра? Вы же только вернулись?

– Да, – сказал он. – Но военно-морские силы просили нас помочь. Всех рыбаков, которых можно поднять. В четверг пропала одна шведская подводная лодка. Она исчезла во время учений. Лодка называется «Волк». Мы должны расставить сети и посмотреть, не сможем ли обнаружить ее на дне.

– А те, кто на борту? – затаив дыхание, спросила Штеффи.

– Они могут быть живы, – сказал дядя Эверт. – Всё еще могут. А пока есть возможность, есть надежда.

Тетя Марта вернулась с пустой корзиной для белья. Она тоже села за стол с чашкой. Тетя Марта налила кофе, взяла из сахарницы кусочек сахара и разделила его на две части. Половину положила обратно в сахарницу, а вторую половину – в чашку. Дядя Эверт и Штеффи переглянулись и улыбнулись.

– Ты получала известия от родителей? – спросила тетя Марта.

– На неделе я получила карточку от мамы. Она просила передать вам привет и поблагодарить за посылку.

– Что-нибудь новое? – спросил дядя Эверт.

– Она будет петь оперу. Царицу Ночи в «Волшебной флейте».

– Оперу?

В голосе тети Марты прозвучало недоверие.

– Там, в лагере?

Штеффи кивнула:

– Так написано.

Дядя Эверт задумался.

– Может быть, – сказал он. – Может быть, так и нужно. Несмотря ни на что оставаться человеком.

Штеффи посмотрела в голубые глаза дяди Эверта. Голубые и глубокие, как море.

– Да, – сказала она. – Я тоже так думаю.

Субботним утром Штеффи разбудил солнечный луч, пробившийся в окошко мансарды. Она потянулась и оглядела комнату со скошенным потолком. На комоде стояла семейная фотография с прогулки по Венскому лесу. Портреты мамы и папы висели над кроватью в Гётеборге. Штеффи хотела, чтобы родители были с ней. Хотя теперь она делила комнату с Май и ее младшими сестрами и поэтому не разговаривала с портретами, как раньше.

Штеффи принялась рассматривать фотографию. Мама, папа, Нелли и она сама. Она вспомнила, как папа попросил одного любезного пожилого мужчину сделать снимок, на котором все четверо были бы вместе. Как с трудом заставили Нелли прекратить игру и успокоиться на минуту. Как мама шутила, что папе нужно было надеть ботинки для прогулок и шляпу с пером.

– Ты выглядишь так, словно заблудился по пути на работу, а не гуляешь в лесу.

Другая прогулка по Венскому лесу, только годом позже. На конечной остановке трамвая в Нойвальдегге стояли люди в коричневой униформе. Когда папа сошел с трамвая, его остановил один из них.

– Возвращайтесь назад в город, – грубо сказал он. – Мы не хотим, чтобы евреи отравляли тут свежий воздух. Венский лес – для австрийцев.

Папа пошатнулся, словно от удара в лицо.

Мама запела австрийскую народную песенку. Люди останавливались и слушали. Многие улыбались, а пара девушек подпевали.

Мама допела до конца. Взяла Штеффи и Нелли за руки, и они вернулись на свои места в трамвае. Папа последовал за ними.

Это была их последняя прогулка по Венскому лесу.

– Чем ниже солнце, тем выше общество, – кисло сказала тетя Марта, когда Штеффи показалась в дверях кухни. Но сердитые интонации были лишь притворством. За ними скрывалась улыбка.

Штеффи оделась, позавтракала и снова позвонила Вере. В этот раз Вера взяла трубку, но ее голос звучал странно, и она сказала, что не может сейчас разговаривать. По-видимому, Вера была не одна. Они договорились встретиться как обычно в среду вечером и закончили разговор.

– Что-то не так с Верой? – спросила тетя Марта.

– Да нет, – ответила Штеффи. – Вовсе нет. Просто она занята.

– За этой девочкой кто-то должен присматривать, – сказала тетя Марта. – А не бросать ее в городе на произвол судьбы.

– Она ведь работает.

– Ты же понимаешь, что я имею в виду, – сказала тетя Марта.

Дядя Эверт пошел на пристань проверить «Диану» и узнать, что нового. На пристани можно было узнать, что произошло на острове и в мире; там и еще на почте у фрекен Хольм.

Тетя Марта принялась выкладывать продукты на кухонный стол. Там уже стояла коричневая картонная коробка.

– Мы упакуем посылку сейчас, – сказала она. – А ты зайдешь на почту и отправишь ее, тебе все равно по пути.

Они вместе упаковали овсяную крупу и муку, мясные консервы и сушеные сливы, горох в жестяных банках и бутылку рыбьего жира.

– Фу, – скривилась Штеффи.

– Это полезно, – сказала тетя Марта. – Им обязательно нужны витамины.

Напоследок тетя Марта взяла стеклянную баночку и наполнила ее сахаром. Штеффи с удивлением посмотрела на нее. Бесценный, выдаваемый по талонам сахар?

– Ну вот, – сказала тетя Марта и спрятала банку с сахаром среди других продуктов. – Это всё.

Она закрыла коробку и тщательно перевязала ее веревкой. Штеффи написала по-немецки адрес. «Госпоже Элизабет Штайнер, Блок С III, Терезиенштадт». У папы с мамой были разные адреса в лагере. По-видимому, мужчины и женщины жили отдельно друг от друга, даже если были женаты. Штеффи очень хотелось больше узнать о том, как живут ее родители. Часто ли они встречаются, что делают, готовит ли мама папе еду из продуктов, которые им присылают.

Штеффи как следует закрепила посылку на багажнике и подстраховала ее кожаным ремнем. Коробка была так тяжела, что Штеффи не смогла ехать в гору, ей пришлось вести велосипед.

Фрекен Хольм на почте была, как всегда, разговорчива.

– Малышка Штеффи! – сказала она и хлопнула в ладоши. – Давно не виделись! Подумать только, как вчера помню, как вы с фру Янсон пришли сюда в первый раз. За почтовой маркой, не так ли? А теперь ты взрослая дама. Учишься в Гётеборге.

Она забрала посылку и взвесила ее. Почтовый сбор оказался почти таким же, как и стоимость содержимого посылки. Вся почта в Терезиенштадт должна быть заказной.

– А Вера Хедберг? – спросила фрекен Хольм. – Она ведь тоже в городе. Вы все такие же хорошие подруги?

– Конечно, – ответила Штеффи.

С фрекен Хольм не стоит долго болтать. Все, что она узнает, дойдет до других, иногда в приукрашенном виде.

От почты недалеко до дома тети Альмы и дяди Сигурда. Эльза и Йон, сводные сестра и брат Нелли, играли во дворе, Нелли нигде не было видно. Штеффи поставила велосипед и постучалась. Открыла тетя Альма.

– Штеффи! – радостно воскликнула она. – Приятно тебя видеть! Заходи. Нелли наверху. Можешь подняться, если хочешь. Спускайтесь обе и поешьте булочек с соком.

Штеффи поднялась по лестнице. На втором этаже в доме тети Альмы и дяди Сигурда было три спальни. Спальня взрослых и две комнаты поменьше. В одной раньше жила Нелли, пока Эльза с Йоном делили вторую. Теперь Эльза перебралась к Нелли.

Дверь в комнату девочек была закрыта. Штеффи постучалась и вошла. Переступив порог, она почувствовала, что в комнате произошли перемены – нечто большее, чем появление Эльзы.

Нелли сидела на краю кровати. Вид у нее был угрюмый. Штеффи села рядом и взяла сестру за руку. Нелли застыла.

«Что с ней»? – удивилась Штеффи, но она достаточно хорошо знала характер сестры, чтобы спрашивать напрямик.

– Какое красивое платье, – вместо этого сказала она. – Новое? Его сшила тетя Альма?

– «Какое красивое платье»! – передразнила ее Нелли. – Ты что, думаешь, мне все еще семь лет?

– Я всего лишь имела в виду, что тебе очень идет это платье, – сказала Штеффи.

Нелли была действительно очаровательна – длинные черные косы, румяные щеки и большие темные глаза.

– Очень идет! – воскликнула Нелли. – С такими-то волосами!

– Что не так с твоими волосами?

– Может, в городе и сгодится выглядеть как цыганка, но не здесь! Я хочу выглядеть как все. Светлые волосы и голубые глаза. Я хочу быть шведкой!

– Тебя кто-то дразнит? – спросила Штеффи.

Она вспомнила, как в первый год на острове ее мучила Сильвия. Хотя у Нелли всегда в школе было много друзей.

– Нет, – сказала Нелли. – Но ведь у меня есть глаза. Я похожа на подкидыша. Сама посмотри!

Она показала пальцем на фотографию, стоявшую на комоде. Снимок был недавно сделан у фотографа. Тетя Альма и дядя Сигурд сидели рядом. Йон был на коленях у тети Альмы. Рядом стояла Эльза, прислонившись к ее плечу. У всех были открытые круглые лица, голубые глаза и светлые волосы. Позади них стояла Нелли. На их фоне она выглядела экзотическим цветком, принцессой из «Тысячи и одной ночи».

– Ты несправедлива, – сказала Штеффи, – тетя Альма всегда заботилась о тебе, словно ты ее собственная дочь.

– Я хочу, чтобы это было так!

– Как ты можешь так говорить? У тебя есть родители, разве ты забыла?

Нелли не ответила. Лишь пожала плечами. Штеффи захотелось схватить ее и хорошенько встряхнуть, вытрясти из этой угрюмой незнакомки с замкнутым лицом прежнюю жизнерадостную и добрую Нелли.

Теперь понятно, чего не хватало в комнате.

Фотографий! Портретов мамы и папы, таких же, как у нее самой. Раньше они стояли на комоде, а сейчас там семейный снимок.

– Куда ты дела фотографии? – спросила Штеффи. – Те, с мамой и папой?

– Они в комоде, – недовольно ответила Нелли.

– Почему?

– Теперь здесь живет Эльза. Ей может не понравиться постоянно смотреть на них.

– Неужели она так сказала?

– Нет.

– Нелли, – сказала Штеффи. – Это наши родители. Твои родители. Я не хочу, чтобы ты о них забыла. Ты пишешь им?

– Конечно, пишу. Каждую неделю. То маме, то папе. О чем еще ты хочешь узнать?

Голос Нелли стал резким. Словно она защищалась. Словно Штеффи – ее враг.

Штеффи присела на корточки на полу перед Нелли. Взяла ее руку и попыталась поймать взгляд.

Тут их позвала тетя Альма.

– Штеффи! Нелли! Идите пить сок!

Нелли оттолкнула сестру и встала.

– Тетя Альма зовет, – сказала она. – Я иду вниз.

В воскресенье утром, перед отъездом в Гётеборг, Штеффи попросила тетю Марту позвонить в комитет помощи и узнать, возьмут ли они на себя ее содержание еще на три года, пока Штеффи не закончит учебу в гимназии. Тетя Марта обещала позвонить.

Возвращаясь домой, Штеффи снова стояла на палубе, в этот раз она в основном смотрела в воду. Поверхность сверкала и была спокойной. Где-то там глубоко лежал «Волк», пропавшая подводная лодка.

Ночью Штеффи приснилось, что она заперта с другими людьми в тесной комнате. Воздух вот-вот кончится. Она проснулась, чувствуя, что задыхается.

Хедвиг Бьёрк сидела за кафедрой, держа перед собой пачку письменных работ. Тридцать четыре пары глаз смотрели на нее – испуганно, с мольбой или самоуверенно. Одна Май уставилась невидящим взглядом в крышку парты.

– Результаты письменного экзамена, – начала Хедвиг Бьёрк, – вряд ли можно назвать блестящими. В этот раз никто не набрал максимального числа баллов. С другой стороны, никто не провалил экзамен, хотя кое-кто был к этому близок. Я больше не буду мучить вас ожиданием. Улла, раздай работы.

Староста класса вышла вперед и забрала листки. Одна за другой девочки получали свои работы. Некоторые принимались усердно листать, другие пытались выглядеть невозмутимо. Штеффи лишь пробежала взглядом по своей работе. Она уже знала, что набрала двадцать восемь баллов из тридцати двух возможных. Этого хватало на пять с минусом. Если бы она набрала все баллы, получила бы твердую пятерку. Но тогда бы она предала Май.

Штеффи посмотрела на подругу, та все еще сосредоточенно сверлила взглядом крышку парты.

– Май, – сказала Хедвиг Бьёрк. – Ты ничего не сдала. Я полагаю, на экзамене ты была больна?

Май подняла взгляд. Ее губы беззвучно шевелились.

– Не правда ли? – сказала Хедвиг Бьёрк. – Во всяком случае, мне кажется, у тебя был больной вид. Поэтому я решила не засчитывать тебе эту работу. Но чтобы поставить оценку, я должна посмотреть, как ты поработала над пройденным материалом. Я выбрала несколько заданий и хочу, чтобы ты сделала их дома в ближайшие две недели. Можешь подойти ко мне в учительскую на перемене, мы просмотрим их вместе.

Губы Май беззвучно шевелились, как в немом кино. Но Штеффи увидела, что она сказала:

– Спасибо, фрекен Бьёрк.

Хедвиг Бьёрк сразу же заметила, что что-то не так. На следующее утро после урока биологии она попросила Штеффи помочь отнести наглядные пособия.

– Что случилось? – спросила она.

Ее голос был дружеским и обеспокоенным.

– Они отказались, – сказала Штеффи. – Они не хотят платить за меня в гимназии. Я могу окончить школу, но не более.

Хедвиг Бьёрк нахмурилась. Затем улыбнулась.

– Ну, ведь ты остаешься у меня еще на год! Ты, наверное, знаешь, я не могу преподавать в гимназии. Я еще слишком молода, и у меня нет степени.

Она повесила наглядные пособия с изображением внутренних органов человека на свои места.

– А если серьезно, – сказала она затем, – это окончательное решение?

– Думаю, да. Так сказали.

– Ты сама с ними разговаривала?

– Нет, тетя Марта звонила.

– И что она сказала?

– Что девушки все равно выходят замуж. Что со временем я могу стать медсестрой.

Хедвиг Бьёрк вздохнула.

– Когда я слышу такое, – сказала она, – понимаю, как мне повезло. Из всех девочек в моей начальной школе мне единственной удалось стать студенткой и учиться дальше. Это заслуга моей мамы. Она хотела учиться, но в то время были лишь курсы учителей. Мне казалось, что за двадцать лет что-то изменилось. Что предубеждения о женщинах…

Она прервала сама себя.

– Но ты ведь не хочешь слушать лекцию о правах женщин, – сказала она. – К тому же сейчас будет звонок. Дай мне время подумать. Я что-нибудь придумаю. Приходи ко мне на чашку чая в воскресенье после обеда, тогда мы спокойно поговорим. Часа в два?

– Спасибо, – сказала Штеффи. – Спасибо, милая фрекен Бьёрк.

Без десяти восемь Штеффи с Верой были на месте. Снаружи Руты уже собралась толпа. Пришлось подождать некоторое время своей очереди, чтобы купить билеты, но наконец они оказались в фойе и сняли пальто. Из зала уже доносилась музыка.

Вера улыбнулась.

– Ты готова?

Штеффи впервые увидела Рутунду. Огромная танцплощадка была круглой. В центре журчал окруженный цветами фонтан. Над фонтаном висела огромная люстра. Вдоль стен на верхнем ярусе располагались столики. На эстраде стоял оркестр, одиннадцать человек в белых смокингах. Все блестело и сияло.

– О! – сказала она.

Вера уже направилась к свободному столику.

– Ближе всего к танцплощадке и недалеко от оркестра, – шепнула она Штеффи. – Отсюда нас лучше всего видно.

Они заняли свои места, и Вера заказала «Поммак»[4] и пирожные со сливками. Штеффи удивленно посмотрела на нее. Обычно Вера не ела сливочные пирожные. В кондитерской она всегда говорила, что должна думать о фигуре.

Вера заметила ее взгляд.

– Здесь – другое дело, – сказала она. – Если девушка ест пирожное, парни понимают, что она не боится поправиться. Кроме того, съедать его целиком вовсе не обязательно.

Веру пригласили почти сразу, молодой человек в очках. Штеффи пила мелкими глотками «Поммак», ковырялась в пирожном и следила, как кружится голубая цветастая юбка Веры. Когда же ее очередь?

Она окинула взглядом зал. То тут, то там у стен в непринужденных позах стояли компании парней. Куда ни глянь, сидели девушки, симпатичные девушки, и ждали, когда их пригласят. Неужели кто-то ее заметит?

Спустя два танца молодой человек Веры проводил ее обратно к столику, задвинул за ней стул и поклонился.

– Вот зануда, – шепнула Вера, когда тот исчез. – И танцует ужасно. А между танцами не мог придумать, о чем поговорить. Даже не спросил, часто ли я сюда прихожу.

Почти сразу же Веру опять пригласили. Практически все время она была на танцплощадке. Штеффи уже почти пожалела, что пришла сюда. Неужели она просидит тут как наседка до тех пор, пока не придет время возвращаться домой?

Парень в очках вернулся. Возможно, он хотел снова пригласить Веру, но, увидев, что Штеффи одна, вежливо поклонился:

– Позвольте?

Наконец-то! Ничего, что Вера назвала его занудой. Штеффи вышла с ним на танцплощадку.

Танцор из парня был никудышный. Пару раз он наступил Штеффи на ногу. При этом дико краснел и многословно извинялся.

Они станцевали два танца, не обменявшись и парой слов. Затем он проводил ее на место.

Так вот оно. Ее субботнее развлечение.

Все больше пар выходили на танцплощадку, столики пустели. Наверное, все видели, что она здесь одна, танец за танцем.

Штеффи сунула в рот кусочек пирожного. Сливки уже стали подсыхать и твердеть, но еда – все же хоть какое-то занятие.

Наконец Вера вернулась в сопровождении двух молодых людей. Одного из них она держала за руку, другой шел рядом.

– Позвольте представить, – сказала она. – Это Бенгт и Рикард. Моя подруга Стефания.

Штеффи протянула руку. Рикард, тот, которого Вера держала за руку, был высокий, светловолосый, с приятной внешностью. Бенгт – ниже ростом, широкоплечий и не такой симпатичный. Но у него были красивые серые глаза.

Компания села за стол девочек.

– Вот как, ты опять не успела поесть, – сказал Рикард, взглянув на почти нетронутое пирожное Веры.

Похоже, они были знакомы раньше.

– Да, – сказала Вера. – Какая жалость, сливки совсем засохли!

Она отодвинула блюдце с пирожным.

Бенгт повернулся к Штеффи.

– Вера сказала, что ты приехала из Вены, – сказал он. – Не обижайся, что я спрашиваю, но как ты сюда попала?

Штеффи медлила. Ей не хотелось рассказывать всю свою историю первому встречному. Это могло бы испортить все настроение.

– Штеффи – беженка, – ответила Вера вместо нее. – Она еврейка.

Она бросила выразительный взгляд на Бенгта. Штеффи поняла, что он значил: «Больше не спрашивай!» Бенгт быстро сменил тему разговора.

– Я тебя раньше здесь не видел, – сказал он. – Ты бывала здесь?

– Нет, – ответила Штеффи. – Я здесь впервые.

– Хочешь потанцевать?

– Да, спасибо.

Бенгт оказался хорошим танцором. Он вел в танце спокойно и уверенно. Штеффи было приятно ощущать, как его рука крепко держала ее за талию, ладонь другой руки была широкая и теплая. Даже когда Бенгт отправил Штеффи в пируэт, она не сомневалась, что вернется к нему, как бумеранг.

Рядом танцевали Вера и Рикард. Рикард кружил ее и подкидывал. Юбка Веры поднялась, и стали видны ее белые трусы и пояс для чулок.

Бенгт поймал взгляд Штеффи и улыбнулся.

– Мы с тобой не будем танцевать так быстро, – сказал он. – Правда?

Мы с тобой. Словно их что-то связывало.

На площади Святого Сигфрида они сели в автобус. Он неторопливо подпрыгивал на узкой загородной дороге голубой весенней ночью. Последний отрезок пути пришлось пройти пешком по тропинке через лес. Бенгт взял Штеффи за руку, чтобы она не споткнулась в своих лодочках на высоком каблуке. Сначала Штеффи немного волновалась за туфли, но потом решила махнуть на них рукой. Крепкая рука Бенгта придавала чувство спокойствия.

Загородный поселок располагался на склоне холма. Невысокие домики, почти игрушечные, окружены аккуратными садами. За рядами домов начинался густой лес, бледная луна висела над верхушками деревьев. Пахло черемухой и свежескошенной травой. Кое-где горел свет, но в большинстве домов было тихо и темно. Из одного вдали доносились радостные голоса и пение.

Ближе всего к опушке леса стоял домик, выкрашенный в зеленый цвет. Рикард открыл дверь. Все четверо расселись на плетеной мебели застекленной веранды.

Рикард принес бокалы, достал из внутреннего кармана фляжку и разлил по бокалам прозрачную жидкость.

– За ваше здоровье, – сказал он

Штеффи сделала глоток. Напиток был таким крепким, что у Штеффи перехватило дыхание. Рикард и Бенгт опустошили свои бокалы, и Рикард наполнил их снова. Штеффи слегка занервничала, но Бенгт ласково посмотрел на нее своими серыми глазами и сказал:

– Видно, ты не привыкла к алкоголю.

– Да, – сказала Штеффи и покраснела.

Бенгт протянул руку и потрепал ее по щеке.

– Вы заметили, какая она красивая? – обратился он к Рикарду с Верой.

Штеффи цедила свою порцию напитка, в то время как остальные выпили содержимое карманной фляжки и еще одной бутылки, которую Рикард принес из дома. Все болтали и смеялись. Хотя Штеффи выпила мало, у нее закружилась голова. Все было таким новым. Новым и захватывающим. Лунный свет. Запахи. Серые глаза Бенгта, которые ловили ее взгляд.

Штеффи не заметила, как Вера и Рикард встали и исчезли в доме.

– Стефания, – сказал Бенгт и снова протянул к ней руку. – Не могла бы ты сесть здесь, рядом со мной?

Он сидел на диване, Штеффи – в кресле. Только теперь она заметила, что место рядом с Бенгтом, где только что сидела Вера, пустовало. Она смущенно огляделась.

– Давай, – повторил Бенгт. – Присядь сюда.

Штеффи пересела на диван. Бенгт обнял ее за плечи. Она приклонила голову ему на плечо. Приятно. Она так устала.

Через некоторое время Бенгт повернул ее лицо к себе и поцеловал.

Штеффи целовалась лишь однажды. Со Свеном, в тот раз, когда он сказал, что любит ее как младшую сестру. Она все же заставила его поцеловать себя, не как сестру, а по-настоящему, в губы.

Но этот поцелуй был другим. Бенгт сильно прижал свои губы к ее губам.

– Открой же рот, – пробормотал он.

Штеффи раздвинула губы. Его язык протиснулся между ее губами, зубами и коснулся ее языка. Было противно, но в то же время волнующе. По телу пробежали мурашки.

– Моя милая евреечка, – прошептал Бенгт.

Его ладонь легла на левую грудь. Только бы он не заметил, что в бюстгальтере у нее чулок! Только бы чулок не выпал!

Ладонь Бенгта скользнула ниже по телу. Он снова поцеловал ее. Рука двинулась вверх по ноге, к краю чулка…

Так нельзя. Она так не хотела. Штеффи попыталась освободиться, но Бенгт крепко прижал ее к себе. Рука добралась уже до голой кожи на внутренней стороне бедра, между чулком и трусами.

– Прекрати! – выкрикнула она.

Его лицо застыло в паре сантиметров от ее лица. Взгляд больше не был ласковым, как раньше.

– Что с тобой? – раздраженно спросил он.

– Отстань от меня! – сказала Штеффи и попыталась стряхнуть его руку.

Бенгт зло посмотрел на нее.

– Не строй из себя невинность, – сказал он. – Раз пришла сюда, нечего отказывать. Чем, ты думаешь, занимаются Рикард и твоя подружка там, в доме?

Штеффи прислушалась. Из дома доносился мерный скрип, так скрипят пружины кровати или дивана.

– Я не знала! – сказала она. – Отстань от меня.

Штеффи уперлась ладонями ему в грудь и оттолкнула от себя.

Бенгт ослабил хватку, и Штеффи смогла высвободиться.

– Со мной что-то не так? – спросил он с притворной грустью.

– Нет! – поспешила с ответом Штеффи.

– А я думаю, да, – сказал Бенгт. – Не пытайся внушить мне, что ты невинна! Ведь говорят…

– Что говорят? – не смогла удержаться от вопроса Штеффи.

– Про еврейских девушек, – сказал Бенгт. – В вас больше страсти, чем в других. Ведь так говорят.

Штеффи уставилась на него. Она не могла понять, что красивого и доброго увидела в его серых глазах. Они были безобразны, похотливы от алкоголя и пугали ее. Штеффи встала.

– Я ухожу, – сказала она.

Бенгт не ответил. Он сидел, сгорбившись, на диване и просто смотрел, как Штеффи надевала пальто. В доме хихикала Вера. Как она могла?

Штеффи споткнулась на лестнице веранды. Пение из другого дома перешло в пьяные крики. Но сквозь них она услышала голос Бенгта, его ужасные слова:

– Ну и уходи, проваливай к черту, ты, еврейская малолетка!

Штеффи почти бежала через лес. Луна зашла за тучу, и она с трудом различала тропинку перед собой. В кустах что-то шуршало, над головой пролетела крупная птица. Ей хотелось повернуть и броситься назад к освещенной веранде. Но там был Бенгт. Она не хотела видеть его снова, никогда!

Штеффи внезапно споткнулась и сломала каблук. Она разулась и дальше пошла босиком в чулках, не заботясь о том, что чулки – Верины. Они уже наверняка порвались, но Штеффи не обращала на это внимания. Во всем виновата Вера. Она привыкла общаться с парнями и должна была такое предвидеть.

Штеффи вышла к загородной дороге. Разумеется, автобусы уже не ходили. Она стянула порванные чулки и пошла босиком в направлении города. Через некоторое время ее подвез грузовик. Шофер оказался хорошим человеком и ни о чем не стал спрашивать. Он высадил ее у Йэрнторгет.

Уже светало, и трамваи вышли из депо. Штеффи приехала домой около половины шестого. Она тихо открыла дверь и проскользнула в квартиру. К счастью, родители Май ничего не услышали, но Май проснулась, когда Штеффи легла в кровать. Штеффи попыталась улыбнуться, улыбка означала бы, что у нее все хорошо.

Но все было плохо.

Штеффи забылась беспокойным сном на пару часов. Простыня обвилась вокруг тела, опутав руки и ноги.

Во сне кто-то пытался схватить ее. Руки тянулись за ней и двигались по телу. Ладони, губы и ноги горели.

– Стефания, – звал голос. – Стефания, Стефания!

Голос похож на голос Свена. Она резко обернулась и увидела пару серых глаз. Глаза принадлежали не Свену, а Бенгту, и их выражение было холодным и насмешливым.

Проснувшись, Штеффи почувствовала себя грязной. Она долго стояла в ванной и тщательно мылась.

Она сказала Май, что ночевала у Веры. Что они не спали и проболтали до рассвета, а потом она решила вернуться домой.

– Как все прошло? – спросила Май. – Тебя часто приглашали?

– Да, – сказала Штеффи. – Хотя не так часто, как Веру.

Она подробно описала, как выглядела Рута и во что они с Верой были одеты. Но когда Май спросила о парнях, с которыми она танцевала, Штеффи была немногословна.

– Один был в очках. А другого звали Бенгт.

Только когда часы показали полвторого и пришла пора отправляться к Хедвиг Бьёрк, Штеффи вспомнила, что оставила свою одежду у Веры. И туфли, прежде всего туфли! Туфли на низком каблуке – это ее единственная пара весенней обуви. Пришлось надеть свои тяжелые зимние ботинки в разгар весеннего тепла.

– Удачи, – пожелала Май. – Надеюсь, фрекен Бьёрк что-нибудь придумала.

Спустя полчаса она позвонила в квартиру Хедвиг Бьёрк в Йоханнесберге. Штеффи повесила пальто, разулась в тесной прихожей и прошла в комнату, одновременно служившую Хедвиг Бьёрк спальней, кабинетом и гостиной.

Она никогда не думала, что здесь так уютно. Вдоль стен – полки, заставленные книгами. У большого окна – письменный стол и красивый стул. Кровать в углу днем скрывала занавеска мягких тонов: винно-красного, серо-голубого и цвета охры. Перед камином стояло удобное кресло для чтения, рядом с ним – столик, а на нем – стопка книг.

Хедвиг Бьёрк убрала книги и подвинула к столику стул. Затем она ушла в кухню за чайным подносом, а Штеффи рассматривала фотографии на камине. Среди них – милый снимок маленькой Хедвиг Бьёрк и много фотокарточек ее родителей и родственников.

Штеффи заметила новую фотографию, которую прежде не видела, живя здесь два года назад. На ней была изображена женщина лет тридцати, которая серьезно смотрела в камеру. Может, это ее сестра? Но Хедвиг Бьёрк никогда не упоминала ни о братьях, ни о сестрах, да и женщина на фотографии была совсем не похожа на нее. Линии рта мягче, нос острее, а лицо обрамлено кудрями.

Хедвиг Бьёрк поставила на столик поднос. На нем были чайник, две чашки и бутерброды с маслом и ломтиками огурцов.

– Английские сэндвичи, – сказала с улыбкой Хедвиг Бьёрк. – Садись ты в кресло. Я провела в нем все утро.

Она налила чай и задумчиво отхлебнула из своей чашки. Штеффи сидела как на иголках.

– Я исхожу из предположения, что ты правда хочешь продолжить учебу в гимназии? – наконец сказала Хедвиг Бьёрк.

– Конечно.

– И ради этого ты готова чем-то пожертвовать?

Пожертвовать? Штеффи не совсем поняла, но ответила:

– Да.

– Тогда у меня есть предложение, – сказала Хедвиг Бьерк. – Я поговорила с ректором, и он, так же как и я, считает, что твоих отметок и способностей хватит, чтобы перепрыгнуть через один год обучения в гимназии. Тогда тебе остается проучиться только два года, всего на один год дольше, чем если бы ты училась до выпускного экзамена в школе, и на этот компромисс комитет помощи мог бы согласиться. Естественно, ты должна пройти материал первого курса гимназии по всем предметам за лето и сдать вступительный экзамен до того, как начнется осенний семестр. Это будет нелегко, но у меня есть идея, к которой я скоро вернусь. Что ты скажешь?

– Фрекен Бьёрк, вы правда думаете, что я справлюсь?

– Иначе я бы не предложила. Есть еще одно условие.

– Какое?

– Ты сама позвонишь в комитет помощи и выложишь им наш план. Речь идет о твоем будущем. Ты уже достаточно взрослая, чтобы нести за себя ответственность.

Штеффи кивнула.

– Теперь я возвращаюсь к моей идее, – продолжала Хедвиг Бьёрк. – Итак, ты должна пройти программу первого курса по всем предметам за лето. Думаю, тебе понадобится помощь. Ты не знаешь, твои приемные родители уже сдали на лето комнаты?

– Не думаю.

– Тогда я хочу, чтобы ты спросила, можно ли нам с подругой снять их, – сказала Хедвиг Бьёрк. – Пару часов в день я буду заниматься с тобой математикой и биологией. Моя подруга – из Англии, она может давать тебе уроки английского языка. Кстати, вот она на фотографии. Ее зовут Дженис. Она тебе понравится. Немецкий язык ты уже знаешь, а что касается шведского – я прослежу, чтобы ты получила список литературы.

– Неужели вы не хотите летом отдохнуть?

– Летом дни долгие, – сказала Хедвиг Бьёрк. – Да и большую часть работы ты, разумеется, будешь делать сама. Не слишком-то веселые летние каникулы. Не пожалеешь?

– Нет.

– Тогда вот что, – сказала Хедвиг Бьёрк. – Ты сейчас же позвонишь в комитет помощи. Я выйду в кухню на время, чтобы не смущать тебя.

Штеффи села за письменный стол, а Хедвиг Бьёрк вышла и закрыла за собой дверь. Сначала нужно позвонить тете Марте и узнать у нее телефон своего опекуна в комитете помощи.

– Ты будешь звонить и надоедать? Не стоит этого делать.

– У фрекен Бьёрк есть идея. Я расскажу позже, если все получится.

Штеффи дождалась подходящего момента и спросила, нашла ли тетя Марта квартирантов на лето. Оказалось, что нет.

– Фрекен Бьёрк хочет снять комнаты вместе со своей подругой, – сказала Штеффи. – На все лето.

– Тогда я предложу ей хорошую цену, – сказала тетя Марта. – Попроси ее позвонить мне, мы наверняка договоримся. Кстати, слышала? Нашли «Волка».

Нет, об этом Штеффи не слышала.

– В прошлый вторник, – рассказала тетя Марта. – Их обнаружила рыбацкая лодка из Хэльшё, они думали, что сели на мель, а это оказался «Волк». Туда приехали военные моряки с водолазами. Сказали, что виновата мина. Все, кто был на борту, погибли. Это ужасно. Большинство – совсем мальчишки.

Закончив разговор, Штеффи еще некоторое время сидела с телефонной трубкой в руке. Во рту пересохло. Она взяла чашку и глотнула остывшего чая. Затем набрала записанный номер.

Она знала, что дама, которой она звонит, это та самая женщина, что провожала их с Нелли с железнодорожного вокзала на корабль, когда они приехали в Швецию. Но они с ней с тех пор ни разу не встречались. Штеффи не помнила ее лица, только желтый костюм.

– Добрый день, – сказала она. – Это Стефания Штайнер.

Язык словно распух во рту. Она быстро глотнула еще чаю.

– Стефания, – сказала дама. – Как у тебя дела?

– Простите за беспокойство, – сказала Штеффи, – ведь сегодня воскресенье…

– Ничего страшного.

Теперь нужно собраться. Сказать, что хотела, как взрослая.

– Это касается моей учебы, – сказала Штеффи. – В гимназии. Мне бы очень хотелось учиться дальше.

– Я понимаю, – ответила дама. – Но, как я уже сказала фру Янсон, мы не можем отвечать за образование всех детей. Ты должна понять, кроме тебя еще многие хотят учиться.

– Но еще один год ведь можно?

– Об этом я тоже сказала фру Янсон.

– А два года?

– Два?

– Моя классная руководительница предложила мне пройти за лето программу первого курса гимназии, – сказала Штеффи. – Тогда мне останется только два года.

В трубке стало тихо. Затем дама сказала:

– Интересное предложение. Дай мне подумать. Я не могу решать одна. Как зовут твою учительницу?

– Хедвиг Бьёрк.

Дама спросила телефон Хедвиг Бьёрк, Штеффи продиктовала. Дама пообещала сообщить результат в течение недели. Договорились, что она свяжется с Хедвиг Бьёрк, поскольку у Штеффи не было телефона. Штеффи поблагодарила ее и положила трубку.

«Я справилась, – все внутри нее ликовало. – Я справилась!»

Они прогулялись по тихим воскресным улицам Йоханнесберга. Хедвиг Бьёрк провела Штеффи через парк до Пруда Белых Лилий и вниз по ступенькам до Кошвэген. Она подождала, пока не пришел трамвай Штеффи. Затем быстро чмокнула Штеффи в щеку и сказала:

– Все получится. Я уверена.

Почти все места в трамвае были заняты, но Штеффи нашла, куда сесть. На скамейке впереди нее сидели две девочки, одна – ее возраста, другая – года на два младше. Что-то знакомое было в лице старшей девочки, но Штеффи не знала ее. Во всяком случае, незнакомка не училась в школе для девочек. У нее были русые курчавые волосы, голубые глаза и бледная веснушчатая кожа. Но светловолосая и голубоглазая девочка не была похожа на шведку.

Штеффи села. Девочка с курчавыми волосами повернулась и сказала по-немецки:

– Стефания Штайнер? Ты ведь Стефания Штайнер из Вены?

Память, словно молния, осветила сознание. Она знала эту девочку! Несколько месяцев они учились в одном классе в Еврейской школе в Вене. Тесные кабинеты, переполненные учениками. Голод. Страх.

– Конечно, – сказала Штеффи. – Это я. А ты – Юдит Либерман.

Юдит кивнула.

– Я не знала, что ты тоже здесь, – сказала она. – Когда ты приехала?

– В августе тридцать девятого. А ты?

– В апреле.

Да, Штеффи вспомнила, как однажды весной Юдит исчезла из класса. Никто не обратил на это особого внимания. В Еврейской школе дети приходили и уходили. Внезапно кому-нибудь удавалось эмигрировать. Но семья Юдит принадлежала к числу тех, кто почти не имел шанса выехать из Вены. Польские евреи, многодетные, без денег.

– Где ты живешь?

Штеффи рассказала.

– А ты?

– Я живу в Еврейском детском доме, – сказала Юдит. – Это Сюзи, она тоже там живет.

Штеффи даже не знала, что в Гётеборге есть Еврейский детский дом. Но Юдит рассказала. Там жили только девочки, большинство – подростки, но были и помладше.

– Сначала я попала в еврейскую семью, – сказала Юдит. – Ты знаешь, моя семья из ортодоксальных, и папа настаивал, чтобы я жила у евреев. Но его расчет не оправдался, потому что в этой семье не соблюдали религиозных обычаев и никогда не ходили в синагогу. Я была им в тягость, поэтому через полгода они сказали, что не могут оставить меня. Тогда я попала к крестьянам в Дальсланд. Они заставляли меня есть свинину и работать со свиньями на скотном дворе. Я все время плакала, и они тоже отказались от меня. Затем я оказалась в шведской семье в Буросе. Там меня держали за домработницу. Все же это место было лучшим, потому что они оставили меня в покое. Но осенью в прошлом году семья переехала в Стокгольм, а я попала в детский дом.

– Как же тебе не повезло, – сочувственно сказала Штеффи.

– Не повезло? Не знаю! Сюзи жила в пяти разных семьях, прежде чем зимой попала в детский дом, – сказала Юдит.

Штеффи посмотрела на пухленькую Сюзи. У нее было угрюмое личико и грустные глаза.

Трамвай замедлил ход.

– Мы выходим, – сказала Юдит.

Она встала и тронула Штеффи за руку.

– Зайди к нам ненадолго! Или ты спешишь?

Штеффи задумалась. Дома у Май скоро ужин. Но она все еще сыта после английских сэндвичей Хедвиг Бьёрк, а когда за столом десять человек, не так уж важно, одним больше или меньше.

– Нет, – сказала она. – Я не спешу.

Девочки сошли с трамвая.

– Они жадные? – спросила Сюзи. – Те, у кого ты живешь?

– Почему?

– Твоя обувь, – сказала Сюзи и показала пальцем. – Ты же ходишь в зимних ботинках, хотя уже май.

Штеффи не хотела рассказывать, что случилось с ее туфлями, но и не хотела, чтобы Сюзи и Юдит думали, будто тетя Марта с дядей Эвертом жадные.

– Мои туфли в ремонте, – солгала она.

Они поднялись на холм, окруженный высокими замысловато украшенными деревянными виллами. В одной из них располагался детский дом.

Юдит показала Штеффи дом и познакомила с девочками. Многие приехали из Вены, и пару из них Штеффи узнала. Одна девочка ехала в Гётеборг в том же поезде, что и Штеффи с Нелли.

– Я не знала, что таких, как мы, так много, – сказала она Юдит.

– Нас примерно пятьсот человек, – сказала Юдит. – Во всей Швеции.

– Так много?

Юдит одарила Штеффи холодным взглядом.

– Это не много, – сказала она. – Подумай о тех, кто остался! А финских детей они принимают десятками тысяч. Ведь они светловолосые и голубоглазые, как и сами шведы.

– У тебя тоже светлые волосы и голубые глаза, – сказала Штеффи.

– Я – еврейка, – сказала Юдит. – Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

Они сидели в общей комнате девочек. Дом был полон звуков: голоса, беготня по лестницам, звон посуды из кухни.

– А твоя семья? – спросила Юдит. – Ты знаешь, где они?

– Мои родители в Терезиенштадте. Моя младшая сестра – здесь.

Юдит замолчала. Затем сказала:

– Тебе повезло, что здесь у тебя кто-то есть. И существуют места гораздо хуже Терезиенштадта.

– А где твоя семья?

– Два моих брата – в Палестине, – ответила Юдит. – Они уехали в тридцать восьмом. Сестра хотела поехать с ними, но папа считал, что она слишком молода. А для того чтобы поехать сюда со мной, она уже не подходила по возрасту.

– Как это?

– Уехать как ребенок-беженец можно до шестнадцати лет, – сказала Юдит. – Эдит исполнилось семнадцать. Ты и правда ничего не знаешь.

– Где они сейчас?

– Старшего брата расстреляли, – сказала Юдит. – Три года назад. Маму, папу и Эдит депортировали в Польшу в сорок первом. Сначала от них приходили письма, но теперь вот уже полтора года я о них ничего не слышала.

– Думаешь, они… – нерешительно начала Штеффи.

– Я не знаю. О Польше ходит дурная слава. О лагерях смерти… и о газе.

– О газе?

– Терезиенштадт лучше, – сказала Юдит. – Можешь радоваться, что твои родители там.

Они тихо сидели. В комнату долетали приглушенные звуки дома. На улице за окном трепетала молодая листва высокого каштана.

– У Сюзи было два младших брата, – сказала Юдит. – Она приехала сюда из Берлина в девятилетнем возрасте. Одному брату было три, другому – пять, и мама Сюзи решила, что они слишком малы для поездки.

– Где сейчас ее братья?

– Сюзи не знает. Письма перестали приходить полгода назад.

– Как ужасно!

Штеффи чувствовала себя пристыженной. Она так мало знала по сравнению с Юдит, она получала письма от мамы с папой, и к тому же, несмотря ни на что, она не была совсем одна.

– Когда закончится война, я уеду к своим братьям в Палестину, – сказала Юдит. – Я хочу быть с ними и строить свою страну. Страну для всех евреев, где никто не сможет нас преследовать.

Штеффи мало знала о Палестине. Она имела слабое представление о пустыне, море и палящем солнце. Просто где-то очень далеко.

– Да, – неуверенно сказала она. – Наверное, это хорошо.

– Я коплю деньги на поездку, – сказала Юдит. – Откладываю все, что остается после того, как заплачу за себя. Поэтому я здесь живу. Выходит дешевле, чем снимать свою комнату.

– Где ты работаешь?

– На шоколадной фабрике. Никогда не думала, что можно ненавидеть запах шоколада.

Штеффи прикусила губу. Она чувствовала себя избалованной, требовала содержания, чтобы учиться, в то время как Юдит надрывалась на фабрике.

– Заходи к нам еще, – сказала Юдит, когда Штеффи собралась уходить. – Наверное, ты чувствуешь себя одинокой среди шведов. Хотя у тебя есть сестра. Но мы – твой народ. Мы – из одного племени. Приходи, когда хочешь.

«Из одного племени». Слова эхом отзывались в голове Штеффи в такт стуку колес, пока трамвай вез ее домой в Сандарну. «Из одного племени».

Штеффи чувствовала странное волнение во всем теле, пульсирующий жар, неизвестный раньше. Ей не хотелось вспоминать о Бенгте и веранде, но она ничего не могла с собой поделать. То, что произошло между ними, было неправильно, и лучше бы этого никогда не случалось. Но если бы это был кто-то другой? Если бы это был Свен?

Свен. Теперь она не думала о нем так часто, как раньше. Но иногда воспоминания снова отзывались болью, словно старая рана, после которой остался шрам.

Они встречались несколько раз весной два года назад, после того как Штеффи переехала из квартиры его родителей. Ходили в кондитерскую и болтали о школе, о книгах и музыке. О том, что произошло между ними, они не говорили.

Свен избегал называть имя Ирьи, но Штеффи знала, что они все еще встречались.

Она не ходила на его студенческие вечеринки, хотя Свен приглашал ее и она знала, что Ирья там не бывала. Осенью Свен уехал в Лунд изучать литературу. Сейчас он служил где-то на границе с Норвегией. Последний раз Штеффи получила от него весточку зимой; Свен прислал новогоднюю открытку. Обратного адреса он не оставил.

Штеффи решила не выходить из трамвая на Каптенсгатан. И все же вышла. Ноги сами несли ее к выходу и на посадочную площадку. Она понятия не имела, что будет там делать, но ноги знали, куда идти.

Она остановилась у пивной на Каптенсгатан. В этой пивной работала Ирья, тут с ней тайно встречался Свен.

Через окно Штеффи видела коричневые стены, за столами сидели старики и пили светлое пиво. Девушки не заходят в подобные заведения. Вдруг эти старики ее обидят!

Из кухни вышла девушка, неся поднос с бутылками и стаканами. Это была не Ирья.

Штеффи собралась уходить. Но тут ей пришла в голову мысль, что даже если Ирья здесь больше не работает, новая девушка может знать, где она.

Набравшись мужества, Штеффи открыла дверь. Казалось, все на нее смотрят.

– Здравствуй, дружок, – сказал один старик. – Можно пригласить тебя на кружку пива? Или ты зашла не туда?

Штеффи испуганно посмотрела на него. Но глаза на небритом лице смотрели добро и хитровато. Он просто шутил с ней.

– Простите, – спросила она официантку. – Я хотела узнать… Ирья здесь работает?

– Конечно, – ответила девушка.

Она повернулась к шторке, отделявшей зал пивной от кухни, и крикнула:

– Ирья! К тебе гости!

Штеффи захотелось исчезнуть. Развернуться, выбежать в дверь и помчаться по Каптенсгатан до трамвайной остановки. Что она здесь делает? Что она скажет Ирье?

Но ноги сами приняли решение. Они словно приросли к полу.

Шторка отодвинулась.

Появилась Ирья. Она выглядела смущенной.

– Кто…?

У Штеффи свело горло. Она не могла произнести ни слова.

Ирья внимательно ее рассматривала.

– Это не…? – сказала она медленно. – Это ты, Стефания?

– Да, – прошептала Штеффи.

Лицо Ирьи просияло.

– Пойдем ко мне на чашку кофе! Моя работа на сегодня закончена.

В среду утром Хедвиг Бьёрк встретила Штеффи в коридоре. Ей не нужно было ничего говорить: лицо учительницы светилось от радости и говорило само за себя.

– Они согласились, – сказала она и обняла Штеффи. – Они согласились! Я просто хотела сообщить тебе. Обсудим это позже.

Радуясь, Штеффи успела заметить, что некоторые девочки косо смотрели на нее. Были такие, кто думал, что они с Хедвиг Бьёрк слишком хорошие друзья. Что Хедвиг Бьёрк выделяет ее. Что Штеффи не заслужила свои высокие отметки по предметам Хедвиг Бьёрк.

Началась перемена на завтрак, и Хедвиг Бьёрк попросила Штеффи спуститься с ней в учительскую. Она рассказала, что комитет помощи обещал продлить содержание Штеффи еще на два года, но сумма будет меньше, чем сейчас.

– На питание хватит, – сказала она, – а деньги на карманные расходы тебе придется зарабатывать самой. Если хочешь, я найду тебе к осени учеников. Ты ведь сможешь помочь школьницам с математикой и немецким – почему бы и нет?

Хедвиг Бьёрк хитро улыбнулась.

– Я так рада за тебя, – сказала она. – И тому, что мы будем общаться все лето.

– Ты не будешь встречаться сегодня вечером с Верой? – спросила Май, после того как они поужинали, помыли посуду и сделали уроки. – Ведь сегодня среда.

– Нет, – коротко ответила Штеффи.

Май посмотрела на нее, словно ждала объяснений, но их не последовало, и она сменила тему разговора.

Май ушла на свое собрание в молодежном клубе, а Штеффи собрала вещи с субботнего вечера: платье Веры, ее бюстгальтер, порванные шелковые чулки и туфли со сломанным каблуком. Она отыскала коричневую оберточную бумагу и завернула в нее одежду.

Завтра у Веры свободна вторая половина дня, и Штеффи возьмет сверток с собой в школу. После школы она позвонит в квартиру хозяев Веры и попросит передать ей сверток. Если никого не будет дома, она просто оставит вещи у двери.

Сложность заключалась в том, как вернуть свою одежду и прежде всего туфли. Уже четыре дня она ходила в зимних ботинках. Было жарко и тяжело, и Штеффи заметила, что прохожие смотрят на нее.

Она совершенно не знала, как правильно поступить.

В субботу вечером Штеффи с Май взяли с собой одеяло, термос и несколько булочек и отправились на пикник. Бриттен с тоской смотрела на них, но ее не спросили, хочет ли она пойти с ними. Они хотели побыть одни и поговорить.

Девочки расстелили одеяло с подветренной стороны расселины на вершине холма, где располагалась Сандарна. За их спинами высились скелеты недостроенных домов. Здесь улицы назывались в честь островов в шхерах. Одна из них носила название острова Штеффи.

Река поблескивала в лучах вечернего солнца. У подножья крутого склона стояли портовые склады и сараи. На другой стороне реки виднелись краны и доки верфи Эриксберг, где работал папа Май. Над головами кружились чайки и морские ласточки. У ног раскинулись заросли терновника с облачками сливочно-белых цветов.

Май откупорила термос и налила кофе в две кружки.

– Какой чудесный вечер, – сказала она.

– Да, – согласилась Штеффи.

– Хочешь булочку?

– Давай, спасибо.

– Послушай, Штеффи, – сказала Май.

– Да?

– Можешь не рассказывать, если не хочешь. Но если захочешь о чем-то поговорить… ты же знаешь, я никому не скажу.

Ее взгляд был серьезным и прямым. Да, Штеффи знала, что может доверять Май.

– В прошлую субботу, – начала она, – сначала было по-настоящему скучно. Меня почти не приглашали. Затем пришла Вера с двумя знакомыми. Одного звали Бенгт.

Когда Штеффи рассказывала, все выглядело нелепо. Получалось, ее сразили пара серых глаз и надежная рука. Но Май не смеялась, лишь тихо слушала.

Штеффи рассказала о веранде. О диване. О том, что себе позволил Бенгт.

– А где была Вера? – спросила Май. – И этот, второй?

Скрип пружин внутри дома. Об этом она не могла рассказать.

– Они пошли погулять, – сказала Штеффи. – Под луной.

– Что ты сделала?

– Убежала.

О словах, брошенных ей вслед Бенгтом, она тоже умолчала. Штеффи было больно произносить их.

– Правильно, – сказала Май.

Ее глаза сверкали за стеклами очков. Штеффи стало интересно, пытался ли кто-нибудь когда-нибудь поцеловать Май.

Штеффи отправила маме еще одно длинное письмо. Она написала, что Нелли наверняка отослала много писем, но они, скорее всего, потерялись в пути. Штеффи лгала, что Нелли могла неправильно написать адрес. Или забыла наклеить марку. Если письма вернутся, она отправит их снова.

Штеффи терпеть не могла обманывать маму. Но рассказать правду тоже не могла. Правда была ужасна. Такая же история была с первым письмом маме и папе в Вену, когда Штеффи только что приехала на остров, письмо она так и не отправила. По правде говоря, Штеффи обманывала родителей с тех пор, как оказалась в Швеции. Не так явно, как сейчас, когда она придумывала чистую неправду, скрывая нежелание сестры писать им. Штеффи лишь приукрашивала действительность, преувеличивала все хорошее и умалчивала о трудностях и огорчениях.

Внезапно ей стало интересно, что думают о ней мама с папой. Верят ли они тому, что она так довольна, как хочет казаться, или видят ее насквозь. Родители ее прекрасно знают. Но они не встречались уже четыре года. Уезжая, она была двенадцатилетним ребенком, а теперь ей скоро исполнится шестнадцать.

Еще одна мысль посетила Штеффи. Что, если мама с папой поступают точно так же! Вдруг они не рассказывают ей всей правды? Чтобы не расстраивать, или этот безымянный немец запрещает им? Может, все гораздо хуже, чем она думала?

Штеффи запечатала конверт и с тяжестью на сердце бросила его в почтовый ящик по пути в школу.

Спустя две недели письмо вернулось.

– Что было на конверте? – спросила Юдит. – Была ли надпись по-немецки «Адресат переведен»?

– Нет, – ответила Штеффи. – Просто «Возврат».

– Вот что, – сказала Юдит. – Твою маму могли перевести в другой барак. Или на почте произошла какая-то ошибка. Наверняка в следующий раз письмо дойдет.

– «Переведен», – повторила Штеффи. – Мама переехала? Куда же она могла переехать?

– Не знаю, – сказала Юдит. Она поджала губы и не желала больше говорить на эту тему.

Девочки прогулялись вместе, был чудесный летний вечер. Липы вдоль аллеи усыпаны бледно-зелеными цветками, а соцветия каштанов напоминали белые свечи. Штеффи и Юдит спустились ко рву, окружавшему старую часть города, и сели на краю обрыва, свесив ноги.

– Ты забрала из мастерской свои туфли, – сказала Юдит, бросив взгляд на ноги Штеффи.

– Да.

– Я думала, ты врешь, – сказала Юдит. – Ты так странно выглядела, когда сказала, что туфли в ремонте. Какие они на самом деле, твои приемные родители?

Штеффи попыталась описать тетю Марту с дядей Эвертом как можно лучше. Юдит молча слушала.

– Странные эти шведы, – наконец сказала она. – Какие-то толстокожие. Ничего не чувствуют.

– Да нет, чувствуют, – сказала Штеффи. – Просто иначе показывают свои чувства.

– Вот закончится война, – сказала Юдит, – я поеду в Палестину. А ты?

– Домой, наверное, – сказала Штеффи.

– Домой, – повторила Юдит. – У нас больше нет дома. Они отняли наши дома. Отняли само право на жизнь.

– Но после войны, – сказала Штеффи, – немцы уйдут. Ты не думаешь, что все снова станет, как прежде?

– Никогда уже не станет. Никогда!

Штеффи задумалась. Наверное, Юдит права.

– Мы жили в Леопольдштадте, – сказала Юдит. – Я никогда не забуду, как немцы взорвали синагогу. Каменные блоки взлетели на воздух на несколько метров. Совсем как на войне.

Юдит откинулась на спину и легла на траву. Ее ноги висели над темной поверхностью воды. Она подложила ладони под голову и смотрела в небо.

– Я надеюсь, там ничего не осталось, – сказала она. – Ни единого дома, ни церкви, ни улицы. Надеюсь, бомбы все уничтожили. Всю Вену. Чтобы никто никогда там больше не смог жить.

Штеффи посмотрела на красивое лицо Юдит, обрамленное завитками волос. Голубые глаза пылали ненавистью.

Штеффи представила, как Вену сровняли с землей. Ее школа в руинах, дом, где жила ее семья, раскрошен взрывами бомб. Витрины магазинов на прежде красивых улицах зияют черными дырами, трамвайные пути разворочены. Колесо обозрения в парке Пратен возвышается искореженным скелетом.

– Нет, – сказала она. – Я не могу надеяться на такое.

Штеффи увидела, что Юдит плачет.

Слова Юдит не выходили у нее из головы.

«У нас больше нет дома».

До сих пор Штеффи всегда представляла себе, что после окончания войны все станет как прежде. Они возвратятся в свою просторную квартиру неподалеку от парка и всей семьей заживут там снова.

Но в их квартире живут чужие люди, не евреи, поэтому у них есть право на нормальную жизнь. Если дом не разбомбили, как хотела Юдит.

Будет ли у нее снова семья? Можно ли встретиться через четыре, пять или шесть лет и жить, словно ничего не случилось? Если война продлится еще пару лет, она повзрослеет. Малышка Нелли станет упрямым подростком, будет чувствовать себя по-настоящему дома в Швеции, а не в Вене.

Мысль о сестре поразила ее. Раньше они были так близки. Теперь у каждой своя жизнь, словно они и не сестры.

Воспоминание о пощечине жгло ее. Ей не хотелось думать об этом.

«Это пройдет, – внушала себе Штеффи. – Мы – одна семья. Мы любим друг друга. Наверное, нужно время, но у нас все наладится. Только бы закончилась война».

«Мы» означало разные вещи для Штеффи и Юдит. Для Штеффи «мы» – это «моя семья». Для Юдит – «мы, евреи».

До прихода немцев Штеффи никогда не задумывалась, что они – евреи. Она знала об этом. Но это означало лишь то, что они пару раз в год ходили в синагогу, как ее подружки-христианки посещали церковь на Рождество и на Пасху.

Немцы указали ей, Нелли и маме с папой, что они принадлежат к особой группе, немцы вынудили их переехать, а девочек – сменить школу.

Немцы сделали ее еврейкой. Приехав на остров, она стала христианкой. Членом Пятидесятнической церкви, «спасенной» и крещеной. Но ее терзало тайное сомнение. Чувство, что она лишь притворяется.

Юдит была уверена в том, кто она. Иногда Штеффи завидовала ей, хотя знала, что Юдит больше натерпелась от войны и от преследований. Но ее «мы» было шире и не такое хрупкое. Во всяком случае, у Юдит остались братья в Палестине и мечта уехать туда.

«А что есть у меня? – думала Штеффи. – Кто я? Кем стану?»

После церемонии в честь окончания учебного года класс Штеффи собрался в своем кабинете. Настроение было торжественным. Три года они провели вместе. Теперь их разделят. Кто-то проучится еще год и сдаст выпускные экзамены. Другие продолжат учебу в гимназии по классической или естественной линии. Пара девочек собирались сменить школу.

Хедвиг Бьёрк раздавала табели с отметками. Каждой девочке, что выходила и забирала свой табель, она говорила несколько слов от себя лично.

– Май, – сказала она. – Ты так и не подружилась с математикой. Теперь вы навсегда расстаетесь. И ты можешь посвятить себя тому, что тебе близко. Желаю тебе всего хорошего.

Гарриетт, одной из красавиц-подружек, которая пользовалась самой большой популярностью в классе, она сказала:

– Мы проведем вместе еще год. И хотя ты не блистала в учебе, но ты освещала наши уроки своим радостным настроением. Продолжай в том же духе, не только в школе, но и всю жизнь.

Штеффи была предпоследней в списке класса.

– Штеффи, – сказала Хедвиг Бьёрк. – Иметь такую ученицу для учителя настоящая радость. У тебя есть все основания гордиться своими отметками, и через два года твои отметки в гимназии будут такими же хорошими. До скорого!

Когда Штеффи возвращалась на свое место, она услышала, как две девочки прошептали что-то о любимице фрекен Бьёрк.

Она вскрыла конверт с табелем и развернула документ. Два «хорошо», остальные – «отлично». Да, она может гордиться своими отметками.

Спустя неделю после окончания учебного года приехали Хедвиг Бьёрк и ее подруга. Всю неделю Штеффи с тетей Мартой перетаскивали вещи в подвал, сушили на свежем воздухе постельное белье, натирали пол и мыли окна. Теперь все блистало чистотой. На кухонном столе и на столе в комнате Штеффи поставила букетики из цветков миндаля и хмеля, кошачьих лапок и незабудок.

Тетя Марта фыркнула по поводу цветов:

– Зачем ты притащила эти сорняки?

– Фрекен Бьёрк интересуется растениями, – сказала Штеффи. – Ведь это – ее профессия.

Сначала прибыли сумки дам, их привез на багажнике велосипеда посыльный мальчик торговца. Через некоторое время с холма спустились сами путешественницы. Хедвиг Бьёрк была в длинных узких черных брюках и в широкой рубашке. Больше всего она любила носить брюки, но в школе, разумеется, носила юбку или, по крайней мере, юбку-брюки.

Ее подруга, Дженис, была в цветастом летнем платье. Она была миниатюрная и тоненькая, не больше Штеффи. Рядом с ней стройная Хедвиг Бьёрк казалась крупной и сильной. У Дженис были светло-рыжие волосы и бледная веснушчатая кожа. Наверное, чтобы защитить ее, она носила летнюю шляпу с широкими полями. Когда Дженис сняла шляпу, Штеффи увидела, что у нее зеленые глаза, как у Веры.

Тетя Марта накрыла в саду стол и подала кофе со свежим бисквитом. На пирог и кусочки сахара к кофе ушел весь сахарный паек за неделю. Но Дженис пила кофе без сахара и съела лишь полкусочка бисквита.

Хедвиг Бьёрк и тетя Марта нашли общий язык. Они болтали, словно давно знали друг друга, хотя виделись лишь второй раз.

Дженис улыбнулась Штеффи.

– Я так рада, что приехала сюда, – сказала она с легким английским акцентом. – Я еще никогда не была в шхерах, хотя живу в Гётеборге с тех пор, как началась война.

Дженис была балериной. Она работала в Большом театре в Гётеборге. Сначала она собиралась провести в Швеции год, но началась война, и она осталась.

Штеффи любовалась Дженис. Все ее движения были так красивы. Даже когда она просто подносила ко рту чашку, движение было совершенным.

– Я рада этому лету, – снова сказала Дженис. – Здесь так красиво.

Она сделала мягкий жест по направлению к морю и горизонту.

– Я считаю, что, живя у моря, люди становятся мудрыми, – сказала она. – Они не заперты в горах и не привязаны к однообразной равнине. У моря есть простор для глаз. Наверное, это помогает людям свободно мыслить. Как ты думаешь?

– Возможно, – сказала Штеффи.

Она немного стеснялась Дженис. Но Дженис ей нравилась.

Штеффи помогла Хедвиг Бьёрк занести в дом вещи, пока тетя Марта показывала Дженис навесы для лодок, мост и лодки. Хедвиг Бьёрк поднялась по лестнице и поставила свою сумку в спальню тети Марты и дяди Эверта с двуспальной кроватью. Штеффи занесла сумку Дженис в свою комнатку и поставила у кровати. Она убрала из комнаты фотографии и прочие личные вещи. Но Иисус все так же кротко улыбался с репродукции над комодом.

Картинка висела там с тех пор, как Штеффи приехала сюда четыре года назад. Она никогда не осмеливалась снять репродукцию или отвернуть ее к стене. Когда Штеффи крестили и приняли в общину Пятидесятнической церкви, она каждый день смотрела на Иисуса и пыталась почувствовать к нему любовь, о которой говорили в воскресной школе. Но у нее никогда не получалось. Штеффи считала, что дело в репродукции.

Свен повернул картинку к стене в то лето, когда его семья снимала дом у тети Марты с дядей Эвертом. Но когда постояльцы уехали, репродукция снова висела как прежде. Должно быть, Эльна, домработница семьи Свена, поставила все на свои места.

– Вот болтушка, – сказала вечером тетя Марта, когда они ужинали в кухне подвала.

– Кто? – спросила Штеффи, хотя знала, кого имела в виду тетя Марта.

– Разумеется, эта рыжая, – ответила тетя Марта. – Фрекен Бьёрк – основательный человек.

– Ее зовут Дженис, – сказала Штеффи и проговорила ее имя с наилучшим английским произношением.

– В любом случае, она горазда болтать. Представляешь, она спросила меня, ночевала ли я когда-нибудь в шхерах под открытым небом. «Между небом и морем». Да к чему мне это, можешь мне сказать?

– Она считает, что здесь очень красиво, – сказала Штеффи. – Что здесь простор для глаз.

– Пожила бы она здесь в ноябре, – сказала тетя Марта. – Когда ужасный туман. Вот тогда могла бы говорить о просторе для глаз.

Штеффи не ответила. Если уж тетя Марта решила, что Дженис ей не нравится, тут ничего не поделаешь.

– День летнего солнцестояния – самый долгий день в году. Солнце находится в своей наивысшей точке и светит дольше, чем в любой другой день года.

За неимением глобуса Хедвиг Бьёрк взяла старый резиновый мячик и показывала Штеффи, как угол наклона земной оси влияет на смену времен года. Она проколола мяч спицей тети Марты и вращала его вокруг этой оси, одновременно ходя вокруг лампы, висевшей над столом.

– Это напоминает танец, – сказала Хедвиг Бьёрк. – Все движется, вся Вселенная. Если она остановится, все умрет. Движение – это жизнь.

Но когда после уроков они вышли на лестницу, солнце вообще не светило. День летнего солнцестояния выдался хмурым и дождливым.

– Ты знаешь, почему на взморье часто нет осадков, хотя внутри страны идет дождь? – спросила Хедвиг Бьёрк.

– Нет, – ответила Штеффи.

– Разберем это завтра, – сказала Хедвиг Бьёрк. – Немного метеорологии, науки о погоде. А сейчас пойдем праздновать день середины лета.

Дженис сидела с книгой, поджав колени. Она всегда читала, пока Хедвиг Бьёрк проводила урок со Штеффи. Если солнце светило, она всегда надевала широкополую соломенную шляпу, чтобы защитить свою чувствительную кожу.

– Ну и лентяйка, – говорила тетя Марта. – Только читает и читает. Занялась хотя бы рукоделием.

В мире тети Марты взрослые не читали. Дети учили уроки или читали одну-две сказки. Сама тетя Марта читала лишь газеты, а по воскресеньям – одну главу из Библии. И все.

Дженис отложила книгу, услышав их голоса.

– Вы закончили?

– Да, – сказала фрекен Бьёрк. – А теперь идем отмечать день летнего солнцестояния.

После обеда все танцевали под гармошку вокруг праздничного шеста и пели. Одной рукой Штеффи держала Хедвиг Бьёрк, другой – маленькую дочку кого-то из отдыхающих и пела как могла:

Все быстро разбились на пары, а Штеффи лишь смущенно озиралась. Хедвиг Бьёрк и Дженис, смеясь, обнялись. Маленькая девочка бросилась в объятья своей мамы. Штеффи стояла одна, с пустыми руками.

Тогда Хедвиг Бьёрк взяла ее за руку и потянула за собой. Они встали в кружок: Штеффи, Хедвиг Бьёрк и Дженис.

– Глупая игра, – прошептала Хедвиг Бьёрк. – Зачем кому-то быть одному?

Танцы на лугу закончились, и они пошли домой. Вечером на пристани соседнего острова будут танцы. Штеффи стало интересно, собирается ли Вера пойти туда. Они не увиделись у праздничного шеста, но ведь сегодня среда, и она должна быть свободна.

– Вечером собери цветы семи видов, – сказала Хедвиг Бьёрк.

– Семь видов цветов?

– Да, и положи под подушку. Увидишь во сне своего жениха. Но сначала, как прилежная ученица, определи их вид.

Штеффи рассмеялась.

– Так и сделаю.

У боковой дороги к магазину они встретили Веру. Хедвиг Бьёрк с Дженис пошли дальше домой. Штеффи с Верой сели рядом на невысокий каменный забор.

– Пойдешь сегодня на танцы? – спросила Штеффи.

Вера покачала головой.

– Тебя не отпускают?

– Отпускают, – сказала Вера. – Но как я выгляжу?!

Штеффи посмотрела на Веру. Она выглядела как обычно. Может, лицо покруглело и блузка сильнее обтягивает грудь.

– Ты хорошо выглядишь, – сказала Штеффи. – Но если не хочешь на танцы, может, пойдешь со мной собирать цветы?

– Собирать цветы?

Штеффи объяснила. Вера тоже не знала про обычай класть цветы под подушку. Когда Штеффи закончила свой рассказ, Вера снова покачала головой.

– Нет, это не для меня.

– Неужели ты не хочешь узнать, за кого выйдешь замуж?

– Фу, – сказала Вера, но все же пообещала составить Штеффи компанию.

Карточка от папы пришла с задержкой, непривычно долгой даже для пути из Терезиенштадта. На карточке стояла дата отправки – 17 мая, а Штеффи получила ее лишь в конце июня.

«Терезиенштадт, 17 мая 1943

Дорогая Штеффи!

То, что ты хочешь и имеешь возможность учиться, – это большое утешение для меня. Только так ты преуспеешь в жизни. Мама вчера пела. Чудесно!

Папа».

Вчера мама пела. Это означало, что постановка «Волшебной флейты» состоялась, и те перечеркнутые слова в прошлой карточке больше не имели значения.

Штеффи хотелось, чтобы папа подробнее написал о мамином пении, вместо того чтобы рассуждать о будущем. Словно он не понимал, что она скоро повзрослеет. Что она сама знает, что для нее лучше.

Когда они расстались, Штеффи была совсем ребенком, ребенком, который восхищался своими родителями и хотел быть похожим на них. Ей уже скоро шестнадцать, и Штеффи хотелось испытать свою новую взрослость вместе с ними. Узнать маму с папой с новой стороны.

Но это невозможно. Пока не закончится война.

Идея пришла в голову Май. Было воскресное утро, и тетя Марта собиралась пойти в Пятидесятническую церковь. Она надела синее воскресное платье и стянула волосы на затылке в тугой узел. Напоследок она встала перед зеркалом и закрепила соломенную шляпку с помощью пары шпилек.

Обычно Штеффи сопровождала тетю Марту в церковь. Она делала это, чтобы ее порадовать. Когда они под руку подходили к молельному дому, тетя Марта всегда выглядела такой гордой. Но Штеффи было стыдно. Она ведь не верила тому, что там проповедовалось. Даже пение перестало ей нравиться.

В это воскресенье тете Марте пришлось идти одной. Май предстоял последний день на острове. После ужина Штеффи проводит Май на пароход.

– Собирают ли в церкви деньги? – спросила Май.

Тетя Марта повернулась к ней.

– Да, конечно. В основном на миссионерскую деятельность.

– Я вот что придумала, – сказала Май. – Не обижайтесь! Но я знаю, что вы собираете посылки родителям Штеффи. И что им нужна не только еда, но и одежда. Я считаю, что пожертвования могли бы пойти на это. Ведь все знают Штеффи и Нелли.

Тетя Марта медленно кивнула.

– Идея неплоха. Что скажешь, Штеффи?

Благотворительность. Неужели мало того, что она сама живет на добровольные взносы людей, посылающих деньги в комитет помощи? Неужели придется просить милостыню и для мамы с папой?

Но Штеффи проглотила гордость. Да, это хорошая идея. Скоро наступит осень, а потом снова зима. Они смогли бы купить маме с папой теплые пальто. Возможно, обувь, если смогут собрать талоны на питание, тогда хватит.

– Да, – сказала Штеффи. – Это было бы хорошо.

– Я поговорю с пастором, – сказала тетя Марта. – Посмотрим, что он скажет.

Тетя Марта ушла, а Штеффи с Май вышли в сад. Хедвиг Бьёрк и Дженис, одетые в купальники, сидели за столом и пили утренний чай.

– Здравствуйте, девочки! – сказала Хедвиг Бьёрк. – Хотите чашечку чая?

Май выглядела нерешительно. Она не привыкла общаться с учительницей так просто.

– Да, спасибо, – сказала Штеффи.

Она принесла две чашки. Дженис налила чай и положила в каждую чашку сахар. Так принято в Англии – Штеффи уже знала. Один урок английского языка был посвящен правилам чаепития, где Штеффи играла роль хозяйки, пригласившей гостей – саму Дженис и фрекен Бьёрк. Чай, сахар и молоко, булочки и пшеничные лепешки.

Май отхлебнула чай и слегка поморщилась.

– Тебе не нравится чай, Май? – спросила Дженис.

– Не знаю, – сказала Май. – Я думала, он по вкусу напоминает кофе.

– Мы с утра искупались, – сказала Хедвиг Бьёрк. – На пристани. После этого так приятно выпить чашечку горячего чая. Теперь мы прогуляемся по берегу. Пойдете с нами? Заодно соберете береговые растения для гербария.

– Ну, Хедвиг, – сказала Дженис и рассмеялась. – Пусть девочки побудут вместе. Ведь Май сегодня уезжает домой, не так ли?

– Да, – сказала Штеффи. – Лучше мы останемся дома. Мы обещали сварить кофе к приходу тети Марты.

Полчаса спустя Хедвиг Бьёрк с Дженис ушли, переодевшись в шорты и спортивную обувь. Хедвиг Бьёрк несла сумку натуралиста для растений и маленький сачок. У Дженис в сумке через плечо лежала книга.

Штеффи и Май сидели на ступеньках на солнце и провожали их взглядом.

– Я видела их рано утром, – сказала Май, когда Хедвиг Бьёрк отошли на приличное расстояние. – Они купались голышом.

– Я знаю, – сказала Штеффи. – Они делают так каждое утро. Тете Марте это не нравится, но она ничего не говорит. По крайней мере, когда дядя Эверт дома, они прекращают.

– Кажется, они такие хорошие подруги, – сказала Май. – Настоящие подруги, хотя взрослые. Вот бы нам так! Мы могли бы жить вместе. Ты бы изучала медицину, а я ходила бы в Социальный институт. Потом мы бы вместе работали в детском здравоохранении.

Май сняла очки и потерла переносицу, она делала так, когда волновалась.

– Скорее всего, я здесь не останусь, – сказала Штеффи. – После окончания войны.

– Но твои родители могли бы приехать сюда?

– Я не знаю, – сказала Штеффи. – Не знаю, дома ли я здесь. Или в Вене. Или еще где-нибудь.

Май сидела и молчала.

– Если ты уедешь, – наконец сказала она, – у меня никогда не будет такого друга, как ты.

Она надела очки. Ее глаза блестели за стеклами.

– У меня тоже, – сказала Штеффи. – Не будет такого друга, как ты. И все же я должна буду уехать.

Май протянула руку. Осторожно кончиками пальцев она коснулась щеки Штеффи. Штеффи положила свою ладонь на руку Май и прижала ее к щеке.

– Странно, – сказала Май. – До того, как мы встретились, я всегда чувствовала себя одинокой. Хотя у меня были мама, папа, братья и сестры, друзья во дворе и одноклассники. Но мне всегда казалось, что я другая. А потом я встретила тебя, и хотя мы такие разные, мы словно знали друг друга всю жизнь. Правда, это странно?

Штеффи кивнула.

– Родственные души, – сказала она. – Это про нас.

Май посмотрела на нее.

– Можно, я положу голову тебе на колени?

Штеффи кивнула. Май пересела на пару ступеней ниже и откинулась назад. Ее голова казалась тяжелой. Штеффи бережно гладила ее волосы. Они просидели так довольно долго и забыли поставить кофе. Только услыхав, как затрещали на щебенке покрышки велосипеда тети Марты, спускавшейся с холма, они вскочили и бросились в кухню.

– Почему ты мне ничего не сказала?

Штеффи была возмущена. До последнего она надеялась, что Май ошиблась. Что Вера вовсе не ждет ребенка. Но Вера не стала это отрицать. Да, она ждала ребенка. В январе.

– Я не знаю, – сказала Вера. – Я думала, что в свое время ты узнаешь.

– И что ты будешь делать?

– Мы с Рикардом помолвлены, – сказала Вера. – Посмотри, вот кольцо.

Только сейчас Штеффи увидела узкое золотое кольцо на безымянном пальце левой руки Веры.

– Осенью мы поженимся, – сказала Вера.

– Поженитесь? Тебе же только шестнадцать!

– Разумеется, нам придется обратиться в высшие инстанции. Но когда ждешь ребенка, обычно дают добро.

– Но все, что ты хотела сделать? Сниматься в кино? Стать знаменитой?

– Детские глупости, – сказала Вера. – Во всяком случае, уже слишком поздно.

Она выглядела уставшей. Лицо немного отекло, красивые рыжие волосы потускнели и растрепались.

Штеффи пришла в негодование. Она никогда по-настоящему не верила в Верины мечты стать кинозвездой, но теперь ей казалось, что Вера сдалась. Словно ее жизнь закончилась. Если только не…

Она должна знать.

– Ты его любишь?

– Люблю, – сказала Вера. Казалось, они разговаривали в кино. – Он довольно мил. Он хочет заботиться обо мне и о малыше. А когда он закончит учебу на инженера, станет хорошо зарабатывать.

– Как ты можешь? – закричала Штеффи. – Ты выходишь за него замуж, потому что он милый?

Вера посмотрела ей в глаза. Старое упрямство засветилось в ее взгляде.

– Что ты можешь мне предложить? Ведь ты всегда все знаешь?

Штеффи прикусила губу.

– Я не позволю каким-то шарлатанам убить его, – продолжала Вера, – и, возможно, покалечить меня на всю жизнь. И я не позволю своему малышу расти без отца, как я. Думаешь, легко быть единственным на острове незаконнорожденным ребенком, на которого все смотрят свысока?

– Ты могла бы родить ребенка, – сказала Штеффи. – И…

– …отдать его? – закончила за нее Вера. – От кого я это слышу! Я думала, ты поймешь. Ведь тебя тоже отдали.

Штеффи замолчала. Вера права. Но что-то не так. Не было никакого выхода.

– О, Вера, – сказала Штеффи. – Мне так жаль.

– Ничего, – сказала Вера. – Он милый. У нас все будет хорошо. Я рада, что он хочет заботиться о нас.

– Само собой! – сказала Штеффи. – Ведь это и его ребенок. Не только твой.

– Да, – сказала Вера. – В этом ты права.

Тетя Марта поговорила с пастором Пятидесятнической церкви и предложила собрать пожертвования родителям Штеффи с Нелли. Пастор не сказал ни да ни нет, но пообещал, что девочки могут прийти и рассказать о деле членам собрания.

Нелли отказалась.

– Нет, – сказала она и сжала губы. – Штеффи может пойти сама.

Тетя Марта с тетей Альмой пытались переубедить ее. Штеффи знала, что они думали. Милая одиннадцатилетняя девочка с длинными косичками, которая к тому же поет как ангел в детском хоре общины, скорее вызовет симпатии, чем костлявый подросток, которого чуть было не исключили из общины за «греховное житие» в городе.

Но Нелли отказалась. Никакие уговоры, угрозы или подкуп не проняли ее. Штеффи рассердилась, но не могла не удивиться ее твердости.

– Нет. Нет. Нет.

В конце концов Штеффи и тетя Марта пошли одни.

Та же комната и те же люди, как в тот раз, когда Штеффи была вынуждена объяснять, почему ходила в кино. Пятеро мужчин, одна женщина. Пастор с его крупными ладонями.

В этот раз ей, во всяком случае, позволили сесть. Пастор попросил Штеффи рассказать о своей просьбе.

– Мои родители находятся в лагере, – сказала Штеффи. – В городе Терезиенштадт, недалеко от Праги. Они потеряли все, что у них было в Вене. Им нужны продукты и теплая одежда. Папа еще как-то справляется, но у мамы слабое здоровье. В Вене она заболела воспалением легких и чуть было не умерла. Когда зимой наступят холода, она снова может заболеть.

Голос ее не слушался. Она не привыкла говорить о маме с папой с чужими людьми.

– Мы с девочкой отправляем им посылки с продуктами, – пришла на помощь тетя Марта. – Столько, сколько можем себе позволить, и пока хватает талонов. Но одежда и обувь… Для большей помощи потребуется сотни две крон.

– Правда, что твои родители не христиане? – спросила женщина.

– Да, – ответила Штеффи. – Они иудеи.

– Есть ли у них возможность креститься в лагере?

Штеффи не верила своим ушам. Она говорила о холоде, голоде и болезнях. А эта женщина сидела перед ней и предлагала маме с папой сменить религию.

– Если бы они были христиане, – продолжала женщина, – тогда мы имели бы больше возможностей им помочь. Израильская миссия могла бы заняться их случаем.

– Я думаю о другом, – сказал один мужчина. – Ведь в этом лагере тысячи заключенных? А в остальных лагерях по всей Европе? Не только евреи, но и заключенные по убеждениям. И христиане. И гражданские, пострадавшие от войны. Мы же не можем помочь всем.

– Да, – сказал пастор. – Это правда. Мы не можем всем помочь.

– Да, – сказала женщина. – И есть нуждающиеся гораздо ближе к нам.

Голоса эхом раздавались в пустой комнате вокруг Штеффи. Ненастоящие, чужие. К горлу подкатил ком. Но они не должны увидеть ее слез.

– Но некоторым мы можем помочь, – сказала тетя Марта. – Мы можем помочь родителям этой девочки. Разве это плохо?

– Дайте нам время, – сказал пастор. – Взвесить предложение и найти выход. Встретимся через неделю. Хорошо?

«Нет, не хорошо», – хотелось закричать Штеффи. Но горло словно свело, и она знала, что если издаст хоть один звук, то расплачется.

В выходные перед приездом Юдит английские самолеты бомбили Гамбург, один из крупнейших городов Германии. В новостях по радио рассказывали о пожарах, свирепствующих в Гамбурге, и о тысячах погибших.

Штеффи радовалась, что союзники побеждали весной и летом, но бомбежки она не одобряла. Неужели действительно необходимо убить тысячи гражданских жителей, чтобы прекратить войну?

– Да, – сказала Юдит. – Англичане знают, что делают. К тому же в начале войны немцы бомбили их города. Немцы сами выбрали Гитлера и начали войну.

– Не все немцы, – сказала Штеффи.

– Ты их жалеешь? После всего, что они сделали с тобой и с твоей семьей?

Они шли с пристани через остров. Штеффи вела свой велосипед, на руле висела небольшая сумка Юдит. Юдит шла с другой стороны от велосипеда. Она была, как обычно, бледна, на белой коже веснушки проступили ярче, чем весной.

– Ты слышала что-нибудь о своих родителях? После того, как вернулось то письмо?

– Да, – сказала Штеффи. – Я получила карточку от папы. Хотя это было давно.

– Ты ответила им?

Штеффи кивнула.

– Я пишу каждую неделю. С тех пор как приехала сюда.

– И письма не возвращаются?

– Нет.

– Хорошо, – сказала Юдит. – Пока они в Терезиенштадте, ты можешь быть спокойна. Далеко еще?

– Не очень. Если хочешь, я могу подвезти тебя на велосипеде.

Юдит бросила недоверчивый взгляд на красный велосипед Штеффи.

– Ты умеешь?

– Конечно, – сказала Штеффи.

– Думаю, я лучше пойду пешком, – сказала Юдит. – А кстати, чей это велосипед?

– Мой.

– Твой? Твой собственный?

– Я получила его в подарок, когда мне исполнилось тринадцать, – сказала Штеффи. – От тети Марты с дядей Эвертом.

Юдит задумалась.

– Должно быть, они необычные люди, – сказала она, – раз дарят такие вещи приемному ребенку.

– Да, – сказала Штеффи. – Они необычные.

«Они дали мне то, что гораздо важнее велосипеда», – хотела сказать Штеффи. Хотя это прозвучало бы высокопарно.

Юдит вежливо поздоровалась с тетей Мартой и пожала ей руку. Но ее взгляд был недоверчивым. Юдит не доверяла шведам, возможно, вообще всем людям.

Тетя Марта в свою очередь окинула критичным взглядом курчавые волосы и веснушки Юдит.

– Так, – сказала она. – Я слышала, ты работаешь на фабрике?

– На шоколадной фабрике, – сказала Юдит. – Шоколадная фабрика Канольда в Горде.

Ужин стоял на столе, две миски, закрытые перевернутыми тарелками, чтобы не остыло. Штеффи приподняла одну тарелку и с облегчением увидела в миске вареную треску. Она забыла предупредить тетю Марту, что Юдит не ест свинину, это против ее религиозных правил. Когда представится удобный случай, Штеффи попросит тетю Марту не подавать завтра тушеные бобы со свининой или мясной пудинг.

Девочки сели за стол и сняли тарелки с мисок, тетя Марта взяла с плиты сковородку. Она только собралась вылить содержимое на треску, как Штеффи вскрикнула:

– Подождите!

– Что такое?

Тетя Марта остановилась со сковородой в руке. От сковороды распространялся явный запах жареной свинины.

Вареная треска была повседневным блюдом на острове. Если тетя Марта хотела приготовить ее празднично, она подавала к треске свиные ребрышки и шкварки.

– Юдит не ест свинину, – сказала Штеффи и покраснела.

Ей стало стыдно и перед Юдит, и перед тетей Мартой за то, что она не предупредила вовремя и помешала тете Марте угостить Юдит чем-то особенным. Но больше всего она стыдилась того, что Юдит поймет, что сама Штеффи ест свинину без протестов все четыре года.

– Ничего страшного, – сказала Юдит. – Если вы позволите мне первой взять треску, тогда сможете полить ее соусом.

Она бросила взгляд на Штеффи. Штеффи опустила глаза.

– Пожалуйста, – сказала тетя Марта и передала Юдит миску с треской.

Ее тон говорил: «Вот так манеры! Что предлагают, то и едят».

Они ужинали в полной тишине. Свиные ребрышки, которые понравились бы Штеффи в иной ситуации, не лезли в горло.

Но худшее было впереди.

В первый вечер не произошло ничего особенного. Штеффи с Юдит сидели на мостике и болтали, пока солнце опускалось за море.

– Разве это не прекрасно? – сказала Штеффи, глядя на пламенеющий горизонт на западе.

– Да-а, – сказала Юдит. – Но тут так пусто. Мне больше нравится видеть дома и людей.

– Сначала, когда я сюда приехала, – рассказывала Штеффи, – я считала, что здесь ужасно. Край земли. Только море и камни. Но сейчас мне тут нравится. Странно, правда?

– Да, – сказала Юдит. – Думаю, я никогда бы не привыкла здесь жить. Хотя в Палестине тоже нет крупных городов. Мои братья живут в кибуце.

– Что это такое?

– Это земельный надел, которым владеют совместно, – сказала Юдит. – После войны я поеду туда. Я заставлю себя привыкнуть. Лишь бы быть среди своих.

Она замолчала и посмотрела на море.

– Все же здесь и правда красиво, – наконец сказала Юдит.

Остаток вечера и следующее утро Юдит была молчаливой и отрешенной. За завтраком она сообщила, что собирается уехать в Гётеборг на десятичасовом пароходе.

– Не нужно меня провожать. Я сама найду.

Разочарование Юдит стояло между ними сплошной стеной. Штеффи не находила ни единой щели. Скованно, словно чужие, они попрощались. Штеффи стояла у ограды и смотрела, как Юдит удалялась решительным шагом, неся в руке свою сумку.

– Что на нее нашло? – спросила тетя Марта. – Вы поссорились?

– Нет, – ответила Штеффи. – Не совсем.

Как объяснить тете Марте, что произошло?

Весь день Штеффи размышляла над этим. Права ли Юдит? Предала ли она свой народ? Предала ли она маму с папой?

Штеффи видела перед собой пастора и членов собрания общины. Их непонимающие лица, когда она просила помощи для мамы с папой. Манера пастора складывать ладони для молитвы.

Что у нее общего с ними?

Что у нее общего с их приторно-слащавым Иисусом?

Решение медленно созревало внутри нее.

На следующий день тетя Марта вернулась домой и рассказала о своей встрече с пастором. Община не будет собирать деньги в пользу родителей Штеффи. Вместо этого они проведут молебен о заступничестве за всех жертв войны на встрече молящихся в субботу после обеда.

– Молебен о заступничестве? – Штеффи выплюнула эти слова, словно у них был дурной привкус. – Им не нужны молитвы! Им нужны продукты и теплая одежда!

– Молитвы нужны нам всем, – сказала тетя Марта.

– О чем мы будем молиться? – спросила Штеффи. – О том, чтобы Иисус Христос спустился с небес, взял пять хлебов и две рыбы и накормил всех евреев в Терезиенштадте?

– Довольно! – сказала тетя Марта. – Не богохульствуй!

Ее голос был резок.

– Они не слушали, – сказала Штеффи. – Они ничего не поняли. Вы слышали, что они говорили?

– Да, слышала, – ответила тетя Марта. – Слышала, и мне грустно, что среди тех, кому следовало бы знать, что такое человеколюбие, есть так много заблуждений. Но нужно набраться терпения и смирения перед Богом и людьми.

Штеффи молчала. Те, кто знали тетю Марту, не сказали бы, что ей присущи терпение и смирение. Но, может, это была борьба, которую тетя Марта вела сама с собой – быть такой, как учила ее религия.

Штеффи в выглаженном платье сидела рядом с тетей Мартой в зале для богослужений. Нелли тоже была там, с туго заплетенными косичками и недовольным лицом.

– Давайте помолимся, – сказал пастор и сложил свои крупные ладони.

Прихожане поднялись. Зашуршали платья, беспокойно затопали ноги, на пол упал молитвенник.

– Сестры Штайнер, вы хотите выйти сюда ко мне? – сказал пастор.

Штеффи не двинулась. Она судорожно вцепилась в спинку скамьи перед собой. Горло свело. Сердце сильно стучало. Взгляд устремлен прямо вперед, но боковым зрением она заметила, что Нелли тоже не шелохнулась.

– Вы хотите выйти вперед? – повторил пастор.

Тетя Марта ткнула Штеффи в бок, словно решила, что Штеффи не расслышала или стеснялась выйти.

– Нет, – уголком рта прошептала она.

Пастор выглядел сбитым с толку.

– Давайте помолимся, – снова произнес он, – за всех, кто пострадал от войны, за всех, кто потерял свои дома…

Штеффи встала. Но она не вышла к пастору. Держа спину прямо и не смотря ни на кого, она вышла из зала.

На следующий день, в первое теплое августовское воскресенье, приехала в гости Май со своей семьей. Прибыли все семеро детей. Мама Май тяжело отдувалась на жаре.

– Густав остался, – сказала мама Май. – Он не любитель загорать и купаться. Лучше чувствует себя в городе.

В авоське у нее был пшеничный батон из кондитерской в Сандарне, и, хотя тетя Марта обычно фыркала в сторону покупного хлеба, она вежливо поблагодарила и нарезала батон к кофе.

Тетя Марта ходила утром на богослужение. Штеффи не пошла с ней, потому что встречала с парохода семью Май. И хорошо. Ей хотелось идти в церковь еще меньше, чем прежде.

Обычно такой тихий, дом наполнился звуками, когда сестры и братья Май завладели им. Хедвиг Бьёрк, узнав, что в гости приедет вся семья Карлсон, предложила им расположиться в кухне и комнате, вместо того чтобы тесниться в подвале.

Курре с Улле играли в футбол на газоне перед домом. Их громкие выкрики были слышны через открытые окна. Эрик носился вниз-вверх по лестнице на второй этаж. Он еще никогда не видел лестницу внутри дома. Нинни взяла поиграть старого плюшевого мишку Штеффи и разговаривала вслух сама с собой, пока укладывала его спать в старую коробку из-под сахара, укрывая куском ткани. Гуннель сидела у Штеффи на коленях, обняв ее за шею. Бриттен попыталась включить радио, но тут же получила выговор от Май:

– Бриттен, оставь радио! И так слишком шумно.

Разумеется, Май знала, что тетя Марта позволяет себе слушать по радио лишь новости и духовную музыку. Мирская музыка, к тому же в воскресенье, считалась грехом.

Пока они пили кофе, с пристани вернулся дядя Эверт, одетый в парадный костюм и белую рубашку. Он был в церкви с тетей Мартой, а после службы зашел на пристань, чтобы узнать новости.

– «Волка» подняли со дна, – сказал дядя Эверт. – Наверняка они уже на пути к Гётеборгу. После обеда должны пройти мимо нас.

Все лето продолжались работы по подъему подводной лодки «Волк». Водолазы побывали на дне, но так и не выяснили, что же послужило причиной трагедии.

Мама Май взяла с собой завтрак себе и детям: бутерброды и жареные яйца. Тетя Марта хотела пригласить всех к столу, но, как сказала тетя Тюра, об этом не могло быть и речи.

– Нас ведь так много! А то мы вас, фру Янсон, пустим по миру. Когда имеешь семерых ребятишек, нужно самой обо всем заботиться.

– Тетя Марта?

– Да?

Тетя Марта подняла взгляд от голубых рабочих брюк, которые она штопала.

– Я… – сказала Штеффи. – Я бы хотела с вами кое о чем поговорить.

Много раз она откладывала этот разговор. Штеффи приняла решение и была уверена, что поступает правильно, но говорить об этом с тетей Мартой было тяжело.

– В чем дело?

Тетя Марта решительным движением оторвала нитку.

Нужно сказать это сейчас. Сказав «а», говори и «бэ», так обычно говорила тетя Марта.

– Да… я…

– Ну что с тобой случилось, девочка? Ты потеряла речь?

Теперь. Теперь она должна это сказать.

– Я собираюсь выйти из Пятидесятнической церкви.

Слова встали между ними горой. Неужели шесть слов могут занять так много места! Они заполнили всю комнату грохочущей тишиной.

Тетя Марта сидела не шелохнувшись. Она смотрела на свою правую руку, в которой держала нитку с иголкой, словно не помнила, зачем она ей.

– Прости, – сказала Штеффи. – Прости меня, милая тетя Марта, но я должна.

– Ты уверена?

Голос тети Марты звучал монотонно, словно чужой.

– Да.

– Это из-за пожертвований?

– Не только.

– Ты утратила веру?

«У меня никогда ее не было», – подумала Штеффи, но ничего не сказала. Годы притворного христианства крепко приклеились к ней. Она слишком много лицемерила, чтобы сказать всю правду сейчас.

– Да.

– Не хочешь спросить меня, как ее вернуть?

Тетя Марта поднялась со стула. Брюки соскользнули на пол. Она упала на колени на жесткий кухонный пол и молитвенно сложила ладони.

– Дорогой Иисус, – молилась она. – Позаботься о нашей сестре, что блуждает во тьме. Яви ей Свой свет…

Костлявая рука тети Марты схватила Штеффи за запястье и несильно потянула за собой. Слабого рывка оказалось достаточно, Штеффи не смогла противиться. Она опустилась на колени рядом с тетей Мартой.

– …и раскрой ее сердце для Твоей любви…

Нет. Штеффи не нужна любовь Иисуса. Не потеряет ли она любовь тети Марты?

Любовь тети Марты. Штеффи впервые подумала о том, что тетя Марта любила ее.

Она вспомнила их первую встречу у тети Альмы. Холод ледяным панцирем окутывал тетю Марту. Штеффи вспомнила пощечину на лестнице и наказание за фарфоровую собачку. И она вспомнила чувство счастья в тот раз, когда тетя Марта взяла ее под свою защиту и назвала «моя девочка».

Мама с папой так далеко. Тетя Марта с дядей Эвертом – единственные, кто у нее есть. Стоит ли ради них принять Иисуса?

– …успокой ее тревоги, – молилась тетя Марта.

Успокой ее тревоги. Скоро уже лето пройдет, а она ничего не знает о маме с папой. Где они? Остались ли они в Терезиенштадте? Или они «переведены», это непонятное слово употребляла Юдит и не хотела ничего объяснять.

«Ты предала свой народ». Так сказала Юдит. Это значило, что она предала и маму с папой.

Она могла поступить иначе. Могла бороться за то, чтобы маму с папой впустили в Швецию. Если бы она не была так мала, когда приехала сюда! Теперь она почти взрослая, но уже слишком поздно. Теперь маму с папой не выпустят из лагеря, даже если Швеция согласится их принять.

– Ты не можешь молиться?

Рука тети Марты легко коснулась ее плеча.

– Попробуй!

– Господи, – сказала Штеффи. – Господи, если ты существуешь, верни мне маму и папу!

Слезы хлынули по щекам.

– Мама, – плакала она. – Я хочу, чтобы здесь была моя мама.

– Нет, сегодня тоже нет.

Фрекен Хольм в почтовом отделении с сочувствием посмотрела на Штеффи поверх позолоченной оправы очков.

– Но завтра обязательно придет.

Штеффи согласно кивнула. Фрекен Хольм хотела как лучше. Но ее попытки приободрить были лишь пустыми словами. Она не больше Штеффи знала, почему перестали приходить карточки от мамы с папой.

Штеффи положила свое письмо на прилавок. Фрекен Хольм приклеила почтовую марку, поставила штамп и взяла у Штеффи две монетки по десять эре.

– Загляни завтра, – сказала она. – Завтра наверняка придет.

На каменной ограде у магазина сидели Нелли и ее подруга Мауд. Они ели тянучки из большого пакета.

– Хочешь? – спросила Мауд и протянула пакет.

Штеффи взяла одну тянучку и сунула ее в рот. Конфета была сладкой и липла к зубам.

– Возьми еще! – сказала Мауд.

Штеффи покачала головой.

– Никакой карточки, – сказала она Нелли. – Сегодня тоже.

– Угу.

Нелли была немногословна.

– Вы почти как сироты? – спросила Мауд. – Нелли сказала.

– Нет, мы не сироты, – прошипела Штеффи. – Просто наши родители не смогут приехать сюда, пока не закончится война. Нелли, тебе не стоило болтать так много глупостей!

– Я не говорила, что мы сироты, – оправдывалась Нелли. – Я лишь сказала, что когда мы сюда приехали, это было почти как в той книге…

Она обернулась к Мауд.

– В той, что я у тебя брала. Как она называлась?

– «Анна с фермы», – сказала Мауд.

«Вот как, Нелли берет у Мауд книги. Это хорошо», – подумала Штеффи. Нелли и раньше не особенно интересовалась чтением, а теперь немецкие книги она вовсе терпеть не могла. Ее отметки в школе были средними. Через два года она окончит народную школу, но стипендию не получит. Только бы война закончилась раньше, тогда у Нелли появится шанс продолжить учебу!

Мауд шепнула что-то на ухо Нелли, и обе захихикали.

– Спроси ее! – сказала Мауд и толкнула Нелли локтем в бок.

– Нет, – сказала Нелли. – Сама спроси!

– Нет, спроси ты!

– Кто папа Вериного ребенка? – спросила Нелли.

Вера была уже на четвертом месяце, ее живот больше не скроешь.

– Разумеется, жених Веры, – сказала Штеффи.

– Как его зовут?

– Рикард.

– Ты его знаешь?

– Нет, – сказала Штеффи. – Я встречала его. Но я его не знаю.

– Почему они не женятся? – спросила Мауд. – Нужно быть женатыми, если есть ребенок.

– Это грех, – сказала Нелли. – То, что сделала Вера.

Она поджала губы, как некоторые тетушки в Пятидесятнической церкви.

– Грее-е-ех, – протянула она.

– Грее-е-ех, – повторила Мауд и захихикала.

– Тетя Альма говорит, что ты больше не христианка. Это правда? – спросила Нелли.

– Да, – ответила Штеффи. – Я вышла из общины.

– Иисус расстроится. Так говорит тетя Альма.

– Иисус не может расстроиться, – сказала Мауд. – Он умер.

Она засмеялась. Нелли выглядела испуганной, но все же поддержала подругу резким неестественным смехом.

Штеффи не смеялась. Почему Нелли так отчаянно хочет угодить Мауд?

От магазина до дома тети Альмы было рукой подать, но этот путь, казалось, длился вечность. Нелли шла, спотыкаясь, торговец держал ее за косу. Штеффи вела велосипед, следуя за ними, и смотрела на серую дорожную пыль, чтобы не встречать любопытные взгляды проходящих мимо людей.

Наконец они пришли. Мама Мауд сидела в саду с подругой. Больше никого не было видно.

– Нет, фру Линдберг нет дома, – сказала мама Мауд. – Она поехала на соседний остров навестить кого-то из заболевших родственников. Малышей взяла с собой. Я обещала покормить Нелли ужином. Что-то случилось? Почему вы так держите девочку?

К удивлению Штеффи торговец не ответил на вопрос. Он не спросил, где Мауд. Вместо этого он отпустил косу Нелли и пробурчал:

– Не думай, что так легко отделаешься. Вечером я позвоню фру Линдберг.

Как только Нелли освободилась, она бросилась в дом. Не в подвал, где жила летом с тетей Альмой, дядей Сигурдом, Эльзой и Йоном, – она забежала на веранду и дальше вверх по лестнице на второй этаж, где обитали летние гости. Штеффи извинилась перед мамой Мауд и последовала за сестрой.

Она нашла Нелли в чулане под чердачной лестницей. Сначала Штеффи решила, что Нелли забилась туда, чтобы спрятаться, как напуганный зверек, но потом увидела, как Нелли что-то там искала. Порывшись в старых вещах, она достала небольшую дорожную сумку.

Штеффи узнала сумку. Та самая, с которой Нелли приехала на остров. У нее была такая же. Она сопровождала Штеффи из Вены на остров, с острова – в квартиру доктора в Гётеборге. Оттуда – домой к Хедвиг Бьёрк и наконец – в Сандарну. Теперь сумка стояла на чердаке в чулане, принадлежавшем семье Май.

Но сумка Нелли простояла под чердачной лестницей четыре года. Нелли не покидала дома тети Альмы с тех пор, как приехала в Швецию.

– Зачем тебе сумка?

– Ты что, думаешь, тетя Альма захочет оставить меня, когда обо всем узнает?

– Не говори глупости. Конечно, оставит.

– Откуда ты знаешь? – сказала Нелли. – Может быть, я сама не захочу здесь больше жить.

– И куда же ты собираешься отправиться?

Нелли пожала плечами. Она казалась спокойной, но Штеффи заметила, что ее нижняя губа подрагивала, – так бывало, когда Нелли была маленькой и собиралась заплакать.

– Нелли, – сказала Штеффи. – Тетя Альма рассердится, но она не выгонит тебя. Я совершенно в этом уверена. Кроме того, я совершала худшие проступки, но тетя Марта не выгнала меня, а ты знаешь, какая она строгая.

Нелли смотрела недоверчиво.

– Правда?

– Да, – сказала Штеффи. – Я взяла у тети Альмы фарфоровую собачку, разве не помнишь? И ходила в кино, хотя это запрещено.

– Тебя заставили просить прощения в Пятидесятнической церкви, – сказала Нелли.

– Да.

– Думаешь, мне тоже придется это сделать?

– Наверное.

Нелли села на свою сумку. Она уперлась подбородком в руки. Черные косы свисали почти до пола.

Точно так же Нелли сидела на железнодорожном вокзале в Гётеборге четыре года назад, пока сестры ждали, чтобы кто-нибудь их забрал.

Штеффи присела на нижнюю ступеньку чердачной лестницы.

– Зачем ты это сделала?

Нелли вздохнула.

– Я не могу рассказать.

– Почему?

– Это тайна.

«Мауд, – подумала Штеффи. – Она защищает Мауд».

– Это Мауд подговорила тебя?

Нелли заплакала.

– Расскажи, – попросила Штеффи.

– Она сказала, что теперь моя очередь угощать, – сквозь слезы стала рассказывать Нелли. – У нее же постоянно есть деньги, а у меня – никогда. Я сказала, что у меня нет денег, а она ответила, что взять пару горстей карамелек в магазине – проще простого. Она выманит торговца на склад, а я возьму карамельки и убегу, прежде чем он вернется.

– Тогда она тоже виновата, – сказала Штеффи. – Не меньше, чем ты.

– Ну и что, – с горечью сказала Нелли. – Ее мама никогда не сердится. Всегда наказывают меня, если что-то разобьется или сломается.

– Но тогда почему ты с ней дружишь? У тебя же есть другие подруги. Соня, например.

– Я ей нравлюсь, – сказала Нелли. – Я имею в виду Мауд.

– Соне ведь ты тоже нравишься?

– Да, наверное, нравлюсь. Но она постоянно ждет, когда я что-нибудь придумаю. И постоянно болтает о своей бабушке, и о тетушках, и кузинах, и обо всех людях, которых она знает на других островах, и о том, за кого она выйдет замуж, когда вырастет.

– Но она – твоя подруга, – сказала Штеффи. – Не забывай об этом. Вы дружите с тех пор, как ты начала учиться в школе. Она останется здесь осенью, когда Мауд уедет в Гётеборг. Здесь, где ты живешь.

Нелли поднялась. Она взяла сумку и спрятала ее в самый дальний угол чулана.

– Ты останешься? – спросила она. – Пока тетя Альма не вернется домой?

Штеффи кивнула.

– Конечно, останусь.

Только тридцать слов.

Тридцать слов, тяжелых, словно каменные глыбы у берега. Темные, неподвижные. Их тяжесть прижимала к земле и грозила раздавить ее.

Недавняя спешка исчезла. Штеффи словно парализовало. Медленно опустилась рука, державшая карточку, и бессильно повисла вдоль тела. Ноги словно вросли в землю.

Ноги подгибались. Все кости, мускулы и хрящи, казалось, растворились. Тело стало дрожащей массой, как тошнотворные голубые медузы на краю берега.

Ей хотелось кричать, но голос тоже пропал. Слабый стон – вот все, что сорвалось с ее губ.

Штеффи провалилась в черную дыру. Черное ничто затянуло ее в водоворот отчаяния.

Тетя Марта открыла дверь подвала.

– Штеффи? Штеффи, это ты? Почему ты не заходишь?

И добавила беспокойным голосом:

– Что случилось? Почему ты там лежишь? Ты заболела?

Прошло порядком времени, прежде чем к Штеффи вернулся дар речи. Тетя Марта помогла ей подняться и бережно отвела к кухонному дивану. Обняла ее и прижала темноволосую голову к своей груди. Тихим голосом сказала:

– Моя девочка, моя милая маленькая девочка.

Хотя Штеффи не произнесли ни слова и хотя тетя Марта не могла прочесть по-немецки текст на карточке, Штеффи знала, что тетя Марта догадалась. Она поняла.

Все причиняло боль. Одежда царапала кожу, словно кожа сгорела на солнце. Свет лампы резал глаза. Даже если она их закрывала, световые вспышки прыгали перед опущенными веками.

Язык во рту еле ворочался. Казалось, он стал бесформенным комком.

– Тетя Марта… будьте добры, потушите свет.

Тетя Марта зажгла огарок свечи и выключила лампу под потолком.

– Так лучше?

– Да, спасибо.

Штеффи снова закрыла глаза. Она лежала совершенно тихо.

Вспышки света исчезли. Вместо них мелькали картинки. Воспоминания о маме – Царице Ночи, безмолвно поющей. Мама в больничной постели. Мама на железнодорожном вокзале в тот день, когда они расстались; ее губы, накрашенные красной помадой, – словно зияющая рана.

Штеффи не должна была уезжать. Надо было остаться с мамой и папой. Теперь слишком поздно.

Эта ночь была самой темной и самой долгой. Хотя еще было лето, рассвет медлил. Над морем повисла тяжелая дождливая мгла.

Всю ночь тетя Марта просидела на стуле у кухонного дивана, пока Штеффи металась в беспокойном сне. Время от времени ее худая рука касалась щеки Штеффи, как в ту первую ночь, когда после долгих бездетных лет в ее доме снова появилась маленькая девочка.

Рассвет принес с собой дождь. На верхнем этаже, где спали Хедвиг Бьёрк и Дженис, тяжелые капли барабанили по крыше. Дождь потоком заливал окна подвала. Тетя Марта задула свечку и приготовила утренний кофе.

Штеффи проснулась с пылающей пустотой в груди.

Умерла. Мама умерла.

На стуле вместо тети Марты сидела Хедвиг Бьёрк.

– Фру Янсон прилегла отдохнуть, – сказала она.

Сколько Штеффи знала тетю Марту, та никогда не ложилась отдыхать днем. Ни усталость, ни боль в коленях не мешали ей находиться в движении с утра до вечера. Она позволяла себе выпить чашечку кофе до обеда и после – вот и весь отдых.

Хедвиг Бьёрк перехватила встревоженный взгляд Штеффи.

– Ничего страшного, – сказала она. – Тетя Марта не больна. Но она не спала всю ночь.

Штеффи вспомнила голос в полутьме и руку, которая гладила ее по щеке.

– Всю ночь, – тихо повторила Штеффи. – Она сидела здесь всю ночь?

Хедвиг Бьёрк кивнула.

– У меня нет слов, как мне тебя жаль. И, конечно, твою сестру.

Нелли. «Постарайся рассказать об этом Нелли как можно более деликатно».

– Она еще ничего не знает?

Голос Хедвиг Бьёрк был мягок и участлив.

– Нет. Я должна рассказать ей.

– Если хочешь, – сказала Хедвиг Бьёрк, – я могу позвонить ее приемной матери. Она могла бы поговорить с Нелли.

Штеффи покачала головой.

– Нет. Я должна сделать это сама.

– Я так и думала.

Хедвиг Бьёрк держалась скромно на расстоянии, пока Штеффи встала и оделась. Все требовало столько времени. Разве обычно пуговицы на блузке выскальзывают из пальцев? Разве так трудно застегнуть ремешки сандалий?

– Хочешь, я пойду с тобой?

– Спасибо, я сама справлюсь.

– Но от чашки кофе и бутерброда ты ведь не откажешься? Чтобы снова не упасть в обморок?

Штеффи и правда проголодалась. Она слабо вспомнила, что ни она, ни Нелли не ужинали. Никто из них не захотел есть с Мауд и ее семьей.

Хедвиг Бьёрк налила кофе и принесла масло, сыр и хлеб.

Мама всегда давала им завтрак перед тем, как они уходили в школу. Свежеиспеченный хлеб из кондитерской и горячий шоколад. Это был единственный прием пищи, который она готовила сама. В остальное время кухня была участком кухарки.

– По утрам я сама хочу позаботиться о своих девочках, – говорила мама.

По утрам она была другая. Без помады и с распущенными волосами она выглядела юной девушкой.

– Воспоминания останутся с тобой.

Штеффи вздрогнула и выплеснула на блюдце немного кофе.

– Как это?

– Никто не сможет забрать у тебя воспоминания, – сказала Хедвиг Бьёрк. – Они – часть тебя. Твоя мама живет внутри тебя.

Эти слова ослабили спазм в груди Штеффи. Слезы хлынули, словно река, вышедшая из берегов.

– Мама, – рыдала она, – мама, мама! Почему мне не позволили быть там?

Тетя Марта вернулась и рассказала о своей беседе с тетей Альмой.

– Я попросила ее отправить Нелли сюда, – сказала она. – Я подумала, что ты захочешь сама обо всем рассказать. Нелли может остаться у нас вечером, если захочет.

Штеффи сидела на верхней ступеньке лестницы и ждала Нелли. Дождь прекратился, и на затянутом тучами небе появились просветы. Каменные ступени уже высохли на солнце.

«Постарайся рассказать об этом Нелли как можно более деликатно».

Такой прекрасный день. Голубое небо с легкими белыми облачками, солнечные блики на воде. Мягкий ветер овевает лицо. Как может быть так красиво, когда мама мертва?

Нелли поставила велосипед на углу дома.

– В чем дело? – спросила она. – Тетя Альма сказала, что ты хотела рассказать что-то важное.

– Пойдем, – сказала Штеффи. – Сходим на мостик.

– Ну, в чем дело? – приставала Нелли.

Штеффи не ответила. Она первой ступила на мост, Нелли последовала за ней. Лишь когда они сели на край мостика друг подле друга, Штеффи сказала:

– Помнишь нашу детскую дома в Вене? До того, как нас вынудили переехать?

Нелли задумалась.

– Да, – наконец сказала она. – Кровати были белые. Твоя кровать стояла с одной стороны, моя – с другой.

– Помнишь, вечерами мама заходила к нам подоткнуть одеяло?

– Да.

– Что ты помнишь?

– От нее хорошо пахло. Она пела нам, затем выключала свет.

– Эту песню?

Штеффи стала напевать одну из маминых колыбельных.

– Да, я помню. Мама учила меня играть ее на пианино.

– Да, – сказала Штеффи. – У тебя были способности к музыке, хоть ты была такой маленькой. Ты музыкальна, совсем как мама. Это ты унаследовала от нее.

Нелли с подозрением посмотрела на Штеффи.

– Так в чем же дело?

Штеффи закусила губу. Только что ей показалось, что ей удалось пробиться через колючую скорлупу Нелли. Но это оказалось труднее, чем она думала.

– Однажды, – сказала Штеффи, – ты спросила меня, думают ли о нас мама с папой. Это было в канун Нового года. Помнишь, что я ответила?

– Нет, – сказала Нелли.

– Я сказала, где бы они ни были и что бы они ни делали, я уверена, они всегда думают о нас.

– А я недостаточно много думаю о них? Вот для чего ты хотела прийти сюда?

Нелли поднялась.

– В таком случае я не собираюсь здесь больше сидеть и слушать тебя. Ты просто хочешь испортить мне настроение.

Разговор грозил прерваться. Вот сейчас она должна сказать это.

– Подожди, – сказала Штеффи. – Есть одна вещь, которую мне нужно рассказать тебе.

– Ну что?

– Сядь.

Нелли неохотно села.

– Помнишь, мама заболела, зимой, через год, как мы приехали. У нее было воспаление легких, как раз перед тем, как они с папой должны были ехать в Америку.

– Да, – сказала Нелли. – Разумеется, помню.

– Мама снова заболела, – сказала Штеффи. – В лагере, в Терезиенштадте.

– Вот как?

Штеффи показалось, что в голосе Нелли прозвучали нотки беспокойства.

– Серьезно заболела, – сказала она. – Тифом. Я точно не знаю, что это за болезнь.

– Но ведь папа ее вылечит?

Беспокойство в голосе стало явственнее.

– Нелли, – сказала Штеффи. – Мама умерла.

На секунду воцарилась полная тишина. Никто из них не пошевелился.

Над их головами крикнула чайка. Нелли вскочила.

– Ты врешь! – крикнула она. – Мама не умерла! Ты все придумала, чтобы наказать меня. Ты считаешь, что всегда права, а я злая и глупая. Ты врешь!

Слезы брызнули из ее темных глаз. Она молотила Штеффи кулаками и кричала:

– Ты врешь! Ты врешь!

Штеффи схватила Нелли за запястье и крепко сжала. Нелли сопротивлялась, но наконец сдалась. Все тело сотрясалось от плача. Штеффи обняла ее и прижала к себе.

– Это я виновата, – плакала Нелли. – Это я виновата в том, что мама умерла.

– Почему ты?

– Потому что я очень хотела быть родным ребенком тети Альмы с дядей Сигурдом. Я не хотела другой мамы, кроме тети Альмы.

– Послушай меня, Нелли, – сказала Штеффи. – Ни в чем ты не виновата. Нас отправили сюда, как посылку, с листком на шее. Это не наша вина и не мамы с папой. Ты была такой маленькой. Я обещала заботиться о тебе, но не смогла всегда быть рядом.

– В первый вечер здесь, – прошептала Нелли, – ты ушла с тетей Мартой. Я думала, ты никогда не вернешься.

– Я ничего не могла поделать. Меня вынудили.

– Если никто ничего не мог поделать, – сказала Нелли, – чья же в этом вина?

Проходили дни. Первая неистовая боль превратилась в глухую скорбь. Тоска по маме не проходила, и Штеффи иногда плакала.

– Пусть плачет, – сказала Хедвиг Бьёрк тете Марте. – Так легче. Я знаю, я потеряла свою маму в ее возрасте.

– Не нужно было уезжать в Швецию, – плакала Штеффи. – Я должна была остаться.

– Нет, – решительно сказала Хедвиг Бьёрк.

– Нет, я должна была там остаться, с мамой.

– И умереть? Для нее было бы лучше знать об этом? Или папе? Поверь мне, Стефания, пока твоя мама была жива, она была благодарна, что вы с Нелли в надежных руках. Что, по-твоему, поддерживает сейчас твоего папу? То, что вы обе в безопасности.

Папа. Как же ему одиноко сейчас.

– Я не знакома с твоими родителями, – сказала Хедвиг Бьёрк. – Но ты столько мне рассказывала, что я уверена в одном.

– В чем?

– Что бы ни случилось, они бы не хотели, чтобы ты сдалась. В том, что ты здесь, есть смысл, Стефания. Смысл в том, чтобы ты жила дальше и делала в своей жизни все, что в твоих силах.

Штеффи подняла глаза и встретила ясный, серьезный взгляд Хедвиг Бьёрк. Она знала, о чем думала ее учительница. Осталось меньше трех недель до экзамена, который решит, сможет ли она перепрыгнуть через один учебный год в гимназии. Теперь все это казалось таким далеким, словно вовсе не касалось ее.

– Не знаю, справлюсь ли, – сказала Штеффи. – Не сейчас.

– Я знаю, что справишься, – сказала Хедвиг Бьёрк. – Ты справишься. Завтра мы возобновим наши занятия. Ведь так?

– Да.

– Твоя мама гордилась бы тобой, – сказала Хедвиг Бьёрк.

Штеффи стояла на скале в паре метров от поверхности воды на резком сентябрьском штормовом ветру. Ветер вертел и крутил вихри и разбивал бушующие волны. У края берега они оставляли белую пену.

Теперь Штеффи многое знала о море. Дядя Эверт научил ее. Море больше не пугало ее своей бесконечностью. Но она уважала эти темные глубины и быструю смену погоды и ветра.

Ничего уже не будет как прежде. Долгое время после того как приехала в Швецию, Штеффи верила, что они вскоре снова станут семьей: мама, папа и двое детей. Теперь она знала: так никогда не будет. Мама умерла. Папа исчез, «переведен». Сама она больше не ребенок.

Шестнадцать лет. Почти взрослая.

Детство кончилось.

Вот уже месяц как она училась в гимназии. Было трудно, приходилось много работать, но она справлялась. Девочки были серьезнее, чем большинство ее одноклассниц в школе. Они разговаривали о том, что происходит в мире, и о том, кем собираются стать: учителями, аптекарями или врачами, как она сама. Одна девочка даже хотела стать инженером.

Каждое утро она ездила в школу вместе с Май. Время от времени они сталкивались в коридоре, в школьном дворе или в столовой. После занятий они обычно ждали друг друга и ехали на трамвае домой в Сандарну.

Особенно сильная волна бросила к ее ногам облако пены. Штеффи слышала, что седьмая волна – самая сильная. Почему именно седьмая?

В другом море на юге союзники готовились высадиться на европейское побережье. «Это не начало конца, но, возможно, конец началу», – сказал кто-то по радио. Но как долго это продлится?

Штеффи села, обхватив руками колени и положив на них подбородок. Ритм волн охватил ее, заставляя дышать спокойнее.

Далеко вдоль пляжа шла маленькая фигурка. Когда она приблизилась, Штеффи узнала Нелли. Та сняла чулки и туфли и шла босиком по краю воды, хотя море уже становилось холодным.

Штеффи поднялась и помахала рукой.

– Нелли!

Ветер донес ее слова, и Нелли услышала, подняла взгляд к скалам и помахала в ответ.

Штеффи снова села и стала ждать, пока Нелли проберется по берегу. Идти вдоль берега всегда гораздо дольше, чем кажется. Там много маленьких бухточек, которые нужно обойти, и камней, через которые нужно перелезть.

Нелли залезла на скалу, держа в руках туфли с чулками, и села рядом с сестрой. Они молча смотрели на линию горизонта на западе. Там вдали море сверкало как чистое серебро. Ближе к берегу оно было окрашено в серо-голубой цвет и отражало пасмурное небо.

– Мы так и не уехали в Америку, – наконец сказала Нелли.

– Да.

– Бывало, ты рассказывала мне об Америке. О больших городах, высоких домах и улицах, заполненных автомобилями. Помнишь?

– Да.

– Ты утешала меня, – сказала Нелли, – когда я была маленькой.

Штеффи посмотрела на Нелли. Ее лицо было серьезным и открытым.

– Я сердилась на тебя, – продолжала Нелли. – Думала, ты не хотела, чтобы я чувствовала себя здесь как дома. Считала, что ты только надоедала и портила мне настроение.

– Меня мучила совесть, что не могу заботиться о тебе. Я думала, что предала маму с папой.

Сестры молча сидели и смотрели на бесконечное море. Штеффи взяла Нелли за руку, и Нелли не отдернула ее.

– Нам нужно заботиться друг о друге, – сказала Нелли.

– Да, – сказала Штеффи. – Нужно.

Караван грузовиков тянулся по улицам города, в машинах сидели веселые, торжествующие люди. Одни размахивали норвежским флагом, другие – датским, третьи – чешским, бело-красно-голубым. Разноязыкий говор звучал как песня и эхом отражался от фасадов домов.

Штеффи стояла на тротуаре, глядя на проезжавшие грузовики. Был обычный учебный день. Хотя этой чудесной весной сорок пятого года каждый день был необычен, каждый приносил с собой новости о победах союзников и о поражениях немцев. Люди с нетерпением ждали мира.

И вот это случилось. Сигнальные гудки грузовиков торжественно возвестили: мир!

Одетая в голубое весеннее пальто, Штеффи стояла на тротуаре и видела вокруг счастливые лица. Она видела, как норвежские, датские и чешские беженцы радовались предстоящему возвращению на родину. Их радость передавалась шведам.

А ей возвращаться было некуда.

Она так ждала этого дня! Год за годом. «Когда закончится война? Когда закончится война».

Что будет теперь? Куда она поедет?

– Штеффи!

Май протискивалась к ней через толпу. Ее глаза за толстыми линзами очков сияли. Пальто было распахнуто.

– О, Штеффи! Как я рада!

Май крепко обняла ее и, конечно, сразу почувствовала неладное: Штеффи была чем-то встревожена. Слова были лишними. Хватило взгляда – и Май все поняла, и Штеффи знала, что Май поняла.

Напряжение отпустило. Радость окружающих передалась Штеффи.

– Пойдем! – сказала она Май. – Давай с ними!

Держась за руки, подруги побежали по дороге. Один грузовик замедлил ход, несколько заботливых рук протянулись к девушкам и помогли забраться наверх. Запыхавшиеся и смеющиеся, Май и Штеффи еле втиснулись в переполненный кузов.

«Да, мы любим эту страну…»

Грузовик вез норвежцев. В основном парней; несколько девушек и стариков. Снова и снова они пели норвежский гимн. Многие поднимали два пальца в форме буквы V: Victory – значит «победа».

Оглядевшись, Штеффи увидела знакомую девушку. Светлые волосы, берет, ясные голубые глаза. Рядом с девушкой, обнимая ее за плечи, стоял одетый в вязаный норвежский свитер парень высокого роста, с резкими чертами лица.

Ирья тоже увидела Штеффи. Они встречались только два раза, но Ирья сразу узнала ее.

– Стефания!

Ирья обняла Штеффи и чмокнула в щеку.

– Разве это не чудесно?

Штеффи познакомила ее с Май, а Ирья представила им своего жениха.

– Теперь Йон может вернуться домой, и мы сразу поженимся, – сказала она. – Поживем пока у его родителей в Хамаре. А ты? Какие у тебя планы?

– Не знаю, – ответила Штеффи.

Ирья больше не спрашивала.

– На днях я встретила Свена, – сказала она. – Случайно, в трамвае. Ты знаешь, он учится на медицинском.

Нет, Штеффи этого не знала. Три года она ни слова не слышала о Свене. Все это время он был в армии. А теперь, значит, поддался на уговоры родителей и выбрал профессию врача.

А ведь собирался стать писателем.

Больше всего на свете Штеффи хотела стать врачом. Но откуда взять денег на продолжение учебы?

«Да, мы любим…» – пели Ирья и Йон. Пели все, сидящие в грузовике. Пела Май на звучном норвежском языке.

Штеффи тоже запела.

Нелли сидела за партой и смотрела в окно. На деревьях недавно распустились почки. Ей хотелось покататься на велосипеде, побегать, почувствовать, как ветер треплет длинные, до пояса, волосы.

Она накручивала на палец кончик косы и считала, сколько дней осталось до конца учебы. Не в этом полугодии, а вообще.

Весной Нелли заканчивает шестой класс. Осенью ей исполнится тринадцать, и она вместе с Соней и другими одноклассницами будет ходить на школьную кухню два раза в неделю. Учиться готовить, стирать, гладить, вести хозяйство. А потом?

– Ты должна учиться, – сто раз повторяла ей Штеффи. – Попроси тетю Альму и дядю Сигурда! Ты должна брать уроки вокала. У тебя такой чудесный голос.

Да, у Нелли был красивый голос. Все так считали. Вечерами тетя Альма просила ее спеть, а сама аккомпанировала на маленьком белом органе. Руководительница церковного хора вызывала Нелли, чтобы она показала остальным, как петь сложные партии. Все знакомые тетушки расхваливали девочку перед тетей Альмой. Через месяц ей предстояло петь соло на празднике в честь окончания учебного года. «Чудесной летней порой». Нелли нравился этот псалом.

Но иметь хороший голос – это совсем не то, что уметь чистить рыбу, чинить сеть или печь ржаной хлеб. Умение петь – это дар, к которому должны прилагаться навыки, необходимые, чтобы обеспечить себе стол, кров и тепло.

Пару лет назад Нелли стыдилась своего голоса. Вдобавок к черным косам и карим глазам, еще и голос, лишнее свидетельство ее непохожести на других. Но потом, спустя несколько недель после исполнения оперной арии в лагере Терезиенштадт, умерла мама, и Штеффи сказала, что Нелли унаследовала мамин голос. Тогда голос стал для Нелли предметом гордости и напоминанием о маме.

Фрекен Бергстрём за кафедрой монотонно бубнила о Карле XII и какой-то старой войне с Норвегией.

«Странно, что Швеция воевала с Норвегией, ведь они почти как одна страна, – размышляла Нелли, успев уловить несколько слов из рассказа фрекен Бергстрём. – Странно, что Швеция вообще воевала. Но, разумеется, это было давно».

– Тысячи солдат Карла умерли от лишений во время долгих переходов через горы, – оживленно рассказывала фрекен Бергстрём. – Голод, холод, болезни…

В дверь постучали.

– Войдите, – раздраженно сказала фрекен Бергстрём. Она не любила, когда ее прерывали во время урока.

Двадцать семь пар светлых – голубых, серых или зеленых – и одна пара карих глаз обратились на дверь класса.

В дверях стояла тетя Альма.

– Я не могла… – сбивчиво начала она. – Я была вынуждена… сразу же!

– Что? – произнесла фрекен Бергстрём. Ее голос звучал уже не раздраженно, а скорее выжидательно.

– Война закончилась! – воскликнула тетя Альма. – Немцы капитулировали. Нелли, сердечко мое, война закончилась!

Фрекен Бергстрём освободила класс от занятий на весь день. Но сначала она с девочками вышла во двор и подняла флаг. Так поступили все жители острова, у кого был флагшток. Отыскали норвежский флаг и подняли его.

Тетя Альма пригласила домой Соню и еще двух подруг Нелли. Она испекла корж и намазала его прошлогодним ежевичным вареньем. Сливок не нашлось, но тетя Альма сварила ванильный крем и смазала им торт.

Стол накрыли в саду. Для начала мая день был очень теплым. Четвероклассница Эльза, дочка тети Альмы, тоже вернулась из школы. Все семеро сели за стол: тетя Альма, пять девочек и Йон, младший брат Эльзы. Все болтали и смеялись.

– Больше никаких талонов! – воскликнула Улла-Бритт.

– Никакой светомаскировки! – подхватила Анни.

– И никаких мин, – сказала тетя Альма.

– Как вы думаете, Штеффи знает, что война закончилась? – спросила Нелли.

– Конечно, – ответила тетя Альма. – В городе обо всем узнают раньше, чем у нас. Да и по радио объявляли.

– Может, она приедет?

Но тетя Альма не успела ответить, потому что Соня стала рассказывать о том, как обрадовалась ее мама, ведь она так беспокоилась за папу и братьев, когда они выходили в море за рыбой.

Ближе к вечеру пришла тетя Марта, и они с тетей Альмой стали пить кофе. Нелли тихо сидела и слушала их беседу.

– Тетя Марта, вы разговаривали со Штеффи? – наконец спросила она.

– Нет, – ответила та. – Наверняка она сейчас где-то празднует.

Нелли не была уверена, но ей показалось, что в голосе тети Марты прозвучали слабые нотки разочарования. Такое же разочарование испытывала она сама.

Неужели Штеффи трудно позвонить?

– А не съездить ли нам в город? – предложила тетя Альма. – Фрекен Хольм на почте сказала, что завтра вечером в городе будет праздник. С фейерверком и речами. Кстати, Йону нужно купить новые ботинки. У девочек не будет занятий, мы переночуем у Хильды и вернемся домой утренним рейсом.

– А что, – поддержала ее тетя Марта, – давайте съездим. Заодно навестим Штеффи.

Нелли промолчала. Как решат, так и будет. Если тетушки захотят ехать, то поедут. А упрашивать не имеет смысла.

Но почему все-таки не звонит Штеффи?

Штеффи сидела за круглым столиком напротив Свена. Это была та самая кондитерская, куда они ходили несколько лет назад, – мебель обита красным бархатом, зеркала в золоченой оправе. В тот раз она пила горячий шоколад со взбитыми сливками и ела пирожное «Наполеон» с розовой глазурью. Каким ребенком она, должно быть, казалась Свену!

– Мне только кофе, – сказала Штеффи.

– Больше ничего?

Она покачала головой.

– Давай я тебя чем-нибудь угощу, – предложил Свен. – Наконец-то мы снова встретились.

Он сказал «наконец-то». Но разве ее было трудно найти? Даже если он не знал ее адреса в Гётеборге, он знал номер телефона тети Марты.

– Может, миндальное пирожное?

Официантка в аккуратном белом переднике нетерпеливо смотрела на них. В кондитерской было полным-полно людей.

– Да, спасибо.

Свен тоже заказал миндальное пирожное и кофе, и официантка исчезла.

Он не изменился. По подсчетам Штеффи, ему уже должно было исполниться двадцать три, а он все еще казался мальчишкой: глаза горят, непослушная челка, как прежде, спадает на лоб.

Штеффи чувствовала себя неловко. Нужно срочно что-то сказать, иначе Свен подумает, что она глупа или безнадежно застенчива.

– Слышала, ты учишься на врача, – начала Штеффи и тут же прикусила язык. Теперь он спросит, от кого она это узнала. Но встреча с Ирьей была совсем неподходящей темой для разговора.

Свен, однако, не услышал ее слов, потому что одновременно с ней спросил:

– Шапочка выпускника? Не рано ли?

Значит, он тоже посчитал ее возраст.

– Я через класс в гимназии перескочила, – объяснила Штеффи.

Свен тихо присвистнул, а официантка, только что принявшая заказ, посмотрела на него неодобрительно. «Свистят в пивных. А это приличное заведение», – читалось в ее взгляде.

Пивная. Ирья. Ирья и Свен. Не думать сейчас об этом.

– Да ты прямо звезда, – сказал Свен. – Хотя я это и раньше знал. Тебе учеба всегда легко давалась?

– Дело в деньгах, – объяснила Штеффи. – Комитет помощи не мог мне оплачивать еще три года учебы и потребовал, чтобы я прошла программу старших классов за год. А фрекен Бьёрк пообещала, что поможет мне сдать экстерном материал одного года, и уговорила комитет оплатить мне еще два года гимназии.

– Значит, осенью ты будешь учиться на медицинском? И мы будем часто видеться.

Штеффи ковыряла ложкой пирожное. Как унизительно рассказывать Свену, что ее жизнью управляет недостаток денег, необходимость принимать помощь от других.

Впрочем, стыдиться нечего. Если бы не нацисты, у нее, как и у Свена, были бы родители, которые оплатили бы учебу. Да даже если бы она, как Май, родилась в многодетной рабочей семье, и то стыдиться было бы нечего. Даже наоборот.

– Скорее всего, мне придется подождать пару лет, – проговорила она. – Поработаю и накоплю денег. Стипендию получить сложно.

– Деньги, – сказал Свен. – Деньги правят как в крупных делах, так и в малых. Вот и я продался и учусь на врача, за это отец платит мне ежемесячное содержание. Я неспособен себя обеспечить.

Он шутил, но в голосе слышалась горечь. Возле губ появилось несколько морщин, которых Штеффи не замечала раньше. Ей хотелось протянуть руку и смахнуть их с лица Свена. Утешить его, сказать, что он, конечно, способен себя обеспечить…

Но нужно быть осторожнее. Это опасно. Все было так давно, и всё же…

– Стефания, какая ты стала красивая!

Она не ослышалась?

Свен смотрел на нее своими серыми глазами. Все смотрел и смотрел. Штеффи опустила взгляд.

– Я… красивая?

И снова ей захотелось прикусить язык. Свен мог подумать, будто она кокетничает. Но она действительно удивилась. Да, у нее большие и красивые глаза. А в остальном – обычная, довольно симпатичная девушка. Вот их мама была красавицей, и Нелли обещает вскоре стать красавицей.

Нелли. Интересно, она знает, что война закончилась?

«Нужно было позвонить ей, – подумала Штеффи. – И тете Марте. Как только отсюда выйду, я им позвоню».

– Неужели тебе никто этого не говорил? Ты еще в детстве была хорошенькой, а теперь…

В детстве. Снова нахлынули воспоминания. Как глупо было надеяться на взаимность. «Еще ребенок… как моя младшая сестра», – сказал он в тот ужасный день четыре года назад.

А затем она заставила его себя поцеловать.

От этих воспоминаний у Штеффи вспыхнули щеки.

– Ты покраснела? – воскликнул Свен. – Наверное, не привыкла к комплиментам. Странно для такой девушки, как ты.

Он флиртует с ней? Это невозможно. Только не Свен. Не он.

Свен заговорил о другом.

– С тобой на площади Гёта была Май? Твоя одноклассница?

– Вот как, ты ее помнишь?

Свен улыбнулся.

– Яркие личности запоминаются. Ты хорошо выбираешь друзей.

– Я живу в ее семье, – объяснила Штеффи. – В Сандарне. Я переехала туда весной четыре года назад. Но теперь мне, наверное, придется расстаться с ними.

– Почему?

– Им и так тесно. Семеро детей, малыши подрастают. Никто мне ничего не говорит; но, когда я начну работать, сниму себе отдельное жилье.

– Поговорить с мамой? Комната Карин все еще пустует.

Он рассмеялся, увидев выражение лица Штеффи.

– Успокойся, я пошутил. Я тоже там уже не живу. Отец оплачивает мое холостяцкое логово. Маленькая однушка, комната, совмещенная с кухней, в Юханнеберге.

Теперь разговор пошел легче. Почти как раньше. Штеффи рассказывала о занятиях, о младших братьях и сестрах Май, о тете Марте с дядей Эвертом. Она говорила обо всем, кроме мамы с папой.

Свен поведал о том, что наряду с учебой успевает писать, что посылал свои новеллы в журналы, но пока ничего не опубликовали. Рассказал, как его родители в последний год войны внезапно стали ярыми антифашистами.

– Во всяком случае, при гостях.

Гости. Еще одно воспоминание отозвалось болью.

– Здорово, что я убрался от них, – сказал Свен. – Я там просто задыхался. Надеюсь теперь, когда война закончилась, дышать всюду станет легче.

Штеффи узнала прежнего Свена. Того самого, в которого была влюблена. Энергичного, полного жажды перемен.

– Как дела у Путте? – спросила она. – Ты оставил его у родителей или забрал с собой?

Свен мгновенно изменился в лице. Несколько секунд он медлил с ответом.

– Путте нет в живых. Он умер два года назад. Заболел, и ветеринар сказал, что он не выживет. Это случилось в середине лета. Я гостил у друзей в Стокгольме. Родители усыпили его, не дожидаясь моего возвращения.

Лето, два года назад. В то же лето, что и мама…

Штеффи не выдержала и заплакала. Слезы лились ручьем, ей пришлось высморкаться. Официантка фыркнула, проходя мимо их столика.

– Ты так сильно его любила? – спросил Свен.

Она не ответила. Свен поднялся.

– Пойдем.

Оба пирожных остались на столе нетронутыми.

На центральной улице все так же толпились танцующие и поющие люди. Но Свен повернул в один из переулков и привел Штеффи в парк по соседству с домом, где была квартира его родителей. В этом парке они вместе выгуливали Путте.

Увидев позади темного тяжеловесного здания института скамейку, они сели на нее. Свен предложил Штеффи носовой платок. Он обнял ее, и она плакала на его плече, совсем как раньше. Словно он – ее добрый старший брат.

– Ты так сильно любила Путте? – снова спросил Свен, когда Штеффи успокоилась.

– Да, – сказала Штеффи и добавила: – Тем же летом умерла мама. В Терезиенштадте.

– Ее…

– От тифа.

– А твой папа?

– Пропал без вести. Abgereist[5]. Депортирован. Через два месяца после смерти мамы.

Свен замолчал. Штеффи знала, о чем он думал. Они оба читали статьи в газетах о том, как союзники захватили концентрационные лагеря в Равенсбрюке, Бухенвальде и Берген-Бельзене и обнаружили там тысячи мертвых и столько же умирающих людей. Читали о маршах смерти[6] из польских лагерей в Германию, из одного лагеря в другой. О газовых камерах в Освенциме.

Возможно, Свен даже смотрел фильм, на который Штеффи не отважилась сходить. Русский документальный фильм «На Берлин», его показывали каждый час в кинотеатре «Виктория». Один из отрывков назывался «Фабрики смерти в Майданеке». Не пошла, потому что боялась увидеть папу в очереди в газовую камеру…

– Это страшно, – наконец произнес Свен. – Это так страшно, что невозможно себе представить. Но, по крайней мере, теперь этому конец. И никогда больше, слышишь, Стефания, никогда больше это не повторится!

Штеффи снова высморкалась. Где-то неподалеку пели Auld Lang Syne[7].

– Знаешь, – сказал Свен. – Если бы я тебя не встретил, то многого бы не понял. Я всегда был против нацизма и сознавал, что правильно, а что нет. Но до встречи с тобой это были лишь принципы. Ты заставила меня понять, что речь идет о людях, точно таких же, как я. Что на их месте мог быть я сам, моя семья. Хотя как раз они никогда этого не поймут. Ты многому меня научила.

Штеффи улыбнулась. Она научила его! Это Свен всему ее учил. Политике, литературе, философии, истории.

– Тебе лучше?

– Она кивнула.

– Тогда пошли праздновать. Я договорился встретиться с друзьями в ресторане около восьми. Уже без четверти восемь.

– Мне нужно домой, – сказала Штеффи. – И глаза красные. Я не могу показаться людям в таком виде.

– Сегодня вечером никто не пойдет домой, – настаивал Свен. – Люди будут праздновать всю ночь. И никому нет дела, вовремя ты придешь завтра на занятия или нет. Война закончилась! Достань пудреницу и помаду и наведи красоту.

Штеффи рассмеялась. Ее пудреница, подарок Веры на день рождения, осталась на комоде в Сандарне. Она не носила ее с собой в школу. А помады у нее вообще не было.

– Такой симпатичной девушке, – сказал Свен, – будет достаточно мыла и воды. Пойдем, умоешься в дамской комнате.

Штеффи не смогла устоять против его напора. Она не была в ресторане уже много лет, с тех самых пор, как в Вене родители брали ее и Нелли на воскресный ужин.

Нелли. Ей нужно позвонить.

Может, в ресторане есть телефон?

Нелли не могла уснуть. Она ворочалась с боку на бок и слушала, как на своей кровати у противоположной стены тихо посапывает Эльза.

Мысли вихрем проносились в голове, взмывали, точно гребни волн, и снова падали.

Война закончилась.

Заберет ли их папа? Вернутся ли они домой в Вену?

Она попыталась представить папу, но в памяти всплывали лишь неясные очертания высокой фигуры и блеск стекол в очках. Белый докторский халат. Резкий запах больницы.

Лицо папы она помнила только по фотографии, стоявшей на комоде между ее кроватью и кроватью Эльзы. Она не помнила ни его рук, ни его голоса.

Маму она помнила лучше. Помнила, как мать сидела на краю кровати и пела колыбельную. Как смеясь будила по утрам дочек и звала их пить горячий шоколад.

Иногда мама с папой уходили вечером в ресторан или театр. Мама надевала перед трельяжем одно из своих лучших платьев. Алая помада. Аромат духов.

Сидя на маминой кровати, Нелли смотрела и не могла насмотреться на эту красоту. Перед уходом мама целовала Нелли, на щечке девочки оставался большой красный отпечаток, а маме приходилось снова подкрашивать губы.

Но теперь мама умерла и никогда не вернется.

Странно, что лишь после смерти мамы Нелли смогла вспомнить ее как следует. До этого она старалась не думать о матери. Кое-как прочитывала письма и неохотно на них отвечала.

После смерти мама стала ближе, чем была при жизни, когда они получали ее письма из Вены или того, другого, места. Терезиенштадта.

Если папа вернется, что будет тогда? Станут ли они снова семьей – папа, Штеффи и она сама? Но Штеффи уже взрослая девушка, ей скоро исполнится восемнадцать. Она может выйти замуж. Тогда Нелли останется одна с папой, которого совсем не знает.

Папа мог бы поселиться на острове, в собственном доме, или в Гётеборге. Нелли осталась бы у тети Альмы и часто навещала бы его, чтобы папа не чувствовал себя одиноким.

Если бы Штеффи позвонила, Нелли спросила бы ее совета. Но Штеффи не звонила.

Нелли прожила на острове почти половину своей жизни. Была приемной дочерью тети Альмы с дядей Сигурдом, старшей сестрой Эльзы и Йона, во всяком случае, почти сестрой. Она чувствовала, что ее дом – здесь.

Но внезапно в голову ей пришла мысль, от которой сдавило грудь и стало нечем дышать. Война заставила ее приехать сюда, война и нацисты. Теперь война закончилась, нацисты повержены. Вдруг ей не разрешат остаться? Вдруг приемные родители не захотят оставить ее? Ведь она им не родная, не как Эльза с Йоном.

А вдруг папа не приедет? Он мог умереть. Вот уже два года от него не было писем. Когда она спрашивала Штеффи, где папа, та давала странный ответ:

– Думаю, в Польше. В другом лагере. Нет, оттуда нельзя писать. Нет, я не знаю почему. Но у папы все хорошо, не беспокойся.

Нелли знала, что от нее что-то скрывают – Штеффи, тетя Альма и все остальные. Последние недели тетя Альма прятала от нее газеты. Иногда выключала радио прямо посреди программы новостей.

Все считают ее ребенком. Думают, что она ничего не понимает.

Нелли знала, что в Германии и Польше творятся страшные вещи. Настолько страшные, что ей нельзя этого знать. Она слышала слова: концентрационные лагеря, марши смерти.

Весенний вечер был светел. И все же Нелли казалось, что в сумраке скользят бесформенные тени. Они пугали ее. Но звать на помощь и кричать, что боишься темноты, не годится, ведь она уже взрослая.

Нужно думать о чем-то другом.

Завтра после обеда они поплывут на пароходе в Гётеборг: тетя Марта, тетя Альма, Эльза, Йон и Нелли. Сначала зайдут в обувной магазин и купят Йону новые ботинки. Затем – девочкам ткань на платье к выпускным экзаменам.

Нелли хотелось купить ткань с подсолнухами. Такое платье было в прошлом году на одной приезжей даме. Такой красоты Нелли не видела никогда. Крупные желтые цветки ярко выделялись на белом фоне.

Нелли представила, как она будет стоять в церкви с распущенными волосами, в платье с подсолнухами и петь! Если с вечера заплести из влажных волос много-много тугих косичек, волосы станут волнистыми, как у ангела.

Но тетя Альма не захочет покупать такую ткань.

– Слишком вычурно, – скажет она. – Возьмем эту, она лучше подходит.

И вместо золотых подсолнухов будет красный горошек или зеленая полоска.

Затем наступит самое прекрасное. В восемь часов они пойдут на площадь Гёта, на праздник. Будут речи и фейерверк. Наверняка Штеффи тоже придет туда. После парада они все переночуют у родственников тети Альмы в Гётеборге. Будет тесно, но на одну ночь это не страшно, так сказала тетя Альма. А вдруг Нелли отпустят к Штеффи, и она переночует у сестры? Они будут спать в одной кровати, как иногда спали у тети Марты, пока Штеффи не уехала в Гётеборг.

Нелли захотелось, чтобы Штеффи прямо сейчас оказалась рядом. Чтобы не было так одиноко. Эльза не в счет, она только дрыхнет и сопит.

Марши смерти.

Что рассказывала фрекен Бергстрём на уроке истории?

«Тысячи… умирали от лишений во время долгих переходов. Голод, холод, болезни…»

Но ведь это была другая война, давным-давно.

И ткань с желтыми подсолнухами.

«Завтра станет легче», – успела подумать Нелли и наконец заснула.

– Ты уедешь домой? – на следующее утро спросила Соня, когда они играли в школьном дворе. – Я имею в виду, в Вену?

Было заметно, что она долго размышляла над этим; ее лицо было серьезным, а голос слегка неуверенным.

– Наверное, – ответила Нелли. – Не знаю.

– Не уезжай, – попросила Соня. – Мне будет так скучно! Ты же не уедешь до экзаменов? А то кто будет петь соло?

Нет, до экзаменов она не уедет. Теперь, при свете дня, ее вчерашние мысли казались далекими. К чему беспокоиться о будущем? Впереди столько событий: поездка в Гётеборг, экзамены, летние каникулы…

Сегодня фрекен Бергстрём на всех уроках говорила об окончании войны. Она показала на карте Европы, как армии союзников наступали с востока, запада и юга, как были освобождены Польша, Чехословакия, Франция, Голландия, Дания, Италия, Австрия. Как один за другим пали немецкие города: Ганновер, Лейпциг, Нюрнберг и, наконец, Берлин. Она рассказала, как Гитлер совершил самоубийство в своем бункере, и прочитала вслух сообщение из газеты о капитуляции Германии.

Они пели норвежские и датские гимны, рисовали бумажные флажки и украшали ими класс.

– Хочешь нарисовать австрийский флаг? – спросила фрекен Бергстрём.

Нелли покачала головой. Она забыла, как выглядит флаг Австрии.

Штеффи с трудом верилось, что это правда. Весь вчерашний вечер она провела со Свеном и его друзьями. Сегодня вечером они снова встретятся. Он сам предложил. Она едва осмеливалась думать о том, что это означает.

Узнав, что Штеффи собралась на праздник со Свеном, Май не расстроилась, а если и расстроилась, то виду не подала. Лишь кивнула и сказала, что пойдет с родителями и родственниками.

Однако она заметно беспокоилась и, выходя из трамвая, по дороге в школу сказала Штеффи:

– Не бросайся в омут с головой. Действуй обдуманно. Ты знаешь, что я имею в виду.

Май была единственным человеком, знавшим правду об отношениях Штеффи и Свена. Если только он сам давным-давно, той весной, не рассказал обо всем Ирье.

Штеффи не могла сосредоточиться на уроке. Много раз она замечала, что не слушает, о чем говорит учитель. К счастью, большинство преподавателей тоже пребывали в эйфории. В этот день они не ждали от учеников особого усердия.

Штеффи решила не надевать вечером берет выпускника. Ей казалось, он ей не идет.

Зато она припудрила нос и слегка покусала губы, чтобы они стали ярче.

Штеффи и все члены семьи Карлсон сели в трамвай. Тетя Тюра, мама Май, надела красивое платье в цветочек и шляпку, не очень подходившую к ее полному лицу. Мальчики были тщательно причесаны. Шестилетней Нинни завязали большой красный бант. Особенно элегантно выглядела Бриттен, ей уже исполнилось шестнадцать, и она сама зарабатывала себе на жизнь. Бриттен была в светло-сером приталенном костюме, на голове – химическая завивка.

Штеффи вышла из трамвая раньше других. Родителям Май она сказала, что идет на встречу со старым другом, и никто не спросил, с кем.

Когда она подошла к скамейке в парке, Свена еще не было. Штеффи знала, что пришла рано, и все же почувствовала разочарование. Если бы Свен действительно хотел ее увидеть, разве не должен он был прийти заранее?

Штеффи села на скамейку. Часы на церкви Васа пробили один раз. Четверть восьмого.

Двадцать минут, двадцать пять. Штеффи уже решила уходить, но тут появился запыхавшийся Свен.

– Прости, – сказал он. – Тысячу раз прости! По пути я встретил столько знакомых, что думал, никогда сюда не доберусь.

Разумеется, Штеффи простила его. Быстрым шагом они прошли самым коротким путем к площади Гёта.

Весь город был там, по крайней мере, так казалось. Площадка у фонтана была заполнена, центральная улица Авеню битком забита людьми, некоторые находчивые горожане даже залезли на крыши домов по соседству с площадью Гёта.

Свен снова и снова встречал знакомых. Штеффи то и дело здоровалась с девочками из школы. Она представила Свена Хедвиг Бьёрк и ее английской подруге Дженис.

– Мы, кажется, не раз встречались в молочном магазине, – сказал Свен фрекен Бьёрк. – Должно быть, мы живем по соседству.

– Какие дни! – воскликнула Хедвиг Бьёрк. – Никто из нас никогда этого не забудет, я уверена. Стефания, а где же твой берет выпускника?

– Я испугалась, что потеряю его в давке, – солгала Штеффи. – Вчера его чуть не сдуло, когда я ехала в грузовике.

На высоких ступенях сменяли друг друга ораторы. Швед, норвежец, датчанин, чех. Штеффи и Свен тихо стояли и слушали. Толпа прижимала их друг к другу плечами.

«Вот бы он обнял меня, – думала Штеффи. – Не чтобы утешить. А чтобы мы были вместе».

В следующее мгновение Штеффи обрадовалась, что Свен этого не сделал. К ней протискивалась Нелли, за ней – тетя Марта, тетя Альма, Эльза и Йон.

– Вот это да! И вы здесь!

Нелли недоверчиво посмотрела на Свена. Она его не узнала. А вот тетя Марта узнала.

– Здравствуй, Свен, – сказала она и протянула руку в кружевной перчатке.

– Здравствуйте, госпожа Янсон, – вежливо ответил Свен.

– Штеффи, – сказала Нелли, – я вчера ждала, что ты позвонишь!

Штеффи почувствовала себя виноватой.

– Я собиралась, – сказала она, – но поблизости не оказалось телефона. Ты обиделась?

Нелли пожала плечами.

– Нет, ничего.

Но по лицу сестры было видно, что та расстроилась. А ведь она, Штеффи, старшая и отвечает за Нелли!

Они вместе посмотрели фейерверк. В заключение на сумеречно-синем небе зажглась огненная надпись «Да здравствует свобода и демократия!» На крышах виднелись темные силуэты людей.

Штеффи надеялась, что уйдет с праздника вместе со Свеном. В этот прекрасный весенний вечер можно было прогуляться. Посидеть на скамейке в парке.

Теперь это вряд ли возможно. Рядом с ней сестра и тетя Марта. Конечно, она рада встрече с ними, но жаль, что именно в этот вечер…

Люди рядом с ними принялись расходиться, а они все стояли и стояли. Зато попрощался Свен:

– Спасибо за вечер, Стефания, – сказал он. – Увидимся.

Увидимся. Когда? Как? Он же не дал ей своего адреса. Найти семью Карлсон в Сандарне будет нелегко. А спрашивать о чем-нибудь тетю Марту Свен никогда не осмелится. Штеффи поняла это по тому, как робко он с ней попрощался.

Значит, вот что это было. Случайная встреча старых знакомых. Приятно повидаться. До встречи. Пока.

– Можно? – спросила Нелли.

Штеффи не слушала.

– О чем ты?

– Можно мне переночевать у тебя?

– Конечно.

Штеффи обняла Нелли за плечи. Им надо держаться вместе.

Юдит замотала головой, и ее курчавые волосы облаком окутали лицо.

– Нет, я не ходила. Что мне там делать?

– Почему?

Штеффи догадывалась, что ответит Юдит, но не смогла удержаться от вопроса.

– Они радовались, что все станет как прежде, – сказала Юдит. – Датчане и норвежцы поедут домой. Шведам не придется больше покупать продукты по талонам, и появится настоящий кофе. Но для нас ничего не будет как прежде. Никогда. Зачем мне смотреть на их фейерверки?

Штеффи поняла, что имеет в виду Юдит. Она и сама думала об этом. Но все же…

– Как можно радоваться, если умерли миллионы людей? – продолжала Юдит. – Ты мне можешь ответить?

– Но если бы война не закончилась, умерло бы еще больше людей, – возразила Штеффи. – А вдруг немцы победили бы? И убили всех евреев в Европе?

– Разумеется, хорошо, что война закончилась, – вздохнула Юдит. – Но я не могу радоваться.

Они сидели рядом на кровати в комнатке, которую снимала Юдит. Больше сидеть было не на чем, из всей мебели – конторка, шкаф и тумбочка у кровати. Юдит переехала из Еврейского детского дома в комнату, которую снимала у вдовы на улице Экланд. Когда они молчали, за дверью слышалось шарканье госпожи Удельберг. Но в комнату Юдит был отдельный вход, поэтому Штеффи никогда не встречалась с пожилой хозяйкой.

– Она немного странная, – говорила Юдит. – Все ходит, ходит по квартире и вытирает с вещей пыль. Но плата невысокая, тетушка глуховата, поэтому никогда не жалуется на шум или на то, что я прихожу поздно. Если я хочу, могу готовить на кухне, хотя обычно ем на работе.

Юдит работала на шоколадной фабрике. Она экономила и откладывала деньги на поездку в Палестину, ждала, когда дадут разрешение на въезд. Кого туда впускать – решают англичане. Юдит рассказывала что-то про квоты и сертификаты. Ожидание затягивалось, но так как братья Юдит жили там еще с довоенных времен, она надеялась, что все в конце концов уладится.

– В любом случае, пока я не могу уехать, – говорила она. – Сначала узнаю, что с мамой, папой и Эдит. Живы ли они.

Эдит – старшая сестра Юдит. Ей было шестнадцать, когда Юдит эвакуировали в Швецию. Брали только детей, а Эдит была уже слишком взрослой.

– Можно провести расследование через Еврейскую общину, – размышляла Юдит. – Как ты думаешь? Или через Красный Крест.

Но Штеффи ничего не знала об этом.

– Заполняешь анкету на того, кого ищешь, и посылаешь местным властям в разные города и в лагеря перемещенных лиц в Германии. Завтра я схожу в контору. Может, пойдешь со мной? Ты могла бы узнать о своем отце.

В душе у Штеффи проснулась надежда. Оказывается, все так просто, так хорошо организовано!

Заполняешь анкету и получаешь ответ.

– С удовольствием.

В комнатке было душно. Юдит открыла окно и села с сигаретой на подоконник. Голубые кольца дыма исчезали в темноте.

Штеффи часто заходила к Юдит. У обеих не было денег на кондитерскую или кино, поэтому они встречались здесь, в комнате Юдит. Кроме Май, Юдит была единственной подругой Штеффи. В гимназии у нее было много знакомых, с которыми можно поболтать на перемене или выучить уроки после обеда, но ни одной по-настоящему близкой души. У Веры редко выдавалась свободная минутка. Ее малышу едва исполнилось полтора года, а Вера уже снова ждала ребенка.

Штеффи с трудом представляла себе, чем Вера занимается целый день, пока Рикард работает. Вряд ли с одним ребенком столько мороки. Да и уборка однокомнатной квартиры дело нехитрое. Но каждый раз при встрече Вера жаловалась, как много у нее дел, говорила, что не высыпается по ночам, а днем едва успевает присесть и выпить чашечку кофе.

В уголках Вериных губ появились недовольные морщинки, рыжие волосы потеряли блеск. Лишь играя с маленьким Гленом, она становилась прежней выдумщицей и хохотушкой.

Юдит затушила сигарету и спрыгнула с подоконника на пол.

– Я могу устроить тебя на фабрику, – сказала она. – Им понадобятся новые люди уже в июне. Ты ведь хотела поскорее начать работать?

Штеффи кивнула. Чем раньше она начнет зарабатывать, тем скорее сможет оплатить учебу в университете.

– Я надеюсь устроиться в лабораторию, – сказала она. – У Хедвиг Бьёрк есть знакомые. В Сальгренской больнице.

– Там хорошо платят? – спросила Юдит.

Вряд ли. Ей будут платить скромный оклад лаборанта, во всяком случае, поначалу. Возможно, на фабрике она зарабатывала бы больше. Но в лаборатории она приобретет знания, которые пригодятся, когда ее примут на медицинский. Или – Штеффи не хотела об этом думать – если у нее никогда не будет возможности учиться дальше, эта профессия подойдет ей больше, чем работа на фабрике.

Юдит бросила на нее взгляд, и Штеффи догадалась, о чем она думает: «Штеффи слишком утонченная натура, и работа на фабрике не для нее. Она – дочь врача из престижного района».

От широкой усаженной деревьями улицы в Вене, где жила Штеффи, было рукой подать до узкого переулка, где в обшарпанном старом доме ютилась семья ее подруги. Они приехали из одного города, но из разных миров.

За две недели до устных экзаменов Штеффи и ее одноклассницы узнали, какие предметы им придется сдавать. Штеффи достались математика, химия, биология и английский язык. Пришло время всерьез браться за учебу.

Тетя Марта шила ей белое платье. Берет, пиджак и туфли, подходящие к платью, Штеффи купила сама. Хорошо, что она отложила небольшую сумму прошлым летом, в июле, когда они с Май подрабатывали на почте.

Май помогла ей измерить объем головы. Студенческую фуражку[8] нельзя надевать раньше времени, это считается дурной приметой. С меркой, написанной на листке бумаги, Штеффи отправилась в универмаг и вернулась с фуражкой, завернутой в красивую шелковую бумагу. Она нашла пиджак, нарядный и недорогой, и пару светлых туфель на устойчивом каблуке.

Вернувшись из гимназии, Штеффи до ночи просиживала над книгами, а в выходные проводила за учебой весь день. Мама Май велела малышам не мешать Штеффи. Хорошо, что погода стояла теплая, и дети с утра до ночи гуляли на улице. Штеффи не замечала светлых весенних вечеров. Она была целиком погружена в изучение книг и исписанных формулами блокнотов.

Математика ее не беспокоила. Письменный экзамен она сдала успешно, без ошибок. Так же легко ей давались английский язык и биология.

Но химия оказалась трудным предметом.

– Не переживай, – говорила Май. – Ведь осенью у тебя была пятерка по химии. Даже если получишь четверку – не страшно. По остальным предметам у тебя прекрасные отметки.

Но Штеффи очень волновалась. Перед экзаменом она проснулась посреди ночи и полезла в книжку уточнять забытую формулу.

Май открыла заспанные глаза, когда Штеффи зажгла настольную лампу.

– Слава богу, мы не сдаем экзамены одновременно, – пробормотала Май. – Если бы мы вдвоем скакали ночью по спальне, это было бы уже чересчур.

– Какая ты хорошенькая! – воскликнула мама Май на следующее утро, увидев Штеффи в белом платье и пиджаке. Студенческая фуражка лежала в сумке, завернутая в шелковую бумагу. На шее висел амулет, давным-давно подаренный ей Свеном на Рождество.

В последний раз она надела берет выпускника. Во дворе гимназии Май пожелала ей удачи:

– Увидимся вечером. Ты все знаешь! Учителя будут потрясены.

В девять часов в классе собрались тридцать взволнованных одетых в белые платья девочек. Их поделили на группы по три человека, в соответствии с тем, какие предметы они будут сдавать. Экзамен принимают школьные учителя в присутствии инспектора из Главного школьного управления – он следит за соблюдением всех формальностей.

С математикой Штеффи справилась легко. Ей достался вопрос о гиппократовых луночках, который она знала как свои пять пальцев. Инспектор удовлетворенно кивал, ее учитель, господин Стрёмберг, тоже был доволен. По биологии она забыла латинское название одного растения, но в целом ответила хорошо.

Затем был перерыв на обед. Большинство девочек обедали дома, с родителями. Несколько человек пошли в кафе. Штеффи вяло жевала свой бутерброд, думая о том, что скоро начнется экзамен по химии.

Все, однако, прошло лучше, чем она могла надеяться. Экзамен снова принимал господин Стрёмберг, и Штеффи блестяще ответила на его вопросы.

– Благодарю, я доволен вашим ответом, – сказал он.

Штеффи облегченно перевела дух, но тут инспектор уперся локтями в колени и, положив подбородок на руки, подался вперед:

– Позвольте мне тоже задать вопрос фрекен Штайнер, – произнес он. – Не могли бы вы, фрекен, поведать нам о теории радиоактивного распада Резерфорда и Содди?

Штеффи пробил холодный пот. Буквы и знаки завертелись у нее в голове.

– Можно написать на доске?

Это давало ей по крайней мере минуту времени на раздумье.

– Пожалуйста.

Штеффи шла к доске, отчаянно пытаясь мысленно составить из знаков формулу. Она взяла в руки мел. В памяти неожиданно всплыл правильный ответ, и Штеффи начала писать, спокойно и уверенно.

Закончив, Штеффи повернулась и поняла по глазам господина Стрёмберга, что не ошиблась.

– Очень хорошо, – сказал инспектор. – Способным ученикам надо задавать трудные вопросы.

Экзамен по английскому языку тоже был сдан успешно. В два часа девочки снова собрались в классе.

– Ну, как ты?

– Этот инспектор в красном галстуке – просто кошма-а-ар!

– Зато Стрёмберг сегодня добренький, правда?

Вскоре разговоры стихли. Одни девочки принялись в волнении шагать взад-вперед по комнате, другие полностью погрузились в свои мысли. Первая красавица класса Маргит нервно грызла свои ухоженные ногти.

Штеффи выглянула в окно. Во дворе школы начали собираться люди. Они держали букеты цветов, венки и украшенные цветами шесты. За оградой стояли несколько автомобилей, тоже все в цветах и шведских флагах.

Время тянулось медленно. Плохой знак. Три часа… полчетвертого…

Наконец двери класса открылись. Вошел учитель, господин Сандгрен.

– Маргит, – позвал он, – подойдите ко мне на минуточку.

Маргит разрыдалась. Господин Сандгрен вывел ее в коридор. Через две минуты она вернулась.

– Все остальные сдали, – сказал Сандгрен. – Через десять минут можете выходить. Аттестаты получите у главного входа.

Девочки устремились в коридор. Штеффи поискала глазами Маргит, но та уже исчезла. Наверное, выбежала через черный ход, чтобы ни с кем не встречаться.

У дверей стояли учителя и держали конверты с аттестатами. Конверты быстро разошлись по рукам. Но никто в них не заглянул.

Выпускницы надели фуражки и запели студенческую песню.

Двери раскрылись. Солнечный свет ослепил Штеффи. Девушки выбежали в школьный двор, и вокруг сразу стало бело от их платьев.

Штеффи попала прямо в объятия тети Марты, дяди Эверта, Нелли, Май, тети Альмы и всей их семьи. Тут же были и Хедвиг Бьёрк, и Дженис, и даже Вера, которая на время с кем-то оставила ребенка. Пришли все близкие Штеффи люди. Даже несколько одноклассниц из прежней школы. Не было только Юдит. Ее не отпустили с работы. Штеффи осыпали цветами, а Хедвиг Бьёрк вручила ей студенческую трость с серебряным набалдашником.

Штеффи не сразу заметила Свена. Он стоял чуть поодаль. И подошел только тогда, когда Штеффи улыбнулась ему.

– Поздравляю, – сказал он, осторожно вешая ей на шею венок из красных роз. – Ты ведь не думала, что я о тебе забыл?

Студенческая песня продолжала звучать. Счастливицы, которых ждали автомобили, садились в них и уезжали.

– Давайте качать Стефанию, – предложил Свен дяде Эверту и отцу Май.

Она взлетала так высоко, что голова кружилась, и было немного страшно. Потом дядя Эверт и папа Май посадили Штеффи на скрещенные руки и так несли до самой трамвайной остановки.

Дружной компанией они отправились в Сандарну – мама Май пригласила всех на торт и кофе. В суматохе Штеффи улучила минутку и открыла конверт с отметками.

Математика – отлично. Биология – отлично. Химия – отлично!

Пятерки по всем предметам. Штеффи даже не смела на это надеяться.

Вечерело; тетя Марта и другие гости с острова, поблагодарив хозяев, распрощались. Они торопились на последний пароход. Штеффи жалела, что не успела толком с ними поговорить. А ведь дядю Эверта, например, она не видела с апреля, когда последний раз была на острове. Но Штеффи обязательно навестит их перед тем, как начать работать в больничной лаборатории.

– Ты придешь ко мне на экзамен? – спросила Нелли. – Будешь слушать, как я пою?

– Конечно. Я приеду на днях.

Май и Свен вместе со Штеффи отправились к ее однокласснице, у нее была просторная квартира и много гостей. Оттуда они перекочевали к другой девочке, и уже посреди ночи – к третьей, там были танцы.

Штеффи танцевала со Свеном. Жизнь казалась ей чудесной.

– Я позвоню, – сказал он на прощание.

Светало.

– У нас нет телефона. К тому же я пробуду неделю на острове.

– Вот мой номер, позвони, когда вернешься.

– Хорошо, – сказала Штеффи. – Я позвоню.

– Думаю, на груди стоит сделать вытачки, – говорит тетя Альма, сжимая губами булавки, чтобы не выпали. – Как же ты выросла! Трудно поверить, что тебе еще нет тринадцати.

Нелли покраснела. У нее первой в классе выросла грудь. Еще одно качество, которое отличало ее от других и которое она изо всех сил старалась скрыть.

– А нельзя просто сделать пошире?

Тетя Альма оторвала взгляд от боковых швов:

– Мы сделаем по складочке с каждой стороны. Это нетрудно. Платье будет сидеть на тебе прекрасно, вот увидишь.

Нелли провела ладонью по ткани в желтый цветочек. Она никак не могла на нее нарадоваться и корила себя за легкомыслие: грех уделять так много внимания платью. Следовало бы чаще вспоминать о тех, кто ходит в обносках, мерзнет и голодает. Сколько ее ровесниц обрадовались бы любому старому платью, даже не очень красивому!

Мечты о новом наряде немного отвлекали девочку от тяжелых размышлений. Поделиться своими сомнениями с сестрой ей так и не удалось. Да, она ночевала после праздника у Штеффи. Но оказалось, что Штеффи делит комнату с Май и ее двумя сестрами.

Ладно бы только Май, это ничего. У нее был такой добрый взгляд, она нравится Нелли. Но Бриттен с химической завивкой и Гуннель, которая вела себя так, словно Штеффи ее сестра! Нет, Нелли не смогла рассказать Штеффи ни о чем из того, что ее беспокоило. Да и не стоило заводить такие разговоры в День выпускника.

У Нелли был план. Примерно через год, выучившись домоводству на школьной кухне, она устроится в какую-нибудь семью. Лучше всего – присматривать за детьми, но можно мыть посуду, гладить и готовить. У нее будет стол, крыша над головой и скромная зарплата. Она накопит нужную сумму и даст Штеффи деньги на учебу.

Нелли не понимала, почему ее сестра так хочет учиться дальше. Сама она радовалась, что скоро закончит школу. Хотя брать уроки пения было бы здорово!

– Стой спокойно, девочка! – приказала тетя Альма. – Хочешь, чтобы я тебя уколола?

Она снова принялась сметывать вытачки на груди. Нелли выдохнула, чтобы грудь казалась меньше.

– Не делай так, – улыбнулась тетя Альма. – Ты же должна дышать в платье. Иначе как ты сможешь петь?

«Память на всю жизнь. Для всех нас».

Через десять лет тетя Альма скажет тете Марте или Эльзе:

– Помнишь Нелли? Как она прекрасно пела в церкви! Как ей шло то нарядное платье в желтый цветочек, которое я сшила!

И сама она лет через десять или двадцать, может быть, скажет Штеффи:

– Помнишь тетю Альму, она была такой милой! А то нарядное платье с желтыми розами, которое она сшила мне к экзаменам!

Нет, тетя Альма, не надейтесь!

Не будет никакой «памяти на всю жизнь».

Нелли не будет петь в церкви.

Нелли знала, что не найдет в себе мужества отказаться, глядя в глаза фрекен Бергстрём. Нужно устроить так, чтобы она не смогла петь.

Все оказалось легче, чем она думала. На последнем уроке математики Нелли вызвали к доске решать примеры на деление. Пока фрекен Бергстрём, нахмурившись, проверяла вычисления, Нелли улучила момент и спрятала кусочек мела в карман юбки.

Кусочек был маловат. Нелли уже собиралась попросить Соню проделать такой же трюк, когда наступит ее очередь решать у доски. Но передумала. Надежнее всего, если никто не узнает. Даже Соня.

Одного кусочка должно хватить.

Штеффи едва-едва успела к началу праздника, посвященного окончанию учебного года. Пробравшись в церкви на свободное место, она огляделась. В конце ряда через две скамьи от нее сидела тетя Альма.

Пригласили учеников. Первыми – младшие классы. Йон был серьезен, только галстук-бабочка съехал на бок. Тетя Альма попыталась остановить сына и поправить галстук, но не успела. Вот появилась Эльза в голубом платье. Последним вошел шестой класс.

«Как она похожа на маму», – подумала Штеффи. С распущенными волосами Нелли выглядела старше. Черты лица казались более тонкими и выразительными.

Платье было и вправду красивым. Волосы лежали мягкими волнами. Всем своим обликом Нелли напоминала ангела. И скоро все услышат ее ангельское пение.

Речь старшего преподавателя, как всегда, затянулась, хотя голос звучал веселее, чем в годы войны. Наконец он завершил выступление и начал награждать отличившихся учеников выпускного класса.

Нелли не было среди награжденных. «Ну и ладно, – подумала Штеффи, – у нее другие таланты». Она смотрела на младшую сестру, испытывая чувство гордости. Уже скоро. Сначала – солирует Нелли, а затем все вместе споют заключительный псалом.

Старший преподаватель вручил книгу последней ученице, та сделала книксен и поблагодарила.

– А теперь, – сказал старший преподаватель, – мы споем «Придет пора цветения».

Неужели Нелли не будет петь? Что случилось? Штеффи ничего не понимала. Но Нелли не выглядела разочарованной. Скорее, грустной.

Штеффи попыталась поймать взгляд тети Альмы, когда все поднялись, чтобы петь псалом. Но тетя Альма не обернулась.

«Придет пора цветения…»

Нелли не пела вместе с остальными. Лишь сосредоточенно смотрела прямо перед собой.

Тот, кто это подстроил, будет иметь дело со Штеффи! Как они могли: обещали, что Нелли будет петь, а потом передумали! Это жестоко!

Выходя из церкви, Штеффи поймала сестру за руку.

– Почему тебе не дали петь? Кто это решил? Старший преподаватель?

Нелли покачала головой.

– Я не могу, – осипшим голосом проговорила она. – У меня болит горло.

Штеффи пристально посмотрела на сестру. На больную она не похожа. Глаза немного блестят, но это может быть от слез.

– Ты говоришь правду?

– Слышишь, какой у меня голос?

– Стыд и позор! – воскликнула тетя Марта. – Неужели Альма… Нет, я никогда не понимала этого брака!

Тетя Марта и Штеффи сидели за кухонным столом и пили суррогатный кофе. Аккуратно обмакнув в кофе полкуска сахара, тетя Марта высосала из него жидкость и бросила сахар в темно-коричневый напиток.

– Я попробую с ней поговорить, – продолжила она, – однако с трудом верится, что это поможет. Альма всегда делала так, как хочет Сигурд. А он – крепкий орешек. Упрется и никого не слушает.

– Попробуйте, – попросила Штеффи. – Милая тетя Марта, попробуйте. Нелли так несчастна.

Тетя Марта похлопала Штеффи по руке.

– Хорошо.

Она помешала кофе.

– Представляешь, ее муженек собирается приобрести собственную лодку, – сказала тетя Марта. – Утверждает, что, рыбача с Эвертом, не получает свою законную долю прибыли. Можешь себе представить, чтобы Эверт кого-нибудь обделил? Да он скорее свое отдаст!

– Я знаю.

– Ты очень любишь Эверта. И он тебя.

– Да, я его люблю.

Штеффи хотела добавить: «И вас, тетя Марта». Но постеснялась. «Она и так знает, – подумала Штеффи. – Она знает».

– Подумать только, – вздохнула тетя Марта, – ты рассуждаешь как взрослый человек. Если бы в тот день, когда я первый раз тебя увидела, кто-нибудь сказал мне, что мы будем вот так сидеть и разговаривать, ни за что бы не поверила. Ты была такая маленькая, несчастная. Ничего не понимала, сказать ничего не могла… Бывали часы, когда я…

– …раскаивались?

– Нет, не то. Но мне казалось, что у других людей тебе было бы лучше.

– Я рада, что попала сюда, – сказала Штеффи. – Именно сюда, к вам.

– Мне хочется, чтобы ты знала: заботы о тебе были мне в радость. Жизнь стала светлее с тех пор, как ты живешь у нас. Несмотря на все трудности.

Никогда прежде они так не разговаривали друг с другом. Тетя Марта не любила душещипательных бесед, но сейчас ее слова звучали серьезно и даже торжественно. «Она готовится к тому, что я уеду, – подумала Штеффи. – А может, хочет уговорить меня остаться?»

Штеффи попыталась представить себе жизнь на острове. Неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом. Нет, ее дом был не здесь. Она любила тетю Марту и дядю Эверта, но ее дом был не здесь.

«Лишь бы дядя Эверт жил подольше, – думала Штеффи. – Тогда она не останется в одиночестве». В том, что тетя Марта проживет до ста лет, она не сомневалась ни на минуту.

А потом Штеффи все-таки сказала то, что хотела сказать:

– Тетя Марта, милая тетя Марта, я так вас люблю!

Когда приехали дачники, Нелли сидела на ступеньках крыльца и чистила картошку, лежавшую перед ней в оцинкованном тазу. Очищенные картофелины она клала в большую кастрюлю. Это была последняя прошлогодняя картошка – вялая, с глазками. Скоро появится молодая.

На дороге за забором показалась странная процессия. Впереди двигался высокий мужчина в костюме и шляпе, он нес дорожную сумку. За ним шла няня в голубом платье с белым передником. Она везла детскую коляску.

Замыкала процессию женщина. Чтобы ее получше разглядеть, Нелли приложила ко лбу руку козырьком. У женщины были угольно-черные коротко стриженные волосы, тонко выщипанные брови и алые губы. Платье эффектного красно-черно-белого цвета было слегка присборено на талии. Босоножки на высоких каблуках со шнуровкой вокруг лодыжки. Нелли никогда не видела таких женщин, и эта дама показалась ей очень красивой.

«Интересно, куда они направляются?» – успела подумать Нелли. Тут мужчина остановился возле калитки и, обернувшись, крикнул темноволосой женщине:

– Должно быть, это здесь! Желтый дом с застекленной верандой.

Мужчина открыл калитку. Гравий на садовой дорожке захрустел под его ботинками. Няня с коляской остановилась у калитки, следом подошла и вторая женщина.

– Извините! – обратился мужчина к Нелли. – Семья Линдберг здесь живет?

– Да.

– Мы – дачники, – представился мужчина. – Меня зовут Андерс Борг.

Он хотел протянуть Нелли руку, но передумал, увидев на ее пальцах грязь от картошки.

Дачники? Но ведь их ждали только завтра!

– Подождите минутку, – пробормотала Нелли, – я кого-нибудь позову.

Не успела она встать, как на крыльцо уже вышла тетя Альма, вытирая о фартук руки.

– Мы думали, вы приедете завтра, – сказала она.

Теперь и обе женщины подошли к крыльцу. Няня взяла на руки раскричавшегося малыша.

– Ты не позвонил? – спросила мужчину темноволосая женщина.

– Я думал, ты позвонишь, – ответил тот.

– Ты же знаешь, как я занята!

Мужчина повернулся к тете Альме:

– Мне очень жаль, – сказал он. – Вышло недоразумение. Надеюсь, госпожа Линдберг, мы не нарушили ваши планы?

– Не беспокойтесь, – ответила тетя Альма. – Прошу, заходите. А малыша, наверное, нужно покормить и поменять пеленки? Или это девочка?

Няня взглянула на часы.

– В половине второго, – сказала она. – Через полчаса.

Госпожа Борг кивнула.

– Фрекен Грета, вы можете пока поменять ему пеленки. Госпожа Линдберг вам покажет, где находится вода.

– Конечно, – сказала тетя Альма. – Пойдемте со мной. А ты, Нелли, проводи господ в их комнату.

Нелли стало стыдно. Она стыдилась своего старого передника и грязных от картошки ногтей. Стыдилась пятен пота под мышками у тети Альмы. Черноволосая дама так критически оглядела свое будущее жилье, что Нелли стало стыдно даже за гордость тети Альмы – шкаф со стеклянными дверцами, в котором хранились разные безделушки.

Госпожа Борг улыбнулась Нелли.

– Как тебя зовут?

– Нелли.

– Ты унаследовала темные волосы от папы? Ведь мама – блондинка.

– Она мне не мама, – буркнула Нелли. – Я приемный ребенок.

Женщина посмотрела на Нелли с интересом.

– Вот как! Почему же ты оказалась здесь?

– Карита, умоляю, не докучай девочке вопросами, – сказал мужчина.

Жена ответила ему раздраженным взглядом и снова повернулась к Нелли.

– Поговорим позже, – сказала она. – Мы наверняка подружимся.

Тут вернулась тетя Альма.

– Прошу вас, располагайтесь. Осталось прибраться в кухне и перенести в подвал наши постели. Если вам будет угодно подождать здесь, то, как только мы закончим, я покажу вам дом.

Нелли и Эльза бегали вверх-вниз по лестнице, перетаскивая со второго этажа в подвал подушки, одеяла и постельное белье, пока тетя Альма наводила порядок в кухне. Затем они помогли вытащить на просушку матрасы. Кастрюлю и оцинкованный таз с картошкой Нелли отнесла к дровяному сараю. Теперь было не до ужина.

Мальчик-носильщик привез на тележке множество дорожных сумок и решетки, из которых предстояло сложить детскую кровать. В тележке были и другие вещи: большой деревянный ящик, мольберт и чистые холсты в деревянных рамах разного размера. Мальчик занес все вещи на второй этаж и получил от господина Борга монету.

– Ну, вот и все, – сказала тетя Альма. – Не хотите ли осмотреть дом?

Супруги Борг проследовали за тетей Альмой. Няня сидела в кухне и кормила из бутылочки малыша.

Госпоже Борг не понравилось на втором этаже. Она велела вынести из комнаты кровать Эльзы и поставить вместо нее детскую кроватку. Здесь будут спать няня с малышом.

– Конечно, – сказала тетя Альма. – Конечно, как угодно.

– Мама, – позвала Эльза, – мама, тетя Марта пришла.

– Ты вовремя, – сказала тетя Альма тете Марте.

Пока они выносили кровать, госпожа Борг поднялась по узкой лестнице на чердак.

– Андерс! – крикнула она. – Иди сюда, посмотри!

– Что они там нашли? – вздохнула тетя Альма. – Там ведь один хлам.

Через некоторое время госпожа Борг спустилась.

– Какой чудесный чердак! – сказала она. – Такой светлый и просторный. Я понимаю, что он не входит в договор, но мы готовы заплатить вам за его использование.

– Зачем он вам?

Тетя Альма так устала, что у нее уже не было сил говорить вежливо.

– Я – художница, – объяснила госпожа Борг. – Я хотела поработать летом на пленэре, но почему бы не устроить и мастерскую? Раз есть подходящее помещение. Вы можете даже не выносить с чердака вещи, достаточно сдвинуть их в сторону.

– Сколько вы заплатите за чердак? – спросила тетя Альма.

Госпожа Борг обернулась к мужу. Тот назвал цену. Нелли мало разбиралась в финансовых вопросах, но поняла, что это большие деньги.

– Договорились, – сказала тетя Альма. – Марта, ты поможешь мне?

Потребовалось два часа, чтобы сделать на чердаке перестановку. Дети носили мелкие вещи. Тетушки, пыхтя, перетаскивали мебель и сундуки.

– Вот если бы Сигурд был дома, – вздыхала тетя Альма.

Они подмели пол, убрали паутину и вымыли окна.

Когда все было готово, Нелли огляделась. Она и прежде бывала на чердаке по поручению тети Альмы, но даже не подозревала, как красива эта комната.

– Ну и дамочка, – сказала тетя Марта. – Откуда она на твою голову свалилась?

– Ее муж позвонил по объявлению, – объяснила тетя Альма. – Представился архитектором. Ни слова не сказал о том, что его жена пишет картины. Сказал только, что у них пятимесячный малыш и что они возьмут с собой няню.

– А ее внешность! Ты хоть раз видела что-нибудь подобное?

– По-моему, она красивая, – сказала Нелли.

Но сказала тихо, самой себе, чтобы никто не услышал.

Работа в лаборатории не утомляла, но и не увлекала. Штеффи приходила к восьми утра и работала до половины пятого с получасовым обеденным перерывом. По субботам она заканчивала в час тридцать. В раздевалке на крючке висел ее белый халат, а верхнюю одежду она оставляла в шкафу. Штеффи мыла пробирки и колбы, стерилизовала их и расставляла по местам. Если ей поручали перевернуть пробирки, она заводила будильник и переворачивала склянки, когда раздавался сигнал. Штеффи вытирала рабочие столы, варила кофе, собирала грязные халаты и отправляла их в стирку.

В субботу вечером, в конце первой рабочей недели, Штеффи позвонила по номеру, который оставил Свен. Никто не ответил. На следующий день она позвонила снова. Никакого ответа. Штеффи надеялась, что они встретятся в выходные, но, очевидно, напрасно. Интересно, чем занят Свен? Семестр в университете закончился, работать во время каникул ему не надо. Может, уехал к морю или в горы? Забыл, что просил ее позвонить?

Одна из сотрудниц лаборатории предложила Штеффи с сентября переехать в ее съемную комнату, которая находится в частном доме в Энггордене, недалеко от больницы. Сама сотрудница поступила в школу медсестер и будет жить в общежитии. Штеффи согласилась.

– Не переезжай, – уговаривала ее тетя Тюра, когда Штеффи ей обо всем рассказала. Но Штеффи видела, как тесно живут Карлсоны. Когда она переедет, они разделят большую спальню пополам, и в одну половину поселят своих троих мальчишек. Эрику больше не придется спать в ванной, и, может быть, скоро в семье появится настоящая ванна, ведь война закончилась! Май и Бриттен сохранят за собой вторую часть спальни, а Гуннель с Нинни будут довольствоваться кухонным диваном, пока старшие девочки не вырастут и не станут жить отдельно.

Май расстроилась, узнав о планах Штеффи, а Гуннель была просто безутешна.

– Лучше бы переехала Бриттен, – твердила она. – Бриттен такая воображала!

Платье, в котором она была на выпускном, не подходит для свиданий. Свен узнает его и подумает, что ей нечего надеть. Хотя ей и вправду нечего надеть в ресторан. Май и Бриттен вместе со Штеффи перебирали вещи в гардеробе, пытаясь подыскать что-нибудь приличное. В конце концов Штеффи одолжила у Бриттен платье цвета морской волны с плиссированной юбкой. Оно было ей великовато, но Штеффи надела поверх платья белый пиджак, и получилось хорошо.

– Похоже на морскую форму, – сказала Бриттен. – Это сейчас модно.

Штеффи купила пару шелковых чулок и темно-красную помаду. Накрашенные губы выглядели иначе, они казались пухлыми и таинственными.

– Не слишком ярко?

– Очень эффектно, – сказала Бриттен. – Промокни губы салфеткой, припудри и сверху еще подкрась, так помада лучше держится, когда ешь. Или целуешься.

Май бросила на Бриттен недовольный взгляд.

– Ты о чем? Ах да, понимаю, у тебя же есть богатый опыт, и ты знаешь, как сохранить губную помаду при поцелуях!

Бриттен улыбнулась. У нее был постоянный поклонник, хотя ей исполнилось только шестнадцать лет.

– Неплохо бы надеть туфли на высоких каблуках. Но тут я ничем помочь не могу. Мои не подойдут, у тебя слишком маленькая ступня. Подойдут туфли, что были на тебе в день выпускного экзамена.

Когда Штеффи была готова и стояла в прихожей, Бриттен окинула ее критическим взглядом.

– Чего-то не хватает, – сказала она. – Какой-то изюминки.

Она исчезла в комнате и вернулась с красным поясом.

– Вот теперь хорошо, – сказала она, туго завязывая пояс на талии Штеффи.

Штеффи показалось, что пояс чересчур яркий. Разве без него плохо? Но ей не хотелось подвергать сомнению вкус Бриттен.

По пути к трамвайной остановке ей свистнул какой-то парень.

– Ты на танцы в Руту? – крикнул он. – Я тоже приеду туда, и мы с тобой потанцуем!

Танцы в Руте? Нет, больше никогда в жизни! Зачем только он напомнил ей об этом?

В трамвае Штеффи села на свободное место, тщательно расправила юбку и тут же забыла о словах незнакомого парня. Незачем вспоминать о прошлом в такой вечер.

В доме тети Альмы все изменилось. Карита Борг скатала ковры и сняла гардины в комнате на нижнем этаже.

– Свет! – сказала она. – Мне нужен свет!

На шкаф со стеклянными дверцами, где тетя Альма хранила свои сувениры и безделушки, она набросила кусок ткани с крупным узором из ярких цветов. Но фарфоровые салатники, в которые тетя Альма клала огурцы и свеклу, стояли на столе, наполненные охапками полевых цветов, сухой прошлогодней травой и причудливыми ветками.

Тетя Альма вздыхала. Эльза с Йоном жаловались на то, что им не разрешают играть во дворе, когда фрекен Грета выставляет коляску под яблоню.

Только Нелли не ворчала на новых постояльцев. Она следовала за Каритой Борг по пятам и в доме, и во дворе. Тетя Альма попросила ее не мешать госпоже Борг, но Нелли знала, что она не мешает.

– В компании веселее, – говорила Карита. – Вот начну писать, тогда мне потребуется уединение. Тогда не мешай.

Она разговаривала с Нелли почти как со взрослой. Она даже велела называть ее просто «Карита».

– Не тетя Карита?

– Никакой «тети»!

Но при тете Альме Нелли не осмеливалась называть Кариту по имени. Она говорила «госпожа Борг».

Андерс Борг провел на острове лишь два дня. Затем он уехал в какой-то город, где строили здание по его проекту, кажется, новую гостиницу.

Нелли раньше не знала, что, прежде чем строить дом, сначала нужно сделать его чертеж, и даже не догадывалась, что для этого существует особая профессия. Когда Сонин папа строил дом для старшего сына, который собирался жениться, у него не было никаких чертежей.

– Такие дома, – объяснила Карита, – строят по старинке. А современные здания всегда проектирует архитектор.

– Все?

– Да. Жилые дома, школы, больницы, гостиницы. Фабрики. Андерс проектирует любые здания.

Нелли задумалась.

– А концентрационные лагеря, – спросила она, – их тоже проектировал архитектор?

Карита была озадачена.

– Я об этом не думала. Но, скорее всего, да. Немецкие архитекторы. Какой ужас!

Малыш Кариты спал на воздухе почти целыми днями. Фрекен Грета говорила, что это полезно для здоровья. Каждые четыре часа она будила ребенка и кормила его из бутылочки. Если малыш просыпался раньше и начинал кричать, ему все равно приходилось ждать.

После кормления Карита брала ребенка на руки и держала, пока тот не начинал хныкать. Тогда фрекен Грета укладывала его в коляску и возила туда-сюда, чтобы он заснул.

Это был маленький мальчик. Мать назвала его Пабло, в честь великого живописца, которым она восхищалась.

– Можно мне подержать малыша? – однажды спросила Нелли.

Она сидела рядом с Каритой Борг на диванчике в саду. Маленький Пабло только-только поел и с довольным видом что-то лепетал.

– Конечно, – ответила Карита и передала ребенка Нелли.

Нелли держала малыша осторожно, его головка покоилась у нее на плече. Вот она слегка подула на мягкий пушок его волос, и малыш ухватился своей ручонкой за указательный палец девочки, а она стала тихо напевать ему одну из маминых колыбельных.

Карита поднялась, отошла от дивана на несколько шагов. Ее взгляд стал внимательным.

– Чудесно, – сказала она. – Я нарисую вас так. Хочешь побыть у меня натурщицей?

– Не знаю, смогу ли я.

– Это нетрудно. Нужно просто спокойно сидеть. Разумеется, мы будем делать перерывы, когда ты устанешь. Но ты должна позировать до тех пор, пока картина не будет готова. Хочешь? Тогда осенью я приглашу тебя на мой вернисаж.

– Верни…?

– Вернисаж. Это открытие выставки. Художнику дарят цветы, все пьют шампанское. Будет здорово.

Нелли кивнула.

– А Пабло? – спросила она. – Он же не может долго сидеть спокойно.

– Когда он проснется и будет послушным, я сделаю набросок, – сказала Карита. – Потом ты подержишь что-нибудь другое: куклу или подушку. Лицо Пабло я напишу, когда он заснет в коляске. О, это будет потрясающе!

– У тебя такой счастливый вид, – сказала Май. – Не идешь, а летишь.

Они случайно столкнулись на улице, когда Штеффи шла с трамвайной остановки домой после работы. Май работала в прачечной на площади Марии. Она начинала и заканчивала раньше Штеффи.

Девушки вместе отправились в «Консум» за продуктами к ужину.

– Я так рада за тебя, – продолжала Май.

Она улыбалась, но глаза оставались грустными.

Штеффи замерла.

– В чем дело, Май?

– Что ты имеешь в виду?

– Я же вижу, что-то не так. Мы ведь договорились ничего не скрывать друг от друга.

– Все меняется, – вздохнула Май. – Ты скоро уедешь от нас. А теперь еще Свен…

– Но это никак не скажется на наших с тобой отношениях.

– Да, конечно.

– Я не понимаю. Ты – моя лучшая подруга. А Свен – это совершенно другое.

– Помнишь, – сказала Май, – много лет назад мы разговаривали о Хедвиг Бьёрк и ее подруге. Они не выходят замуж, хотя наверняка им делали предложение. Они выбрали работу и дружбу. Я сказала, что тоже хотела бы так жить. А ты ответила…

– …что одно другому не мешает. Любовь, муж и ребенок. Работа и дружба. Я продолжаю так думать. И не собираюсь бросать тебя, Май.

Глаза Май блеснули за стеклами очков.

– Ты мне как сестра. Даже больше, чем сестра.

В следующую секунду Май рассмеялась.

– Не понимаю, что на меня нашло! – воскликнула она. – Я стала такой чувствительной. Кстати, раз уж я заговорила о сестрах, пойдем покормим их и мальчишек ужином.

– Штеффи, тебе письмо, – сообщил Курре хрипловатым ломающимся голосом, как только Май и Штеффи пришли домой. – Оно лежит на твоей кровати.

Письмо! Сердце у девушки екнуло.

– С иностранной маркой, – добавил Улле так же хрипло, как и его брат-близнец. – Можно, я возьму ее для своей коллекции?

– А ну, тихо! – прикрикнула на ребят Май. – Оставьте Штеффи в покое, бездельники!

А вдруг… Нет, это невозможно… И все-таки, вдруг письмо от папы?

Конверт лежал на кровати. Штеффи сразу поняла, что надеялась зря. Адрес был напечатан на машинке, а не написан папиным почерком.

Но все равно, это новости о нем. Наверное, папа по какой-то причине не смог написать сам.

Штеффи торопливо разорвала конверт и достала лист бумаги.

В руках оказался один из заполненных ею формуляров. В правом углу косо поставленный штамп и подпись. Первых слов она не поняла, потом «Варшава» и два слова по-немецки:

Nicht gefunden. Не найден.

Штеффи медленно обернулась. В дверях стояла Май.

– Он…?

Штеффи покачала головой.

– Написано, что его не нашли, кажется, в Варшаве. Я не все поняла. Попрошу Юдит посмотреть.

Май обняла Штеффи.

– Сколько еще таких бумаг ты послала?

– Кажется, шесть. И еще несколько через Красный Крест, но, скорее всего, их анкеты направляют в те же места.

– Значит, надо просто еще подождать, – сказала Май.

После ужина Штеффи поехала к Юдит, чтобы показать полученный документ.

– Centr. Komitet Zydowski, – прочитала Юдит. – Центральный комитет евреев Польши в Варшаве. Они не нашли никаких данных о твоем отце. И о моей семье тоже. Вчера я получила такое же письмо.

Юдит отложила формуляр, открыла окно и закурила.

– Знаешь, – сказала она, – я думаю, мы сами найдем их быстрее.

– Как? Хочешь сказать, нам нужно ехать в Германию? Или в Польшу?

– Сюда привозят узников лагерей, – ответила Юдит. – Их очень много. Война кончилась, и шведы принимают тех, кто выжил. Есть больницы и лагеря перемещенных лиц. Мы можем обратиться туда. Многих наверняка привезут на кораблях в Гётеборг.

Энергичность Юдит была заразительна.

– Как мы узнаем, когда они приедут?

– Наверняка об этом знают в Еврейской общине, – ответила Юдит. – Я теперь там часто бываю. Познакомилась с молодыми людьми и девушками, которые тоже хотят уехать в Палестину. Как мне с тобой связаться, если я что-нибудь узнаю?

– Позвони мне на работу. Я дам тебе номер телефона. Но звони, только если что-то важное. Пользоваться телефоном для личных нужд у нас нельзя.

Штеффи не упомянула о том, что на днях получила выговор за то, что разговаривала со Свеном. Это было в обеденный перерыв, но заведующая лабораторией строго запретила занимать телефон без особой надобности.

Юдит ничего не знала о Свене. Не знал никто, кроме Май. Чувство, возникшее между Штеффи и Свеном, было еще таким новым и хрупким!

Они встречались несколько раз после того вечера в парке Трэгорн. Гуляли, пили кофе, много беседовали и еще больше целовались.

Однажды вечером Штеффи и Свен пошли в ресторан, где Свен и его друзья были завсегдатаями. В этот раз Штеффи чувствовала себя увереннее и непринужденнее. Свен не делал тайны из их отношений.

Она и Свен.

Штеффи наконец получила то, о чем в тринадцать лет мечтала долгими осенними вечерами, сидя в парке Нэкрусдаммен. Она получила Свена.

У нее были все основания чувствовать себя счастливой.

Но Штеффи не покидало чувство, что ее счастье непрочно и разлетится на куски, стоит сделать хоть одно неверное движение.

– Корабль прибывает завтра, – возбужденно затараторила в трубку Юдит. – Утром, из Любека. Сможешь отпроситься?

– На весь день?

– Нет, давай встретимся в четыре. Я узнаю, куда их отправят. Им нужно пройти дезинсекцию и получить одежду. К вечеру их распределят по разным больницам. Многим наверняка требуется лечение.

Подруги договорились о встрече. Штеффи вернулась к работе.

Нужно отпроситься у заведующей лабораторией. Что сказать? «Мой папа приедет из концентрационного лагеря. Может быть». Если бы Штеффи знала наверняка, что папа приедет на пароходе из Любека, она бы не раздумывала. Но она ведь пока ничего не знала.

Штеффи решила сослаться на болезнь. Мигрень, боль в животе или еще что-нибудь, что лечится за один день. Она не любила лгать, но ничего другого придумать не могла.

На следующее утро Штеффи, как обычно, отправилась на работу. Зачем терять весь дневной заработок? Часа в три она почувствует недомогание и отпросится домой.

Придумывать ничего не пришлось. Еще с утра Штеффи так нервничала, что разбила пробирку и порезала палец. Через некоторое время она уронила на пол готовый препарат и испортила его.

– Стефания, что с тобой сегодня? – спросила заведующая лабораторией. – Ты плохо себя чувствуешь?

– Не-нет, – запинаясь, ответила Штеффи. – Голова немного кружится.

– Болит?

– Немного.

– Тебе лучше пойти домой, – посоветовала заведующая. – А то от тебя больше вреда, чем пользы. Отлежись и приходи завтра, если поправишься.

Чувствуя угрызения совести, Штеффи повесила в шкаф белый халат и надела пальто. Она дала себе слово, что завтра наверстает упущенное в работе.

Каждое утро Нелли надевала платье с желтыми цветами и поднималась по узкой лестнице на чердак. Час или больше она неподвижно сидела на стуле со спинкой, накрытой яркой тканью, пока Карита работала у мольберта. Пабло наверх не брали. Вместо малыша Нелли держала старую куклу с закрывающимися глазами. Кукла была легче ребенка, и, самое главное, она не брыкалась.

– Неужто ты способна так долго сидеть? Ты ведь у нас непоседа, – удивлялась тетя Альма.

Она, кажется, не замечала, что Нелли в это лето вела себя непривычно тихо. Временами просто сидела, глубоко погрузившись в свои мысли. Добровольно вызывалась помочь в домашних делах, сама гладила свои платья и блузки.

Нелли не хотела быть в тягость. Старалась быть полезной. Надеялась, что тогда тетя Альма оставит ее, несмотря ни на что.

– Давайте я, – предлагала Нелли, едва тетя Альма разводила мыльную воду для мытья пола.

– Этому нас учили на школьной кухне, – говорила она, когда тетя Альма собиралась чистить медные подсвечники и мельхиоровые подносы. – Я сделаю.

Тетя Альма бросала на нее короткий взгляд, открывала рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли у нее с языка.

Нелли понимала, о чем думает тетя Альма: «Девочка не догадывается о том, что ей придется уехать. Лучше ей пока ни о чем не знать».

Нелли знала, она обо всем знала.

Она не пыталась заискивать. Она просто хотела, чтобы тетя Альма решила оставить ее, вопреки мнению дяди Сигурда.

А если нет, что тогда? Только не детский дом, все что угодно, только не это!

Месяц назад лето казалось долгим. И вот уже на дворе июль, воздух дрожит от зноя, в мелководных бухтах гниют водоросли, у морских птиц подрастает молодняк. Скоро лето закончится, и тогда…

Если бы Карита Борг могла ей помочь! Кажется, Нелли ей нравится. Нелли могла бы жить у четы Борг и помогать им по хозяйству. Маленький Пабло больше любит Нелли, чем фрекен Грету, это видно. Глядя на Нелли, мальчик улыбается, лепечет и машет ручками.

Фрекен Грета не одобряла того, что Нелли достает малыша из коляски. Няня хотела, чтобы он лежал там, пока не придет время менять пеленки и кушать. Но ведь он все равно не спал и так радовался! Нелли не могла удержаться и брала мальчика на руки. Карита была не против.

– Дети любят других детей. Вы же видите, фрекен Грета, как он доволен.

– Он избалуется, – возмущалась фрекен Грета. – И вы с ним намучаетесь. Ты вымыла руки, Нелли? Маленькие дети восприимчивы к бактериям.

Нелли пошла обратно к хижине. Соня – за ней. Они расставили на столе «тарелки» и сделали вид, что разжигают в печи огонь.

Где-то вдали глухо заворчал гром. Нелли подошла к окну и выглянула на улицу. С берега стеной надвигалась свинцовая туча.

– Погода портится.

Через несколько минут хлынул дождь. Бушующая стихия заставила Нелли и Соню искать убежища в хижине. Капли гулко стучали по разбитой черепице. Струи воды стекали по голым рукам и ногам девочек.

– Ой, я промокла насквозь, – пожаловалась Соня.

Йон!

Нелли совсем про него забыла. Один в лодке, под проливным дождем!

– Йон! – воскликнула она. – Нам нужно забрать Йона!

Они выбежали под дождь и бросились к мостику, спотыкаясь в мокрой траве. Платья липли к телу, волосы – к голове.

– Йон! Йон!

Он оказался довольно далеко от берега. Волны гнали лодку к устью бухты. Йон пытался отталкиваться веслом, но не доставал до дна.

– Нелли! – кричал он. – Тут очень глубоко!

Ветер и дождь били им в лицо. Нелли бежала, прыгала, карабкалась по скалам, окружавшим бухту.

– Подожди, Йон! Я иду!

Она скользила, падала, снова поднималась. Теперь уже осталось недалеко. До лодки было десять-пятнадцать метров.

– Бросай веревку! – крикнула она.

Йон взял конец веревки и кинул его Нелли. Веревка не долетела, упала в воду.

– Еще раз!

Йон дрожал и плакал. Он снова и снова бросал веревку, но все тщетно.

– Нелли! – вдруг завопил он. – Лодка тонет!

Нелли сама это видела. Лодка погружалась все глубже. Она наполнялась и сверху, и снизу.

– Я иду! – снова крикнула она и бросилась в воду.

Одежда прилипала к телу, туфли тянули ноги вниз. Но до лодки недалеко, и вот Нелли уже ухватилась за бортик.

– Я не смогу дотянуть лодку до берега, – тяжело дыша, сказала Нелли. – Прыгай в воду, я поплыву с тобой.

– Нет! – всхлипнул Йон. – Нет! Нет!

– Прыгай! Иначе утонешь!

Йон начал медленно и неловко расстегивать пуговицы на рубашке.

– Оставь одежду! Иди ко мне!

Йон сел на край терпящей бедствие лодки и соскользнул вниз. Он оказался дальше, чем рассчитывала Нелли, и ушел под воду с головой, прежде чем она успела его подхватить. Нелли вытащила Йона. Тот кричал и отплевывался.

– Тихо! Не бойся, я тебя довезу!

Нелли с Соней тренировались в оказании первой помощи. Но гораздо легче тянуть партнера, который умеет плавать и только притворяется утопающим, чем испуганного восьмилетнего мальчугана, который в панике дергается и отчаянно лупит по воде руками.

– Тише, а то мы оба утонем!

Йон перестал брыкаться. Нелли плыла на спине, держа его над собой. До скалы рукой подать, но камни мокрые и скользкие. У нее не хватит сил затащить мальчика наверх. Нелли решила попытаться доплыть до бухты. Там уже неглубоко и можно дойти до берега.

Нелли опустила ногу вниз. Нащупала ногой камень. Оттолкнулась от него и еще немного проплыла. Снова поискала дно. Пока глубоко.

– Нелли! – крикнула с берега Соня. – Тебе помочь?

Ноги Нелли коснулись дна. Она стояла, вода доставала ей до подбородка.

– Нет! – крикнула она Соне. – Я сама!

Она шла спиной вперед и тащила за собой Йона. Скоро станет мелко, и он сможет идти сам.

Промокшие насквозь, они, шатаясь, выбрались на берег неподалеку от мостика. На поверхности воды виднелись лишь края бортов лодки.

– Лодка утонула, – сказал Йон.

– Да.

Нелли села на камень. Вода струями стекала по ее лицу. Постепенно она осознавала, что натворила. Она спасла Йону жизнь, а до этого чуть его не убила.

– Йон, – сказала она. – Ничего не говори тете Альме про лодку. Она рассердится. Понимаешь?

– А что мне ей сказать?

– Скажи, что мы играли на скалах, ты поскользнулся и упал в воду. А я тебя вытащила.

Йон кивнул.

– Обещаешь?

– Да.

Он стряхнул с колена налипшие водоросли.

– Это был немец, – сказал Йон. – Он тянул меня вниз. Я расскажу об этом маме.

– Глупости, – возразила Нелли. – Немец мертв и похоронен. Он не мог ничего сделать. Просто скажи, что поскользнулся.

Соня заплакала.

– Никогда больше сюда не пойду, – всхлипывала она. – Никогда!

– Не будь такой трусихой, – сказала Нелли. – Ничего страшного не произошло.

Штеффи загорелась идеей отправиться в Уддеваллу на велосипедах. Наконец-то после долгого ожидания появилась возможность действовать. Она даже не очень расстроилась, получив телеграмму из Праги:

«Антон Штайнер не значится в наших списках. Еврейская община. Прага».

«Ну и пусть Еврейская община в Праге ничего не знает о папе. Он, может быть, находится гораздо ближе», – внушала она себе.

Свен от всей души поддержал идею с поездкой в Уддеваллу. Он предложил составить им компанию, но Штеффи отказалась.

– Юдит будет чувствовать себя лишней. Мы должны сделать это вдвоем: я и она.

Свен понял. Он научил Штеффи ставить палатку и раздобыл для Юдит еще один спальный мешок.

Тетя Марта была настроена более скептически, когда Штеффи приехала на остров за велосипедом.

– До Уддеваллы довольно далеко. А потом еще нужно возвращаться. Под силу ли вам? Не проще ли послать туда запрос?

Штеффи думала об этом. Но…

Даже если папы там нет, могут быть люди, встречавшие его и знающие, где он.

– Ладно, поступай как хочешь, – сказала тетя Марта. – Ты уже взрослая. Не то что в прошлый раз, когда ты отправилась по льду и чуть не заблудилась.

Это случилось в ее первую зиму на острове. Штеффи тогда попыталась пройти по замерзшему морю до Гётеборга – узнать в комитете помощи, могут ли они принять в Швеции папу с мамой. Тетя Марта узнала об этом приключении лишь в прошлом году.

– Будь осторожна, – предупредила тетя Марта. – Две девушки на дороге!

Штеффи пообещала быть начеку.

Она ничего не сказала сестре. «Глупо ее обнадеживать, – подумала Штеффи. – Тем более, что она не может туда с нами поехать». Вот если Штеффи найдет папу, она возьмет с собой Нелли, и они вместе отправятся к папе на поезде.

К тому же Нелли, судя по всему, была сильно увлечена общением с художницей, которая снимала у тети Альмы дом. Нелли с гордостью сообщила, что позирует для картины.

– Позируешь?

Штеффи вспомнила, что рассказывал Свен об Ирене.

– Надеюсь, в одежде?

– С ума сошла? – ответила Нелли. – Конечно, в одежде. Я позирую в экзаменационном платье. И держу на руках куклу вместо Пабло, малыша Кариты.

Штеффи ничего не поняла.

– Увидишь картину, когда она будет готова. Я спрошу у Кариты, можно ли взять тебя на вернисаж. Ты знаешь, что такое вернисаж?

– Знаю.

Штеффи сказала и тут же пожалела. Надо было дать Нелли возможность проявить свою осведомленность.

Нелли поджала губы:

– В общем, я спрошу Кариту, но не знаю, разрешит ли она. Это только для приглашенных.

В субботу после обеда девушки отправились в путь. Палатку крепко привязали к багажнику Штеффи, спальные мешки везла Юдит. В велосипедных сумках, которые им одолжила приятельница Юдит, лежали еда, зубные щетки, мыло, теплые свитера и смена белья.

Они проехали мост через Гётаэльвен. День был теплым, ветерок приятно обдувал тело. Дорога шла под гору, дальше начинались жилые кварталы района Хисинген. Потом застройки начали редеть, и через некоторое время девушки оказались за городом.

Местность стала холмистой. Справа от дороги до берега реки простирались цветущие луга. Слева темнел лес, уступая кое-где место большим деревянным особнякам или крестьянским хуторам.

У одного из них девушки остановились и попросили воды. Дружелюбная крестьянка разговорилась с ними, одновременно продолжая кормить кур:

– Куда едете, девочки?

– В Уддеваллу, – ответила Штеффи.

– Далеко. Но я вижу, у вас есть палатка? Отпуск на берегу?

– Да, – поспешно ответила Юдит.

– А вот у нас отпуска не бывает, – вздохнула крестьянка. – Но вы же городские, да?

– Спасибо за воду, – буркнула Юдит. – Нам пора.

Они повели велосипеды к шоссе.

– Что на тебя нашло? – спросила Штеффи. – Почему ты ее так резко оборвала?

– Слишком любопытная, – ответила Юдит. – Зачем она нас расспрашивает?

Девушки поехали дальше и вскоре увидели на высоком холме каменные стены крепости Бохюс. Через некоторое время вкусно запахло с кондитерской фабрики в городке Кунгэльв.

– Неплохо бы сделать привал и перекусить, – предложила Штеффи. – Ты не проголодалась?

– Проголодалась.

Подруги занялись поиском подходящего места. Наконец они увидели впереди озеро.

– Тут?

– Да.

Девушки сели на берегу и распаковали пакет с едой. Солнце припекало, вокруг жужжали мухи. Штеффи захотелось искупаться.

– Давай окунемся?

Юдит поморщилась. Она не умела плавать.

– Тут наверняка мелко. Пошли, проверим.

У берега было неглубоко, но мешали заросли тростника. Штеффи нашла мостик, к которому была пришвартована лодка. Тростник тут не рос, а вода доходила до пояса.

Ни Штеффи, ни Юдит не взяли с собой купальники, но вокруг было пустынно, и они решили купаться голышом.

Полотенец тоже не взяли. Пришлось натягивать одежду на мокрое тело. Но в жару это было даже приятно.

Все, что лежало в пакете, который утром вручила им тетя Тюра, оказалось очень вкусным. Бутерброды с сыром, с колбасой, вареные яйца. Кофе из красного термоса, который папа Май обычно брал с собой на работу.

– Оставим немного на вечер, – сказала Штеффи, хотя в тот момент ей хотелось съесть все до крошки. – Мы ведь снова проголодаемся.

От Куде дорога шла вдоль железнодорожных путей. Мимо прогрохотал товарный поезд со множеством вагонов. С вершины холма девушки увидели вдали за деревьями море, и, когда выехали к Стенунгсунду, море раскинулось перед ними до самого горизонта. По одну сторону от шоссе была железная дорога, по другую – совсем рядом – вода.

Они ехали уже много часов, но все еще были далеко. Теперь они двигались медленнее, чем в начале пути, а в середине долгого подъема и вовсе остановились.

Свежесть после купания исчезла. Штеффи вспотела и устала.

– Пойдем пешком?

Юдит кивнула.

Подъем показался им бесконечным.

«Лучше бы поехали на поезде, – думала Штеффи. – Бог с ними, с деньгами. А вдруг у нас не хватит сил?»

Наконец они достигли вершины холма. Долгий пологий спуск стал им наградой. Девушки пересекли железную дорогу и снова стали взбираться на холм, правда, уже не такой крутой и высокий. Дальше – прямая дорога, окаймленная высокими елями, и широкая долина, где паслись коровы с телятами.

Солнце стояло еще высоко, но свежесть воздуха напоминала о приближении вечера. Дышалось легче. Неподалеку от Юнгшиле горы стали выше и круче. Девушки остановились у мелководной бухты по соседству с пляжем и немного походили по воде. Здесь было слишком людно, и они не отважились плавать без купальников.

У Штеффи болели ноги и спина. От станции Грухед до Уддеваллы было рукой подать. Штеффи определила это по карте и с облегчением увидела впереди красное кирпичное здание вокзала. Скоро финиш.

Последний отрезок пути они ехали над обрывом, дорога петляла, как альпийская тропа. На последнем повороте они увидели внизу Уддеваллу.

– Давай остановимся здесь, – предложила Штеффи. – Поставим палатку, а завтра рано утром поедем в город.

Юдит слезла с велосипеда. Она была бледна.

– Не думала, что это так далеко, – призналась она.

– Я тоже!

После того как девушки разбили палатку, у них едва хватило сил доесть то, что оставалось в пакете.

Только они залезли в спальные мешки, как начался дождь. Капли забарабанили по крыше, а зеленоватый свет, который еще недавно сочился через ткань палатки, померк, и стало темно.

– Теперь рассказывай, – потребовала Юдит.

– О чем?

– Начни с того, кто дал тебе палатку и спальные мешки.

– Я ведь уже говорила.

– «Старый знакомый». Так кто он?

Или она расскажет правду сейчас, или не сделает этого никогда. Полуправда только все осложнит. Штеффи хорошо помнила, как запуталась в собственной лжи, когда пыталась убедить одноклассниц – Гарриетт и Лилиан – в том, что она встречается со Свеном.

Теперь они действительно встречаются – зачем это отрицать?

Да и случай для рассказа удобный. В зеленоватом полумраке они с Юдит едва различали лица друг друга.

– Его зовут Свен. Он мой старый знакомый, хотя сейчас… он гораздо больше, чем знакомый.

– Ты в него влюблена?

– Да.

– А он в тебя?

– Думаю, тоже.

Стало тихо. Штеффи скорее почувствовала, чем увидела, что Юдит подалась вперед. Ее лицо оказалось совсем рядом, когда она спросила:

– Он еврей?

– Нет. Он сын тех людей, у которых я жила, когда переехала в Гётеборг.

– Сын доктора и его ужасной жены?

– Да, но Свен совсем не такой. Он не разделяет их взглядов.

– Как ты можешь? – возмутилась Юдит. – Встречаться с гоем[13]? После всего, что мы пережили!

– Что ты имеешь в виду?

– Немцы убили миллионы евреев. Тебе не кажется, что наш долг – позаботиться о том, чтобы наш народ жил дальше?

Это прозвучало как обвинение. Юдит села спиной к стенке палатки, согнув колени и подтянув их к груди.

– Значит, я должна выйти замуж за еврея и родить еврейских детей?

– Да, должна.

– Еврейские дети, арийские дети – какая разница?

– Как можно сохранить память, если будешь как все?

Память. Память о маме. «Она жива до тех пор, пока живы мы с Нелли, – подумала Штеффи. – А когда у меня будут дети, я покажу им ее фотографии и расскажу о бабушке. Тогда она станет жить в их памяти. Кем бы ни был их папа».

– Я люблю его, – сказала Штеффи. – Меня не волнует, откуда он. Важно, что он – Свен.

– Значит, по-твоему, неважно, откуда мы родом?

– Неважно.

– Не понимаю, – сказала Юдит. – Я бы на твоем месте чувствовала себя так, словно топчу все, что родители вложили в меня в детстве.

– Ты же знаешь, наша семья не религиозна. Мои родители были бы рады, что у меня есть любимый человек, который любит меня.

– А те, кто погибли?

– Я скорблю о них так же, как и ты. Но я живу своей, а не их жизнью.

– Мы слишком разные, – сказала Юдит. – Иногда я совсем тебя не понимаю. Но все же…

Она замолчала.

– Что?

– Все же ты мне очень нравишься, Штеффи.

– И ты мне. Хотя ты самый упрямый человек из всех, кого я знаю.

Смех разрядил напряжение. Штеффи и Юдит заснули в своих мешках, тесно прижавшись друг к другу.

Утром снова светило солнце, но палатка намокла под ночным дождем. Девушки встряхнули ее и повесили на дерево сушиться, а сами пока собирали вещи. Слегка подсушив брезент, они скатали палатку и привязали к багажнику Штеффи.

– Как я хочу есть! – сказала Юдит. – Я бы даже съела две порции овсянки, хотя терпеть ее не могу.

– Остановимся и перекусим по пути в больницу. Наверняка нам встретится какое-нибудь кафе.

Они скатились с холма и въехали в город. После дождя воздух был свеж и прохладен. Людей на улицах в это раннее воскресное утро было мало.

Они отыскали кафе, где сервируют завтрак.

– У них есть овсянка, – сказала Штеффи. – Заказать тебе двойную порцию?

– Спасибо, я лучше бутерброд.

Женщина за стойкой с любопытством слушала, как подруги разговаривают между собой по-немецки.

– Вы из Маргретегерде?

Штеффи узнала название. Там была школа, служившая временным госпиталем.

– Нет, мы едем туда.

– Я так и подумала, – сказала женщина. – Их-то ведь не выпускают в город.

Девушки заказали по чашке кофе и по бутерброду и сели за столик у окна. Женщина исчезла за занавеской, отделявшей зал от кухни. Через некоторое время она вернулась, неся две чашки кофе и четыре огромных бутерброда.

– Простите, – сказала Штеффи. – Мы заказали только по одному бутерброду.

– Мне показалось, вы голодны, – ответила женщина. – А если нет, отдайте два бутерброда кому-нибудь из этих несчастных в больнице. Я угощаю.

Она не взяла плату за заказ. Штеффи с Юдит съели два бутерброда, а еще два попросили завернуть. Пригодятся на обратном пути.

– Мы очень вам благодарны.

– Не за что. На здоровье.

– Вот видишь, – сказала Штеффи Юдит, садясь на велосипед. – Есть шведы, которые умеют сочувствовать.

Юдит кивнула.

– Да, добрая женщина.

Женщина из кафе объяснила, как доехать до маргретегердской школы. Школа находилась в центре города неподалеку от парка с живописными клумбами и фонтаном в виде обнаженной женской фигуры.

Это было трехэтажное здание из коричневого кирпича. Длинный фасад, обращенный к парку, выглядел мрачно из-за высоких темных окон. Школьный двор окружала низкая кованая ограда, перед ней – выше человеческого роста забор из колючей проволоки с табличкой:

За колючей проволокой по школьному двору, усыпанному гравием, передвигались несколько фигур в серой одежде. Еще какие-то люди стояли в тени двух высоких деревьев – другой растительности во дворе не было. Хотя на противоположной стороне улицы щеголяли красотой цветочные клумбы на фоне ухоженного паркового газона.

– Пойдем поближе, – предложила Штеффи – Спросим, как войти.

Они прошли вдоль забора и остановились напротив группы под деревьями. Это были пятеро мужчин. Все курили. Издалека они казались дряхлыми стариками, но, подойдя ближе, Штеффи увидела молодых парней, почти своих ровесников. Их лица были желтовато-бледными и худыми, движения медленными, словно мужчины экономили силы.

Один из парней увидел девушек и что-то крикнул. Штеффи не поняла, но Юдит приблизилась к забору из колючей проволоки и что-то сказала на идише. Парень ответил ей и улыбнулся. Во рту у него не было зубов.

– Что он говорит?

– Если мы раздобудем ему пачку американских сигарет, он обещает сделать для нас все что угодно.

– Спроси его, как нам войти. Или лучше спроси, не знает ли он что-нибудь о наших родных.

Юдит повернулась к парню и снова заговорила. Штеффи расслышала имена своего папы и родителей Юдит. Лицо парня стало серьезным. Он обратился к своим товарищам. Все заговорили разом, оживленно жестикулируя.

– Эти люди прибыли из Берген-Бельзена, – перевела Юдит. – Туда свозили узников из разных лагерей. Женщин и мужчин всегда держали отдельно, они говорят, что ничего не знают о женщинах. Даже о своих матерях и сестрах. Имя твоего отца им не знакомо, моего тоже. Но они спросят у других. Может, кто-то их встречал. Они предлагают нам вернуться сюда через час, они постараются что-нибудь узнать.

– Что происходит?

Высокая женщина в халате медсестры внезапно появилась около группы мужчин.

– Разве вам неизвестно, что тут закрытая зона? Надеюсь, вы не угощали их сладостями? Они этого не вынесут, их желудки повреждены. Девушки, вам нельзя здесь оставаться. Идите домой.

– Мы ищем родных, – объяснила Штеффи.

Она чувствовала, что вот-вот заплачет. Медсестра была такой строгой.

– Пожалуйста, позвольте нам войти!

Медсестра покачала головой.

– Мне нельзя никого впускать. Тут карантин. Многие тяжело больны.

– Мы приехали на велосипедах из самого Гётеборга, – сказала Штеффи.

Ее голос дрожал.

– Кого вы ищете?

– Моего папу, Антона Штайнера. Родителей Юдит и ее сестру. Их фамилия Либерман.

Медсестра достала блокнот и карандаш из кармана фартука.

– Вот. Напишите имена, я спрошу, тут ли они.

«Антон Штайнер, – написала Штеффи. – Хаим Либерман, Ривка Либерман, Эдит Либерман».

Она протянула медсестре блокнот и карандаш через колючую проволоку.

– Спасибо.

– Подождите тут, – сказала медсестра. – Я скоро вернусь. Только ничего не давайте мальчикам. Все, что нужно, они получают.

Медсестра исчезла за дверью, молодые люди отошли в сторону, и Штеффи с Юдит остались в одиночестве. Сердце Штеффи колотилось. Она взяла Юдит за руку и крепко сжала ее.

Минута, две минуты, пять, десять…

Четверть часа спустя появилась медсестра. Юдит до боли сжала руку Штеффи и тихо произнесла несколько слов на идише. Или на древнееврейском? Молитва?

Медсестра остановилась напротив них.

– Я проверила наши списки, – сказала она, – и позвонила в Гётеборг в больницу Васы и в мёльндальский госпиталь, там тоже есть люди с этого корабля. Вы знаете об этом?

Штеффи покачала головой.

– Но, – продолжала медсестра, – я нашла лишь одного из тех, кого вы ищете.

Кого?

Ни Штеффи, ни Юдит не произнесли вопрос вслух. Он словно повис в воздухе между ними.

Кого?

– Должно быть, это ваша сестра, – сказала медсестра, обращаясь к Юдит. – Эдит Либерман.

Лицо Юдит засветилось от счастья.

– Она здесь?

– Да, здесь.

– Можно мне к ней?

– Я поговорила с главврачом, – сказала медсестра. – Он считает, что в данном случае мы можем сделать исключение. Ваша подруга тоже может пойти с вами. Но обещайте не дотрагиваться до сестры. У нее туберкулез. И постарайтесь не волновать ее, это ей вредно. Подойдите к воротам, я впущу вас.

Юдит бросилась к воротам. Штеффи за ней. Она была рада за подругу. Жаль, папы тут не оказалось.

Юдит подпрыгивала от нетерпения на месте, пока медсестра открывала замок. Девушки проследовали за ней в здание школы.

Изнутри школа не выглядела такой мрачной, как снаружи. Лестничные клетки и коридоры были просторными и светлыми. Но на встречных людей было больно смотреть. Парни во дворе школы оказались самыми здоровыми. Странно, что эти худые как скелеты люди еще жили. Простой подъем по лестнице причинял им невыносимые страдания.

В коридоре они увидели мальчика. На вид он был не старше двенадцати лет. Как Нелли. Лицо так исхудало, что остались одни глаза, большие и темные. Тело тонкое, как тростинка. Но, проходя мимо Штеффи, он улыбнулся ей.

Медсестра открыла дверь класса, служившего теперь больничной палатой. Двенадцать кроватей, по шесть с каждой стороны. Белые шторы. На подоконниках – цветы.

Две кровати пусты и застелены. На других лежат человеческие существа. Глядя на их бритые головы, с трудом можно поверить, что это – женщины. Их истощенные тела почти исчезли в просторных больничных сорочках.

– Вторая справа, – сказала медсестра Юдит.

Штеффи осталась у двери. Ей было не по себе. Но тут она увидела, как засветилось бледное лицо женщины, когда Юдит подошла ближе. Услышала шепот:

– Юди!

– Эди, Эди!

Голос Юдит звучал нежно и ласково. Штеффи никогда раньше не слышала, чтобы подруга так разговаривала.

Медсестра поставила стул для Юдит подальше от кровати. Сестры тихо разговаривали между собой на идише. Юдит что-то спросила. Эдит ответила. Юдит заплакала. Эдит хотела протянуть к ней руку и утешить, но медсестра опередила ее. Не прикасаться.

Через некоторое время Юдит обернулась к Штеффи.

– Иди сюда, – сказала она. – Поздоровайся с Эдит.

Штеффи знала, что Эдит – молодая девушка, всего на несколько лет старше нее. Но лицо с запавшими глазами было лицом старухи. Одновременно она напоминала птенца – бритая голова, резкие черты, кожа да кости, невесомое тело. Смотреть на нее было тяжело.

Юдит рассказала сестре, как два года назад они со Штеффи встретились в трамвае в Гётеборге. А до этого вместе учились в Еврейской школе в Вене.

– Штеффи – моя лучшая подруга, – сказала Юдит. – Это она придумала приехать сюда на велосипедах и расспросить о родственниках.

Эдит кивнула и слабо улыбнулась.

– Кого ты ищешь? – спросила она по-немецки.

– Отца.

– Больше никого?

– Мама умерла в Терезиенштадте. А младшая сестра – тут.

Подошел врач.

– Вам пора уходить, – сказал он Юдит. – Эдит нельзя утомлять. Она очень слаба.

– Можно мне прийти еще раз? – спросила Юдит. – Как часто я могу ее навещать?

– Это запрещено, – ответил доктор. – Из-за инфекций. Но я попрошу главврача выписать вам пропуск, и вы сможете ее навещать. Как знать, вдруг ваше общество пойдет ей на пользу.

– Нельзя ли перевести ее в Гётеборг? Я бы навещала ее каждый день.

– Я узнаю, – сказал врач. – Но, боюсь, ничего не выйдет. Все места там заняты. К тому же болезнь заразная.

Уже знакомая медсестра повела их назад. На лестнице девушек кто-то догнал. Это был тот парень, с которым они беседовали во дворе школы. Он с жаром заговорил на идише.

Юдит повернулась к Штеффи.

– Он сказал, что нашел человека, который видел твоего отца. Он ждет нас во дворе.

Штеффи объяснила все медсестре. Та кивнула и попрощалась.

Парень подвел их к невысокому мужчине на костылях.

– Здравствуйте, – сказала Штеффи.

– Здравствуй, – по-немецки ответил мужчина. – Меня зовут Адам Гольдшмит. Значит, ты – дочь Антона Штайнера?

Сердце Штеффи подпрыгнуло. Этот человек знает ее отца!

– Да, меня зовут Стефания.

– Твой отец был добрым человеком, – сказал мужчина.

Был? Неужели папа умер?

– Мы вместе были в Освенциме, – продолжал Адам Гольдшмит. – Не хочу рассказывать, что мы там пережили. Этого не описать. Но твой отец спас мне жизнь, когда я потерял ногу. Если бы он не помог мне, я не смог бы работать и попал в газовую камеру. Хороший человек.

Штеффи хотела спросить, что случилось дальше, когда Адам видел папу в последний раз, знает ли, где он. Но во рту у нее пересохло, а язык одеревенел. Слова застряли в горле.

– Нас перегоняли в Германию. Когда русские стали наступать, немцы срочно начали освобождать лагерь. Нам пришлось идти зимой без теплой одежды, без обуви, без еды.

Мужчина замолчал.

– Продолжайте, – прошептала Штеффи. – Продолжайте!

– Мы спали на обочине дороги, в сараях, в руинах. Утром на четвертый день я проснулся и не нашел твоего отца. С тех пор я его не видел.

– Он…?

– Не знаю. Молю Бога, чтобы он был жив. Больше ничего сказать не могу.

Как больно! Как невыносимо больно! Штеффи представила себе отца, бредущего по заснеженной дороге, в обносках, на ногах – рваные тряпки.

Зачем этот человек разбудил в ней надежду, а потом ее отнял? Зачем она очертя голову поехала сюда? Лучше бы ждала официального ответа. Лучше не знать ничего, чем потерять надежду.

Что она скажет Нелли?

Как больно!

– Сохраняй такое выражение лица, – велела Карита Борг.

– Какое?

– Которое только что у тебя было.

Нелли попыталась вспомнить, какое у нее сейчас было выражение лица. Ничего не вышло.

– Не напрягайся, – настаивала Карита. – Сядь, как сидела несколько секунд назад. Помнишь, о чем ты думала?

Конечно, Нелли помнила. Она думала о том, о чем с недавних пор думала постоянно. Что с ней будет? Куда ее отправят?

– Да.

– Вот об этом и думай!

Что будет, если Йон расскажет тете Альме правду о том, как он чуть не утонул?

– Да! Именно так!

Нелли нельзя было смотреть, как Карита рисует. Художница требовала, чтобы девочка все время сидела, потупившись, опустив глаза вниз, на куклу, изображавшую Пабло. Улыбаться тоже было нельзя.

И на картину смотреть нельзя. Пока. Только на вернисаже в сентябре, так решила Карита. Это будет сюрприз.

Правая рука затекла, пальцы кололо иголками.

– Хочешь передохнуть?

– Да, спасибо.

Нелли поднялась, отложила куклу и попыталась размять руку. Карита налила в стаканы воды из графина, стоявшего на столе у мольберта. Один стакан она протянула Нелли, другой взяла себе.

– Хочешь погулять?

Нелли покачала головой.

– Мне нравится позировать.

– Странно, – сказала Карита, – что такая девочка, как ты, оказалась в этом захолустье.

Нелли не поняла, что она имеет в виду.

– Я сразу догадалась, – продолжила Карита, – что тут не твой дом. Не только по цвету волос и глаз. Твоя аура говорит, что ты – человек другого сорта.

– Аура?

– Излучение, которое исходит от тебя, – пояснила Карита. – У тебя весьма своеобразная аура. Мне не следовало этого говорить, но именно потому я захотела нарисовать твой портрет. Зря тебя привезли сюда. Тебе нужно образованное общество, чтобы развивать свою индивидуальность.

Аура. Образование. Индивидуальность.

Нелли не поняла значения этих слов. Но уловила общий смысл. Значит, ее прежние страхи были обоснованны: она другая, она не вписывается в окружение, и Карита подтверждает это.

Нелли другая. Нелли им не подходит.

Поэтому они не хотят оставлять ее у себя.

– Хозяйка Линдберг – грубая деревенская женщина, которой не дано понять такого ребенка, как ты.

У Нелли в груди будто что-то разорвалось.

– Тетя Альма – самая хорошая! Она всегда была добра ко мне. Она… она…

Девочка зашлась слезами.

– Дружочек, – сказала Карита. – Успокойся! Я совсем не хотела критиковать госпожу Линдберг. Она по-своему хороший человек. Я просто имела в виду…

– Замолчите! – крикнула Нелли. – Замолчите, замолчите!

Карита замолчала. Она прошлась по чердаку, подняла с пола тюбик с краской, поправила ткань на стуле. Потом взяла стакан, налила в него воды и протянула Нелли.

– Попей. Сможешь посидеть еще немного?

– Да.

Нелли взяла куклу и села на стул. Прижала ее к груди. Слезы больше не текли, но печаль осталась.

– Да! – воскликнула Карита. – Именно так! Вот нужное выражение!

«Скоро приедет Штеффи».

Нелли мысленно твердила эти слова как заклинание.

Скоро приедет Штеффи. Станет легче. Она будет не одна.

Нелли чувствовала себя так, словно уже покинула остров. Словно ее тело бродит здесь, занимается привычными делами, в то время как настоящая Нелли обитает где-то далеко-далеко.

Иногда, помогая на кухне, Нелли с трудом подавляла желание обнять тетю Альму и выплакаться, как она, бывало, делала в детстве. Но теперь она не могла этого сделать.

Слишком много тайн встало между ними. Тайное решение тети Альмы отправить Нелли в детский дом. Тайна событий, происшедших в бухте у заброшенной хижины.

И самое страшное: тайные мысли Нелли о том, что если бы Йон утонул, тетя Альма с дядей Сигурдом оставили бы ее у себя. И было бы у них двое детей.

– Ну как, поедем? – спросила Соня.

– Что?

– Ты не слушаешь, – возмутилась Соня. – Что с тобой? Последнее время ты такая странная.

– Я задумалась. Что ты сказала?

– Я спросила, поедем ли мы на велосипедах в заброшенную хижину?

– Ты же не хотела туда возвращаться.

– Ерунда, – махнула рукой Соня. – Ничего ведь не случилось. И уже прошло больше недели.

– Не знаю, – ответила Нелли. – Не хочется.

– Тогда искупаемся?

– Наверное.

– Какая ты скучная! – воскликнула Соня. – Что с тобой? Ты ничего не хочешь!

– Я же сказала, давай сходим.

– «Давай сходим», – передразнила ее Соня. – Тоже мне, сделала одолжение. Я пойду с Уллой-Бритт. Или с Анни.

– Иди.

– Ах так? Ну и пойду.

– Мне все равно. Делай, как хочешь. И не надо передо мной отчитываться.

– Ладно, – сказала Соня. – Я пошла.

Она спрыгнула с забора, схватила велосипед, перекинула ногу через раму и укатила прочь.

Нелли осталась одна. Зачем было грубить Соне? Просто так, без причины!

Ведь она могла бы сказать: «Конечно, пойдем искупаемся!» – и сейчас они бы уже шли на пляж. А теперь Соня отправится туда с Уллой-Бритт или с Анни. У Анни лошадиное лицо. Как Соня могла ее выбрать? А Уллу-Бритт, которая вечно сплетничает?..

Зато они обычные. Соня, Анни и Улла-Бритт. Такие как все. Только Нелли другая. У нее есть аура. Индивидуальность. Своеобразие. Свой образ. Она другого сорта. Она здесь чужая. И поэтому им не нужна.

«Скоро приедет Штеффи», – подумала Нелли.

Но легче от этой мысли ей не стало.

В понедельник утром, после поездки в Уддеваллу, Штеффи чувствовала себя смертельно уставшей, болел каждый мускул. Она с трудом притащилась на работу и заставила себя выполнять свои обязанности, хотя тело было тяжелым, как свинец.

Не только тело. Мысли были тоже свинцово-тяжелыми.

Умер. Умер. Папа умер.

Возвращаясь с работы, она остановилась у телефонной будки и набрала номер Свена. Послышались долгие гудки, Штеффи хотела уже положить трубку, но тут услышала знакомый голос.

– Сёдерберг у телефона.

– Это я.

– Как съездили?

– Юдит нашла сестру. А я встретила человека, который знал папу. Он не сказал прямо, но я поняла, что он…

Штеффи была не в силах произнести слово, весь день стучавшее у нее в висках. Но Свен все понял.

– Давай не по телефону, – сказал он. – Приходи ко мне.

И тут же, словно пожалев о своих словах, добавил:

– Или встретимся в парке? Может, так лучше?

– Нет, – сказала Штеффи. – Я к тебе приеду.

– У меня не убрано, – настаивал Свен. – Давай мы…

– Ничего страшного. Можно мне прийти прямо сейчас?

– Конечно. Ты найдешь?

Он продиктовал адрес и начал объяснять, как пройти.

– Знаю, – сказала Штеффи. – Ты забыл, что я два месяца жила у Хедвиг Бьёрк, всего в квартале от твоего дома.

– Тогда до встречи.

– До встречи.

Как обычно, она сделала пересадку на площади Ернторьет, но, вместо того чтобы ехать на запад в Сандарну, села в трамвай, идущий в восточном направлении, а потом на автобусе доехала до Юханнеберга.

Свен жил в новенькой семиэтажке. Штеффи отыскала его фамилию на табличке возле подъезда и поднялась на лифте на пятый этаж.

Не успела она нажать кнопку звонка, как Свен уже открыл дверь. Словно стоял и ждал, когда остановится лифт. Он потянул Штеффи за собой и закрыл дверь.

– Стефания, милая моя Стефания, – бормотал он, прижав губы к ее волосам. – Мне так жаль.

Некоторое время они стояли обнявшись. Затем Штеффи высвободилась из объятий Свена и осмотрелась.

Квартира была небольшая – одна комната с нишей для кровати – альковом – и крошечный кухонный отсек. Вход в комнату скрывала занавеска.

– Проходи, – пригласил Свен и отодвинул занавеску. – Не стоять же нам в прихожей. Хочешь что-нибудь выпить?

– Воды, – ответила Штеффи.

Свен принес из кухни стакан с водой.

Посреди комнаты стоял большой письменный стол, на нем – зеленая печатная машинка и нагромождение газет и бумаг, которые того и гляди посыплются на пол. Вокруг стола – горы книг, ими же заставлены высокие, во всю стену, книжные полки. Из других предметов мебели в комнате были: стул с подлокотниками, кресло и тумбочка, тоже заваленная кипами бумаг и газет. Справа еще одна занавеска закрывала альков.

– У меня ужасный беспорядок, – сказал Свен. – Надеюсь, ты меня простишь.

– Пустяки.

Свен убрал с кресла рубашку и газету и предложил Штеффи сесть. Сам он выдвинул стул и сел напротив.

– Теперь рассказывай.

Он протянул ей стакан с водой.

Штеффи рассказала все, что произошло в выходные. Умолчала лишь о разговоре в палатке.

Свен внимательно слушал.

– Ты же не знаешь точно, – наконец сказал он. – Твой папа и этот человек могли потерять друг друга. Это не значит, что папа умер.

Штеффи покачала головой.

– Ты не был там. Не слышал его. Он знает, что папа умер. Я в этом уверена.

Штеффи не заплакала. Она так долго оплакивала маму, что, казалось, слезы кончились. Для папы слез не осталось. Лишь ноющая боль в сердце, которая заглушала боль в мышцах.

– Бедняжка моя любимая, – пробормотал Свен. – За что тебе такие испытания?

Он погладил ее волосы и щеки. Штеффи взяла его руку и поцеловала ладонь. Свен вздрогнул.

– Где ты этому научилась?

– Научилась?

– Прости, – сказал Свен. – Я просто удивился.

Штеффи покрыла поцелуями его ладонь до кончиков пальцев. Ей вдруг стало очень жарко.

– Свен, – сказала она. – Поцелуй меня.

Свен придвинул свой стул ближе и поцеловал ее.

– Еще.

Штеффи обняла его и стала гладить по волосам.

Губы Свена скользнули вниз к ямочке на шее. Он коснулся амулета, висевшего на серебряной цепочке.

– Он все еще у тебя?

– Конечно, – прошептала Штеффи, вспомнив, как однажды собиралась выкинуть его в море.

Сладостное тепло растекалось по телу. Боль отступила. Голова Свена покоилась у нее на груди.

Внезапно Свен высвободился из ее объятий. Поднялся, отошел в сторону на несколько шагов и, повернувшись, посмотрел на Штеффи в упор.

– Если бы я не знал тебя так хорошо, – сказал он, – я бы решил, что ты хочешь меня соблазнить.

– Может, и хочу.

Штеффи не знала, откуда пришли эти слова и этот тон.

– Стефания, – сказал Свен, – я понимаю, что ты взволнована. Но не делай того, о чем потом пожалеешь.

– Почему я должна жалеть об этом? Я люблю тебя.

– Ты так молода, – сказал Свен. – Так невинна. Я боюсь разрушить все это.

– Четыре года назад ты считал, что я слишком мала для поцелуев. Мне скоро восемнадцать! Сколько лет, по-твоему, мне должно исполниться, чтобы я стала достаточно взрослой?

– А вдруг у тебя будет ребенок?

– Я не настолько невежественна и знаю, как предохраняться.

Свен смотрел на нее.

– Не подумай, что я не хочу, – сказал он. – Что я этого не ждал. Нет, ждал с того самого первого вечера в Трэгорн. Но я не хочу причинить тебе вред, Стефания. Ты и так настрадалась.

– Ты не причинишь мне вред. Если любишь.

Свен присел на корточки перед креслом, в котором сидела Штеффи. Взял ее за руку.

– Да, я люблю тебя. Но, наверное, не так, как ты меня. Я не такой сильный, как ты, Стефания. Не такой цельный. Я слаб и малодушен, и потому причиняю людям боль. Тебе нужен кто-то другой. Тот, кто заслужит тебя.

– Ты заслуживаешь меня, – прошептала Штеффи. – Но, если сегодня между нами ничего не произойдет, мне будет трудно продолжать верить, что ты меня любишь.

– Ты уверена?

– Да.

– Иди ко мне.

Продолжая держать руки Штеффи в своих ладонях, Свен бережно поднял ее из кресла. Слегка коснулся губами ее губ. Подвел к алькову и отдернул драпировку в сторону.

Постель была не заправлена и смята.

Свен смахнул рукой пару газет.

– Ты уверена?

– Да.

Несколько часов спустя, когда за окном стало смеркаться, Штеффи приподнялась на локте и сказала:

– Мне пора уходить.

Ей давно следовало уйти. Но как можно оставить Свена, когда они так близки?

– Разве ты не можешь переночевать у меня? – пробормотал Свен, прижавшись губами к ее плечу.

– Нет. Май и ее родные будут переживать, а завтра мне на работу.

Свен сел в кровати.

– Я вызову такси.

– Не надо. Еще не так поздно.

– Тогда я провожу тебя до дома.

– Нет, оставайся.

– Нет. В таком виде тебя опасно отпускать на улицу одну – обязательно кто-нибудь пристанет.

– В таком виде я выходить не собираюсь, – пошутила Штеффи и стала одеваться.

– Я не имел в виду одежду. Я имел в виду твое лицо. Оно светится.

– Правда?

– Правда.

Свен привлек Штеффи к себе и поцеловал. Она прильнула к нему, но уже через мгновение оттолкнула.

– Вызывай такси. А то я никогда не уйду.

Пока Свен звонил, Штеффи торопливо оделась. Встав с постели, она вдруг стала стесняться своей наготы.

– Приедет через пять минут.

Свен обнял ее и крепко прижал к себе.

– Пусти меня.

– Пять минут – это много.

Он отпустил ее и смотрел, как она причесывается и поднимает воротник плаща, чтобы скрыть на шее следы от поцелуев. Завтра придется повязать шарф на работу. Может, Бриттен даст ей взаймы.

Хотя, решила Штеффи, это вряд ли поможет. Лишь взглянув на нее, все сразу поймут, что она была со Свеном. Память о нем жила в каждом уголке ее тела, в каждой клеточке кожи. Наверное, это имел в виду Свен, говоря о ее светящемся лице.

В прихожей они поцеловались еще раз.

– Я позвоню тебе завтра.

– Хорошо.

Штеффи не решилась сказать ему, что на работу звонить нельзя.

За ее спиной щелкнул дверной замок. Мгновение она стояла на лестничной площадке. Может, он тоже стоит за тяжелой деревянной дверью и ждет? Если она сейчас постучит, он откроет и впустит ее. И она уже больше никогда от него не уйдет…

Нет, пора. Семья Карлсон наверняка уже беспокоится. Если она не придет домой ночевать, что о ней подумают?

Штеффи сбежала вниз по лестнице, боясь передумать. Такси уже ждало у подъезда.

– В Сандарну.

Лучше остановить такси подальше от дома. А то народ удивится. Мало кто из жителей Сандарны приезжает домой по вечерам на такси.

Когда Штеффи пришла, родители Май, ее младшие братья и сестры уже спали. Курре и Улле посапывали на кухонном диване, но Май и Бриттен ждали Штеффи.

– Где ты была?

Голос Май звенел от возмущения.

– Могла бы предупредить, что придешь поздно!

Будь на месте Май кто-то другой, Штеффи солгала бы. Сказала, что зашла в гости к подруге с работы или навестила Юдит. Но с Май она всегда была откровенна.

– Я была у Свена.

– Заметно, – фыркнула Бриттен. – Посмотри, Май, какие у нее на шее синяки!

– А ну тихо! – рявкнула Май. – Штеффи, пойдем!

Она потащила Штеффи в коридор, надела туфли и открыла входную дверь.

– Куда мы? Уже поздно.

– Неужели? Наконец-то заметила! – поджала губы Май. – Давай выйдем, поговорим спокойно без Бриттен.

Они присели на ограду, летний вечер был теплым.

– Это правда? – спросила Май.

– Что?

– Ты спала с ним?

– Да.

– Как ты могла! – воскликнула Май. – Не ожидала от тебя такого.

Штеффи промолчала. Внезапное дуновение ветра заставило ее поежиться. Такими чужими они с Май были лишь в тот день, когда только-только познакомились.

– Ты как Вера, – продолжала Май. – Такая же легкомысленная.

Штеффи многое могла простить Май. Но сравнение с Верой – это уж слишком!

– Веру обманули, – зло сказала она. – Обманули и соблазнили. Она вышла замуж за другого, чтобы скрыть беременность. Можешь объяснить, какое отношение это имеет к нам со Свеном? Мы любим друг друга. И у меня не будет ребенка.

– Вы поженитесь? – со вздохом спросила Май.

– Мы об этом не говорили.

– Обручитесь?

– Тоже нет.

– Ты ему доверяешь?

– Полностью.

Май снова вздохнула.

– Штеффи, я не хочу, чтобы кто-то разбил тебе жизнь, – сказала она.

Почти то же самое сказал Свен. «Я не хочу причинить тебе вред, Стефания».

– Я могу о себе позаботиться.

Это прозвучало как вызов.

– Ну что ж…

Голос у Май был усталый. Она направилась обратно к подъезду. Штеффи побежала за ней.

– Май, – начала она, – не сердись на меня. Пожалуйста! Если б ты только знала…

«…какой он чудесный», – хотела сказать Штеффи. Но, увидев глаза Май, не смогла произнести ни слова.

О, если бы Май когда-нибудь почувствовала то, что она сама сейчас чувствует!

Штеффи хотелось чаще оставаться со Свеном наедине. И не потому, что ей не нравились его товарищи. С некоторыми из них она даже подружилась: с веселой и заботливой Лиллемур, с Моной, с худощавым поэтом Августом и стеснительным молодым писателем по имени Ларс, который уже издал свой первый сборник новелл.

Просто в компании Свен становился другим. Постоянно отстаивал свои взгляды, доказывал, что одарен и начитан не хуже остальных. Однажды вечером он обмолвился о «своем романе», который скоро будет готов.

Штеффи удивленно посмотрела на него. Никогда раньше Свен не упоминал о том, что пишет роман. Ей не хотелось спрашивать в присутствии всех, но, когда они вышли на улицу, она сказала:

– Не знала, что ты работаешь над романом.

– Он пока у меня в голове. Мне нужно время, чтобы его написать.

– Но ты ведь сейчас ничем не занят.

– Все не так просто.

– О чем роман?

– Я не могу об этом говорить. Должен сначала написать. Но, разумеется, ты будешь первым читателем.

Штеффи обрадовалась, однако ее задело, что он никогда не рассказывал ей об этом. Она бы поняла, если бы Свен вообще не желал говорить о романе, но ведь сейчас он сам о нем всем разболтал!

Нелли ждала на пирсе. День выдался облачный, ветреный, она совсем продрогла в платье с короткими рукавами. Сколько еще ждать?!

Пароход должен прибыть в четверть четвертого, но у Нелли нет часов. Она огляделась, ища, у кого бы спросить время. Вокруг ни души, лишь на берегу у навесов для лодок сидят старики. Вряд ли у них есть часы, да Нелли и не хочется к ним обращаться. Ей не нравятся их шутки.

Она присела на швартовый пал и подперла подбородок руками. Когда она снова подняла глаза, за ближайшим к берегу островом показался дым парохода. Через несколько минут пароход обогнул остров и взял курс на пристань.

Нелли с нетерпением ждала, когда спустят мостки.

– Штеффи! Привет! Штеффи!

Штеффи помахала ей рукой.

Первыми спустились две дачницы, неся множество пакетов и свертков. Видно, они ездили в город за покупками. За ними – толстая госпожа Юхансон. Наверное, навещала дочь в Гётеборге. Двое молодых людей скатили по мосткам свои велосипеды, нагруженные спиртовками, палатками и прочей кладью.

Наконец подошла очередь Штеффи.

– Что-то случилось?

– Нет, просто решила тебя встретить. Мой велосипед там. Можем повезти на нем сумку.

Они закрепили дорожную сумку Штеффи на багажнике и, держа руль с двух сторон, повели велосипед по дороге. В воздухе пахло дождем.

– Можно, я доеду на твоем велосипеде до дома? – спросила Штеффи. – Я привезу его завтра утром или, если хочешь, сегодня вечером.

– Давай лучше я провожу тебя до дома.

Нелли старалась говорить равнодушно, хотя на самом деле ей очень хотелось подольше побыть с сестрой наедине.

– Как хочешь, – кивнула Штеффи.

– Я тебя провожу.

Проходя мимо желтого дома с застекленной верандой, они увидели, что тетя Альма вешает в саду выстиранное белье. Штеффи замедлила шаг. Нелли не стала останавливаться. Штеффи удивленно посмотрела на сестру.

– Разве мы не зайдем поздороваться?

Нелли пожала плечами.

– Зайди, если хочешь.

Они двинулись дальше.

– Нелли, – сказала Штеффи, – не стоит так сердиться на тетю Альму. Это не поможет.

– Ты бы не сердилась на тетю Марту, если б она решила отправить тебя в детский дом?

Штеффи вздохнула. Некоторое время они шли молча. Нелли пыталась собрать мысли, крутившиеся в голове. Но прежде чем она успела что-то сказать, Штеффи произнесла:

– Нелли, у меня к тебе важный разговор. Я думала попозже, но…

Она замолчала.

«Что-то с папой? – хотела спросить Нелли. – Он жив? Или он умер?»

Но язык не слушался.

– Помнишь тетю Эмилию? – продолжала Штеффи.

Тетя Эмилия? Знакомое имя. В памяти Нелли всплыла картинка: крупные накрашенные губы, пара позвякивающих серег в ушах и неумолчная болтовня. Тетя Эмилия.

– Не знаю.

– Это сестра папы. Ее мужа зовут дядя Артур, у них был сын, Петер. Он погиб на войне.

– Петер, – задумчиво проговорила Нелли. – Я его помню. Он играл со мной в лошадки. Славный парень. Погиб… то есть его…?

– Он был солдатом, – ответила Штеффи, – в американской армии. Погиб в Нормандии.

– Как он оказался в американской армии? Он ведь жил в Вене.

– Они уехали в Америку, – объяснила Штеффи. – Тетя Эмилия, дядя Артур и Петер. Мы тоже собирались. Помнишь?

– Да, конечно, помню.

– Тетя Эмилия прислала мне письмо. Они с дядей Артуром живут в Америке. В городе Плейнфилд, в Нью-Джерси. У них есть дом и свое дело. Пишут, что хорошо устроились. Но скучают по Петеру.

– Это несправедливо, – воскликнула Нелли. – Почему им удалось уехать, а нам нет? А Петер зачем свалял такого дурака – вернулся, и его убили?

– Он хотел сражаться с немцами, – ответила Штеффи. – Что тут странного?

Нелли задумалась.

– Да, – наконец сказала она, – это хорошо. Не то, что он умер, а что хотел сражаться.

Сестры забрались на вершину холма, дальше дорога шла под горку до самого дома тети Марты и дяди Эверта. Впереди, насколько хватало глаз, было море. Темные тяжелые тучи нависали над водой, но у горизонта светило солнце, и море вдалеке отливало серебром. Штеффи остановилась.

– Посмотри, – сказала она. – Когда я увидела это впервые, то подумала, что здесь – край света. Но это не так. У земли нет края. На другой стороне моря – Америка.

Капля дождя упала на щеку Нелли, потом еще одна, и еще.

– Да, – сказала Нелли, – но думаю, нам лучше спуститься, начинается дождь.

– Подожди. Нелли, ты бы поехала в Америку?

– Сейчас?

– Тетя Эмилия пишет, что мы можем приехать к ним. Можем жить у них как их собственные дети. Ты пойдешь в школу, я начну изучать медицину.

Сердце Нелли бешено забилось. Она едва могла дышать, не то что говорить.

– Можешь не отвечать сейчас. Подумай. Мне тоже нужно подумать.

Начался дождь, сильный ливень забарабанил по земле, мгновенно промочив девочек до нитки.

Штеффи взяла велосипед за руль и быстрым шагом стала спускаться с холма, упираясь ногами и еле удерживая велосипед, который норовил укатиться прочь.

Нелли с трудом поспевала за ней. Она поскальзывалась, теряла равновесие, но не падала. Море и небо слились в одну сплошную серую бесконечность.

По ту сторону моря – Америка.

Америка. Нелли вспомнила, как однажды осенью они с сестрой сидели на пляже и говорили об Америке. О больших городах с высокими домами и улицах, заполненных автомобилями. Рассказывала Штеффи. Она так живо описывала Америку, словно уже побывала там. На самом деле она знала об Америке не больше, чем знала об острове до того, как на него попала.

В то время сестры были на острове чужими. Не понимали язык, не имели друзей, ждали, когда снова смогут отправиться в путь. Но не уехали, остались.

А теперь могут уехать, хотя больше всего на свете Нелли хотелось бы остаться. Но ее не оставят. Ни на острове, ни у тети Альмы. Тогда уж лучше жить у тети в Америке, чем в детском доме!

Так им и надо, так и надо этой тетке Альме! Пусть увидит, что Нелли прекрасно обходится без нее! У Нелли есть родственники, которые будут любить ее как свою дочь. Вот погоди, тетя Альма, Нелли уедет, и вы еще будете скучать по ней!

Решено, они едут. Но как только Нелли подумала об этом, ее сердце сжалось. Америка так далеко! Если Нелли уедет туда, она вряд ли когда-нибудь вернется на остров. Не увидит ни Соню, ни тетю Альму.

Мысли девочки разбегались. Ноги механически крутили педали, и она ехала, не разбирая дороги. Платье все еще было влажным, хотя тетя Марта сушила его над плитой. Пришлось сверху накинуть взятую у сестры кофту.

– Нелли!

Нелли чуть не свалилась с велосипеда, резко затормозив, чтобы не наехать на стоящую посреди дороги Соню. Соня ухватилась за руль.

– Да что с тобой? Ты меня не видела?

– Нет, – пробормотала Нелли.

– Ты куда?

– Домой, – ответила Нелли, и от этих слов ей стало горько.

Дом тети Альмы скоро перестанет быть ее домом. А может, он никогда им и не был. Она только думала так.

– Можно с тобой?

Голос Сони звучал просительно. Ей очень хотелось забыть про ссору и опять дружить с Нелли. Та это заметила, но лишь сдержанно сказала:

– Можно.

На этот раз Соня решила не обращать внимание на неприветливость подруги. Она положила ладонь на руку Нелли и принялась рассказывать, как скучно ей было с Анни и Уллой-Бритт.

– У них никакой фантазии. Не могут придумать ничего веселого. Анни только и твердит: «Нет, так нельзя!»

– Надеюсь, ты не показывала им заброшенную хижину?

– Конечно, нет. Ведь это наша тайна!

Заброшенная хижина была их маленьким секретом. Теперь у Нелли есть тайна побольше.

«Никому не говори, – сказала Штеффи, когда Нелли отправилась домой. – Обсудим это дня через два. Потом расскажем тете Альме».

Штеффи просила пока ничего не говорить тете Альме. Но ведь Соне можно? Они – лучшие подруги. Соня умеет хранить тайны.

– Вот я уеду, – начала Нелли, – тогда, если хочешь, можешь показать хижину Улле-Бритт.

– Ты имеешь в виду Гётеборг?

Соня знала про детский дом, но старалась не произносить это слово.

– Я имею в виду Америку.

– Америку?

Соня резко остановилась.

– Ты сказала «Америку»? Твой папа там?

– Нет, – объяснила Нелли. – Там мои тетя с дядей. Они хотят, чтобы мы со Штеффи стали их детьми. Вместо нашего кузена Петера, он умер. Штеффи получила от них письмо.

Соня хотела что-то сказать, но из горла вырывались лишь невнятные звуки. Наконец Нелли удалось расслышать обрывки фраз:

– …так далеко… никогда больше не встретимся…

– Это еще не точно, – утешала подругу Нелли.

Но Соня была безутешна. Она плакала навзрыд. Нелли тоже заплакала. Обнявшись, они сидели возле дороги.

– Ты – моя лучшая подруга, – заикаясь от слез, говорила Соня. – Что я буду без тебя делать?

– Меня все равно здесь не оставят.

– Да, но Гётеборг не так далеко. Если бы ты жила в городе, мы бы могли видеться. Может, я сама через пару лет перееду в Гётеборг. А ведь Америка на другой стороне земного шара!

– На другой стороне моря, – поправила ее Нелли. – Просто на другой стороне моря.

В этот вечер Нелли махнула рукой на вежливость и не старалась угодить тете Альме. Она не стала мыть посуду и отказалась выносить помои:

– Пусть Йон сходит. А то от него никакой пользы.

Тетя Альма удивленно посмотрела на нее, но помои вынес Йон.

На следующий день к вечеру тетя Альма вдруг отчего-то очень разнервничалась. Она пролила на скатерть соус, говорила громким, неестественным голосом. Когда дети поели, она отправила их спать на час раньше, чем обычно, и заперлась в комнате с дядей Сигурдом.

Снизу доносились их голоса. Тетя Альма сердилась. Но Нелли не могла разобрать слов, а подслушивать за дверью не решилась. Кто знает, что она может там услышать?

Постепенно голоса стихли. Эльза уже спала. Нелли закрыла глаза и тоже начинала дремать, когда дверь в комнату девочек отворилась.

– Нелли, ты спишь?

Это была тетя Альма.

– Нет.

– Будь добра, спустись на минутку, – сказала тетя Альма. – Мы с дядей Сигурдом хотим с тобой поговорить.

Ну вот, пора. Лето, конечно, не закончилось. Но они все решили. Они отправят ее в детский дом.

Посмотрим, как они запоют, когда она расскажет им об Америке!

Босиком, в ночной сорочке Нелли нехотя спустилась по ступенькам за тетей Альмой.

– Тебе не холодно? – спросила та, когда Нелли присела на краешек стула.

Напротив за столом сидел дядя Сигурд. Это он во всем виноват.

– Нет.

Тетя Альма все же достала шаль и накинула ее на плечи Нелли. Затем бросила взгляд на дядю Сигурда. Тот кивнул.

– Нелли, – сказала тетя Альма. – Почему ты нам ничего не рассказала?

– О чем?

– О письме из Америки.

Откуда она узнала? Ведь Штеффи не могла проболтаться?

– Но откуда…?

– Днем ко мне зашла мама Сони, – продолжила тетя Альма. – Соня вернулась домой очень расстроенная. Проплакала несколько часов, прежде чем маме удалось узнать, в чем дело. Сначала я не поверила, что это правда, но затем позвонила домой Марте и поговорила со Штеффи. Почему ты мне ничего не сказала?

– Штеффи попросила молчать, пока все не прояснится.

– А обо мне вы не подумали?

Нелли не знала, что ответить.

– Ты мне как родная, – продолжала тетя Альма. – И всегда так было. Только я не говорила тебе этого раньше. Но теперь мы с Сигурдом все обсудили. Я не могу помешать тебе уехать к родственникам в Америку, если ты хочешь. Но если захочешь остаться, твой дом – тут. В этом случае я тебя не отпущу. И если окажется, что твой папа… не вернется, мы тебя удочерим.

У Нелли перехватило дыхание. Она быстро перевела глаза на дядю Сигурда. Тот кивнул.

– Тетя Альма, – прошептала Нелли, – тетя Альма, я должна вам кое-что рассказать.

– Что?

Нелли снова покосилась на дядю Сигурда. Тетя Альма поняла.

– Сигурд, – сказала она, – думаю, Нелли хочет поговорить со мной наедине.

Дядя Сигурд вышел в кухню и закрыл за собой дверь.

– Ну, в чем дело?

Слова хлынули потоком, словно прорвало плотину.

– Это я виновата в том, что Йон чуть не утонул, я заманила его в лодку и сказала, что он должен ловить рыбу, он мог погибнуть, я в этом виновата! И теперь вы меня у себя уже не оставите!

– Девочка моя, – перебила ее тетя Альма, – Йон давно мне обо всем рассказал. Дети совершают глупости, и иногда это плохо заканчивается. Но ты же спасла его, это был мужественный поступок.

– Дядя Сигурд знает?

– Нет, не стоит ему рассказывать. Пусть это будет нашей тайной. Твоей, моей и Йона.

– Тетя Альма, – сказала Нелли, – тетя Альма, вы самая добрая на свете.

Штеффи тихо слушала, пока Нелли рассказывала о разговоре с тетей Альмой. Она видела в глазах сестры счастье, слышала в голосе оживление. Она была рада за Нелли. И за себя. Теперь не придется принимать тяжелое решение. Она остается здесь ради сестры.

Нелли замолчала.

– Я поговорю с тетей Альмой, – сказала Штеффи. – Они ведь не могут удочерить тебя, пока мы не узнаем… жив ли папа.

Последние слова дались ей с трудом. Штеффи знала, что папа мертв. Но она ни словом не обмолвилась об этом Нелли.

– Конечно, не могут, – сказала Нелли. – Тетя Альма выяснит, сколько нужно ждать. Если папа не найдется.

Нелли сделала паузу.

– Штеффи?

– Да?

– А ты правда хочешь уехать?

– Не знаю, – ответила Штеффи. – Меня тут тоже многое держит.

– Если ты хочешь в Америку, – тихо проговорила Нелли, – то поезжай.

– Без тебя? Никогда в жизни!

– Ты же знаешь, что я в надежных руках.

Нелли старалась говорить по-взрослому рассудительно, однако голос дрогнул.

– Послушай, – серьезно сказала Штеффи, – нам нельзя разлучаться. Что бы ни случилось. Мы должны держаться вместе.

Лицо Нелли просветлело.

– Ты правда так думаешь?

– Иначе я бы этого не говорила.

– Штеффи, – спросила Нелли, – если они удочерят меня, мы останемся сестрами?

– Конечно, глупышка. Это навсегда.

– Я стану шведкой?

– Наверное, да.

– Странно. Я – шведка, а ты – иностранка, хоть мы и сестры.

– Шведское гражданство я смогу получить после совершеннолетия, – сказала Штеффи. – Или если выйду замуж.

Последняя фраза вырвалась у Штеффи, и она тут же пожалела о сказанном.

– Ты выходишь замуж?

Нелли вытаращила глаза.

– Я сказала «если». Когда-нибудь я же выйду.

– За Свена?

– Свена?

Последние дни Штеффи старалась не думать о нем. Теперь ее охватили тоска и беспокойство. Вспоминал ли ее Свен?

– Не притворяйся, – укорила сестру Нелли. – Думаешь, незаметно? На празднике, в день объявления мира и после выпускных экзаменов.

– Заметно что?

– Что вы влюблены друг в друга.

Штеффи не смогла удержаться от улыбки, видя радость Нелли.

– Вы целовались? – продолжала Нелли с воодушевлением.

– Да.

Взгляд Нелли стал мечтательным. Штеффи хотела было сказать сестре, что та еще мала для таких разговоров, но вспомнила, что сама была на несколько месяцев младше Нелли, когда влюбилась в Свена.

– А ты? Тебе кто-нибудь нравится?

– Из мальчиков?

– Да.

– Не знаю. Я об этом не думала.

Нелли наморщила лоб.

– Что чувствуют, когда влюбляются?

– Смотришь на того, кого любишь, и теплеет в груди. Хочется проводить с ним все время. Надеешься, что он тоже о тебе думает.

– О! – сказала Нелли.

– Ты могла бы так про кого-нибудь сказать?

– Среди мальчишек – нет, – ответила Нелли. – Но, может быть, Карита…

– Какая Карита?

Штеффи не сразу вспомнила, как зовут художницу, снимающую дом у тети Альмы. Она пишет портрет Нелли.

– Неужели она так сильно тебе нравится?

– Она красивая, – сказала Нелли. – Она смотрит на меня по-особому. Словно видит то, что не видят другие. Она обнаружила у меня эфирную ауру.

– Художники видят больше других, – заметила Штеффи. – Во всяком случае, я так думаю. Но…

– Она сказала, что я замечательная натурщица, – продолжила Нелли. – В сентябре я увижу свой портрет. На вернисаже. Ты тоже сможешь пойти. Карита обещала.

Штеффи смотрела на сестру, на ее радостное возбуждение. «Хорошо бы Нелли не разочаровалась, – подумала Штеффи. – Надеюсь, Карита действительно такая замечательная».

– Местные мальчишки просто еще маленькие, – сказала Штеффи, чтобы сменить тему. – Но подожди, годика через два они повзрослеют. Глядишь, и ты обручишься, как Бриттен.

Нелли скорчила гримасу.

– Бриттен кривляка.

– Да нет!

– Настоящая кривляка! Хорошо, что ты от них переедешь. Я смогу чаще навещать тебя. Когда ты переезжаешь?

– Первого сентября.

Осталось чуть больше месяца. Скоро начнется настоящая взрослая жизнь.

Неделя пролетела быстро. В воскресенье после обеда тетя Марта проводила Штеффи на пароход. В чемодане лежала чистая и тщательно выглаженная одежда.

– Береги себя, девочка.

– Конечно, тетя Марта.

Хватило нескольких прощальных фраз. Они достаточно поговорили на этой неделе. О маме с папой, о родственниках в Америке, о Нелли и ее удочерении. Штеффи говорила, тетя Марта слушала. У нее был дар слушать и задавать правильные вопросы. Штеффи только удивлялась, не понимая, откуда в ее голове берутся мысли, о существовании которых она и не догадывалась.

Жизнь лежала перед ней. Не такая, о которой она мечтала. Но, несмотря ни на что, ее собственная жизнь.

Штеффи распаковывала чемодан в комнате, которую делила с Май и ее сестрами. По лицу Май было видно, что ей не терпится узнать, как дела на острове, какое решение они с Нелли приняли. Но Май ни о чем не спрашивала, пока Бриттен находилась в комнате.

Наконец подруги остались одни, и Штеффи обо всем рассказала. Глаза Май наполнились слезами.

– О, Штеффи, – воскликнула она, – мне так жаль, что ты не можешь уехать. Но я так рада, что ты остаешься!

Юдит, конечно, скажет, что Штеффи должна отправиться в Америку. Быть со своими, как она говорит. Но она наверняка поймет решение Штеффи не бросать Нелли. У нее ведь тоже есть сестра.

С тех пор как они съездили в Уддеваллу, Юдит пребывала в приподнятом настроении. Много раз навещала в больнице Эдит. Начала планировать их отъезд в Палестину, подала заявление и написала письмо братьям.

Сегодня Штеффи позвонила на квартиру Юдит, чтобы узнать дома ли она. Долгое время в трубке раздавались гудки, но наконец старая госпожа Удельберг подошла к телефону:

– Алло?

– Добрый день, меня зовут Стефания Штайнер. Я хотела спросить, дома ли Юдит Либерман?

Старушка тяжело вздохнула.

– Вы подруга фрекен Либерман?

– Да.

– Тогда приезжайте поскорее сюда.

Штеффи похолодела от страха.

– Что-то случилось?

– Не знаю. Но явно что-то не так. Фрекен заперлась в своей комнате и не показывается уже два дня.

– Она ходила на работу?

– Нет.

– Я еду.

Штеффи положила трубку. Заплатила за разговор, бегом поднялась по лестнице и сказала Май, что ей нужно срочно уйти. Спустя десять минут Штеффи уже сидела в трамвае.

Юдит, Юдит! Что могло случиться?

Госпожа Удельберг, должно быть, ждала за дверью, поскольку открыла сразу, как Штеффи нажала на кнопку звонка. Дверь в комнату Юдит была заперта на ключ. Штеффи стучала и кричала:

– Юдит! Открой! Это я!

Никакого ответа.

– Есть другой ключ?

Старушка, подумав, кивнула.

– Только куда же я его положила?

Она прошаркала в кухню и принялась рыться в ящиках и шкафах. Казалось, эти поиски длились бесконечно долго. Штеффи уже подумывала вызвать полицию, скорую помощь, слесаря, хоть кого-нибудь, но тут наконец появилась госпожа Удельберг, победоносно сжимая ключ в своих костлявых пальцах.

– Вот он. Еле нашла!

К счастью, изнутри ключ вставлен не был. Штеффи щелкнула замком, нажала вниз ручку и, замирая от страха, вошла в комнату.

Юдит лежала на кровати лицом к стене. Она с головой укрылась одеялом, словно мерзла в летнюю жару.

И не двигалась.

Штеффи набрала полную грудь воздуха. Сзади беспокойно переминалась с ноги на ногу хозяйка.

На ватных ногах Штеффи подошла к кровати. Юдит лежала неподвижно.

«Она умерла, – подумала Штеффи. – Она тоже умерла».

Из-под одеяла виднелась щека Юдит. Штеффи осторожно коснулась ее рукой.

Щека была теплой.

Штеффи перевела дыхание.

– Юдит!

Штеффи трясла подругу за плечо.

– Юдит! Проснись!

Первое, что почувствовала Штеффи, когда Юдит повернулась и одеяло соскользнуло с головы, – облегчение оттого, что она жива.

Потом наступил шок.

Русые курчавые волосы Юдит исчезли. Не осталось ни единого волоска. На коже тут и там виднелись порезы от бритвы с запекшейся кровью.

– Юдит! Что это? Что случилось?! Что ты сделала со своими волосами?

Взгляд Юдит был затуманен. Она ощупала свою бритую голову. Затем засмеялась странным резким смехом.

– Так надо.

– Что, Юдит? Что надо?

Юдит увидела стоящую в дверях госпожу Удельберг.

– Выгони ее. Выгони эту шиксу[14]!

– Госпожа Удельберг, вам, наверное, лучше уйти, – сказала Штеффи. – Я позабочусь о ней.

– Может, вызвать врача?

– Вряд ли это нужно. Но, если что, я скажу.

Госпожа Удельберг с облегчением закрыла за собой дверь.

Штеффи взяла Юдит за руку и незаметно пощупала пульс. Кажется, все было в норме. Что бы ни случилось, физически она явно здорова.

– Рассказывай, Юдит. Что случилось?

– Я сбежала, – пробормотала Юдит. – Это моя ошибка, моя ошибка, моя ошибка. Я должна была остаться с ними. С Эдит.

Ее слова прозвучали как удар хлыста.

Они обе сбежали, и она, и Юдит.

Штеффи схватила Юдит за плечи и встряхнула ее:

– Нет, нет, Юдит, это не твоя ошибка! Не твоя вина!

Юдит непонимающе посмотрела на подругу. Затем начала громко причитать на идише.

Штеффи чуть не стукнула ее, чтобы, наконец, привести в чувство.

Юдит бессвязно бормотала, монотонно повторяя имена членов своей семьи. Долгое время она сидела, обхватив голову руками, и лишь покачивалась из стороны в сторону.

До Штеффи постепенно дошло, что Юдит перешла грань реальности. До нее больше не достучаться. Она не понимает слов Штеффи.

Слушая бессвязные речи подруги, Штеффи наконец поняла, что случилось.

Эдит умерла.

Из обрывков фраз Штеффи с трудом удалось восстановить ход событий.

Эдит хотели перевезти в специальную клинику для больных туберкулезом. Но она была против, и Юдит тоже. Клиника находилась далеко, и Юдит было бы трудно навещать сестру. Врачи настаивали. Больница в Уддевалле была лишь временным пристанищем. Осенью вернутся ученики.

Эдит становилось все хуже. Она перестала есть. В то утро, на которое был намечен переезд, ее нашли мертвой в своей постели.

Конец истории Штеффи додумала сама. Кто-то из медперсонала позвонил Юдит. Боль потери была такой сильной, что скорлупа, отделявшая Юдит от внешнего мира, лопнула. Девушка заперла дверь комнаты, остригла волосы, легла на кровать и потерялась в своем собственном мире.

Но, по крайней мере, она была жива.

Штеффи поняла, что Юдит необходим врач. Не для тела, а для души. Она подоткнула Юдит одеяло.

– Полежи тут. Я мигом.

– Стефания, – произнесла Юдит. – Ты не знаешь Стефанию Штайнер из Вены?

– Да, это я, Стефания. Юдит, я сейчас вернусь. Успокойся.

Штеффи попросила у хозяйки разрешения воспользоваться телефоном и позвонила в скорую помощь.

– Моей подруге плохо. У нее нервный срыв.

Пришлось подождать, пока ее соединят с клиникой. Трубку сняла медсестра. Она говорила тихим и доброжелательным голосом, задала несколько вопросов, потом сказала:

– Мы вышлем врача. Он решит, нужна ли госпитализация.

Штеффи вкратце рассказала обо всем госпоже Удельберг. Затем вернулась к Юдит и просидела с ней, держа ее за руку, пока не приехал врач.

Врач захотел поговорить с Юдит с глазу на глаз. Штеффи ждала в комнате госпожи Удельберг. Прошло минуты две, и из комнаты Юдит раздался крик. Врач открыл дверь.

– Где телефон?

Госпожа Удельберг показала. Врач поговорил с кем-то и вернулся обратно. Все это время Юдит продолжала кричать и причитать.

– Я позвонил в больницу, – сказал доктор. – Девушке нужна госпитализация. В противном случае ее жизни угрожает опасность. Вы ее родственницы?

– Нет, – ответила Штеффи. – Я подруга. Госпожа Удельберг хозяйка квартиры.

– Где родные? Их известили?

Голос врача стал раздраженным.

Штеффи посмотрела ему в глаза.

– У нее никого нет. Их всех убили. В этом причина ее горя.

– Ну хоть кто-нибудь есть?

Врач, кажется, не понимал, о чем ему говорят.

– Два брата в Палестине.

– Тогда должен подписаться кто-то из вас.

Он достал из портфеля формуляр. Штеффи попыталась его прочесть, но буквы прыгали перед глазами: «…решение о принудительном лечении… подпись ближайших родственников…».

Что ей делать? Подписать?

– Это действительно необходимо?

– Да, мне нужна ваша подпись.

– Я имею в виду, вам правда нужно ее забрать?

– Я же сказал, есть угроза самоубийства.

У Штеффи не было выбора. Она поставила свою подпись внизу листа.

Через некоторое время крепко связанную Юдит вынесли на носилках. Только что она сопротивлялась и кричала, но с двумя крепкими санитарами ей было не справиться. Теперь она лежала тихо и спокойно. Без волос ее веснушчатое лицо казалось маленьким и худым.

Штеффи погладила ее руку.

– До свидания, Юдит. Мы увидимся, как только тебе станет лучше.

– Стефания, – сказала Юдит. – Ты знаешь Стефанию Штайнер из Вены?

– Таким, как он, не место среди врачей. – Свен был возмущен. Он провел ладонями по волосам, взъерошив их.

– Не думала, что ты так трепетно относишься к профессии врача, – сказала Штеффи.

– Я отношусь к этой профессии с огромным уважением, – ответил Свен. – И знаю, что никогда не смогу в полной мере ей соответствовать. Другое дело, представители этой профессии. Я имел возможность изучить их вблизи. И должен признаться, даже мой старик не стал бы вести себя так нелепо и бесчувственно, как этот тип.

Свен посмотрел на Штеффи и сменил тон.

– Не расстраивайся. В больнице ей наверняка попадется врач получше. Ее отправили в Лилльхаген?

– Да.

Штеффи забралась с ногами в кресло. В комнате царил еще больший беспорядок, чем обычно. В углах лежали клочья серой пыли.

– Свен, – спросила она. – Я зря подписала этот документ?

Свен задумался.

– Нет, – ответил он. – У тебя не было выбора. Если бы ты отказалась, он бы позвал другого врача, они бы договорились и положили ее, никого не спросив. Только время бы зря потеряли. Так что, я считаю, он прав. Кто бы о ней дома заботился?

– Я.

– Как? Наверняка ей нужен уход круглые сутки. И что бы сказала хозяйка квартиры, начни Юдит кричать по ночам? Штеффи, ты не можешь взять на себя ответственность за все.

Конечно, он был прав. Но Штеффи не могла забыть панику в глазах Юдит, когда та пыталась вырваться от санитаров. Не могла забыть страха в ее голосе и криков:

– Только не в больницу! Не в больницу! В больнице умирают!

– Не мучай себя, – сказал Свен. – Дня через два ты сможешь позвонить и узнать, как она. Навестишь ее. Если захочешь, я пойду с тобой. А сейчас иди сюда, я тебя поцелую.

Штеффи посмотрела на него. Свен прислонился к письменному столу, еще чуть-чуть – и высоченная стопка книг за его спиной полетит на пол. Сердце Штеффи защемило от любви к Свену. Однако где-то в глубине души шевелился крохотный червячок сомнения. Любит ли Свен ее? Любит ли так же сильно, как она его?

– Любимая, – сказал он. – Я так соскучился по тебе. Тебя так долго не было.

– Целую неделю.

– Бесконечно долгую неделю. Иди сюда.

Штеффи поднялась и подошла к нему. Свен обнял ее. Лицо к лицу, губы к губам, тело к телу.

– Я люблю тебя, – пробормотала она.

Может, Свен не расслышал? Во всяком случае, он ничего не ответил и только продолжал целовать ее. Штеффи вдохнула знакомый аромат его одеколона, выглаженной рубашки и теплого тела.

Некоторое время спустя, лежа в постели, Свен случайно зацепил ремешком часов серебряную цепочку на шее Штеффи. От неосторожного движения цепочка порвалась. На пол, звякнув, упал амулет.

– Пусть лежит.

Но Штеффи не хотела потерять подарок Свена. Она высвободилась из его объятий и свесилась с кровати.

Сначала она ничего не увидела. Должно быть, амулет закатился под кровать. Штеффи наклонилась еще ниже.

Вот он. Но под кроватью было что-то еще, красное. Штеффи протянула руку и подняла амулет.

– Нашла?

Штеффи не ответила. Она снова протянула руку и нащупала этот красный предмет. Пальцы прикоснулись к нежному шелку. Она достала кусок ткани. Чей-то шарф.

Красный шарф Ирене.

– Как он здесь оказался?

Свен наморщил лоб.

– Что это такое?

– Тебя надо спросить.

Голос Штеффи был ровным. Но сердце дрожало, словно неоперившийся птенец, выпавший из гнезда на землю.

– Кто-то потерял. Он мог здесь долго валяться. Ты же знаешь, я редко навожу порядок.

– Не ври, – оборвала его Штеффи. – На днях я видела этот шарф. На Ирене.

– Ирене?

Он удивился так, будто с трудом мог вспомнить, кто она.

– Да, Ирене. Когда мы отмечали день рождения Яна.

– Может, у нее несколько?

– Значит, это ее шарф?

– Понятия не имею.

Штеффи встала с кровати. Схватила белье и принялась одеваться.

– Что ты делаешь, Штеффи? Не драматизируй!

– Может, все-таки скажешь, как он тут оказался?

– Тогда перестань одеваться!

Штеффи остановилась, держа в руке нижнюю юбку.

– Да, это шарф Ирене.

– И зачем она его сняла?

– Ты сама все понимаешь.

– Когда это было?

– В тот же вечер.

Штеффи непонимающе посмотрела на него.

– В тот вечер, о котором ты говорила. После того, как ты уехала.

– Ты поехал с ней сюда? Сразу как я ушла?

– Может, два часа спустя. Но я ее сюда не приводил. Она сама захотела меня проводить. Я сильно напился. Ничего не соображал. Стефания, прости меня!

– Как ты мог?

В бессильном отчаянии Штеффи накинулась на него с кулаками.

– Как ты мог, как ты мог?

Свен перехватил ее руки.

– Успокойся! Это ничего не значит. Подумаешь, Ирене! Она уже со всеми переспала.

– Правда?

Штеффи так удивилась, что даже забыла про обиду.

– Со всеми. Даже с Яном.

Штеффи стало противно. Как можно говорить об измене таким легкомысленным тоном? Штеффи вспомнила жену Яна, Лиллемур, – она ждет ребенка.

Хватит, с нее достаточно. Торопливо натянув нижнюю юбку, Штеффи принялась надевать платье.

– Послушай, давай забудем обо всем? Это была ошибка. Я не помню, что произошло. Может, я даже отключился.

– Я ухожу.

Штеффи застегивала пуговицы.

– Стефания! Ты же не всерьез?

– Всерьез.

Взгляд Свена потемнел.

– Люблю – не люблю. Так – или эдак. Черное или белое. Для тебя все просто, Стефания. Но жизнь чаще всего окрашена в серые тона. Жизнь грязна и несовершенна. Ты требуешь от себя и других чего-то исключительного – это выше человеческих сил. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Штеффи пошла к двери. В мгновение ока Свен вскочил с постели и бросился в прихожую. Он стоял перед ней, голый, загораживая собой дверь.

– Не уходи.

– Пусти.

– Ты вернешься?

– Нет.

– Я люблю тебя, Стефания.

Наконец-то он это сказал. Но было поздно.

– Подвинься.

Свен сделал шаг в сторону, Штеффи нажала на дверную ручку, открыла дверь и вышла. Уходя, она не смотрела на него. Но в последний раз вдохнула запах, его запах.

На улице Штеффи стало плохо. Она зашла в кусты, окружавшие дом, и ее вырвало.

За два дня она потеряла двух близких людей: Юдит и Свена.

Осталась Май. Май выслушает ее, утешит и ни словом, ни взглядом не осудит: мол, а я что говорила?

– Письмо для Нелли!

По дороге в магазин Эльза заглянула на почту и теперь стояла на кухне, помахивая белым конвертиком.

– Что это может быть? – недоумевала тетя Альма.

Нелли не получала писем с тех пор, как два года назад перестали приходить вести от мамы с папой. Сама она, конечно, уже знала, что в конверте, а тетя Альма пусть попробует догадаться.

Интересно, чем вызвана тревога в голосе тети Альмы? Она боится получить сообщение о папиной смерти? Или, наоборот, испугалась, что он жив и приедет за Нелли?

Тетя Альма забрала у Эльзы конверт и внимательно изучила его. Увидев шведскую марку и почтовый штамп Гётеборга, она издала вздох облегчения.

– Вот, Нелли, – сказала тетя Альма, – держи.

Конверт был небольшой и изящный, с золотистой окантовкой. Никогда еще Нелли не получала таких элегантных писем.

«Фрекен Нелли Штайнер (Линдберг)».

Вместо «Нелли» следовало написать «Элеонора». Полное имя лучше бы сочеталось с золотой окантовкой.

Нелли попросила у тети Альмы нож и аккуратно вскрыла конверт. Тетя Альма сгорала от любопытства, но старалась не подавать виду.

На карточке золотыми буквами было написано:

«Имеем честь пригласить вас на вернисаж в субботу 1 сентября в 14:00. Предлагаются освежающие напитки».

А внизу – более крупным шрифтом:

«Мечты и кошмары Европы. Живопись и скульптура. Карита Борг».

В самом низу напечатаны адрес и название галереи в Гётеборге.

Нелли прочитала текст два раза. Потом протянула карточку тете Альме.

– Господи помилуй! – воскликнула тетя Альма. – Неужели она помнит, что обещала тебя пригласить!

Нелли обиделась. Почему Карита должна о ней забыть?

Тетя Альма продолжала охать:

– Что же ты наденешь, детка? Как ты поедешь туда одна?

– Вы можете поехать со мной, – сказала Нелли. – Тут написано: «Приглашение на две персоны».

– Нет, нет, – запричитала тетя Альма. – Я не могу пойти на вернитаж.

Она произнесла это слово неправильно, но Нелли не стала ее исправлять.

– Штеффи могла бы встретить меня на пристани, – сказала она, – и мы пойдем вместе.

Услышав это, тетя Альма успокоилась и достала нарядное платье Нелли, чтобы проверить, нужно ли его постирать.

Штеффи не пришла в восторг, узнав по телефону о предстоящем через два дня событии.

– Не знаю, будет ли у меня время. В эти выходные я переезжаю. Вряд ли успею к двум часам. Я работаю до половины второго.

Нелли почувствовала, как к горлу подкатил ком.

– Меня не пустят одну.

– А что, тетя Альма не может с тобой пойти?

– Нет, она не поедет. К тому же мне хочется, чтобы ты увидела мой портрет.

– Тогда я отпрошусь с работы, – сказала Штеффи. – И буду ждать тебя в час на причале. Хорошо?

– Ты чудо! – воскликнула Нелли. – Я уверена, будет здорово. Кстати, там подают освежающие напитки.

Они поболтали еще немного. Штеффи говорила о всякой чепухе, но голос у нее был грустный. Нелли все хотела спросить, не случилось ли чего? Может, что-нибудь с папой? Но не решилась.

– Увидимся в субботу.

– Пока, Штеффи.

– До встречи, Нелли.

Уже не в первый раз Нелли замечала, что Штеффи от нее что-то скрывает. Иногда ей казалось, что сестра все еще считает ее семилетней и от всего ограждает. Когда она перестанет относиться к ней как к маленькой!

Наверное, им следовало поехать в Америку. Они были бы вдвоем, помогали бы друг другу во время этого долгого путешествия и после него. Заботились бы друг о друге, как обещали после маминой смерти.

Но тогда пришлось бы навсегда покинуть остров, расстаться с тетей Альмой, Эльзой и Йоном, с Соней и другими подружками, расстаться с той Нелли, которой она стала здесь, в Швеции. Совсем другой Нелли, не той, которая могла бы вырасти в Вене.

Все это так запутанно. Почему жизнь не может быть проще?

Лето подходило к концу. В первую неделю сентября начнутся занятия в школьной кухне. Но сначала Нелли побывает на вернисаже. Наконец-то она увидит свой портрет.

Нелли гадала, как Карита могла назвать картину. «Нелли и Пабло в желтом кресле»? «Брат и старшая сестра»? Она знала, что обычно называют картины именно так. Штеффи рассказывала.

Нелли надеялась, что в названии будет ее имя. Наверняка все пришедшие на вернисаж захотят с ней познакомиться. Ведь Нелли будет в том же платье, что и на картине. Может, кто-нибудь подойдет к ней и скажет:

– Значит Нелли – это ты? Какой чудесный портрет! Но в действительности ты ничуть не хуже.

Интересно, кто купит портрет? Где его повесят: над диваном в просторной светлой комнате или над пианино в гостиной со старинной мебелью? Кто будет встречаться с ней взглядом каждый раз, входя в комнату? Кто будет стирать пыль с позолоченной рамы и восхищаться чудесным личиком Пабло?

Через двадцать или пятьдесят лет кто-то скажет: «Это картина Кариты Борг. Портрет девочки, которую она встретила однажды летом и которая ее очаровала. Младенец на руках девочки – сын Кариты Борг. Они восхитительны, не правда ли?»

Но почему выставка называется «Мечты и кошмары Европы»? Нелли, как ни пыталась, не смогла этого понять.

Раскрытый чемодан лежал на кровати. Штеффи аккуратно складывала свои блузки и юбки, платья и кофты. Она свернула чулки и сунула их во внутренний карман из блестящей шелковистой ткани.

В последнюю очередь Штеффи убрала фотографии в рамках. Мама, папа, семейная прогулка по Венскому лесу. Штеффи прикрыла их кофтой, чтобы не разбилось стекло.

Остальные дорогие ее сердцу вещи хранятся на острове у тети Марты. Потрепанный плюшевый медвежонок и шкатулка с танцующей балериной на крышке.

Как часто она упаковывала чемодан за последние шесть лет! Сначала с маминой помощью, перед долгим путешествием из Вены в Швецию. Штеффи вспомнила, как они тогда беспокоились. Что взять? Что понадобится? Останутся ли они зимовать? Не отберут ли немцы на границе их нехитрые украшения?

В следующий раз она паковала вещи, преисполненная приятных ожиданий. Ей предстояло учиться в Гётеборге. Видеться со Свеном.

Полгода спустя она собиралась в спешке, в диком отчаянии. Бежала на остров со всем своим скарбом. Хедвиг Бьёрк вернула ее в город. Живя в ее квартирке, Штеффи даже не распаковывала чемодан. Это был лишь временный приют, место, где она могла перевести дух, перед тем как снова отправляться в путь.

Вместе с семьей Карлсон она переехала в Сандарну. Это был триумфальный переезд в современную квартиру с туалетом и водопроводом.

Май сидела на кровати напротив, провожая взглядом каждое движение Штеффи.

– Хочешь, возьми мою голубую кофту, – предложила она. – Мне она все равно тесновата в груди.

Май никогда не была худышкой, а в последнее время сильно поправилась. Не только лицо и очки с толстыми стеклами, но и грудь, бедра, попа – все в ней теперь стало круглым.

– Спасибо. Если ты уверена, что она тебе не нужна.

– Она мне мала.

Май поднялась, выдвинула ящик комода и достала кофту. Ручной вязки, небесно-голубая, кофта очень нравилась Штеффи.

– Вот.

Май протянула кофту Штеффи и расплакалась.

– Как я тут без тебя буду? – всхлипывала она.

– Я же никуда не исчезну. До Энггордена недалеко. Да и ты не останешься здесь на всю жизнь.

Май высморкалась.

– Просто… – сказала она, – я всегда думала, что мы переедем отсюда вместе. Будем снимать квартиру на двоих. А теперь ты уезжаешь, а я остаюсь. Даже Бриттен, наверное, уедет отсюда раньше меня, если выйдет замуж за Берру.

– Ну и что? Поселятся в какой-нибудь каморке с удобствами во дворе и крысами в кухне. Разве это лучше?

Май не смогла удержаться от смеха.

– Такого я не пожелаю даже Бриттен, какой бы несносной она ни была. Кстати, как дела у Веры? Раз уж мы заговорили о счастливых молодых семьях.

– Хорошо, – сказала Штеффи. – Она снова с животом, но еще может быстро ходить и нагибаться. Глен – просто милашка. Такой же рыжий, как Вера.

– А ее муж?

– Днем работает, ночью учится. Сердится на Глена за то, что тот шумит и мешает ему читать. Винит Веру в том, что она снова беременна. Словно сам ни при чем.

Штеффи не стала уточнять, что именно говорит Рикард, хотя в их прошлую встречу Вера пересказала Штеффи его слова: «На тебя только посмотришь, и ты уже беременеешь».

– Как же! Смотрит он! – фыркнула тогда Вера. – Ему смотреть мало! Даже теперь не может угомониться, хоть я толстая как бочка.

Штеффи словно обожгло. Ни за что на свете она бы не согласилась поменяться местами с Верой, но довольное лицо подруги сказало ей о многом.

Два года назад, когда Вера забеременела в первый раз, Штеффи ничего не понимала. Тогда она была такой неопытной, такой наивной. Испугалась, когда Бенгт начал приставать к ней на веранде.

Теперь Штеффи знала, как прекрасно чувствовать рядом близкого человека. Быть с ним лицом к лицу, губами к губам, телом к телу.

У Веры есть близкий человек. А у Штеффи – нет. Теперь нет.

За несколько недель, что прошли с той последней встречи со Свеном, Штеффи пару раз принималась жалеть о случившемся. Может, ничего ужасного не произошло? Свен был пьян, а Ирене, как он сказал, сама ему навязалась. Может, гордыня мешает Штеффи простить Свена?

Штеффи даже решила ему позвонить – но не из ближайшего к дому продуктового магазина, иначе не избежать сплетен, а из табачной лавки по пути с работы, – сняла трубку, и тут к горлу подступила тошнота. Он делал с Ирене то же самое, что с ней. На душе у Штеффи стало противно, и ее чуть не вывернуло наизнанку от отвращения. Так и не позвонив, она положила трубку и вышла на свежий воздух. Вспомнились слова Свена:

– Я слаб и труслив, поэтому причиняю людям боль.

Он ее предостерегал, а она не поверила. Сама виновата.

Штеффи положила в чемодан кофту Май. Попыталась закрыть замок, однако он не защелкнулся.

– Сядь сверху.

– Сумка лопнет, – пошутила Май. – Ты садись, а я закрою.

На всякий случай Штеффи обвязала раздутую сумку ремнем. В воскресенье она переезжает. Только сначала сходит на вернисаж.

Пароход, курсирующий в шхерах, пристал к Деревянному пирсу. Еще издалека Штеффи увидела стоявшую на палубе Нелли. На ней было платье с желтыми цветами, то самое, которое тетя Альма сшила ей к школьному выпускному. Первый день осени выдался теплым.

Нелли была очень возбуждена. Она болтала без умолку о вернисаже, портрете и Карите Борг.

«Надеюсь, она не разочаруется, – думала Штеффи. – Надеюсь, портрет получился красивым. Надеюсь, госпожа Борг не забыла ее».

Сестры доехали на трамвае до галереи, расположенной недалеко от центра. Штеффи не сразу нашла нужный переулок.

– Мы не опоздаем?

Нелли волновалась.

– Нет. Сейчас ровно два.

В десять минут третьего они стояли у галереи. За стеклянными дверями толпились люди. Некоторые были при параде, другие – в повседневной одежде.

– Ну что, пошли?

Нелли кивнула. Штеффи открыла дверь.

Гул стоял оглушительный. Официантка протискивалась через толпу, неся поднос с бокалами.

– Пожалуйста, угощайтесь! Напитки безалкогольные.

Они взяли по бокалу пенистой светло-золотистой жидкости.

– Фу, кислятина!

– Не пей, – сказала Штеффи. – Поставь где-нибудь бокал.

Легче сказать, чем сделать. Зал набит битком. До картин не добраться.

– Где Карита?

Нелли огляделась.

– Подожди. Где-нибудь найдем.

В толчее Штеффи заметила два знакомых лица. Лиллемур и Ян, друзья Свена. Штеффи отвела взгляд. Ей не хотелось с ними встречаться. Особенно после того, что Свен рассказал про Яна и Ирене.

Но Лиллемур уже увидела ее и стала пробираться через толпу, неся перед собой заметно округлившийся, хотя и не такой большой, как у Веры, живот.

– Стефания! Вот здорово, что ты здесь! Я соскучилась по тебе.

Ее слова прозвучали вполне искренне.

– Я не буду ни о чем спрашивать, это не мое дело, – сказала Лиллемур, – но мне очень жаль. Ты замечательная, Свену так с тобой повезло!

Лиллемур понизила голос до шепота.

– Это из-за Ирене?

Штеффи кивнула.

– Надо быть снисходительнее, – сказала Лиллемур. – Как я, например. Но ты молодая и красивая. Жаль, что все так вышло.

– Лиллемур! – позвал ее Ян, стараясь перекричать шум толпы. – Иди сюда, здесь Седергрен!

Лиллемур тронула Штеффи за плечо.

– Может, еще увидимся, – сказала она. – До встречи, Стефания.

Нелли удивленно посмотрела на сестру.

– О чем это она? Что ей жаль?

– Да так, пустяки, – ответила Штеффи. – Мы говорили об одном общем друге.

– О Свене, – перебила ее Нелли. – Я же его знаю!

Появление Кариты Борг избавило Штеффи от необходимости отвечать.

– Нелли! Нелли, милая! Как славно, что ты пришла! А это, я полагаю, твоя старшая сестра. Приятно познакомиться!

Она повернулась к мужчине, стоявшему рядом.

– Вот она, малышка Нелли. Девочка послужила мне моделью для «Еврейской мадонны I и II».

«Еврейская мадонна»? Штеффи охватило дурное предчувствие.

– Это две картины? – спросила Нелли.

– Да, – ответила Карита. – Разве вы их еще не видели? Они вон в том зале.

– Пошли, – выпалила Нелли и схватила Штеффи за руку. – Пошли, посмотрим!

– Сходите, – сказала Карита и рассеяно махнула рукой. – Сходите посмотрите. Увидимся позже.

В соседнем зале было не так людно. Казалось, что гостей больше занимали разговоры и напитки, чем картины.

Оба портрета Нелли бросались в глаза сразу при входе в зал.

Слева висела картина, написанная Каритой Борг на острове. Нелли сидит в кресле, накрытом разноцветной тканью. На ней платье с желтыми цветами. Ее розовое личико обращено к пухленькому лепечущему младенцу, которого она держит на руках. Картина лучится теплым золотистым светом.

Справа другой портрет такого же формата с похожим мотивом. Девочка с чертами Нелли держит на руках младенца. Но цвета холодные: серые и голубые. Глаза девочки провалились, голова обрита наголо. Девочка одета в полосатую тюремную робу. На заднем фоне – ограждение из колючей проволоки. Ребенок на руках девочки мертв.

Штеффи покосилась на сестру. Нелли стояла, широко распахнув глаза и приоткрыв рот.

– Там, – запнулась она. – Это ведь не я?

– Нет, – сказала Штеффи, – это не ты, Нелли.

Внутри Штеффи все клокотало от гнева. Кто дал право Карите Борг изображать Нелли в таком виде?

Лицо Нелли исказилось. Она вот-вот была готова расплакаться.

– Она похожа на меня! Штеффи, она похожа на меня!

Ее голос стал тонким и пронзительным.

Тут в зал вошли мужчина и женщина.

– «Еврейская мадонна I и II», – прочитала женщина в каталоге выставки.

– Впечатляет, – сказал мужчина, – очень, очень впечатляет.

– Заставляет задуматься, – в тон ему ответила женщина.

– А какое изысканное цветовое решение!

– Тысяча двести крон. Довольно дорого. Но формат, конечно, большой.

– Пойдем, – сказала Штеффи сестре. – Пойдем отсюда.

Они протиснулись через главный зал к выходу. У дверей их остановила Карита Борг.

– Уже уходите? А я хотела представить Нелли кое-кому…

– Да, мы уходим, – сказала Штеффи. – И будьте любезны впредь оставить мою сестру в покое.

Карита Борг подняла брови.

– Я что-то не понимаю?

– Да, вы не понимаете, – повысила голос Штеффи. – Вы ничего не понимаете. Вы не понимаете даже того, что сами рисуете. Вы пользуетесь страданиями других. Вы – самый бессердечный человек из тех, кого я знаю!

– Должна вам сказать, – холодно ответила Карита Борг, – что у вас, девушка, – как вас там зовут? – у вас весьма поверхностный взгляд на искусство. А сейчас простите, у меня интервью.

Она повернулась к ним спиной и улыбнулась в объектив фотоаппарата. Сверкнула вспышка.

Нелли не знала, что было хуже всего на вернисаже. Сама картина или поведение Штеффи. Не следовало кричать на Кариту и позориться перед людьми. Можно было просто уйти оттуда, тихо и спокойно.

Штеффи все еще заметно нервничала. Она бежала по центральной улице, словно галерея и Карита преследовали ее.

– Не беги так быстро, – взмолилась Нелли.

Штеффи замедлила шаг и посмотрела на сестру.

– Знаешь что? Давай сходим в кондитерскую. Хочешь?

– Хочу.

Нелли огляделась. На другой стороне улицы виднелась позолоченная вывеска и большое окно кондитерской.

– Вот!

Штеффи заколебалась.

– Давай поищем другую.

– Здесь так красиво! Почему мы не можем пойти сюда?

Штеффи продолжала медлить.

– У меня есть деньги, – сказала Нелли. – Если ты боишься, что тут слишком дорого.

– По поводу денег не волнуйся, – ответила Штеффи. – Я угощаю. Здесь не дороже, чем в других местах.

Они пересекли улицу и вошли в кондитерскую. Как красиво! Мебель обтянута красным бархатом, на стенах – большие зеркала в позолоченных рамах. Официантки одеты в белые блузки, черные юбки и кружевные передники.

Девочкам повезло – у окна только что освободился столик. Официантка поспешила убрать пустые чашки и блюдца.

– Хочешь горячего шоколада?

– Хочу.

– А пирожное?

– Да.

Нелли выбрала пирожное со взбитыми сливками и зеленым марципаном. Штеффи заказала себе чашку кофе и шоколадный бисквит.

Настоящие взбитые сливки. Нелли держала их во рту, а они таяли. Нежные сливки, горьковатый шоколад и сладкий марципан – чудесный вкус.

На какое-то время Нелли почти забыла о вернисаже. Но едва она слизнула остатки сливок, как у нее заныло под ложечкой.

– Штеффи, – сказала она, – как думаешь, Карита очень рассердилась?

– Рассердилась ли она? Какое тебе дело до нее? Она так с тобой обошлась!

– Светлая картина красивая, – пробормотала Нелли.

– А вторая?

– Все равно, ты зря раскричалась. Все смотрели на нас.

– Ну и что?

Глядя на выражение лица Нелли, Штеффи сменила тон.

– Прости, Нелли. Мне и правда не стоило кричать. Но я просто взбесилась! Я хотела тебя защитить.

Нелли кивнула.

– Знаю. Я не сержусь на тебя.

– Хочешь переночевать в городе? Я позвоню тете Альме и скажу, что ты останешься у меня.

Нелли с радостью осталась бы у сестры. Но она знала, что утром Штеффи переезжает. Это был ее последний вечер в семье Карлсон. Наверняка они хотели провести его вместе.

Она покачала головой.

– Я поеду домой. Проводишь меня на пароход?

– Само собой. У нас есть еще два часа. Можем погулять или сходить в кино, если есть дневной сеанс.

– В кино?

В голосе Нелли прозвучал ужас. Пятидесятники запрещают кино.

– Извини, – сказала Штеффи. – Я забыла. Не будем понапрасну гневить Бога. Лучше прогуляемся. Погода чудесная.

Они вышли из кондитерской: небо было безоблачно, солнце припекало. Сестры отправились по Авеню к площади Гёта.

– Тут праздновали окончание войны, – сказала Нелли. – Я помню.

– Да, – ответила Штеффи. – Сегодня исполняется ровно шесть лет с того дня, как началась война.

– Сегодня?

– Да.

– Если бы войны не было, – спросила Нелли, – интересно, как сложилась бы наша судьба?

– Мама осталась бы жива.

Нелли почувствовала, что настал удачный момент для вопроса.

– Штеффи, а папа тоже умер?

– Не знаю, – ответила та. – Я не знаю, Нелли. Но никто не смог его разыскать.

– Тогда он, скорее всего, умер.

Штеффи не ответила. Она взяла руку Нелли и сжала в своей ладони.

– Поехали куда-нибудь, – предложила старшая сестра. – Например, в Слоттскуген.

Они вышли из трамвая и по дорожке пересекли широкий газон. У подножия холма, на вершине которого находится пруд с тюленями, торговали воздушными шарами и ветряными вертушками.

– Хочешь вертушку?

Нелли помотала головой. Она уже взрослая.

Морем и рыбой запахло еще до того, как они подошли к пруду. В зеленоватой воде плавали тюлени.

Нелли видела тюленей у острова, но так близко и так много сразу – никогда. Звери ловко двигались в воде, ныряли, переворачивались на спину и обратно на живот. Время от времени то один тюлень, то другой высовывал из воды голову и оглядывался по сторонам.

Бедные тюлени – сидят в пруду, вместо того чтобы свободно плавать в море!

Девочки еще долго гуляли по парку Слоттскуген, разглядывая самых разных животных – лосей и оленей, лошадей и коз, осторожных лисиц и щеголеватых павлинов.

Время пробежало незаметно, осталось всего полчаса до отплытия парохода Нелли.

Штеффи проводила сестру к Деревянному пирсу и дождалась, пока та поднимется на борт. Помахала Нелли рукой. Судно отчалило. Штеффи стояла на пирсе до тех пор, пока пароход не скрылся из глаз.

Комната, которую снимала Штеффи, находилась в подвале частного дома. Хозяйка долго извинялась, но Штеффи это нисколько не смущало: летом на острове она всегда жила в подвале – остальные комнаты сдавали дачникам. Окна располагались высоковато, в целом же комната была уютной и довольно светлой, по крайней мере сейчас, в погожие сентябрьские дни.

Штеффи было непривычно, приходя домой, оказываться в одиночестве. Ужин она не готовила, довольствовалась чаем и бутербродами, зато взяла привычку обедать в больничной столовой для персонала. По воскресеньям Штеффи неизменно ждали к обеду Карлсоны, если она не уезжала на остров.

Одиночество навевало Штеффи грустные мысли. Ей казалось, что такая жизнь теперь никогда не кончится. Каждое утро Штеффи будет просыпаться и собираться на опостылевшую работу, каждый вечер будет возвращаться в комнатку с чужой мебелью и керосиновой плиткой. Наверное, у нее никогда не будет настоящего дома.

На острове у тети Марты с дядей Эвертом хорошо, но она не может там оставаться. Она выросла и должна обеспечивать себя сама.

Через несколько недель после переезда на новую квартиру Штеффи разрешили навестить Юдит в клинике для душевнобольных в Лилльхагене. Она отправилась туда, купив по дороге апельсин.

Штеффи едва помнила вкус этого оранжевого фрукта. В годы войны апельсины не продавали. Но вот совсем недавно прибыл первый корабль с апельсинами и еще один – с бананами. Как-нибудь в воскресенье, когда цены немного упадут, она купит бананов и угостит малышей Карлсон. Штеффи представила себе лицо Нинни, впервые в жизни пробующей нежный сладкий банан.

Апельсин обошелся недешево. Но Штеффи хотела порадовать Юдит.

Пересаживаясь с трамвая на автобус, Штеффи, наконец, доехала до клиники. Корпуса больницы были новые, светлые и современные. Штеффи сказали, в каком отделении лежит Юдит, и пропустили в длинный коридор, по обе стороны которого тянулись ряды дверей. Откуда-то доносились тихие причитания. Резко пахло лекарствами, стерильностью и еще чем-то удушливым и сладковатым.

– Вы к кому?

Санитарка в голубом платье и белом фартуке вышла из палаты и остановилась перед Штеффи.

– Я пришла навестить Юдит Либерман.

– Она в гостиной, – ответила санитарка.

Пройдя метра три по коридору, она обернулась:

– Вам туда.

– Спасибо.

Гостиная располагалась в конце коридора. Комната была просторная и светлая. Но стоило взглянуть на сидевших в комнате женщин, как ощущение спокойствия и порядка сразу пропадало. Одна медленно и обстоятельно рвала газету на узкие полоски. Другая задрала подол сорочки и с недоумением рассматривала свои чулки. У третьей вдруг случился приступ. Она вскочила, принялась кричать и срывать с себя одежду. Санитарка вывела ее прочь из комнаты. Женщина плевалась и сквернословила, но покорно следовала за ней.

Лицом к окну сидела худенькая фигурка в больничном халате. Ее короткие курчавые волосы светились на солнце, словно нимб. Она что-то тихонько напевала.

– Юдит, это я, Штеффи.

– Стефания Штайнер из Вены, – сказала Юдит.

Она говорила с трудом, спотыкаясь на каждом слове.

– Как ты?

– Я умерла, – проговорила Юдит. – Я умерла. Они ошиблись. Они похоронили Эдит вместо меня.

– Ты не умерла, Юдит! Ты двигаешься и разговариваешь.

Хотя в каком-то смысле девушка на стуле права. Перед Штеффи сидит не та Юдит, не та упрямая, проницательная и острая на язык Юдит, которую Штеффи знала последние два года. Бледная кожа с россыпью веснушек, тонкий нос и изогнутые брови остались прежними. Курчавые волосы начали отрастать. Но голубые глаза потеряли блеск. Юдит не было, осталась только маска. Сама Юдит была где-то в другом месте.

Штеффи взяла стул и села напротив Юдит. Взяла ее за руку. Ладонь Юдит была холодной и безжизненной. Штеффи попыталась согреть ее теплом своих рук.

– Юдит, – сказала она. – Не бойся. Ты скоро поправишься и…

«…вернешься домой», – хотела она сказать. Но поняла, что Юдит некуда возвращаться.

Юдит не смотрела на Штеффи. Она снова принялась напевать. Это была песенка на идише. Что-то про маму.

Штеффи долго сидела рядом с подругой. Сначала она пыталась разговорить Юдит, но та не отвечала, и Штеффи оставила свои попытки и просто держала ее за руку.

– Время посещения закончилось.

Вошла та же санитарка, что показала Штеффи путь в гостиную. Ее острый подбородок упирался в накрахмаленный белый воротник с форменной брошкой.

Штеффи поднялась. В последний момент она вспомнила про апельсин. Достала его из бумажного кулька, положила на колени Юдит и накрыла фрукт ее ладонью.

– Апельсин, Юдит. Ты помнишь? Апельсин!

Юдит потрогала пористую кожицу апельсина. Вид у нее был непонимающий.

– Почисти его.

Юдит убрала руку. Апельсин упал и покатился по полу. Санитарка подняла его.

– Я позабочусь, чтобы она его съела. Иначе кто-нибудь заберет.

– До свидания, Юдит. Увидимся.

Штеффи протянула руку и погладила Юдит по коротким завиткам волос, ей показалось, что по губам Юдит скользнула тень улыбки. Но, скорее всего, это просто ей почудилось.

– Она поправится? – собравшись с духом, спросила Штеффи санитарку, когда они вышли в коридор.

– Трудно сказать. Доктор собирается попробовать электрошок. Некоторым помогает.

Штеффи вздрогнула. Электрошок – звучит отталкивающе. Но если это поможет…

Идя по освещенной солнцем улице к автобусной остановке, Штеффи чувствовала себя так, будто провела в больнице вечность. Но часы и расписание автобуса говорили о том, что прошло лишь тридцать минут.

Она вдруг подумала, что санитарка с острым подбородком заберет апельсин себе. Глупости какие! Разумеется, его съест Юдит. Если только захочет.

Несколько дней спустя, когда Штеффи была на работе, заведующая лабораторией вдруг крикнула из своего кабинета:

– Стефания, к телефону!

Кто же это? Давая кому-нибудь свой рабочий номер, Штеффи всегда предупреждала, что звонить можно лишь при крайней необходимости.

Первая мысль была про Юдит. В клинике для душевнобольных на всякий случай записан номер телефона Штеффи.

А вдруг это Свен? В глубине души Штеффи надеялась, что он позвонит. Она не знала, есть ли на свете что-нибудь такое, что может изменить ее решение. Но ей хотелось еще раз увидеться со Свеном, чтобы убедиться, правильно или нет она поступила.

– Алло?

Ее рука, державшая трубку, вспотела.

– Штеффи?

Звонила тетя Марта. Страх снова охватил Штеффи. Не случилось ли чего с дядей Эвертом? «Мины», – промелькнуло у нее в голове. В море осталось много мин, и недавно подорвалась рыбацкая лодка, хотя весь экипаж уцелел.

– Да?

– Штеффи, – снова начала тетя Марта, и Штеффи поняла, что никакого несчастья не произошло. – Штеффи, как можно скорее позвони в Еврейскую общину. Госпожа… подожди минутку.

Тете Марте пришлось надеть очки, чтобы прочесть имя, записанное на листке. Имя было знакомо Штеффи. Она хорошо помнила даму, которая весной помогла ей заполнить бланки для поиска папы.

Во рту пересохло.

– Это насчет папы?

– Не знаю. Она хочет поговорить с тобой. Но на плохие известия не похоже.

Штеффи записала номер телефона.

– Позвони прямо сейчас.

– Хорошо.

Разговор был окончен, но Штеффи добавила:

– Ничего не говорите Нелли и тете Альме. Если я что-нибудь узнаю, приеду в субботу и сама расскажу.

Тетя Марта поняла.

– Я ничего не скажу. Только перезвони мне, если сможешь.

– Вечером, – пообещала Штеффи.

Она положила трубку и попросила разрешения сделать еще один звонок. Заведующая была недовольна, но когда Штеффи ей все объяснила, сказала:

– Конечно. Удачи.

Дрожащей рукой Штеффи набирала номер. От волнения цифры путались, и приходилось начинать заново.

– Минуточку, – ответил ей женский голос. – Я посмотрю, здесь ли она.

Ожидание показалось бесконечно долгим, наконец в трубке раздался тот же голос. Штеффи охватило разочарование. Неужели придется перезванивать позже?

– Она сейчас занята. Как вас зовут?

– Стефания Штайнер.

– Минуточку, – снова сказала женщина.

Прошло всего полминуты.

– Стефания?

Штеффи узнала голос. Это была дама, у которой Штеффи заполняла бланки.

– Да.

– Думаю, у меня для вас хорошие новости. Но не забывайте, что данные не проверены.

Дама сделала паузу, словно ожидая ответа.

– Я понимаю.

– Мне позвонил один человек, – сказала дама. – Его фамилия Гольдшмит. Он сообщил, что вы встречались в Уддевалле. Это так?

Гольдшмит. Тот человек, что знал папу.

– Да.

– Сейчас он в лагере для беженцев. Он и несколько его друзей по очереди сидят возле приемника и слушают немецкие радиостанции, которые передают имена и фамилии людей, ищущих своих близких. Дежурство ведется круглые сутки. Вчера поздно вечером Гольдшмит услышал имя вашего отца, Антона Штайнера. Тот искал своих дочерей в Швеции.

– Где он?

– Должно быть, в Еврейском госпитале в Вене, такой адрес был в телеграмме.

Вена. Папа вернулся в Вену. В Еврейский госпиталь. Как врач или как пациент?

– Вот все, что мне известно, – сказала дама. – Я повторяю, эти данные получены из вторых рук. Но вам следует отправить телеграмму в Вену. Странно, мы посылали туда запрос. Вы получили ответ?

– Да. Они ничего не слышали о папе.

– Что ж, – сказала дама. – Стоит попытаться еще раз, не так ли?

Штеффи поблагодарила ее и положила трубку. Она отпросилась с работы на остаток дня и поехала на центральный городской телеграф.

«Телеграмма др. Антону Штайнеру, Еврейский госпиталь, Вена, Австрия от Стефании Штайнер, Гётеборг, Швеция 3 октября 1945

Папа точка Скучаю по тебе точка Пошли телеграмму точка С нами все хорошо точка Штеффи»

Ей пришлось выгрести всю мелочь, чтобы заплатить за телеграмму.

– Когда я получу ответ?

– Это зависит от адресата, – улыбнулась девушка в окошке.

– В лучшем случае?

– Через два дня.

Ответ пришел в субботу утром.

«Телеграмма Стефании Штайнер, Гётеборг, Швеция от Антона Штайнера, Вена, Австрия 5 октября 1945

Милая Штеффи точка Тоже скучаю точка Болел но поправился точка Пиши на адрес Еврейского госпиталя точка Сообщи свой адрес точка Папа»

Штеффи перечитывала эти несколько строк снова и снова. Ответ был даже короче тех, что приходили из Терезиенштадта. Но в нем было все, что она хотела знать.

Он жив. Папа жив!

По вторникам и четвергам Нелли ходила в школьную кухню. Она училась жарить фрикадельки, разделывать скумбрию и готовить треску в яичном соусе. У Нелли был фартук в голубую клеточку с вышитыми ею самой инициалами и косынка из той же ткани.

В остальные дни она помогала тете Альме по хозяйству, ходила по ее поручениям и делала свои дела. Иногда объясняла уроки Эльзе и Йону.

Время тянулось медленно. Спустя две недели девочка даже начала скучать по школе. Больше всего ей не хватало подруг и веселых игр на переменках, а еще уроков пения и физкультуры и даже, кто бы мог подумать, «Рассказов прапорщика Столя»[15], которые фрекен Бергстрём читала в пятницу после обеда.

Проходили дни, похожие друг на друга, как близнецы. Позднее лето плавно перетекло в осень. Ветер с моря стал холоднее, на ветках заалели ягоды рябины.

В первую субботу октября Нелли с тетей Альмой, собрав яблоки, занялись их заготовкой. Они резали в кухне фрукты на дольки, когда в дверь постучали.

Не дожидаясь, пока ее впустят, Штеффи, как это было принято на острове, вошла сама и сразу прошла в кухню. Она обменялась несколькими незначащими фразами с тетей Альмой, потом сказала:

– Я хотела бы поговорить с Нелли. Наедине.

В глазах тети Альмы промелькнул испуг, но голос остался спокойным:

– Поговорите в комнате.

Штеффи закрыла за собой дверь.

– Садись, – сказала она.

Сердце Нелли забилось. Она вспомнила их предыдущие разговоры наедине. Штеффи то читала ей наставления, то приносила дурные вести о маме с папой.

О чем пойдет речь в этот раз? О папе?

– Нелли, – сказала Штеффи. – Папа жив. Я получила от него телеграмму.

Она достала из кармана юбки листок и протянула его Нелли. Та с трудом смогла прочитать по буквам немецкие слова. Она еще понимала немецкую речь, хотя сестры все чаще говорили между собой по-шведски, а вот чтение давалось ей с трудом. Нелли проучилась в школе год, прежде чем их отправили в Швецию. Читать и писать она начала уже по-шведски.

Но смысл телеграммы она поняла. Папа жив. Он скучает по ним.

Папа. Белый халат врача. Очки. Его запах. Закрытая дверь в кабинет. Мамин голос:

– Тс-с, Нелли. Не шуми. Папа работает.

Ее папа. А собственно, какой он?

Нелли посмотрела на Штеффи. Ее голос дрогнул, когда она спросила:

– Что он хочет, Штеффи? Что нам теперь делать? Мы поедем в Вену?

Штеффи покачала головой.

– Пока вряд ли. Папа там не обустроился. Иначе не просил бы меня писать ему в больницу. Может, он и не собирается оставаться в Вене.

– Думаешь, он приедет сюда?

– Не знаю. Так было бы лучше. Мне нужно написать ему и рассказать, как мы тут живем. Он решит, как нам быть дальше. Потерпи еще немного.

– А… удочерение?

Штеффи с удивлением посмотрела на сестру.

– Понятно, что теперь они не смогут тебя удочерить. Ты же не сирота.

– А удочеряют только сирот?

Штеффи испытующе посмотрела на сестру.

– Ты бы хотела? Хотела, чтобы тетя Альма с дядей Сигурдом удочерили тебя? Ты хочешь остаться здесь?

– Я не знаю, – прошептала Нелли. – Просто… я его почти не помню.

– Не помнишь?

– Нет.

– Ты была маленькой, – задумчиво сказала Штеффи. – Я забыла, что ты была совсем маленькой, когда мы сюда приехали. Но хоть что-нибудь ты должна помнить!

– Я помню маму. А его – нет. Только белый халат и странный запах больницы. И еще, что мне не разрешали играть в коридоре, если папа сидел у себя в кабинете.

– Ты помнишь прогулки в Венском лесу?

Нелли покачала головой.

– Я видела фотографии. Но сама не помню.

Она наморщила брови.

– Я еще кое-что помню. Иногда тебе разрешали заходить к папе в кабинет. Вы закрывали дверь, а меня не пускали. Мне всегда было интересно, что вы там делали.

– Читали вслух папины книги. Он учил меня играть в шахматы.

– Как думаешь, а меня он бы учил, когда я стала бы старше? Если бы мы продолжали там жить?

– Наверняка. Он может научить тебя теперь.

– Вряд ли. Я не такая умная, как ты.

– Нет, ты очень умная. Но дело даже не в этом. Ты – это ты, и папа любит тебя такой, какая ты есть.

– Ты думаешь?

– Я знаю. Папа желает нам только самого лучшего. И всегда желал. Поэтому они с мамой послали нас сюда. И если ты уверена, что тебе лучше остаться здесь, на острове, он тебе разрешит. Обещаю тебе, Нелли.

– А ты? Если ты уедешь…

– Не стоит сейчас об этом думать. Нужно дождаться папиного ответа.

– А тетя Альма… – сказала Нелли.

– Хочешь сама ей рассказать? Или лучше я?

– Лучше ты.

Штеффи кивнула.

– Тогда я пойду и расскажу прямо сейчас. Посиди-ка здесь.

Штеффи ушла в кухню, оставив сестру в одиночестве. Нелли переполняли противоречивые чувства: радость и печаль, любопытство и страх.

Звук разбившейся тарелки сообщил ей о реакции тети Альмы. Нелли вскочила со стула, выбежала в кухню и бросилась обнимать тетю Альму. Как будто опять стала маленькой:

– Тетя Альма, тетя Альма! Не расстраивайся. Милая, дорогая тетя Альма, не расстраивайся!

Тетя Марта ждала Штеффи и пила кофе.

– Как она восприняла новости? Я имею в виду Альму.

Тетя Марта уже знала обо всем. Штеффи сообщила ей по телефону.

– Уронила на пол тарелку. Немного поплакала, сказала, что лук глаза щиплет.

– А ведь всего два месяца назад она была готова отправить девочку в детский дом, потому что этого требовал Сигурд. Альма хороший человек, но нет в ней настоящего стержня и внутренней силы, хоть она и верующая.

Штеффи улыбнулась.

– Не все получают такие четкие инструкции от Бога, как вы, тетя Марта.

– Не богохульствуй, девочка, – сказала тетя Марта, но ее губы тронула улыбка.

– Тетя Марта, знаете, как я называла ваш дом, когда только-только приехала сюда?

– Нет. Как?

– Дом на краю света.

– На краю света, хм, в этом что-то есть.

Штеффи покачала головой.

– Это не край света. Это – середина. У мира нет конца. Мир велик настолько, насколько далеко у нас хватает смелости заглянуть.

Тетя Марта помешала ложечкой кофе.

– Да ты настоящий философ! Но, пожалуй, ты права. Я согласна с тобой, хотя нигде не бывала, кроме Гётеборга.

– Никогда?

– Один раз в молодости ездила с церковным хором в Йёнчёпинг. Кстати, Эверт наверняка согласился бы с тобой. Раньше он любил говорить, что за горизонтом тоже что-то есть.

– Он вернется к вечеру?

– Вряд ли. Скорее всего, завтра утром.

– Тетя Марта, – сказала Штеффи. – Не знаю, как смогу расстаться с вами.

– Я всегда знала, что Бог послал мне тебя на время, – ответила тетя Марта. – Я благодарна ему за то, что ты так долго прожила у нас. И куда бы ты ни отправилась, я знаю, ты будешь вспоминать нас и писать нам.

– Да, конечно, но…

Тетя Марта сунула в рот кусочек сахара и отхлебнула кофе.

– Подумать только, когда-нибудь у нас снова будет настоящий кофе. Вот будет радость-то!

И Штеффи поняла, что тетя Марта взволнована гораздо сильнее, чем хочет показать.