Перед рассветом на море опустился густой молочно-белый туман, похожий на огромную пуховую перину или снежное поле. Седые косматые пряди неторопливо перемещались, легко касаясь облупленных, шелушащихся слоями старой краски бортов фелюги, карабкались по ним на палубу, ленивыми серыми змеями обвивались вокруг оснований мачт, путались в такелаже. Туман шевелился, как живой, и в появляющихся просветах мертвым черным зеркалом поблескивала спокойная глубокая вода.

Стоял мертвый штиль, фелюга с убранными парусами лежала в дрейфе. Если верить карте и расчетам, до берега оставалось не более пяти морских миль — рукой подать, учитывая протяженность подошедшего к концу путешествия. Густой туман глушил звуки — негромкий плеск воды, торопливые шаги, скрип талей и возгласы людей, занятых тяжелой работой. Небольшой двухвесельный ялик погрузился в туман, как в молоко, с плеском коснулся килем воды и сразу же тяжело осел под тяжестью втиснутого между банками огромного, окованного железом сундука.

Тали обвисли; по ним в ялик неуклюже сполз какой-то человек в мешковатом кафтане и широких штанах, заправленных в высокие русские сапоги. За спиной на кожаном ремне висел английский штуцер — грозное оружие с нарезным стволом, стоившее жизни многим участникам обороны Севастополя. По слухам, именно появление на вооружении у англичан этого ружья, отличавшегося невиданной доселе дальнобойностью и точностью стрельбы, послужило причиной возникновения солдатского поверья: никогда не закуривать втроем от одной спички, иначе быть беде. Обладатель этого баснословно дорогого оружия был немолод; его обветренное простодушное лицо украшали густые прокуренные усы, а торчавшие из-под картуза пряди волос были щедро посеребрены сединой. Кое-как ухитрившись спуститься в ялик и не вывалиться при этом за борт, он немедленно развил бурную деятельность: через голову стащил с плеча ремень штуцера, едва не уронив в воду картуз, уложил ружье вдоль борта и вцепился в тали, чтобы помочь перебраться в лодку своему спутнику.

Впрочем, последний вовсе не нуждался в помощи. Он бросил с борта фелюги скомканный сюртук, который почти беззвучно упал на перекрещенную железными полосками крышку сундука, и соскользнул по канатам с обезьяньей ловкостью, свойственной бывалым морякам. Он и внешне походил на морехода — вернее, на пирата, сошедшего со страниц романтической приключенческой новеллы. Облегающие серые панталоны были заправлены в высокие сапоги — весьма изящного и даже щегольского покроя, но изрядно потрепанные. Талию охватывал широкий кожаный пояс, на котором висел вороненый, с латунными вставками, шестизарядный морской кольт в потертой кобуре и дорогая офицерская сабля в поцарапанных ножнах. Отделанная кружевами батистовая рубашка являла собою печальное зрелище. Левый рукав был наполовину оторван и пропитался кровью, сочившейся из неглубокой резаной раны на плече, на груди и животе виднелись пятна самого разнообразного происхождения. Брызги крови были и на правом рукаве, как будто владелец рубашки недавно рубил этой рукой мясо. В некотором смысле так оно и было, с той лишь разницей, что в данном случае «мясо» очень старалось не остаться в долгу.

Очутившись в лодке, ловкий рубака сразу же схватил весло и стал отталкиваться им от борта фелюги. Его пожилой спутник слегка замешкался; молодой человек свирепо оглянулся на него через плечо и сердито, хотя и негромко произнес:

— Ну, чего ждешь, старый хрыч? Полетать захотелось?

— Плечо у вас, барин, — тоже вполголоса и очень озабоченно откликнулся пожилой. — Эвон, кровищи-то сколько! Перевязать бы, а то так и до беды недалеко…

— До беды куда ближе, чем ты думаешь, — с хорошо знакомой пожилому свирепой веселостью сообщил рубака. — Если ты, дубина, сейчас же не начнешь грести, перевязывать будет уже нечего.

Покрытое кирпичным загаром лицо пожилого мгновенно приобрело испуганное и сосредоточенное выражение. Тон спутника был куда красноречивее слов; а если вспомнить, что перед тем, как спуститься в ялик, он зачем-то лазил в трюм, сразу становилось ясно, что он не только не шутил, но даже и не преувеличивал грозящую им опасность.

Старик торопливо вставил весла в уключины и принялся грести так, словно за ним гналась сама смерть с косой. Старый слуга — сначала дядька при молодом барине, затем его камердинер, денщик и после позорной отставки снова камердинер — хорошо изучил крутой нрав своего хозяина и точно знал: если уж Дмитрий Аполлонович задумал наделать шуму, он его наделает, да такого, что дай бог самим ноги унести. И удержать его нельзя, и отговаривать бесполезно — все равно сделает по-своему, даже если ему после этого небо на макушку упадет. Плевать ему на это.

Весла с плеском входили в черную, почти невидимую в тумане воду. Небо над головой светлело, предвещая скорый восход. Дмитрий Аполлонович стоял во весь рост на корме, положив левую ладонь на эфес, и смотрел назад, на покинутую фелюгу, которая постепенно растворялась в тумане. Сначала она виднелась во всех подробностях, освещенная кормовым и носовым фонарями, затем превратилась в расплывчатое темное пятно, а потом и вовсе исчезла из вида. Дмитрий Аполлонович закурил длинную турецкую папиросу и сел к рулю. Красный огонек разгорался и гас, выхватывая из предрассветной мглы его красивое лицо с темной полоской щегольских усиков на верхней губе и с аккуратно подстриженными бакенбардами. Твердой рукой направляя лодку к недалекому берегу, он продолжал смотреть туда, где осталась невидимая в тумане фелюга. Он явно чего-то ждал и по прошествии нескольких минут дождался: в тумане сверкнула мутная оранжевая вспышка, и сейчас же послышался глухой громовой раскат. Налетевший горячий ветер сорвал с головы камердинера картуз и швырнул его в воду, в корму ударила высокая волна, а спустя мгновение с неба градом посыпались горящие обломки. Головни шлепались справа и слева, шипя и окутываясь паром. Пар смешивался с туманом, который так и ходил ходуном, расползаясь в стороны рваными клочьями. Ялик закачался на взволновавшейся воде, норовя зачерпнуть ее бортом, в тумане за кормой плясало и подмигивало оранжевое зарево: останки взорванной фелюги горели, медленно погружаясь в воду.

Старик бросил весла, потянулся, чтобы снять картуз, и, обнаружив, что его нет, истово перекрестился.

— Что крестишься, дурень? — спросил его невозмутимый хозяин. — Это ж турки, нехристи. Или, как ты выражаешься, басурманы.

— Что ж с того, что басурманы? — рассудительно и печально возразил камердинер. — Все одно живые души. Упокой их, Господи…

— Завел свою шарманку, — с досадой произнес Дмитрий Аполлонович. — Греби, лапоть старый!

Протяжно вздохнув, камердинер налег на весла, и перегруженный ялик, рассекая носом воду, тяжело и неохотно двинулся сквозь туман к невидимому скалистому берегу.

Он упорно продвигался вперед и вниз, с радостью первопроходца открывая все новые тоннели и коридоры. Укрепленный на желтой пластиковой каске мощный электрический фонарь выхватывал из вечного мрака сырые, крошащиеся кирпичные стены, низкие своды в известковых натеках, грубые стыки бетонных плит с проросшими сквозь них косматыми бородами каких-то корней. Под ногами то плескалась мелкая вода, то похрустывал гравий, то чавкала вонючая грязь. С возмущенным писком разбегались потревоженные вторжением чужака крысы. Они были крупные; тут встречались экземпляры величиной с полугодовалого котенка, и, по слухам, это был далеко не рекордный размер. На сочащихся влагой стенах лениво копошилась бледная многоногая мерзость, по углам пушистыми холмиками цвела плесень, милосердно скрывающая какие-то гниющие останки. Чем дальше он забирался, углубляясь в сырой подземный лабиринт, тем яснее становилось: нога человека не ступала здесь лет сто, а может быть, и больше. Похоже, ему удалось проникнуть в старую, заброшенную, никем до него не исследованную часть московских катакомб — таинственную, полумифическую, за века обросшую множеством мрачных легенд подземную страну, существовавшую задолго до того, как первые метростроевцы начали вгрызаться в грунт своими отбойными молотками.

Он шел, на каждом повороте отмечая направление своего движения меловыми стрелками, с удовольствием находя все новые подтверждения тому, что он действительно проник сюда первым из всех, с кем был знаком лично и о ком знал лишь понаслышке. Вообще, одиночные экскурсии даже в исследованные, хорошо знакомые каждому диггеру подземелья в их среде не приветствовались. О Рыжем, который был большим любителем таких прогулок, говорили как о чокнутом, который рано или поздно плохо кончит — сломает ногу и сдохнет в подземной норе, не дождавшись помощи, или найдет еще какое-нибудь смертоносное приключение на свою безмозглую рыжую башку. Но, как говорится, каждый сходит с ума по-своему. Кто-то боится замкнутого пространства, а кто-то, наоборот, открытого; один страдает боязнью высоты, а другого хлебом не корми, только дай забраться повыше, а потом, если получится, еще и сигануть с парашютом… Главное, что вылазки Рыжего никому не мешают и рискует он, между прочим, только собой, и никем больше. Он не алкоголик, не наркоман, не вор и не бандит; не гоняет в пьяном виде на автомобиле, не пристает с грязными предложениями к незнакомым лицам женского пола и спускается под землю не для того, чтобы вывести из строя городские коммуникации, а лишь затем, чтобы побыть наедине с собой и увидеть то, что недоступно взгляду простого смертного.

Коридор, по которому он сейчас двигался, полого уходил вниз. Вскоре Рыжий остановился у развилки и, как всегда, заколебался, не зная, какое из ответвлений выбрать. И опять же как всегда, прибег к испытанному средству: вынул из кармана и подбросил к потолку монетку. Монетка легла кверху решкой; Рыжий подобрал ее, сунул обратно в карман, мелом начертил на кирпичной стене кривую стрелку и повернул налево.

Далеко он, впрочем, не ушел: сразу за поворотом его взору предстал завал из рухнувших со свода кирпичей вперемешку со слежавшейся до каменной твердости землей. Завал гигантской пробкой закупорил коридор; о том, чтобы раскопать его в одиночку, не имея инструментов, нечего было и мечтать. Рыжий и не мечтал; он просто мысленно отметил тот факт, что монетка его на этот раз подвела, повернулся к завалу спиной, вернулся к развилке, стер со стены недавно нарисованную стрелку и изобразил новую, острием направо. Он как раз прятал мел в карман непромокаемого резинового комбинезона, когда его взгляд, рассеянно скользивший по стене, наткнулся на еще одну меловую стрелку — поблекшую, полустертую, но, несомненно, нарисованную рукой человека.

Это было скверно, поскольку означало, что Рыжий здесь, увы, не первый. Радость первооткрывателя стремительно пошла на убыль, но Рыжий прекрасно понимал, что, во-первых, все эти подземелья выстроены людьми, а значит, быть здесь первым он не может просто по определению — никто не может, и он в том числе. А во-вторых, стрелочку, на которую он наткнулся, могли нарисовать десять, двадцать, а может быть, и все сто лет назад. Или даже триста. А почему бы и нет? Дожди тут, под землей, не идут, ветра не дуют — так что нарисовать ее могли и впрямь давным-давно. От ныне здравствующих диггеров Рыжий про эту часть лабиринта ни разу не слышал, а это означало какой-никакой, но все-таки приоритет.

Рыжий поразмыслил на эти темы, сидя на корточках у стены и экономно смоля сигаретку. Докурив, он затоптал окурок и носком сапога надвинул на него горку сырой земли. Сделав скупой глоток из фляги — под землей он пил только воду, — Рыжий поднялся с корточек и решительно двинулся по правому коридору, гадая, куда он приведет.

Примерно через полчаса коридор уперся в кирпичную перегородку, но диггер даже не успел огорчиться по этому поводу: луч фонаря, скользнув по аккуратной кладке, канул в бездонный мрак неровного пролома. Рядом с проломом грудой валялись битые кирпичи, а в уголке к стене была прислонена кувалда — увы, почти совсем новая, со светлой деревянной ручкой, конец которой был окрашен желтой краской примерно того же оттенка, что и непромокаемый комбинезон Рыжего.

— А, чтоб тебя! — в сердцах выругался «первооткрыватель», убедившись, что его обскакал не какой-то никому не известный и всеми забытый древлянин, а кто-то из ныне здравствующих диггеров.

Просунув голову в пролом, он осмотрелся. Ничего особенного там не обнаружилось. Там был еще один коридор, расположенный почти перпендикулярно тому, которым пришел Рыжий, и приблизительно на полметра ниже. Он был кирпичный, узкий, довольно сухой, со сводчатым закопченным потолком и без малейших следов каких бы то ни было кабелей и труб, что свидетельствовало о его воистину почтенном возрасте. Построили его явно задолго до изобретения электричества и с тех пор, похоже, никак не использовали — во всяком случае, провести сюда свет никто не удосужился. Зато кто-то не поленился его замуровать, а кто-то спустя много десятилетий взял на себя труд отыскать это место и проломить стену — то есть предпринял действия, диггерам не свойственные. Диггеры ничего не ломают, не долбят и не бурят, предпочитая пользоваться уже существующими путями. Да и какой смысл крушить кирпичи и бетон, если, проломив стену, ты почти наверняка упрешься в сплошной грунт? И это не говоря о более чем реальной угрозе вызванного твоими действиями обвала…

По всему выходило, что проломивший кирпичную перегородку человек, во-первых, не был диггером, а во-вторых, действовал с какой-то вполне определенной целью. Он знал, куда идет и чего ищет, а это уже было очень, очень интересно.

«Сокровища!» — подумал Рыжий. Ирония, которой был окрашен этот мысленный возглас, даже ему самому показалась не вполне искренней. Но нет, наверное, на свете диггера, который в глубине души не надеялся бы рано или поздно отыскать под землей что-то более интересное, чем крысы, слизняки, телефонные кабели и сточные воды…

Тут ему очень некстати подумалось, что сокровища, особенно те, которые уже кем-то найдены, просто так, без присмотра, под ногами не валяются. Тот, кто не поленился спуститься в подземный лабиринт, проломить кирпичную стену и отыскать то, что было за ней спрятано (а что-то было, ведь не зря же замуровали проход), наверняка постарается сберечь свою находку, обезопасить ее от таких любопытных типов, как Рыжий. Что бы ни лежало там, в конце сводчатого кирпичного коридора, оно никоим образом не предназначалось для чужих глаз. А как в наше время — да и во все предшествующие времена, если уж на то пошло, — некоторые люди оберегают свои сокровища, Рыжий знал очень даже хорошо. Слава богу, на своей шкуре ему этого испытать не довелось, и он вовсе не стремился попробовать, каково это — попасться около чужой кубышки…

Он постарался прогнать тревожные мысли. В конце концов, какому-нибудь Колумбу тоже небось было несладко. Все сроки вышли, кругом одна вода, жрать нечего, команда бунтует, а о том, что земля круглая, в те времена никто не знал. Некоторые догадывались, но предпочитали помалкивать — кому охота на костер? Вот он, бродяга, и плыл через этот свой плоский океан, не зная, что его ждет впереди. А ну как перевалишь через край Земли и полетишь в тартарары?

В этом-то весь и фокус, думал Рыжий, осторожно протискиваясь в пролом и поворачивая голову из стороны в сторону, чтобы хорошенько осветить налобным фонарем коридор. Так оно испокон веков и ведется: в ком страх сильнее любопытства, тот дома сидит, поясницу чешет. А кому перед телевизором с банкой пива торчать тошно, тот должен уметь через свой страх перешагивать. Морем плыть страшно, по воздуху лететь, да еще когда никто до тебя этого не делал, тоже не сахар. А альпинисты? А автогонщики? А… Э, да что там! В конце-то концов, диггерство — это тоже такое хобби, которое людям со слабыми нервишками противопоказано…

Накативший было испуг отступил, отхлынул от сердца, как откатывается набежавшая на берег волна. Рыжий перевел дух, всухую сплюнул под ноги — то-то же, а то сочинил себе сказочку про сокровища и скелеты, которые их стерегут! — и, отыскав на кирпичной стене размазанный след старательно стертой кем-то стрелки-указателя, решительно зашагал в обозначенном ею направлении.

Утро выдалось хмурое — серенькое, пасмурное, с мелким дождичком, который с тупым упорством рябил воду в скопившихся за ночь на асфальте лужах. Отопление уже отключили, под одеялом было тепло и уютно; возможно, поэтому, а может быть, в силу каких-то иных, более уважительных и наукообразных причин — например, вследствие меняющегося атмосферного давления — выбраться из кровати в это утро оказалось тяжелее, чем когда бы то ни было. Глаза закрывались сами собой, и стоило векам сомкнуться, как на темном экране дремлющего сознания начинало разыгрываться очередное захватывающее действо, во сне казавшееся исполненным смысла, а в момент очередного пробуждения нелепым, ни с чем не сообразным. От этих утренних сновидений в памяти оставались лишь смутные обрывки, тающие буквально на глазах, как брошенные в таз с водой снежные комья, — какие-то массивные золотые сосуды и украшения, драгоценные камни величиной с кулак чемпиона мира по боксу, серьги, подвески и античные вазы, которые, стоило к ним приблизиться, превращались в груды пыльного, ни на что не годного хлама. Все эти сны, вне всякого сомнения, были вызваны из глубин подсознания впечатлениями вчерашнего дня. Вполне возможно, просыпаться было трудно еще и потому, что сны эти дарили смутную надежду: казалось, если поспать еще немного, хотя бы минуток пять, ответы на все вопросы придут во сне, как, по легенде, явилась Менделееву его периодическая таблица. И тогда останется лишь встать, умыться, выпить кофе и отправиться на службу, чтобы там удивить коллег готовым решением проблемы…

Никакое решение к подполковнику Ромашову во сне, естественно, не пришло, зато, поддавшись лени, он здорово проспал. В результате на работу явился с небольшим опозданием, скверно выбритым и не успевшим совершить утренний кофейный ритуал. Пить кофе ему пришлось уже в кабинете, и кофе, разумеется, был именно того качества, которого можно ожидать от напитка, приготовленного путем растворения подозрительной коричневой субстанции из жестяной банки в стакане с кипятком.

Правда, после второго стакана этой бурды, напоминавшей слабый отвар дубовой коры пополам с древесным углем, и трех-четырех выкуренных подряд сигарет в голове прояснилось, и подполковник с удивлением осознал, что впервые за последние полгода чувствует себя отлично выспавшимся, свежим и отдохнувшим. Неужто ему постоянно, изо дня в день, недоставало именно этого получаса?

Днем тучи как-то незаметно разошлись и в небе засверкало солнце — веселое, яркое, какое бывает только во второй половине апреля, когда весна наконец набирает полный ход и властно вступает в свои права. Солнечные лучи слепящими вспышками отражались в подсыхающих лужах и стеклах проезжающих по улице автомобилей. Солнце щедро золотило осевшую на окнах кабинета пыль, в которой дождик промыл массу замысловато извивающихся дорожек; косой четырехугольник яркого света пересекал заваленный бумагами стол, ложился на истертый коваными каблуками паркет и загибался на стену, немного не дотягиваясь до нижнего края деревянной рамы, в которую был заключен портрет президента. Глава государства смотрел со стены строго, без намека на улыбку — не смотрел, а прямо-таки целился, напоминая тем, кто успел об этом забыть, кем он был до того, как перебрался в Кремль.

Впрочем, толстяк, сидевший за столом напротив Ромашова, на президента не смотрел — ему, толстяку, было не до того. Он пыхтел, сопел и поминутно утирал потеющую лысину мятым носовым платком. Всякий раз, когда он взмахивал этой клетчатой тряпицей, по кабинету распространялся запах дорогой парфюмерии, да такой густой, что временами забивал даже крепкий дух переполненной пепельницы. Лысину, спереди украшенную смешным хохолком, обрамляли полуседые волосы, волнистыми локонами ниспадавшие на покатые плечи; жирное туловище было втиснуто в светлый парусиновый пиджак, под которым виднелась винно-красная шелковая рубашка с распахнутым воротом. Под рубашкой, поверх туго набитого салом кожаного мешка, заменявшего этому типу шею, был кокетливо повязан цветастый шейный платок; на пухлой, синеватой от бритья щеке виднелось некое образование, что-то среднее между родинкой и бородавкой — крупное, темно-багровое, с торчащим пучком длинных, завивающихся колечками волос. В левую глазницу была вставлена лупа, как у часовщика или ювелира, почти целиком утонувшая в жировых складках; на столе, под рукой, лежала еще одна лупа, по виду старинная и притом очень мощная, к помощи которой толстяк прибегал уже четыре раза. В коротких и толстых, поросших жесткими черными волосами пальцах толстяк сжимал некий предмет из тусклого желтого металла — совсем небольшой, сантиметра полтора в длину, немного похожий на морскую ракушку, — уже в который раз придирчиво осматривая его со всех сторон. Он занимался этим уже битых двадцать минут. Поначалу подполковник Ромашов пытался задавать ему какие-то наводящие вопросы, но толстяк не реагировал, и подполковник, смирившись с неизбежным, стал ждать. Он положил себе ждать полчаса, по истечении которых намеревался вывести посетителя из транса любыми доступными средствами, вплоть до рукоприкладства, поскольку создавалось впечатление, что посетитель способен просидеть так не один час.

О, разумеется, он был способен! В этом подполковник Ромашов не сомневался, поскольку прямо перед ним, кое-как втиснутый в узкое пространство между спинкой стула и краем стола, сидел не кто-нибудь, а сам Петр Самсонович Степаниди — один из крупнейших и наиболее авторитетных коллекционеров антиквариата, человек-легенда, в чьих жилах бурлила взрывчатая смесь греческих, кавказских и бог знает каких еще кровей. Две недели назад человека-легенду нагло обокрали, нанеся его коллекции огромный и невосполнимый (по его словам) ущерб. Такова была причина, по которой Петр Самсонович в данный момент обретался на Петровке, 38; а поскольку это был не обычный «терпило», а сам Степаниди с его многочисленными связями и знакомствами, обретался он именно в кабинете подполковника Ромашова, а не в каморке у кого-нибудь из оперов. Чему, надо добавить, подполковник вовсе не был рад…

Предмет, который с таким вниманием рассматривал, обнюхивал и разве что не пробовал на зуб многоуважаемый Петр Самсонович, представлял собой серьгу — надо понимать, золотую, хотя из-за бесчисленного множества мелких царапин золото было совсем тусклым и с виду больше напоминало дешевую латунь. В списке вещей, похищенных из квартиры Степаниди, значились три пары золотых серег. Та вещица, что в данный момент подвергалась осмотру, не очень-то подходила под данное потерпевшим описание, однако само описание было достаточно расплывчатым, и, заполучив серьгу в свое распоряжение, Ромашов решил на всякий случай предъявить ее Петру Самсоновичу, о чем, признаться, уже начал горько сожалеть. Степаниди наслаждался наблюдаемым сквозь лупу зрелищем, а Ромашов терял драгоценное время, поскольку даже без лупы видел, что серьга, хоть и очевидно ценная, Петру Самсоновичу никогда не принадлежала. Такой маститый коллекционер, как Степаниди, надо полагать, узнал бы свое имущество с первого взгляда, не прибегая к столь тщательному осмотру.

Покосившись на часы (до истечения отведенного коллекционеру на изучение серьги срока оставалось еще около шести минут), Ромашов закурил очередную сигарету и стал, скучая, наблюдать за прихотливыми извивами табачного дыма в солнечных лучах. На дым он за эти двадцать четыре минуты уже насмотрелся до тошноты, равно как и на мелкий чешуйчатый узор, созданный на оконном стекле дождем и пылью. Наконец Степаниди встрепенулся, осторожно положил серьгу на стол, вынул из глаза лупу и принялся гримасничать, разминая затекшие мускулы лица.

— Прошу меня простить, — сказал он своим высоким, как у женщины, голосом и приложил жирную короткопалую ладонь примерно к тому месту, где под могучим слоем сала должно было скрываться его сердце, — прошу меня простить, я запамятовал, как вас по батюшке?..

Запамятовать он этого не мог, поскольку никогда не знал. В силу некоторых причин подполковник Ромашов, когда это было возможно, избегал представляться незнакомым людям по имени-отчеству. Ссылка на забывчивость в данном случае являлась не чем иным, как вопросом, заданным Степаниди в соответствии с его представлениями о вежливости; сознавая это, подполковник взял себя в руки и не стал грубить, заявляя, что его имя и отчество не имеют отношения к делу.

— Иван Гермогенович, — буркнул он, уже в который раз испытав не самые добрые чувства по отношению к своим покойным деду и бабке, которые не сумели придумать для сына лучшего имени.

Степаниди несуразное отчество подполковника Ромашова привело в необъяснимый, но явный восторг. Весь засияв, как внезапно включившийся в непроглядной тьме зенитный прожектор, толстяк вскочил, обеими руками схватил лежавшую на столе ладонь подполковника и сердечно потряс ее раньше, чем Ромашов успел этому хоть как-то воспрепятствовать. Освободившись, подполковник украдкой вытер руку о брюки — ладони у коллекционера оказались скользкими и липкими от пота.

— Иван Гермогенович, — с удовольствием, будто смакуя, повторил Степаниди. — Очень, очень приятно!

Ромашов наконец сообразил, чем вызван столь бурный восторг коллекционера. Нетрадиционное отчество подполковника милиции Ромашова, видимо, заставило толстяка думать, что он имеет дело не с обычным ментом, а с потомком старинного, интеллигентного, а может быть, даже и дворянского рода — наследником вековых традиций московской профессуры, адвокатуры или, к примеру, царского офицерства. Почему этот жиртрест не предположил, что подполковник Ромашов продолжает традиции, скажем, российской жандармерии, оставалось только гадать; наверное, видеть в Ромашове родственную душу ему было приятнее, чем общаться с обыкновенным долдоном в пуговицах.

— А скажите, если не секрет, глубокоуважаемый Иван Гермогенович, — вновь усаживаясь на недовольно скрипнувший стул, с сердечностью, которая косвенно подтверждала догадку подполковника, продолжал Степаниди, — каким путем попал к вам этот бесценный раритет?

Подполковник деликатно выдул дым в сторонку и ввинтил окурок в переполненную пепельницу.

— Прошу меня простить, уважаемый Петр Самсонович, — произнес он, безотчетно копируя манеру речи собеседника, — но вынужден напомнить, что… э… ну, словом, вопросы здесь задаю я. Я с удовольствием удовлетворю ваше любопытство, но дело — прежде всего. Итак, эта серьга из вашей коллекции?

— Нет, что вы! — воскликнул Степаниди с таким испугом, словно Ромашов попытался обвинить его в ограблении Алмазного фонда. — Как вы могли подумать?!

«Головой», — хотел ответить Ромашов, но, естественно, промолчал.

— Нет, — повторил коллекционер, — разумеется, нет. Однозначно и категорически. Мне казалось, я дал вашим людям вполне исчерпывающее описание…

— Возможно, оно выглядит таким для эксперта в данной области, — самым корректным тоном, на какой был способен, возразил Ромашов. — Но вы должны сделать скидку на нашу неосведомленность…

— Понимаю, понимаю, — с готовностью согласился толстяк. — Так вы не эксперт? Надо же, а мне почему-то казалось… Впрочем, это не суть важно. Важно, дорогой Иван Гермогенович, что перед нами сейчас находится воистину бесценная вещь! Поверьте, если бы не строгость моих моральных принципов, мне было бы трудно устоять перед искушением… э, ну… в общем, сказать, что это мое.

Ромашов сумел сдержать ироничную улыбку. Строгость принципов… Ха! Держи карман шире. Да кто бы тебе поверил?

— Фантастика! — продолжал Степаниди, осторожно беря серьгу двумя пальцами и любуясь ею — на сей раз, для разнообразия, невооруженным глазом. — Ума не приложу, как она могла попасть к вам…

Ромашов потеребил кончик носа, прикидывая, стоит ли откровенничать с этим типом. Он решил, что стоит: все эти коллекционеры, торговцы антиквариатом и ювелиры одним миром мазаны, все не прочь при случае обойти закон, и эта история, будучи правильно преподнесенной, послужит толстяку неплохим уроком на будущее. Так сказать, укрепит его хваленые моральные принципы… Тем более что процедура, в результате которой серьга попала на Петровку, была стандартная, хорошо знакомая всякому, кто имел отношение к купле-продаже антиквариата.

— Попала эта вещица к нам очень просто, — сказал он, наконец преодолев искушение закурить еще одну сигарету. — Ее пытались сдать в антикварный магазин. Владелец магазина, поставленный в известность о приключившейся с вами неприятности, позвонил нам, поскольку данный предмет показался ему весьма ценным и… э… ну, словом, по-настоящему старым.

— Xa! — отреагировал Петр Самсонович. — Ха-ха!

— Мы задержали человека, пытавшегося продать серьгу, до выяснения обстоятельств, — закончил Ромашов, — и допросили.

— И что он вам сказал? — иронически поинтересовался Степаниди.

— Что эта серьга принадлежала его бабке, — сообщил Ромашов. — Вторая-де потерялась много лет назад, а эта хранилась дома как семейная реликвия…

— Ха! — опять воскликнул Степаниди. — А как звали его бабку, вы не спросили?

— Не уверен, что это имеет отношение к делу, — осторожно заметил подполковник Ромашов.

— Еще как имеет! — заверил его коллекционер. — Судя по этому предмету, — он снова схватил со стола серьгу и повертел ее перед глазами, — судя по этой семейной реликвии, бабку вашего задержанного вполне могли звать Еленой Прекрасной.

— Простите? — механически переспросил подполковник.

В первый момент он действительно не понял, что имеет в виду собеседник. Это имя — Елена Прекрасная — вызвало у него ассоциации с народными сказками о Василисе Премудрой, Марье-Искуснице и тому подобных персонажах, вплоть до Царевны-Лягушки. Слова Степаниди прозвучали как неуместная шутка, и Ромашов не раздражился лишь потому, что давно усвоил: чувство юмора у каждого свое, и то, что кому-то кажется весьма остроумным высказыванием, собеседнику зачастую представляется бессмысленным набором слов. Ему самому не раз доводилось растолковывать друзьям и знакомым — неглупым, наделенным чувством юмора людям — смысл своих собственных шуток. Они, эти шутки, не были ни чересчур плоскими, ни, наоборот, слишком сложными для восприятия; они просто отражали свойственный Ромашову склад ума, который не всегда был таким же, как у его слушателей. Профессиональный юмор милиционеров наверняка покажется профессору филологии грубым и циничным; ботанику ни за что не понять, в чем соль анекдотов, которыми обмениваются за столом ученые-физики, а уж о том, как шутят врачи, лучше вообще не вспоминать. Перед Ромашовым в данный момент сидел коллекционер антиквариата — человек, дела и мысли которого находились далеко за пределами сферы профессиональных интересов подполковника. И, коль скоро этот тип начал шутить на узкоспециальные темы, определенное недопонимание со стороны Ромашова было, можно сказать, неизбежно…

Степаниди, явно ожидавший совсем иной реакции на свое эмоциональное заявление, посмотрел на подполковника с нескрываемым удивлением, а потом, видимо что-то сообразив, утвердительно кивнул.

— Елена Прекрасная, — повторил он. — Дочь Зевса и Леды, жена царя Спарты Менелая, славившаяся красотой. Похищение ее Парисом послужило поводом к началу Троянской войны.

— Ах да, — припомнил Ромашов.

Представление о Троянской войне у него было самое общее и притом довольно-таки расплывчатое. Ну, Елена, яблоко раздора, троянский конь… Надо же, дочь Зевса! Ну и что?

— Что ж, — сказал он, решив оставить в стороне древних греков и их сложные взаимоотношения с богами Олимпа, — поскольку серьга не ваша, вопросов больше нет. Подпишите, пожалуйста, протокол.

Он перевернул бланк протокола, чтобы Степаниди мог прочесть его и подписать, и через стол подвинул бумагу к посетителю. Петр Самсонович, однако, не стал ничего подписывать. Он сидел неподвижно, уставившись на подполковника Ромашова с таким видом, словно тот у него на глазах только что превратился в чудище морское или отрастил вторую голову. У толстяка даже рот приоткрылся от изумления, так что стало видно, как там, в глубине, поблескивает надетая на коренной зуб платиновая коронка.

— В чем дело? — больше не скрывая нетерпения, поинтересовался Ромашов. — Что-нибудь не так?

— Вы что, не поняли? — тихим голосом спросил Степаниди. — Ах, Иван Гермогенович, да как же можно?! Это же сенсация! Настоящее открытие! Возможно, вам удалось раскрыть преступление века! Эта серьга… Неужели вы не понимаете? Когда родился Иисус Христос, этой серьге было уже без малого полторы тысячи лет!

— Как вы сказали? — опешил Ромашов.

— Я датирую ее тринадцатым или двенадцатым веком до нашей эры, — заявил Степаниди. — Возможно, специалист сумел бы определить возраст точнее, но несомненно одно: данный предмет принадлежит к малоазийской культуре античного периода — вероятнее всего, лидийской. Очень похожие серьги находили во время раскопок на холме Гиссарлык…

— Гиссарлык?

— В развалинах древней Трои, — уточнил Степаниди. — Эта вещица бесценна, Иван Гермогенович. Так что на вашем месте я бы более внимательно изучил генеалогическое древо человека, который пытался обменять ее на рубли…

Кофе был не то чтобы совсем плохой, но безнадежно далекий от того, что Глеб Сиверов привык называть хорошим. Напиток подали в белой цилиндрической чашке, он даже имел приятный аромат. Местечко, в котором готовили и подавали этот напиток, тоже оказалось вполне уютным, особенно если не принимать во внимание копии голландских натюрмортов, которыми были украшены гладкие кремовые стены, понизу обшитые темными деревянными панелями. Было видно, что создателю этих копий сплошь и рядом приходилось заменять мастерство усердием, черпая творческое вдохновение в суровой необходимости отработать полученный аванс. Если бы Глеб заранее знал об этих сомнительных украшениях, он постарался бы назначить встречу в каком-нибудь другом месте. А то сейчас придет, и начнется: ах, какие шедевры! Вы, наверное, нарочно пригласили меня именно сюда? Хотели, наверное, сделать приятное, порадовать, доставить, так сказать, эстетическое наслаждение?.. Что ж, вам это удалось! Поздравляю, ваше чувство прекрасного прогрессирует на глазах. Вы еще не начали коллекционировать рисунки на стенах общественных туалетов?

Пригубив кофе, Слепой снова попытался угадать, что послужило причиной вчерашнего телефонного звонка. Вряд ли Ирина Константиновна Андронова позвонила только потому, что ей наскучило вращаться в кругах музейных работников, коллекционеров и галерейщиков и захотелось пообщаться с «охотником за головами», каким она представляла себе Слепого с самой первой их встречи. Выбор места для этого свидания Ирина Константиновна оставила на его усмотрение, ограничившись перечислением заведений, которые, по ее мнению, для этого решительно не подходили. Все названные ею места, насколько было известно Сиверову, частенько посещались все теми же художниками, владельцами галерей, коллекционерами и прочими представителями богемы. Следовательно, Ирина Андронова не хотела, чтобы знакомые видели ее в компании Сиверова. А поскольку Глеб, как правило, выглядел вполне прилично, не носил на лбу рогов, а на плечах — погон с синими просветами и вполне мог бы сойти если не за кавалера, то хотя бы просто за хорошего знакомого, можно было предположить, что разговор пойдет о весьма щекотливом деле и не предназначен для чужих ушей. Дело, заставившее Ирину Константиновну вспомнить телефонный номер Слепого, судя по всему, находилось в точке пересечения их профессиональных интересов — ее, знаменитого на обе столицы искусствоведа и признанного эксперта в вопросах живописи, и его — меткого стрелка, агента ФСБ, «охотника за головами»…

В очередной раз придя к такому выводу, Глеб усмехнулся. Его профессиональные интересы пересекались с интересами Ирины Андроновой так часто, что можно было уже говорить о закономерности, а не о череде случайных совпадений. Ирина Константиновна, однако, до сих пор не хотела этого признавать, хотя истина была очевидна. В том, что она, человек чистого искусства, так часто оказывалась замешанной в мрачных детективных историях со стрельбой на поражение, были виноваты вовсе не обстоятельства и, уж конечно, не Глеб Сиверов с генералом Потапчуком. Эти двое лишь однажды уговорами, с огромным трудом и почти против ее воли, привлекли Андронову к участию в расследовании; во всех других случаях если она и заставляла себя уговаривать, так для того лишь, чтобы продемонстрировать характер.

В Москве есть десятки, если не сотни людей, мало уступающих, а то и превосходящих ее в профессиональном отношении. Но Ирина была воспитана таким образом, что разговоры о так называемом культурном наследии не были для нее пустым звуком, и на защиту этого самого наследия она становилась всегда. Иначе она просто не могла, и Глеб подозревал, что, когда Федор Филиппович впервые предложил ей сотрудничество, она, помимо всего прочего, испытала немалое облегчение, поскольку наконец обрела союзников, тем более ценных, что они были не болтунами, а людьми действия…

Слепой докурил сигарету, и молоденькая официантка с красивым строгим личиком и точеной фигуркой сразу же заменила пепельницу. Небо за окнами прояснилось, цветные абстрактные витражи налились солнечным светом, засияли чистыми теплыми красками, и сейчас же, словно между этими двумя явлениями существовала некая взаимосвязь, в арке, соединяющей обеденный зал с фойе, появилась Ирина Андронова. Пока она стояла и высматривала Сиверова, тот воспользовался моментом и с огромным удовольствием оглядел ее с головы до ног. Впечатление, производимое на него внешностью искусствоведа Андроновой, всегда было одинаково: Ирина Константиновна выглядела безупречно, независимо от того, во что была в данный момент одета. Глеб подумал, что эта дамочка, подобно легендарной леди Годиве, запросто могла бы разгуливать по городу голышом без малейшего ущерба для своей репутации: в конце-то концов, никто ведь не тычет пальцем в обнаженную статую Венеры!

В тот самый миг, когда Сиверов, вдоволь налюбовавшись совершенством, созданным совместными усилиями матери-природы и современной индустрии красоты, вознамерился окликнуть Ирину, та заметила его и решительно направилась к занятому им столику в углу. Улыбка, которой Андронова ответила на искренний комплимент по поводу своей внешности, тоже была безупречной, но показалась Глебу дежурной — не то чтобы вымученной, но и не вполне искренней. Было видно, что Ирина Константиновна чем-то обеспокоена, а может быть, и по-настоящему встревожена. Определить степень ее обеспокоенности, как всегда, не представлялось возможным: эта женщина хорошо умела владеть собой.

Глеб помог ей сесть и вернулся на свое место. Накрытый жесткой крахмальной скатертью столик, увы, скрыл от него половину приятного зрелища, которое являла собой Ирина Константиновна, но и того, что осталось на виду, было вполне достаточно. Сиверов повернул голову, и к столику сейчас же подошла официантка. Официантка была все та же — молодая, симпатичная, с красивым строгим личиком, точеной фигуркой, — но рядом с Ириной Андроновой она смотрелась примерно так же, как потрепанный «запорожец», припаркованный рядом с роскошным «бентли».

Официантка тоже это почувствовала. Ее строгое личико сделалось еще строже, и смотрела она теперь не на посетителей, а поверх их голов, в стену. Губы у нее были сердито поджаты, как будто Ирина Андронова одним своим видом нанесла ей смертельное оскорбление.

— Кофе? — спросил Глеб у Ирины и, получив в ответ короткий рассеянный кивок, заказал кофе — чашку для Ирины и еще одну для себя.

Когда официантка ушла, Андронова порылась в сумочке, достала сигареты и, опередив Сиверова, сама щелкнула изящной зажигалкой. Глеб, который с секундным опозданием высек огонь, пожал плечами и тоже закурил. Судя по поведению его знакомой, настроение у нее было даже хуже, чем он предположил вначале. Поэтому Слепой решил воздержаться от вежливой застольной болтовни и сразу перешел к делу, констатировав:

— Итак, произошла катастрофа.

Ирина коротко усмехнулась уголками красивых губ и бросила на него быстрый взгляд исподлобья.

— Я выгляжу как жертва катастрофы?

— Выглядите вы превосходно, — поспешил заверить Сиверов, — но я не настолько наивен, чтобы воображать, будто вы искали меня исключительно ради удовольствия лицезреть мою физиономию.

— Вообще-то, я искала Федора Филипповича, — сообщила Ирина, — но не смогла до него дозвониться ни по одному из номеров. С ним все в порядке?

— Надеюсь, — сказал Глеб.

Ирина бросила на него еще один испытующий взгляд, но не стала ничего уточнять, сообразив, по всей видимости, что коль скоро Слепой не изъявил желания вдаваться в подробности, то и расспрашивать его бесполезно. Генералы ФСБ редко докладывают своим подчиненным, куда и зачем уезжают. А если и докладывают, то подчиненные, как правило, вовсе не стремятся делиться полученной информацией с первым встречным…

— Мне нужна ваша помощь, — призналась Ирина.

— Об этом нетрудно догадаться, — не удержался Глеб.

— Вы хотите, чтобы я ушла? — немедленно ощетинилась Андронова, уловив в его голосе иронический оттенок.

— Да полно вам, — примирительно сказал Сиверов. — Если бы вы были способны сейчас встать и уйти, вы бы сюда просто не пришли. Ну, встанете, ну, уйдете, а дальше что? У вас ко мне дело, правда? Так почему бы не изложить его простыми словами?

Тут очень кстати подошла официантка с заказанным кофе. Ее появление дало Ирине Константиновне отличную возможность помолчать, справляясь с раздражением, и, поскольку пауза в разговоре была вынужденной, она не выглядела невежливой.

— В действительности, — сказала Ирина, когда официантка удалилась, — я не знаю, есть ли у меня к вам дело.

— Значит, вы располагаете информацией, которую необходимо проверить, — выручил ее Глеб, без особых усилий переведя туманную реплику собеседницы на простой человеческий язык.

— Пожалуй, да, — неуверенно согласилась искусствовед. — Это прозвучит вполне невероятно, даже нелепо…

— Так бывает, — снова поспешил на выручку Сиверов, — и притом очень часто. Украсть половину годового бюджета страны сплошь и рядом оказывается намного проще, чем вытащить из чужого кармана тощий кошелек, именно потому, что в такую наглость никто не хочет верить. Да что я вам объясняю! У вас самой по этой части достаточно богатый опыт.

Ирина задумчиво покивала головой. Да, такой опыт у нее был. О делах, в расследовании которых она принимала участие, не стоило никому рассказывать как раз потому, что рассказам этим никто бы не поверил. Любой нормальный человек счел бы историю о похищении из Третьяковской галереи одного из самых известных, а главное, впечатляющих гигантскими размерами полотен не слишком умно придуманной байкой. Начертанный на знамени тупых консерваторов лозунг: «Этого не может быть, потому что не может быть никогда» — очень удобен для людей с живым, нетрадиционным мышлением, когда они задумывают самые дерзкие преступления и аферы.

При упоминании о своем богатом опыте участия в немыслимых, с точки зрения обывателя, историй Ирина Константиновна грустно улыбнулась, скользнула невидящим взглядом по висевшей над столиком, прямо напротив нее, топорной копии голландского натюрморта, пригубила кофе.

— Что ж, — сказала она, — вы правы. Я сама вас сюда позвала, так что рассказать все равно придется.

Рассказ ее был коротким и, честно говоря, не произвел на Сиверова особого впечатления. Из этого рассказа следовало, что на днях, а точнее позавчера, Ирина Константиновна присутствовала на открытии персональной выставки некоего художника, имя которого ровным счетом ничего не сказало Глебу Сиверову. Судя по тому, что и сама Андронова припомнила это имя с некоторым трудом, данный живописец до сих пор не оставил в изобразительном искусстве сколько-нибудь заметного следа и, похоже, не подавал в этом плане особых надежд. Но это никого не волновало. Выставка преследовала исключительно коммерческие цели, а гости были заняты друг другом, а также дармовой выпивкой и закуской.

— Я получаю до полутора десятков таких приглашений каждую неделю, — сердито пояснила Ирина Константиновна, заметив скользнувшую по губам Сиверова тень улыбки. — Ходить туда, как правило, довольно противно и абсолютно бесполезно. Очень жалко тратить время на светскую болтовню и позирование перед камерами. Но совсем не появляться на людях нельзя — забудут, и притом с удовольствием. Хороших художников с каждым днем все меньше, зато искусствоведов — пруд пруди…

Но и эти тонкости не имели ни малейшего отношения к делу. Суть же заключалась в анекдоте, рассказанном одним из гостей между двумя коктейлями с единственной целью — развеселить слегка приунывшее от лицезрения излишне концептуальных полотен восходящей звезды отечественной живописи общество.

Анекдот был рассказан человеком по фамилии Маевский — довольно известным, знающим и добросовестным коллекционером антиквариата. Каким ветром его занесло на живописную выставку, где ему было совершенно нечего делать, оставалось только гадать; вероятнее всего, Маевский явился сюда за компанию с кем-то из знакомых — встретил на улице, разговорился и так увлекся беседой, что не заметил, как очутился в окружении полотен, способных привести в содрогание даже самого ревностного поклонника абстрактной живописи. Числилась за ним такая слабость: начав говорить, он уже не мог остановиться и молол языком до тех пор, пока его не заставляли умолкнуть.

Так вот, Ирине Константиновне выпало сомнительное счастье краем уха, совершенно случайно подслушать историю, которой коллекционер развлекал гостей, которым надоело изображать восхищение при виде глядящего буквально с каждой стены живописного кошмара и которых угораздило, пробираясь к выходу, угодить в расставленные господином Маевским сети.

Несколько дней назад коллекционеру позвонил незнакомый ему молодой человек и попросил о встрече. Юноша, не предъявив никаких рекомендаций, не сославшись на знакомых и даже не признавшись, каким путем добыл номер телефона, был тем не менее весьма настойчив. Он утверждал, что якобы располагает неким особо ценным предметом.

Маевский был стреляный воробей и сразу заподозрил неладное. Серьезные дела так не делаются — по крайней мере, как правило. Но он был коллекционер и, конечно, втайне верил в чудеса. Как всякому настоящему коллекционеру, ему не раз доводилось иметь дело с темными, подозрительными личностями и выписывать сложные вензеля вокруг буквы закона. Вот и на этот раз в голосе звонившего ему почудилось нечто такое, что заставило рискнуть. Не то чтобы голос этот дрожал или срывался от волнения, но, кажется, этот молодой человек и впрямь считал, что располагает чем-то весьма и весьма ценным; естественно, он мог ошибаться, принимая, так сказать, карася за порося, а вот Маевский права на ошибку не имел. Уже на второй минуте разговора он решил: да, дело это сомнительное, но, если потом окажется, что из-за излишней осторожности он упустил возможность пополнить свою коллекцию еще одной жемчужиной, воспоминание об этом происшествии будет отравлять ему существование до самой смерти.

Поэтому назначил молодому человеку встречу в людном месте и явился на нее вовремя, приняв все мыслимые меры предосторожности на случай возможной попытки ограбления, похищения и прочих криминальных действий, направленных против его жизни, здоровья и имущества.

Коллекционер был разочарован. Молодой человек пришел на встречу с пустыми руками, не имея при себе даже фотографии вещи, о которой шла речь. Маевскому пришлось довольствоваться косноязычным описанием золотого украшения, составленного из множества тонких, различных по длине цепочек с золотыми же листиками на концах. Молодой человек не знал не только возраста этого украшения, но даже и того, куда, на какую именно часть тела данное украшение полагалось надевать. Поначалу он сбил Маевского с толку, упрямо называя эту вещь «колье». И лишь потом, когда, отчаявшись дать сколько-нибудь достоверное словесное описание украшения, собеседник выхватил из кармана шариковую ручку и принялся неумело, но вдохновенно рисовать на ресторанной салфетке, коллекционер сообразил, о чем идет речь.

Незнакомец изобразил подобие сложного головного убора из золотых цепочек, которые должны были украшать женский затылок. Примерно такую вещицу Гомер описал в «Илиаде» — там, где Андромаха в горе срывает ее с головы и бросает в пыль. В поэме головной убор описан достаточно невнятно, и поколения исследователей плохо представляли себе, о чем конкретно идет речь, пока Шлиман не откопал его в развалинах древней Трои вместе с огромным количеством других занятных вещиц.

Больше подобных предметов не находили нигде и никогда. Из этого следовало, что речь идет либо об одной из вещей, похищенных у Шлимана во время раскопок, либо, что вероятнее всего, о поздней подделке под нее. Не исключался также вариант, при котором весь этот разговор следовало расценивать лишь как попытку выманить коллекционера из дома, чтобы без помех очистить его квартиру. Последний вариант Маевский предусмотрел заранее — прямо скажем, за много лет до того, как ему позвонил этот странный тип, неспособный отличить старинную драгоценность от дешевой бижутерии.

Однако же целиком и полностью полагаться на меры предосторожности коллекционер не стал и, убедившись, что собеседник не готов продемонстрировать ему что бы то ни было, помимо неумелого рисунка на ресторанной салфетке, поспешил закончить разговор. Он не сказал ничего определенного, ограничившись осторожно высказанным, в меру скептическим пожеланием взглянуть на пресловутое украшение. «Не уверен, что эта вещь представляет ценность, — заявил он, ничем не рискуя, — да и профиль не совсем мой… Впрочем, приносите, я посмотрю. Если сам не заинтересуюсь, то, возможно, посоветую, к кому обратиться».

На назначенную повторную встречу молодой человек так и не явился, и телефонных звонков от него больше не поступало. Из этого коллекционер Маевский сделал вполне логичный вывод, что никакого золотого украшения в природе не существовало, а если и существовало, то его владелец сам, без консультаций со специалистами, отлично знал ему цену, которая почти наверняка равнялась нулю. И был этот быстрый умом юноша, вероятнее всего, обыкновенным мошенником, да еще и начинающим — неопытным и глупым. Решился на большое дело и отступил, как только убедился, что Маевский никоим образом не подпадает под емкое определение «лох».

Удивительно было то, что молодой человек дал себе труд тщательно подготовиться к своему неудавшемуся мошенничеству, отыскав где-то подробное описание найденного Шлиманом украшения. Впрочем, как без особого труда убедился Маевский, сделать это было несложно: описание содержалось в «Иллюстрированной истории материальной культуры» — недавно изданной, общедоступной книге, рассчитанной, как ему показалось, на школьников средних классов или же на взрослых с задержками психического развития. Некоторая невнятность, с которой собеседник описывал украшение, происходила, по всей видимости, из того же не слишком надежного источника.

Словом, история вышла преглупая. Одно слово — анекдот. Именно так все и было преподнесено слушателям. Правда, в шутливом тоне Маевского Ирине Константиновне послышались скрытые нотки разочарования опытного охотника за сокровищами, убедившегося, что попавшая к нему в руки старая пиратская карта не более чем чья-то не слишком умная шутка.

Андронова заподозрила, что в рассказанной болтливым коллекционером истории не все так просто. Анекдот вышел не смешной — напротив, он ее встревожил. Не могло ведь, в самом деле, случиться так, чтобы кто-то в наши дни расхаживал по городу, имея в кармане часть легендарного клада Приама!

— Почему бы и нет? — философски заметил в этой части ее рассказа Глеб Сиверов, окутываясь облачком табачного дыма.

Про себя он подумал, что надо бы освежить в памяти полузабытые сведения о том, кто таков Приам и что это за клад, названный в его честь. История Троянской войны помнилась ему лишь смутными урывками. Началась она из-за женщины, и победили в ней греки — это Сиверов знал твердо. Помнил он и то, что Троя долгое время считалась плодом фантазии Гомера и что над дилетантом и самоучкой Генрихом Шлиманом потешался весь ученый мир — до тех пор, естественно, пока он не откопал руины легендарного города, сделавшись светилом мировой археологии…

— Вы ведь и сами думаете, что дыма без огня не бывает, — продолжал он, заметив, как нахмурилась Ирина Константиновна, — иначе ни за что не обратились бы ко мне. Хорошо, если это и впрямь анекдот. А если нет?..

— Сама не знаю, что на меня нашло, — призналась Ирина. — Наверное, я напрасно вас побеспокоила. В любом случае я не представляю, как это можно проверить.

— Ну, способов существует множество, — заверил ее Глеб. — И самый простой из них — поговорить с этим вашим Маевским. А вдруг это никакой не анекдот, и фигурирующий в нем предмет давно уже занял достойное место в его коллекции?

— И теперь он бегает по городу и всем об этом рассказывает, — иронически закончила Ирина.

— Он ведь не хвастается удачным приобретением, а всего лишь предлагает слушателям забавную байку. А сам следит за их реакцией: а вдруг кто-то еще в курсе? Возможно, старается выяснить, с какой стороны ждать опасности, а заодно и усыпить бдительность вероятного противника: дескать, да, такое предложение я действительно получал, но кончилось все пшиком — продавец пропал и больше не появлялся…

— Да уж, — с сомнением произнесла Андронова, стараясь не показать, какое тягостное впечатление произвели на нее слова «охотника за головами». — Если Маевский узнает, что из-за меня им заинтересовалась ФСБ, мне придется менять не только место жительства, но и профессию, и круг знакомств…

— С вашей внешностью и умом это не составит особого труда, — заметил Глеб, удостоившись за эту реплику свирепого взгляда красивых глаз. — Да и откуда он это узнает? Вполне вероятно, что этой вещицы у него действительно нет. Быть может, ваш Маевский знает чуть больше, чем говорит. Быть может, он уверен, что вещь подлинная, но она от него ускользнула, и теперь он осторожно пытается навести справки: не слыхал ли кто-нибудь о ней? А кстати, Ирина Константиновна, насколько велика вероятность того, что упомянутый вами предмет — подлинный?

Ирина нахмурилась. Сиверов мог бы поспорить, что эта гримаса глубокой задумчивости унаследована ею от отца, хотя и не был знаком с профессором Андроновым.

— Примерно пятьдесят на пятьдесят, — сказала она наконец. — Раскопки Трои длились много лет. Велись они достаточно варварскими способами, ведь Шлиман, при всех его огромных заслугах перед археологией, не имел понятия о правильной методике этого дела. Многое было потеряно, многое украдено — и во время раскопок, и при транспортировке… Надо вам сказать, это было что-то вроде золотой лихорадки, так что… Словом, пятьдесят на пятьдесят. Чуть больше, чуть меньше…

Слепой оживился:

— Честное слово, я прямо кожей ощущаю кладоискательский зуд… А почитать что-нибудь дадите? Ну, просто чтоб я не явился к Маевскому, как этот его продавец, с ресторанной салфеткой на случай, если вдруг кончится словарный запас…

— Дам, — наконец-то улыбнувшись, пообещала Ирина. — Кандидатскую вы на этом материале не защитите, но со словарным запасом будет полный порядок.

— Ну? — требовательно спросил подполковник Ромашов.

Задержанный, ссутулившись и зажав ладони между колен, с унылым видом смотрел в стол, пытаясь, по всей видимости, наспех сочинить очередное вранье взамен прежнего. Физиономия у него была круглая, веснушчатая, молочно-белая с голубоватым отливом, как это бывает только у настоящих рыжих. Давно нуждавшиеся в стрижке огненные лохмы торчали во все стороны, да и вообще вид у задержанного был усталый и помятый. Ничего иного Ромашов и не ждал; напротив, если бы арестант выглядел бодрым, подтянутым и отдохнувшим, подполковнику пришлось бы устроить кое-кому разнос за недостаточно точное соблюдение приказа.

— Не понимаю, чего вам от меня надо, — дрожащим, плачущим голосом произнес задержанный. Он был окончательно деморализован и близок к панике. Нет, к уголовному миру он явно не принадлежал, а кражу совершил, надо полагать, случайно, не устояв перед искушением, — что называется, бес попутал.

— Я все рассказал, как было, — продолжал он, — да тут и рассказывать нечего. Серьга бабушкина, фамильная. Понадобились деньги, решил продать подороже… Она ж старинная, не на лом же ее сдавать! А тут такое дело… Знал бы — слил какому-нибудь барыге за полцены…

Подполковник Ромашов усмехнулся, закуривая сигарету. «Полцены»… Степаниди утверждал, что эта побрякушка вообще бесценна. А значит, стоимость ее либо бесконечно велика, либо равняется нулю. Вот и думай, что это за зверь — половина ТАКОЙ цены. Чему равна половина нуля, знает каждый школьник. А вот сколько же это будет — половина бесконечности? Да сколько бы ни было, все равно ни у одного барыги на свете таких денег нет и быть не может…

— Хорошая мысль, — сказал Ромашов вслух, — правильная. Только поздно она в твою голову пришла, Егоров. Слил бы барыге — получил бы деньги. Пусть небольшие, но все же… А так тебе вместо денег срок ломится. Лет пять, а то и все восемь…

— Что-о?! — задержанный нашел в себе силы возмутиться.

— Да-да, — сочувственно подтвердил Ромашов. — Головой надо было думать, прежде чем с краденой вещью в антикварный магазин соваться. Да еще в центральный… Я всегда говорю: не умеешь — не берись. Это, между прочим, еще Александр Сергеевич Пушкин подметил. Помнишь «Сказку о рыбаке и рыбке»? «Дурачина ты, простофиля, не садися не в свои сани»…

— С какой еще краденой?! — дрожащим голосом возмутился Рыжий. — У кого, по-вашему, я ее украл?!

— Тебе виднее, — загадочным тоном заявил Ромашов.

Момент был критический. Срок задержания почти истек — надо было либо предъявлять обвинение, либо отпускать. Степаниди серьгу своей не признал; заявлений о краже этой вещи от других владельцев частных коллекций и администраций музеев не поступало. Но Ромашов служил в уголовном розыске не первый год и давно научился понимать, когда собеседник лжет, а когда говорит правду. Так вот, этот рыжий Егоров явно врал. Вранье его не отличалось оригинальностью и наверняка было сочинено наспех, прямо в момент задержания. Оно не выдерживало никакой критики, но рыжий дурень держался за свою байку из последних сил, хотя было ясно, что он до смерти боится и что-то скрывает. Серьга, несомненно, досталась ему каким-то предосудительным путем, а что ни один музей до сих пор не заявил о пропаже… Знаем мы, как у них поставлен учет! Вон Эрмитаж и Третьяковку годами обкрадывали, и никто ничего не замечал, пока гром не грянул…

Эх, неплохо было бы и в самом деле вот так, между прочим, раскрыть ограбление века! Тринадцатое столетие до нашей эры — это о-го-го!..

— Ни у кого я ничего не крал, — угрюмо объявил задержанный.

— Значит, не крал, — с сомнением повторил подполковник. — Ладно, так и запишем.

Он действительно внес заявление задержанного в протокол. Егоров наблюдал за этой процедурой, хлопая рыжими ресницами, и, кажется, пытался прочесть, что именно пишет подполковник.

— Значит, серьга тебе досталась от бабушки. В наследство. Так?

— Так.

— Так и запишем.

Он снова сделал запись в протоколе, сдерживая довольную ухмылку.

— А бабушка давно умерла? — задал он следующий вопрос.

— Уме… — с огромным изумлением начал Егоров, но тут же спохватился: — Ах да. Да. Порядком уже. Лет семь, наверное.

— В канун миллениума, значит, — заметил Ромашов. — Значит, так и запишем? Кстати, просто для протокола: как бабушку-то звали?

— Евгения Петровна, — механически, явно думая о чем-то другом, ответил Егоров. Вид у него был такой, словно его только что стукнули по голове пустым мешком из-под картошки.

— Значит, Евгения Петровна, — старательно водя шариковой ручкой по бумаге, повторил Ромашов. — Умерла… В каком году? В девяносто девятом или в двухтысячном? К слову, это какая бабушка — которая в Ельне или та, что в Сыктывкаре?

Задержанный, который к этому моменту уже совсем повесил голову, вместо ответа закрыл лицо руками. Так и не сделав запись, подполковник аккуратно положил ручку поперек протокола и, закурив, по-отечески посмотрел на вихрастую рыжую макушку.

— Нехорошо, Егоров, — назидательно произнес Ромашов и снова затянулся сигаретой. — Что бабушка-то скажет, когда узнает, что внучок ее заживо похоронил? Евгения Петровна — это та, что по отцу, да? Которая в Сыктывкаре проживает, верно? Ну, да это и неважно. Обе ведь они живы, бабушки-то! Вот я тебе и толкую: нехорошо, Егоров! Что теперь скажешь? Что бабушка серьгу подарила? Или ты ее тайком из шкатулочки взял? А если бабушку спросить? Не пропадала ли, мол, уважаемая Евгения Петровна, у вас из туалетного столика золотая сережка греческой работы, датированная приблизительно тринадцатым-двенадцатым веками до нашей эры?

— А? — тупо переспросил задержанный.

— До нашей эры, — с удовлетворением повторил подполковник. — Это не я придумал, дружок. Это сказал эксперт, знающий человек. Вещица эта музейная, мирового значения, и цены ей нет… Так что ты мне на это скажешь?

Рыжий провел ладонями по лицу сверху вниз, словно стирая грязь или слезы, а может быть, и выражение растерянности, появившееся на его конопатой физиономии после последней реплики Ромашова. Да, пожалуй, верно было последнее: со стороны это здорово напоминало движение мима, который вот так же, ладонью, стирает с лица улыбку и натягивает на него унылую гримасу. После того как Егоров отнял руки от лица, на нем вместо растерянности обнаружилось выражение угрюмой решимости. Теперь перед подполковником сидел этакий герой-панфиловец или защитник Брестской крепости, готовый умереть, но не сдаваться.

— Ничего я вам не скажу, — с вызовом объявил этот медноголовый герой-одиночка и, поджав пухлые губы, стал поверх плеча Ромашова смотреть в угол.

Подполковник снисходительно усмехнулся. Заявление Рыжего мало что меняло в картине дознания. В устах матерого уголовника или хотя бы воришки, который провел на зоне годик-другой, отказ говорить означал бы, что допрос зашел в тупик. Уход в глухую несознанку — часть продуманной тактики сопротивления следствию. Егоров же замолчал просто потому, что не мог вот так, на ходу, выдумать новую ложь, которая прозвучала бы хоть сколько-нибудь правдоподобно. А выдумать он ничего не мог потому, что был парализован страхом. Незнакомая, пугающая обстановка, недружелюбный мент в подполковничьих погонах, несколько ночей на нарах плюс перспектива огрести солидный срок — для него, сына обеспеченных родителей, столичного лоботряса, знакомого с российской пенитенциарной системой только понаслышке да по скверным телевизионным фильмам, все это должно было казаться кошмаром. Парочка ласковых слов сейчас могла сломать его вернее любой пытки; впрочем, Ромашов решил нагнать на задержанного еще немного страху.

— Твое право, — сказал он спокойно. — Только молчание тебе не поможет. Себе же хуже сделаешь. Мы ведь тебя хорошо изучили, гражданин Егоров. Ты ведь у нас диггер, так?

— Это не преступление, — заявил Рыжий, нарушив только что данный обет молчания.

Он тут же спохватился и снова поджал губы, но Ромашов почти не обратил на это внимания: он и так не склонен был принимать упомянутый обет всерьез.

— А я и не говорю, что это преступление, — все так же спокойно и миролюбиво сказал он. — Это просто глупость. И глупо, заметь, не диггерство само по себе, а как раз та его форма, которую ты практикуешь.

Рыжий вскинул голову, как боевой конь, заслышавший звук трубы.

— Много вы в этом понимаете! — пренебрежительно бросил он.

— Больше, чем ты думаешь, — остудил его воинственный пыл подполковник Ромашов. — И потом, тут и понимать нечего. Ты у нас путешественник-одиночка, верно? Герой-первооткрыватель. Колумб канализационных труб, Магеллан сточных коллекторов… Отшельник. Мыслитель. Целыми днями, а порой и по двое, по трое суток пропадаешь под землей в одиночку, и никто не знает, где ты находишься, что делаешь… Так? Можешь не отвечать, я сам знаю, что так, у меня на этот счет свидетельских показаний — вагон и маленькая тележка. И нераскрытых преступлений в моем отделе — тоже вагон. И если в этом вагоне порыться, непременно окажется, что добрая половина этих злодейств произошла как раз тогда, когда ты, Егоров, якобы находился под землей… Никто тебя в это время не видел, никто не знает, где ты был, чем занимался, а значит, Егоров, и алиби у тебя нет. Нету! — подполковник широко развел в стороны открытые ладони, будто стремясь продемонстрировать, что не прячет между ними алиби задержанного Егорова. — Так что молчи сколько хочешь. Мне твое молчание только на руку. Ведь что такое нераскрытые дела? Это выговоры, снятые премии и прочие неприятности, большие и маленькие… А доказательств твоей вины мы с ребятами нароем столько, что для любого суда хватит. И будешь ты у нас грабитель, убийца, садист, сексуальный маньяк, насильник и растлитель малолетних. А еще террорист… На этом фоне вот эта побрякушка, — Ромашов постучал пальцем по столу рядом с серьгой, — покажется мелочью…

Рыжий попытался изобразить скептическую, недоверчивую улыбку, но лучше бы он этого не делал: вместо улыбки получилась такая гримаса, что Ромашову даже стало его жалко. Зато улыбка подполковника выглядела вполне искренней, хотя Ромашов, в отличие от задержанного, знал, что выполнить угрозу будет не так-то просто. Родители у этого клоуна зажиточные и, надо полагать, на адвоката для своего чада не поскупятся. А поскольку дело не политическое и Рыжий не олигарх, вызвавший неудовольствие на самом верху, грамотный адвокат не оставит камня на камне от любых обвинений. Это может сообразить даже Егоров, если дать ему время на то, чтобы успокоиться и подумать.

Но как раз этого подполковник Ромашов делать не собирался.

— Короче, как знаешь, — сказал он, демонстративно глядя на часы. — Возиться мне с тобой некогда. Сейчас отправлю тебя обратно в камеру и поручу твое дело кому-нибудь из своих ребят. Они с тобой по-другому поговорят. Пугать не хочу, но… Словом, будешь знать, к чему готовиться, когда в следующий раз захочется что-нибудь стянуть.

— Да не крал я ничего! — срывающимся голосом закричал Егоров. — Пропади она пропадом, эта ваша сережка! Нашел я ее, понимаете? Нашел!

— Ах, нашел! — обрадованно воскликнул подполковник. — Так это же совсем другое дело! И где же? На улице, как я понимаю? Или в подъезде, около мусоропровода?

Рыжий отчаянно замотал головой.

— Сейчас расскажу, — пообещал он. — Все скажу, как было, а там — как хотите. Можете посадить, если совести хватит, а только я его даже пальцем не тронул.

— Кого? — деловито спросил подполковник.

— А я знаю? — уныло откликнулся Рыжий. — Лежал там какой-то… До сих пор, наверное, лежит.

Скрюченное тело лежало на полу узкого сводчатого коридора. Человек был одет в поношенную кожаную куртку, испачканные землей и красноватой кирпичной пылью джинсы и старые туристские ботинки, облепленные засохшей подземной грязью. Тронутые разложением пальцы все еще слабо сжимали пятнистый от ржавчины пневматический пистолет — одну из тех игрушек, которые полностью имитируют боевые стволы известных марок, но стреляют стальными шариками и с пяти метров пробивают насквозь трехлитровую банку с водой. Разобраться в том, что это именно пневматический пугач, мог только человек, которому доводилось держать в руках настоящее оружие, да и то лишь при внимательном осмотре.

Левая рука мертвеца была откинута назад, за спину. Ее полураскрытая ладонь была пуста, если не считать бесцельно копошившейся в ковшике разлагающейся плоти многоножки. На распухшем до толщины сардельки безымянном пальце поблескивал перстень-печатка из дешевого турецкого золота, на запястье беззвучно отсчитывали время кварцевые часы. Обезображенные разложением черты распухшего, объеденного крысами лица с угнездившейся в глазницах белесой плесенью не давали никакой возможности хотя бы приблизительно определить его возраст.

Человека звали Дмитрий Крестовский. Он погиб в возрасте тридцати двух лет, будучи мужчиной, что называется, в самом соку, но без каких-либо определенных занятий. Сам себя он называл игроком, хотя профессиональные игроки сторонились его, считая выскочкой, самозванцем и вообще личностью несерьезной, не заслуживающей доверия.

Он знал, какого мнения о нем знакомые, и в целом был с этим мнением согласен. Пожалуй, единственное, чем он мог гордиться в свои тридцать два года, — это дворянское происхождение. Да и то… Род Крестовских, хотя и старинный, обеднел задолго до Октябрьского переворота. Кроме того, репутация его была запятнана давней некрасивой историей: какой-то предок обладал чересчур живым характером, чтобы достойно нести бремя обветшалой родовой чести.

Об этом предке Дмитрий Крестовский слышал только тогда, когда ему читали нотации после очередного учиненного им безобразия. «Черт меня дернул назвать тебя Дмитрием! — бушевал отец. — Как будто мало было в роду одной паршивой овцы!» А поскольку нотации Дмитрию читали частенько, он постепенно составил себе представление о своем предке, которого звали, как и его, Дмитрием, — картежнике, выпивохе, дамском угоднике и авантюристе, искателе приключений и охотнике за сказочными сокровищами.

Сравнение с тем первым Дмитрием Крестовским очень ему льстило, поскольку он находил в себе самом все перечисленные выше качества, а о дворянской чести имел весьма поверхностное представление и полагал это понятие устаревшим. Тоже мне, драгоценность — честь! Да у кого она в наше время имеется? Потому-то предки Россию и прогадили, что слишком много думали о чести и достоинстве и слишком мало — о деле. Честь… Тут и без чести только успевай поворачиваться, а вести в наше время серьезные дела с оглядкой на нее — это все равно что плавать с двухпудовой гирей на шее или, скажем, играть в карты, держа их рубашкой к себе, а картинкой наружу…

Месяца за полтора до того, как из никчемного, но все-таки живого человека превратиться в разлагающийся кусок холодного мяса, Дмитрий Крестовский попал в скверную историю, то есть сел играть в карты с теми, с кем садиться не следовало ни в коем случае. Люди, которых он принял за стопроцентных лохов, оказались профессионалами. Каталой, насколько понял Крестовский, являлся только один из них, остальные были на подхвате на случай возможных недоразумений — таких, например, как предпринятая запоздало прозревшим Дмитрием попытка прервать игру.

В тот момент, когда ему силой помешали встать из-за игрового стола, уже начавшего походить на поле битвы при Ватерлоо, проигрыш его был невелик и существовал пусть призрачный, но все-таки шанс отыграться. Ну, пусть не шанс, а всего лишь надежда — какая разница, если выбора все равно нет?!

Игра продолжалась до тех пор, пока те, кто потрошил Крестовского, не поняли, что продолжать бессмысленно. Что толку выигрывать миллиард, который вам все равно никто не сможет отдать? С точки зрения простого здравого смысла даже те сто двадцать четыре тысячи, которые к концу игры задолжал своим мучителям Крестовский, были для него совершенно непосильной суммой.

Срок ему поставили жесткий — три дня. «Вам что нужно — деньги или моя голова?» — нашел в себе силы вымученно пошутить Дмитрий, услышав про эти три дня. «Ни то, ни другое, — последовал ленивый ответ. — Бабки у нас есть, жмурик нам тем более ни к чему. А только, браток, долги платить надо. Не отдашь вовремя — поставим сперва на счетчик, а потом, как водится, и на перо».

Конечно, чтобы отдать чудовищный проигрыш, Крестовский должен был продать все, что имел, — даже дешевенький перстень-печатку и липовые швейцарские часы, не говоря уже о квартире и машине, — и притом продать не за бесценок, а как можно дороже. Положение было отчаянное, но не безнадежное, и вот тут-то, осознав этот утешительный факт, он вдруг сообразил, откуда взялся такой несуразный срок — три дня. Ребятам просто нужна была его квартира, вот и весь секрет. Оттого-то они и поставили ему заведомо невыполнимые условия…

Выбирать особенно не приходилось, однако хладнокровная продуманность этого неприкрытого грабежа средь бела дня взбесила Крестовского. Воинственный дух предка-авантюриста вдруг взыграл в изнеженном благами цивилизации потомке, и Дмитрий решил: черта с два! Будь что будет, а квартиру он этим кидалам не отдаст. Кому угодно, только не им.

«Хорошо, — сказал он, стараясь сохранять спокойствие, — будь по-вашему. Три дня — значит, три дня. Говорите, куда привезти бабки».

Растерянное выражение, одновременно появившееся на лицах кидал, стало для Дмитрия достойной наградой за проявленное мужество и пусть небольшим, но все-таки утешением: как ни крути, а ему удалось разгадать их план и поставить охотников за чужими квартирами в тупик.

На самом-то деле утешение было слабое. Если не принимать во внимание фамильное упрямство, не становиться в позу и руководствоваться здравым смыслом, куда проще было бы прямо завтра с утра пойти к нотариусу и переоформить квартиру на одного из этих гавриков. Пускай бы подавились! Ему-то, Дмитрию, все равно выметаться на улицу. Как говорится, что пнем по сове, что совой об пень — сове все равно. Зато, поступив подобным образом, можно сэкономить массу времени, сил и нервов…

Но призрак лихого предка, Дмитрия Аполлоновича Крестовского, снова поднялся во весь рост перед его мысленным взором. Веселая галлюцинация пренебрежительно скривила губы и отрицательно покачала головой. Дмитрий-младший представил, как вот эти трое подонков будут пить водку из фамильного хрусталя рода Крестовских, сидя в его квартире, и, похохатывая, вспоминать удачно обстряпанное дельце, и пошатнувшаяся было решимость лишить их хотя бы этого удовольствия вновь сделалась несокрушимой, как оружейная сталь.

К тому же Дмитрий, будучи опытным игроком и вообще человеком, с которым жизнь не особенно церемонилась, давно усвоил: никогда не надо торопиться. И тем более не надо торопиться отдавать деньги. Каждый день, каждая минута отсрочки чреваты самыми неожиданными сюрпризами. В конце-то концов, за отведенные ему на выплату карточного долга трое суток его кредиторы могли, например, разбиться в лепешку на автомобиле или сгореть по пьяному делу в своей прокуренной норе. Из каждой следующей секунды вырастает целый куст возможностей, и не стоит пренебрегать этим обстоятельством лишь потому, что тебе, видите ли, противно возиться с продажей квартиры… Нет уж, господа! Играли на деньги — вот и получайте деньги. А если вам так нужна московская квартира, попробуйте сами ее купить. Даст бог, попадется вам какой-нибудь шустрый риелтор, у которого хватит ума и проворства оставить вас, сволочей, у разбитого корыта…

Идея по поводу того, где взять деньги, родилась сама собой. Был у него один знакомый… вернее, не столько знакомый, сколько партнер по игре, с которым ему раз-другой довелось посидеть за карточным столом. Дмитрий вовсе не был уверен, что при очередной встрече Александр Антонович его узнает; тем более не был он уверен в том, что господин Гронский захочет с ним говорить. Но, не откладывая дела в долгий ящик, он отыскал рабочий телефон Александра Антоновича, не без труда до него дозвонился и договорился о встрече в первой половине дня. В начале одиннадцатого Дмитрий Крестовский, одетый с иголочки, свежий и бодрый, покинул квартиру, владеть которой ему оставалось совсем недолго, завел свой десятилетний «рено» и, исполненный решимости, отправился навстречу своей незавидной судьбе.

— Мне кажется, я вас где-то уже видел, — сообщил задержанный Егоров. — Мы раньше не встречались?

Сказано это было легким, светским тоном, хотя голос у Егорова едва заметно дрожал: задержанный изо всех сил старался держаться как свободный человек, ставший жертвой досадного недоразумения, которое вот-вот разъяснится. Этому заметно мешали наручники, которыми рыжий диггер был пристегнут к руке дюжего сержанта милиции. Сержант, строевая дубина, полез под землю в той самой амуниции, в которой патрулировал улицы и подпирал стены в дежурке, так что теперь выглядел он далеко не лучшим образом: форменное кепи все в пыльной паутине и кирпичной крошке, на плече пятно грязи, колени в земле, и на левом — изрядная дыра. В левой, свободной от наручников руке сержант держал мощный фонарь; обе руки у него, таким образом, оказались заняты, и ничто не мешало задержанному при желании подобрать с пола обломок кирпича потяжелее и треснуть своего конвоира по кумполу.

Задержанный, впрочем, не собирался предпринимать никаких отчаянных шагов, тем более что со всех сторон его окружали другие участники следственного эксперимента, числом восемь, и бежать ему, да еще и прикованному, было некуда, а главное, незачем. Глеб Сиверов на его месте, наверное, все-таки попытался бы удрать, дабы не вводить ментов в искушение повесить на него парочку своих «глухарей», но задержанный Егоров был слеплен из другого теста и явно не хотел рисковать, полагаясь на справедливость российского уголовного законодательства и порядочность подполковника Ромашова.

В данный момент этот рыжий теленок хлопал глазами на Глеба, дожидаясь ответа на свой вопрос. Сиверов заметил, что Ромашов с любопытством ждет того же.

— Не думаю, — сказал Глеб безразлично и отвернулся.

Он солгал. Они с Егоровым встречались — давненько и мельком, но встречались. Человеческая память — хитрая штука. Наверху, при дневном свете, рыжий диггер его не узнал. Да и сам Сиверов далеко не сразу сообразил, откуда ему знакома эта конопатая физиономия с наивными бледно-голубыми глазами в обрамлении пушистых, красных, как новенькая медная проволока, ресниц. И только спустившись под землю и отшагав сырыми, провонявшими канализацией коридорами пару километров, вспомнил, как это было.

…У него тогда кончилось курево — когда именно и как давно, он не помнил, просто сигарет не было, и все. Он уже не первый час без цели и смысла брел через подземный лабиринт, время от времени слыша отдаленное громыхание поездов метро и обращая на него не больше внимания, чем шагающий тайгой охотник на шум верхового ветра в кронах лесных гигантов. Мысли путались — детали тщательно разработанных планов мести перемешались с обрывками воспоминаний и снов, и все это было окрашено в мрачные черно-багровые тона — цвета подступающего безумия. На ходу он вел бесконечный и беспорядочный разговор с призраками своего прошлого — с теми, кто давно умер, с теми, кто продолжал жить, и с теми, кто должен был умереть в ближайшее время. Приговор ему уже был вынесен, и десятки лучших охотников за людьми день и ночь искали его по всей огромной Москве — не для того, чтобы захватить, а для того, чтобы застрелить при первой удобной возможности, как бешеного пса.

Он шел, низко надвинув капюшон куртки, из-за которого местные диггеры, время от времени замечавшие вдалеке его бесшумно скользящую сквозь вечный мрак фигуру, прозвали его Черным Монахом. Неистребимое амбре сырой известки и сточных вод насквозь пропитало одежду и, казалось, даже кожу, пистолет тяжело и привычно оттягивал книзу карман. Рука в заскорузлой от грязной воды кожаной перчатке вяло приподнялась и машинально потерла заросший жесткой недельной щетиной подбородок. Неожиданно знакомое зловоние подземелья прорезала свежая, бодрящая, как утренний сквозняк, струя другого запаха. Ошибиться было невозможно: пахло табачным дымом. Глебу вдруг до смерти захотелось курить, и он, не рассуждая, двинулся на запах, держа руку на рукоятке пистолета. Если это охотник, то, конечно, он не один. Под землей не принято бродить в одиночку, особенно когда выслеживаешь опасного зверя — бешеного пса по кличке Слепой. Ничего, ничего… Первая пуля — по фонарю, а потом, в темноте, бери их голыми руками и ешь с кашей. Одного надо будет оставить в живых — пускай передаст привет организаторам охоты…

Вскоре он увидел впереди отблеск рассеянного света, а повернув за угол, обнаружил и его источник — небольшой фонарик, притороченный к пластмассовой спелеологической каске. Каска лежала на полу, пристроенная с помощью обломка кирпича таким образом, чтобы луч фонаря бил под углом вверх. Владелец каски, молоденький парнишка с огненно-рыжей шевелюрой, действительно сидел на корточках, привалившись лопатками к корявому бетону стены, и курил, держа сигарету по-солдатски, огоньком в ладонь. Как ни странно, он был совсем один.

Глеб возник перед ним неожиданно и бесшумно, как призрак. Мальчишка дернулся, но остался сидеть, глядя на Слепого снизу вверх широко распахнутыми от вполне понятного испуга глазами в обрамлении пушистых рыжих ресниц.

— Черный Мо… — начал он, разглядев надвинутый капюшон, и тут же испуганно замолчал.

— Сигареткой не угостишь, земляк? — миролюбиво спросил Глеб, сам удивившись тому, как сипло и незнакомо прозвучал его голос. — Все курево вышло, а до дома далеко. И, что характерно, кругом ни одного табачного киоска!

— Да уж, — согласился рыжий диггер и протянул ему открытую пачку. — Прошу.

Глеб выковырял из пачки сигарету, закурил и, сам не зная, какой бес тянет его за язык, спросил:

— А ты, часом, не заблудился?

Парень отрицательно помотал рыжей головой.

— Люблю ходить один, — объявил он с вызовом, свидетельствовавшим о том, что ему не раз приходилось отстаивать перед окружающими свое право на маленький персональный бзик.

— Это опасно, — заметил Слепой и тут же, спохватившись, добавил: — Впрочем, дело твое. За сигарету спасибо. Будь здоров.

Уходя, он думал о том, что рыжего диггера, конечно же, следовало убрать. Он был опасным свидетелем; конечно, Черный Монах — всего лишь легенда, и рассказам о встречах с ним поверит едва ли один человек из сотни. Но история о том, как некий рыжий сопляк дал закурить самому Черному Монаху, может дойти до ушей охотников. А они умны и не привыкли лениться, когда речь идет о том, чтобы выполнить «горячий» приказ высокого лубянского начальства…

Диггера надо было убрать. Сделать это было проще простого, и никто бы особенно не удивился: рыжего дурака наверняка сто раз предупреждали, что рано или поздно он не вернется из очередной одиночной вылазки в катакомбы. Глеб оглянулся через плечо. Мальчишка уже не сидел, а стоял, хорошо различимый на фоне освещенной фонариком стены, и изо всех сил вглядывался в темноту, где скрылся таинственный Черный Монах. Он представлял собой завидную мишень; Глеб наполовину вытянул из кармана тяжелый «стечкин», а потом молча покачал головой и разжал пальцы. Пистолет беззвучно скользнул обратно в карман, Глеб повернулся к рыжему диггеру спиной и решительно зашагал прочь…

Таким этот мальчишка ему и запомнился: одинокая темная фигура на освещенном фоне, одетая в мешковатый прорезиненный комбинезон и высокие непромокаемые ботинки, туго перехваченные у лодыжек кожаными ремешками…

За годы, прошедшие с момента их единственной встречи, рыжий диггер почти не изменился. Да и Глеб, судя по тому, с какой легкостью был узнан, тоже сохранился неплохо. «Интересно, — подумал он, косясь на подполковника Ромашова, — что бы он сказал, узнав, что тот опасный сумасшедший, за которым не так давно с риском для здоровья и жизни гонялись все силовики города-героя Москвы, в данный момент преспокойно шагает рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки? Вот взвился бы, наверное! А потом до самой пенсии рассказывал бы коллегам, что на Лубянке работают одни психи…»

Дело, которое привело Глеба в компанию неприязненно косившихся в его сторону милицейских чинов и рыжего задержанного, касалось некоей золотой сережки, изготовленной, по утверждениям экспертов, в Малой Азии и датируемой концом второго тысячелетия до нашей эры. Рыжий диггер по фамилии Егоров, если верить его словам, нашел ее где-то здесь, под землей, и не придумал ничего умнее, как отнести находку в антикварный магазин. Этот поступок, хотя и далеко не самый умный, вполне мог сойти ему с рук: опытный антиквар, с первого взгляда оценив не только стоимость серьги, но и не внушающую никаких опасений личность рыжего лопуха, который ее приволок, скорее всего, дал бы за нее чисто символическую цену, а потом радостно потирал бы руки — так долго и энергично, что, вполне возможно, добыл бы трением огонь. Но на беду рыжего Егорова, незадолго до его визита в антикварный магазин какие-то ловкачи обнесли квартиру коллекционера Степаниди. Было украдено много ценного, в том числе и антикварные золотые украшения, в связи с чем все московские антиквары были надлежащим образом обработаны орлами подполковника Ромашова.

Получив в свое распоряжение серьгу и без труда убедившись, что к разграбленной коллекции Степаниди она отношения не имеет, подполковник Ромашов — мент, судя по всему, добросовестный и обстоятельный — разослал фотографии своей добычи во все московские музеи на предмет выяснения, не пропадало ли из их запасников что-либо похожее.

Музеи — те, что вообще посчитали нужным откликнуться, — ответили в том смысле, что ничего похожего из их коллекций не пропадало; более того, ничего похожего в большинстве из них никогда и не было. Судя по этим ответам (Глеб их читал), отношение музейных работников к запросу подполковника Ромашова было скорее юмористическим, как будто тот пытался убедить их, серьезных людей, маститых ученых, в существовании, скажем, Змея Горыныча.

По счастью, среди этих корифеев духа совершенно случайно оказалась Ирина Андронова. Она как раз консультировала местное руководство по поводу живописного полотна, которое вскорости должно было украсить один из залов Исторического музея, когда туда пришел факс с Петровки.

Ирина Константиновна, в памяти которой еще была свежа недавняя история с троянским головным убором из золота, который какой-то проходимец не то предлагал, не то не предлагал коллекционеру Маевскому, не на шутку встревожилась. Что-то уж слишком много в Москве предметов, связанных с раскопками древней Трои! Она даже заподозрила, что кто-то готовит почву для грандиозной махинации, однако факс был подписан подполковником МУРа, который, в свою очередь, ссылался на мнение Петра Самсоновича Степаниди — человека, при всех его многочисленных недостатках, знающего и опытного.

Ирина позвонила генералу ФСБ Потапчуку, который к тому времени уже вернулся в Москву, и Глеб Сиверов не успел, что называется, лба перекрестить, как очутился в этом подземелье — в красном резиновом комбинезоне со светоотражающими нашивками, в пластмассовой каске и с фонарем, который ему не столько помогал, сколько мешал.

У пролома в кирпичной стене они ненадолго задержались: господа сыщики разглядывали и фотографировали брошенную здесь кем-то кувалду — почти новую, если не считать нескольких пятнышек ржавчины, уже появившихся на увесистой чугунной головке. Рыжий Егоров тянул своего конвоира вперед, как рвущаяся с поводка охотничья собака, — видимо, ему хотелось поскорее привести всю компанию на место, доказать правдивость своих показаний и покончить с этой неприятной историей. Глеб шел за ним, гадая, хватит ли у подполковника Ромашова совести не пытаться повесить на этого клоуна еще и убийство. Он присмотрелся к Егорову. Тот выглядел взволнованным и явно с трудом держал себя в руках, но его, похоже, еще не били. Значит, Ромашов на самом деле верит, что рыжий диггер не совершал ничего противозаконного — кроме, естественно, прогулок под землей, на которые московская милиция с некоторых пор смотрит довольно-таки косо…

Сводчатый коридор, в котором они очутились, по одному протиснувшись в пролом, был сверху донизу выложен кирпичом. Кирпич был красный, узкий, гладкий, отлично обожженный и превосходно сохранившийся — сразу видно, что старинный. Об этом же говорило и безупречное качество кладки.

— Умели же строить в старину! — завистливо протянул конвоир Егорова, обирая с оттопыренных ушей клочья пыльной паутины и разглядывая исчерченный затейливыми узорами копоти свод. В ботинках у него хлюпало и чавкало — по дороге им пришлось переходить подземный ручей.

— Да уж, раствор в карманах со стройки не уносили, — согласился молодой опер, на шее у которого висел цифровой фотоаппарат в водонепроницаемом чехле.

Он остановился и сфотографировал оттиснутое на кирпиче четкое клеймо с фамилией фабриканта и датой: «1843».

— Не отвлекаться, — буркнул Ромашов и, поддернув рукав резиновой куртки от армейского комплекта химзащиты Л-1, посмотрел на часы.

Они шли подземными коридорами уже без малого два часа, продвигаясь не столько вперед, сколько вниз, — спускались в какие-то вертикальные шахты, протискивались в узкие колодцы, на животе сползали в неровные проломы, промоины, провалы, оставляя над собой многие метры изрытой тоннелями и коридорами почвы. Метро они перестали слышать уже давно; первое время один из оперативников Ромашова поминутно сверялся с какой-то картой — по всей видимости, схемой подземных коммуникаций Центра, — а потом бросил это бесполезное занятие, то ли окончательно запутавшись, то ли осознав наконец, что они углубились в области, не обозначенные ни на одной из существующих схем.

Глеб не нуждался в карте и компасе — он и без них хорошо представлял, где находится. Дорога получилась длинной и запутанной, но далеко они не ушли — прямо над ними шумел Центр, звенели куранты Спасской башни и светило яркое весеннее солнце. Если бы существовала возможность прямо отсюда пробуравить вверх вертикальную скважину, она вышла бы на поверхность где-то совсем недалеко от ограды Александровского сада. Они пробирались под старой частью города, исследуя лабиринт, о котором и полторы сотни лет назад знали очень немногие.

Желание выкурить сигарету сделалось труднопреодолимым, и, сосредоточившись на причине этой внезапно пробудившейся тяги к никотину, Глеб очень быстро ее установил. В коридоре скверно пахло. В общем-то, в старых подземельях, половина которых в то или иное время использовалась в качестве канализации, всегда стоит неприятный запашок, но вонь, заполнявшая этот коридор, была иного сорта. Глеб хорошо знал этот запах, неизменно сопутствовавший смерти, и понял, что цель их путешествия близка. Это случилось раньше, чем рыжий Егоров произнес:

— Вон за тем поворотом.

Сказано это было так, что сразу становилось ясно: сам Егоров туда, за поворот, идти не намерен. Впрочем, его мнением никто не интересовался; сержант в испачканной униформе дернул наручник и, хлюпая ботинками, потащил слабо упирающегося диггера вперед — точь-в-точь как спешащий завершить утреннюю прогулку хозяин оттаскивает своего пуделя от столба, который тот вознамерился неторопливо, вдумчиво обнюхать.

Освещая коридор фонарями, остальные двинулись следом. Глеб подумал, что в этих местах уже очень давно люди не ходили такими толпами. Он заметил, что некоторые члены группы — в основном те, что помоложе, — морщат носы, а один из оперативников, похоже, из последних сил боролся с подступающей тошнотой. Запах разложения усиливался, и Глебу опять подумалось, какое же это нелепое создание — человек. И при жизни от подавляющего большинства так называемых сапиенсов не видно особого толку, и после смерти от них остается одна вонь…

Как и обещал рыжий Егоров, источник зловония обнаружился сразу же, как только они повернули за угол коридора. Поза, в которой лежал покойник, ясно указывала на то, что смерть его не была легкой. У самого поворота, метрах в десяти от тела, на полу поблескивала тусклой медью россыпь стреляных гильз — шесть штук. Пока менты очерчивали каждую мелом и фотографировали с различных ракурсов, Глеб на глаз прикинул, что стреляли по крайней мере из двух пистолетов. Даже издалека было видно, что гильзы различаются по размеру: три были, скорее всего, от старенькой «тэтэшки» и еще три — от куда более тяжелого и мощного оружия калибром никак не меньше одиннадцати миллиметров.

Совершая хладнокровное убийство, так не стреляют; даже люди, которыми владеет ярость, обычно подходят к своей жертве поближе, потому что пистолет — не винтовка и не автомат, скорострельность, точность и дальность боя у него невелики. А здесь палили с десяти метров, нажимая на спусковой крючок до тех пор, пока жертва не упала на земляной пол и не затихла, мучительно скорчившись и подтянув колени к разорванному пулями животу.

Глеб получил подтверждение своей догадки, разглядев в руке убитого пистолет — современный девятимиллиметровый «вальтер». Теперь все стало ясно: увидев, что противник вооружен, убийцы испугались и открыли огонь на опережение, возмещая недостаток меткости избыточной плотностью огня. Впрочем, вполне возможно, что убийца был один и стрелял с двух рук…

Один из оперативников, старательно сдерживая дыхание, присел над уже сфотографированным трупом и осторожно за ствол поднял слегка тронутый ржавчиной пистолет.

— Ба! — воскликнул он. — Да это ж пневматика!

Глеб поднял брови. Хорошенькое оружие против двух нарезных стволов! Из такого хорошо по воробьям стрелять. А в подземелье — по крысам…

— Ну, — обращаясь к Егорову, недовольно произнес подполковник Ромашов, — и где она лежала, эта твоя сережка?

— Да прямо у него в ладони, — ответил рыжий диггер, — в левой.

— Покажи, — потребовал Ромашов, решивший, по всей видимости, до конца соблюсти правила проведения следственного эксперимента.

— Что показать? — слабо заупрямился Рыжий.

— Как подошел, как заметил, как взял… Давай действуй!

Задержанный Егоров протяжно вздохнул и принялся показывать.

— Ну, вот так я подошел, — говорил он, буксируя за собой продолжающего хлюпать промокшими ботинками сержанта, — вот тут остановился. Испугался, хотел уйти… Потом увидел — что-то блестит. Гляжу — сережка. Золотая, крупная… А мне на запчасти для мотоцикла не хватает, «хонду» свою я хотел подновить… Ну, наклонился… А нагибаться обязательно? Запах… Тогда так не воняло.

— Давай, давай, — опередив Ромашова, сказал ему сержант. — «Запах»… Будешь знать, как мародерствовать!

Егоров нехотя наклонился и вдруг, издав сдавленный горловой звук, резко отвернулся от трупа. Его завтрак с плеском вырвался на свободу, и в царившем вблизи разлагающегося тела зловонии появился новый компонент.

— Отведи его в сторонку, — скомандовал сержанту Ромашов, — а то он нам все улики заблюет. Все ясно, — добавил он, ни к кому не обращаясь. — Готовый «висяк»!

Глеб снова подумал, что рыжему диггеру крупно не повезло. Наспех сшить белыми нитками уголовное дело, повесить труп на этого беднягу Егорова куда легче и спокойнее, чем тратить время и силы на бесплодные попытки отыскать настоящего преступника, которого давно и след простыл.

Пока Сиверов предавался этим грустным размышлениям, труп обыскали. Помимо часов и перстня, таких откровенно дешевых, что на них не польстился даже мечтающий о новеньком мотоцикле рыжий диггер, на теле обнаружился бумажник — без денег, если не считать какой-то мелочи, но зато с водительским удостоверением и документами на машину — десятилетний «рено».

— Крестовский Дмитрий Петрович, — прочел Ромашов, держа удостоверение на отлете, словно боялся испачкаться, и светя на него фонариком.

— Ну вот, — сказал ему Глеб, — а ты говоришь: «висяк». Личность убитого установлена, а это уже полдела.

— Ага, — саркастически согласился подполковник. — Знать бы еще, где взять вторую половину!

Когда в кабинет Александра Антоновича Гронского вошел человек, которому в скором времени предстояло стать покойником, хозяин неторопливо попивал кофе из прозрачной, очень изящной фарфоровой чашечки с золотым ободком. Он сидел боком к письменному столу, забросив ногу на ногу и держа чашку на весу, и сквозь матерчатые ленты вертикальных жалюзи любовался открывающимся из окна видом на Москву-реку. В реке отражалось хмурое весеннее небо, вода цветом напоминала окислившийся свинец; по испятнанной островками нерастаявшего грязного снега набережной сновали замызганные автомобили, выстраиваясь в длинные, даже издалека наводящие тоску очереди у светофоров.

Александру Антоновичу было сорок пять лет. Он был высок — без малого два метра — и отличался подтянутым, спортивным телосложением. Темно-серый деловой костюм сидел на нем как на манекене, приятное, умное лицо и крепкую жилистую шею покрывал ровный искусственный загар, который контрастировал с безупречной белизной рубашки. Несмотря на свое высокое общественное положение, — он был президентом крупного столичного банка — среди своих знакомых, друзей и даже подчиненных Гронский пользовался уважением, почти любовью. Происходило это в основном благодаря его манере широко, открыто и радостно улыбаться каждому, с кем ему доводилось встречаться; даже мимолетный кивок в ответ на чье-нибудь приветствие всегда сопровождался у него этой белозубой, в высшей степени дружелюбной и располагающей улыбкой. Разумеется, одной улыбки было мало; еще одним китом, что подпирал спиной популярность Александра Антоновича, было мастерское умение незаметно, без скандалов, судебных процессов и прочего ненужного шума удалять от себя людей, которых его улыбка и дружеская манера общения по тем или иным причинам уже не могли обмануть. Вообще, в арсенале Гронского числилась уйма способов, с помощью которых он мог заставить окружающих плясать под свою дудку и, самое главное, быть очень этим довольными.

Просторный кабинет с громадным, во всю стену, окном из поляризованного стекла был обставлен со сдержанной роскошью, соответствовавшей характеру и положению хозяина. Позади письменного стола, над креслом, — словом, там, где в чиновничьих кабинетах обыкновенно висит портрет президента, а в офисах успешных бизнесменов красуется какая-нибудь купленная за бешеные деньги абстрактная мазня, — висели электрические часы. Они были нарочито простыми, а главное — очень крупными, так что разглядеть циферблат и стрелки во всех подробностях мог даже человек с очень слабым зрением. А по громким, отчетливым щелчкам, с которыми черная секундная стрелка перескакивала от деления к делению, всякий должен был понять, что попал в место, где привыкли дорожить каждым мгновением. Часы были напоминанием о том, сколько стоит время Александра Антоновича. «Время — деньги» — таков девиз любого банкира, и Гронский не был исключением из общего правила. Его радушная улыбка в сочетании с недвусмысленным щелканьем отсчитывающих секунды часов, как правило, помогала посетителям собраться с мыслями, настроиться на спокойный, деловой, конструктивный лад и коротко, сжато и исчерпывающе изложить свое дело, не отвлекаясь на пустопорожнюю болтовню.

Дверь открылась, и Гронский без сожаления прервал созерцание гранитной набережной, вместе с креслом развернулся к столу, поставил чашку на блюдце, а блюдце на стол и поднялся навстречу вошедшему, привычно включив свою неотразимую голливудскую улыбку.

Строго говоря, посетитель вовсе не стоил того, чтобы такой человек, как Александр Антонович Гронский, при виде его отрывал от кресла свой зад. Прозвучавшая во время телефонного разговора ссылка на их давнее знакомство показалась Гронскому сомнительной: имя звонившего ровным счетом ничего ему не сказало. Теперь, однако, он вспомнил этого молодого прощелыгу без определенных занятий, с дорогостоящими привычками и замашками выскочки. Человечишка он был никчемный, не представляющий ни малейшего интереса с деловой точки зрения, и Александр Антонович, продолжая улыбаться, приготовился вежливо и быстро выставить его за дверь.

Пожав Крестовскому руку и указав на кресло для посетителей, Гронский уселся сам.

— Как поживаете? Все еще играете в преферанс у Бородича? — с улыбкой осведомился он, давая посетителю понять, что прекрасно его помнит.

Крестовский выдавил из себя подобие ответной улыбки. Он старался держаться молодцом, но опытный глаз банкира безошибочно улавливал в каждом его движении признаки сильного внутреннего волнения. Несомненно, Крестовский явился сюда не просто так, поболтать (да и с чего бы это вдруг?), а по какому-то важному, с его точки зрения, делу. Волнуется, мнется — значит, пришел с просьбой. А что, кроме денег, можно просить у банкира?..

— Иногда, — ответил Крестовский на вопрос о преферансе.

— Понимаю, понимаю, — сказал Гронский. — То некогда, то недосуг… У меня вот тоже, представьте, ни минуты свободного времени!

При этих словах Крестовский машинально посмотрел на висящие за спиной у хозяина кабинета часы, из чего следовало, что намек им понят.

— У меня к вам просьба, — ободренный лучезарной улыбкой Александра Антоновича, напрямик заявил он.

— Кто бы мог подумать, — с шутливым оттенком изумился Гронский, ощупывая цепким, внимательным взглядом тощую папку, которую мял в руках посетитель.

— Мне срочно нужны деньги, — сообщил Крестовский.

Ничего особенно свежего и оригинального это сообщение не содержало, но оно заставило Гронского на секунду задуматься. Перед ним сидел заядлый картежник, игрок, а значит, человек, не заслуживающий финансового доверия. Таким, когда войдут в азарт, плевать на любые обязательства — эти типы вечно уверены, что вот-вот сорвут громадный банк. И уверенность эта кончается у них только вместе с деньгами…

— Проигрались?

Вопрос прозвучал небрежно и даже шутливо, но никакими шутками тут и не пахло: Гронский проверял собеседника, намереваясь выставить его из кабинета, как только тот попытается солгать.

Но Крестовский лишь виновато кивнул в ответ — ни дать ни взять первоклассник, в дневнике которого родители обнаружили первую в его жизни единицу.

— Хотите отыграться? — спросил он.

На этот раз улыбка Крестовского, хотя и по-прежнему бледная, казалась искренней.

— Можно подумать, если я скажу «да», вы дадите мне денег, — грустно произнес он.

— Совершенно верно, не дам. Знаете, как говорят: не за то отец бил, что играл, а за то, что отыгрывался… И много проиграли?

Крестовский помедлил с ответом — похоже, собирался с духом перед тем, как назвать сумму.

— Сто двадцать четыре тысячи, — сказал он наконец.

— Долларов?! — ужаснулся Гронский.

— Ну, не рублей же, — последовал ответ.

Этот болван еще и иронизировал.

— Конечно, не рублей. Просто некоторые теперь считают в евро, — не остался в долгу Александр Антонович. — Да, сумма солидная. С вашими талантами вам столько не отыграть… А срок?

— Три дня. Считая со вчерашнего вечера.

Гронский покачал головой.

— И на что, собственно, вы рассчитываете? Неужели только на наше знакомство? Вы должны понимать…

— Я понимаю, — быстро перебил его Крестовский. — Если бы вы давали каждому своему знакомому по сто тысяч долларов под честное слово, то давно пошли бы по миру.

— Совершенно верно, — с оттенком заинтересованности согласился Александр Антонович. — И?..

— Вы же принимаете в качестве обеспечения недвижимость, правда? Вот документы на мою квартиру.

— Ага, — сказал Гронский и принял из рук Дмитрия извлеченные им из папки документы.

— Есть еще машина, — сказал Крестовский, протягивая техпаспорт.

Александр Антонович мельком взглянул на прямоугольничек запаянного в прозрачный пластик картона и вернулся к изучению документов на квартиру.

— Десятилетняя «француженка» даже процентов не покроет, — заметил он, не поднимая головы.

Крестовский в ответ только вздохнул — это, судя по всему, он знал и сам. Гронский изучал документы, и чем дольше он этим занимался, тем интереснее ему становилось.

— Недурно, — сказал он наконец. — Весьма недурно! Три комнаты в центре, солидная площадь, удобная планировка… Какой, вы говорите, этаж?

— Третий, — грустно сказал Крестовский.

— Весьма недурно! — с воодушевлением повторил Александр Антонович. — Недвижимость в центре дорожает день ото дня, так что подобное обеспечение, несомненно, заслуживает доверия… А вам не жалко?..

Крестовский передернул плечами и криво улыбнулся.

— А вы как думаете? Только это ничего не меняет. Таких денег у меня нет.

Гронский незаметно покосился на часы — не на те, что висели у него за спиной, а на настольные, вмонтированные в сложный, громоздкий и многофункциональный телефонный аппарат. Время у него еще было, а разговор становился все интереснее. Вернее, интересен был не сам разговор, а внезапно проснувшееся в нем охотничье чутье, которое подсказывало, что из этого дела можно извлечь очень солидную прибыль.

— Да, не повезло вам, — участливо сказал он. — А что за люди?.. Рассказывайте, не стесняйтесь! Банкир — тот же врач. Оба не имеют права на ошибку, потому что ошибка обоих может привести к летальному исходу. Итак?..

Крестовский немного поколебался, а потом, крякнув, рассказал все как было, без утайки. Выслушав его, Александр Антонович укоризненно покачал головой.

— Что же вы так неосторожно? Да-а… Впрочем, я и сам мог бы догадаться. Три дня на выплату такой суммы — это о многом говорит. Я так понимаю, что им нужна ваша квартира.

— Я тоже так понимаю, — уныло признался Крестовский. — По мне так лучше уж ее сжечь, чем отдавать этим… кидалам.

— Жечь не надо, — сказал Гронский, — а в остальном я с вами согласен. Такие вещи нельзя поощрять, всегда нужно искать способ хотя бы частично поквитаться… А вам не приходило в голову, что им это может не понравиться?

Крестовский в ответ только развел руками.

— Понимаю, — сказал Александр Антонович. — Ну что же… В финансовых делах я скидок не делаю — бизнес есть бизнес, сами понимаете. Но в остальном… В общем, я вам немного помогу по знакомству. Пошлю с вами своих ребят, пускай, так сказать, проконтролируют процесс, чтобы обошлось без ненужных эксцессов.

— Спасибо, — с чувством произнес Крестовский.

— Благодарить будете, когда все закончится более или менее благополучно, — слегка осадил его Александр Антонович. — Что ж, давайте перейдем к делу. Вам ведь, насколько я понимаю, нужны наличные? Тут есть одна небольшая загвоздка. В последние дни мы выдали сразу несколько очень крупных кредитов, так что с наличными у нас, что называется, напряженка. Честно говоря, в хранилище хоть шаром покати, представляете? И за пару дней я вам такую сумму не соберу при всем моем горячем желании… Да не пугайтесь вы так! — воскликнул он, заметив, как вытянулось у Крестовского лицо. — Я же вам не отказываю, а просто объясняю, что в данный момент банк не располагает такой суммой наличности…

— Честно говоря, не понимаю разницы, — заметил Крестовский.

— Сейчас поймете, — пообещал банкир, замаскировав содержащуюся в этом обещании угрозу своей яркой, как вспышка магния, улыбкой. — Банк такой суммой не располагает, зато я… Догадались? Правильно, я располагаю!

Крестовский перевел дыхание. Он был уже готов — в самый раз подавать на стол.

— Таким образом, — ласково улыбаясь, продолжал Александр Антонович, — речь у нас с вами пойдет не о банковском кредите, а о самой обыкновенной даче взаймы — разумеется, под проценты и с полным юридическим оформлением. Вот тут как раз и исчезает разница, о которой вы говорили. Вам ведь совершенно безразлично, у кого брать деньги, правда? Просто, если вовремя не отдадите долг, квартира ваша отойдет не банку, а мне лично… Надеюсь, вы не возражаете?

— Я не возражаю, — сказал Крестовский. — А вам что же, жить негде?

Гронский расхохотался так весело, словно услышал бог весть какую шутку.

— Ценю ваше чувство юмора, — заявил он, утирая тыльной стороной ладони заслезившиеся от смеха глаза. — А чувство юмора, проявляемое в сложной ситуации, ценно вдвойне. Нет, крыша над головой у меня имеется, и, смею вас уверить, неплохая. Просто ваша квартира — это капитал, который растет не по дням, а по часам. Кстати, если до этого дойдет, я даже разрешу вам пожить там за умеренную плату — до тех пор, пока не подыщете другое жилье или пока я не решу превратить ее в деньги.

— Спасибо, — повторил Крестовский.

— Но я все-таки надеюсь, что до этого не дойдет, — сказал Александр Антонович. — Вы мне глубоко симпатичны; как человек, не чуждый азарта, я вам от всей души сочувствую и желаю вам добра даже в ущерб собственным финансовым интересам. Было бы просто чудесно заполучить вашу квартиру, но я действительно надеюсь, что вы соберете эти деньги и вернете долг — как положено, своевременно и с процентами…

Крестовский наконец-то обратил внимание на неоднократное упоминание о процентах и сроке.

— Каковы ваши условия? — спросил он.

— Десять процентов, — улыбаясь во весь рот, сообщил Гронский. — Вернете через месяц, считая с сегодняшнего… ну хорошо, с завтрашнего дня.

— Сколько? — задохнулся Крестовский. — Когда?!

— Десять процентов. Через месяц, — демонстрируя скрытую от посторонних взглядов сторону своей натуры, благодаря которой получил право называться «серьезным человеком», без улыбки повторил Александр Антонович. — Это будет… — Он небрежно выбил кончиками пальцев короткую дробь по кнопкам калькулятора. — Сто тридцать шесть тысяч четыреста долларов, как одна копейка.

— Это грабеж, — тихо сказал Крестовский.

— Разумеется, — не без яду согласился банкир. — Это я пришел к вам домой, приставил нож к горлу и потребовал взять у меня взаймы сто двадцать тысяч. Я вас не неволю, Дмитрий Петрович. Можете принять мои условия, а можете послать меня к черту и уйти. Честно говоря, не представляю, куда вы пойдете, но это, в сущности, не мое дело.

— Простите, — убитым голосом пробормотал Крестовский. — Я… Это просто от неожиданности.

В кабинете наступила тишина, нарушаемая только отчетливыми щелчками отмеряющих секунды стенных часов.

— Бизнес есть бизнес, — первым нарушил молчание Гронский. — Так что же, Дмитрий Петрович, будем оформлять бумаги?

— Да, — сказал Дмитрий.

Ему подумалось, что теперь-то он, как никто, знает, насколько серьезным человеком является его давнишний партнер по преферансу. Это было очередное заблуждение: Дмитрию Крестовскому еще только предстояло познать и оценить глубину «серьезности» господина Гронского.

Замусоренная и замызганная однокомнатная хрущевка на втором этаже пятиэтажного дома, стоявшего на окраине подмосковного Наро-Фоминска, была полна табачного дыма, который слоями плавал вокруг голой, засиженной мухами лампочки, освещавшей эту сдаваемую внаем берлогу. Кроме дыма, здесь пахло несвежими мужскими носками, подгоревшей пищей, резким водочным перегаром и сырым луком.

Грязное окно единственной комнаты было до половины закрыто пожелтевшими от старости газетами, прикрепленными к бугристой от напластований масляной краски раме ржавыми канцелярскими кнопками. К окну был придвинут шаткий раскладной стол-книга, полированную крышку которого покрывали царапины, сколы, подпалины от сигарет и бледные кольца отставшего лака — следы донышек бесчисленных бутылок и стаканов.

В данный момент здесь тоже стояла бутылка водки, окруженная почетным, хотя и несколько беспорядочным, караулом из трех граненых стаканов. Ее пустая товарка скучала под столом; на подоконнике ровной шеренгой выстроились еще четыре бутылки, наполненные прозрачной «божьей слезой». Разложенная на газете закуска не отличалась изысканностью: покромсанный толстыми кривыми ломтями батон вареной колбасы, сало, банка кильки в томатном соусе, сырой репчатый лук дольками и черный хлеб. Пустая шпротная жестянка была полна смятых окурков, рядом лежал складной пружинный нож с узким, испачканным томатной подливой лезвием — единственный предмет на всем столе, который, пусть и с большой натяжкой, можно было отнести к столовым приборам.

За столом сидели трое. Отопление еще работало, в крошечной квартире было жарко, и разгоряченные водкой собутыльники частично разделись: один остался в растянутой нательной майке, цветом напоминавшей старые газеты на окне, двое других обнажились до пояса. Того, что был в майке, отличала нездоровая худоба, а корявая синеватая вязь татуировок очень доходчиво объясняла, откуда взялось столь характерное телосложение. Его гладко выбритое лицо было изрыто оспинами и имело нездоровый сероватый цвет, в ежике коротких, остриженных под машинку волос поблескивала ранняя седина. Он непрерывно курил, не забывая время от времени дотрагиваться до стоявшего под столом мятого полиэтиленового пакета, словно проверял, на месте ли тот.

Мускулистый атлет с уже наметившимся животиком и мужественным, но тупым как бревно лицом также носил на левой стороне груди отличительный знак человека, уже успевшего познакомиться с казенным гостеприимством российского ГУИН, — татуировку, которая изображала скорбящую Деву Марию. Стараниями татуировщика Богородица была похожа на торговку пирожками с Черкизовского рынка, которая накануне крепко выпила и подралась с сожителем.

Третий был постарше, лет сорока или около того. Татуировок он не носил и вообще производил впечатление человека, старающегося иметь как можно меньше особых примет. Плечи у него были покатые, мускулатура дряблая, грудь и предплечья заросли густым рыжеватым волосом. Разговаривая, выпивая и закусывая, он непрерывно тасовал колоду карт, выделывая с ней совершенно немыслимые вещи, — тренировал пальцы, которые его кормили.

Настроение у всех троих было подавленное и мрачное. В пакете под столом лежало сто двадцать четыре тысячи долларов, но именно этот факт, сам по себе радостный, и повергал компаньонов в уныние.

— Да, умыл нас фраерок, — мрачно просипел человек в майке, поджигая новую сигарету. — И где он, падло, столько бабок нарыл?

— Где-то нарыл, — философски заметил атлет, с треском отворачивая пробку. Он с небрежной точностью, свидетельствовавшей об огромном опыте, разлил водку по стаканам и убрал пустую бутылку под стол. — Что умыл, то умыл. Прогадили мы дело, пацаны.

— Не мы, а вы, — уточнил катала, продолжая творить чудеса с колодой. — Я свою работу выполнил. А вы… Надо было так и говорить: играем, мол, на квартиру, и дело с концом. А вас потянуло в конспирацию играть. Вот и законспирировались! Так всегда и бывает, когда бараны вроде вас начинают умничать, — назидательно заключил он.

— Хлеборезку захлопни, — посоветовал ему человек в майке. — Мы бараны, а ты кто? «На квартиру играем»… Ты где такие ставки видал? Это тебе не казино. Вот так с ходу собственную хату на кон поставить — да на это ни один лох не согласится! Сам же бакланил: разувать будем постепенно… А теперь что — в кусты? Хрен ты угадал, голубок! На дело подписывались втроем, втроем и ответим. Заказ, между прочим, ты принимал. Помнишь, что клиенту говорил?

Катала скроил пренебрежительную мину, но промолчал: он действительно помнил, как уверял заказчика, жирного крикливого кавказца, пожелавшего за бесценок приобрести квартиру в центре Москвы, что тот нашел именно тех людей, которые могут решить его проблемы. Сто двадцать четыре тысячи были кавказцу нужны как мертвому припарка — так он, по крайней мере, утверждал. Он хотел квартиру, и притом не какую попало, а именно эту, — отыскав подходящего лоха, партнеры свозили клиента на место, показали ему дом, и кавказец воспылал к своему будущему жилью горячей любовью. Купить квартиру по-человечески, за нормальные деньги, он почему-то не хотел. Да оно и понятно: катале и его партнерам он обещал по десять тысяч на брата, то есть тридцать на круг. А кто теперь продаст приличную квартиру в Москве за эти гроши?

— Да ладно тебе, Муса, — примирительно пробасил атлет, беря стакан на изготовку. — Что делать-то будем? Может, отдадим этому черному бабки? Пускай сам себе хату ищет…

— Он-то найдет, — зло проговорил худой Муса и залпом, ни с кем не чокаясь, выплеснул водку в широко распахнутый беззубый рот. — С такими бабками да не найти!.. — продолжал он слегка перехваченным голосом, отправляя следом за водкой ломтик сала. — А вот мы останемся с голой ж… на морозе. Скажет, что заказ не выполнили, и дело с концом. По понятиям-то он в своем праве! Заказывал он что? Хату! А мы ему вместо хаты мешок капусты притаранили…

— Да, обул нас фраерок, — повторил атлет и вздохнул так, что табачный дым под лампочкой испуганно всколыхнулся. — Вот тебе и лох! Это, помню, работал я охранником у одного в офисе… Так ему на день рождения удава подарили. Тоже, мать их, придумали подарок. Наглотается мышей и спит неделями в своем аквариуме — ну, шланг и шланг, только пятнистый.

Он выпил водку, закусил колбасой и луком и, с хрустом жуя, потянулся за новой бутылкой. Худой уголовник по кличке Муса смотрел на него исподлобья с выражением угрюмого, нетерпеливого ожидания на изрытом оспинами костистом лице. Катала тоже выпил и, не прерывая своих экзерсисов с картами, со скучающим видом скользил глазами по строчкам прикрепленной к окну позапрошлогодней «Комсомолки».

— Короче, поехал этот мужик в зоомагазин за мышами, — продолжал атлет, разливая водку. — Удав у него молодой был, парочки мышей ему на неделю хватало, а если крыса попадется, так и одной обходился. Ну, приезжает этот перец в магазин, а мышей-то и нету! Кончились мыши, понял? Ему говорят: купи хомяка, он типа жирнее, надолго хватит. Ага… Ну, чего делать? Удав-то вот-вот проснется, ему жрать надо! Взял он, короче, этого хомяка — взрослый хомяк попался, крупный, жирный, — притаранил к себе в офис — удав у него в офисе жил, посетителей пугал, — посадил к удаву в аквариум и доволен: ну, типа теперь этот шланг так нахавается, что недели две без просыпу дрыхнуть будет.

Он небрежно отсалютовал собутыльникам стаканом, выпил, занюхал водку хлебной коркой и продолжил:

— Короче, посадил он этого хомяка в аквариум и покатил свои точки объезжать — торговал он чем-то, не знаю. Вечером вернулся, поднялся к себе. У него офис на втором этаже, а я, охрана значит, на первом, в вестибюле торчу. Ну, и слышу я вдруг сверху мат-перемат, да такой, какого и на зоне не слыхал. Орет — понял? — как будто его там тупым ножом режут. Ну, я туда. Вбегаю в офис — что за дела? Аквариум вдребезги, хозяин на карачках по кабинету ползает, под мебель заглядывает, и ни удава, ни хомяка. Нашел он этого своего удава, а он весь покусанный, как будто его стая собак грызла. Хомяк, короче, боевой попался, рыло ему начистил и слинял в неизвестном направлении…

— Ну, и к чему эта шняга? — с нескрываемым раздражением спросил Муса, когда рассказчик умолк и снял с подоконника очередную бутылку.

— А к тому, — с вызовом ответил атлет, — что мы сейчас как тот удав. Развели лоха на пальцах, а он нам подлянку кинул… Вот теперь сиди и думай, что с этой капустой делать!

— А тут и думать нечего, — внезапно вступил в разговор катала, оторвавшись от изучения старых газет. — С каких это пор ты, Бройлер, перестал знать, что делать с зеленью?

Головы собутыльников одновременно повернулись к нему.

— Кидалово? — осторожно, будто пробуя это слово на вкус, спросил Муса.

— А что, есть другие варианты? — пренебрежительно поинтересовался катала. — Что вы тут устроили поминки? Деньги они клиенту отдадут, без гонорара останутся… Слушать противно! Мастями разукрасились, а сами нюни распустили, как чушки…

— Масти не трожь, — с угрозой произнес Муса.

Катала небрежно отмахнулся от него, как от надоедливой мухи.

— Сто двадцать четыре на троих — это по сорок с гаком косарей на нос, — продолжил он. — То есть каждому выходит больше, чем этот усатый гамадрил нам на всех предлагал. О чем тут думать, я вас спрашиваю? И хрен он нас потом найдет. Да он и искать-то не станет — какой ему смысл? Мы у него ничего не взяли, и кто он такой, чтоб я перед ним отчитывался?

Муса хмыкнул и с некоторым сомнением покрутил головой, а на тупом и мужественном лице атлета по кличке Бройлер медленно проступило выражение восторга: мысль о том, чтобы просто присвоить отнятые у лоха деньги, до сих пор не приходила ему в голову.

— Круто, — с уважением произнес он. — Ну, ты голова!

— Круто-то круто, — с прежним сомнением проскрипел Муса, — но по понятиям…

— Да пошел ты!.. — непочтительно и раздраженно перебил его катала. — Мы не на зоне, это раз. Что ты все время тычешь мне в нос свои понятия? Что, понятия запрещают лохов разводить? Так и скажи, что боишься, а то — понятия!

Муса вскочил, с грохотом отшвырнув табурет. Атлет Бройлер опасливо подался назад: пусть разбираются сами. Карты пестрым веером рассыпались по столу, а в руке у каталы вместо колоды как-то незаметно очутился испачканный соусом из-под кильки нож.

— Куча бабок, — спокойно сказал он нерешительно замершему при виде ножа Мусе. — Прямо-таки гора. И ни ментов, ни шухера, ни стрема — ничего. Чистая прибыль! Так давай теперь мы над этой кучей бабла глотки друг другу перегрызем, чтоб никому не досталось.

— В натуре, Муса, — подал голос атлет, — чего ты в бутылку лезешь? При чем тут в натуре понятия?

— В натуре кум в прокуратуре, — не поворачивая головы, ответил Муса.

Он еще немного постоял, с шумом дыша через нос, а потом его костлявая, угловатая фигура обмякла, расслабилась. Не глядя, ногой нащупав позади себя опрокинувшийся табурет, Муса подтащил его поближе, поставил и уселся.

— Ладно, — сказал он, — замнем. Твоя правда, фокусник. Делим бабки и валим отсюда. Только надо проверить — а вдруг фальшивые?

— Вот это дело, — одобрительно произнес катала. Мир был восстановлен, но, хорошо зная подельника, он положил нож рядом со своей правой рукой. — На месте мы, конечно, посмотрели, но как следует приглядеться я лично не успел.

— Успеешь тут, — поддакнул Бройлер. — Наш лошок таких амбалов с собой привел, что мама, не горюй! Я уже думал, сейчас мочилово начнется…

— А ты не думай, — пренебрежительно просипел Муса, шаря рукой под столом, — тебе это вредно. Будешь много думать — мышечная масса уменьшится.

— Как у тебя, — поддел его обиженный Бройлер.

— Как у меня, — согласился Муса и вынул из-под стола мятый полиэтиленовый пакет с логотипом какого-то продовольственного супермаркета.

Бройлер суетливо и шумно расчистил место на столе, и худой уголовник водрузил на него извлеченный из пакета плоский серебристый кейс. Щелкнув никелированными замочками, Муса откинул крышку и развернул кейс к катале, молчаливо признавая его превосходство во всем, что касалось ловкости рук и подлинности денежных знаков.

Катала сунул в импровизированную пепельницу окурок, наугад выбрал из кейса обандероленную пачку стодолларовых купюр, провел подушечкой большого пальца по срезу, проверяя, не кукла ли это, и, вытянув из пачки одну бумажку, принялся мять ее в руках и придирчиво разглядывать то на свет, то под углом, то снова на свет.

Бройлер, не устояв перед искушением, тоже взял из кейса одну пачку — не потому, что это было необходимо, а просто ради удовольствия подержать в руках часть своей доли — и стал повторять манипуляции каталы, до смешного напоминая большую голую обезьяну, подражающую поведению хозяина. Муса дал ему по рукам, отобрал пачку и бросил обратно в кейс.

— Порядок, — заявил катала и на всякий случай взял из кейса еще одну пачку.

— Вот уроды эти американцы, — проворчал Бройлер, издалека разглядывая непривычные розоватые разводы на купюрах. — Была зелень, а теперь хрень какая-то серо-буро-малиновая…

Муса хотел что-то ответить, но в это время со стороны прихожей донеслось шепелявое тарахтенье дверного звонка — древнего, как все в этой квартире, и такого же, как все остальное (за исключением электросчетчика, разумеется), неисправного.

Подельники замерли в странных позах, словно их застигли врасплох на месте преступления.

— Это еще кто? — вполголоса удивился Бройлер. — У нас все дома…

— Пойди проверь, — так же тихо скомандовал Муса. — Шпалер возьми, только не отсвечивай.

Бройлер кивнул, беззвучно поднялся с табурета и, порывшись в груде беспорядочно сваленной на рассыпающемся от старости диване одежды, извлек оттуда обшарпанный «TT». Когда он, пряча пистолет за спиной, скрылся в крохотной прихожей, катала, спохватившись, бросил деньги в кейс, опустил крышку и убрал кейс под стол. Его правая ладонь осторожно легла на рукоятку ножа.

В два не слишком широких шага преодолев расстояние, отделявшее его от входной двери, Бройлер приник к глазку. Стоял он при этом так, чтобы не оказаться на линии огня, если поздние гости вздумают стрелять прямо через дверь.

Но стрелять в него никто не собирался. За дверью стояла какая-то телка — молодая и вполне аппетитная, хотя и намазанная, как дешевая проститутка. Покуда Бройлер ее разглядывал, девице, судя по всему, наскучило стоять под дверью, и она снова потянулась к звонку.

— Тебе чего? — спросил Бройлер из-за двери.

— Чего-чего, — сердито передразнила эта размалеванная коза. — Вы мне весь потолок залили, вот чего!

— У нас не течет, — заявил Бройлер, вовсе не будучи уверенным в том, что это заявление соответствует действительности. — Давай вали отсюда.

— Я тебе повалю! — высоким истеричным голосом парировала соседка. — Месяц назад ремонт сделала! Устроили тут притон, житья от вас нету! Вот я сейчас милицию вызову, пускай у вас регистрацию проверят!

Бройлер поморщился. Милиция, проверка регистрации и вообще шум был совсем ни к чему. А чертова девка и так уже вопила на весь подъезд, и было понятно, что это еще не предел.

— Тихо, тихо, не ори, — примирительно сказал он сквозь дверь. — Сейчас посмотрю, что там у тебя течет…

— Знаю я, как вы посмотрите! — не сдавалась соседка. — Открывай, я сама посмотрю! Каждый месяц заливают. Посмотрит он… Открывай!

— Сама напросилась, сучка, — чуть слышно пробормотал Бройлер и отпер замок.

Катала и Муса, внимавшие этому диалогу сидя за столом, услышали щелчок замка и скрип дверных петель. Затем в прихожей раздался странный звук, напоминавший негромкий хлопок в ладоши. Сидевшие за накрытым столом подельники даже не успели удивиться, потому что вслед за хлопком в прихожей раздался короткий, моментально оборвавшийся и перешедший в сдавленное мычание женский визг, а сразу за ним — глухой шум падения.

В комнате появилась девица — молодая, смазливая, с недурной фигуркой, одетая и накрашенная, как верно подметил Бройлер, на манер «ночной бабочки». Это и была проститутка, согласившаяся за умеренную мзду помочь двоим симпатичным ребятам проникнуть в квартиру, где сидели их должники.

Один из этих симпатичных ребят, здоровяк в длинном кожаном плаще, в данный момент находился у проститутки за спиной, прикрываясь ею как щитом и зажимая ладонью в черной кожаной перчатке мычащий, густо накрашенный рот. В другой руке он держал пистолет с глушителем, ствол которого торчал у проститутки из-под мышки, как диковинный градусник. Высоко оголенные ноги в сетчатых колготках подворачивались на высоких каблуках; девушка не столько шла, сколько волочилась по полу, подталкиваемая сзади верзилой в плаще.

Катала мгновенно оценил ситуацию и метнул нож. Бросок был мастерский: узкий клинок, молнией сверкнув в свете лампочки, рассек задымленный воздух и вонзился в беззащитное горло проститутки, прямо под запрокинутый подбородок. Девушка конвульсивно содрогнулась и обмякла, прекратив сопротивление. В тот же миг верзила в кожаном плаще открыл огонь. Огромный заграничный пистолет с длинным глушителем хлопал раз за разом; катала с простреленной головой опрокинулся вместе с табуретом и затих на замусоренном полу. Три пули одна за другой ударили в костлявый торс Мусы, оставляя на застиранной, растянутой майке кровавые дыры с рваными краями. Одна из них прошла навылет, разбив стоявшую на столе бутылку, и окровавленный труп рухнул в водочную лужу и осколки стекла, а потом сполз на пол, увлекая за собой остатки нехитрой закуски.

Убийца наконец отпустил тело проститутки, и оно упало ему под ноги, как сломанная кукла. Он посторонился, пропуская в комнату еще одного человека в таком же, как и у него, кожаном плаще — уже не столь модном, как когда-то, но зато немарком. Этот второй бегло оглядел комнату, заметил под столом серебристый кейс и, перешагнув через мертвую женщину, устремился туда.

Через час деньги, все сто двадцать четыре тысячи, вернулись туда, откуда были взяты в начале дня, — то есть в сейф Александра Антоновича Гронского. Господин Гронский был в высшей степени серьезным и деловым человеком и умел при любых обстоятельствах соблюсти свою выгоду и извлечь прибыль. В данном конкретном случае чистая прибыль господина Гронского выразилась в таком пустячке, как трехкомнатная квартира в одном из арбатских переулков, доставшаяся ему совершенно бесплатно.

Рукопись обнаружилась на антресолях, среди старого пыльного хлама, который Дмитрий давно собирался, но все никак не мог собраться выкинуть на помойку. Попытка вытащить что-то — Дмитрий почти сразу забыл, что именно, — из самого низа этой груды привела к небольшому обвалу, который едва не сшиб Крестовского с шаткой стремянки, помнившей, надо полагать, если не его прадеда, то уж деда наверняка.

Выглядело это именно так, как должно было с учетом десятилетий, на протяжении которых вместительная антресоль заполнялась пришедшими в частичную негодность (руки дойдут — починим) или просто ставшими ненужными предметами домашнего обихода. Все это обрушилось вниз с рассыпчатым грохотом, в облаках едкой пыли. Ржавый конек, привинченный к облупленному коричневому ботинку, ощутимо треснул Дмитрия по темечку; фарфоровый Пушкин — в задумчивой позе, за столом, с пером в руке и со взором, устремленным в вечность, где обитают музы, — памятный с раннего детства, кувыркнувшись в воздухе, с достойной лучшего применения точностью приземлился прямо на этот конек. Раздался негромкий треск, и кучерявая голова с бакенбардами, подскакивая, укатилась под комод.

В этот момент Дмитрий чувствовал себя так, словно некий деревянный Гаргантюа, улучив момент, отрыгнул излишки чересчур обильной трапезы прямо ему в лицо. Это происшествие заняло достойное место в ряду глупых, досадных и даже катастрофических событий последней недели. Строго говоря, чего-нибудь в этом роде следовало ожидать; как-никак, антресоль являлась неотъемлемой частью старого родового гнезда, которое Дмитрий разорил и пустил по ветру, и имела полное право тем или иным способом выразить свое недовольство.

Крестовский боком сполз со стремянки, добрел, разгребая ногами хлам и отряхивая с одежды пыль, до кухни, взял со стола пачку сигарет и прикурил от сторожевого фитилька газовой колонки. Виски у него ломило с похмелья, к горлу то и дело подкатывала тошнота, и, говоря откровенно, курить ему сейчас не следовало бы.

Отметив про себя это обстоятельство, Дмитрий присел на стул с высокой гнутой спинкой и мягким сиденьем и стал курить, с тоской разглядывая груду старых вещей в коридоре. Лучше всего было бы просто перетаскать весь этот мусор на помойку, где ему самое место, но заниматься этим было лень. Кроме того, каждый отдельный предмет, будучи извлеченным из беспорядочной кучи, которую иначе, как мусором, просто не назовешь, при ближайшем рассмотрении оказывался не таким уж никчемным. Эти вещи навевали легкую, приятную грусть по ушедшим временам, возрождали давно похороненные в самых дальних уголках памяти воспоминания — имена, лица, события, разговоры…

«Кой черт, — подумал Дмитрий. — Пускай Гронский выбрасывает, если ему надо. Или кому он там эту квартиру продаст… Для новых хозяев это будет вот именно мусор, от которого следует поскорее избавиться. Вот пускай и избавляются на здоровье. Они будут полны энтузиазма по случаю приобретения отличного нового жилья, и расчистка антресоли станет для них чем-то вроде символического акта: долой память о прежних обитателях, даешь новый порядок! Ну и на здоровье. А я им не дядюшка Том, чтобы задаром спину гнуть».

Очень хотелось оставить все как есть — пускай валяется, раз такое дело, — но он понимал, что заняться уборкой все равно придется. Не станешь же целый месяц обо все это спотыкаться! Да и дверь в туалет завалило, а без него как же? На балконе, что ли, оправляться?

«Черт меня понес на эти антресоли!» — с чувством подумал он.

На антресоли Дмитрия занес, конечно же, никакой не черт, а некое свойство его собственной натуры, имевшее, правда, большое сходство с вселившимся в человека бесом, который постоянно нашептывает ему в ухо соблазнительную чушь, толкая на нелепые, а порой и самоубийственные поступки.

Произведя полный и окончательный расчет с Мусой и его компанией, Дмитрий Крестовский ушел в трехдневный запой, оставивший его почти без средств к существованию и на целых трое суток сокративший и без того недолгий срок, дарованный ему судьбой на то, чтобы завершить земные дела. Жить ему оставалось чуть больше месяца, но Дмитрий об этом даже не подозревал, а потому относился ко времени с присущей ему во всем расточительностью.

Кроме того, в этом эйнштейновском мире все относительно. Месяц — это очень короткий срок, но по сравнению с тремя днями, изначально отведенными Дмитрию на выплату чудовищного проигрыша, он кажется почти вечностью. Посему, вернувшись домой без денег, но более или менее успокоенным, Дмитрий Крестовский прибег к испытанному лекарству от всех горестей. Когда люди Гронского убивали в Наро-Фоминске Мусу и его приятелей, он уже не вязал лыка, и, если бы кто-то поведал ему о печальной и поучительной участи троих кидал, он встретил бы это известие лишь бессмысленным хихиканьем.

Однако все, что имеет начало, имеет и конец. Что касается запоя, то продолжительность его, как правило, определяется двумя факторами: количеством имеющихся в наличии денежных знаков и терпением окружающих, которые, исчерпав свои запасы христианской кротости, могут вызвать бригаду скорой психиатрической помощи. Факторы эти действуют когда как — то вместе, то по одному; когда же не действует ни один из них — например, денег у человека хватает на то, чтобы непрерывно пить в течение года, а в «скорую» позвонить некому, — рано или поздно срабатывает третий фактор. И по эффективности он намного превосходит первые два, вместе взятые: познакомившись с ним, человек не просто выходит из запоя, а прекращает пить раз и навсегда. Данный фактор люди называют по-разному, а медики — «летальный исход».

Правда, упиться до смерти или хотя бы раздражить соседей настолько, чтобы они позвонили в психушку, Дмитрий Крестовский не успел — деньги у него закончились раньше, чем здоровье и терпение окружающих. Кроме того, алкоголиком он не был и, более или менее протрезвев, решил, что с него довольно.

Полдня он слонялся по квартире, не зная, чем себя занять, и бесцельно заглядывая в шкафы и на книжные полки. Постоянной работы Дмитрий Крестовский не имел, а играть было не на что. Можно было продать кое-что, но у него хватило ума сообразить, что, занявшись распродажей своего имущества в таком виде — красные глаза, опухшая от пьянства, три дня не бритая физиономия и перегар, способный с одного выдоха свалить здоровую тягловую лошадь, — он рискует не получить и четверти настоящей цены.

И Крестовский бродил по комнатам, время от времени открывая застекленную горку или шкаф и шаря рукой в дальних углах или снимая с полки какую-нибудь книгу и рассеянно перелистывая страницы. Мало-помалу движения его делались все более быстрыми и целенаправленными, а поиски, которые поначалу и на поиски-то не походили, в конце концов стали прямо-таки лихорадочными. Так заядлый курильщик, оставшийся без табака, раз за разом обшаривает все углы и карманы, перетряхивая содержимое полок и ящиков в надежде отыскать — нет, не пачку, а хотя бы одну, пусть пересохшую или даже сломанную, сигарету или в незапамятные времена упавший мимо мусорного ведра, закатившийся под мебель и там окаменевший окурок. Так горький пьяница перебирает трясущимися руками стоящую под окном батарею пустых бутылок, ища и не находя ту единственную, пропущенную в угаре развеселой гулянки, на дне которой уцелел глоточек живительной влаги. Умом и тот и другой понимают, что ведут себя смешно и глупо, идя на поводу у навеянной предосудительной слабостью надежды, однако не прерывают своего бессмысленного занятия до тех пор, пока от надежды не остается и следа.

Дмитрий тоже понимал, что только впустую тратит время и глотает пыль, однако поиски, как и запой, раз начавшись, должны были обрести логическое завершение. Он все яростнее перетряхивал старые книги с потускневшей позолотой на переплетах и шарил по ящикам комодов и сервантов, в которые не заглядывал, пожалуй, со дня гибели родителей. Если бы кто-то спросил, что он ищет, Дмитрий затруднился бы с ответом; он стеснялся признаться даже самому себе, что ищет заначку. Переворачивать квартиру вверх дном в поисках заначки — что может быть глупее? По крайней мере, ответ на этот вопрос Дмитрию был известен. Глупее поисков забытой заначки могут быть только поиски заначки, которой ты не делал.

В этой квартире прожили жизнь три поколения Крестовских — Дмитрий был единственным представителем четвертой и, надо полагать, последней генерации некогда славного рода, — и почему бы кому-то из них было не припрятать что-нибудь на черный день? Отец и мать, к примеру, явно не планировали свою смерть в автомобильной катастрофе заранее, и гипотетические тайники с небольшими суммами, отложенными ими на подарки ко дню рождения или, скажем, на покупку новой мебели, вполне могли их пережить.

Или, скажем, дед… Нет, дед — это, скорее всего, пустой номер. Профессорский, более того, дворянский сын, член семьи врага народа, он был так напуган судьбой своего отца, что выслуживался перед Советской властью как мог — писал пламенные передовицы, вдалбливал азы грамматики в еловые головы так называемой «красной профессуры», в сорок первом ушел добровольцем на фронт, воевал в ополчении, чудом остался жив и вернулся домой, дойдя до Берлина, весь увешанный орденами, — нет, ЭТОТ предок Дмитрия Крестовского вряд ли припрятал что-нибудь от своей горячо любимой власти.

А вот прадед — тот мог. Большевиков он ненавидел лютой ненавистью и никогда этого не скрывал, поэтому и сгинул где-то на Колыме. Такое развитие событий он наверняка предвидел заранее и, очень может статься, позаботился о том, чтобы во время обыска господа чекисты получили кукиш с маслом… Так как насчет царских червонцев?

Сладостное видение увесистой холщовой колбаски, туго набитой золотыми николаевскими десятками, так неотступно маячило перед внутренним взором Дмитрия, что он почти уверовал в ее существование. «Ищи, ищи! — пронзительно вопил в самое ухо неугомонный бес. — Хорошо ищи! Лень — мать всех пороков! Не гордыня, а именно лень! Через месяц тебя отсюда выселят к чертовой матери, и все, чего ты не нашел, достанется новым хозяевам. Хочется тебе этого? Нет? Тогда ищи!»

И он искал — искал до тех пор, пока удар ржавым коньком по темени не привел его в чувство. Сидя на кухне с дымящейся сигаретой в руке и обозревая картину учиненного им разгрома, Дмитрий с полной ясностью осознал: ничего здесь нет — ни заначек, ни тем более кладов с золотыми монетами. Эти три комнаты, являвшиеся лишь частью огромной квартиры, некогда целиком принадлежавшей Крестовским, пережили многое и не раз меняли хозяев, прежде чем снова отошли деду. Даже если прадед что-то и припрятал, то почему обязательно в этой части квартиры? И вообще, почему обязательно в квартире, а не на чердаке или, скажем, в подвале? А если даже и в квартире, то уж никак не в комоде и не в антресоли…

— Вот и разгребай теперь это дерьмо, — вслух сказал себе Дмитрий, потушил в пепельнице окурок и отправился «разгребать дерьмо».

Прямоугольный, обернутый пыльной холстиной предмет обнаружился почти сразу. Он лежал почти на самом верху кучи вывалившихся из антресоли вещей, из чего следовало, что изначально хранился в самой ее глубине. Холстина была крест-накрест перевязана толстой вощеной нитью; Дмитрий, никогда в жизни не видевший сапожной дратвы и даже не слышавший этого слова, тем не менее догадался, что это именно она и есть — дратва, которой сшивали («Тачали», — всплыло из глубин наследственной памяти еще одно полузнакомое, забытое слово) обувь.

Узел был затянут намертво — зубами не развяжешь, а дратва, несмотря на почтенный возраст, сохранила внушающую невольное уважение прочность. Подергав ее так и этак, Дмитрий с кряхтением поднялся с корточек и отправился на кухню за ножом.

«Старинная икона!» — немедленно подумал Крестовский, и сразу же возникло видение массивного золотого оклада.

Ножи у Дмитрия были острые, и дратва лопнула с негромким треском, едва соприкоснувшись с лезвием. Этот звук и ощущение мгновенно исчезающего сопротивления по ассоциации вызвали воспоминание далекого детства: отец разрешает Дмитрию вскрыть пришедшую от дальних родственников из Удмуртии бандероль. Она завернута в хрустящую оберточную бумагу и вот так же крест-накрест перевязана бечевкой, на которую сверху налеплена сургучная печать. Хруст новенькой вощеной бумаги, тихий треск разрезаемой бечевки и дурманящие почтовые запахи — все той же бумаги, бечевки и сургуча — заставляют маленького Диму ждать какого-то немыслимого чуда, тем более что бандероль получена по случаю дня его рождения и адресована лично ему. На вощеной бумаге рукой троюродной тетки написано имя его отца — «Крестовскому П. С», потому что у маленьких мальчиков не бывает паспортов, а без паспорта бандероль не отдадут, но в скобках добавлено: «Для Крестовского Д. П.». Точно такая же приписка была сделана и в казенном, украшенном почтовым штемпелем извещении на бандероль, и, увидев свое написанное «по-взрослому» (Крестовский Д. П.) да еще и заверенное печатью имя, он преисполнился торжественного сознания собственной значимости. На почту они ходили вместе, и, расписавшись в квитанции, отец посторонился, так что почтальонша вручила бандероль прямо Дмитрию в руки, перегнувшись через обшарпанный деревянный барьер…

Сознание своей взрослости, предвкушение праздника и подарков, ожидание чуда, содержащегося в хрустящем коричневом свертке, — все это было так остро и сильно, как бывает только в детстве, когда чувства еще не успели притупиться от долгого и небрежного использования. И такими же, если не более сильными, были разочарование и обида, когда под волшебной оберточной бумагой обнаружился мятый и помутневший от частых стирок полиэтиленовый пакет, а в нем — горсть дешевых шоколадных конфет и связанная руками все той же троюродной тетки кофта. Не свитер, не джемпер даже, а вот именно кофта — почти девчоночья, противного бледно-фиолетового цвета, да еще и с красными пуговицами! Хорош подарочек, нечего сказать…

Дмитрий развернул холстину, и детское чувство разочарования вернулось. Там, внутри, была не икона в тяжелом золотом окладе (а хоть бы и без оклада, только бы старинная и редкая!) и даже не просроченные полвека назад сталинские облигации, а просто какая-то тетрадь — правда, тоже старая и даже старинная, разбухшая и потрепанная, в покоробленном кожаном переплете, на котором поблескивала потускневшим, частично стершимся золотом затейливая монограмма: «Д.А.К.».

Крестовский осторожно, чтобы не повредить, открыл тетрадь и озадаченно хмыкнул: первая страница была густо, убористо исписана какой-то абракадаброй. Чернила порыжели и выцвели, однако текст оставался достаточно разборчивым для того, чтобы понять: это не текст, а какая-то дребедень. Строчки тянулись сплошняком, без пробелов и переносов, а буквы в них никоим образом не желали складываться во что-либо осмысленное. Кроме того, тут были не только буквы, но и цифры, без видимой системы разбросанные по всему, с позволения сказать, тексту, и даже какие-то непонятные значки — не то иероглифы, не то и вовсе бессмысленные закорючки.

Дмитрий быстро перелистал тетрадь. Она была исписана примерно на три четверти — и все той же не поддающейся прочтению белибердой. «Точно, псих какой-то писал, — решил он. — Интересно, были у нас в роду сумасшедшие? Черт, и спросить не у кого…»

Тут ему подумалось, что версия о сумасшествии не выдерживает критики. Даже если это был тихий, милый, забавный и всеми любимый придурок, его каракули вряд ли заслуживали того, чтобы бережно хранить их десятилетиями, нести, передавая от поколения к поколению, сквозь войны и революции, нищету и скитания…

Скорее уж это был какой-то шифр.

И вот тут-то, стоило ему подумать о шифре, Дмитрия осенило: ба! «Д. А. К.»! Дмитрий Аполлонович Крестовский, вот это кто! Дамский угодник, задира и дуэлянт, авантюрист, запятнавший родовую честь, — словом, кто угодно, но только не тихий сумасшедший, лопочущий что-то на птичьем языке и заполняющий тетради бессмысленными каракулями! Так вот это чья тетрадочка! Вот кто исписал бог знает сколько страниц самолично изобретенным шифром!

Беспутный предок вряд ли стал бы шифровать сентиментальные воспоминания о том, как мадемуазель Мими подарила ему кружевной платочек (хорошо, если не засморканный). Этот парень был тот еще ходок, и платочков этих у него, надо полагать, насчитывалось четыре сундука и два комода. Репутация у него была — врагу не пожелаешь, так что воспоминания о каких-нибудь своих неблаговидных проделках он тоже вряд ли стал бы шифровать — чего шифровать-то, когда похождения твои известны каждой собаке, да еще и с такими присочиненными подробностями, о каких ты и сам не подозреваешь?

Тетрадочка запросто могла содержать в себе что-то важное или, как минимум, очень любопытное.

Дмитрий вернулся к первой странице и присмотрелся к шифру внимательнее. Его губы тронула снисходительная улыбка: да, это шифр! Тайна, понимаете ли, за семью печатями… То ли предок сам был не шибко умен, то ли придерживался крайне нелестного мнения об умственных способностях окружающих. Тайнопись-то детская!

Шифр и впрямь был самый что ни на есть примитивный. Значки-иероглифы вставлялись в текст либо вместо пробелов, либо вместо знаков препинания, либо вместо каких-то букв. Судя по всему, каждая буква алфавита была заменена произвольно подобранной парой — другой буквой, цифрой или вот таким непонятным значком.

— Ха! — громко произнес Дмитрий. — Извини, тезка, но все твои секреты мы за полчаса расколем в лучшем виде.

Примерно такой же шифр, как тот, которым пользовался предок Дмитрия, был описан классиком детективного жанра в «Пляшущих человечках». Там соль фокуса заключалась в том, что никто не понимал, зачем преступник рисует схематические изображения человеческих фигурок в различных позах. А как только великий сыщик Шерлок Холмс сообразил, что это на самом деле не рисунки, а надписи, в которых человеческие фигурки служат заменой буквам, расколоть шифр не составило никакого труда…

Забыв о своем намерении навести в коридоре порядок, Дмитрий рассеянно выбрался из груды старых вещей, сходил в гостиную за ручкой и бумагой, а затем устроился со своей находкой на кухне, закурил и взялся за расшифровку.

Локомотив, призванный доставить его к месту последнего упокоения, дал свисток и с лязгом тронулся с места. Но увлеченный работой Дмитрий Крестовский этого, естественно, не заметил.

Ирина Константиновна Андронова, искусствовед, вошла в уютное кафе, с давних пор облюбованное служителями муз — художниками, писателями, музыкантами, а также коллекционерами. Захаживали сюда, хотя и намного реже, актеры театра и кино; кто тут не появлялся, так это поп-звезды — независимо от величины и яркости, их здесь не жаловали, а звезды этого не любят. Бывали здесь также и недавние бандиты, а ныне преуспевающие бизнесмены, измученные жаждой культурного общения и мечтающие прикоснуться к большому искусству через посредство его адептов. Этих здесь немного побаивались, но в общем любили: будучи, как правило, вполне разумными людьми, они отлично понимали, какое место занимают в мире искусства, и вели себя соответственно — тихо, вежливо, культурно и предупредительно (насколько были способны).

Ирина любила приходить сюда. Здесь было по-настоящему уютно, здесь вкусно и не слишком дорого кормили, здесь был богатый винный погреб и привычный круг общения.

Но сегодня, входя в полутемный зал, Ирина Андронова чувствовала себя немного не в своей тарелке. Это неприятное чувство было вызвано причинами, по которым она была здесь.

Ей было необходимо поговорить с Маевским, но так, чтобы встреча и разговор выглядели случайными. Якобы невзначай пересечься с ним можно было в «Какаду» — так называлось кафе, где господин коллекционер любил обедать, по ходу этого приятного дела развлекая окружающих своими байками. Проще всего Ирине казалось прийти в кафе заранее и подождать, но Сиверов решительно отверг этот план. «Случайности в нашем деле должны быть тщательно организованы, — назидательно объявил он. — Что же, завидев его в дверях, вы вскочите и начнете зазывать его за свой столик? Зная, как вы относитесь к его историям, он сразу сообразит, что нужен вам позарез, и насторожится. Придется врать, выкручиваться, а вы этого совершенно не умеете…»

По поводу последнего заявления Ирине было что возразить: ну где, спрашивается, этот тип видел женщину, неспособную обвести мужика вокруг пальца? Но в общем и целом Глеб Петрович, как обычно, был прав, и она согласилась с предложенным им планом: проследить за Маевским, чтобы «случайно» появиться в кафе сразу же вслед за ним, пока он в силу присущей ему общительности не поймал другого собеседника.

Что и было сделано. Войдя в обеденный зал, Ирина сразу увидела коллекционера, который только что принял из рук официанта меню и как раз небрежно открывал тисненную золотом папку. По сторонам он, естественно, не смотрел, но Ирина знала, как привлечь его внимание.

Она двинулась вперед, ловко лавируя между столиками, и, проходя мимо Маевского, слегка задела свободное кресло. Кресло скрежетнуло ножками по паркету; коллекционер поднял голову от меню, и выражение легкого неудовольствия от неожиданной помехи на его полном румяном лице мгновенно сменилось восторгом.

— Ирина Константиновна! — воскликнул он на все кафе, вскакивая и галантно склоняясь над ее протянутой рукой. — Какая приятная неожиданность! Надеюсь, вы не откажетесь со мной отобедать?

— С удовольствием, — с милой улыбкой солгала Андронова. — Если, конечно, не помешаю.

— Помешаете? Вы?! Что вы, как можно! Прошу вас, присаживайтесь!

Опередив официанта, он сам подвинул Ирине кресло и только после этого вернулся на свое место. Официант вернулся к столику и выслушал заказ Ирины: чашка кофе и стакан минеральной воды без газа.

— Минуточку, милейший! — остановил его Маевский и повернулся к Андроновой: — А как же обед?

— А это и есть обед, — сообщила ему Ирина. — Я всегда так обедаю. Не люблю есть днем, второпях, отвлекаясь на мысли о делах.

— Да, вы у нас человек занятой, — согласился коллекционер, — не чета мне, тунеядцу… Минуточку, прошу вас.

Отложив меню, в которое так и не успел толком заглянуть, он продиктовал официанту длинный заказ. Это заняло не «минуточку», а немного больше, но Ирина была рада лишней возможности собраться с мыслями перед предстоящим разговором.

Когда официант удалился, они немного поболтали о пустяках. Андронова в шутливом тоне, но в целом вполне серьезно убеждала Маевского в том, что он вовсе не тунеядец, а, наоборот, носитель важнейшей социальной функции — хранить, оберегать, отыскивать и спасать бесценные сокровища культуры. Маевский же, который сам неоднократно и во всеуслышание высказывал именно эту точку зрения и почти теми же словами, на этот раз шутки ради занял противоположную позицию. «На работу не ходют, — довольно удачно имитируя манеру речи пенсионера, всю жизнь занимавшегося калибровкой гаек на каком-нибудь автозаводе имени Ленинского комсомола, вещал он на все кафе, — зарплату им не плотют, и на что оне, спрашивается, живут? «Мерседесы» на что покупают? Полна квартира добра, разве что в окна не вываливается, а откудова? На какие такие шиши? Ясно, спекулянты! Тунеядцы, захребетники, гнать их в шею за сто первый километр, а еще лучше — на Колыму. Там золота много, а они, паразиты, до золота страсть какие охочие!» Ирина смеялась вполне искренне.

Официант принес кофе и воду. Коллекционер попросил его поторопить кухню с выполнением заказа; официант пообещал сделать все возможное и испарился.

Момент был самый подходящий. Ирина пригубила кофе, открыла сумочку и достала сигареты. Выжидательно уставилась на Маевского.

Коллекционер машинально похлопал себя по карманам и сказал:

— Виноват, не курю.

Вид у него действительно был виноватый.

— Ах, простите, я забыла, — пролепетала Ирина, точно знавшая, что Маевский никогда не носит при себе ни сигарет, ни зажигалки, и снова нырнула в сумочку.

— Ну что вы! Это мы сейчас поправим, — уверил ее коллекционер и начал оглядываться в поисках официанта. — Молодой человек! Официант! Милейший!

Официанта не было — он ушел на кухню.

— Прошу вас, не беспокойтесь, — сказала Андронова. — У меня есть зажигалка. Вот только найти ее… В моей сумочке вечно такой беспорядок!

— Боюсь прослыть хвастуном, — важно сказал Маевский, — но поверьте на слово: я в своей жизни видел огромное количество дамских сумочек. И ни в одной — заметьте, ни в одной! — не было ничего, даже отдаленно напоминающего порядок. Отсюда вывод: хаос — это нормальное, природное состояние всех без исключения дамских сумочек. Вернее, их содержимого, — заключил он.

— Наверное, вы правы, — с напряженной улыбкой согласилась Ирина, продолжая свои раскопки.

Удивительно, но зажигалка, будто решив немного ей подыграть, действительно куда-то запропастилась, так что поиски скоро перестали быть притворными. Извинившись перед Маевским, она принялась выкладывать на столик содержимое сумочки — кошелек, ключи от машины, пудреницу, косметичку, связку ключей от квартиры, три или четыре тюбика губной помады на разные случаи жизни, баллончик с перечным газом, флакон духов, какую-то фотографию с заломанными уголками…

Как воспитанный человек, Маевский старался смотреть в сторону, но свойственное ему любопытство было сильнее правил хорошего тона, и он, явно против собственной воли, краешком глаза наблюдал за женщиной.

Ирина, в свою очередь, наблюдала за ним. Увидев небрежно отложенную ею в сторону фотографию, господин коллекционер слегка переменился в лице. Собственно, на этом миссию Андроновой можно было считать благополучно завершенной — все было ясно без слов. Но, представив себе, что скажет Сиверов, выслушав ее доклад о мимике господина Маевского, у которого в этот момент, очень может быть, просто кольнуло в животе, она решила развить и закрепить достигнутый успех. Это было довольно-таки противно, но Ирина очень вовремя вспомнила, что инициатива в данном расследовании принадлежала не кому-нибудь, а ей. Не Глеб Петрович обратился к ней за помощью — наоборот, она сама его разыскала и попросила помочь.

Она вообразила, какую мину скорчит ее теперешний сосед по столику, если к нему начнет приставать с расспросами незнакомый человек, более того — агент ФСБ. Конечно, если Ирина сама, лично, представит ему Сиверова и объяснит, чем вызван этот визит, Маевский ответит на все вопросы. Но его вошедшая в поговорки болтливость гарантирует широкую огласку как самого дела, так и участия в нем Ирины Андроновой. Независимо от результатов расследования, ее репутация в определенных кругах будет загублена раз и навсегда: коллекционеры ни за что не захотят пользоваться услугами консультанта, замеченного в тесном сотрудничестве с силовыми структурами. А если вся эта история с троянскими украшениями окажется пустышкой, недоразумением или, хуже того, мистификацией, над ней вдобавок станет хохотать вся Москва, а потом и Питер — культурная столица России… Нет, действовать в открытую означало бы совершить профессиональное самоубийство, а к этому Ирина Андронова еще не была готова.

Она нашла наконец зажигалку, нервно прикурила и, безо всякого удовольствия сделав пару быстрых, коротких затяжек, стала кое-как заталкивать в сумку ее разбросанное по столу содержимое.

Маевский тем временем уже перестал делать вид, что смотрит в сторону. Теперь он неотрывно смотрел на фотографию, а Ирина методично собирала вещи — косметичку, ключи от квартиры, помаду, бумажник, пудреницу, кошелек с деньгами и кредитками, духи, перечный газ…

На столе остались лежать ключ от машины и фотография. Ирина бросила в сумочку ключ (отметив про себя, что, когда он понадобится, найти его снова будет ох как непросто) и потянулась за фотографией.

— Одну секундочку, если позволите, — остановил ее Маевский. — Прошу простить мою бестактность, но… Словом, если не секрет, кто это?

Ирина украдкой перевела дух. Коллекционер заглотил приманку и прочно сидел на крючке.

— Даже не знаю, как объяснить, — сказала она. — Так, чудак какой-то. А может, и маньяк. Несколько раз звонил по телефону, признавался в любви… вернее, в том, что такие люди называют любовью. А потом я нашла в своем почтовом ящике вот эту фотографию. Взгляните!

Она взяла фотографию со столика и, перевернув, протянула ее Маевскому обратной стороной. «Дорогой Ирине на память от поклонника», — было написано на обороте. «Поклонника» было написано через «а», и по тому, как насмешливо приподнялись аккуратно подстриженные брови Маевского, Ирина поняла, что эта подробность не укрылась от его внимательного взгляда. Написано было рукой Глеба Сиверова, но это не имело значения, поскольку коллекционер, конечно же, не мог знать почерк секретного агента ФСБ.

— Симпатичный у вас знакомый, — заметил Маевский, переворачивая фотографию и снова впиваясь взглядом в изображенное на ней лицо.

Ирине он вовсе не казался симпатичным — может быть, потому, что фотография представляла собой сильно увеличенную копию казенного снимка с водительского удостоверения и выглядела расплывчатой, а возможно, и по каким-то другим причинам.

— Я же сказала, это не мой знакомый, — возразила искусствовед.

Это прозвучало немного резко — она представила, что теперь станет болтать по этому поводу Маевский, и просто не могла себя сдержать.

— Конечно, конечно, — поспешно сказал коллекционер, который был достаточно проницателен, чтобы уловить изменение настроения Ирины и понять, чем оно вызвано. — Извините еще раз, но… Вы не знаете, как с ним связаться?

О Маевском поговаривали, что при случае он не прочь поразвлечься с мальчиком. «А что, понравился?» — завертелся у Ирины на кончике языка каверзный вопрос, но она его, естественно, не задала, тем более что знала: дело совсем не в этом.

— Понятия не имею, — сказала она с оттенком легкой обиды, как будто ее заподозрили в предосудительной связи с типом, изображенным на фотографии.

Это была чистая правда: Ирина действительно понятия не имела, как связаться с человеком, умершим не менее недели назад. А хоть бы и час назад — все равно.

— Я же говорю, — продолжала она, — фотография лежала в почтовом ящике.

— Да, сразу видно, что этот молодой человек вам не пара. Да и избранный им способ ухаживания… гм… прямо скажем, оставляет желать лучшего. Вы не боитесь? Может быть, стоит обратиться в милицию?

Милицию господин Маевский приплел явно для красного словца. Вмешательство милиции было ему нужно в самую последнюю очередь.

— Зачем? — сказала Андронова, ненавязчиво отбирая у Маевского фото и пряча его в сумочку. — Он мне не угрожал. И вообще, не звонил уже недели полторы.

— А вы все это время носите в сумочке его фотографию, — в тон ей подхватил коллекционер.

— Ношу, потому что безалаберна и никак не соберусь навести в сумке порядок, — отрезала Ирина. — Вхожу в квартиру, ставлю сумку на полку и сразу о ней забываю. И, как видно, напрасно. Не знаю, что вы себе вообразили…

— Ничего! — приложив ладонь к груди, перебил ее Маевский. — Клянусь вам, ровным счетом ничего!

— Тогда я не совсем понимаю…

— Причины моего назойливого любопытства, верно? Это совсем просто. Чудак, вы сказали? Тут я с вами согласен: что чудак, то чудак. Помните, я рассказывал о молодом человеке, который предлагал мне троянский головной убор из золотых цепочек? Так вот, это он самый и есть. Я узнал его с первого взгляда.

— Вот как?! — делано изумилась Ирина, которая очень надеялась услышать именно это. — Но тогда… — Она нахмурилась, изображая напряженную работу мысли. — Тогда получается, что его интересую совсем не я.

— Хм, — Маевский потеребил кончик длинного носа, который в сочетании с лысым лбом и ниспадающими почти до плеч седоватыми кудрями делал его похожим на располневшего, раздобревшего Дуремара. — В данном случае, на мой взгляд, речь может идти о сочетании приятного с полезным: с одной стороны, он надеется заработать денег, продав вам свою безделушку — скорее всего, поддельную, — а с другой, рассчитывает… Ну, вы понимаете, что я имею в виду.

— Нет, — ледяным голосом солгала Андронова, — не понимаю.

— Простите, — спешно отступил Маевский. — Общение с такой женщиной, как вы, само по себе способно доставить огромное удовольствие любому мужчине…

— Так уж и любому, — усомнилась Ирина.

— Ну конечно, определенный уровень интеллектуального развития и материального благосостояния необходим, — согласился коллекционер. — Впрочем, вы, простите, городите чепуху, а я за вами следом. При чем тут это? Перечисленные мною условия необходимы, чтобы надеяться хоть на какой-то успех своих ухаживаний — пусть отказ, но, по крайней мере, вежливый. Но даже пропойца-сантехник может получить чисто эстетическое наслаждение, просто глядя на вас и слушая ваш голос…

Он замолчал, сообразив, по всей видимости, что заболтался.

— Кстати, — помолчав, добавил он, — эта теория, при всех ее недостатках, многое объясняет. В том числе и его затянувшееся молчание. Таким типам свойственна некоторая самонадеянность…

— Я вас не совсем понимаю, — честно призналась Ирина.

— Ну как же! — воскликнул Маевский. — Вот представьте: каким-то образом заполучив подделку под бесценный предмет антиквариата, некий юноша выходит на меня — известного в определенных кругах человека, страстного коллекционера. Он прощупывает почву, видит, что на мне не наживешься, и начинает искать другого простака. Каким-то образом он выходит на вас. Вы молоды, красивы, и у него, болвана, есть все основания предполагать, что вы еще и глупы, что ваша ученая степень и репутация достались вам по наследству или попросту куплены и что вскружить вам голову и обмануть вас ему будет несложно. Однако после пары телефонных разговоров с вами этот юноша понимает, что опять дал маху, и прерывает контакт…

Ирина с трудом подавила зевок. В рассуждениях Маевского была логика, но он исходил из неверной предпосылки, полагая, что молодой человек, поманивший его троянским золотом, до сих пор жив. А приманка, судя по поведению Маевского, и впрямь выглядела весьма аппетитно, недаром же он чуть ли не через слово поминает подделку…

— А почему вы так уверены, что речь шла именно о подделке? — спросила она, чтобы хоть как-то прервать поток бессмысленных рассуждений, извергаемый собеседником.

— Как вы сказали? Почему подделка? Но помилуйте!.. Не думаете же вы, что речь идет о подлинном раритете времен Париса и царя Приама?

Убежденность, звучавшая в словах Маевского, показалась Ирине чересчур горячей, чтобы быть искренней. А следующая реплика коллекционера убедила ее, что господин Маевский заинтересован в упомянутой «подделке» куда больше, чем старается показать.

— Вы знаете, — сказал он, — это, конечно, нелепо и смешно… Но если этот ваш чудак снова вам позвонит, не сочтите за труд передать ему от меня привет.

— Только привет? — вежливо удивилась Ирина.

Коллекционер замялся.

— Ну… э… Ну да, разумеется, только привет. Что же еще? И… ну, вы меня понимаете.

Ирина понимала. Ничего себе — «только привет»! В такой ситуации, когда никому не известный проходимец является к знаменитому коллекционеру и предлагает купить вещь, которой в буквальном смысле слова нет цены, а потом коллекционер через третье лицо передает проходимцу привет, это просто нельзя не понять. Это означает, что коллекционер обдумал предложение, нашел его весьма заманчивым и желает продолжить переговоры…

Ирина похолодела при мысли, что предмет, который покойный проходимец предлагал Маевскому, существовал в действительности и был подлинным. То есть что значит — был? Он и есть, он продолжает существовать, вот только знать бы, где…

Она допила кофе, погасила сигарету. К ним уже спешил, сгибаясь под тяжестью заставленного тарелками и блюдами подноса, запыхавшийся официант.

— Странный у нас с вами получился разговор, — сказала Ирина, бросая в сумку сигареты и зажигалку и нарочито громко щелкая замочком. — Вы не находите?

— Пожалуй, — осторожно согласился Маевский. — Но я полагаюсь на вашу деликатность, уважаемая Ирина Константиновна. Вы ведь не станете пересказывать этот разговор третьим лицам?

Тут было самое время оскорбиться, но Маевский выглядел искренне взволнованным и озабоченным, да и вопрос его был задан таким просительным, почти жалобным тоном, что его обидный смысл как-то стушевался. Коллекционер уже понял, что наговорил лишнего и раскрыл свои намерения так же ясно, как если бы прямо о них объявил. И раскрыл он их, между прочим, не перед кем-нибудь, а перед Ириной Андроновой — человеком, широко известным своей принципиальностью во всем, что касалось сомнительных махинаций с предметами искусства, достойной продолжательницей дела своего отца, которого до смерти боялись все спекулянты антиквариатом.

— Разумеется, не стану, — пообещала Ирина.

Только что данное обещание, в любом другом случае бывшее бы абсолютно правдивым и искренним, сейчас не содержало в себе ничего, кроме продуманной, хладнокровной лжи. Естественно, она не собиралась болтать об этом по всей Москве, как, несомненно, поступил бы Маевский, не будь он сам кровно заинтересован в сохранении тайны. Но Глебу Петровичу она обо всем расскажет, а тот, несомненно, передаст ее слова Федору Филипповичу…

Одно было хорошо: наговорив лишнего и попав из-за своей разговорчивости в щекотливое положение, сам Маевский сохранит их разговор в тайне, и слух об интересе, проявляемом к этому делу Ириной Андроновой, пройдя кружным путем, не достигнет ушей нынешнего владельца бесценного раритета.

«Ушей преступника, — мысленно поправила себя Ирина. — Вора и убийцы, который способен на все».

В этом деле было еще много неясного, да и Глеб Сиверов явно не спешил поделиться с ней всем, что знал. Но Ирина интуитивно чувствовала, что найденный в подземелье труп с троянской серьгой в кулаке и странный анекдот, рассказанный Маевским на открытии выставки, как-то связаны между собой. Теперь она получила подтверждение этой догадки; никто не говорил ей, что найденный под землей человек был убит именно из-за оказавшихся в его распоряжении золотых украшений, но она чувствовала, что это так.

Расплатившись за кофе, она пожелала Маевскому приятного аппетита, вежливо отклонила его не слишком настойчивое предложение остаться и разделить с ним трапезу и покинула кафе, торопясь поделиться с Глебом добытой информацией.

Дмитрию опять повезло: он первым заметил блеснувший за поворотом, отразившийся от мокрой кирпичной стены электрический свет и, погасив собственный фонарь, спрятался в какой-то нише, которая очень кстати оказалась рядом.

Свет приближался, становясь ярче. На стене одного из коридоров, хорошо видной с того места, где притаился Дмитрий, корчились, вырастая на глазах, уродливые черные тени.

Вскоре стали слышны негромкие голоса и плеск разбрызгиваемой ногами воды. Потом Дмитрий увидел людей. Их было пятеро, они шли гуськом, освещая себе дорогу прикрепленными к пластмассовым каскам фонарями. Диггеры — любители прогулок под землей, разведчики городских катакомб, знатоки канализационных труб и заброшенных бомбоубежищ.

Дмитрий уже встречался с диггерами, и они оказались вполне приятными, нормальными ребятами — спокойными, доброжелательными и готовыми помочь. Правда, они не скрывали, что считают Крестовского чокнутым из-за того, что гуляет под землей один, без специального снаряжения. «Играешь в русскую рулетку», — неодобрительно сказал ему один из них, а другой помянул какого-то Рыжего, который, как понял Дмитрий, тоже предпочитал исследовать московские подземелья в одиночку.

Но помешать ему никто не пытался. Их самих считало чокнутыми подавляющее большинство так называемых здравомыслящих граждан, но лучше прослыть чокнутым, чем проводить вечера на диване, уныло и привычно ругаясь с женой и непрерывно переключая программы телевизора в бесплодных попытках убежать от вездесущей рекламы.

Так что диггеры Дмитрию не мешали. Иное дело — сотрудники коммунальных служб, технический персонал метро и прочая публика, которой находиться под землей повелевает долг службы! Едва завидев одинокого странника, они кидались на него, как цепные псы, грозя пересчитать кости и даже вызвать милицию, и был случай, когда Крестовскому пришлось спасаться от них бегством. Он тогда заблудился, сбившись со счета поворотов и развилок, и только чудом выбрался на поверхность километрах в пяти от того места, где спустился под землю.

Когда голоса и свет отдалились и пропали за одним из бесчисленных поворотов, Дмитрий включил фонарь и покинул свое убежище. Он развернул запаянную в полиэтилен карту — вернее, самодельную схему, с грехом пополам составленную по описанию, данному предком, Дмитрием Аполлоновичем Крестовским, в его шифрованных записках. Толку от этой схемы было чуть, как, впрочем, и от самих записок, из которых только и явствовало, что Дмитрий, сам того не ожидая, действительно нашел чертовски жирную заначку, достать которую у него оказались руки коротки.

На обороте схемы его рукой был написан краткий конспект расшифровки — заметки о глубинах и расстояниях, количестве поворотов, особых приметах и ориентирах на поверхности. Составить этот конспект оказалось куда труднее, чем поначалу решил Дмитрий. Одни только аршины, сажени и локти чего стоили! Легкомысленный предок, конечно же, не подозревал, что вскоре после его смерти соотечественники примут французскую систему мер и весов и простые, понятные и привычные ему аршины, золотники и фунты отойдут в прошлое. Откуда, в самом деле, ему было знать, что его тезка и отдаленный потомок через сто с лишним лет расшифрует составленное им послание, но будет лишь очень приблизительно представлять, чему равняется верста?

Поэтому, прежде чем предпринять свой первый экскурс в катакомбы, Дмитрий целую неделю просидел в библиотеке, приводя оставленные предком туманные указания в соответствие с ныне действующей метрической системой. Но и потом легче не стало. С конца девятнадцатого века Москва очень сильно изменилась, причем не только на поверхности, но и внизу, под землей. Работая в читальном зале, Дмитрий старательно гнал от себя мысль о том, что спрятанное предком золото еще в тридцатых годах прошлого века нашли какие-нибудь метростроевцы или те, кто прокладывал коммуникации к новым высотным зданиям.

Увы, когда он спустился вниз, оказалось, что его опасения были не так уж далеки от действительности. Все тут было не то и не так, как описывал в своих шифрованных мемуарах Дмитрий Аполлонович. Старые подземелья бесследно исчезли, а на их месте появились новые трубы и коридоры, шедшие не в тех направлениях и пересекавшиеся совсем не под теми углами.

В первый день Дмитрий решил послать эту затею к чертовой бабушке. Такое решение могло бы стать для него спасительным, но Дмитрий, естественно, не знал, что каждый шаг, с огромным трудом сделанный им в избранном направлении, ведет его к гибели. Надежда уже поселилась в сердце; голос давно умершего предка звучал в ушах, суля золотые горы, и слушать его было куда приятнее, чем внимать голосу рассудка.

Дмитрий Аполлонович писал о без малого десяти фунтах золота и драгоценных камней, причем это было не просто золото, не слитки и не лом, а старинные, да что там — древние украшения, за любое из которых коллекционеры всего мира порвали бы друг друга голыми руками.

Он часами блуждал в подземных лабиринтах, раз за разом возвращаясь на одно и то же место. Привыкал, осваивался и понемногу вырабатывал методу. Он учился находить и взламывать потайные железные дверцы и решетки, что перегораживали проходы в старые, никем не используемые части подземелий, он исследовал люки, проломы и провалы, опускаясь все глубже в сырые недра. Он простукивал стены и пробовал их на прочность, нанося по ним молодецкие удары кувалдой; иногда кирпичные перегородки рушились под его ударами, открывая таинственные темные коридоры и залы. Он исследовал их — как правило, безрезультатно, но надежды не терял.

Порой ему удавалось отыскать в дальних, заброшенных уголках этого лабиринта описанные предком приметы. Тогда он ликовал, понимая, что находится на правильном пути, и с удвоенной энергией продолжал поиски.

Время от времени, идя извилистыми коридорами и распугивая крупных крыс, которые не очень-то спешили посторониться, Дмитрий гадал, откуда у лишенного наследства и офицерского жалованья предка вдруг взялись какие-то несметные сокровища и, главное, почему он ими не воспользовался.

Дмитрий шел подземным коридором, ощупывая лучом фонарика стены и пол. В руке у него был длинный проволочный крючок, вроде тех, которыми вскрывают канализационные люки, за спиной в самодельной ременной петле висела, тяжело поддавая в поясницу, купленная в магазине хозяйственных товаров кувалда. На бедре болталась тощая сумка с флягой и парой бутербродов, правый карман куртки оттягивал пневматический пистолет — точная копия девятимиллиметрового полицейского «вальтера»; закуривая, Дмитрий пристраивал крючок под мышку, чтобы освободить руку, а когда на пути встречалась особенно наглая крыса, снова им вооружался, норовя наподдать хвостатой твари, как клюшкой по шайбе. Иногда это ему удавалось, иногда нет; порой, унюхав характерный запашок сочащегося из какой-нибудь трубы газа, он поспешно гасил сигарету и менял направление поисков: там, где лежали газовые трубы, искать ему было нечего.

Очередной поворот привел его в тупик. Стена здесь была сложена из здоровенных бетонных блоков, таких мощных и несокрушимых, что Дмитрию и в голову не пришло пробовать их кувалдой. Под стеной на корявом бетонном полу лежала горка какого-то неопределенного мусора. Наученный опытом, он осторожно поддел торчащую из этой груды заскорузлую тряпку своим крючком. Налипший на тряпку мусор сплошной массой с негромким шорохом поехал по полу, открыв вмурованное в бетон массивное железное кольцо и ржавый чугунный блин крышки. Это был люк — еще один люк, который следовало проверить.

Крестовский посветил фонариком на часы. Дешевая китайская подделка под швейцарский хронометр блеснула фальшивой позолотой, вызвав этим бесстыдным блеском привычное раздражение. Ничего, даст бог, скоро эту дешевку можно будет выкинуть, даже не затрудняя себя поиском ближайшей мусорки, — просто бросить через плечо, и желательно так, чтобы она упала на проезжую часть, прямо под колеса какого-нибудь троллейбуса…

Стрелки показывали без четверти девять, и он не сразу сообразил, утро сейчас на поверхности или вечер. Потом тряхнул головой, отгоняя навеянную бесконечным однообразием подземных нор одурь, и все встало на свои места: конечно же, вечер, двадцать часов сорок пять минут, время московское…

Дмитрий с сомнением посмотрел на люк. Вообще-то, пора было возвращаться, если он хотел заночевать в своей постели, а не в этой сырой подземной норе. Но…

Он представил себе, как завтра с утра спустится в катакомбы и будет вынужден заново проделать весь пройденный сегодня маршрут, чтобы добраться до этого вот люка и все-таки в него заглянуть. Хорошо, если люк откроет ему путь на новый, более глубокий уровень лабиринта. А если нет? Если нет, придется возвращаться и искать другую дорогу — снова, уже в который раз, а день будет потерян, и все из-за того, что он поленился сегодня задержаться под землей на лишние полчаса.

Петля, собственноручно согнутая Дмитрием из толстой стальной проволоки, вошла в отверстие на крышке. Зазор между крышкой и вмурованным в бетон кольцом был плотно забит слежавшейся, окаменевшей грязью, и, чтобы сдвинуть с места ржавый чугунный блин, Крестовскому пришлось поднатужиться. Наконец крышка уступила его усилиям, приподнялась, сдвинулась с характерным ржавым скрежетом и с глухим похоронным звоном упала на бетон, открыв круглый черный зев уходящего вертикально вниз колодца.

Посветив туда, Крестовский увидел кирпичные стенки с вбитыми в них ржавыми железными скобами. Половины скоб не хватало; внизу, на дне колодца, виднелись на две трети погребенные под слоем грязи остатки каких-то труб и вентилей — ржавые, разбитые, явно пришедшие в полную негодность много десятилетий назад.

На старые, заброшенные колодцы и трубы Дмитрий уже насмотрелся до тошноты. Некоторые из них действительно помогали ему проникнуть в новые коридоры, иные оказывались бесполезными. Это напоминало сюжет компьютерной игры, где герой движется через запутанную систему вентиляционных и канализационных труб, по дороге уничтожая населяющих эти трубы монстров, к известной только разработчикам игры цели. Разница между этим виртуальным героем и Дмитрием Крестовским заключалась в том, что внутри компьютерной игры можно заблудиться лишь на короткое время: путь там всегда один, и рано или поздно он выведет тебя, куда надо. Здесь же, в реальном лабиринте подземных коммуникаций десятимиллионного города, можно было блуждать годами, не приближаясь к цели, а, напротив, удаляясь от нее с каждым сделанным шагом…

Дмитрий аккуратно затоптал окурок и сверился с картой. Ничего нового он на своем самодельном плане не увидел. Как и прежде, он кружил по небольшому пятачку, который на поверхности был ограничен парой кварталов, снова и снова пересекая точку, помеченную на плане жирным крестом, — место, где Дмитрий Аполлонович зарыл свои сокровища. Возможно, он ходил в метре над кладом или в метре под ним; возможно, клад лежал прямо за стеной справа или слева от него. А возможно, его, этого клада, и вовсе никогда не было…

От этой мысли Дмитрий похолодел. Все, что он знал о своем предке, говорило в пользу такого предположения. Помимо всего прочего, он был еще и великий насмешник, шутник и мистификатор, и его шуточки далеко не всем казались безобидными, недаром же дуэли в его послужном списке насчитывались чуть ли не десятками. Этот тип запросто мог от нечего делать измыслить байку о каком-то золоте в расчете на то, что шифровка будет найдена еще при его жизни. Поиски несуществующего клада наверняка доставили бы ему огромное удовольствие, вот только что-то помешало осуществлению этого плана, и шутка растянулась на сто с лишним лет…

А может, ничего и не помешало. Может быть, клад начали искать еще при его жизни; может быть, прадед Дмитрия Крестовского, и даже его дед-большевик тайком искали выдуманное давно приказавшим долго жить шутникам золото, убив на эту бессмысленную затею лучшие годы своей жизни. Почему бы и нет?

Да, это здорово походило на правду. Недаром ведь использованный Дмитрием Аполлоновичем шифр сразу показался Дмитрию-младшему примитивным, детским. И недаром, ох недаром и отец и дед говорили о Дмитрии Аполлоновиче неохотно, сквозь зубы и таким тоном, словно этот давно умерший забияка нанес им тяжкое личное оскорбление!

Дмитрий стиснул зубы. Хороша шуточка! За такие шутки убивать надо. Жалко, что это уже кто-то сделал за него…

Он усилием воли прогнал прочь эти предательские, разъедающие решимость, вызванные усталостью мысли, пристроил крючок рядом с кувалдой, взял фонарик в зубы и, усевшись на край люка, спустил ноги в черный колодец, нащупывая носком ботинка первую из ведущих вниз металлических скоб.

Глеб Сиверов сидел в удобном кресле, придвинутом к стеклянному столу-аквариуму, в подсвеченной глубине которого плавали пестрые тропические рыбы, и, подавшись вперед, водил шариковой ручкой по листу бумаги. Андронова удивилась, обнаружив, что Сиверов рисует — покрывает бумагу изображениями чего-то похожего на улиток.

Подавая чай генералу Потапчуку, она постаралась заглянуть через плечо Глеба, чтобы рассмотреть рисунок: он по памяти рисовал серьгу, найденную в подземном коридоре. Получалось у него, надо признать, недурно, хотя были и кое-какие неточности, вызванные, несомненно, тем обстоятельством, что Сиверов видел серьгу только мельком.

Поставив чашку перед генералом, Ирина склонилась над плечом Глеба и легонько постучала по бумаге кончиком ногтя.

— Вот этот завиток, — сказала она, — идет не совсем так.

— А как? — заинтересовался Сиверов.

Он выглядел смущенным, как будто его застали за каким-то предосудительным занятием. Ирина отобрала у него ручку и внесла в рисунок необходимые поправки. Темные стекла очков, как всегда, скрывали глаза Сиверова, но Ирина почему-то была уверена, что он смотрит вовсе не на рисунок, а на нее.

— Итак, урок рисования окончен? — ворчливо поинтересовался Федор Филиппович. — Может быть, перейдем к делу?

Ирина вернулась к своему креслу и села, привычно одернув на коленях юбку. Как обычно, в присутствии этих двоих она испытывала неловкость. Началось это далеко не сразу, не с первой встречи, а лишь тогда, когда Ирина узнала их поближе и поняла, что быть в их компании — это то же самое, что находиться в одной комнате с двумя постоянно включенными рентгеновскими аппаратами, которые видят тебя насквозь.

— Итак?.. — повторил Потапчук, дав ей время закурить.

Андронова кашлянула в кулак, мысленно выругала себя за то, что готова без видимой причины покраснеть, как девчонка, и начала:

— Я пригласила вас, чтобы сообщить…

— Пренеприятнейшее известие, — пробормотал Сиверов, разглядывая свои художества.

— …кое-какую информацию, которая может представлять определенный интерес, — ледяным тоном закончила свою фразу искусствовед. — Она касается этого вашего убитого, Крестовского.

— Вот как? — Глеб отложил лист с набросками и повернулся к ней. — Выходит, этот парень имел какое-то отношение к искусству?

— Этого я не знаю, — сказала Ирина. — Я вообще ничего о нем не знаю, извините. Но его фамилия показалось мне знакомой…

— Мне тоже, — снова перебил ее Сиверов. — Что, думаю, за притча, откуда я эту фамилию знаю? А потом вспомнил. Обручев, «Земля Санникова». Там тоже был Крестовский. Книгу кто-то мог и не читать, но фильм видели все. Тем более что Крестовского там играл Олег Даль.

Генерал Потапчук многозначительно кашлянул. Андронова наградила Глеба холодным взглядом и продолжала:

— Мне показалась знакомой не столько сама фамилия, сколько ее сочетание с именем: Дмитрий Крестовский. Что-то такое я когда-то не то читала, не то слышала… Словом, я обнаружила довольно любопытные вещи. В семидесятых годах девятнадцатого века какой-то Дмитрий Крестовский принимал активное участие в раскопках на холме Гиссарлык, которые производил небезызвестный Генрих Шлиман.

— Интересное кино, — пробормотал Сиверов.

— Продолжайте, пожалуйста, Ирина Константиновна, — попросил генерал.

— История участия Дмитрия Аполлоновича Крестовского в раскопках не совсем ясна, — снова заговорила Ирина. — Как, впрочем, и история самих раскопок, которая выглядит довольно запутанной и противоречивой. Это ставится в вину самому Шлиману, который не особо утруждал себя ведением документации. К тому же общеизвестно, что так называемый «клад Приама», обнаруженный в тысяча восемьсот семьдесят третьем году, он фактически украл у турецкого правительства. Его жена, гречанка Софья, вывезла золото в корзинах с овощами прямо на глазах у турецких таможенников.

— Какие были времена! — мечтательно произнес Сиверов.

— Времена меняются медленно, как и люди, — сказала Ирина Глебу. — Помимо всего прочего, Генрих Шлиман был удачливым дельцом, способным сделать деньги из чего угодно. Во время Крымской войны он нажил громадный капитал, поставляя русской армии по завышенным ценам сапоги на картонной подошве, мундиры из скверного сукна, протекающие фляги и прочую, с позволения сказать, амуницию. Так что, будучи «Колумбом археологии», он в то же время оставался мошенником. Вообще, мнение о том, что никакого «клада Приама» Шлиман не находил, высказывалось неоднократно, — продолжала Ирина. — Его высказывают и теперь, основываясь на некоторых, мягко говоря, странных фактах. Например, именно Шлиман намеренно внес путаницу в сведения о месте, обстоятельствах и времени находки клада. Далее, известно, что в то время он вел активные переговоры с турецкими ювелирами — по его собственному утверждению, он намеревался сделать копии найденных им античных украшений. Это позволило некоторым ученым считать его находку грандиозной мистификацией. Лично я в это не верю, тем более что уже в семьдесят пятом году Шлиман начал настойчиво предлагать «клад Приама» России. Именно в России он стал купцом первой гильдии и миллионером, прибыв туда простым представителем голландской торговой фирмы. Он писал русскому археологу Богушевскому, прося его о содействии. В обмен на свой воистину неоценимый дар Шлиман рассчитывал получить от русского правительства пятьдесят тысяч фунтов стерлингов…

— Пятьдесят тысяч тогдашних фунтов! — вставил неугомонный Сиверов. — Ого!

— Восемь тысяч семьсот изделий из золота, — сказала Андронова. — Античных изделий. Второе тысячелетие до нашей эры.

— Ого, — с уважением отозвался Глеб. — И что?..

— И ничего, — пожала плечами Ирина. — Считается, что в восьмидесятых годах он передал клад родной Германии, а России досталось лишь пять ящиков керамики, каменных орудий труда, черепков и терракот, посланных им на имя государственного секретаря Половцева. Этот подарок был сделан в расчете на благоприятное решение вопроса о раскопках в Колхиде. Н вернуться в Россию Шлиману не позволили, поскольку этот почетный гражданин Петербурга в то время имел еще и американское гражданство, и вторую жену.

— Все это очень интересно, — не удержался генерал Потапчук, — но я не совсем понимаю, при чем тут Крестовский.

Ирина кивнула.

— Это действительно сложно понять, — согласилась она. — Дмитрий Аполлонович Крестовский пользовался в обеих российских столицах весьма сомнительной репутацией картежника, гуляки, бретера и человека, представляющего серьезную опасность не только для девиц, но и для замужних дам. Служил в гвардии, Н вынужденно ушел в отставку из-за какой-то некрасивой истории — вернее, из-за ряда некрасивых историй, переполнивших в конце концов чашу высочайшего терпения. В поисках новых впечатлений примкнул к экспедиции Шлимана, помогал ему управляться с землекопами, являясь чем-то средним между надсмотрщиком за рабами и начальником службы безопасности. По слухам, Шлиман ему доверял, чувствуя в нем родственную душу. Это заблуждение Крестовский, надо полагать, старательно поддерживал… Летом тысяча восемьсот семьдесят пятого года Шлиман зачем-то отправляет его в Россию. По дороге корабль потерпел крушение, которое странным образом пережили только Дмитрий Аполлонович Крестовский и его слуга. А спустя еще пять лет один московский издатель опубликовал мемуарный опус Крестовского, вызвавший грандиозный скандал, запрещенный и, как следствие этого, раскупленный до последнего экземпляра в течение часа.

Ирина сделала паузу, чтобы зажечь новую сигарету. Сиверов поднес ей зажигалку и снова откинулся на спинку кресла с задумчивым, почти скорбным выражением лица. Генерал Потапчук молчал — он уже понял, к чему ведет рассказ Андроновой.

— Главными оппонентами Шлимана в России были академики Стефани и Шульце, — продолжала Ирина. — С самого начала раскопок на холме Гиссарлык они, как и множество их европейских коллег, яростно высмеивали археолога-недоучку, оспаривая даже самые очевидные результаты его исследований. Они привыкли всю жизнь считать Трою вымышленным городом, таким же мифическим, как и герои «Илиады», и у них не было ни малейшего желания пересматривать свои взгляды. Кроме того, согласитесь, маститый ученый просто не может всерьез воспринимать человека, который в научной статье на весь мир заявляет, что на глубине пятнадцати метров от поверхности земли в расщелине между камнями им обнаружены две очень крупные жабы. И далее делает вывод: поскольку большая жаба не в состоянии пережить падение с такой высоты, можно не сомневаться, что эти земноводные провели под землей три тысячи лет…

— Серьезно?! — весело воскликнул Сиверов.

— Вполне, — ответила Ирина. — «Очень интересно увидеть среди руин Трои живые существа из эпохи Гектора и Андромахи, даже если это всего лишь жабы». Это цитата из его статьи, а из песни слова не выкинешь. Лишь когда к экспедиции начали присоединяться настоящие ученые, Шлиман публично признал свои ошибки и начал копать, а заодно и высказываться аккуратнее. Но это к делу не относится. Так вот, если верить мемуарам Крестовского, в Турцию он поехал не по своей прихоти. Его наняли Стефани и Шульце — как он пишет, для слежки за Шлиманом и «нанесения оному всякого вреда, поелику это будет в моих силах».

— Академики, — с презрением произнес Глеб. — Почему было просто не убить, если он им так мешал? Кишка тонка? Или денег на оплату такой услуги не хватило?

— Думаю, дело не в этом, — возразила Андронова. — Труп Шлимана был им ни к чему. Куда приятнее было бы посрамить оппонента, смешать его имя с грязью, высмеять так, чтобы впредь не смел и рта открыть. Из этого, к счастью, ничего не вышло: слишком уж велики и очевидны были открытия Шлимана, чересчур громкую славу он приобрел. О том, как именно вредил Шлиману, Крестовский в своих мемуарах скромно умалчивает. Зато пишет, что, когда стало известно о письмах Шлимана Богушевскому, в которых он предлагал передать «клад Приама» Эрмитажу, наниматели поручили ему любым путем воспрепятствовать этой передаче — вплоть до уничтожения груза, если тот все же будет отправлен.

— Ого, — снова не удержался Глеб. — Вот она, цена научного авторитета! Однако и откровенным же парнем был этот Крестовский! Рассказывать про себя такие вещи… Да не только про себя — про академиков! Неужели это сошло ему с рук?

— Отнюдь, — возразила Ирина. — Поднялся жуткий шум, но этот ловкач немедленно заявил, что это никакие не мемуары, а всего лишь роман, написанный им для развлечения и не содержащий ничего, кроме вымысла. Это заявление, конечно же, не выдерживало критики, поскольку, создавая «роман для развлечения», люди, как правило, не вводят в него реально существующих персонажей, а если и вводят, то стараются не оскорблять их откровенной клеветой. Оба академика бушевали, грозя упечь его в Сибирь. Крестовский ответил им открытым письмом в «Ведомостях», предложив господам академикам, если они так им недовольны, сразиться на дуэли. Академические старцы, естественно, вызов не приняли, а вместо этого возбудили судебное преследование, спасаясь от которого Крестовский спешно отбыл в Новый Свет и где-то там бесследно пропал, оставив молодую жену с трехлетним сыном без средств к существованию… Вообще, история эта темная, и до сих пор никто точно не знает, существовал ли на самом деле пресловутый «клад Приама», а если существовал, то какова была его дальнейшая судьба. История с вывозом античного золота в корзинах с овощами многим кажется сомнительной, тем более что поведал ее публике сам Шлиман. А если вспомнить его странные переговоры с турецкими ювелирами и загадочную миссию, с которой он отправил Крестовского из Греции в Россию, можно строить любые догадки.

— Например? — с огромным интересом спросил Федор Филиппович.

— Например, что переговоры Шлимана с российским правительством о передаче «клада Приама» Эрмитажу были успешными, — ответила Андронова, — и что золото было отправлено морем в сопровождении человека, которому Шлиман безгранично доверял. Крестовский же, имея, с одной стороны, поручение Стефани и Шульце, а с другой — постоянную нужду в деньгах и скверную репутацию, просто присвоил клад, вынудив Шлимана торжественно вручить родной Германии великолепную коллекцию подделок…

— И теперь кое-что из этого украденного клада начинает всплывать у нас, в Москве, — закончил историю Федор Филиппович. — Отдаленный потомок Дмитрия Аполлоновича нуждался в наличных и начал потихонечку распродавать фамильные драгоценности… Да-а-а… Прямо копи царя Соломона!

— А что? — негромко произнес Слепой, неожиданно становясь на защиту Ирины, которая, честно говоря, ожидала нападения именно со стороны этого насмешника. — Убитого тоже зовут Дмитрием Крестовским. Коллекционер Степаниди не сказал, что обнаруженная на трупе серьга взята из клада Приама — видимо, просто потому, что считал это невозможным. Зато он сказал, что клад Приама содержал в себе точно такие же украшения. А головной убор, который убитый пытался описать коллекционеру Маевскому, в точности соответствует тому, что был найден Шлиманом и его женой при раскопках на Гиссарлыке. Все одно к одному, Федор Филиппович.

— Два сапога — пара, — сердито заявил генерал. — Искатели приключений. Дети капитана Гранта. Ну что же, попробуйте. Не нравится мне вся эта история с кладами и подземельями, но по существу возразить нечего, так что… попробуйте. Установлением связей убитого займутся другие. Я буду держать вас в курсе всего, что может представлять для вас интерес. А вы… Ну, я даже не знаю. Думайте, ищите…

Перед тем как покинуть конспиративную квартиру, Глеб Сиверов вдруг остановился на пороге, держась за дверную ручку, и фыркнул.

— Трехтысячелетние жабы, — сказал он. — Забавно!

— Там еще была змейка, — добавила Ирина. — Маленькая, но, по словам Шлимана, очень ядовитая…

…Он стоял спиной к мачте, легко отражая своей саблей с потускневшим офицерским темляком яростные, но неумелые наскоки напиравших со всех сторон турок. Перед глазами мелькали красные фески и потные, оливково-смуглые, черноусые лица с оскаленными, желтыми от кофе и табака зубами. В предрассветном сумраке все они казались одинаково серыми, зыбкими и нереальными, однако удары кривых ятаганов, передающиеся от эфеса усталому запястью, были сильными — призраки так не бьют.

Над освещенным масляной лампой пятачком замусоренной палубы слышалось шарканье подошв, лязг стали о сталь, тяжелое дыхание, с хрипом и свистом вырывавшееся из множества глоток, и гортанные возгласы атакующих. Он рубился, как всегда, весело и отчаянно, с насмешливым презрением к противнику, который, несмотря на подавляющее численное превосходство, ничего не мог противопоставить его обдуманной, холодной ярости. Усатый турок, у которого из-под распахнутого жилета выпирало толстое, поросшее седыми волосами брюхо, сделал богатырский замах. Дмитрий воткнул испачканный кровью клинок в это брюхо, надавил, вгоняя лезвие поглубже, и улыбнулся прямо в округлившиеся, мигом остекленевшие глаза. Слева вынырнул еще один усач в феске, занося над головой саблю, и Крестовский, не успев освободить клинок, выстрелил в него из вороненого морского кольта. Кольт бахнул так, что его, казалось, можно было услышать даже на берегу, место схватки на мгновение заволокло густым сероватым дымом. Дым быстро рассеялся, и два тела почти одновременно упали на залитую кровью палубу.

— Это вам за Севастополь, черти некрещеные, — сказал им отчаянный русский, парируя очередной удар.

Турки напали перед рассветом. Видимо, капитан фелюги одноглазый Мустафа каким-то образом выведал, что за груз он везет морем в Россию, и решил внести поправки в разработанный Дмитрием план. Изначально предполагалось, что в нескольких милях от берега все они — и команда, и пассажиры — пересядут в ялики и расстанутся по-хорошему, а судно подожгут и затопят, инсценировав несчастный случай. Мустафе было щедро уплачено и за фелюгу, которая не стоила доброго слова, и за услугу, которая была не столь уж обременительной. Но одноглазый дьявол, как видно, решил, что этого будет мало, и предпринял попытку получить все, ничего не дав взамен.

Получив короткую передышку, Дмитрий завертел головой, отыскивая Кузьмича. Это было сделано вовремя: оказалось, что камердинера оттерли в сторону, к самому борту, и атакуют втроем. Старик геройски отмахивался штуцером, орудуя им, как дубиной. Это ружье стоило сумасшедших денег — его надо было спасать, не говоря уже о Кузьмиче.

Крестовский снова выстрелил — один из осаждавших камердинера турок взмахнул руками и вслед за своим кувыркающимся на лету ятаганом свалился через фальшборт. Из тумана донесся всплеск; Дмитрий оттолкнулся от мачты и начал прорубать дорогу к борту. Чей-то клинок вскользь прошелся по плечу, вспоров рубашку и порезав кожу, рукав начал набухать кровью, но дело близилось к концу: добрая половина небольшой команды была перебита, а остальные уже не столько дрались, сколько бегали по скользкой от крови палубе, спасаясь от внезапно превратившегося в кровожадное чудовище пассажира. Крестовскому удалось догнать и зарубить еще одного, после чего уцелевшие моряки побросали оружие и, сдавшись на милость победителя, безропотно позволили себя связать.

Только одноглазый Мустафа, капитан и владелец этого корыта, зафрахтованного прижимистым герром Шлиманом из экономии, продолжал отчаянно отбиваться. Он, в отличие от своих матросов, понимал, что пощады ждать не приходится, и предпочел встретить смерть с оружием в руках. И, в отличие от матросов, он был единственным, на кого Дмитрий по-настоящему злился и кому не хотел давать поблажек — никаких, в том числе и почетной смерти в бою. Он уже пять раз мог прикончить эту вероломную кривую свинью, но всякий раз сдерживал готовую нанести смертельный удар руку: Мустафа был нужен ему живым.

Турок был неуклюж, но очень силен, и у Крестовского никак не получалось выбить из его мясистой пятерни оружие. Между тем время шло, ночь уверенно катилась к рассвету, а фелюга медленно дрейфовала с убранными парусами в сторону берега, до которого оставалось каких-нибудь пять или шесть морских миль.

Кузьмич, не забывший крестьянскую премудрость, ловко связывал плененных матросов концами шкотов, которые срезал откуда придется. Пленников было всего четверо, и старик управился быстро. Закончив, он встал у фальшборта, в сторонке, сложив на стволе ружья натруженные коричневые ладони, и принялся наблюдать за схваткой с таким видом, словно сидел в ложе Императорского театра и смотрел спектакль. Равнодушие его, однако же, являло собою одну лишь видимость; улучив момент, когда дерущиеся приблизились к нему на расстояние вытянутой руки, он молниеносно просунул приклад штуцера между ногами пятящегося под неистовым напором Дмитрия Мустафы. А когда турок упал, старик камердинер ногой выбил из его руки ятаган и стукнул одноглазого капитана прикладом по лбу — не слишком сильно, в самый раз для того, чтобы остудить его боевой пыл.

— Вечно ты влезешь, старый дурень, — опуская саблю, сказал Дмитрий, который ни за что не признался бы, что помощь камердинера была очень своевременной. — Все удовольствие испортил! Ты же видел, что я с ним играю!

— Так, ваше благородие, и доиграться можно, — рассудительно и не слишком почтительно ответил Кузьмич, связывая турка по рукам и ногам. — Рассвет скоро, а у нас с вами дел невпроворот…

— Плевал я на дела, — высокомерно ответил Дмитрий. — Честь дороже!

Камердинер промолчал. Он всегда молчал, когда речь заходила о вопросах чести, справедливо полагая, что это не его ума дело, или, в крайнем случае, поддакивал. Но сейчас в его молчании Крестовскому чудилось сомнение и даже осуждение. Разумеется, старому камердинеру и в голову бы не пришло действительно осуждать хозяина, и беспокоило Дмитрия, конечно же, не суровое сопение Кузьмича, а тихий голос его собственной совести — или, если угодно, той самой чести, о которой он только что привычно упомянул. В самом деле, о какой чести можно говорить применительно к драке двух воров, не поделивших чужое добро? А их с Мустафой схватку иначе не назовешь: права на так называемый клад Приама у них одинаковые — у Дмитрия чуть побольше, поскольку он, как ни крути, участвовал в раскопках, у Мустафы поменьше, но одинаковые — то есть вообще никаких.

Крестовский убрал револьвер в кобуру, вытер клинок о свернутый парус и с лязгом бросил его в ножны. «А какие, собственно, права на это золото у Шлимана?» — подумалось ему. Раскопки велись на турецкой земле, золото нашли там же, и оно целиком, без остатка, принадлежит Турции — и по закону, и согласно условиям, которые поставило турецкое правительство, давая герру Генриху разрешение на раскопки. Но этот пройдоха Шлиман, знающий шестнадцать языков и начавший свою карьеру в буквальном смысле слова без штанов (шторм выбросил его, юнгу потерпевшего крушение корабля, на голландский берег в одних кальсонах, и это в шестиградусный мороз), что называется, обул турок в лапти. Его жена, красавица Софья, вывезла золото из страны в корзинах с капустой и овощами. Турецкие чиновники пялились на нее, капризную европейскую миллионершу, увозящую из Турции в Грецию несколько корзин зелени, как баран на новые ворота. Дмитрий Крестовский был свидетелем этого поучительного зрелища.

От глупых турок, проморгавших бесценное сокровище, мысли его вполне естественным образом перешли на личность госпожи Шлиман, красавицы Софьи. О, она и впрямь была красива, шикарна, образованна и хорошо это знала. Она — жена «Колумба археологии», миллионера, ученого с мировым именем. Но за время, проведенное на раскопках, Дмитрий познакомился с людьми, которые помнили и другую Софью — Софью Эстрагоменос, благовоспитанную красавицу из небогатой греческой семьи. Когда баснословно богатый и удачливый коммерсант, потомственный почетный гражданин Петербурга, купец первой гильдии герр Шлиман решил изменить свою жизнь, он ликвидировал дело и сбежал в Париж, оставив в северной столице жену Екатерину, урожденную Лыжину, и троих детей. В свои сорок шесть лет он посещал лекции в Сорбонне, а потом, прослышав, что штат Индиана собирается принять новый закон о разводе, открыл дело в Индианаполисе. Приехав в Грецию, которая всю жизнь неодолимо влекла его к себе, он начал поиски новой спутницы жизни, которая, по замыслу этого ученого осла, должна была олицетворять собой Грецию: быть прекрасной, как статуя Праксителя, знать древнегреческий, любить Гомера… Знакомые сосватали ему семнадцатилетнюю Софью Эстрагоменос, которая с честью выдержала устроенный женихом экзамен. Но вот на вопрос, почему она хочет выйти за него замуж, простодушное «олицетворение Греции» заявило: «Родители сказали, что вы очень богаты, а мы так бедны…»

Правда, позже у нее хватило женской мудрости и такта, чтобы исправить эту чуть было не ставшую роковой оплошность. Шлиман ее боготворил, а Дмитрий… Черт подери! Если бы не дикая ревность старика, который увядал, в то время как его жена продолжала хорошеть, если бы не эти ученые штафирки Стефани и Шульце с их деньгами и поручениями… Да что там! Если бы судьба дала Дмитрию еще хотя бы пару месяцев рядом с Софьей, он бы добился своего — так же, как добивался всегда. Но упускать такой случай, как этот, было нельзя. На свете миллионы Софий, а клад Приама — один…

Мелкая черноморская волна тихо плескалась в облупленный борт, над морем клубился густой, как молоко, туман. Он приятно холодил сочащуюся кровью рану. Дмитрий чувствовал страшную усталость — сказывалось напряжение последних дней, усугубившееся этой нежданной схваткой в предрассветной мгле.

— Крепче вяжи, — нашаривая в кармане фосфорные спички, сказал он Кузьмичу, вовсе не нуждавшемуся в подобных наставлениях, и, прислонившись здоровым плечом к мачте, на мгновение прикрыл усталые, будто засыпанные горячим песком глаза.

Когда он снова поднял тяжелые веки, вместо туманной морской дали его взору предстала грязная, вся в каких-то потеках и наростах, бетонная стена, тускло освещенная лучом карманного фонарика. Дощатая палуба исчезла, сменившись грязным земляным полом, вместо звездного неба над головой тяжело нависла корявая, с неровными стыками, бетонная плита.

«Что за черт? Уснул я, что ли?» — подумал он, протирая грязным кулаком слипающиеся глаза.

Он почесал затылок. Конечно, это был сон, но какой-то уж очень яркий, изобилующий подробностями и мелкими деталями, о которых он, Дмитрий Крестовский, до сих пор даже не подозревал. Он имел лишь самое общее и приблизительное представление о том, что такое фелюга. Или этот морской кольт… Оружие Дмитрий не любил и не особенно разбирался в нем — умел отличить пистолет от автомата, а охотничью двустволку от противотанковой пушки, и ладно. Но этот кольт — вороненый, с латунными вставками — до сих пор стоял перед его внутренним взором. И ведь не просто кольт, а именно морской, то есть выпускавшийся специально для американских флотских офицеров… Откуда, елки-палки, он мог это узнать? Мало того, Дмитрий сейчас, не раздумывая, взялся бы разобрать этот кольт на части и снова собрать…

Дмитрий вяло порылся в сумке, достал термос и, свинтив колпачок, прямо из горлышка нехотя хлебнул остывшего кофе. Ему подумалось, что это был вовсе не сон, а нечто вроде послания. Беспокойный дух предка, Дмитрия Аполлоновича, наверное, до сих пор бродил в этих тоннелях, охраняя сокровище. Небось обрадовался, бродяга, встретив тут родственника, и решил поделиться воспоминаниями…

Кофе не помог, и Дмитрий закурил сигарету. Теперь сон развеялся, превратившись в смутные, бессмысленные обрывки, как это всегда случается со снами, даже самыми яркими и правдоподобными.

Он затоптал окурок, поднялся и посмотрел вдоль коридора направо — в сторону, противоположную той, откуда пришел. Ничего интересного он не увидел. Коридор, плавно изгибаясь, уходил в темноту. Дмитрий заметил, что свет его фонаря стал слабым, неприятно желтушным, а значит, батарейки скоро сядут. Это было не страшно, поскольку о запасных батарейках он позаботился заранее.

Дмитрий почувствовал, что действительно здорово устал — и в этом почудилось что-то знакомое. Перед глазами опять встала залитая кровью грязная палуба фелюги, в уши мягко толкнулся плеск ударяющихся в облупленные борта волн, а тяжесть висящей на бедре сумки вызвала желание привычно положить ладонь на эфес, с которого свисал потертый, потускневший золотой офицерский темляк. Строго говоря, носить эту тяжелую золотую кисть на эфесе своей сабли Дмитрий Крестовский уже давно не имел права, но кого это волнует, когда кругом одни турки?..

Дмитрий тряхнул головой, отгоняя наваждение, и потянул носом: в голову ему вдруг пришло, что его видения вызваны причинами вполне земными, прозаическими — каким-нибудь газом, идущим из прохудившейся трубы. Только что это за трубы, что за газ, если, вдохнув его, человек начинает грезить наяву, видит вещи и события, о которых ничего не знает?

Впереди, на границе света и тьмы, стремительно промелькнула какая-то тень. Рука сама собой потянулась к карману, в котором лежал пистолет, и бессильно упала вниз — стрелять было не в кого, тень бесследно исчезла.

Против крупного хищника его пневматическая хлопушка была бессильна, против стаи мелких — тоже, и Дмитрий, говоря по совести, не понимал, какого черта продолжает таскать в кармане эту довольно увесистую железку. Просто ему почему-то казалось, что уважающий себя кладоискатель должен иметь хоть какое-то оружие — лучше, конечно, настоящее, но на худой конец сойдет и такое…

Он двинулся вперед по бетонному коридору, который располагался чересчур глубоко. Вел он, надо полагать, к какому-нибудь секретному объекту — правительственному бомбоубежищу или командному пункту, ликвидированному и заброшенному много лет назад. Из-под слоя грязи на полу то и дело выглядывали ржавые рельсы, а за очередным поворотом Дмитрий наткнулся на проржавевший до дыр остов какой-то уродливой, нелепой машины наподобие электрической вагонетки. Данное сооружение лежало на боку, кабина была смята, крышка аккумуляторного отсека свалилась, и внутри виднелись заросшие грязью, расколотые эбонитовые корпуса громоздких архаичных аккумуляторов.

Окинув эту груду металлолома равнодушным взглядом, Крестовский двинулся дальше, миновал еще четыре поворота и наконец уперся в глухой тупик, образованный огромной массой земли и обломков бетона, рухнувшей с потолка и завалившей коридор. Дмитрий поводил по завалу лучом фонарика, оценивая внушительную толщину плит и торчащей из них ржавой, варварски перекрученной арматуры. Скорее всего, когда-то проход намеренно взорвали.

Дороги вперед не было. Фонарик горел уже еле-еле, и Дмитрий выключил его. В мгновенно наступившей полной темноте на ощупь снял крышку, вытряхнул сдохшие батарейки и вставил новые, стараясь не слишком спешить и сдерживая предательскую дрожь в руках. Воображение моментально населило темноту извлеченными из глубин подсознания призраками. Со всех сторон слышались шорохи и крадущиеся, мягкие шаги; Крестовский знал, что эти звуки ему только мерещатся, но легче от этого не становилось.

Ему наконец удалось поставить на место крышку, хотя перед этим он ее едва не уронил. Большой палец нащупал кнопку включения, и в подземелье вспыхнул свет, после полного мрака показавшийся нестерпимо ярким. Краешком глаза Дмитрий опять засек стремительно метнувшуюся прочь тень, но это, конечно же, была просто иллюзия — именно тень, и ничего больше.

Во всяком случае, ему очень хотелось в это верить.

Еще один день был безвозвратно потерян. Крестовский даже не пытался подсчитать, сколько их осталось в его распоряжении. В какой-то момент это вдруг стало ему неинтересно. Угроза остаться без крыши над головой и средств к существованию странным образом перестала его волновать. Куда более важными казались поиски; в этом было что-то от золотой лихорадки и мании кладоискательства, но не только. Поиски были важны и интересны сами по себе; здесь, под землей, можно было не отвлекаться на досадные мелочи, а просто идти вперед, думая только о том, как среди тысяч извилистых подземных коридоров отыскать тот единственный, что приведет к заветной цели.

Перед тем как уйти, он еще раз осветил лучом фонарика завал. И увидел то, чего он до сих пор не замечал: наполовину засыпанный землей и кусками ломаного бетона квадратный проем в правой стене, на уровне пола. Проем был обведен массивной железной рамой со следами бледно-зеленой краски и закрыт металлическим щитом, когда-то выкрашенным в тот же цвет.

Это уже было кое-что. Вероятнее всего, квадратный люк представлял собой очередную пустышку — одну из тех обманок, которые подземелье регулярно подбрасывало Дмитрию, словно забавляясь с ним. Но каждый люк, ход или дверь нужно было проверить — Крестовский строго придерживался этого правила.

Дмитрий снял с плеча и опустил на землю сумку. Рядом легла кувалда. Укрепив фонарик так, чтобы не заслонять плечами свет, Дмитрий опустился на корточки и принялся копать, рыхля слежавшуюся землю своим железным крючком, а затем руками раскачивая и вынимая из сплошной массы завала похожие на сломанные зубы куски бетона.

Эта работа отняла часа полтора, и к концу ее все ладони у Дмитрия были в крови. Зато квадратный люк очистился почти полностью — во всяком случае, настолько, чтобы в него можно было пролезть. Крестовский потянулся за кувалдой, а затем, еще раз взглядом оценив прочность закрывающего проход металлического листа, сильно ударил по нему ногой.

Ржавая жесть уступила после второго удара, криво сложилась посередине и с грохотом обрушилась в темноту. В луче электрического света заклубилась рыжая пыль. Дмитрий встал на четвереньки, по пояс протиснулся в квадратное отверстие и, светя фонариком, осмотрелся по сторонам.

Перед ним был вертикальный колодец, уходивший вверх — как раз туда, куда нужно. Он сильно пострадал от давнего взрыва, стены потрескались и частично обрушились. Удерживаемые ржавой арматурой, а то и просто упирающиеся концами в противоположную стену обломки висели и торчали на разной высоте под самыми немыслимыми углами, превращая квадратный колодец в подобие вертикального лабиринта. Все это добро могло обрушиться от первого же неосторожного прикосновения, но колодец явно вел куда-то, где Дмитрий еще не бывал, и, вполне возможно, иного пути в те места попросту не существовало.

Исследовать колодец необходимо, иначе он себе этого никогда не простит. Снова навесив на себя сброшенную было амуницию, Крестовский протиснулся в лаз, нащупал первую скобу лестницы и, вознеся к невидимым отсюда небесам короткую бессвязную молитву, начал восхождение.

Вода в бассейне была неестественно голубая — несомненно, из-за цвета плитки, которой были выложены дно и стенки. Если смотреть на бассейн из лоджии, его голубизна почти сливалась с голубизной моря, зрительно отделенная от него только тонкой белой линией дальней стенки. Королевские пальмы, росшие вдоль набережной, и раскинувшийся за нею пляж отсюда не были видны: бассейн располагался на плоской крыше на высоте четырех этажей, а номер был на седьмом.

В данный момент в бассейне никто не плавал: не сезон, и три четверти номеров пустовали, в полной боевой готовности терпеливо ожидая туристов со всех концов света. Пока Александр Антонович Гронский разглядывал бассейн, стоя в одних шортах в лоджии своего номера, у него последовательно, одно за другим, возникли два совершенно глупых, мальчишеских желания: сначала — плюнуть в бассейн, а затем, почти без паузы, — сигануть в него прямо отсюда, из лоджии.

Без особого труда поборов эти странные побуждения, Гронский вернулся в шезлонг. Стакан в пробковом термоизолирующем подстаканнике стоял наготове, и коктейль в нем еще не успел нагреться на ярком, но не слишком горячем апрельском солнышке. После теплого марта апрель выдался холодным и ненастным, и Александр Антонович, ненавидевший плохую погоду, организовал себе десятидневный отпуск и сбежал сюда, к ласковому прибою, яркому солнцу и зелени королевских пальм.

Он хлебнул из стакана и поморщился. И какого дьявола, спрашивается, эти их фирменные коктейли вечно такие сладкие? Он подумал, не сходить ли ему к холодильнику за виски, но подниматься было лень. Гронский закурил, откинулся на спинку шезлонга и расслабился, наслаждаясь солнцем и покоем.

Позади него, в номере, мягко щелкнул дверной замок — надо полагать, Алене наскучило в одиночестве ходить по магазинам, скупая пестрое курортное барахло. Зная Аленины запросы и учитывая то обстоятельство, что Гронский наотрез отказался составить ей компанию, можно было предположить, что кредитку сегодня изрядно потрепали. Это ведь только так говорится: барахло. На самом-то деле это барахло стоит очень приличных денег. И не было случая, чтобы тот, кто горит желанием заплатить за вещь дороже, чем она стоит, вернулся из магазина с пустыми руками…

Громкий шорох сваленных на кровать многочисленных пакетов с покупками прозвучал в унисон мыслям Александра Антоновича. Затем хлопнула дверца холодильника, забулькала наливаемая в стакан жидкость и мелодично зазвенел, ударяясь о стеклянные стенки, лед.

— И мне принеси, — чуть повернув голову, негромко сказал он в открытую дверь.

Что именно принести, он не уточнил. В этом не было необходимости.

Алена вышла в лоджию, постукивая высокими каблуками, и поставила у его локтя квадратный стакан с виски и кубиками льда. Одета она была в обманчиво скромное белое платьице с шокирующими вырезами, из которых тут и там соблазнительно выглядывало молодое, крепкое, покрытое бронзовым загаром тело.

Алена была фотомоделью с дорогостоящими привычками, и ее общество обходилось Гронскому недешево. Впрочем, опыт семейной жизни и в особенности развода с женой раз и навсегда убедил его, что даже десяток таких Ален единовременно обойдется не в пример дешевле, чем еще одна супруга. В связи с этим он не собирался жертвовать свободой, за которую в свое время очень дорого заплатил, и неизменно ставил об этом в известность каждую из девиц, с которыми проводил свободное время. Некоторые имели глупость ему не верить; таких Александр Антонович безжалостно выставлял за порог, едва лишь его ушей касался первый намек на замужество.

Алена была с ним уже без малого год. За это время Гронский изучил ее, как журнал, от корки до корки. Она действительно напоминала ему глянцевый дамский журнал: была такой же красивой, яркой, приятной как с виду, так и на ощупь, такой же пустой, бессодержательной, но при этом незлой, а иногда даже и веселой, задорной. Хотя именно в минуты веселья она переставала следить за собой и начинала говорить откровенные глупости.

Сравнение с глянцевым журналом было наиболее для нее подходящим: не успеешь начать читать, как уже либо заскучал, либо перевернул последнюю страницу…

Одним словом, Алена Гронскому надоела, и он уже начал подумывать, как бы поделикатнее ей об этом сказать. Алена была одной из его лучших любовниц: у нее хватило женской мудрости на то, чтобы прожить с Александром Антоновичем год, ни в чем себе не отказывая и при этом ни учинив ни одного скандала, не затеяв ни одной, даже самой пустячной свары. Как все современные девушки определенного склада, она была не чужда бессмысленного стяжательства — хватала и выманивала все, что могла, и тут же, не сходя с места, спускала все до последнего цента. Она ничего не копила на черный день, как будто намеревалась оставаться молодой и привлекательной лет сто, не меньше. Но при этом, в отличие от многих своих сверстниц, зная себе цену и без стеснения ее запрашивая, она сполна отрабатывала полученное и не делала попыток отравить своему спонсору существование. Она честно признавала то, что отказывались признать другие: мужчина оплачивает ее услуги, и в этом смысле торжественно преподнесенное бриллиантовое колье мало чем отличается от стодолларовой бумажки, небрежно брошенной перед уходом на туалетный столик.

Алена и вела себя соответственно. В том, что Алена ему надоела, была виновата не она, а его характер, требовавший новизны впечатлений, в том числе и сексуальных. Гронский почти не сомневался, что, сменив партнершу, сильно прогадает, почти наверняка нарвавшись на законченную стерву, но подступающая скука была страшнее любых скандалов. Жизнь и без того на девяносто процентов состоит из рутины и скуки, так какого дьявола он должен скучать еще и в постели, да притом за свои же деньги?!

Разглядывая Алену, которая, сидя напротив него в шезлонге, медленно, с видимым удовольствием потягивала виски, Гронский подумал: надо решаться. Пускай этот спонтанный побег из слякотной Москвы к теплому морю станет достойным заключительным аккордом в их недолгом дуэте. Разумеется, горечь расставания придется смягчить подарком — дорогим, хорошим, памятным. Он еще не решил, что это будет — драгоценности, новая машина или — о! — квартира. Эврика! Почему бы и нет? Отличная квартира в центре города — правда, всего три комнаты, но зато огромные. Место превосходное, дом старый, купеческой постройки, но капитально отремонтированный, крепкий, по соседству живут знаменитости, что, несомненно, должно льстить тщеславию восходящей звездочки модельного бизнеса…

А главное, ему этот подарок не будет стоить ни гроша. Деньги, залогом возвращения которых служит квартира, давно лежат в сейфе. Крестовский об этом не знает, и пусть его: меньше знаешь — крепче спишь.

Алена, которая, как все модели, морила себя голодом, хлебнув виски, заметно захмелела. Она всегда очень быстро пьянела и так же быстро трезвела — иногда даже зависть брала на нее глядеть. Только что была трезва как стеклышко, и вот уже язык у нее заплетается и несет она какую-то веселую чепуху. А через пять минут, глядишь, снова трезвая, хоть ты ее на прием в посольство вези…

Как обычно, находясь под воздействием алкоголя, Алена щебетала без умолку — что-то о магазинах, о своих приобретениях, о здешних красотах и о московском знакомом, которого встретила в торговом центре с какой-то грымзой в парике: «Представляешь, по этой жарище — и в парике! Лысая она, что ли?»

Гронский, занятый своими мыслями, ее почти не слушал. Его участие в разговоре, как обычно, свелось к молчаливым кивкам — он умел делать вид, что слушает собеседника, улавливая лишь вопросительные интонации, требовавшие хоть какой-нибудь реакции.

— Ты меня не слушаешь? — спросила Алена.

Гронский механически кивнул в ответ. Она рассмеялась, и он спохватился.

— Прости, что ты сказала?

— Я сказала, что ты меня не слушаешь!

— Прости, — повторил он. — Задумался. Ловко ты меня поймала! Так о чем речь?

— Задумался он, — капризно надув губы, протянула Алена. — Задумчивый он у нас, важный. Даже на отдыхе ни минуты покоя — все думает, думает, решает мировые проблемы… Я ему уже полчаса талдычу: там, в ювелирном, такие бусики лежат — закачаешься! А он задумался…

— Бусики… — рассеянно повторил он. Сквозь открытую дверь лоджии ему была видна лежащая на кровати груда бумажных пакетов, исполосованных названиями известных фирм — производителей одежды, обуви и косметики. — А что — бусики? Что такого эксклюзивного может лежать в витрине здешнего ювелирного магазина? Наверняка какая-нибудь дешевка.

— А для тебя все дешевка, — явно подлизываясь, проворковала Алена и тут же, без перехода, взяв деловой тон, назвала цену.

Гронский проглотил рвущийся наружу короткий, непечатный возглас.

— Ничего себе, бусики, — пробормотал он и, собравшись с мыслями, добавил: — Дешевка, за которую просят большие деньги, все равно остается дешевкой. Когда, наконец, ты усвоишь, что на курортах нельзя делать серьезные покупки? Здесь все рассчитано на приезжего лоха, который отвалит бабки и укатит обратно в свою Лохляндию, чтобы вернуться, самое раннее, через год, когда качать права будет уже поздно…

— Жадина, — сказала Алена, правильно поняв смысл этой проповеди. — Жадина-говядина, соленый огурец, по полу валяется, никто его не ест…

— Ну вот, — притворно огорчился Гронский, — уже и жадина.

— Хотя ты, наверное, прав, — рассеянно продолжала Алена. Она уже была трезва, но стакан в ее руке еще не опустел. — Бусики, конечно, так себе. Ничего в них нет, кроме цены. Но так хочется!..

Смысл ее слов дошел до Гронского с некоторым опозданием, а когда дошел, банкир мысленно присвистнул. Ого! Ну, бусики, ну, хочется… Так почему не купила? А потому не купила, что не хватило денег… Бедная кредитка! Хорошо, что не последняя.

«А девчонка умна, — подумал он, поднося к губам стакан и поверх него с интересом естествоиспытателя разглядывая Алену. — Как-то почуяла, что прощание не за горами, и включила свой пылесос на всю катушку, пока есть из кого сосать…»

Неожиданно возникшее желание спросить, сколько денег осталось на кредитной карточке, было таким же сильным, как и посетившее его десять минут назад желание плюнуть с балкона в бассейн. Этот вопрос вертелся у него на самом кончике языка, но Гронский его, естественно, не задал.

От решения проблемы «бусиков» его избавил раздавшийся в номере телефонный звонок. Это не была переливчатая электронная трель белого с золотом гостиничного аппарата; звонил мобильный — резко, отрывисто и требовательно.

— Принеси, — сказал Александр Антонович Алене и, видя, что та медлит, добавил: — Пожалуйста.

Она, независимо покачивая красивыми бедрами, сходила в номер и принесла продолжающий звонить мобильник. Гронский взглянул на дисплей, сердито дернул щекой — не дадут отдохнуть, черти! — и нажал клавишу соединения.

— Ну? — вместо приветствия отрывисто бросил он в трубку.

Алена, присевшая было, снова встала и ушла в номер. Когда она вернулась, на ней оставался только купальник, который почти ничего не прикрывал. Она налила себе еще виски, а заодно, чтобы не бегать взад-вперед, прихватила и бутылку.

— …Что-то странное, — бубнил в трубке голос начальника охраны Солоницына. — Решил проконсультироваться с тобой, а то не понять ни черта…

Солоницын говорил быстро, почти скороговоркой — экономил деньги, чертов скряга. «Это ж надо, что жадность с людьми делает, — с кривой улыбкой подумал Гронский. — Обычно цедит по полслова в минуту, а тут — ну чисто пулемет! И ведь, казалось бы, не бедный человек, зарабатывает так, что дай бог всякому, а на телефонных разговорах до сих пор экономит».

— Погоди, не части, — строго прикрикнул он. — Говори толком, что там у вас стряслось?

— Да пока вроде ничего, — чуточку медленнее и разборчивее сказал Солоницын. — Хотя, если честно, не поручусь. Этот твой клиент, за которым ты велел присматривать, как-то странно себя ведет.

— Ммм?.. — протянул Гронский.

Он не сразу вспомнил, что это за клиент, за которым он, оказывается, велел установить наблюдение. Взгляд его рассеянно скользнул по гладким загорелым бедрам Алены, и он вспомнил: ах да, квартира! Крестовский. Дмитрий Петрович. Ага…

Откровенно говоря, сейчас он уже не понимал, зачем ему понадобилось следить за этим ничтожеством. Причин для этого не было никаких, если не считать смутного ощущения или, если угодно, предчувствия, что Крестовский не удовлетворится результатом переговоров и попытается спасти свою драгоценную квартиру, раздобыв где-нибудь требуемую сумму. Для него эта сумма была непомерно велика, и достать ее законным путем — например, перезанять у кого-нибудь — он не мог. Следовательно, для спасения квартиры он должен был прибегнуть к экстраординарным мерам. А там, где деньги лежат настолько плохо, что их может взять даже олух наподобие Крестовского, Александр Антонович Гронский без труда возьмет втрое, впятеро, вдесятеро больше. Сколько их там есть, столько и возьмет…

Наверное, отдавая приказ присматривать за Крестовским, он рассуждал именно так, хотя теперь, хоть убей, не мог этого вспомнить. А впрочем, какая разница, как он тогда рассуждал! Главное, что результат налицо: Крестовский выкинул-таки какой-то неожиданный фортель, поставивший в тупик даже начальника охраны Солоницына — мужика, в общем-то, неглупого, умеющего верно оценить обстановку и самостоятельно принять правильное решение.

— Что значит «странно»? — спросил он, мгновенно прокрутив эти мысли в голове.

— Повадился зачем-то в канализацию лазить, — сообщил Солоницын. — Целыми днями там торчит.

— Чушь какая-то, — сказал Гронский. Он даже заподозрил, что Солоницын, расслабившись в отсутствие начальства, напился до розовых слонов и теперь пытается его разыграть. — Ты пьяный, что ли?

— Это ты пьяный, — возразил Солоницын, которого и в более спокойной обстановке нельзя было упрекнуть в излишней почтительности. — А я тебе дело говорю. Лазит в эту канализацию каждое божье утро, как на работу…

— Новое жилье себе подыскивает, — предположил Гронский.

— Боюсь, что уже подыскал, — мрачно заметил Солоницын. — Уже третьи сутки наверх не вылезает. Может, он где-нибудь там… того?..

— Ну и что? — хладнокровно ответил Гронский. — Баба с возу — кобыле легче. Нам же меньше хлопот.

— Так снимать наблюдение? — немедленно сделал практический вывод из сказанного сообразительный Солоницын.

— Я тебе сниму! — сердито громыхнул Александр Антонович. — Пусть сидят. Ничего с твоими быками не сделается, все равно целыми днями дурака валяют. Если еще через три дня не появится, придется спуститься туда и поискать. Найдете… — Он чуть было не сказал: «труп», но вовремя вспомнил об Алене и прикусил язык. — В общем, если найдете, позвоните ментам. Анонимно… Ну, не мне тебя учить. Тогда мы сможем дать делу законный ход.

— А может, он просто слинял? — предположил Солоницын, которого явно не радовала перспектива разыскивать в канализационных трубах гниющее тело. — Спустился в один люк, вылез из другого и тю-тю…

— Не имеет смысла, — отрезал Гронский. — Ему это ничего не даст. Договор оформлен нотариально и остается в силе. Не вернет деньги — вот тогда действительно тю-тю. А если он сбежал, потому что заметил за собой хвост, уволю всех к чертовой матери. И тебя первого, учти.

— Обижаешь, — сказал Солоницын.

— Я тебя не обижаю, а пока только предупреждаю. Ты знаешь, как я умею обижать. Не дай тебе бог, Сережа!..

— Ну все, напугал, — ядовито проворчал начальник охраны. — Впору уборщицу звать, а то под креслом лужа, как бы паркет не вздулся…

— Смотри у меня, старый черт, — сказал ему Гронский и прервал соединение.

Кладя трубку на стол рядом с пепельницей, он подумал, что оформлять квартиру на Алену рановато — надо сначала выяснить, что стряслось с Крестовским. Если окажется, что он валяется в канализации с проломленным черепом, спешить с переоформлением его квартиры нельзя ни в коем случае — такая спешка обязательно вызовет у ментов подозрения самого неприятного свойства.

Закуривая, он снова посмотрел на Алену. Она дулась. Не сразу, но все-таки вспомнив, чем вызвано ее недовольство, Александр Антонович на полную мощность включил свою неотразимую улыбку и весело спросил:

— Ну, так что там у нас за бусики?

Апрель близился к концу, а долгожданная весна — настоящая, с теплом и зеленью, а не та пародия на нее, которую можно было наблюдать в данный момент, — все никак не наступала. В выбоинах мостовой стыли, отражая низкое серое небо, рябые от ледяного дождя лужи, до самого верха забрызганные дорожной грязью автомобили все как один приобрели одинаково унылый серо-коричневый цвет. Узкая улочка в центре Москвы была запружена ими почти на всю ширину, так что для проезда оставалась лишь тесная полоска мокрого асфальта.

Тяжелый японский джип стоял в ряду припаркованных автомобилей, забравшись двумя колесами на тротуар и перегородив пешеходную дорожку, ведущую через заросший старыми липами скверик к приземистому четырехэтажному дому старинной, еще купеческой постройки. Редкие прохожие, торопясь по своим делам, не обращали на замызганный внедорожник никакого внимания: в Москве уйма джипов, и ставят их хозяева обычно где и как попало, не считаясь с неудобствами, которые создают для окружающих.

В салоне джипа сидели двое. Они были разного роста и телосложения, но одевались одинаково — в длинные кожаные плащи черного цвета, с широкими накладными плечами, декоративными погончиками и пелеринами. Эти изобилующие портняжными изысками и излишествами одеяния были чем-то вроде униформы — давно вышедшие из моды, архаичные, как сетчатые женские колготки и джинсовые костюмы из пестрой «варенки», они были хороши тем, что с них легко отмывалась любая грязь. Кроме того, под этими просторными плащами, помимо легких бронежилетов, можно было спрятать что угодно, вплоть до гранатомета, не говоря уже о такой мелочи, как «Калашников» с откидным прикладом.

Мелкий дождик беззвучно сеялся на ветровое стекло, маленькие капли постепенно собирались вместе, сливались и соскальзывали вниз, оставляя за собой извилистые мокрые дорожки. В салоне джипа было сыро и густо накурено.

— Собачья погода, — сообщил плечистый верзила с выпирающей нижней челюстью, которую он считал признаком мужественности и оттого постоянно выпячивал еще дальше, становясь похожим на морского окуня.

Его более субтильный спутник промолчал, зябко кутаясь в плащ, и закурил новую сигарету. Из вмонтированной в приборную панель пепельницы во все стороны выпирали смятые окурки и обертки от сигаретных пачек. Все это было густо пересыпано пеплом и являло собой воистину тошнотворное зрелище. Не лучше был и исходивший от пепельницы запах; ее давно следовало вытряхнуть, но выходить под дождь никому не хотелось.

— Все серое, — продолжал верзила, которого явно тянуло поговорить, — все в каком-то дерьме… И это Москва, столица! Вот ты, Злой, раньше в Москве бывал?

— Когда это «раньше»? — спросил его напарник.

— Ну, до того, как началась вся эта байда, — немного расплывчато ответил верзила. — В общем, до Горбачева.

— До Горбачева я под стол пешком ходил, — напомнил парень со страшным прозвищем Злой.

— Я тоже, — кивнул верзила, — ну и что? Я помню, как тут было. Чисто, зелено, красиво, и пахнет всегда как-то особенно. В магазинах всего навалом, на тротуаре никто барахлом не торгует… А ВДНХ!.. Туда приедешь — будто в сказку попал, в натуре. А теперь что?

— А теперь понаехало лимиты за московскими чудесами, — сказал Злой, — загадили все кругом и удивляются: откуда, мол, столько дерьма?

— На себя посмотри, — обиделся верзила.

— А я не жалуюсь, — возразил Злой. — Я, Медведь, принимаю мир таким, каков он есть. Что ты хочешь? Бабок здесь крутится немерено, вот и прет народ за длинным рублем. Одних москвичей десять миллионов, а приезжих сколько? Если только тех, у кого регистрация в порядке, посчитать, миллиона два наберется. А нелегалов сколько? И все гадят, и всем за собой убирать некогда, потому что надо в темпе капусту рубить, пока лавочка не прикрылась. Вон, гляди, машин сколько, вся улица забита, велосипед припарковать негде. Ну, как ты из-под них мусор выгребешь? Туда не то что уборочная машина — дворник с метлой не доберется. Отсюда и грязь. А машин почему столько? Потому что народ хорошо живет, любой лох может себе позволить какое-нибудь корыто на колесах, о котором раньше и мечтать не мог. Так что не ной, Миха! Утешайся тем, что при Советской власти тебе за твои дела давно бы уже вышка обломилась, а сейчас ты в полном порядке — орел, блин, да и только!

Медведь задумчиво пошевелил тяжелой челюстью.

— А все равно раньше лучше было, — упрямо заявил он. — Ты вспомни молодость лихую! Смотаешься на рынок, челноков бомбанешь, и все в ажуре — и бабок полный карман, и сам себе голова. А теперь сиди тут, как этот, жди у моря погоды…

С этим Злой спорить не стал.

— Да, — сказал он мечтательно, — были времена…

— Раньше были времена, а теперь моменты, — ввернул Медведь.

Они помолчали, думая каждый о своем и в то же время оба об одном и том же. Медведь, всю жизнь действовавший по принципу «сила есть — ума не надо», просто грустил о добрых старых временах, тихо недоумевая, как это вышло, что он, крутой пацан, гроза района, стал обыкновенным мальчиком на побегушках у какого-то доморощенного олигарха, который даже не всегда его узнаёт. Времена как-то незаметно переменились. Кулаки и верные стволы теперь были не так востребованы. В финансовом отношении Медведь ничего не потерял; наоборот, бабок стало больше, а вот удовольствия от них — меньше, намного меньше.

Злой, в отличие от Медведя, хорошо понимал, что именно переменилось в окружающем мире. Он понимал причины этих перемен и даже предвидел некоторые заранее. Он много раз пробовал начать все с нуля, выбиться в бизнесмены, но тщетно. Его кидали партнеры, он постоянно ошибался, вкладывая деньги в пользующийся ажиотажным спросом товар, который на следующий день вдруг становился никому не нужным. В тот единственный раз, когда дело, казалось, пошло на лад, Злого свалил с ног и оставил без гроша за душой дефолт девяносто восьмого года, после которого он так и не оправился. Злого потому и прозвали Злым, что он злился на весь мир за свои неудачи.

Да и как тут было не злиться? Сопливые щенки ныне спокойно процветали — платили налоги, разъезжали в дорогих тачках с персональными водителями, носили костюмчики «от кутюр» и, когда при встрече Злой протягивал им руку, долго морщили лоб, будто бы мучительно стараясь припомнить, кто это такой. А Злой, которому все они в подметки не годились, в свои тридцать пять лет продолжал стрелять, выслеживать и бить морды — одним словом, быковать, играть в салочки с законом. А такие игры, пропади они пропадом, всегда кончаются одинаково…

Хотя, спору нет, хозяин им с Медведем попался неплохой: платил хорошо и вовремя, не скупился, если что, на премиальные, не заставлял попусту рисковать, а когда здоровался с ними, простыми охранниками, никогда не забывал улыбнуться.

А с другой стороны, Медведь, конечно, был прав: здороваясь с ними, улыбаясь и даже пожимая руки, господин Гронский далеко не всегда понимал, с кем именно здоровается. Когда Медведь впервые об этом сказал, Злой специально понаблюдал за хозяином и убедился: ну точно, так и есть! Людей, с которыми здоровался — не равных себе, естественно, а мелкую сошку вроде охраны или банковского персонала, — Гронский узнавал примерно три раза из пяти. А имя того, кому лучезарно улыбался, мог вспомнить и того реже. Потому, наверное, и заставлял весь персонал носить на груди таблички с именами и фамилиями…

Впрочем, этих двух парней не могла обмануть сияющая улыбка Александра Антоновича Гронского. Они выполняли для шефа самую грязную работу. Жена Гронского, эта капризная, истеричная сучка, сбежала от него за тридевять земель, как только начала понимать, за кого вышла замуж. Но то, что знали о ее благоверном Злой и Медведь, не привиделось бы этой дуре даже в самом страшном сне.

Такая осведомленность в делах всемогущего шефа, разумеется, в перспективе не сулила Медведю и Злому ничего хорошего. Чтобы понять это, нужно было лишь чуточку подумать. Но Медведь думать не умел, предпочитая выполнять приказы, а в отсутствие таковых жить, что называется, «по понятиям». Злой же, хоть и многое понимал, не видел приемлемого выхода из сложившейся ситуации. Бежать на край света, бросив все, — это не выход, тем более что Гронский, если захочет, из-под земли достанет. Да и от чего, собственно, бежать? От хорошего оклада? От московской квартиры и дорогой тачки? А что хозяин — сволочь, так кто не сволочь?

Понимая, что уже не может изменить свою жизнь, Злой спокойно плыл по течению, чтобы тихо слинять, когда по-настоящему запахнет жареным.

Два динозавра, выползшие из хаоса горбачевской перестройки, сидели в салоне громоздкого и архаичного, тоже похожего на динозавра, японского джипа и поджидали добычу, которая что-то не спешила появляться.

— Нету нашего козла, — вторя мыслям Злого, сказал Медведь. — Зуб даю, он уже не нарисуется. Сдох где-нибудь в канализации, как крыса. Дерьмом захлебнулся и сдох. Буль-буль…

— Плюнь через плечо, — откликнулся Злой. — Слышал, что Соленый сказал? Если клиент не появится, лезть за ним под землю. Вот тебе и «буль-буль»…

Медведь скривился.

— Там же, наверное, воняет, — сказал он, поразмыслив с минуту.

— А то, — не стал утешать его Злой.

— Блин, — с чувством произнес Медведь. — Хотя, братан, по мне так лучше в канализацию, чем вот так-то сидеть. Так можно и геморрой заработать. А что? Очень просто. Раз — и шишка тут как тут…

— Мишка косолапый по лесу идет, — сказал на это Злой. — Шишки собирает, песенку поет… Все-таки ты, Медведь, редкая дубина. Реликтовая. В канализацию ему захотелось! Да ты представляешь, какой под нами лабиринт? Это называется «пойти и не вернуться». Была такая книжка, — добавил он зачем-то.

— Ну, нас-то в любом случае не спросят, хотим мы туда идти или нет, — резонно заметил Медведь. — Интересно все-таки, что он там делает, этот лох?

— Мне это не интересно, — заявил Злой. — Мне, Михед, интересно другое: почему этим интересуется шеф? Ты же знаешь, что он зря ничего не делает.

— Значит, надо, — как всегда, глубокомысленно заключил Медведь. — Тебе-то что? Твое дело маленькое: сиди, глазей по сторонам и не задавай тупых вопросов.

— Тупых? — переспросил Злой.

— Все равно никто на твои вопросы не ответит!

Эти слова показались Злому неожиданно мудрыми.

Возразить было нечего, да и особого смысла в том, чтобы спорить с Медведем, Злой не видел. Если уж дискутировать на эту тему, то не с напарником, а с самим шефом, господином Гронским, по приказу которого они здесь торчат…

— Москва, — снова завел старую шарманку Медведь, — столица… Центр. До Госдумы доплюнуть можно, а ты только погляди, какие экземпляры тут шатаются! Вот скажи ты мне, братан, куда ментура смотрит?

Злой посмотрел туда, куда указывал Медведь, и хмыкнул: экземпляр действительно был еще тот. Какой-то тип, похожий на ожившего мертвеца из фильма ужасов, двигался прямо посередине проезжей части — не шел, а шатался, выписывая кренделя обутыми в ободранные туристские ботинки непослушными ногами. Комья грязи налипли на его старую, сильно потрепанную кожанку и заслуженные джинсы. На боку у этого чучела висела потерявшая форму сумка, имевшая такой вид, словно в нее годами собирали пищевые отходы. По взъерошенным волосам стекала дождевая вода, промывая дорожки в слое серой грязи, что покрывала заросшую густой щетиной физиономию с безумными, красными, как у лабораторной крысы, глазами. На лбу чернела запекшаяся ссадина, но страшнее всего были руки, покрытые жуткой черно-багровой корой подсохшей крови пополам с грязью.

При этом, как ни странно, человек не производил впечатления опустившегося бомжа. Одежда на нем была хоть и грязная, но в остальном вполне приличная — не подобранные на помойке обноски с чужого плеча, а свои, родные тряпки, пусть старые, но еще, что называется, справные. Слипшиеся от дождя и грязи волосы торчали как попало, но беспорядок, в котором они пребывали, не мог скрыть того обстоятельства, что над ними не так давно потрудился парикмахер. Щетина, грязь и заплетающаяся походка, таким образом, свидетельствовали не об образе жизни, а о каком-то разовом происшествии, наподобие попойки в незнакомой компании с последующим пробуждением на городской свалке.

Злому пришло в голову, что парень, вполне возможно, сидит на игле. Только он никак не мог вообразить себе наркоманский притон настолько грязный, чтобы оттуда можно было выбраться в таком вот виде. Можно было подумать, что этот тип развлекался в свежевырытом котловане или, скажем, в канализационном коллекторе…

Подумав о коллекторе, Злой как будто прозрел.

— Елки зеленые! — воскликнул он. — Ну мы и лохи! Это ж наш клиент!

— Гонишь, — усомнился Медведь.

— Глаза разуй, — посоветовал ему Злой.

Медведь последовал этому дельному совету и внимательно всмотрелся в приближающееся красноглазое чудище. И с каждым шагом, сделанным Дмитрием Крестовским в их направлении, все больше убеждался, что это именно он. Но поверить было трудно! Беспорядок в одежде, красные глаза и щетина — это было еще полбеды. За время своего отсутствия Крестовский сбросил килограммов пять, если не все десять.

Глядя на него, Злой тихо порадовался отсутствию в пределах прямой видимости ментов. Медведь был прав: такие красавцы не имеют права свободно разгуливать по самому центру российской столицы, и патрульные не упускают случая им об этом напомнить. Солоницын приказал не спускать с клиента глаз, если тот вдруг появится, а как выполнить этот приказ, если дурака заметут? Что, лезть за ним в ментовку? Слуга покорный! Лучше уж точно в канализацию…

Крестовский приблизился вплотную. Он протиснулся между капотом джипа и багажником впереди стоящей машины, скользнув по лицам сидящих в джипе людей пустым, невидящим взглядом, и все той же неровной, заплетающейся походкой двинулся по дорожке через сквер к своему подъезду. Теперь Злой видел, что парень вовсе не пьян и не обколот, а просто смертельно устал — так устал, как сам Злой не уставал, пожалуй, ни разу в жизни. Он опять порадовался — на этот раз тому, что клиент жив, несмотря ни на что (интересно все же, несмотря на что именно?), и что лезть под землю на поиски его трупа теперь не придется.

Проводив Крестовского взглядом до самого подъезда и подождав, пока за ним захлопнется дверь, Злой вынул из держателя на приборной панели мобильный телефон и набрал номер начальника службы безопасности Солоницына.

То, что должно случиться, случается рано или поздно. Так произошло и с Дмитрием Крестовским: исчерпав отпущенный ему лимит везения, он наконец заблудился в подземном лабиринте.

Преодолеть вертикальный колодец, который Дмитрий обнаружил в тупике заваленного взрывом коридора, оказалось еще труднее, чем он думал. Он лез, подтягивался, протискивался, ужом проползая между торчащими вкривь и вкось бетонными глыбами. Края их, не подверженные воздействию дождя и ветра, до сих пор сохранили первозданную остроту. Кое-где металлические скобы лестницы отсутствовали напрочь, и Дмитрию приходилось использовать эти обломки в качестве опоры. Обломки начинали шевелиться и раскачиваться, как живые, со скрежетом терлись друг о друга, а некоторые, будто только того и ждали, срывались и падали вниз. Тогда Крестовский замирал, вжавшись в корявый бетон, и с сильно бьющимся сердцем считал удаляющиеся клацающие удары, которыми сопровождался путь упавшего обломка к далекому дну колодца. Именно здесь, цепляясь немеющими пальцами за шершавые от ржавчины шаткие скобы, он ощутил, как на самом деле тонка грань между жизнью и смертью. От него сейчас мало что зависело. Сотрясение, вызванное падением потревоженного им обломка, могло вызвать новое падение, даже обвал, который смел бы его с ненадежного насеста и в два счета доставил к начальной точке маршрута в виде окровавленного, лохматого тюка, набитого истерзанным мясом и раздробленными костями.

Когда до верхнего края колодца оставалось каких-нибудь полтора метра, глыба, на которую Дмитрий поставил ногу, качнулась, дрогнула, с сухим скрежетом вывернулась из гнезда, в котором до сих пор сидела, как расшатанный зуб в десне, и тяжело ухнула вниз. Первый же удар о препятствие вызвал обвал. Темный колодец заполнился грохотом рушащихся обломков и густыми клубами пыли, которые один за другим лениво вползали в отбрасываемый фонарем световой конус. Кусок бетона, к счастью не слишком крупный, ударил по голове, содрав кожу. Наполовину оглохший, с запорошенными пылью глазами, задыхающийся, Крестовский висел на одной руке, судорожно шаря ногами по трясущимся стенкам колодца в поисках хоть какой-нибудь опоры.

Наконец носок ботинка нащупал какой-то выступ. Тем временем кончился и обвал, лишь мелкие камешки, постукивая, все еще отыскивали дорогу вниз среди хаотичного нагромождения бетонных обломков и ржавой, перекрученной арматуры. Дмитрию каким-то чудом удалось не выронить фонарь. Он посветил вниз, но в первый момент не увидел ничего, кроме густой клубящейся пыли. Она забивала горло и щекотала ноздри, вызывая непреодолимое желание чихнуть. Чихать было страшно: ржавая скоба, за которую Дмитрий цеплялся правой рукой, держалась на честном слове и могла вывалиться в любой момент.

Потом пылевое облако стало рассеиваться, оседать, и луч фонарика высветил внизу сплошную беспорядочную массу бетонных глыб. Колодец был закупорен, как бутылочное горлышко; пути назад больше не было.

Дмитрий уже не раз выбирался на поверхность совсем не тем путем, каким спустился под землю, но до сих пор возможность вернуться назад по собственным следам у него всегда оставалась. И он пользовался этой возможностью, когда ему случалось зайти в глухой тупик, откуда не было другого выхода.

И вот обратная дорога отрезана. А что, если там, впереди, как раз и есть глухой тупик? Что тогда — конец?

С некоторым удивлением Дмитрий обнаружил, что это не так уж и страшно. Бояться имеет смысл, когда есть хоть какой-то выбор: направо пойдешь — коня потеряешь, налево пойдешь — буйну головушку сложишь… А когда выбора нет, когда остается только одно — идти вперед, страх перестает иметь значение, сжимается в ледяную крупинку и закатывается в самый дальний уголок сознания.

Дмитрий еще немного повисел, растопырившись в странной позе и привыкая к этому новому для себя ощущению полного равнодушия к смерти, а затем снова взял фонарик в зубы и полез наверх.

Наверху обнаружился неожиданно просторный зал с низким потолком, который опирался на толстые бетонные колонны. Колонн было множество, и из-за этого создавалось впечатление, будто Дмитрий попал в какую-то подземную церковь или тайное прибежище масонов. На деле все, естественно, было куда прозаичнее: несколько пустых железных бочек из-под горючего и парочка сломанных, наполовину сгнивших тарных ящиков красноречиво свидетельствовали об истинном назначении этого места.

В центре зала возвышался какой-то мощный фундамент с торчащими из него ржавыми крепежными болтами. По всей видимости, здесь стояло какое-то оборудование — вероятнее всего, мощный генератор, который должен был обеспечивать электроэнергией расположенные внизу, разрушенные и похороненные направленным взрывом.

Думая об этих взрывах, Дмитрий постарался припомнить какие-нибудь сообщения или давние слухи о подземных толчках в центре Москвы, но так ничего и не вспомнил. Тогда он решительно выбросил из головы все посторонние мысли и сосредоточился на поисках выхода.

С низкого потолка в углу свисал давно уже ни к чему не присоединенный вентиляционный короб. Увы, он был таким узким, что в него не протиснулся бы даже подросток. К сожалению, те, кто налаживал здесь систему вентиляции, никогда не смотрели фильмов, герои которых выбираются из всевозможных ловушек именно по вентиляционным трубам. А может быть, наоборот, смотрели и намеренно сделали трубы узкими — не для того, конечно, чтобы отсюда нельзя было выбраться, а, наоборот, для того, чтобы сюда было невозможно залезть.

В противоположном углу луч фонарика выхватил из темноты ворота наподобие гаражных — широкие, рассчитанные на грузовик, с прорезанной в правой створке низенькой дверцей. Дверца была оснащена мощным засовом — естественно, отодвинутым и намертво приржавевшим к заросшим мохнатой грязью петлям — и глазком, который служил дополнительным намеком на секретность когда-то расположенного здесь объекта. Дмитрию удалось сдвинуть металлическую пластинку, которая закрывала глазок. Он приник к круглому отверстию в побитом ржавчиной металле, но, как и следовало ожидать, ничего не увидел.

Попытка открыть дверь ни к чему не привела — дверь была заперта снаружи, а может быть, и заварена. Помянув недобрым словом русское начальство, испокон веков отличавшееся стремлением понавесить повсюду замков, а все ключи сложить к себе в карман, Дмитрий просунул в глазок сначала палец, а затем и свой проволочный крючок. Металлический прут ушел в темноту, не встретив сопротивления. Что ж, по крайней мере, теперь можно было не опасаться, открыв дверь, упереться в сплошную массу слежавшейся, твердой как камень земли.

Дмитрий опустил на пол сумку, крючок и фонарик, поплевал на ободранные ладони и взялся за кувалду. Он, всегда чуравшийся физического труда, за время своих скитаний под землей сделал множество открытий. В частности, ему удалось опытно-экспериментальным путем установить, что кувалда — великолепный инструмент, которым при умелом обращении можно свернуть горы.

Горы не горы, а какой-то несчастной двери, сделанной из наваренной на металлические уголки листовой жести, перед таким натиском было не устоять. Грохочущие удары падали один за другим, в зале гудело гулкое эхо; кувалда размеренно взлетала и опускалась, временами выбивая из железа длинные красноватые искры. Прогибаясь, старая жесть крякала, скрипела и скрежетала. Вот лопнул один сварной шов, за ним другой; железный лист начал понемногу отходить от рамы. Дмитрий ударил еще раз, угодив по раме, ржавые петли не выдержали, обломились, и изувеченная дверь с грохотом провалилась в темноту, открыв черный прямоугольный проем.

Крестовский подобрал свою амуницию и вышел. Очутившись в широком тоннеле, он оглянулся и посветил фонариком на ворота. «Предъяви пропуск в развернутом виде!» — было написано на них немного архаичным шрифтом. Ничего иного Дмитрий, собственно, и не ожидал. Вместо пропуска он показал воротам средний палец, повернулся к ним спиной и зашагал по коридору.

Тоннель вел наверх; когда-то он служил дорогой для грузовиков, которые снабжали генератор горючим, а значит, должен был все так же плавно, без фокусов и сюрпризов, вывести на поверхность. Часы показывали шесть вечера, все тело ныло от усталости, и Дмитрий решил: так тому и быть. На сегодня с него довольно приключений. Жаль, конечно, что он чуть было не погиб, пробираясь в этот пустой, совершенно ненужный ему тоннель, где не было и не могло быть ничего интересного, но что поделаешь. Главное, что удача по-прежнему с ним.

«Хороша удача, — подумал Крестовский, поправляя на спине сползающую кувалду. — Потерять все, неделями скитаться под землей, выползая на поверхность только по ночам, не видеть дневного света, жрать всухомятку, грязными руками — это, по-твоему, удача?!»

Тем не менее он понимал, что ему повезло. Снова удалось избежать смерти, и опять, в который уже раз, он нашел путь на поверхность, выйдя из глухого, казалось бы, тупика, — ну что это, если не удача? А потеря квартиры к везению или невезению отношения не имела. Когда садишься играть с шулерами, удача тут ни при чем. Их главное правило гласит: «Лох всегда проигрывает». Исключений из этого правила не бывает, как не бывает исключений из закона всемирного тяготения. Может ли человек, выпрыгнув из окна, считать неудачей то, что он шмякнулся на асфальт, а не взлетел к облакам? Тут все просто: не хочешь разбиться — не прыгай, не хочешь проиграться в пух и прах — не садись играть в подозрительной компании…

Воспоминания о том, как его обобрали до нитки, больше не вызвали приступов отчаяния. У него теперь были другие поводы для переживаний, другие цели и приоритеты; незаметно для себя он здорово изменился — так, по крайней мере, казалось ему самому.

Он шел, думая о всякой всячине, уверенный, что идет навстречу вечернему небу и свету московских улиц, но не тут-то было. За очередным изгибом тоннеля под ноги ему начал попадаться подозрительный мусор — куски бетона, комья земли, битый кирпич и прочая дрянь, неизменно сопутствующая как возведению инженерных сооружений, так и их разрушению.

Дорогу преграждал мусорный вал высотой по грудь, а за валом луч фонарика уперся в глухую стену монолитного бетона — скорее всего, это был фундамент какого-то большого здания. На груде мусора валялась перевернутая кверху единственным колесом строительная тачка, вся в потеках засохшего цементного раствора; случайно задетая ногой пластмассовая каска с большой треугольной дырой на темени, бренча, откатилась в сторону.

Дмитрий длинно, с большим чувством выругался. Обращенная к равнодушному бетонному монолиту матерная брань прозвучала жалко и неуместно, как писк комара, которого вот-вот расплющит в лепешку о радиатор несущегося на бешеной скорости грузовика. Крестовский достал термос, допил остатки холодного кофе, плюнул на стену и двинулся в обратный путь — примерно в полукилометре отсюда он видел в полу тоннеля чугунную решетку наподобие тех, которыми закрывают колодцы ливневой канализации.

Так начались его почти шестидесятичасовые блуждания под землей без воды и пищи. Он пил из луж и подземных ручьев, не имея ни малейшего представления о том, насколько это опасно. Ему то и дело встречались хозяева подземелья — жирные, наглые крысы. Пистолет по-прежнему лежал в кармане, но Дмитрий не стрелял: он еще не настолько оголодал, чтобы охотиться на эту мерзость. К счастью, запасных батареек хватало, так что он хотя бы видел, куда идет, и мог выбирать дорогу, а не бродить вслепую. На этот раз ему не повезло: его занесло в ту часть лабиринта, которая сильнее всего пострадала во время перестройки центра. Подземные коридоры никуда не вели, заканчиваясь тупиками; вертикальные шахты были завалены или просто упирались в глухие бетонные перекрытия. Он едва не утонул в каком-то заброшенном коллекторе и мало-помалу свыкся с мыслью, что ему отсюда уже не выбраться.

Пошли уже третьи сутки с тех пор, как он в последний раз спустился под землю. Дмитрий плохо помнил, как он очутился на пересечении двух узких, сводчатых коридоров, выложенных плоским красным кирпичом. Вспоминался какой-то широкий колодец, в который он свалился, не заметив его разверстой пасти, затем затопленный почти доверху тоннель, по которому пришлось ползти на четвереньках, то и дело хлебая гнилую водицу. Потом потолок стал выше, и он побрел по колено в воде. Постепенно под ногами стало сухо; затем на пути встала вкривь и вкось сколоченная из толстых досок перегородка. Доски оказались совсем гнилыми, он вышиб перегородку плечом и, в клубах вонючей пыли, весь в трухе, мешком вывалился в какой-то коридор. Сначала ему показалось, что он опять падает в колодец и на этот раз обязательно свернет себе шею, но это оказался не колодец, а именно коридор, просто пол здесь был почти на метр ниже, чем в тоннеле, по которому он сюда пришел.

Этот коридор и привел его к перекрестку. В месте его пересечения с другим точно таким же коридором обнаружился маленький круглый зал с куполообразным потолком, похожий на внутренность какой-нибудь колокольни или сторожевой башенки. Здесь силы окончательно покинули Дмитрия, и он присел отдохнуть.

Он сидел, привалившись лопатками к сухой кирпичной стене и гадая, почему это место кажется ему таким знакомым. Может, он уже бывал здесь раньше? Просто вышел сюда с другой стороны, вот и не узнал сразу…

Нет, тут было что-то другое. Он никогда не видел этого места, но тем не менее знал о его существовании и не раз представлял себе, как оно выглядит. Эта накрытая куполом кирпичная труба с четырьмя сводчатыми арками коридоров что-то ему напоминала, как будто он где-то слышал об этом месте или, может быть, читал…

Читал, да… Ну конечно же! «Коридоры оные пересекаются крестом, потолок же имеют сводчатый, как в склепе, а крест сей накрыт сверху как бы куполом, на манер церковного. В каковой купол не худо бы вмуровать крюк покрепче да повесить на тот крюк добрую люстру, дабы салом свечным на пальцы не капать. Проход же, в коем тот ларец хранится, пометил я, не мудрствуя лукаво, своею монограммой…»

Черт подери!

Дмитрий лихорадочно зашарил лучом фонарика по стенам и шарил до тех пор, пока не увидел нацарапанные чем-то острым на уровне лица знакомые инициалы: «Д. А. К.».

Даже сейчас он все еще не мог до конца поверить в то, что клад действительно существует. Мысли о шутке, о жестоком розыгрыше вернулись и начали одолевать его с новой силой. Он, словно наяву, видел пустой тайник, на стене которого шкодливой рукой неугомонного предка написано что-нибудь насмешливое, обидное, а то и просто изображен кукиш величиной с голову взрослого человека. Дмитрий даже не мог предположить, что он сделает, если наткнется на что-нибудь в этом роде. Ну, Дмитрию Аполлоновичу-то он уже наверняка ничего не сможет сделать. Этому весельчаку даже на могилу не плюнешь — черт знает где она, эта могила, в каких экзотических краях, в каких горах, в каких джунглях…

Был только один верный способ выяснить, существует на самом деле легендарный клад или все это — не слишком умная выдумка осатаневшего от безделья отставного гвардейца. Помедлив еще немного, чтобы собраться с силами, Крестовский встал, опираясь на кувалду, как на костыль, и решительно направился в помеченный инициалами Дмитрия Аполлоновича коридор.

…На поверхность — вернее, в один из вспомогательных тоннелей метрополитена — он выбрался четыре часа спустя. Еще через час, счастливо избежав встречи с милицией, у которой наверняка возникла бы к нему масса ненужных вопросов, он добрел до своего дома, поднялся на третий этаж, отпер знакомую дверь и, как был, не сняв грязной одежды и не умыв лица, ничком повалился на кровать.

Крестовский спал без малого сутки, и все это время под его окнами, сменяя друг друга, дежурили охранники Гронского. Проснувшись, Дмитрий почувствовал зверский голод. В холодильнике было шаром покати; тогда он отправился в ванную, откуда вышел через полчаса не то чтобы заново родившимся, но чистым, посвежевшим и гладко выбритым.

Денег у него, богача, свежеиспеченного миллионера, не было ни гроша. Недолго думая, он выкопал из ящика комода старинные золотые часы-луковицу, принадлежавшие некогда прадеду, а после него — деду и отцу Дмитрия, и небрежно опустил их в карман своего франтоватого полупальто.

Часы он отнес в ломбард, а на вырученные за семейную реликвию деньги плотно пообедал в хорошем ресторане. Судьба часов его не волновала: он знал, что выкупит их не позднее чем через месяц.

Приведя себя таким образом в полное согласие с окружающим миром, Дмитрий Крестовский, миллионер, приобрел в газетном киоске телефонную карточку и вошел в будку таксофона. Номер нужного телефона, добытый почти месяц назад, в самом начале поисков, и записанный на бумажке, лежал в кармане пальто. Дмитрий извлек ее оттуда и стал набирать этот номер, не подозревая, что за каждым его движением пристально следят чужие недобрые глаза.

На следующий день состоялась историческая встреча Крестовского с коллекционером Маевским. К месту этой встречи Дмитрия сопровождал почетный, хотя и тайный эскорт в составе Медведя и Злого. Их огромный черный джип был виден за версту, но, окрыленный удачей, Дмитрий даже не предполагал, что за ним могут следить.

Солидный, как пирамида Хеопса, и престижный, как само богатство, золотистый «бентли» мягко затормозил у порога картинной галереи. Сидевший справа от водителя охранник в угольно-черном костюме и белоснежной рубашке выскочил наружу едва ли не раньше, чем машина окончательно остановилась, и первым делом раскрыл большой черный зонт — над Москвой опять висело серое одеяло туч и сеялся мелкий холодный дождик.

Одной рукой распахнув дверцу, охранник предупредительно держал зонт над головой пассажира, пока тот выбирался из роскошного кожаного салона. Пассажир улыбнулся охраннику ослепительной доброжелательной улыбкой, отобрал у него зонт и помог выбраться из машины своей спутнице — миловидной брюнетке с великолепной фигурой и внешностью фотомодели. На брюнетке было умопомрачительное платье, на шее и в мочках ушей колючими звездами поблескивали бриллианты. Редкие прохожие, которых затрапезная одежда и темные зонты делали похожими на ожившие и отправившиеся погулять грибы-поганки, скользили по этой паре равнодушно-завистливыми взглядами. Москву давно не удивишь богатством — в этом городе ворочают миллиардами долларов.

Отпустив машину, Александр Антонович Гронский подал руку своей спутнице и вместе с ней начал неторопливо подниматься по пологим гранитным ступеням широкого крыльца. Откуда-то слева несколько раз подряд сверкнула голубоватая молния фотовспышки. Гронский повернул в ту сторону голову и улыбнулся, давая запечатлеть себя в наиболее выгодном виде. Вспышка сверкнула снова; Александр Антонович не сомневался, что скоро их с Аленой фото появится в каком-нибудь модном журнале. На презентацию было приглашено много народу, в том числе и некоторые знаменитости, но перед улыбкой Александра Антоновича не мог устоять ни один редактор: если его фото попадало в редакционный компьютер, это означало, что оно непременно будет опубликовано.

На входе Гронский предъявил охраннику галереи пригласительный билет, пропустил вперед Алену, сложил зонт и вошел внутрь. Его спутница была не в духе, и Александр Антонович от души понадеялся, что на презентации не будут подавать спиртное.

Алена до сих пор не могла забыть ссоры, произошедшей между ними на курорте. Это была первая ссора в их совместной жизни, и Гронский очень надеялся, что она же станет последней.

А произошло следующее.

Позвонил Солоницын и доложил, что клиент, то бишь Дмитрий Крестовский, после почти трехдневного отсутствия соизволил наконец объявиться на поверхности земли. Раздобыл немного денег в ломбарде, пообедал в ресторане, сделал звонок из уличного таксофона, а на следующий день встретился с каким-то типом, который, как удалось выяснить, оказался господином Маевским — известным в определенных кругах коллекционером антиквариата.

Солоницын был прекрасным работником, но фантазия у него была, как у утюга или, скажем, у холодильника. Он предположил, что с антикваром Крестовский встретился, имея в виду продать ему кое-что из своего имущества, пока его не отобрали вместе с квартирой. На вопрос Гронского, при чем тут в таком случае затяжные одиночные прогулки по канализационным трубам, Солоницын ответить затруднился, невразумительно пробормотав что-то о съехавшей набекрень крыше.

Крыша крышей, но что-то здесь было не так.

Александр Антонович Гронский, в отличие от начальника службы безопасности своего банка, на отсутствие воображения никогда не жаловался. Бизнесмен в России просто обязан быть аферистом, а аферист без фантазии — это не аферист, а жалкий неудачник. И Гронский почти мгновенно предположил самое невероятное: Крестовский ищет клад. А если учесть, что он уже встречался с Маевским, значит… Неужели нашел?!

Вот тут-то, в момент наивысшего нервного и умственного напряжения, из ванной вышла Алена — в чем мать родила, если не считать тяжелого золотого ожерелья, которое она именовала «бусиками».

— Как ты думаешь, — ластясь к Александру Антоновичу, проворковала она, — в этом можно пойти на пляж?

— В купальнике удобнее, — рассеянно отозвался Гронский, безотчетно отодвигая ее в сторонку, чтобы не мешала думать. — Собирай вещи, мы возвращаемся в Москву.

— В какую еще Москву? — возмутилась Алена. — Мы же только что приехали! Ни в какую Москву я не полечу!

Это было сказано тоном, который еще оставлял возможность обратить все в шутку. Но Гронскому было не до шуток.

— Тогда я полечу один, — сказал он и встал, стряхнув с шеи Аленину ладонь.

Конечно, она обиделась и продолжала дуться до сих пор, чем сильно вредила себе в глазах Александра Антоновича.

Из-за Алениного дурного настроения и вызванных им капризов («Куда я поеду? Ты же видишь, мне совершенно нечего надеть!») они немного опоздали к началу презентации. Когда Гронский, пропустив Алену вперед, вошел в зал, штатный искусствовед галереи, пожилая дама с двойным подбородком и орлиным носом, который выдавал ее происхождение едва ли не лучше, чем ярко выраженный еврейский акцент, уже заканчивала свое выступление. Публики было немного; Гронский осмотрелся, увидел картины и понял почему. У него возникло острое желание бежать отсюда со всех ног, и он подозревал, что такое желание испытывает добрая половина присутствующих.

Автор выставки, «молодой» художник лет сорока с хвостиком, чья окладистая русая борода казалась ненастоящей, принял поздравления и букеты, сказал несколько ответных слов и отправился общаться с приглашенными журналистами, которые все как один имели странный, скучающий и озадаченный вид. Затем в зале возникли подносы с шампанским, и журналисты и гости немного оживились.

Алена, которая, к большому облегчению Гронского, углядела среди гостей знакомую по фитнес-клубу, схватила с проплывающего мимо подноса бокал и была такова. Александр Антонович сразу о ней забыл: у него были дела поважнее, чем выслушивать трескотню двух увешанных бриллиантами сорок.

Скрестив руки на груди, всем свои видом выражая крайнюю степень сосредоточенного созерцания и задумчивости, он стоял напротив самой большой картины и исподтишка оглядывал зал. Маевский находился в дальнем углу; Александр Антонович деликатно покашлял в кулак, с показной неохотой оторвался от разглядывания занимавшего полстены живописного кошмара и начал неторопливо переходить от полотна к полотну, постепенно смещаясь в ту сторону, где заметил антиквара.

Зачем он это делает, зачем вообще явился сюда, Гронский и сам не вполне понимал. Он чувствовал настоятельную потребность как-то прощупать коллекционера, но, как именно это сделать, не знал. Служба безопасности банка не спускала с Маевского глаз, но что толку? Крестовский с ним больше не контактировал, а сам коллекционер, естественно, даже и не думал обнародовать содержание состоявшейся между ними беседы.

Продолжая краем глаза следить за антикваром, Александр Антонович заметил в другом углу молодую женщину, которая о чем-то негромко беседовала со здешним искусствоведом — той самой дамой с двойным подбородком, носом и акцентом. Гронский заметил, что пожилая дама говорит со своей собеседницей явно снизу вверх, как с большим начальством или признанным авторитетом.

Впрочем, ее собеседница была из тех женщин, на которых всегда смотрят немного снизу вверх, даже будь они полными клиническими дурами. Причиной тому была ее внешность, которую отлично дополнял и подчеркивал умело и со вкусом подобранный костюм — явно очень дорогой и прекрасно сшитый, но все-таки костюм, а не вечернее платье. По сравнению с ней даже Алена в своем шикарном туалете и бриллиантах смахивала на базарную торговку, по случаю выхода в люди нацепившую любимые пластмассовые бусы. «Бусики», — мысленно поправился Александр Антонович.

Гронский не понимал, почему ему так трудно отвести от этой женщины взгляд. Она не так уж и молода — почти наверняка за тридцать, не чета тем девчонкам, которых с некоторых пор предпочитал Александр Антонович. К минусам этой дамы следовало отнести и печать интеллекта, лежавшую на всем ее облике. Женщин с интеллектом Гронский сторонился — по его твердому убеждению, бабам думать не полагалось. А уж если к интеллекту прилагается характер — это уже такая гремучая смесь, что безопаснее спать в пороховом погребе с зажженной сигаретой в руке, чем жить с такой женщиной…

Тем не менее она была чертовски хороша, и смотреть на нее было куда приятнее, чем на развешанную по стенам вызывающе грубую, нарочито бессмысленную мазню. Все-таки, шутливо обещая равнодушной к искусству Алене встречу с прекрасным, Александр Антонович не лгал. Неизвестно, как Алена, а сам он действительно нашел, на что посмотреть.

Он уже начал подыскивать повод завязать знакомство (была не была; черт с ним, с интеллектом, вы только посмотрите, какая красота!), когда коллекционер Маевский, уже собравший вокруг себя небольшую кучку народу, громко, никого не стесняясь, позвал:

— Ирина Константиновна! Ирина Константиновна, душа моя, присоединяйтесь к нам! Послушайте, вам как искусствоведу это будет интересно. Софья Ефремовна, голубушка, прошу вас!

Ирина Константиновна — так, оказывается, звали красавицу, на которую загляделся Гронский, — мимолетно, но очень красноречиво улыбнулась. Так улыбается человек, который готов простить ближнему его маленькую слабость, очередного проявления которой, как он ясно видит, уже не избежать. Носатая Софья Ефремовна сделала губами пренебрежительное «пф!», но противиться приглашению не стала — тоже, по всей видимости, хорошо изучила господина Маевского и понимала, что вот так запросто от него не отвяжешься.

Гронский подошел поближе. Теперь, оставаясь в стороне от окружившей Маевского группы, он мог слышать каждое слово, которое произносилось в том углу.

— Так вот, господа, — оживленно вещал коллекционер, — со мной на днях приключился забавнейший казус. Как говорится, и на старуху бывает проруха! Вообразите себе ситуацию: я сижу у себя дома, пью кофе, и вдруг мне звонит какой-то молодой нахал и предлагает встретиться, как он выразился, по интересующему меня делу!

Александр Антонович насторожился. Неужели тот молодой нахал, о котором во всеуслышание рассказывает коллекционер, и есть Дмитрий Крестовский? Да быть того не может! А если это так, если речь действительно о нем, получается, что ничего достойного внимания он под землей не нашел и предложение его Маевского позабавило — просто позабавило, не более того…

Получалось, что он зря прервал отдых, погнавшись за химерой, которую породило его не в меру живое воображение.

Александр Антонович огорчился, но не настолько, чтобы просто плюнуть и уйти. Он решил дослушать до конца и, если все это действительно окажется пустой байкой, хотя бы завязать знакомство с умопомрачительной Ириной Константиновной. А вдруг ее маска «синего чулка» — это только маска? Красивой женщине часто приходится защищаться, а способов защиты существует множество — сколько женщин, столько и способов. И этот, между прочим, далеко не самый худший…

Маевский между тем продолжал болтать, и чем больше он болтал, тем интереснее становилось Гронскому. Дослушав повесть антиквара до конца, Александр Антонович забрал Алену, вызвал машину и поехал домой. Там он первым делом заперся в кабинете, вошел в Интернет и внимательно прочел все, что сумел отыскать по поводу так называемого клада Приама. Выключив компьютер, банкир Гронский еще долго сидел неподвижно, в глубокой задумчивости покусывая нижнюю губу и уставившись невидящим взглядом в потухший экран. Ему было интересно — так интересно, как не бывало уже очень давно.

На повторную встречу с Маевским Дмитрий Крестовский так и не явился. Причин тому было несколько, и все уважительные.

Прежде всего, ему не понравилось, в каком тоне Маевский с ним говорил. Весь облик известного коллекционера красноречиво свидетельствовал, что господин Маевский горько сожалеет о впустую потраченном времени, а Дмитрия считает либо неопытным и не слишком умным мошенником, либо просто больным человеком, слегка свихнувшимся под воздействием многочисленных стрессов, которые в наше время атакуют людей буквально со всех сторон. Кажется, он даже не поверил, что у Дмитрия есть что ему предложить. А может, и поверил, но не подал виду, продолжая разыгрывать из себя вполне доброжелательного, но тем не менее непоколебимого скептика. Зачем ему это понадобилось, догадаться было нетрудно: хитрец заранее, просто на всякий случай, сбивал цену. Дмитрий же, к своему великому огорчению, находился не в том положении, когда люди могут позволить себе швыряться деньгами направо и налево и давать себя обворовывать кому попало.

Всю неделю Дмитрий был очень сильно занят, отыскивая кратчайший путь к тайнику своего беспутного предка, которого теперь, будь его воля, причислил бы к лику самых почитаемых святых. Дорога, которой он выбрался на поверхность после того, как обнаружил тайник, ни к черту не годилась: она была чересчур длинной и тяжелой. Да и служебный тоннель метро, в который эта дорога выходила, был не самым подходящим местом для того, чтобы ежедневно шастать через него туда-сюда с полными карманами золота. Первая же попытка Дмитрия вернуться к месту, где был спрятан клад, едва не кончилась катастрофой: его заметили, и ему пришлось спасаться бегством. К счастью, он уже окончательно освоился в подземном лабиринте.

Найти короткую дорогу оказалось непросто, но Дмитрий и не рассчитывал, что это будет легко. За этот месяц подземелье надоело ему хуже горькой редьки, и он уже начал подумывать о том, чтобы вынести золото на поверхность и спрятать, скажем, в депозитном хранилище какого-нибудь приличного банка (только не у Гронского, конечно). Но тут возникла еще одна причина, по которой он так и не явился на повторную встречу с Маевским: Дмитрий заметил, что за ним следят.

Здоровенный черный джип, в последнее время постоянно торчавший около его дома, начал подозрительно часто попадаться ему на глаза и в других местах, так что Крестовский наконец обратил на это внимание. Он немного поэкспериментировал, катаясь по городу в наземном транспорте, и убедился, что джип следует за ним, как привязанный, куда бы он ни ехал.

Тогда он спустился в метро. Сюда джип за ним, разумеется, не поехал, зато после нескольких пересадок Дмитрий обнаружил, что некий гуманоид богатырского телосложения и с челюстью неандертальца сопровождает его во всех его передвижениях под землей. Крестовский снова выбрался на поверхность, зашел в какое-то кафе и заказал обед. Гуманоид вошел в зал спустя каких-нибудь пять минут и уселся за столик у самой двери, а еще через четверть часа напротив кафе остановился хорошо знакомый Дмитрию черный джип.

Ошибка исключалась: за ним следили, причем, наверное, уже давно. Было непонятно, что это за люди и что им нужно от Дмитрия. То есть что им нужно, понять было несложно: этот печальный мир устроен таким образом, что если здесь кому-то от кого-то что-то нужно, то это почти наверняка деньги. Конечно, возможны и другие варианты, но, поскольку Дмитрий Крестовский не был молодой симпатичной девушкой, он мог не опасаться, что за ним следят с целью похитить и насильно выдать замуж. А все остальное, что ни возьми, сводилось все к тем же деньгам, которых у Дмитрия вовсе и не было.

Жуя бифштекс и почти не ощущая вкуса, Крестовский в уме перебрал возможные варианты. Их набралось всего три — по крайней мере, таких, что выдерживали критику.

Во-первых, следить за ним могли те самые картежники, которые его обыграли, — пусть не они сами, так их приятели. В этом был резон: человек, сумевший за три дня собрать более ста тысяч долларов, наверняка может достать еще. А такого жирного клиента надо доить, пока не выдоишь досуха…

Во-вторых, это могли быть люди, нанятые коллекционером Маевским. Дмитрий не показывал ему вещицу, которую вынес из подземелья, ограничившись попыткой изобразить ее на бумаге, но Маевский — стреляный воробей и вполне мог смекнуть, о чем идет речь. Если он поверил, у него могло появиться вполне понятное желание завладеть всем, не дав взамен ни рубля. Дмитрий решил на всякий случай держаться от Маевского подальше — по крайней мере, до тех пор, пока вопрос о том, кто за ним следит, не прояснится.

И, наконец, в-третьих, ребята из черного джипа могли работать на Гронского. Хотя этот, последний вариант казался Дмитрию не самым правдоподобным. Зачем Гронскому за ним следить? Все необходимые документы, позволяющие Александру Антоновичу вступить в законное владение квартирой Крестовского по истечении указанного срока, лежат у него в сейфе. Он уже практически получил от Дмитрия все, что хотел, и ему должно быть глубоко наплевать, сидит его должник дома, гуляет в парке, уехал в Тимбукту или вообще приказал долго жить. Нет, Гронскому слежка за ним была нужна в самую последнюю очередь.

Вспомнив о квартире, Крестовский вспомнил и о сроке, который истекал — можно сказать, уже истек.

Нужно было что-то решать, и Дмитрий, на время оставив в стороне вопрос о слежке, снова стал перебирать варианты.

Он уже понял, что быстро превратить золото в деньги не сумеет. Это ведь не простое золото, а памятники античной культуры! Стоимость этих изделий намного выше, чем цена золотого лома или даже ювелирных украшений, изготовленных в восемнадцатом-девятнадцатом веке. Это воистину бесценное сокровище, и найти человека, который дал бы за него настоящую цену, будет очень нелегко.

Это можно было бы сделать за границей, на каком-нибудь частном аукционе, но аукцион — там, за бугром, а золото — тут, в Москве. А посередке — таможня… И вообще, на это понадобится уйма времени, а его-то как раз и нет.

Можно просто забыть о Гронском, а заодно и о квартире. Раздобыть немного деньжат, снять угол, а то и вовсе переселиться в катакомбы, поближе к золоту… И жить там, как крыса, лишь изредка выползая на поверхность, чтобы пополнить запасы хлеба, дешевой колбасы и водки. Вести переговоры с антикварами, благоухая канализацией, — слуга покорный!

Существовал еще один вариант. Гронский — человек неглупый, образованный и, кажется, неплохо относится к Дмитрию во всем, что не затрагивает интересы бизнеса. Так, может быть, обратиться к нему? Посмотреть каталоги, прикинуть хотя бы приблизительную, по минимуму, стоимость этих побрякушек и погасить долг золотом. Для Гронского это станет неплохим вложением капитала. А там, глядишь, в господине банкире проснется страсть коллекционера, и он даст хорошую цену за все остальное. Чем плохо? Квартира спасена, обе стороны довольны, и ни забот, ни хлопот, ни риска…

Он посмотрел на столик у двери. Гуманоид с реликтовой челюстью уже допил свой апельсиновый сок, расплатился и встал, собираясь уходить. Дмитрий проводил его глазами и перевел взгляд на занавешенное тюлевой гардиной окно. Он увидел, как гуманоид пересекает проезжую часть улицы и садится в поджидающий его джип. Дверца захлопнулась, но джип остался на месте.

Дмитрия охватила злость. «Сволочи, — подумал он, — даже не прячутся! За кого они меня держат? Ладно, это мы еще посмотрим, кто из нас охотник, а кто дичь…»

Он подозвал официантку, расплатился и отправился звонить Гронскому, твердо намереваясь, помимо всего прочего, попросить у господина банкира защиты от подозрительных типов, которые его преследуют.

Александр Антонович чувствовал себя именинником с той минуты, как ему позвонил Крестовский — позвонил сам, по собственной воле и без какого бы то ни было принуждения.

Собственно, время для звонка было самое подходящее, поскольку месячный срок, отведенный на выплату долга, уже истек. Звонить было не обязательно: документы они заранее составили так, что присутствие Крестовского при переоформлении квартиры не требовалось. И коль скоро он все-таки позвонил, это могло означать только одно: господин Крестовский намерен расплатиться — как положено, сполна и с процентами. Денег ему взять было неоткуда, и Александр Антонович догадывался, что именно этот болван предложит в качестве оплаты.

Правда, горячее желание Крестовского встретиться с банкиром можно было истолковать и по-другому. Возможно, встреча была нужна ему, чтобы попросить об отсрочке. Гронский в данном случае был склонен пойти против им же самим установленных правил и предоставить Крестовскому отсрочку. Мало ли какие у него там, под землей, возникли проблемы! Квартира его уже никуда не денется, а терять из-за спешки и жадности такой приличный куш Александр Антонович не хотел.

А в том, что клад существует, он уже практически не сомневался. Он навел справки — не сам, естественно, а просто заплатив кому следует — и узнал, кто таков был Дмитрий Аполлонович Крестовский и чем этот деятель обессмертил свое имя. О, это был тот еще фрукт! Теперь-то Александр Антонович понял, откуда у нынешнего Дмитрия Крестовского такая тяга к сомнительным приключениям. Яблочко от яблоньки недалеко падает, вот вам и все объяснение.

Гронский сгорал от любопытства и нетерпения, снова и снова прокручивая в памяти то, что ему удалось прочесть о знаменитом «кладе Приама», найденном Шлиманом в развалинах Трои. Не факт, что это золото вообще было троянским, — Шлиман, этот торопыга, искал не столько реальный город, сколько свое романтическое представление о нем, а потому ломал и разрушал все, что этому представлению не соответствовало. И клад свой он нашел в руинах совсем другого, куда более древнего, чем Троя, поселения — так, по крайней мере, утверждали некоторые источники. А другие и вовсе были уверены, что никакого клада Шлиман не находил, а просто устроил мистификацию с целью ввести научную общественность в заблуждение. Уж очень ему хотелось мировой славы! Недаром же он до конца дней своих держал при себе какого-то англичанина, который только тем и занимался, что расписывал и приукрашивал его заслуги перед наукой, будучи самым первым на свете официально зарегистрированным пиарщиком…

Но даже в самом худшем случае, если Шлиман действительно не находил никакого клада, а просто заказал эти украшения местным ювелирам, это все равно золото. Какая разница, античное оно или нет? Ученые, академики до сих пор этого толком не знают…

Одним словом, золото Шлимана считается настоящим, поскольку никто до сих пор не доказал, что оно фальшивое. А это значит, что независимо от своей подлинности оно стоит сумасшедших денег. То есть вообще не имеет рыночной цены, но это как раз не беда: был бы товар, а цена будет. Со всем, что нынче продается и покупается, когда-то так было, все когда-то было впервые выставлено на торги или выложено на прилавок.

Размышления Гронского были прерваны звонком охранника со странной, но очень ему подходившей кличкой Злой. Злой сообщал, что клиент подъехал к банку и в данный момент входит в парадную дверь.

Александр Антонович посмотрел на часы и удовлетворенно кивнул: да, самое время. Прибыл минута в минуту. Отлично!

Дмитрий Крестовский действительно прибыл минута в минуту: когда он вошел, стрелки больших электрических часов, что висели за спиной у Гронского, с сухим, отчетливым щелчком сошлись на цифре двенадцать.

— Точность — вежливость королей, — сказал по этому поводу банкир.

— И снайперов, — не совсем удачно пошутил Крестовский.

Предложив клиенту сесть, Александр Антонович откинулся на спинку кресла и стал украдкой его разглядывать. За месяц, что они не виделись, Крестовский изменился — как-то подсох, возмужал, стал заметно жестче и увереннее в себе. Но это обстоятельство не добавило искренности улыбке Александра Антоновича.

Продолжая улыбаться, Гронский выразительно посмотрел на настольный перекидной календарь.

— Итак, — начал он, — как я понимаю, вы пришли, чтобы расплатиться.

— В некотором роде, — сказал Крестовский.

Александр Антонович погасил улыбку и посмотрел на него с подчеркнутым недоумением. Крестовский выдержал этот красноречивый взгляд, не моргнув глазом. Да, он действительно изменился, и Гронский догадывался почему.

— Будем считать, что это «да», — сказал банкир. — Или все-таки «нет»? Что-то я не вижу при вас тары, в которой могли бы поместиться сто тридцать шесть тысяч долларов.

— Вы правы, — спокойно ответил Дмитрий, — денег у меня нет.

— Ага. — Это прозвучало так, словно Гронский услышал хорошую, а главное, ожидаемую новость. — Так вы пришли просить об отсрочке?

— Не совсем так. Хотя небольшая отсрочка мне, пожалуй, не помешает.

— Знаете, Дмитрий Петрович, я что-то не до конца вас понимаю, — с улыбкой солгал Гронский, который все отлично понимал и, более того, очень надеялся именно на такой поворот беседы. — Голова у меня сегодня просто чугунная. Погода, что ли, меняется?

— Давно пора, — сказал Крестовский. — Это я не о вашей голове, а о погоде. Лето скоро, а весны все нет.

— Да, бежит времечко, — вздохнул банкир.

— Я помню о сроке, — поняв намек, заявил Крестовский. — Денег у меня нет, но я мог бы предложить вам в качестве оплаты кое-что другое.

— Кое-что?..

— Золото.

— Золото?

Александр Антонович произнес это слово так, словно оно было ему незнакомо.

— Золото, золото, — повторил Крестовский тоном человека, которого начинает понемногу раздражать непонятливость собеседника. — Только не говорите мне, что банки в России не принимают это платежное средство.

— Ну, почему же не принимают? — благодушно усмехнулся Александр Антонович. — Золото было и остается единственным надежным эквивалентом любых денег. На нем испокон веков зиждется любая финансовая система. Но, Дмитрий Петрович, как бы это поделикатнее выразиться… Словом, сто тридцать шесть тысяч долларов — это большое количество золота. Я даже представить себе не могу, откуда оно у вас могло появиться, да еще в таком количестве. Не обижайтесь, прошу вас, но бизнес есть бизнес. Я вовсе не хочу провести остаток жизни за решеткой за незаконные операции с драгоценными металлами в особо крупных размерах.

— Я тоже, — заверил его Крестовский. — Именно поэтому я и предлагаю вам действовать тихо, без помпы. Журналистов приглашать не станем, да и ваших сотрудников беспокоить, наверное, не стоит…

— Погодите, — на всякий случай осторожно возмутился Гронский. — Что это вы мне предлагаете, молодой человек?!

К его большому удовлетворению, молодой человек был совсем не таким идиотом, каким иногда казался.

— А что я вам предлагаю? — изумился он. — Я занял у вас денег — у вас лично, если вы помните, а не у вашего банка — и теперь предлагаю вернуть долг с процентами. Это наше с вами частное дело, и посторонним о нем знать вовсе не обязательно. Что я предлагаю… Ничего особенного! А если бы я занял у вас на пачку сигарет, а потом захотел отдать долг, вы бы и тогда пригласили батальон юристов?

— Может, и пригласил бы, — усмехнулся Гронский.

Изменения, произошедшие с этим прохвостом за какой-то несчастный месяц, всего за тридцать дней, просто приводили его в восторг. Даже булыжник, попав в руки хорошего огранщика, может стать красивым. Примерно то же произошло и с Крестовским — острая ситуация, в которую он угодил, как жесткий наждак, ободрала с него все лишнее, ненужное, отшлифовала и подчеркнула лучшее, что в нем было. Увы, намного умнее он от этого не стал. Умственные способности можно развить, но на это требуется гораздо больше времени, чем тридцать или даже тридцать один день. С характером проще: он либо есть, либо нет, и в экстремальных условиях он либо ломается сразу, либо закаляется.

— Очень может быть, что и пригласил бы, — повторил Гронский. — Когда работаешь с деньгами, привыкаешь к тому, что осторожность не бывает излишней. Так что там с вами стряслось? Вы ограбили банк или раскопали золотую жилу? А может быть, нашли клад?

При слове «клад» Крестовский даже не моргнул. Характер у парня явно был, и собой он владел гораздо лучше, чем месяц назад.

— Это к делу не относится, — заявил он. — Единственное, что вам следует знать, это что я никого не убил и не ограбил. Это золото чистое. Можно сказать, что я получил его в наследство.

— Угу, — сказал Гронский. Это было именно то, что он ожидал услышать. — Хочу заметить, что решать, что мне следует знать, а чего не следует, буду я сам…

— Простите, — извинился Крестовский, — я не совсем правильно выразился. Это все, что я могу вам сказать, вот что я имел в виду.

— Честно говоря, не вижу особой разницы. Ну, хорошо. Теперь по поводу «чистоты» вашего золота. Чистого золота вообще не бывает, а уж про ваше и говорить нечего. Наследство? Превосходно! И вы, наверное, можете это документально подтвердить? Нет? Я так и думал. Вот видите! А вы говорите, никого не ограбили… Вы же взрослый человек и должны понимать: наше государство, как и любое другое, чувствует себя ограбленным всякий раз, когда в кармане у кого-нибудь из граждан каким-то образом заводится неучтенная, не обложенная налогом копейка. К сожалению, исторически сложилось так, что именно оно, а не мы с вами решает, что грабеж, а что нет.

Ссылка на Уголовный кодекс и налоговое законодательство возымела действие: Крестовский заметно поскучнел.

— Я почему-то думал, что мы сможем договориться, — сообщил он.

— А кто сказал, что не сможем? — удивился банкир. — Вы неправильно меня поняли. Я просто хотел, чтобы вы лучше представляли себе наше общее положение. В особенности, извините, свое.

По тому, как вздулись и опали желваки на скулах Крестовского, было ясно, что мальчишка правильно все понял. «Знай свое место» — вот какая фраза прозвучала только что на самом деле, и новому, модернизированному и усовершенствованному Дмитрию Крестовскому эта фраза, естественно, понравиться не могла. Но и Александр Антонович, в свою очередь, не мог позволить этому проходимцу диктовать условия, да еще и в его собственном кабинете!

— Итак, — повторил он менторским тоном и демонстративно посмотрел на часы, — давайте как-то переходить к делу. Если позволите, я опишу ситуацию так, как она мне видится. Вы задолжали мне известную сумму. Срок выплаты долга истекает, — он снова посмотрел на часы, — примерно через час. Я ничего не напутал? Нет? Чудесно. Что ж, мне хотелось бы знать, что вы предлагаете. Конкретно! Золото? Превосходно, пусть будет золото. Сколько килограммов, какой пробы, по какому курсу?

Крестовский замялся. Причины этой заминки были Александру Антоновичу ясны.

— Ну же, Дмитрий Петрович, — сказал он благодушно. — Собирались о чем-то договариваться, а сами молчите как рыба…

— Дело в том, — сказал Крестовский, — что цена этого золота определяется не килограммами и не пробой. Тут все сложнее.

Он опять замолчал, явно не зная, как объяснить Гронскому, о чем идет речь, не говоря при этом ничего конкретно. Данная задачка не имела решения, и банкир, привыкший ценить свое время, заговорил сам.

— Насколько я понимаю, вы располагаете неким изделием или, учитывая размеры вашего долга, изделиями из золота, которые, на ваш взгляд, являются уникальными и потому имеют цену, значительно превышающую стоимость обычного металла.

Крестовский молча кивнул — эта формулировка его устроила.

Чтобы он не расслаблялся, Гронский свернул немного в сторону от магистрального пути.

— Следовательно, речь идет о неких фамильных драгоценностях, которыми вы, должно быть, очень дорожите и стоимость которых по вполне понятным причинам склонны сильно преувеличивать.

Вид у Крестовского сделался как у человека, к которому подошла красивейшая из женщин, крепко поцеловала в губы, а потом отвесила звонкую оплеуху. Впрочем, он быстро взял себя в руки и сказал:

— Не я. Этими вещами дорожит все человечество.

— Человечество? Ба! Значит, и я тоже? — радостно воскликнул Гронский. — Теперь-то я знаю, что вы ограбили! Алмазный фонд, вот что! И не отпирайтесь, мошенник!

Крестовский болезненно поморщился.

— Я не шучу, — заявил он.

— Нет? Правда? А мне показалось… Ну, в таком случае я просил бы вас быть поконкретнее. Не надо пугать меня прогрессивным человечеством, я и без того весь на нервах. Кроме того, просто чтобы вы знали, скажу: я не интересуюсь побрякушками. Меня волнуют конкретные вещи — такие, например, как рыночная стоимость. Или, применительно к нашему с вами случаю, недвижимость. К чему мне какое-то в высшей степени сомнительное золото, когда у меня уже есть ваша квартира? А? Не знаете? И я не знаю. Убедите меня! Объясните мне, наконец, зачем мне это надо. А не хотите говорить — воля ваша. Не будем терять время и расстанемся, как говорится, друзьями.

Крестовский немного подумал.

— Речь идет о предметах, являющихся частью так называемого клада Приама, — объявил он наконец.

— Да бросьте, — лениво обронил Гронский. — Древняя Троя? Ну-ну. Это не самая смешная из ваших шуток.

— Я не шучу, — сказал Крестовский. — Поверьте, мне не до шуток. Эта квартира… Ну, словом, она мне дорога как память. Но если вы не заинтересованы в моем предложении, мне придется поискать другое жилье.

И он встал. Гронский уже некоторое время гадал, случится это или нет. Он даже заключил с самим собой небольшое пари и проиграл: Крестовский встал с явным намерением покинуть кабинет. Да оно и немудрено: терять-то ему было нечего…

— Сядьте! — властно приказал Александр Антонович, и Крестовский сел. — Ну что вы, в самом деле? — продолжал банкир, на полную мощность включая свою знаменитую фирменную улыбку. — Сидели, говорили… Ну, куда вы собрались? Вам же идти некуда. Ну, все, все, я пошутил. Скажите, если не секрет, а с чего вы взяли, что это ваше золото — троянское? Кто вам такое сказал? По-моему, вас просто ввели в заблуждение.

— Мне этого никто не говорил, — заявил Крестовский. — Я просто это знаю. Мой прапрадед, Дмитрий Аполлонович Крестовский, принимал участие в раскопках на холме Гиссарлык. Ну, и…

— Ну, и прикарманил кое-что, — закончил за него Гронский. — Обычное дело на раскопках, особенно в те времена. Да, это многое меняет. А вы ничего не путаете?

Крестовский в ответ только хмыкнул. Александр Антонович мысленно усмехнулся. Мальчишке, наверное, казалось, что он хорошо держится. На самом-то деле он был из тех людей, которых даже не нужно пытать, чтобы добыть необходимую информацию. Приласкай такого, налей сто граммов, задай вопрос и позволь открыть рот — сам все расскажет, о чем его и не спрашивали, лопух молодой…

— Значит, не путаете, — констатировал он. — Или, по крайней мере, сами в этом уверены. Ну что же… Вы принесли что-нибудь или просто зашли поболтать?

Поколебавшись еще немного, Крестовский полез в карман пиджака и вынул оттуда бумажный квадратик. Александру Антоновичу показалось, что он разворачивал свою бумажку целую вечность. Но вот наконец последний уголок был отогнут, и в лучах будто нарочно выглянувшего из-за туч солнца заблестела какая-то сложная штуковина, сотканная из множества золотых цепочек, с которых свисали тоненькие золотые листики, — ожерелье не ожерелье, диадема не диадема, а скорее какой-то головной убор, носить который полагалось сзади — в противном случае эти самые цепочки закрывали бы все лицо.

Банкир сообразил, что видит тот самый предмет, который его собеседник неделю назад так неудачно пытался предложить Маевскому.

У него слегка перехватило дыхание. Гронский не лгал, говоря, что его мало интересуют побрякушки. Но цену вещам он знал, да к тому же перед ним на мятом клочке бумаги лежала никакая не побрякушка, а самый настоящий антик — ну, или очень удачная подделка под антик. Но на создание такой подделки у Крестовского не было ни времени, ни денег. Подделку мог заказать этот его прапрадед, но зачем? Тот ведь, насколько знал Александр Антонович, тоже был не шибко богат, и тратиться на такие вот подделки ему, прямо скажем, было не по карману. Вот стащить втихаря, пока никто не видит, — это да, на это ни денег, ни большого ума не требуется. Так он, надо полагать, и поступил. И по прошествии стольких лет уже не суть важно, стащил он подлинный антик или подделку, заказанную и оплаченную его шефом, герром профессором Шлиманом…

— Так, — сказал он, предварительно откашлявшись в кулак. — Миленькая вещица. Это все?

— А что? — как и ожидалось, набычился Крестовский.

— Ну, при всех ее достоинствах на сто тридцать тысяч она никак не тянет…

— Еще как тянет, — немедленно возразил Крестовский. — Троя. Третье тысячелетие до нашей эры.

— Все это превосходно, — сказал Гронский. — Допускаю, что на хорошем, дорогом аукционе она могла бы уйти и за двести, и за двести пятьдесят… может быть, даже за миллион, с учетом того тумана, которого напустили вокруг этого пресловутого клада и сам господин Шлиман, и те, кто позже пытался разобраться в его… гм… деятельности. Но здесь-то не аукцион! И более того, что-то мне подсказывает, что ни до какого аукциона вы с этой штуковиной не доберетесь. Сами вы засыплетесь при попытке пройти таможенный контроль, а наймете специалиста — он вас просто кинет, как ребенка, на чем ваши попытки разбогатеть и закончатся. Короче, чтобы не терять время на унизительный для нас обоих торг, даю вам за нее двадцать тысяч.

— Сколько?!

— Двадцать. Больше вам никто не даст. Да вам вообще никто ничего не даст, потому что вы загремите на нары, как только попытаетесь это продать. Я готов списать с вашего долга двадцать тысяч долларов, и ни центом больше. Правда, ваших проблем это не решит, квартиру вы в этом случае все равно теряете…

— Очень мило, — вставил Крестовский.

— Но ведь это же не единственная вещь, которую слямзил… простите, приобрел ваш предок, верно? Смотрите, как все просто: шесть-семь подобных штуковин, и мы в расчете. Только не надо произносить это слово! — торопливо добавил он, увидев, что Крестовский открыл рот.

— Какое слово? — угрюмо поинтересовался тот.

— Вы знаете какое. Грабеж. Никакого грабежа, обычный бизнес. Спрос диктует предложение, это аксиома. Вы видели где-нибудь объявления: «Куплю предметы, украденные из клада Приама»? В газетах? На столбах? Быть может, на автобусной остановке? Нет? Так с чего вы взяли, что эта вещь стоит больше, чем двадцать тысяч или даже пять? На ней не написано, откуда она, и кто-то другой взялся бы купить ее у вас только по цене золотого лома. Я не грабитель, Дмитрий Петрович, но и не филантроп, и моя заинтересованность в этом деле практически равна нулю. Исключительно из уважения к вам — вот почему я это делаю.

Гронский замолчал, давая собеседнику время подумать. Сам он, воспользовавшись паузой, разглядывал лежащее на столе украшение, в котором варварская грубость обработки металла странным и волнующим образом сочеталась с изяществом и красотой замысла. Эта вещь притягивала его как магнитом, и он вдруг подумал, что, если Крестовский не клюнет на заброшенную удочку, придется применить силу. Если понадобятся пытки, будут пытки, лишь бы сказал, где прячет остальное…

— Вольно же вам было проигрывать такие деньги, — проворчал он, чтобы слегка разрядить обстановку. — Тоже мне, олигарх, владелец заводов, газет, пароходов… Так что вы решили?

— А что тут решать? — отчаянным голосом произнес Крестовский. — Разве у меня есть выбор?

Из этого заявления, между прочим, следовало, что указанное Гронским количество — шесть-семь подобных вещиц — для Крестовского является мизерным. Семь против более чем восьми тысяч — это ведь и в самом деле капля в море! «Что же Шлиман передал своей Германии под видом клада Приама?» — подумал Александр Антонович. Он догадывался, что: подделки. Заявить на весь мир, что бесценную находку у него попросту сперли, этот гордец, естественно, не мог. Он постарался все скрыть, заказал копии по фотографиям, заплатил втридорога и сделал вид, что ничего не произошло. Отсюда, вполне возможно, и пресловутая путаница, и подозрения в его адрес…

— Так вы принесете? — спросил он.

— Естественно, — нехотя отозвался Крестовский.

— Сколько времени вам нужно? Недели хватит?

— Хватит, — буркнул Крестовский. — И вот еще что. Мне нужна защита.

— Защита?

— Какие-то типы повсюду ходят за мной, как привязанные. Не знаю, как давно. Боюсь, что с самого начала.

Гронский напустил на себя озабоченный вид.

— А вот это плохо, — сказал он. — Никуда не годится! Ай-ай-ай, как нехорошо… Что ж, я посмотрю, что тут можно придумать. Прежде всего надо выяснить, что это за люди. Вдруг ФСБ? За ними придется незаметно проследить. Словом, если увидите, что они продолжают ходить за вами по пятам, не волнуйтесь. Вреда они вам, во всяком случае, не причинят, мои ребята не позволят.

Обещая, что те, кто следит за Крестовским, не причинят ему вреда, Александр Антонович Гронский солгал. Причем впервые в жизни этот хитрец и пройдоха лгал, даже не подозревая, что лжет.

— Ну как, что-нибудь узнали? — спросил Глеб Сиверов и как-то странно повел носом, принюхиваясь.

— Ничего, — сказала Ирина Андронова, устало опускаясь в кресло. — Пусто. Ноль. Зеро. Никто из коллекционеров и торговцев антиквариатом с ним не встречался — кроме, разумеется, Маевского. И никто не получал предложения приобрести по сходной цене коллекцию античных золотых украшений. Зато я… Господи, что я несла! В жизни своей столько не наврала, сколько за эти несчастные три дня. А самое обидное, что все напрасно.

— Ну, почему же напрасно, — поднося к ее сигарете зажигалку, возразил Сиверов. — Отрицательный результат — тоже результат. Хотя, если кто-то из этих ваших коллекционеров на самом деле встречался с Крестовским и, может быть, даже приобрел у него все золото оптом или хотя бы часть, как вы выразились, коллекции, он признается в этом разве что под пыткой.

— Почему? — удивилась Ирина.

— Потому… — Глеб опять подозрительно потянул носом воздух. — Потому что, во-первых, с точки зрения закона это была бы очень сомнительная сделка. А во-вторых, смотрите сами: Крестовского кто-то убил, и, надо полагать, как раз из-за этого золота. А кого подозревать, если не того, кто вел с убитым переговоры о купле-продаже клада Приама?

— Купля-продажа клада Приама, — рассеянно повторила за ним Андронова. — Господи, какой кошмар! Это все равно что купля-продажа Эвереста. Или Луны.

— Так ведь Луну уже распродают, — весело сказал Сиверов. — Вы что, телевизор не смотрите? Нарезают на карте участки в шесть — восемь соток и продают. Тут, у нас, в Москве. И до чего же смекалистый народ!

— Не понимаю, кто может за это платить, — искренне удивилась Ирина.

— Платят! — радостно воскликнул Сиверов. — Еще как платят! Спрос диктует предложение, а применительно к нашей ситуации данная формулировка будет звучать примерно следующим образом: количество мошенников прямо пропорционально количеству простаков, которые только и ждут, чтобы их надули. Впрочем, того, кто наложил свою волосатую лапу на клад Приама, простаком не назовешь.

Он снова покрутил носом, принюхиваясь, и наконец спросил:

— Мне кажется или здесь чем-то пахнет? Вы не чувствуете?

— Нет, — лаконично ответила Ирина, затягиваясь сигаретой и думая о множестве различных, но одинаково грустных вещей сразу.

— Ну да, конечно, вы же курите…

Сиверов снова шумно потянул носом, покосился на пестрых рыб, которые лениво перемещались внутри стола-аквариума, как будто подозревал, что это они испортили воздух, и вдруг, совершенно не считаясь с правилами хорошего тона, придирчиво обнюхал сначала один свой рукав, а затем и второй.

— Что это с вами? — прохладным тоном спросила искусствовед, которой поведение «охотника за головами» напомнило ужимки обитателей обезьянника.

— От меня ничем не пахнет? — вместо ответа конкретизировал свой прежний вопрос Сиверов.

— Нет, — повторила Ирина.

— Странно, — сказал Слепой. — Либо у вас что-то с обонянием, либо у меня — с головой.

— Никогда не жаловалась на обоняние, — сухо сообщила Ирина.

— А я вот готов пожаловаться на галлюцинации, — сообщил Глеб. — Как вы понимаете, именно обонятельные. Все время мерещится, что от меня ужасно разит, — признался он. — И хоть бы пахло чем-нибудь приятным, а то… Впрочем, там, где я был, фиалки не растут.

— А где вы были? — продолжая думать о предметах, не имевших к Глебу Сиверову никакого отношения, спросила Ирина.

— В канализации, — заявил Сиверов таким тоном, будто сообщал о своем недавнем посещении Букингемского дворца. — То есть не только в ней, — поправился он, перехватив изумленный взгляд Ирины. — Скажем, я совершил экскурсию по подземным коммуникациям города Москвы.

— Опять ходили на место преступления? — догадалась Андронова.

— Ходил я в основном вокруг него, — немного расплывчато ответил Сиверов.

— Зачем?

Слепой не торопился с ответом. Он побарабанил ногтями по стеклянной крышке стола, дразня плававших внутри глупых рыб, потом откинулся в кресле, закурил и некоторое время с видимым интересом наблюдал за прихотливыми извивами сигаретного дыма в солнечном луче. Снаружи стояла вторая половина неправдоподобно жаркого мая, все окна в конспиративной квартире были плотно закрыты, а жалюзи опущены, чтобы помешать проникновению липкого, пахнущего асфальтом и выхлопными газами, тяжелого, как груда раскаленных углей, и густого, как кисель, зноя. В квартире царил жаркий желтоватый полумрак, разлинованный косыми яркими полосками проникавшего между планками жалюзи солнца.

— Опрос свидетелей, — вдоволь налюбовавшись дымом, ответил наконец Сиверов.

В этом ответе слышалась какая-то вялая недоговоренность, словно опрос свидетелей казался Глебу Петровичу неинтересным, ненужным, крайне неприятным делом, избежать которого, однако, невозможно, — чем-то, как показалось Ирине, наподобие мытья посуды первого января, после встречи Нового года в большой и шумной компании.

— Сочувствую, — искренне сказала Ирина. — Это же пустая трата времени! Если свидетели не объявились сразу, то теперь-то они уж точно не объявятся…

— А вот не скажите, — неожиданно возразил Слепой, которому ее сочувствие, оказывается, было нужно, как обитателям стола-аквариума зонты и калоши. — Во-первых, менты и я — это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Кое-кого мне все же удалось отыскать, и говорил этот кое-кто со мной куда охотнее и откровеннее, чем с милицией. Ведь свидетели в нашем с вами случае — это диггеры. А они разбегаются во все стороны, как тараканы, завидев погоны и кокарды. Догнать такого под землей нереально, а опрашивать на дому — бессмысленно, потому что он сделает большие глаза и заявит, что даже слова такого не знает — «диггер». Что он, больной, что ли, — по канализационным трубам ползать? Там же воняет, да и опасно, наверное…

— Пожалуй, — с некоторым сомнением произнесла Андронова, которой даже думать не хотелось о том, чтобы лезть в канализацию — неважно, по каким причинам, хотя бы и в интересах следствия. — И много вы узнали?

— Кое-что, — все так же расплывчато ответил Сиверов. — Но это только одна причина, по которой туда стоило сходить, и притом не самая важная.

— А какая самая важная?

Глеб помолчал и опять ответил вопросом на вопрос.

— Скажите, Ирина Константиновна, а у вас не возникало ощущение, что главная ставка в этой игре еще не разыграна? — спросил он.

— То есть?

— Мне почему-то кажется, что это пресловутое золото, очень может статься, до сих пор лежит там, под землей.

— Что?! Откуда такая странная мысль? Вы сами говорили, что Крестовского застрелили из-за золота. Его застрелили, золото забрали, и нам еще повезло, что убийцы проглядели ту несчастную сережку…

— Хорошенькое везение, — проворчал Сиверов. — Если б не эта сережка, менты давным-давно списали бы дело в архив, а мы бы о нем даже и не узнали. Жили бы себе спокойно…

Несмотря на возмутительный смысл этого заявления, Андронова не могла сдержать иронической улыбки. Представить себе Глеба Петровича, который живет спокойно, было трудно, если вообще возможно.

— Вы сейчас рассуждаете, как среднестатистический милиционер, — заявил Сиверов, и было непонятно, высказывает он свое мнение или просто мстит Ирине за ее недоверчивую улыбку. — Используете принцип экономии мышления. Раз никто не подает составленного по всей форме заявления, значит, и преступления не было. Раз опустошенный тайник не обнаружили в радиусе двух метров от трупа, значит, Крестовский, когда на него напали, волок на спине мешок золота и все досталось преступникам, за исключением случайно пропущенной серьги… Так?

— Не совсем, — возразила Ирина. — Не так примитивно. Хотя, конечно… Ну, в общем, наверное, так. А почему бы и нет? Это не экономия мышления, а «бритва Оккама» — принцип, согласно которому не следует без нужды преумножать сущности. То есть, грубо говоря, самое простое объяснение, как правило, и оказывается верным…

— Я знаю, что такое «бритва Оккама», — перебил ее Сиверов. — И еще я знаю, что эта бритва сплошь и рядом отсекает истину, когда та оказывается чуточку сложнее бутылки водки или чемодана с деньгами. Этот принцип очень удобен для тех, кто ленится думать.

— Я, по-вашему, ленюсь думать? Спасибо.

— Вы просто играете на чужом поле и по чужим правилам, вот и все.

— Ну, и что же я упустила?

— Кое-что. Вот вам пример. Разговаривая с Маевским, Крестовский выразил намерение продать ему только один предмет — некий головной убор. Видимо, тот был у него при себе, и остается только гадать, почему он сразу не выложил его на стол. Испугался, наверное… И, заметьте, когда Маевский не сказал ни «да», ни «нет», наш покойник не стал предлагать ему что-то еще, а просто ушел.

— Вы хотите сказать, что он хранил клад там же, где нашел, — под землей?

— Я хочу сказать, что это было бы умнее, чем перетаскивать все это добро к себе домой.

— Но кто вам сказал, что он нашел золото именно там, в катакомбах? В конце концов, он мог попасть туда случайно, спасаясь от преследования…

— На кувалде, которую обнаружили недалеко от места преступления, его отпечатки пальцев, — сказал Сиверов. — Больше ничьих, только его. Что же, он бегал по Москве с кувалдой в руках, пока не забежал под землю? И, кстати, случайно забежать туда, где его нашли, мягко говоря, затруднительно. Кроме того, я говорил с диггерами, которые встречали его там, в подземелье, примерно за месяц до смерти. По их словам, он выглядел и держался как новичок, но не изъявил ни малейшего желания присоединиться к компании, хотя ему это предлагали. И вообще, им показалось, что он был вовсе не рад встрече и стремился как можно скорее закруглить разговор.

— То есть…

— То есть искать золото он начал еще тогда. А нашел, надо полагать, незадолго до разговора с Маевским.

— А почему вы все-таки считаете, что он его оттуда не вынес? Ведь такая вероятность, согласитесь, существует.

Сиверов пожал плечами и погасил окурок, ввинтив его в донышко пепельницы. Напуганная его движением ярко-желтая с угольно-черными полосами и пятнами рыба, взмахнув плавниками, ушла в глубину аквариума и схоронилась в водорослях.

— Существует, — согласился Глеб. — Но уже после встречи с Маевским нашего покойника видели работники метрополитена — он проник в катакомбы через один из служебных тоннелей метро. Его пытались преследовать, но к тому времени он уже перестал быть новичком под землей и легко оставил погоню с носом. Это значит, что после беседы с антикваром Крестовский продолжал посещать подземелье. Ведь не для собственного же удовольствия он туда ходил! И поскольку его именно там и нашли, можно не сомневаться, что золото оставалось на месте, по крайней мере до дня его смерти. И я предполагаю, что оно до сих пор там…

— Но почему?

— Потому что не знаю причины, по которой он захотел бы полностью очистить тайник. И потом, по вашим же словам, золота довольно много. В одной руке у него был пистолет, в другой — сережка. Плюс фонарь. То есть руки у него были заняты.

— На свете существуют рюкзаки, — напомнила Ирина.

— Существуют, существуют, — вяло поддакнул Сиверов. — Только я все равно не верю, что в момент смерти при нем был рюкзак, набитый золотом. Куда он его нес? Зачем? Кому?

Андронова задумалась. Высказанное Сиверовым предположение казалось ей заманчивым. Его очень хотелось принять на веру, но именно поэтому, чтобы потом не так сильно разочароваться, она искала и находила все новые возражения, пробуя версию Глеба на прочность.

— А почему вы не допускаете, что убийцы нашли и забрали золото тогда же? — спросила она.

— Почему не допускаю? Допускаю. — Слепой снова пожал плечами. — Но ни милиции, ни мне не удалось обнаружить в радиусе двухсот метров вокруг тела ничего, что хотя бы отдаленно напоминало тайник. А под землей двести метров — это немало, Ирина Константиновна. Невозможно даже предположить, на каком расстоянии от тайника произошло убийство. Крестовский искал это золото месяцами, а может быть, и годами — как знать? И я очень сомневаюсь, что какие-то отморозки, впервые попавшие под землю, могли вот так запросто пойти и найти его.

— А почему вы думаете, что впервые? — совершила очередное фланговое нападение Ирина, мысленно отругав себя за то, что придирается к каждому слову Глеба Петровича. — Может, это были ваши любимые диггеры?

Сиверов усмехнулся и сделал «козу» пялившейся на него сквозь толстое каленое стекло рыбе.

— Мои любимые диггеры, как правило, не таскают с собой стволы сорок пятого калибра, — сказал он. — Кроме того, если бы это были диггеры, они бы никого не стали убивать. Они бы просто проследили за ним, дождались его ухода и тихо, без помех, выгребли бы все из тайника. Там, под землей, они как дома и ничего не боятся. А в Крестовского стреляли явно с перепугу или в сердцах — наткнулись неожиданно в коридоре, увидели этот его пневматический пугач и ну палить… Нет, это не диггеры. Боюсь, что, пытаясь продать золото, он вышел на каких-то серьезных людей, для которых человеческая жизнь гроша ломаного не стоит.

В голове у Ирины вихрем закружились мысли. Вначале ей подумалось, что Глеб Петрович и сам недалеко ушел от «серьезных людей», о которых только что говорил, — для него, профессионального стрелка, ценность человеческой жизни тоже была невелика. Стоило ей прогнать эту несправедливую мысль, как на смену ей тут же пришла другая: а ведь теперь им — вернее, Сиверову — наверняка придется иметь дело с этими «серьезными людьми», и это будет нелегко и смертельно опасно.

Она посмотрела на Глеба. Слепой сидел в свободной позе, по обыкновению не снимая солнцезащитных очков, и, казалось, был поглощен созерцанием жизни аквариумных рыбок. Отсветы скрытых неоновых ламп, которые подсвечивали воду, неподвижными голубоватыми бликами горели в стеклах очков и придавали лицу Сиверова неприятный, мертвенный оттенок, как будто тот уже успел познакомиться с «серьезными людьми» и это знакомство закончилось для него самым плачевным образом.

Ирина снова, уже далеко не впервые, подумала о том, что смертельный риск является неотъемлемой частью работы этого человека. Она будет сидеть дома, в уютном рабочем кабинете, и писать очередную никому не нужную статью — солидную, грамотную, со ссылками на авторитеты и глубокомысленными рассуждениями о роли искусства в жизни современного общества, — а он будет брести во мраке по канализационным трубам, каждую секунду ожидая выстрела из темноты. Да, это его работа; да, мир устроен именно так, а не иначе, потому что, когда его устраивали, забыли проконсультироваться с ней; да все это так, но разве Сиверову от этого легче? Он ведь, надо полагать, так же уязвим для свинца и железа, как и все остальные, в том числе и искусствоведы…

И ничего нельзя было сделать. Даже выразить сочувствие и то было нельзя. Ого, только попробуй заикнуться о том, что ты-де понимаешь, как ему трудно живется, и хотела бы как-то помочь, — со свету сживет своими шуточками! Поэтому Ирина собралась с мыслями и сказала:

— Так что же мы сидим?!

— Разговаривать стоя не совсем удобно, — меланхолично заметил Сиверов.

— Оставьте ваши шутки! Если золото в катакомбах, его надо искать! Надо поднять всех на ноги — милицию, коммунальников, этих ваших диггеров — и организовать поиски! Прочесать, осмотреть каждый метр…

— Прочесать… — повторил Сиверов. — Прошу прощения, но вы явно не до конца представляете себе, что находится там, под нами. А там, Ирина Константиновна, целый город — не такой большой, как тот, что на поверхности, но и не маленький. И очень, очень запутанный. Прочесывать его можно годами, и все равно осмотреть, как вы выразились, каждый метр не удастся.

— Так что же делать? — растерянно спросила Андронова.

— Что-нибудь придумаем, — туманно пообещал Сиверов. — А вы пока можете приготовить мне кофе. Это будет ваш посильный вклад в дело спасения «клада Приама»… Хотя нет, постойте, я сам сварю. Такое ответственное дело нельзя доверять женщинам.

Темные очки, как всегда, помешали Ирине понять, заметил ли Сиверов свирепый взгляд, которым она наградила его за эту шутовскую реплику.

Дмитрий Крестовский двигался уверенно и быстро, нигде не задерживаясь. Время от времени луч его фонарика выхватывал из темноты следы кое-как затертых меловых стрелок — указателей, которыми он когда-то пометил эту дорогу. Теперь в стрелках не было нужды: он потратил почти трое суток, ходя по ней туда и обратно, пока не запомнил каждый поворот, каждый пролом, каждый люк и каждую выбоину в бетонном полу. Он мог бы пройти здесь с закрытыми глазами, на ощупь, но не чувствовал потребности в таком эксперименте, потому что знал: надо будет — пройдет.

Дмитрий провел под землей уже довольно много времени и накопил достаточно горького опыта, чтобы не быть слишком самонадеянным. Именно это заставляло его пользоваться своеобразным заменителем меловых стрелок — мотком бечевки, которую он машинально разматывал на ходу, помечая свой путь этим современным эквивалентом нити Ариадны. Путь был неблизкий, и Дмитрию пришлось заранее позаботиться о бечевке — запасные мотки, целых четыре штуки, были припрятаны им по всему маршруту в местах, где бечевка обычно кончалась.

Это было немного рискованно, но вот именно немного. Случайно наткнуться на бечевку могли разве что диггеры, и даже в том случае, если бы они решили проверить, куда ведет эта путеводная нить, Дмитрий услышал бы их издалека и заранее принял меры к тому, чтобы незваные гости не обнаружили ни его, ни тайник. А найти тайник случайно, не зная о его существовании и не располагая списком примет, было почти невозможно — спасибо предку, который об этом позаботился.

Привычно отсчитывая шаги и повороты, он размышлял, как ему быть с Гронским. Хватка у Александра Антоновича оказалась стальная, и до Дмитрия как-то вдруг дошло, что он опять ввязался в игру, которая ему не по силам. Он, когда-то считавший себя чуть ли не профессиональным игроком, прекрасно знал, что личное обаяние просто необходимо любому хорошему мошеннику. И он же, как ребенок, купился на дружелюбную улыбку этого разбойника с большой дороги! Правда, улыбка была хороша; вспомнив ее, Дмитрий предположил, что Гронский ежедневно утром и вечером подолгу репетирует перед зеркалом, доводя свой дружелюбный оскал до полного совершенства.

Помимо собственной воли поверив в искренность этой насквозь фальшивой улыбки, Дмитрий практически признался, что располагает большим количеством золотых украшений, подобных тому, которое он принес Гронскому. И теперь господин банкир с его деловой хваткой не успокоится, пока тем или иным способом не вытянет из Крестовского все, чем тот располагает, дав взамен какие-то жалкие гроши…

Дмитрий прозрел, но, увы, не до конца. Ему лишь на краткий миг пришло в голову, что Гронский может попытаться не дать ему за золото вообще ничего. Он сразу же прогнал эту мысль: как можно?! Это же все-таки не бандит с большой дороги, а приличный человек, банкир! Не все же банкиры — бандиты, есть, наверное, и обыкновенные мошенники…

Все-таки Крестовский изменился не так сильно, как казалось ему самому. Даже несмотря на тот случай в колодце, когда он побывал на волосок от смерти, в глубине его души все еще жила твердая уверенность в том, что с ним не может случиться ничего по-настоящему плохого. Да, позади у него остался трудный период — крупный проигрыш, тяжкий труд, нервотрепка, смертельный риск… Он не сидел сложа руки в ожидании чуда, он вкалывал как проклятый, он чуть было не погиб — в общем, он честно расплатился по счетам, и удача стала заслуженной наградой за все лишения. Сейчас он был на гребне, переживал свой звездный час, и с ним действительно ничего не могло произойти. Потому что должна же быть на свете хоть какая-то справедливость!

Сейчас главное — расплатиться с Гронским, сбросить с шеи ненавистное долговое ярмо…

Луч фонарика скользнул по кувалде, стоявшей в углу, возле пролома в кирпичной перегородке. Вид этой штуковины вызвал в душе легкую ностальгическую грусть; то же чувство испытывает, наверное, демобилизованный солдат, проходя мимо долго и хорошо послужившего ему оружия — винтовки, артиллерийского орудия, танка, в котором он трижды горел, но так и не сгорел до конца… Это была не просто кувалда, а боевой товарищ, с которым Дмитрий за месяц почти сроднился. Впрочем, к черту поэтические сравнения! Вполне достаточно того, что это просто кувалда — та самая, которой Дмитрий пробил себе дорогу к новой, счастливой жизни.

Теперь он мог все начать с нуля. Уехать, а может быть, и остаться — чем плохо в России, когда есть деньги? Купить новую машину, заново обставить квартиру, познакомиться с симпатичной девчонкой… Та, которую он за неимением лучшего называл своей девушкой перед началом всех этих событий, исчезла как-то незаметно — пожалуй, в тот самый день, когда Дмитрий проигрался, — и теперь он не был уверен, что помнит ее имя. Марина? Катя? Оля?.. Нет, кажется, Светлана, Светка…

Он попытался припомнить эту Марину или Свету, и постепенно это ему удалось. Звали ее, правда, не Светой, а Евгенией (ну конечно же, Женькой), но это было не так уж важно. Дмитрий вспомнил, как она выглядела, как одевалась, как и, главное, что говорила… Вспомнилось ему и то, как, проигравшись в пух и прах, он позвонил этой Жене, единственному, как ему тогда казалось, близкому человеку, и бездушный голос автомата сообщил ему, что абонент недоступен.

Он так до нее и не дозвонился — ни в ту ночь, ни позднее. И теперь ему вдруг стало ясно, почему это произошло. Просто она была наводчицей, работала на тех веселых парней, которые ободрали его как липку. Она не раз бывала у него дома, видела квартиру, может быть, фотографировала или даже производила замеры… Стерва!

Он миновал пролом, привычно отметив про себя, что кувалду давно пора отсюда убрать. Чего, в самом деле, она тут торчит, как дорожный указатель? Только вот куда ее девать? Выкинуть жалко, прятать — глупо, а тащить домой через центр — вообще смешно…

Сразу за перегородкой, которой какая-то зараза в незапамятные времена наглухо перекрыла коридор, в уголке лежал чуть присыпанный мелким мусором моток бечевки — четвертый и последний на пути к тайнику Дмитрия Аполлоновича. Крестовский опустился на корточки, выкопал моток и привязал к нему конец своей бечевки.

В тот момент, когда он затягивал узел, позади, в коридоре, которым он сюда пришел, что-то стукнуло. Подземельем прокатилось короткое эхо; оно еще не успело стихнуть, а Дмитрий уже выключил фонарь и замер, затаив дыхание и боясь пошевелиться.

Он подождал с минуту, но звук не повторился. В подземных коридорах стояла тишина, лишь где-то звонко капала с потолка вода, да в отдалении едва слышно прогромыхал поезд метро.

Тогда Дмитрий осторожно, по миллиметру, выставил голову в пролом и посмотрел вдоль коридора. Он ничего не увидел: других источников света, помимо его фонаря, здесь не было.

Он обнаружил, что держит в руке пневматический пистолет, и мысленно выругался: ей-богу, эту штуку давно пора выбросить! Толку от нее все равно никакого, только карман тянет. Тоже мне, ковбой нашелся…

По-прежнему стараясь не шуметь, он спрятал пистолет в карман. Теперь нужно было решать, что делать. Дмитрий еще немного посидел, чутко вслушиваясь в тишину, но так ничего и не услышал.

Посторонние шумы в подземных коридорах слышались не так уж и редко. Поезда метро и наземный транспорт, работа тяжелых строительных механизмов — все это вызывало сотрясения, от которых со стен и потолков то и дело отваливались кусочки бетона или кирпича. Звук далеко разносился по гулким пустым коридорам, и Дмитрий частенько вздрагивал от неожиданности, услышав у себя за спиной стук упавшего камешка. Обычно он очень быстро успокаивался, но на этот раз что-то грызло его изнутри, хотя все вроде бы было как всегда.

Так, да не так. Раньше ему еще ни разу не приходилось выбираться отсюда с полными карманами золота. Наверное, потому нервишки и расшалились…

Дмитрий горько и иронично усмехнулся в темноте. Он все очень хорошо и правильно себе растолковал, всему нашел объяснение. Вот только включить фонарик все равно не мог — рука не поднималась, лежащий на кнопке палец словно парализовало.

Наконец ему удалось справиться с оцепенением, и он медленно, беззвучно поднялся на ноги. То есть хотел подняться беззвучно, но хруст в затекших коленях прозвучал в тишине, как пистолетный выстрел, — так, во всяком случае, ему показалось.

Дмитрий повертел в руке фонарь и осторожно опустил его в карман. Двигаться в темноте с выключенным фонарем неудобно, а главное, глупо, но он решил, что один-единственный раз имеет полное право сглупить. Бывает, что люди по непонятным им самим причинам не хотят садиться в поезд, на который у них уже куплен билет, или выходить на балкон, откуда им призывно машут веселящиеся друзья. Они понимают, что ведут себя глупо и нерационально, но ничего не могут с собой поделать. Некоторые в таких случаях перебарывают инстинкт и поступают «разумно»; другие, более слабые или более мудрые, остаются верны своей «глупости». А потом поезд сходит с рельсов, перегруженный балкон падает, и веселая компания, которая на нем стояла, погибает вся, до последнего человека…

Моток бечевки так и остался лежать в углу, когда Дмитрий ощупью, ведя кончиками пальцев по шершавой кирпичной стене, на цыпочках двинулся в темноту. Он шел, постепенно успокаиваясь, и, миновав еще три поворота, окончательно справился с очень неприятным ощущением, что в коридоре он не один.

Когда неуклюжий Медведь сослепу задел носком ботинка какой-то камешек и тот громко, на весь коридор, стукнул о стену, Злой мгновенно замер на месте и сунул напарнику под нос обтянутый толстой резиновой перчаткой кулак. Медведь сердито отпихнул кулак в сторону: он себя виноватым не считал.

Собственно, Злой был далек от того, чтобы в чем-то его обвинять. Под ногами тут было полным-полно всякого хлама, а прибор ночного видения скверно помогает там, где нет источников тепла. Во всяком случае, мелкий мусор сквозь него не разглядишь; башкой углы не пересчитываешь, и на том спасибо.

Злой осторожно стянул с лица респиратор, чтобы шум собственного дыхания не забивал другие звуки, и прислушался. В тоннеле было тихо, только где-то позади звонко шлепала, капая с сырого потолка на бетонный пол, сочащаяся сверху вода. Потом в отдалении глухо прогрохотал поезд метро, и снова наступила тишина, нарушаемая лишь размеренной, как щелчки метронома, капелью.

Клиент погасил фонарь и не подавал признаков жизни. Ушки у этого фраера были на макушке, Солоницын недаром так настойчиво напоминал им о необходимости соблюдать полную тишину.

Медведь, слава богу, тоже проникся важностью момента и стоял не дыша, как статуя космонавта с другой планеты, сходство с которым ему придавали прорезиненный комбинезон, респиратор и в особенности эти дурацкие ночные очки — пара торчащих далеко вперед, как рачьи глаза, трубок с зеленоватыми стеклышками. Он даже с ноги на ногу не переступал, и правильно делал: за такую строевую подготовку на месте Злой бы ему ноги повыдергал и вставил на место другим концом. А если бы не справился — например, из-за разницы в весовых категориях, — это сделал бы Солоницын после их возвращения.

«У него там тайник, — сказал им начальник службы безопасности. — Ваше дело забрать все, что в этом тайнике есть, и доставить сюда».

«А клиент?» — спросил тогда медленно соображающий Медведь.

Солоницын ничего не ответил на этот глупый вопрос, только криво пожал плечами: мол, на месте разберетесь.

Уже позже, в лифте, Злой растолковал этому тугодуму — ему все приходилось разжевывать, — что клиент, надо полагать, не обрадуется, что его пришли грабить, и ни за что не отдаст содержимое тайника добровольно. «Сопротивление, что ли, будет оказывать?» — удивился Медведь, который в тот день тупил даже сильнее обычного. «Вот именно, сопротивление, — ласково, как ребенку, сказал Злой. — А что в таких случаях полагается делать?» — «Если враг не сдается, его уничтожают!» — четко, как на плацу, отрапортовал Медведь и залился идиотским смехом.

Но прежде, чем уничтожить врага, его полагалось выследить до самого логова.

Клиент сидел без света долго — целую минуту, а может быть, и две. Он не шевелился и, кажется, даже не дышал, как и Злой с Медведем. Потом в той стороне, где они в последний раз видели рассеянный свет карманного фонарика, что-то тихонько зашуршало, едва слышно стукнуло, а затем послышались тихие, крадущиеся шаги, которые явно удалялись: клиент, подозрительная сволочь, решил идти дальше в потемках, на ощупь.

Медведь сделал движение, и Злой снова сунул ему под нос обтянутый резиной кулак, требуя тишины. Это могло быть ловушкой; возможно, клиент, хоть и лох, засек их давным-давно и теперь готовил какой-нибудь сюрприз. Потерять Крестовского из вида Злой не боялся: он заметил, что тот пользуется бечевкой, которая и сейчас лежала на полу у стены, неразличимая в полной темноте.

Шаги клиента отдалились и вскоре совсем стихли.

— А теперь чего? — едва слышно прошептал Медведь, тоже стащив с лица респиратор.

— Тихо ты, урод, — прошипел в ответ Злой.

Он прислушался, но ничего не услышал, кроме все той же капели да далекого гула еще одного поезда. Крестовский не то действительно ушел, не то оказался намного хитрее, чем Злой привык о нем думать. Он представил себе клиента, залегшего за углом с винтовкой, оснащенной ночным прицелом, но тут же отогнал это видение: какая винтовка, какой еще прицел? Это же обычный лапоть, откуда у него приличный ствол?

И все же, прежде чем двинуться вперед, Злой достал из-под прорезиненного комбинезона пистолет и поставил его на боевой взвод. Это был «TT», подобранный им в Наро-Фоминске, после того как Медведь нашпиговал всю компанию во главе с карточным шулером свинцом. Подбирать этот ствол, на котором почти наверняка висела не одна мокруха, конечно же, не следовало, но Злой, во-первых, любил оружие, а во-вторых, после последнего дела еще не успел подобрать замену брошенному тогда стволу. Ему был нужен одноразовый пистолет для грязной работы, и этот вполне годился: машинка в хорошем рабочем состоянии, и выбросить не жалко…

Медведь тоже достал оружие — громоздкий армейский «кольт» сорок пятого калибра. Глушитель он навинчивать не стал — здесь не было никого, кто мог бы услышать стрельбу и вызвать ментов. Да и менты, надо думать, не такие дураки, чтоб лезть в эту дыру. Подумаешь, стрельба! Не на улице ведь, не в транспорте и вообще не в общественном месте. А если кого и кокнут, невелика беда: здесь, под землей, жмурика никто не увидит, а того, чего не видно, вроде бы и вовсе нет…

Злой нащупал и подобрал с пола бечевку, махнул Медведю и пошел вперед. Делал он все это очень осторожно, чтобы, не дай бог, не выдать себя.

Так, по бечевке, они добрались до пролома в кирпичной перегородке, где стояла в уголке тяжелая кувалда. Бечевка ныряла в пролом; Злой протиснулся туда, держа наготове пистолет, готовый к любым неожиданностям. И неожиданность не заставила себя долго ждать: сразу за перегородкой бечевка кончилась. То есть ее было еще полным-полно, целый моток, и Злой прошел еще метров пять, прежде чем понял: что-то не так. Бечевка больше не скользила сквозь кулак, а оказывала легкое сопротивление, как будто он вернулся в детство и катил за собой игрушечный грузовик на веревочке. Злой замер на месте, сделав знак Медведю, сунул пистолет в карман и свободной рукой ощупал бечевку. Так он наткнулся на моток, который, разматываясь, волочился за ним по земле, и понял, что клиент их обставил.

После недолгого колебания Злой сдвинул на лоб инфракрасные очки, включил фонарик и показал Медведю моток. Медведь осмотрел моток и прошептал:

— Опа! Мы на месте, что ли? Пришли, да? А где этот урод?

Злой выключил фонарик, набрал полную грудь воздуха, словно собираясь закричать во все горло, а потом с негромким шипением выпустил его и вполголоса, очень терпеливо объяснил напарнику, что они еще никуда не пришли и что до тайника, судя по размерам мотка, еще очень неблизко. Что же касается «этого урода», то он, вспугнутый, по всей видимости, произведенным Медведем шумом, на всякий случай решил идти дальше без бечевки, а заодно и без света — по памяти, поскольку он, надо полагать, знает эту дорогу как свои пять пальцев. Заодно Злой объяснил Медведю, что теперь благодаря медвежьей неуклюжести они потеряли клиента и где его теперь искать, неизвестно. Свет зажигать нельзя, а если б даже и было можно, что толку? Приволоки ты сюда хоть авиационный прожектор, все равно он тебе не укажет, на какой из бесчисленных развилок и в какую сторону надо повернуть, чтобы догнать Крестовского…

— А мы его тут подождем, — сердито проворчал Медведь, который всегда делался агрессивным, когда чувствовал, что виноват.

— И что дальше? — устало поинтересовался Злой, который мысленно уже начал искать аргументы и оправдания для будущего трудного и неприятного разговора с Солоницыным. — Нам ведь не клиент нужен, а его тайник!

— А мы у него вежливо спросим, — очень знакомым тоном сказал Медведь, поднося к окулярам инфракрасных очков Злого пудовый мосластый кулачище. — Если правильно спросить, хороший человек всегда покажет дорогу другому хорошему человеку.

— М-да? — с сомнением переспросил Злой.

Впрочем, других вариантов у них, пожалуй, не было, а в предложении Медведя имелся некоторый резон. Медведь был мастером по части выбивания информации; единственное, чего он не умел, это правильно сформулировать вопрос, для этого ему требовался напарник. Зато никто другой не мог так быстро сломить сопротивление допрашиваемого и добиться от него полного, исчерпывающего ответа. Медведю не нужно было мудрить, прибегая к помощи раскаленных утюгов и иголок под ногтями; как правило, он обходился одними кулаками, которыми пользовался с особым искусством.

Злой еще раз быстренько прокрутил в уме все варианты развития событий, но вывод остался прежним: другого способа добраться до тайника Крестовского у них не было. Инструктируя их перед этим заданием, Солоницын особо подчеркнул, что работу необходимо выполнить с первого раза, потому что второго может просто не быть.

Места согласно нехитрому боевому расписанию были заняты, и напарники замерли в сыром и мрачном безмолвии подземного коридора с пистолетами и мощными электрическими фонарями наготове, неподвижные, как скульптурные изваяния.

Тайник казался нетронутым. Прежде чем поднять тщательно присыпанную мусором и пылью каменную плиту в полу, под которой тот располагался, Дмитрий Крестовский огляделся и прислушался. Но вокруг было тихо — даже шум метро сюда не долетал — и темно, как в могиле.

Разумеется, ощущение, что за ним кто-то следит, было плодом фантазии, результатом чрезмерного нервного напряжения последних дней. Он так долго боялся, что его кто-нибудь выследит, что таинственные преследователи наконец начали мерещиться ему на каждом шагу. Но на деле здесь, конечно же, никого не было. Если бы за ним по пятам кто-то шел, он бы обязательно заметил свет фонаря у себя за спиной, услышал бы шаги…

И вообще, Гронский твердо обещал ему разобраться с теми, кто за ним следил. Его люди наверняка не пустили бы этих таинственных злоумышленников вслед за Дмитрием в подземелье.

Плохо, конечно, что эта двойная слежка приведет охранников господина банкира ко входу в катакомбы. Гронский живо смекнет, откуда у Дмитрия золото. А впрочем, какая разница? И так ясно, что клад с золотыми украшениями времен Париса и Елены Прекрасной Крестовский нашел не в ячейке автоматических камер хранения на Ярославском вокзале и не у себя в ванной. Незаметно проследить за человеком под землей, где нет толпы, в которой можно затеряться, где без фонаря даже в полдень ни черта не видно, где каждый звук разносится чуть ли не на километр и кажется громким, как выстрел, невозможно — в этом Дмитрий был твердо уверен. А раз так, то и бояться нечего. Бояться надо там, наверху, — бояться всех подряд, и в первую очередь улыбчивого господина Гронского. А здесь, под землей, наверное, единственное место, где можно чувствовать себя в полной безопасности.

Напоследок еще разок оглядевшись по сторонам, он отыскал неприметную отметину на кирпичной стене, привычно отсчитал четыре плиты влево от нее и две от стены, выкопал из кучки мусора в углу припрятанную там фомку и вогнал ее заостренный конец в стык между двумя плитами. Камень сдвинулся с характерным сухим скрежетом. Осторожно, чтобы ненароком не расколоть, отложив тяжелую плиту в сторонку, Дмитрий посветил в тайник.

Окованный почерневшей медью дубовый ларец был на месте. Огромный сундук, о котором Дмитрий Аполлонович вскользь упоминал в своих шифрованных записках, бесследно растворился в пространстве и времени. Посидев в архивах между своими подземными экскурсиями и основательно прошерстив запасники старейших столичных библиотек, Дмитрий отыскал уцелевший экземпляр запрещенных цензурой мемуаров Дмитрия Аполлоновича, свел воедино содержащиеся в этих мемуарах и шифрованных записях недомолвки и туманные намеки и получил более или менее цельную картину того, что тогда произошло. Да, огромный сундук, едва не утопивший ялик, на котором Дмитрий Аполлонович покинул обреченную фелюгу, существовал в действительности. Он был опечатан, и за все время плаванья Дмитрий Аполлонович так и не улучил момента, чтобы заглянуть туда хоть одним глазком. Он был уверен, что сундук доверху набит золотом, и чуть не надорвался, вдвоем с камердинером перетаскивая эту неимоверную тяжесть в ялик. Каково же было его разочарование, когда на берегу, сорвав печати и сбив замки, он обнаружил, что сундук на три четверти заполнен мусором — каменными ножами и наконечниками стрел, аккуратно упакованными черепками античных ваз, терракотами, глиняными статуэтками, фрагментами каменных бус и прочей дребеденью, представляющей огромный интерес для историков и музейных работников, но никак не для авантюриста и охотника за сокровищами.

Конечно, барахлом и дребеденью все это выглядело лишь по сравнению с содержимым окованного медью ларца, который обнаружился там же, в сундуке. Крестовский это понимал и только потому не утопил чертов сундук в море, а спрятал в какой-то пещере. Когда-нибудь все это можно превратить в деньги, но в тот момент впереди у него лежал трудный и полный опасностей путь через населенный воинственными горцами Кавказ, и он резонно рассудил, что неподъемный сундучище не облегчит ему путешествие.

О том, где именно расположена пещера и как ее найти, легкомысленный предок не упоминал — видимо, не считал это важным. Таким образом, добрый центнер антиков был безвозвратно потерян для человечества. И если у человечества еще оставалась какая-то надежда случайно наткнуться на спрятанный в безвестной пещере сундук, то у Дмитрия Крестовского такой надежды не было — он вовсе не собирался потратить остаток жизни на поиски черепков, а также на розничную торговлю ими — у него было золото.

Пристроив фонарик так, чтобы он освещал ларец, Дмитрий откинул крышку. Золото было на месте, хотя всякий раз, открывая тайник, он в глубине души был уверен, что его содержимое ему только приснилось и на самом деле там ничего нет.

Стоя на одном колене, он перебрал лежавшие сверху украшения, отбирая те, что выглядели поскромнее, попроще, но в то же время имели относительно солидный вес — словом, по размерам и массе приближались к головному убору, который он отдал Гронскому. Украшений было жаль чуть не до слез, поскольку каждое стоило намного больше тех денег, которые Гронский предложил Дмитрию. Когда ларец был закрыт, а каменная плита благополучно вернулась на место, в потрепанной сумке Дмитрия Крестовского лежало целое состояние.

Он спрятал фомку, присыпал плиту мусором и придирчиво оглядел ее со всех сторон. Маскировка была почти идеальной: не зная, где находится тайник, обнаружить его было невозможно.

Дмитрий немного отдохнул, выкурил сигарету. Пепел он при этом стряхивал в спичечный коробок, а затем, потушив окурок о подошву, отправил вслед за пеплом и его. Окурков в коробке было уже четыре штуки; Дмитрий спрятал его в карман, поправил на плече сумку с золотом и двинулся в обратный путь. В левой руке у него была золотая сережка — открытое кольцо из трех спаянных лепестков, с заостренным концом, похожее то ли на полураскрытую ладонь, то ли на морскую раковину. Крестовский не собирался отдавать эту серьгу Гронскому; строго говоря, он и сам не знал, зачем ее прихватил, а главное, почему ему так трудно, почти невозможно выпустить ее из руки и хотя бы положить в карман. В то самое мгновение, как он впервые коснулся ее, перебирая драгоценности в ларце, пальцы словно прикипели к плавному изгибу золотых лепестков. Он и сейчас на ходу поглаживал этот изгиб, то надевая серьгу на мизинец, как кольцо, то перекатывая ее в ладони. В мозгу у него почему-то неотступно вертелось слово «талисман»; возможно, именно оно лучше всего подходило к ситуации и объясняло все самым исчерпывающим образом. Ведь если хорошенько во всем разобраться и вспомнить все до мелочей, в этой истории было полным-полно происшествий, весьма далеких от логики и здравого смысла.

Приближаясь к месту, где его напугал неожиданно раздавшийся сзади шум, он погасил фонарик и снова начал красться как тень. Очутившись у знакомого поворота, осторожно высунул голову из-за угла. В коридоре было темно и тихо. Дмитрий немного постоял на месте, не подозревая о том, что его мерцающий призрачным зеленоватым светом силуэт превосходно виден сквозь окуляры инфракрасных очков, и наконец включил фонарь.

Оставленный им моток бечевки по-прежнему лежал в углу, но Дмитрию показалось, что он немного сдвинут. Крестовский немедленно отругал себя за мнительность: в конце-то концов, этот злосчастный моток он сунул в угол не глядя, в кромешной тьме, думая в тот момент о чем угодно, только не о том, чтобы точно зафиксировать в памяти расположение этого мотка. И даже если он действительно сдвинулся с того места, куда был положен, это еще ничего не означало: в подземелье полно крыс, и то, что сейчас ни одной из них не было видно, вовсе не гарантировало, что хвостатые твари не околачиваются где-нибудь поблизости.

И все-таки он вынул из кармана пистолет — просто так, на всякий случай. Былой испуг непрошеным гостем прокрался в душу, угнездился там и начал разрастаться, заново населяя темноту шевелящимися тенями. «Здесь никого нет», — снова, уже в который раз, мысленно сказал себе Дмитрий, и в этот миг впереди вдруг вспыхнул, больно ударив по глазам, показавшийся ему ослепительно ярким свет.

— Эй, друг, — позвал незнакомый сипловатый басок, — закурить не найдется?

Инстинктивно погасив фонарь, Дмитрий метнулся назад раньше, чем смысл этой идиотской фразы дошел до его сознания.

Сзади стоял такой топот, как будто в подземный коридор на всем скаку ворвался табун лошадей.

— Стой, земляк! — прокричал оттуда запыхавшийся голос. — Ты что, больной? Мы заблудились, наверх выйти не можем!

Дмитрий заметил, что на полу перед ним пляшет и кривляется длинная тень. Он метнулся в сторону, к стене, но луч мощного электрического фонаря снова нащупал его почти в ту же секунду. Свернуть было некуда, а топот за спиной приближался.

Молнией пронеслась спасительная мысль: а может, они и впрямь заблудились? Нет, к черту, он не станет рисковать! В конце концов, у него есть пистолет — несерьезный пневматический пугач, зато с виду — точная копия «вальтера», стоящего на вооружении немецкой полиции. Этот грозный вид в сочетании с парой подходящих к случаю слов остудит пыл преследователей, заставит их отступить. А когда они прекратят эту дурацкую погоню и остановятся на приличном, безопасном расстоянии, которое укажет им Дмитрий, — что ж, тогда с ними можно будет поговорить и даже, может быть, объяснить им, как выбраться отсюда на поверхность.

Он пробежал еще метров двадцать, прежде чем сумел наконец заставить себя остановиться и повернуться к преследователям лицом. За поворотом, который он только что миновал, слышался нарастающий топот, на кирпичных стенах плясали и прыгали круги света от двух мощных фонарей, кривлялись уродливые тени.

— А ну, стоять! — страшным голосом закричал Дмитрий, когда преследователи выскочили из-за поворота, и вскинул им навстречу руку с пистолетом. Вороненый ствол блеснул в свете фонарей, и Крестовский от души пожалел, что он ненастоящий. — Не двигаться! Перестреляю, как собак!

— Злой, у него волына! — испуганно и непонятно крикнул один из преследователей и тут же, не дожидаясь ответа, нажал на спусковой крючок.

Коридор наполнился громом выстрелов и оранжевыми отсветами дульного пламени. Этот беспорядочный, панический салют означал, что поезд, мчавший Дмитрия Крестовского навстречу его судьбе, прибыл на конечную станцию, в последний раз лязгнул буферами и замер у пустого, скованного лютым морозом и погруженного в вечный непроглядный мрак перрона.

Александр Антонович Гронский, казалось, не верил собственным ушам.

— Что? — почти шепотом повторил он. — Что ты сказал?

— Он был вооружен, — глядя в угол кабинета, чтобы не встречаться взглядом с яростно прищуренными глазами Гронского, деревянным голосом сказал начальник службы безопасности Солоницын. — Все произошло неожиданно, ребятам пришлось защищаться, ну и… В общем, убит в перестрелке.

— А тайник… — произнес Гронский тоном учителя младших классов, подсказывающего первокласснику начало правильного ответа.

— Не обнаружен, — закончил Солоницын.

Это был совсем не тот ответ, который хотел услышать Александр Антонович, и Солоницын это знал.

В кабинете наступила нехорошая тишина, нарушаемая лишь размеренным тиканьем электрических часов. Начальнику службы безопасности надоело таращиться в угол, он взглянул на шефа, но тут же испуганно отвел глаза и стал наблюдать за секундной стрелкой, которая короткими скачками двигалась по круглому белому циферблату.

Гронский едва сдерживал грозившее прорваться наружу бешенство. Потом он вспомнил, как пару дней назад мысленно потешался над покойным Крестовским, который, сидя в кресле для посетителей, вот точно так же едва не заскрипел зубами от ярости: все-таки проклятый сопляк ускользнул туда, где его уже не найдешь, и смерть его не доставила Александру Антоновичу никакого удовлетворения — ни морального, ни материального.

— Так, — справившись с собой, сказал он почти нормальным голосом. — Давай зови сюда этих уродов.

Солоницын поднес ко рту рацию, которую все это время сжимал в кулаке, и отдал отрывистую команду. «Уроды», по всей видимости, ожидали решения своей участи прямо за дверью, в приемной, потому что вошли в кабинет почти сразу — встали у порога, понуро свесив головы и сложив руки на животах, как будто у обоих были расстегнуты ширинки и они стремились во что бы то ни стало скрыть этот позорный факт от начальства.

— Здравствуйте, — сердито, словно это не он, а Гронский был виноват в случившемся, буркнул Медведь.

— Добрый день, — вежливо поздоровался Злой.

— Они желают мне здравствовать, — сообщил Гронский начальнику охраны, как будто тот был иностранцем и нуждался в услугах переводчика. — Они утверждают, что этот день — добрый… Подойдите-ка поближе, герои доброго дня, — со зловещей ласковостью обратился он к охранникам. — Ближе, ближе… Стеснительные вы какие-то, даже странно. Вот так. Дайте на вас взглянуть… напоследок.

У Злого дернулось и закаменело лицо, а Медведь набычился, как будто собирался броситься в драку.

— А что мы? — бычьим голосом промычал он. — Мы ни в чем не виноваты, он первый начал шмалять…

— Пасть закрой, — вполголоса произнес Солоницын, и Медведь заткнулся.

— Нет, почему же, пусть говорит, — все тем же ласковым голосом возразил Гронский. — Говори, умник, рассказывай, как все было.

Растерянный взгляд, брошенный Медведем на напарника, не укрылся от внимания банкира. Идя сюда, тупой верзила явно рассчитывал, что если и придется излагать свою версию событий высокому начальству, то делать это будет никак не он, а его более сообразительный товарищ. Что ж, его никто не тянул за язык; говоря его же словами, «он первый начал». Вот пусть теперь и продолжает, тем более что в силу своей тупости может дать более правдивую и полную картину происшествия, чем его смекалистый партнер.

Впрочем, ничего нового Медведь не сказал. По его версии выходило, что Крестовский, заметив их, выхватил пистолет и открыл огонь, вынудив напарников защищаться. А перестрелка, да еще в темноте, при свете прыгающих из стороны в сторону фонарей, — дело непредсказуемое. Мочить Крестовского никто не собирался, и очень может быть, что убило его рикошетом…

Верзила излагал все это с заунывной монотонностью, как скверно успевающий школьник, читающий с трудом вызубренный отрывок из «Евгения Онегина»: «Мойдядясамыхчестныхправилкогданевшуткузанемог»… Это навело Гронского на мысль, что по дороге сюда подонки успели сговориться, сочинив историю, которая представляла их действия в самом выгодном свете. Он почувствовал, как улегшаяся было ярость снова начинает вздыматься в нем мутной волной.

— Ясно, — перебив бормочущего Медведя, отрывисто произнес он. — Все ясно, кроме одного. Вас зачем туда посылали? Стрелять? Убивать? Вас послали найти тайник и принести сюда все, что там лежит. А вы, отморозки, что мне принесли? А? Что это?

С этими словами Александр Антонович схватил лежавшую перед ним на столе потрепанную, испачканную, издающую целый букет неприятных запахов матерчатую сумку и перевернул ее, вытряхнув содержимое. Золотые безделушки с глухой барабанной дробью запрыгали по гладкой поверхности, широким веером разлетевшись во все стороны; связка ключей, тяжело звякнув, упала рядом с забытой чашкой, в которой остывал черный кофе. Витой браслет свалился на пол; Солоницын молча наклонился, поднял его и аккуратно положил на край стола.

— Что это, я вас спрашиваю?! — перестав сдерживаться, во всю мощь легких гаркнул Гронский.

— Рыжье, — с тупым удивлением промычал Медведь.

— Золото, — поддакнул Злой, в голосе которого тоже слышались удивленные нотки.

— Нет, — снова переходя на ласковый тон, который был страшнее любого крика, почти пропел Гронский, — нет, друзья мои, это не золото. Это — слезы. А золото — настоящее золото, за которым я вас посылал, — осталось там, под землей, в тайнике. И вместо того, чтобы найти его и принести, вы, уроды, замочили единственного человека, который знал к нему дорогу. Так что теперь выбор за вами: либо вы отправитесь туда живьем и будете там оставаться, пока не найдете мое золото, либо вас туда отнесут уже холодными.

— Других вариантов нет? — напрямик поинтересовался грубый Медведь.

Злой подавил желание хорошенько толкнуть этого болвана локтем. Иногда ему казалось, что Медведь просто чересчур туп, чтобы хоть чего-то бояться.

— Нет, — покачав головой, улыбнулся Гронский, — нет, дружок. Дорога у вас в любом случае одна — туда, под асфальт. И скажу вам, положа руку на сердце: хоть это и неразумно, я бы с огромным удовольствием вас обоих пристрелил. Прямо здесь и сейчас, не сходя с места. Вот только пол неохота пачкать и клиентов пугать, а так — ну, милое же дело! Прямо услада для души…

Гронский начал собирать разбросанные по столу украшения — не иначе как для успокоения нервов. Он брал золотые вещицы по одной, окидывал беглым взглядом и клал перед собой. Потом его протянутая рука замерла над столом, помедлила и, слегка изменив направление, опустилась на лежавшую рядом с кофейной чашкой связку ключей. Ключи тихонько звякнули, когда ладонь банкира сжалась, сгребая их в горсть.

— Так, — медленно и веско произнес он. Сказано это было таким тоном, что начальник охраны Солоницын мигом перестал сверлить Медведя многообещающим взглядом и обернулся к шефу, будто в ожидании приказа. — Значит, так, — продолжил Гронский голосом человека, только что принявшего важное решение и намеренного оповестить о нем окружающих. — Освободи этих двух красавцев от их обязанностей по охране банка…

Солоницын коротко, по-военному, кивнул головой.

— За что?! — возмутился Медведь.

— Я не сказал «уволить», — терпеливо ответил ему Гронский. — За ваши выдающиеся заслуги уволить вас полагается исключительно ногами вперед, но это пока не к спеху. Я сказал «освободи от обязанностей по охране». Потому что теперь у вас будут другие обязанности, и времени на то, чтобы торчать в вестибюле и строить глазки кассиршам, просто не останется.

Он пренебрежительно отвернулся от Медведя и сосредоточил свое внимание на Злом.

— Ты, — сказал Александр Антонович, — слушай меня внимательно. Судя по всему, из вас двоих только у тебя имеются пускай дерьмовые, но все-таки мозги.

Приободренный этим заявлением Большого Босса, Злой неопределенно повел плечом, выражая скромное согласие. Эпитет, которым Гронский охарактеризовал его умственные способности, он благоразумно пропустил мимо ушей.

— Поэтому, — продолжал банкир, — слушай и запоминай. Повторять я не стану, а если вы опять все испортите, велю пришить обоих без разговоров.

Он наконец выпустил из ладони ключи, аккуратно отложив их в сторонку, вырвал листок из настольного блокнота для заметок и что-то быстро написал на нем дорогой паркеровской ручкой с золотым пером.

— Вот адрес, — сказал он, подвигая бумажку на другой край стола, ближе к Злому, — на тот случай, если вы с вашими куриными мозгами уже успели его забыть. Теперь слушай, что надо делать…

Инструктаж был недолгим, и по его окончании Злой и Медведь покинули кабинет Большого Босса, вопреки собственным ожиданиям, целыми и невредимыми. Правда, оскорбленный намеками на свою острую умственную недостаточность Медведь всю дорогу сердито ворчал, а Злой, хоть и помалкивал, чувствовал себя как-то странно. В нем как будто что-то зрело, поминутно увеличиваясь в размерах, тяжелея и приобретая округлую твердость пушечного ядра. Держать внутри себя этот чугунный шар становилось все тяжелее с каждым мгновением, и мало-помалу Злой понял, что это за шар. То была его злоба, едва ли не впервые в жизни сконцентрировавшаяся на одном конкретном объекте и готовая вот-вот вырваться наружу.

Жара по-прежнему стояла небывалая, синоптики твердили, что такие температуры в мае не регистрировались за все время проведения метеонаблюдений, и все, кто мог, старались в эти дни находиться поближе к воде. В каждом фонтане было полным-полно визжащей молодежи и ребятни, юные девушки в мокрых, липнущих к телу платьицах повсеместно демонстрировали всем, кто имел глаза, недозрелую прелесть своих фигур. Старики в сквериках тяжело дышали и обмахивались сложенными газетами, собаки лежали в тени, откинув вытянутые лапы, и тоже тяжело, часто дышали, вывесив наружу мокрые розовые тряпицы языков. Из укрепленных снаружи белых ящиков кондиционеров непрерывно текло, на асфальте под ними темнели прохладные лужицы, и прохожие смачивали под струйками конденсата потные ладони, шею и лоб.

Когда Глеб остановил мотоцикл, зной навалился на него, как тонна раскаленного угля, грозя сварить заживо в собственном поту внутри мотоциклетной кожанки. Слепой поспешно сдернул с головы мгновенно раскалившийся шлем с темным светофильтром, зажмурившись, надел солнцезащитные очки, расстегнул горячую куртку и слез с мотоцикла.

В скверике перед домом было полно старух и детишек, которые как будто все одновременно задались целью заработать тепловой удар и теперь стремились к этой цели с прямо-таки маниакальным упорством. Качели с пронзительным ржавым скрипом рассекали пыльный полуденный зной, и Глеб, поглядев в ту сторону, долго не мог избавиться от мысли, что раскачивающийся на них мальчуган вот-вот задымится и вспыхнет от трения о воздух. Воображение поневоле дорисовывало дымные шлейфы, тянущиеся за носящимися взад-вперед детишками, как за подбитыми самолетами.

Разморенные жарой старухи, которым было вменено в обязанности присматривать за этими юными камикадзе, вяло сплетничали на скамейках, провожая Глеба в его неуместно тяжелой черной кожанке мимолетными взглядами. Удивление и любопытство в их глазах вспыхивали лишь на мгновение, чтобы тут же смениться прежней сонной одурью: жара обезвредила старух, им было не до несения караульной службы.

Убедившись, что за ним никто не наблюдает, Глеб набрал код на клавиатуре домофона. Железная дверь ответила на его действия противной электронной трелью и, пропустив его, захлопнулась с глухим металлическим лязгом. Этот звук живо напомнил Глебу стук железных дверей тюремной камеры.

Он поднялся на третий этаж, сохраняя такой вид, словно имеет полное право тут находиться. Лестница была пологая, с широкими ступеньками и просторными площадками, залитыми падавшим из высоких арочных окон солнечным светом. На подоконниках стояли комнатные цветы в керамических горшках; правда, стены были густо разрисованы аэрозольными баллончиками, но это были не те короткие надписи и примитивные рисунки анатомического характера, какими во времена Глеба Сиверова украшали стены подъездов его сверстники, а граффити — штука, в общем-то, неплохая, приятная глазу, особенно при надлежащем уровне исполнения.

На двери квартиры, принадлежавшей покойному Дмитрию Крестовскому, также имелось украшение — правда, совсем иного рода: печать с гербом, глубоко оттиснутая на прилепленной к косяку лепешке зеленого, уже слегка оплавившегося от жары пластилина. Глеб бросил на это своеобразное свидетельство посетившей квартиру беды равнодушный взгляд, быстро огляделся по сторонам и начал знакомиться с замками.

Знакомство вышло краткое, но плодотворное: через какую-нибудь минуту оба замка были отперты, и Сиверов, небрежным жестом сорвав пластилиновую печать, вошел в квартиру.

Из-за задернутых штор здесь царил душный зеленоватый полумрак. Пахло скопившейся по углам пылью и какой-то испорченной едой. Источник запаха был виден из прихожей сквозь приоткрытую дверь кухни: то была стоящая на краю стола тарелка, в которой чернели присохшие намертво остатки какой-то пищи.

Но Глебу было не до изучения меню покойного, поскольку представшая его взору картина была поинтереснее грязной посуды. В квартире царил дикий, неописуемый разгром, вся мебель была сдвинута с мест, вещи из шкафов и ящиков вывернуты на пол и валялись повсюду, перемешанные с осколками разбитой посуды. Все до единого ковры были небрежно отвернуты, как будто под них заглядывали в поисках спрятанных денег или потайных люков в полу, обои местами сорваны со стен, а матрац и подушки на широкой двуспальной кровати вспороты и выпотрошены. Особенно сильно досталось почему-то книжным полкам: они были пусты, а их содержимое неаккуратной грудой громоздилось на полу. Глеб заметил, что у Крестовского была довольно богатая библиотека, явно доставшаяся ему по наследству, но теперь она напоминала гору макулатуры, готовой к отправке на переработку.

Выглядело все это так, словно Крестовский перед уходом в свою последнюю экспедицию по катакомбам потерял что-то очень важное и искал это что-то с яростной энергией человека, жизнь которого напрямую зависит от результата поисков. Впрочем, люди, если они психически здоровы, даже во время самых тщательных и торопливых поисков не приводят свое собственное жилище в такое состояние. Нет, здесь явно побывал кто-то другой.

Глеб еще раз оглядел картину страшного разгрома, поворошил груду книг и выпрямился, рассеянно вытирая пальцы носовым платком. На квартирную кражу все это не походило. Плазменный телевизор, видео- и аудиоаппаратура, одежда, в том числе довольно дорогая и почти не ношенная — все это осталось в квартире, хотя и было самым варварским образом сдвинуто с мест или сброшено на пол. Среди валявшихся под ногами вещей тут и там виднелись безделушки, которые могли сойти за антиквариат; на развороте старинной, явно фамильной Библии виднелся отчетливый отпечаток чьей-то пыльной подошвы сорок пятого, а может быть, и сорок седьмого размера. Нет, если здесь и побывали воры, то искали они что-то вполне определенное — надо полагать, то же самое, за чем пришел сюда Глеб.

Сиверов поднял опрокинутый стул, утвердил его посреди царившего в гостиной хаоса, уселся и неторопливо закурил, испытывая потребность обстоятельно, без спешки все обдумать.

Предположим, кому-то стало известно, что Крестовский нашел клад. Зная, что золото лежит где-то в глубине подземного лабиринта, предполагаемый злоумышленник пытается выследить Крестовского, когда тот совершает очередную вылазку к тайнику. Там, под землей, у них происходит какое-то недоразумение, в результате которого Крестовский погибает — предположительно так и не открыв своим убийцам местонахождение тайника. У преступников, судя по всему, хватило ума сообразить, что Крестовский не наткнулся на клад случайно, а нашел его, следуя каким-то указаниям, скорее всего письменным. Следовательно, речь идет о чем-то вроде пиратской карты, на которой крестиком помечено место, где закопаны сокровища. Именно за этой картой они сюда приходили и по ходу поисков перевернули вверх дном всю квартиру…

Глеб припомнил опись предметов, обнаруженных на трупе Крестовского. Там были бумажник с правами и документами на машину, два носовых платка, перочинный нож, разбитый электрический фонарик, дешевая газовая зажигалка, поддельные швейцарские часы, античная золотая серьга, спичечный коробок с четырьмя окурками и щепоткой сигаретного пепла внутри, перстень-печатка из имитирующего золото сплава, а также пневматический пистолет — имитация полицейского «вальтера», который, надо думать, и послужил причиной смерти своего хозяина. Чего в описи не было, так это ключей от квартиры.

Глеб встал, прошелся по квартире в поисках пепельницы, не обнаружил ничего похожего и выбросил окурок в унитаз. Бычок коротко зашипел. Спуская воду, Глеб думал о том, что преступникам было легче проникнуть в квартиру, чем ему, — у них имелись ключи, и им не пришлось возиться, взламывая замки.

Вот только печать… А что, собственно, печать? Точно такая же печать, как та, которой была опечатана дверь, в данный момент лежала у Глеба в кармане — увесистый латунный кругляш с выгравированными на нем гербом Российской Федерации и зеркально отображенной надписью соответствующего содержания. Такую штуковину можно раздобыть любым способом — подделать, купить, найти на улице, украсть и даже снять с трупа убитого милиционера, лишь бы у того имелся собственный кабинет, который, уходя, положено опечатывать. Так что печать — не проблема. И потом, кто сказал, что злоумышленники побывали здесь уже после того, как квартиру опечатали?

Это, по крайней мере, было несложно проверить. Глеб вынул из внутреннего кармана куртки телефон, отыскал в записной книжке номер подполковника милиции Ромашова и сделал звонок.

Дожидаясь ответа, он закурил еще одну сигарету. Скрывать свое присутствие в квартире не имело смысла: преступники тут уже побывали и, надо полагать, не собирались возвращаться, поскольку уже нашли все, что хотели.

В связи с этим у Глеба родилась еще одна идея, показавшаяся ему довольно плодотворной. Правда, это здорово смахивало на попытку запереть сарай после того, как оттуда украли лошадь, но чем черт не шутит…

Он не успел обдумать это до конца, потому что Ромашов взял трубку.

— Слушаю!

Голос у Ивана Гермогеновича (вот ведь, ей-богу, повезло мужику с отчеством!) был сердитый и недовольный, как у человека, которого грубо и без видимой уважительной причины оторвали от дел государственной важности.

Глеб представился (Федором Молчановым, конечно, как и в первый раз), хотя и подозревал, что в этом нет особой нужды, и поинтересовался, кто опечатал квартиру Крестовского.

— Конь в пальто, — раздраженно ответствовал подполковник. — Сам-то ты как думаешь? Мы опечатали, а что?

— Да ничего, — сказал Глеб. — Я что хотел спросить… Вы обыск проводили?

— Обыск? — удивился Ромашов. — С чего бы это? Так, поверхностный осмотр… А что, надо было обыскать?

— А толку? — ответил Глеб вопросом на вопрос. — Вы же понятия не имели, что надо искать. А теперь уже, кажется, поздно.

— Ты это к чему? — подозрительно поинтересовался Ромашов.

— Да так, к слову пришлось. Слушай, подполковник, ты, случайно, не в курсе, в каком состоянии была квартира, когда твои ребята ее осматривали?

— Случайно не в курсе, — сердито буркнул Иван Гермогенович. — А что?

— Сделай милость, уточни.

— Ладно, — с сомнением пробормотал Ромашов, — попробую. Завтра позвоню…

— Завтра, завтра, не сегодня, так лентяи говорят, — печально продекламировал Глеб. — А выяснить это прямо сейчас, не кладя трубку, ты не можешь? — мягко надавил он.

— А что за спешка? Где горит?

— Боюсь, что все уже сгорело… В общем, мне очень интересно узнать, кто оставил в квартире Крестовского такой бардак, словно здесь взорвалась бомба. Знаешь, я такое видел только в кино про бесчинства царской охранки, НКВД и оккупантов…

— И еще ФСБ, — подсказал Ромашов. — Ты что там делаешь, а? Ты как туда попал?!

— Как все люди — через дверь.

— Ладно, погоди, — проворчал Ромашов, решивший, как видно, оставить выяснение чисто процедурных вопросов до более подходящего момента.

Трубка, в которую он говорил, стукнула о какую-то твердую поверхность, и стало слышно, как Ромашов в отдалении довольно громко кричит — не то в открытую дверь, не то в трубку другого, стационарного телефона.

Пока он этим занимался, Глеб снова сходил в туалет и выбросил в унитаз окурок. Его первый бычок, основательно размокший, все еще плавал там, внизу. Сиверов подумал, что уже наследил тут, как корова в валенках, и что с учетом обстоятельств все это не имеет никакого значения. Еще ему пришло в голову, что, если дать окуркам хорошенько намокнуть, а потом еще раз спустить воду, они отправятся по длинному, извилистому пути, который, очень может быть, не раз и не два пересекается с теми запутанными дорожками, по которым бродил покойный владелец квартиры, отыскивая свое сокровище. Воистину, неисповедимы пути Господни!

Выходя из туалета, он споткнулся о ржавый конек, привинченный к облупленному коричневому ботинку небольшого размера, явно подростковому. Когда-то давно этот конек, по всей видимости, принадлежал Дмитрию Крестовскому, а может быть, даже и его отцу — уж очень непрезентабельный и архаичный вид был у этой штуковины. Да, пожалуй, именно отцу: во времена, когда этот конек был впору Дмитрию, мальчишки уже предпочитали кататься на хоккейных коньках с тяжелыми, сверкающими, зазубренными спереди лезвиями и красивыми пластиковыми ботинками.

В узком коридорчике, ведущем из прихожей в кухню, под ногами валялось множество вещей, которым более всего подходило общее наименование «хлам». Задрав голову, Глеб обнаружил вместительную антресоль с распахнутыми настежь дверцами. Внутри было пусто.

Взгляд Сиверова скользнул по фигурке с отбитой головой. В детстве Глеб не раз видел такую статуэтку в домах друзей и знакомых.

Поверх груды старых, вышедших из употребления вещей, некогда убранных с глаз долой на антресоль, а ныне опять выставленных на всеобщее обозрение во всей своей неприглядной ветхости, валялся небрежно отброшенный чьей-то рукой прямоугольник пыльного холста, еще хранивший следы старых, намертво закрепленных временем складок и сгибов. Рядом, свернувшись беспорядочными кольцами и петлями, лежала перерезанная в нескольких местах толстая вощеная нить, в которой Глеб узнал сапожную дратву. Было похоже, что этой дратвой не так давно был перевязан некий пакет, обернутый вот этой самой пыльной холстиной…

Все это время Глеб держал трубку рядом с ухом и, когда подполковник Ромашов снова заговорил с ним, сразу же ответил и вернулся в гостиную, моментально забыв и о старом холсте, и о сапожной дратве.

Теперь голос у Ромашова был озабоченный, почти встревоженный. По его словам, оперативники, проводившие осмотр квартиры Крестовского, не заметили в ней особого беспорядка, если не считать грязной посуды на кухне да груды старого хлама, вывалившегося из антресоли в коридоре. Ну и, конечно, пыли по углам — неизменного спутника одинокого мужчины, не обременяющего себя хлопотами по хозяйству…

— Как думаешь, что они там искали? — спросил подполковник в заключение.

Глеб вкратце объяснил ему про пиратскую карту. О «кладе Приама» он не упоминал, но Ромашов с самого начала знал слишком много, так что теперь ему не составило труда додумать остальное.

— Ай-ай-ай, — сказал он озабоченно. — А ведь они нас уделали, как ты считаешь?

— Это еще бабушка надвое сказала, — ответил Глеб. — Хотя по очкам они, конечно, ведут, и с приличным отрывом. Ты вот что, подполковник… Надо бы устроить около места, где обнаружили тело Крестовского, что-то вроде засады…

— Это приказ? — ядовито осведомился Ромашов, не ко времени вспомнив о, мягко говоря, сложных отношениях, издавна существовавших между Петровкой и Лубянкой.

— Это просьба, — мягко поправил Глеб. — Но если тебе нужен приказ, я похлопочу.

Ромашов на пару секунд задумался.

— Нет уж, — сказал он наконец, — спасибо. Лучше так… Чем меньше высокое начальство станет во все это лезть, тем лучше для дела. Сам ведь знаешь, каково это — искать что-нибудь, когда тебя лупят по спине дубиной с гвоздями и орут: «Скорей, скорей!»

— Не пробовал, — честно ответил Глеб, — но догадываюсь.

— Вот и продолжай догадываться, а пробовать не советую… Слушай, — оборвав жалобы на тяжелую ментовскую долю, деловито сказал Ромашов, — насчет этой засады… А не поздновато мы спохватились?

— Очень может быть, — сказал Глеб, про себя отдав должное скорости мыслительных процессов подполковника Ромашова. — А может быть, и нет.

Ромашов протяжно вздохнул.

— Понимаю, — нехотя признался он. — Раз вероятность существует — а она таки существует, — с ней приходится считаться.

— Только не забывай, что это настоящие отморозки, — сказал Глеб. — Путь твои ребята там смотрят в оба…

— Не учи ученого, — проворчал Ромашов. — Я все помню. Сорок пятый калибр — это тебе не шутки. Давно мы на таких сволочей не охотились. Измельчал браток, таких разборок, как встарь, уже нет…

— Делить больше нечего, все уже поделено, — сказал Глеб, — вот и разборки кончились. А заново делят уже не в песчаных карьерах и не на пустырях, а в Думе, в Верховном суде да в Кремле.

В ответ на этот антигосударственный выпад подполковник обозвал Глеба чекистским провокатором, на чем они и распрощались. Спрятав телефон в карман, Сиверов покинул квартиру. Он ощущал не желание, нет, — желать такого можно только врагу, — но настоятельную потребность обстоятельно побеседовать с населяющими скверик перед домом старушками.

В те самые минуты, когда Глеб Сиверов, хрустя осколками стекла и фарфора, прохаживался по разгромленной квартире Дмитрия Крестовского и беседовал по телефону с подполковником Ромашовым, Александр Антонович Гронский, банкир, сидел в своем рабочем кабинете под неутомимо отсчитывающими секунды электрическими часами и заканчивал расшифровку записей Дмитрия Аполлоновича Крестовского.

Старая тетрадь, помеченная инициалами «Д. А. К.», лежала перед ним на столе. Александр Антонович усердно работал, то вчитываясь в написанную порыжелыми чернилами абракадабру, то сверяясь с листком, на котором был записан ключ к шифру. Прочтя очередное слово, он старательно записывал его в блокнот. Работа была несложная, но медленная и кропотливая; у Гронского ломило виски, а глаза болели так, словно он их вывихнул. К тому же ему было трудно отделаться от мысли, что после компьютерной обработки расшифрованные записки Крестовского уже давным-давно лежали бы перед ним в виде двух-трех страничек, покрытых ровным, четким, удобочитаемым, отпечатанным на хорошем принтере текстом.

Но Александр Антонович не мог позволить себе такую роскошь. Сам он разбирался в компьютерах на уровне среднестатистического пользователя, а привлекать к делу одного из тех вечно небритых типов, для которых компьютер давно превратился в неотъемлемую часть организма, Гронский не хотел. Компьютерщики — тоже люди. Ничто человеческое им не чуждо, в том числе и слабость к легкой наживе. Посвятив такого в тайну «клада Приама», его затем пришлось бы убить. Александр Антонович никогда не дорожил чужими жизнями, убийство для него было всего лишь одним из способов решения деловых вопросов, но он был бизнесмен до мозга костей и не терпел бессмысленных действий, в том числе и ненужных человеческих жертв, неизменно влекущих за собой массу хлопот.

Поэтому Гронский занимался расшифровкой сам, напоминая себе пушкинского царя Кощея, который в одиночестве чах над златом. Правда, прибегнуть к посторонней помощи ему все-таки пришлось: один сообразительный паренек из аналитического отдела по просьбе Гронского за полчаса расколол шифр, который пренебрежительно обозвал детским. Пареньку было обещано повышение; вся работа осуществлялась в кабинете Гронского, под его бдительным присмотром. Дальше первой страницы записок Александр Антонович своего помощника не пустил, да тот и не испытывал такой потребности: для того чтобы правильно подобрать пары букв, ему хватило одного абзаца. Упомянутый абзац содержал ироническое, полунасмешливое приветствие тому, кто оказался настолько сообразителен, чтобы его прочесть, и пару весьма ядовитых шпилек в адрес современников, гонениям коих покойный автор записок якобы подвергался при жизни.

Расшифровка оказалась делом не столько сложным, сколько продолжительным и нудным. Автор этой эпохальной рукописи отличался многословием и свойственной куртуазной литературе того времени витиеватостью стиля. К тому же предпринятый им в отношении своего благодетеля, профессора Шлимана, вульгарнейший кидняк этот проходимец считал настоящим шедевром, венцом своей карьеры — великим подвигом, достойным стоять в одном ряду с тем, что совершил сам Шлиман, открыв миру легендарную, воспетую Гомером Трою. Хвастливые тирады этого давно истлевшего в безымянной могиле родовитого подонка, которые приходилось кропотливо, буква за буквой, расшифровывать и переносить на бумагу, безумно раздражали Александра Антоновича. Однако дело того стоило: за очередным лирическим отступлением неизменно следовал ряд четких указаний тому, кто станет искать клад. Гронский даже заподозрил, что шифровка нарочно составлена таким образом, чтобы тот, кто станет ее читать, был вынужден внимательно ознакомиться с мыслями господина Крестовского «о времени и о себе», дабы ненароком не пропустить что-нибудь важное. Чувствовалось, что первый неудачный опыт на литературном поприще многому его научил, и, составляя послание потомкам, Дмитрий Аполлонович этот опыт учел.

Наконец расшифровка была закончена. Гронский шумно, с облегчением вздохнул, захлопнул тетрадь, чихнул, ненароком вдохнув взметнувшуюся серым облачком пыль, добродушно выругался и небрежно бросил тетрадь в ящик стола. Ящик он запер на ключ, ключ спрятал в карман, затем велел принести себе кофе и, потягивая крепчайший отвар из зерен этого экзотического растения, с наслаждением выкурил сигарету. Часы над его головой мерно отстукивали секунды. Это было зловещее щелканье изуверского механизма, призванного напоминать людям об их недолговечности; стрелки двигались вперед, все время вперед и никогда назад, наматывая на холодные шестерни непрочную нить человеческой жизни. Но Александр Антонович в данный момент не был склонен внимать заключенному в этом похожем на поступь самой Смерти тиканье грозному предупреждению. «Memento mori», — отщелкивали часы, но Гронский их не слушал. О смерти он, конечно же, помнил, но помнил примерно так же, как человек, занятый ураганным сексом, помнит о том, что в какой-нибудь Уганде случился неурожай. Он помнил о смерти так же, как студент, наливающийся вермутом на развеселой вечеринке, помнит о неизбежной, но еще очень далекой (как ему кажется) экзаменационной сессии или как малыш, тайком вскрывающий буфет в поисках припрятанных родителями конфет, помнит о кариесе и несварении желудка.

Допив кофе, докурив сигарету и в полной мере насладившись приятным ощущением одержанной победы — далеко не первой и, конечно же, не самой крупной из одержанных им побед, но стоящей особняком в этом длинном ряду благодаря необычности выигранной битвы, — банкир Гронский вернулся к работе. Теперь, руководствуясь расшифрованными заметками Дмитрия Аполлоновича Крестовского, которого он про себя именовал «троянским вором», Александр Антонович составлял что-то вроде подробного описания маршрута, ведущего сквозь подземный лабиринт к таящемуся в его глубине кладу. Писать он старался простыми, короткими предложениями и предельно ясно — так, чтобы в этом руководстве для начинающих кладоискателей разобрался даже полный идиот.

Поймав себя на этом, Александр Антонович задумался. Накопленный в последнее время плачевный опыт совместной работы с Медведем и Злым подсказывал, что эта парочка может провалить даже такое простое задание, как безопасная прогулка по точно указанному маршруту. Не то чтобы они действительно были законченными болванами, неспособными самостоятельно завязать шнурки на ботинках; Медведь еще туда-сюда, но Злой-то наверняка таковым не являлся. Но им регулярно не везло, и Гронский догадывался, в чем причина этого невезения: ребята просто не умели быстро принимать правильные решения, если только речь не шла о простейших действиях вроде вышибания чьих-нибудь мозгов.

С Медведем все было более или менее ясно: это был просто тупой бык, динозавр времен горбачевской перестройки, не сумевший эволюционировать и каким-то чудом избежавший вымирания. А вот Злой был другого поля ягода. Он был, казалось бы, неглуп, но ступени его деловой карьеры вели не вверх и даже не вниз, а по кругу, в одной плоскости. Едва успев подняться с колен, он тут же снова падал мордой в грязь в результате очередной фатальной ошибки. Он словно притягивал к себе неудачи; Александр Антонович заподозрил бы в таком постоянном невезении некое мистическое вмешательство свыше, какой-нибудь злой рок, если бы не был опытным руководителем. Но, будучи таковым, он понимал, что все гораздо проще. Злому не хватало деловых качеств, смекалки и гибкости, необходимых для того, чтобы выжить в джунглях российского бизнеса.

Словом, доверять этой компании, состоящей из неудачника и откровенного дебила, ответственное дело нельзя. Но и альтернативы их кандидатурам Гронский не видел — разве что отправиться под землю самому, прихватив для компании Солоницына. Вводить в дело новых исполнителей ему не хотелось; к тому же Злой и Медведь уже бывали в тех краях и хотя бы знали дорогу к месту, где был застрелен Крестовский. Оттуда до тайника было совсем недалеко, и, располагая точным описанием маршрута, даже эта парочка могла справиться с работой.

Кроме того, оставлять исполнителей в живых Александр Антонович не собирался, считая данное мероприятие как раз тем случаем, когда человеческие жертвы просто необходимы, более того — неизбежны. А Злой с Медведем знали об этом деле так много, столько в нем напортили и так надоели Гронскому своей неуклюжестью, что пристрелить обоих сам бог велел. Казалось вполне логичным позволить им довести начатое до конца и получить заслуженную награду — не обещанную (пообещать-то можно что угодно), а вот именно заслуженную. То есть ту, которую они заслужили. По пуле в каждую тупую башку — вот и вся награда.

Александр Антонович вернулся к составлению своей шпаргалки. Он работал не торопясь, со вкусом — так же, как во время расшифровки записок Крестовского. Электрические часы тикали у него над головой, время неслось вскачь, но Гронский не спешил. Спешку в делах он считал одной из причин множества финансовых крахов — так же, впрочем, как и неоправданное промедление, продиктованное нерешительностью или ленью. Но в данном случае спешить ему было некуда. С момента смерти Крестовского прошло уже больше трех недель, и до сих пор не случилось ничего, что вызвало бы у него хотя бы тень беспокойства. За это время Злой и Медведь четырежды побывали на квартире убитого, всякий раз принося совсем не то, что нужно: то скверную ксерокопию каких-то мемуаров Дмитрия Аполлоновича, то нотариально заверенное свидетельство о дворянском происхождении рода Крестовских, то украденную Дмитрием Крестовским в каком-то архиве синьку со схемой подземных коммуникаций московского Центра — безнадежно устаревшую, ни на что не годную. Потом самому Александру Антоновичу пришлось на неделю вылететь в Австрию по делам банка, и, только вернувшись оттуда, он обнаружил, что его работнички принесли наконец то, что надо, — старую тетрадь в потрескавшемся кожаном переплете с вытисненными потускневшим золотом инициалами «Д. А. К.»…

Все шло, как должно было идти — размеренно, без суеты и спешки. Несмотря на явные симптомы золотой лихорадки, Александр Антонович занимался поисками клада параллельно с другими, повседневными делами и заботами, которых у него было предостаточно. Время от времени он задавался вопросом: нашли все-таки труп Крестовского или так и не нашли? Он допускал, что это могло произойти — с очень небольшой степенью вероятности, но могло. Ну и что, собственно?

Александр Антонович Гронский даже не подозревал о серьге, которую рыжий диггер по фамилии Егоров нашел в кулаке убитого и вынес из-под земли. Если бы ему стало известно об этом факте, он не был бы так спокоен и, уж конечно, ни за что не отправил бы на поиски тайника Медведя и Злого.

— Здесь, — буркнул с заднего сиденья Медведь, всем своим видом и в особенности голосом выражавший неудовольствие по поводу предстоящей прогулки.

— Вон та подворотня, — подхватил Злой, указывая пальцем на узкую арку, внутри которой поблескивала продолговатая лужа.

Начальник службы безопасности банка Солоницын немного сбавил скорость, а потом вновь плавно утопил педаль акселератора. Негромко рокоча мощным двигателем, джип прокатился мимо арки и набрал приличную скорость.

— Але, шеф, приехали! — дурачась, окликнул его Медведь. — Ты чего?

— Ничего, — сквозь зубы ответил Солоницын.

Злой равнодушно промолчал, никак не отреагировав на странное поведение начальства. Вон Медведь пускай реагирует, если ему, дураку, неймется. А умным людям это по барабану.

Сергей Витальевич Солоницын, как и его босс, банкир Гронский, понятия не имел о том, что тело Крестовского уже найдено и что на теле этом обнаружена сережка, которая могла многое объяснить умному человеку. Но, в отличие от Гронского, начальник службы безопасности привык предполагать худшее. Поэтому, узнав, что парочка находящихся у него в подчинении болванов не просто завалила клиента, а еще и бросила труп на месте преступления, не потрудившись даже проверить, есть ли при нем какие-нибудь документы, Сергей Витальевич потерял покой. Он развил бурную деятельность, пытаясь через своих знакомых в милиции узнать что-нибудь об этом деле. Но своевременно принятые подполковником Ромашовым меры возымели результат: с того момента, как был обнаружен труп Крестовского, ни одно словечко, касающееся сделанной в катакомбах находки, не просочилось за стены Петровки, 38.

Отсутствие информации по делу Крестовского означало, по идее, что такого дела в действительности не существует и что труп этого неудачника, никем не обнаруженный, до сих пор лежит в мрачных закоулках подземного лабиринта. Но Солоницын знал, что машина правосудия действует неторопливо и на первых порах заметить признаки этой деятельности бывает очень трудно, если вообще возможно. Поэтому он не успокаивался и трижды посылал на разведку в катакомбы своих людей. Но отправить под землю Медведя и Злого, чтобы провели работу над ошибками, он не мог: сначала эти двое по распоряжению самого Гронского регулярно наносили визиты в квартиру Крестовского, а потом были спроважены с глаз долой, за город, чтобы отсиделись там, пока не уляжется пыль. Так что все три отправленные в подземелье группы вернулись несолоно хлебавши: руководствуясь путаными объяснениями Злого и Медведя, две из них просто заблудились и с трудом нашли обратную дорогу. Третья тоже заблудилась, потому что ребят спугнули какие-то странные типы — один рыжий, как ржавая чугунная болванка, а другой в мотоциклетной куртке и, несмотря на царивший вокруг мрак, в сдвинутых на лоб темных очках. Не имея приказа мочить без разбора всех, кто встретится им под землей, и во избежание новых осложнений отправленные туда без оружия, люди Солоницына отступили в какой-то боковой проход. Сделано это было тихо и осторожно, но тип в мотоциклетной куртке обладал, по всей видимости, превосходным слухом: он что-то заподозрил и, изменив направление движения, сунулся в тот самый проход, где укрылась группа. Последовавшее за этим отступление охранников банка больше всего напоминало паническое бегство в темноте, в результате которого третья вылазка в катакомбы кончилась точно так же, как и первые две: многочасовым ползаньем по канализационным трубам и выходом на поверхность посреди людной улицы…

Последнее происшествие сильно встревожило Солоницына. Он то сожалел о том, что послал ребят под землю без оружия, то радовался этому обстоятельству. А еще он непрерывно думал: с кем все-таки столкнулись его люди в подземном тоннеле — с обыкновенными диггерами, с какими-нибудь неизвестными сообщниками убитого Крестовского, тоже занятыми поисками клада, или с ментами в штатском?

Менты могли бы догадаться о существовании клада, даже не найдя тела Крестовского, — для этого им было достаточно поговорить с коллекционером Маевским, которому покойник предлагал купить троянский головной убор из золота. Солоницын попытался проверить это предположение и выяснил, что Маевский отдыхает на Кипре. Это ничего не доказывало и ничего не опровергало: антиквар мог рассказать обо всем ментам когда угодно, хоть в день вылета на курорт.

Заметив недалеко от подворотни потрепанный микроавтобус, в кабине которого сидели какие-то люди, Солоницын проехал мимо. Умнее всего сейчас было бы не останавливаться, а просто уехать отсюда к чертовой бабушке, от греха подальше, но Гронский больше не хотел ждать. И в его нетерпении был резон: клад мог найти и забрать кто-то другой. Если уж золото однажды нашли, оно нипочем не станет спокойно лежать на месте, а будет как магнит притягивать к себе все новых и новых охотников за легкой наживой.

Остановив машину, Солоницын задумался. Медведь беспокойно ворочался на заднем сиденье, приставая к нему с какими-то дурацкими вопросами, но начальник не обращал на него внимания: для него Медведь уже перестал быть человеком, если вообще когда-либо являлся таковым. То же касалось и Злого, который угрюмо молчал на соседнем сиденье, словно предчувствовал, какая участь уготована им с напарником. А может, и не предчувствовал, а знал наверняка.

Время шло, нужно было на что-то решаться.

— Другие входы в подземелье знаете? — спросил Солоницын, на полуслове перебив очередную ворчливую и бессодержательную тираду недовольного всем на свете Медведя.

— Нет, — коротко ответил Злой.

— Да тут черт ногу сломит, — дал более развернутый ответ разговорчивый Медведь. — Пока через этот-то вход до места доберешься, десять раз заплутать можно. А то — другой… Ты, Витальевич, в натуре, что ли, похоронить нас решил?

— Молчи, дурак, накаркаешь, — сказал ему Солоницын. — Вы что, слепые? Микроавтобус рядом с подворотней видели? Не нравится он мне.

— Тогда валить надо, — объявил Медведь.

— А Саше Гронскому ты что скажешь? — глядя прямо перед собой, сквозь зубы осведомился Злой. — Что микроавтобуса испугался?

Солоницын покосился на него с некоторым недоумением: Злой, осторожность которого временами граничила с обыкновенной трусостью, вдруг полез на рожон, как будто соскучился по неприятностям.

— Значит, так, — сказал Солоницын, приняв окончательное решение. — Перво-наперво запомните: никакого Саши Гронского вы не знаете и в банке никогда не работали.

— Ага, не работали, — снова замычал Медведь. Он говорил негромко, но его голос все равно напоминал низкий рев разъяренного быка. — А если проверять начнут?

— А с чего это они полезут в банк с проверкой, если вы не скажете, что там работаете? — спокойно возразил Солоницын. — И вообще, если вас заметут, косите под пингвинов: ничего не знаем, ничего не видели, ошиблись дверью…

— Отлить хотели, — выдал свой вариант отмазки Медведь.

— Совершенно верно, — поддержал его Сергей Витальевич. — Стволы при вас?

— Как можно? Там они, внизу, — сказал Медведь.

— Хорошо, — сказал начальник. — Тогда вам вообще ничего не грозит. А если все-таки задержат, я вас вытащу.

— Саше это не понравится, — опять помянул Большого Босса Злой, и в его голосе Солоницыну послышались горькие, язвительные нотки.

— Саше придется это пережить, — сказал он тоном отца-командира, намеренного до последнего грудью стоять за своих бойцов перед любым, даже самым высоким, начальством. — И вообще, я бы на вашем месте поменьше думал о Саше, а побольше — о деле. Тогда и волноваться насчет Гронского не придется. Сделаете все как надо, — он в долгу не останется.

— Угу, — недоверчиво обронил Злой.

— Я сам об этом позабочусь, — веско добавил Солоницын. — Давайте выгружайтесь и шагайте туда. Только сразу в подворотню не суйтесь, подождите немного. Вдруг там действительно засада.

— И долго ждать? — просипел сзади Медведь. — Они в своем корыте и неделю могут просидеть…

— Недолго, — пообещал начальник. — Когда можно будет идти, сами увидите. Только не прозевайте.

Решив, что говорить больше не о чем, он первым полез из машины.

— А ты-то куда? — удивился выбравшийся на асфальт вслед за ним Медведь.

— На Кудыкину гору, — туманно ответил Сергей Витальевич. — Разомну косточки, тряхну стариной…

С этими словами он сунул руки в карманы и прогулочным шагом направился по тротуару в сторону, противоположную той, откуда они приехали. Напарники проводили его непонимающими взглядами, переглянулись, пожали плечами и такой же прогулочной походкой двинулись туда, где остался подозрительный микроавтобус.

Начальник службы безопасности Солоницын всегда считал, что удача, во-первых, любит смелых, а во-вторых, приходит к человеку только тогда, когда она ему по-настоящему нужна. Обвинить в трусости бывшего майора ВДВ Солоницына, ветерана Афганской кампании, Карабаха и Чечни, не мог никто, даже его злейшие враги. И удача ему сейчас была нужна не меньше, чем тогда, под Кандагаром, когда он лежал в придорожной канаве рядом с полыхающим бронетранспортером и, считая оставшиеся в рожке патроны, отстреливался от наседающих со стороны «зеленки» духов.

Как следствие этого совпадения необходимых условий, удача не заставила себя долго ждать: машина, сильно потрепанная жизнью «шестерка» с проржавевшим насквозь капотом и бессильно отвисшими книзу бамперами, обнаружилась почти сразу. Никакой сигнализации в этом ржавом корыте, естественно, не было; Солоницын с озабоченным хозяйским видом попинал лысые скаты, а затем со сноровкой, которой позавидовал бы даже профессиональный угонщик, вскрыл переднюю дверь со стороны водителя.

На его противоправные действия никто не обратил внимания. Сергей Витальевич уселся за руль, подвинул сиденье, одним точным движением оборвал провода зажигания и замкнул их накоротко. Стартер противно закудахтал; звук был очень характерный, и Солоницын испугался, что сейчас откуда-нибудь выскочит хозяин корыта, издалека услышавший до боли знакомый голос своей машины.

Волновался он, однако, напрасно.

Двигатель ожил, выплюнув через выхлопную трубу облако синеватой гари. «На чем только люди не ездят!» — подумал Солоницын, с душераздирающим скрежетом передвигая рычаг разбитой коробки передач. Рычаг был украшен прозрачным плексигласовым набалдашником с алой розой внутри, с зеркала заднего вида свисал пушистый шарик освежителя воздуха, окрашенный в ядовитый желто-зеленый цвет — «кислотный», как называла такие цвета восемнадцатилетняя дочь Сергея Витальевича. От этого кислотного шарика со страшной силой разило ненавистной Солоницыну ванилью, и этот запах вместе с запахами бензина и проникающих в салон выхлопных газов составлял тошнотворную смесь. «Не взорваться бы к едрене-фене», — подумал Сергей Витальевич, аккуратно, насколько это было возможно, трогая с места норовистый агрегат.

Он давно не управлял «Жигулями» и уже, оказывается, успел забыть, какой это неповоротливый драндулет. В результате развернулся он в три приема, как последний «чайник», раздраженно газанул и направил машину туда, где несколько минут назад скрылись Злой и Медведь.

Освободив правую руку, он залез во внутренний карман пиджака, вынул оттуда плоскую стальную фляжку, свинтил колпачок и прямо на ходу сделал три могучих глотка из горлышка. Коньяк, выпей ты его хоть ведро, не ударяет в голову сразу, зато запах появляется немедленно. Именно это и требовалось Сергею Витальевичу в данный момент.

Спрятав фляжку, он поддал газу. Старая «шестерка», по всей видимости, не привыкла к такому обращению; она возмущенно взревела, глушитель дважды гулко, на всю улицу, выстрелил, оставив над мостовой расползающееся облако черного дыма. Но Солоницын продолжал наращивать скорость, не сбросив ее даже перед поворотом. Былая гордость отечественного автопрома прошла поворот с чудовищным креном, едва при этом не перевернувшись, и вышла на финишную прямую.

За секунду до столкновения Сергей Витальевич изо всех сил уперся руками в рулевое колесо, а ногами — в пол кабины. Старый драндулет ударил в задний борт дежурившего у подворотни микроавтобуса, как в бубен, с грохотом, скрежетом и звоном бьющегося стекла, так что тот, подпрыгнув, отскочил на добрых полметра.

Несмотря на принятые меры предосторожности, сотрясение было весьма чувствительным. Солоницын тряхнул головой, пинком распахнул заевшую дверцу и, шатаясь, выбрался на дорогу.

— Понаставили тут, — заплетающимся языком проговорил он, с крайне недовольным видом разглядывая результат своих героических усилий.

Передние дверцы микроавтобуса распахнулись, и на асфальт выпрыгнули двое. Это были молодые рослые ребята с аккуратными спортивными стрижками, одетые с той нарочитой небрежностью, почти неряшливостью, которая свойственна работающим в штатском ментам.

— Ты чего, мужик? — явно не веря собственным глазам, спросил у Солоницына тот, что был за водителя.

— А вы чего? — удачно копируя манеру речи Медведя, которая в данный момент казалась ему наиболее подходящей, огрызнулся Сергей Витальевич. — Откуда мне знать, что тут ваше корыто? Тут стоять не положено, на знаки смотреть надо! Кто мне теперь за ремонт заплатит, а?

— Чего-о?! — начиная закипать, возмутился водитель микроавтобуса. — Тебе? За ремо-о-онт?!

Его напарник, который уже успел подойти к Солоницыну достаточно близко, чтобы учуять исходившее от него амбре, подозрительно повел носом, принюхался и сказал водителю:

— Да он же пьяный. Набрался… Шумахер… Звони дэпээсникам, пускай пакуют. Их клиент.

— Сам ты клиент, — с апломбом сообщил ему Солоницын и сильно покачнулся. — Я тебя самого сейчас упакую. Понаставили тут… Сволота!

— Нарывается, козел, — констатировал водитель.

— Сам ты нарываешься, — парировал Сергей Витальевич и хлопнул по протянувшейся в его сторону руке. — Но-но! Руки! Я милицию позову!

— Милицию он позовет, — сказал водитель. — Ну, все, мужик, ты допрыгался. Проспишься — небо с овчинку покажется.

— Сам проспись.

Солоницын чувствовал, что его реплики звучат немного однообразно, но чего еще ждать от пьяного?

Водитель извлек из кармана портативную рацию. Его напарник в это время шагнул к начальнику охраны, явно вознамерившись сделать еще одну попытку взять его за рукав, и Сергей Витальевич воспрепятствовал этому насилию над собой, неуклюже увернувшись и отскочив на полметра в сторону.

— Руки убери!

Грузовая дверь микроавтобуса с грохотом откатилась в сторону, и из темноты кузова выглянул еще один тип в штатском — постарше первых двух и очень недовольный.

— Что вы тут устроили восточный базар? — брюзгливо осведомился он. — Ждете, пока толпа соберется? Давайте его в машину, там разберетесь, кто пьяный, а кто нет.

Поверх его плеча из кузова выглядывала еще одна голова, с любопытством наблюдавшая за происходящим.

— А ну, пошли, — решительно скомандовал водитель и, шагнув к Солоницыну, тоже протянул к нему руку.

Его напарник тем временем совершал обходной маневр, заходя Сергею Витальевичу за спину. Бывший майор ВДВ сделал вид, что не заметил этого.

— Щас пошлю, — куражась, сказал он водителю. — Готов? Посылаю. Пошел ты!..

— Все, достал, — сказал водитель. — Берем его, Витя!

Последовала короткая возня, затем два глухих, как по мешку с песком, удара. Водитель лицом вниз упал на смятый капот «шестерки», съехал по нему на землю и остался стоять на коленях, упершись лбом в пыльное крыло и обхватив руками живот. Его напарник стоял поодаль, сложившись пополам, и качался, словно выбирая, в какую сторону упасть.

Солоницын вовсе не рассчитывал, что этим все кончится.

— Стоять! Мили…

Договорить коренастый не успел: кулак Солоницына запечатал ему рот, и он отлетел назад, с грохотом приклеившись лопатками и затылком к борту своего микроавтобуса.

— Что, взяли, козлы? — подогревая боевой пыл противника, сказал Солоницын ментам и бросился бежать.

За ним погнались, но быстро отстали. На бегу Сергей Витальевич слышал, как один из преследователей задыхающимся голосом орет в рацию, описывая его приметы, но это уже была полная ерунда: вся столичная милиция могла хоть до Страшного суда искать пьяного водителя, устроившего драку на месте аварии и затем с этого места скрывшегося, и никого не найти. Кто же станет искать пьяного отморозка, только что разбившего ржавую «шестерку», за рулем новенького «крайслера»?

Его расчет оказался верным, и спустя четверть часа, выехав из района, в котором его могли искать, Солоницын позвонил Злому.

Теперь у него было несколько часов свободного времени, и он намеревался пообедать.

— Ну, дает Витальевич! — уже не в первый раз с уважением повторил Медведь, натягивая поверх франтоватого цивильного прикида опостылевший резиновый комбинезон.

— Дает, дает, — кисло согласился Злой.

— Нет, как он их, ты видел? Одной левой! Вот не ожидал…

— Напрасно, — сказал Злой.

— Чего «напрасно»?

— Напрасно не ожидал. Десантура, что ты хочешь? Начинал еще в Афгане, а потом пошло и поехало — Карабах, трах-бабах, Чечня…

— Серьезно? — изумился Медведь.

— А ты не знал? Ни хрена-то ты не знаешь, умник, а туда же…

— Ты не очень-то заедайся, — посоветовал ему обидчивый Медведь.

Злой хотел что-то ответить, но тут в кармане у него зазвонил мобильник. Он выудил верещащий телефон из кармана — хорошо, что еще не успел застегнуть комбинезон, — посмотрел на дисплей и с отвращением сунул аппарат Медведю.

— Кумир твой звонит, — процедил он. — Давай ответь, вырази свое восхищение.

— А ты чего? — опять изумился Медведь.

— А ничего, — послышалось в ответ. — Лень языком ворочать, из пустого в порожнее переливать…

— Странный ты какой-то сегодня, — заметил Медведь и нажал клавишу соединения: — Алло, Витальевич! Ну, ты, блин, даешь! Любо-дорого глядеть, я даже позавидовал!

— Не ори, — сказал Солоницын. — Вы на месте?

— Твоими молитвами, — радостно проревел Медведь.

— Не ори, — повторил начальник охраны. — Наверху были менты. Очень может быть, что и внизу вас тоже поджидают, так что держите ушки на макушке.

— С чего бы это? — озадачился Медведь. — Я не понял, откуда они тут взялись…

— От верблюда, — сказал Солоницын. — Прибирать за собой надо, а не разбрасывать жмуров где попало. Ладно, как станете выходить, звякните мне, я вас подхвачу. Конец связи.

— Отбой, — сказал Медведь в короткие гудки и протянул трубку Злому: — Слыхал?

— Слыхал, — ответил Злой. Он сунул мобильник в карман и резким рывком затянул молнию комбинезона.

— Не пойму, чего ты психуешь, — рассудительно сказал Медведь, возобновляя возню со своим комбинезоном. — Так все нормально прошло… Я бы даже сказал, классно.

Но никаких причин для радости Злой не видел.

— Классно, — сухо повторил он. — Что классно, то классно. Знаешь, какой самый верный способ заставить русского человека спрыгнуть с балкона на девятом этаже? Подойти и сказать: «Товарищ, туда нельзя!»

— И чего? — тупо поинтересовался Медведь.

— А он тебе ответит: «А мне надо!» — и прыгнет… Ты хоть понимаешь, что мы по уши в дерьме?

— В каком еще дерьме? — удивился Медведь, которому еще минуту назад жизнь казалась безоблачной, а перспективы — самыми заманчивыми.

— Значит, говоришь, надо позвонить Витальевичу, когда выходить станем?

— Ну?..

— А как ты станешь выходить, когда наверху ментовская засада? Второй раз этот фокус у нашего супермена не пройдет. И что ты намерен предпринять? Прорываться с боем?

— С боем — оно как-то… того, стремно. У них же, наверное, автоматы, да и вообще, после того, что Витальевич устроил, их там теперь, как грязи… Нет, с боем не прорвемся, замочат в мясо, — глубокомысленно заключил Медведь.

— Если хочешь знать мое мнение, — сказал Злой сквозь зубы, вешая на плечо пустую вместительную сумку, — так нас с тобой просто слили.

— Как это «слили»? Кто?

— Твой кумир, — сказал Злой, деловито навинчивая на ствол старенькой «тэтэшки» вороненый глушитель. — Ну, и без Саши Гронского не обошлось, конечно. Потому что твой любимый Сергей Витальевич сам, без команды этого упыря, даже воздух испортить боится.

— Гонишь, — недоверчиво произнес Медведь. — Ну, чего ты гонишь? Какая муха тебя сегодня укусила?

— Сам прикинь, что к чему, — предложил Злой. — Пошевели мозгами, если они у тебя есть.

Медведь действительно задумался, причем так глубоко, что даже не отреагировал на оскорбление. Занимаясь этим непривычным делом, он рассеянно вертел на пальце свой армейский «кольт» сорок пятого калибра, крутя его, как детскую вертушку, то в одну сторону, то в другую. В свете сильного фонаря Злой отлично видел, что предохранитель «кольта» закрыт, но стоять рядом с Медведем, пока он, как маленький, баловался с заряженным пистолетом, все равно было как-то неуютно.

— Гнилая тема, — подводя черту под своими раздумьями, озадаченно произнес Медведь. — Валить надо, братан.

— Куда? — спросил Злой.

— Как это «куда»? Обратно, наверх. Стволы и прочее барахло тут заныкаем, чтоб ни одна сука не нашла, и двинем…

— К ментам в лапы, — закончил за него Злой.

— А чего в лапы? Ну и в лапы… Мы ж чистенькие! Скажем, как Витальевич научил: типа спустились в подвал маленько отлить, а то жарища, пиво на каждом углу, а сортир днем с огнем не сыщешь…

— И они тебя отпустят, — иронически предположил Злой.

— А куда они денутся? Ну, может, подержат маленько, а потом один хрен отпустят…

— Боюсь, что не успеют, — сказал Злой. — Ты Сашу знаешь. Он что тебе сказал? Облажаешься — замочу. И замочит.

— Как будто меня одного!..

— Нет, не одного. Обоих замочит. Тебе от этого легче?

— Немного, — ответил Медведь, подумав.

— Вот урод, — грустно сказал Злой.

— Сам ты урод! — зарычал Медведь. — Скажи, что делать, если такой умный!

— Не вопрос, — сказал Злой. — Для начала застегнись, а то в ширинку крыса запрыгнет. Отгрызет тебе что-нибудь, и что тогда? Только и останется, что на «Фабрику звезд» записаться. Или в оперу. Тенором, блин.

— И что дальше? — сердито спросил Медведь, дернув кверху застежку комбинезона.

— Дальше? Дальше бери ствол и все остальное барахло и айда.

— Куда?

— За Сашиным золотом. Или, как ты выражаешься, рыжьем.

— Чего я? Все так выражаются… А потом что?

— А потом — суп с котом, — ответил утомленный разговорами Злой. — Там видно будет. Выкрутимся. Ты, главное, не тормози, а я тебя в обиду не дам.

Медведь озадаченно хмыкнул, вынимая из тайника и расталкивая по карманам гранаты. План Злого, уместившийся в одну-единственную и к тому же весьма расплывчатую фразу «Там видно будет», казался сомнительным даже ему. Однако Медведь по этому поводу не парился: он не привык загадывать наперед, да и Злой обещал, что все будет тип-топ — главное, не тормозить.

Облачившись в свои маскарадные костюмы пришельцев-инопланетян, напарники тронулись в путь. Мнительный Медведь, тщательно, прямо как персональный пенсионер всероссийского значения, заботившийся о своем здоровье, нацепил респиратор и пыхтел, как паровоз, тянущий в гору груженный углем состав. Респиратор Злого болтался у него на груди — от вони эта штуковина не помогала, а что до бацилл, которые повсюду мерещились Медведю, так на них Злой плевать хотел: микроб — не пуля, на него управа как-нибудь найдется.

По дороге Злой обдумывал дальнейшие действия, и чем дольше он думал, тем веселее ему становилось. Наконец он так развеселился, что позволил себе пошутить — резко схватил шедшего впереди Медведя за рукав и придушенным голосом крикнул:

— Стой! Осторожно, вон она!

Его вытянутый палец при этом указывал куда-то во мрак. Медведь остановился как вкопанный и, присев на полусогнутых ногах, выбросил перед собой пистолет с глушителем.

— Мочи ее! — отчаянным голосом потребовал Злой. — Вон, вон она, падла!

— Кто? — глухо спросил из-под респиратора Медведь, который ничего не видел.

— Бацилла, — сказал Злой. — Все, улетела, прохлопали. Теперь она тебя подкараулит и ка-а-ак прыгнет из-за угла!..

— Вот урод, — сказал Медведь, ставя пистолет на предохранитель. — А почему обязательно на меня? Может, как раз на тебя?

— А кто в нее стволом тыкал — я? Все, братан, готовься к ответу.

Медведь промычал что-то неопределенное. Настроение у него улучшилось: Злой шутил, а значит, все будет хорошо.

Заталкивая пистолет с глушителем за пояс, которым был перехвачен его комбинезон, Медведь нечаянно поднял голову, машинально посмотрев туда, куда указывал Злой, предлагая стрелять в якобы пролетавшую мимо бациллу. Взгляд его вместе с лучом фонарика скользнул по бетонному своду. Медведь опустил фонарь, но тут же снова поднял и принялся старательно обшаривать лучом сочащийся грязной испариной бетон потолка.

— Ты чего? — насмешливо спросил Злой. — Нет там никакой бациллы. Я же говорю «улетела».

— Сам ты бацилла, — рассеянно огрызнулся Медведь. — Вон, гляди.

Луч фонарика замер, упершись в заросшую грязью, встопорщенную отставшими клочьями пыльной стекловаты, затянутую бородами старой паутины связку каких-то труб и кабелей, которые тянулись под потолком вдоль всего коридора.

Злой тоже задрал голову, но в первый момент ничего особенного не заметил — потому, наверное, что, обманутый собственной шуткой, искал что-то живое — ну, не бациллу, конечно, а, например, крысу или заблудившегося под землей кота. Потом с глаз у него словно упала пелена, и он увидел: тонкий, поблескивающий новенькой изоляцией двухжильный провод, обвиваясь вокруг пыльных труб и грязных кронштейнов, тянулся, насколько хватал глаз, уходя куда-то во тьму. Провод был проложен наспех, кое-как — по принципу «и так сойдет». Кое-где он был прихвачен к толстым кабелям и трубам кусками алюминиевой проволоки, свежо белевшей не успевшим как следует окислиться металлом.

— Это что-то новенькое, — задумчиво сказал Злой.

— Прямо с иголочки, — согласился Медведь, гордый тем, что честь открытия на этот раз досталась ему. — Вернее, с катушки.

— А провод-то телефонный, — все так же задумчиво продолжал Злой. — Я бы даже сказал, от полевого телефона.

— Ну и что? — равнодушно спросил Медведь, уже потерявший интерес к своей находке.

— А кому в канализации нужен полевой телефон?

— Мало ли кто тут ползает, — резонно заметил Медведь. — Сантехники какие-нибудь, электрики, телефонисты…

— Менты, — в тон ему подхватил Злой.

— Да ну, — усомнился Медведь. — На фига козе баян? На кой ляд ментам полевой телефон, когда у них рации?

Вместо ответа Злой достал из-под комбинезона и молча ткнул ему в нос свой мобильник. Связи не было: телефон искал и никак не мог найти сеть.

— Рацией здесь хорошо орехи щелкать, — сказал Злой. — Или мокриц давить. А больше она тут ни на что не годится — по крайней мере, без наружной антенны.

— Так, может, это она и есть? — предположил Медведь, снова нащупывая лучом фонарика провисающую нить телефонной линии.

— Какая разница? — резонно заметил Злой. — Мне по барабану, рация это, телефон или целый вычислительный центр с суперкомпьютерами. Главное, что раньше этой хреновины здесь не было, а теперь есть.

— Дело поправимое, — заявил Медведь, и в его ладони с негромким щелчком открылся пружинный нож.

— Погоди, — остановил его Злой, с сомнением глядя на тускло поблескивающее лезвие. — Мысль хорошая, только торопиться не надо. Сначала поглядим, куда эта сопля тянется. Если в нашу сторону, тогда все ясно. А если сворачивает куда-нибудь, лучше ее не трогать. А то выбегут какие-нибудь водопроводчики и поднимут гвалт…

— Ты что, водопроводчиков боишься? — насмешливо спросил Медведь.

— А тебе так не терпится кого-нибудь завалить? Погоди, братан. Думаю, такая возможность нам сегодня еще представится.

— Хорошо, — с чувством глубокого удовлетворения произнес Медведь. — Милое дело! Люблю, когда они падают. Брык — и готов! А Витальевич-то как в воду глядел, — добавил он другим тоном. — И нас предупредил: осторожно, мол, там засада… А ты говоришь «слил, слил»… Ничего не слил. Наоборот, проявил заботу…

— О Сашином золоте, — вставил Злой, опустил на глаза инфракрасные очки, погасил фонарь и двинулся вперед.

Медведь у него за спиной недовольно бормотал, возмущаясь всем подряд: темнотой, запахом, инфракрасными очками, через которые ни черта не видно, неугомонностью ментов, жадностью Гронского, из-за которого они должны ползать под землей по уши в дерьме и рисковать своими шкурами, стоящей наверху несусветной жарой, царящей в подземелье промозглой сыростью, а также, чтоб уж никого не забыть и воздать всем по заслугам, действиями российского правительства и мэра Москвы Лужкова.

Устав ворчать, он сменил пластинку, но легче от этого не стало. Теперь Медведь пел дифирамбы Солоницыну, который, по его словам, был прямо-таки отец родной, заступник и ангел-хранитель, а еще — супермен, гроза ментов и живой пример для подражания.

Злой терпел-терпел, а потом вежливо попросил Медведя закрыть поддувало. Он нервничал, потому что цель их путешествия приближалась, а телефонный провод по-прежнему тянулся под потолком, то провисая почти до самой земли, то снова теряясь в путанице гнилых труб. Медведь, который в другой ситуации не упустил бы случая оскорбиться, сейчас даже не пикнул — послушно заткнулся и молча зашагал рядом, из чего следовало, что серьезность момента он осознал.

Наконец они добрались до развилки коридора, после которой до самого места смерти Крестовского свернуть было уже просто некуда. Если их и впрямь поджидала засада, то она была именно там, возле трупа. И именно туда, в сводчатый коридор с постепенно понижающимся кирпичным полом, нырял этот проклятущий телефонный провод. Злой убедился в этом, на минуту включив фонарь, и молча указал Медведю на предательскую медную жилу.

Медведь так же молча кивнул и снова достал нож. Отсюда до того места, где они расстреляли Крестовского, было от силы метров триста, и засада могла обнаружиться на любом отрезке этого короткого пути. Дальнейший риск, таким образом, выглядел неоправданным.

Медведь аккуратно перерезал провод в двух местах, укоротив его метра на полтора. Он действовал так, как фронтовые разведчики в фильмах про войну, выводя из строя вражеские линии связи. Подразумевалось, что, изъяв кусок провода, диверсант поставит в тупик телефониста, который явится этот провод чинить: либо плюнь и уходи ни с чем, либо бери оголенные концы в кулаки и стой крестом под ураганным вражеским огнем, выполняя незавидную функцию живого проводника. Как будто на свете бывают настолько тупые телефонисты, чтобы не иметь при себе пары метров провода!

Но если есть тупые диверсанты, должны быть и тупые телефонисты, потому что природа стремится соблюсти равновесие во всем…

Когда напарник покончил со своим бессмысленным занятием, Злой указал стволом пистолета на проход, в котором скрывался обрезанный провод, и отрицательно покачал головой: мы туда не пойдем. Медведь вопросительно задрал густые брови и постучал ногтем по циферблату наручных часов: это ж сколько придется ждать!

Злой в ответ разыграл целую пантомиму, изобразив человека, обнаружившего, что у него не работает телефон. Он подул в воображаемую трубку, постучал по рычагу, послушал, снова подул, а потом показал Медведю сложенное из большого и указательного пальцев колечко: все о’кей, долго без связи они не продержатся — решат, что провод перегрызла какая-нибудь крыса, и пошлют одного исправить повреждение…

Ждать им пришлось действительно недолго — около часа, не больше. Затем в темной глубине коридора блеснул далекий луч света, а спустя еще какое-то время стала слышна неровная поступь человека, пробирающегося по усеянному обломками полу, среди стоячих луж и гниющего мусора.

Вскоре напарники увидели его. Какой-то тип в общевойсковом костюме химзащиты, со сдвинутыми на лоб инфракрасными очками — черта лысого в них разглядишь, особенно когда надо найти и устранить обрыв телефонной линии! — брел коридором в их сторону, держа в одной руке сильный электрический фонарь, а в другой — провод, пропуская его через кулак, как это делал Злой с бечевкой Крестовского. Из-под мышки у него торчал куцый автоматный ствол с воронкообразным раструбом пламегасителя, на ремне висела кобура, а на боку сумка — надо полагать, с бутербродами или что там еще имеют при себе менты, когда сидят в засаде. Жрать бутерброды, сидя в канализации, — занятие нездоровое, но ментам это, надо полагать, не во вред, недаром же их мусорами кличут…

Придя к такому выводу, Злой приготовился действовать. Мент в резиновом балахоне добрался до развилки, нашел обрыв и присел на одно колено, задвинув автомат за спину и подсвечивая себе фонарем.

Он разглядывал перерезанный провод, казалось, целую вечность. Потом рука его медленно и осторожно потянулась к автомату, нащупывая рифленую пластмассу рукоятки. Не вставая с колена, он начал разворачиваться всем корпусом назад. Злой положил указательный палец на спусковой крючок «TT», но Медведь, как всегда, его опередил. Ему давно уже не терпелось кого-нибудь пристрелить, и вот теперь, мигом уяснив, что ждать больше нечего, он выпрямился во весь рост и одну за другой всадил в обтянутую серой резиной широкую спину четыре пули сорок пятого калибра.

Глеб быстро, но осторожно двигался подземным коридором. Спелеологическая каска, подарок Рыжего, была сдвинута на затылок, так что укрепленный на ней фонарик светил в потолок, давая рассеянный, не утомляющий чувствительные глаза Слепого полусвет. Сиверов был один: в эту вылазку он Рыжего не взял, хотя тому очень хотелось еще хотя бы разочек сходить вниз с легендарным Черным Монахом. Глеб сто раз говорил этому чудаку, что он никакой не монах и не имеет с этим персонажем диггерских баек ничего общего. Но Рыжий не верил ни единому слову (и был, в общем-то, прав) и если называл Глеба по имени, так только потому, что «Глеб Петрович» звучит привычнее и короче, чем «Черный Монах».

Но сегодня удача не сопутствовала рыжему мародеру по фамилии Егоров. Дорогу к месту, где был застрелен Дмитрий Крестовский, Глеб давно уже знал назубок, а если бы и не знал, то все равно не заблудился бы: здесь, в сырых тоннелях и канализационных трубах, он чувствовал себя как дома еще со времен своей полузабытой подземной эпопеи, когда пытался, и небезуспешно, в одиночку воевать со всей ФСБ. Так что проводник ему был ни к чему, так же как и компаньон: под землей опять звучали выстрелы, и рисковать жизнью рыжего чудака, который, как кошка Киплинга, привык гулять сам по себе, ему совсем не хотелось. Эта история и так оставила на его совести темное пятно, поскольку устроенная по его совету засада стоила жизней четырем ни в чем не повинным оперативникам с Петровки.

Глеб узнал обо всем после полудня, когда ему позвонил мрачный как туча подполковник Ромашов. Иван Гермогенович ни в чем его не обвинял, ограничившись простым изложением фактов, но эти факты были таковы, что Сиверов почти физически ощутил навалившийся на плечи тяжкий груз вины.

Сразу после телефонного разговора с Сиверовым, когда тот намекнул, что под землей не худо бы устроить засаду, Ромашов последовал дельному совету и направил на место предполагаемых событий своих людей. Четверо в микроавтобусе остались охранять вход в подземелье, через который открывался кратчайший путь к коридору, где обнаружили Крестовского. Еще четверо отправились на место преступления, расположившись там со всем возможным комфортом, который подразумевал уйму фонарей, запасных аккумуляторов к ним, все необходимое снаряжение — автоматы, пистолеты, инфракрасные очки и прицелы, а также полевой телефон. Провод этого телефона был выведен в подвальное помещение теплоузла, где сидел еще один оперативник, обязанный обеспечивать связь между микроавтобусом и подземельем.

Первой прокололась группа наружного наблюдения. Произошло это на вторые сутки дежурства, когда бдительность наружников несколько притупилась благодаря укоренившемуся среди членов группы мнению, что они только даром теряют здесь время. Сидя в микроавтобусе, они пили кофе из термосов, курили и обсуждали эту тему, когда какой-то пьяный в хлам гуманоид на рассыпающейся от старости «шестерке» протаранил их машину, как капитан Гастелло — вражескую автоколонну.

В ходе последовавшей за этим неизбежной драки гуманоид с неожиданным проворством нейтрализовал троих членов группы, после чего был таков. Бегал он на диво быстро, поймать его не удалось, а попытки задержать хулигана по горячим следам не дали положительных результатов.

Немного поостыв и собравшись с мыслями, оперативники Ромашова, естественно, заподозрили, что их обвели вокруг пальца. Уж очень странная с ними приключилась история — пожалуй, чересчур странная для того, чтобы быть случайностью. Поэтому они связались с теми, кто сидел в засаде под землей, и поставили их в известность об этом происшествии, предупредив, чтоб не считали ворон и держали ухо востро.

Далее последовала почти четырехчасовая пауза, во время которой ничего не происходило. Подполковник Ромашов в это самое время, на беду, выехал в Наро-Фоминск, где обнаружилось кое-что любопытное. Поехал он на своем личном авто, не оборудованном радиотелефоном, да к тому же не удосужился проверить, заряжен ли его мобильник. Это была еще одна оплошность в длинном ряду допущенных сыскарями с Петровки ошибок, которые и привели к весьма печальному итогу.

Обеспокоенные неопределенностью, оперативники из микроавтобуса еще трижды в течение этих четырех часов связывались со своими засевшими в катакомбах товарищами, пока те не посоветовали им прекратить истерику и сидеть тихо: пронзительный трезвон полевого телефона далеко разносился в тишине подземных коридоров и мог выдать засаду. Они клятвенно пообещали, что сами выйдут на связь, как только появится хоть какая-то определенность.

На связь они так и не вышли. Еще через полтора часа, когда прошло уже достаточно времени для того, чтобы добраться до места засады хоть ползком, хоть на руках, старший группы наружного наблюдения вызвал по рации сидевшего в теплоузле телефониста и приказал тому связаться с подземельем. Встревоженный телефонист буквально через две минуты доложил, что засевшая в катакомбах группа не отвечает на вызовы.

Майор, возглавлявший группу, вызвал помощь, но дожидаться ее прибытия не стал, а вместе со своими людьми пошел на подмогу товарищам. Добравшись до места, где была устроена засада, они обнаружили, что та уничтожена, выбита до последнего человека. Там же, на месте, удалось определить, что огонь велся, по меньшей мере, из трех пистолетов и автомата, причем последний, как и один из пистолетов, был снят преступниками с тела оперативника, убитого при попытке наладить внезапно прервавшуюся связь. Кроме огнестрельного оружия, нападавшие воспользовались осколочной гранатой, которая, по всей видимости, и решила исход перестрелки.

Поскольку убитые были мертвы и не нуждались в медицинской помощи, майор повел свою плохо снаряженную для прогулок по катакомбам группу вперед с вполне понятным, хотя и не слишком похвальным с точки зрения закона намерением догнать подонков и перестрелять, как бешеных собак. Они даже не успели заблудиться, поскольку в самом начале погони один из них задел оставленную кем-то в коридоре мину-растяжку. По счастливой случайности никто не погиб, но двое оперативников, в том числе и храбрый майор, получили довольно серьезные ранения, и погоню пришлось прекратить, чтобы вытащить их, истекающих кровью, на поверхность…

Позже под землю спустили кинолога с собакой, но та потеряла след, упершись в огромную, на всю ширину коридора, лужу. На противоположном берегу этого зловонного водоема след так и не отыскался, и собаку отправили назад, в питомник, делиться с соседями по вольеру новыми впечатлениями.

Все, что было предпринято дальше, с точки зрения Глеба Сиверова, являлось пустой тратой времени. Да и предпринять можно было не так уж много. Ромашов просто выставил посты возле всех ближайших известных выходов из катакомб. Но выходы он знал далеко не все, да и невозможно, наверное, поставить по автоматчику возле каждого канализационного люка, возле каждого подвала и теплоузла…

Под землей еще какое-то время рыскали вооруженные до зубов, оснащенные мощными фонарями и приборами ночного видения группы, готовые стрелять во все, что движется. Но потом сразу две из них почти одновременно заблудились в подземном лабиринте; их с огромным трудом удалось отыскать и вывести на поверхность, прибегнув при этом к помощи диггеров. После этого происшествия Ромашов отозвал оставшихся, и Глеб вздохнул с некоторым облегчением: теперь, по крайней мере, он не рисковал нарваться в темноте на автоматную очередь из-за угла.

Он старался двигаться как можно быстрее, хотя и находил спешку бесполезной: прошло слишком много времени, и преступники, даже если они все еще оставались здесь, под землей, успели уйти уже очень далеко. Но возможность (пусть мизерная) того, что они заблудились и до сих пор ходят где-то поблизости кругами, подстегивала его, заставляя торопиться.

Он миновал место, где был расстрелян первый милиционер. На кирпичном полу все еще лежал перерезанный провод. Глеб поморщился, глядя на него: с таким же успехом господа менты могли повесить на стену объявление: «Внимание, впереди засада!» Было непонятно, кого они тут собирались ловить — полных идиотов?

Гильзы уже подобрали, но Глеб знал, что убитого вот на этом месте оперативника застрелили четырьмя пулями из мощного пистолета сорок пятого калибра — из такого же стреляли в Крестовского. Результатов экспертизы еще не было, но Глеб не сомневался, что пистолет тот самый — армейский «кольт» с деревянными накладками на рукояти. Точно такой же хранился в тайнике на его конспиративной квартире — безнадежно устаревший с технической точки зрения, архаичный по дизайну, но по-прежнему мощный и эффективный.

Глеб миновал знакомый пролом в стене, возле которого когда-то стояла кувалда с желтой ручкой. Кувалду уже убрали, и теперь она, снабженная казенной биркой, пылилась, наверное, в углу чьего-нибудь кабинета, прислоненная к сейфу, в который не поместилась из-за своей длины. Эта кувалда, которой Дмитрий Крестовский проложил себе дорогу к гибели, теперь была обречена долго болтаться между неторопливо вращающимися шестернями судебной машины. Возможно, пройдут годы, прежде чем ее спишут в расход и уничтожат в установленном порядке, составив по этому поводу кучу актов и протоколов…

Сиверов пожал плечами, уже в который раз поразившись громоздкой неэффективности этой системы, коэффициент полезного действия которой был меньше, чем у самых первых моделей паровых машин. Впрочем, ему не было никакого дела до системы, пока она ему не мешала.

Он не стал задерживаться в месте, где была истреблена засада. Тела, естественно, убрали, но отмыть кровь с кирпичного пола и стен никто не потрудился, и эти темные засохшие пятна говорили опытному глазу о многом. Тут работали настоящие отморозки, которые не жалели патронов и стреляли в лежачих, не разбирая, кто из них еще жив, а кто уже перестал дышать. Кровь была и там, где погоня подорвалась на растяжке, и там, где оглушенные, изнемогающие под тяжестью бесчувственных тел менты тащили своих раненых товарищей к выходу на поверхность.

Глеб не думал, что ему придется иметь дело с крутыми профессионалами, каждый из которых способен в одиночку задать основательную трепку хорошо вооруженному армейскому подразделению. Настоящий профи привык обходиться минимумом средств; он не стал бы оставлять на полу россыпи стреляных гильз и без видимой необходимости швыряться в ментов гранатами. Нет, здесь и впрямь побывали отморозки, привыкшие заменять профессионализм дерзким напором и плотностью огня. Вспомнились рэкетиры начала девяностых годов прошлого века, вовсю быковавшие на рынках и в кооперативных кафе. Они никого и ничего не боялись, вели настоящие войны друг с другом и с блатными, и нашпиговать свинцом пару-тройку не вовремя подвернувшихся под руку ментов им было все равно что плюнуть. То, что случилось здесь, в катакомбах, очень напоминало действия тогдашних «быков», и Глеб подумал, что сейчас он похож на героя фантастического фильма, повествующего об охоте на плотоядного динозавра, каким-то чудом воскресшего через миллионы лет после того, как все его сородичи вымерли.

Сиверов миновал зловонную лужу, возле которой потеряла след милицейская собака, и очутился у очередной развилки. В последние недели он часто предпринимал вылазки в подземелье и неплохо изучил здешние места. Правый проход, относительно прямой, с бетонным полом, на котором мирно догнивали изъеденные коррозией остатки каких-то давно ни к чему не подключенных труб, выводил к старой нерабочей теплотрассе. Двигаясь на четвереньках по ее разрушающемуся бетонному коробу, можно было добраться до тепловой камеры. Через эту камеру открывался путь наверх, к солнцу, а за камерой короб обрушился и был намертво забит монолитной массой бетонных обломков и слежавшейся земли. Если преступники двинулись этим путем, они давно уже выбрались на поверхность и растворились в сутолоке многомиллионного города. Но Глеб в этом сомневался: в конце концов, они спустились под землю вовсе не затем, чтобы перебить энное количество ментов! Им нужно было золото, и после визита в квартиру Крестовского они почти наверняка знали, где его искать.

Поэтому Сиверов без тени сомнения свернул налево. Этот проход был извилистым и узким. Больше всего он напоминал подземный ход из романов о раннем Средневековье; судя по всему, это и был именно подземный ход, поскольку ни на стенах, ни на полу, ни тем более на потолке не усматривалось даже следов каких бы то ни было коммуникаций. Глеб хаживал здесь не менее пяти раз и точно знал, куда этот ход ведет. Впереди — путаница подвалов и подземных коридоров, каким-то чудом уцелевшая со времен старой купеческой Москвы. Это был неисследованный лабиринт, где большинство проходов заканчивалось глухими тупиками, и если пресловутый клад действительно существовал, то лежал он где-то там. Глеб провел в этой части катакомб в общей сложности около четырех суток, но так ничего и не нашел. Да он, строго говоря, и не рассчитывал, свернув за угол, наткнуться на доверху набитый золотом старинный сундук, стоящий прямо посреди коридора. Тот, кто спрятал клад, сделал это очень основательно, постаравшись, чтобы золото не досталось случайному человеку.

Примерно через час он очутился на перекрестке двух совершенно одинаковых коридоров — узких, сводчатых, снизу доверху выложенных отлично обожженным, гладким и плоским старинным кирпичом. В месте пересечения коридоры образовывали что-то вроде круглого зала, похожего на внутренность крепостной башенки или церковной колокольни. Пожалуй, все-таки колокольни; на эту мысль наводил куполообразный потолок. Местечко это выглядело довольно необычно; Глеб трижды бывал здесь в компании Рыжего, и всякий раз у него возникало ощущение, что золото Шлимана находится где-то неподалеку. Привыкнув доверять своим предчувствиям, Слепой старательно исследовал оба коридора, но ничего не нашел, кроме пыльной паутины, мусора и нескольких крысиных скелетиков, хрупких, как яичная скорлупа.

Сейчас что-то подсказывало ему, что преступники тоже здесь побывали. Но по какому из четырех проходов они двинулись?

Глеб стоял в середине образованного пересекающимися коридорами креста и медленно поворачивался кругом. Луч укрепленного на каске фонарика скользил по кирпичным стенам с ровными, будто и не в подземелье, а на парадном фасаде богатого особняка, швами. Хваленое шестое чувство агента по кличке Слепой, в которое, кажется, втайне верил даже генерал Потапчук, на этот раз молчало как партизан на допросе. Но там, где подвела интуиция, неожиданно выручили глаза: Глеб увидел отчетливо высеченные на кирпиче рядом с одним из проходов инициалы: «Д. А. К.».

Мигом сообразив, чьи это инициалы и что они означают, Сиверов чертыхнулся. То, что до сих пор он не замечал этой надписи, служило лишним доказательством давно известной истины: когда занят чем-то по-настоящему ответственным, лучше всего работать в одиночку и полагаться только на себя самого. И уж подавно не следовало брать с собой на поиски клада этого рыжего болтуна, который не только сам прохлопал оставленный Дмитрием Аполлоновичем знак, но и отвлек от него внимание Глеба.

На всякий случай вынув и поставив на боевой взвод пистолет, Глеб решительно направился в коридор, помеченный инициалами Крестовского. На груди у него болтались инфракрасные очки. При движении по коридорам эта штуковина была бесполезна: здесь, под землей, тепловой фон был ровным, и в инфракрасном диапазоне светиться могли только живые объекты да трубы теплотрасс. Очки могли понадобиться разве что во время перестрелки в кромешной тьме. Глеб прихватил их не для того, чтобы получить преимущество над противником, который наверняка был оснащен не хуже, а может быть, и лучше его, а просто чтобы уравнять шансы и не очутиться в незавидном положении настоящего слепого, который затеял драку с компанией зрячих. Дорогу себе он по-прежнему освещал укрепленным на каске фонариком, хорошо понимая, что, двигаясь таким образом, представляет собой завидную мишень. Впрочем, оснований полагать, что преступники до сих пор сидят на месте, перебирая троянские золотые побрякушки, у него не было, и он чувствовал себя здесь в относительной безопасности.

Он шел, узнавая выученные наизусть за время прежних вылазок приметы: фальшивые полуколонны, с неизвестной целью воздвигнутые теми, кто строил этот коридор, ржавые кронштейны, в которых когда-то, несомненно, крепились чадящие факелы, валяющийся в углу среди прочего мусора, покрытый толстым слоем изумрудно-зеленого окисла смятый корпус старинной керосиновой лампы, который, если его привести в порядок, оторвал бы с руками любой антиквар…

Потом он увидел небрежно отброшенную чьей-то торопливой рукой прямо на середину коридора фомку и остановился. Фомка была совсем новенькая, и раньше ее тут не было. Сиверов понял, что близок к цели.

Он наклонил голову, чтобы луч укрепленного на лбу спелеологической каски фонаря упал вдоль коридора, и сразу же увидел еще кое-что, чего здесь не было раньше, — квадратную яму в полу, прежде накрытую каменной плитой. Плита, расколотая на две неравные части, валялась рядышком. В зияющем квадратном провале что-то тускло блеснуло. Глеб подошел ближе, посветил в яму и увидел на дне ее старинный, окованный медью дубовый ларец с откинутой крышкой.

В ларце, как и следовало ожидать, было пусто, что позволяло увидеть изъеденные жучками-древоточцами стенки и дно. Вдоволь налюбовавшись этим зрелищем, Глеб пометил опустошенный тайник на самодельной схеме подземного лабиринта, поставив в нужном месте жирный крест. Делая это, он представил себе выражение лица Ирины Андроновой, когда она обо всем узнает.

Он осмотрелся. В пыли вокруг вскрытого тайника было полно следов и отметин, оставленных преступниками. Увы, разобраться в них было куда сложнее, чем это обычно оказывается в книгах и фильмах, где действуют опытные следопыты, способные восстановить целую цепочку событий по одному-единственному отпечатку подошвы, смятому окурку и нескольким комочкам сигаретного пепла. Здесь, около тайника, было сколько угодно отпечатков, правда нечетких и смазанных, а также сигаретного пепла и окурков, но они не сказали Глебу ничего нового. Он и так знал, что здесь произошло, и огорчало его только отсутствие вблизи тайника еще хотя бы одного трупа: в глубине души он надеялся, что преступники перестреляют друг друга в процессе дележа добычи.

Преступники, однако, удалились отсюда в полном согласии, унося фантастический куш — легендарный клад Приама, вокруг которого историки нагородили горы чепухи — нагородили потому, что никому из них не могло даже в голову прийти, насколько проста и неприглядна истина.

Убедившись, что делать ему здесь больше нечего, Глеб двинулся в ту сторону, куда уводили нечеткие следы в пыли. Следы вскоре затерялись и окончательно исчезли, и двигаться ему пришлось, полагаясь только на чутье и здравый смысл. Если «волки», на которых он охотился, не повернули назад, они должны были либо до сих пор бродить под землей, либо найти какой-то другой выход из катакомб. А поворачивать назад они наверняка не стали, поскольку не могли не понимать, какой теплый прием их там поджидает.

Сиверов блуждал под землей несколько часов, то находя следы убийц, то снова их теряя, забредая в тупики и возвращаясь назад, пока наконец не понял, что находится на верном пути к поверхности. Он шел по магистральной канализационной трубе, под ногами хлюпало, а запах не оставлял никаких сомнений в том, что эта труба активно используется по прямому назначению. Потом впереди возникли какие-то красно-синие ритмичные вспышки; в это было трудно поверить, но, кажется, Глеб и в самом деле видел отблески проблескового маячка, установленного на крыше милицейской машины. Какое-то время, продолжая двигаться вперед, он ломал голову над тем, какой катаклизм мог забросить ментовский «луноход» в канализацию. Затем источник света приблизился, и все стало ясно: красно-синие сполохи проникали в трубу сверху, через открытый колодец, возле которого стояла милицейская машина — стояла там, наверху, на прочном, надежном, сухом асфальте, а вовсе не в трубе, по ступицы колес погрузившись в ядовитые сточные воды.

Пока Глеб, задрав голову, любовался видневшимся далеко вверху четким кругом ночного неба, озарявшимся беззвучными красно-синими вспышками, течение зловонной подземной реки продолжало свою работу. Некий тяжелый, полузатонувший предмет, лениво покачиваясь в темноте на ядовитых волнах, подплыл к Глебу со спины и мягко, но очень ощутимо толкнулся в правую ногу.

Сиверов резко обернулся, направив свет фонаря на поверхность воды. У его ног плавало мертвое тело в ярком прорезиненном комбинезоне. Человек лежал на воде лицом вниз, широко раскинув мертвые руки, но Глебу не нужно было видеть лицо, чтобы понять, кто это: заросший спутанными, потемневшими от грязной воды и крови огненно-рыжими волосами затылок был Сиверову хорошо знаком.

Злому и Медведю повезло как раз в тот момент, когда они уже почти отчаялись хоть когда-нибудь выбраться на поверхность. Рыжий диггер Егоров не смог усидеть дома и, презрев запрет Глеба Сиверова, которого про себя по-прежнему называл Черным Монахом, на свой страх и риск снова сунулся под землю в одиночку.

Честно говоря, именно упомянутый запрет погнал Рыжего под землю, оказавшись в этом плане куда эффективнее прямого приглашения или даже принуждения. Слова легендарного Черного Монаха: «Извини, приятель, но на этот раз мне будет некогда с тобой нянчиться» — оскорбили Рыжего до глубины души.

Диггер честно и мужественно боролся с бесом, который нашептывал ему в левое ухо всякие соблазнительные вещи. Но бес, как это часто бывает, одержал решительную победу, заставив здравый смысл безоговорочно капитулировать. Кровопролитное сражение разума с азартом длилось, казалось, целую вечность. На самом же деле время, которое потребовалось Рыжему, чтобы принять самоубийственное решение, было невелико.

Окинув прощальным взглядом квартиру, — он всегда прощался, когда уходил, потому что знал, что может не вернуться, — Рыжий вышел за дверь и в последний раз в жизни услышал мягкий щелчок закрывшегося замка.

Проникнуть в катакомбы сегодня оказалось непросто. Диггер битый час мотался на своей «хонде» от одного известного ему входа к другому, и всякий раз ему приходилось сворачивать в сторону или проезжать мимо, завидев впереди сине-белые борта, бронежилеты и серую униформу. Менты дежурили у каждого лаза в катакомбы прямо как коты, решившие объявить грызунам войну на уничтожение и осадившие все известные им мышиные норы.

К счастью, мыши, когда им это нужно, бывают чертовски хитры и нет такого кота, который знал бы все прогрызенные ими дырки в полу. Да и поголовье котов строго ограничено размером ассигнований на нужды борьбы с грызунами… Иными словами, поставить хотя бы по одному автоматчику около каждого канализационного люка и около каждой водопропускной решетки ливневой канализации по всей Москве, наверное, можно, но тогда ни на что другое ментов уже не останется. А если прибавить сюда подвалы старых домов, камеры теплотрасс, теплоузлы, водонасосные станции, колодцы телефонных, газовых, электрических и бог знает каких еще сетей и коммуникаций, то, чтобы перекрыть их все, в столице придется объявлять военное положение и, как минимум, целиком задействовать личный состав Московского военного округа…

Короче говоря, кто ищет, тот всегда найдет. Или, как было сказано в другой книге, но примерно в то же самое время: бороться и искать, найти и не сдаваться. Именно таким был в тот день девиз Рыжего. Хотя, если бы кто-то сказал ему об этом вслух, Рыжий поднял бы дурака на смех: он терпеть не мог громких фраз, девизов и вообще предложений, содержащих в себе что-либо, помимо конкретной информации.

Диггер разъезжал по центру на своей мягко ворчащей мощным движком спортивной «хонде» и изучал ситуацию. Все было просто: Глеб Петрович, похоже, не лгал, намекая, что на этот раз там, внизу, и впрямь стряслось что-то серьезное. Проезжая мимо очередного поста с целым баулом диггерской амуниции за плечами, Рыжий иронически улыбался. Усилия столичной милиции изловить людей, которые скрылись в подземном лабиринте, он мог охарактеризовать словом «потуги»; это и были потуги, и притом тщетные, если только беглецы не окажутся полными баранами и сами не придут к ментам в руки.

Чем дольше он ездил, тем выше поднималась в его душе волна едкой горечи. Караульте, караульте! Много вы тут накараулите… Спросили бы лучше того, кто в этом хоть что-то понимает, — вот, например, его, Рыжего…

Пренебрежение, с которым Черный Монах — Глеб Сиверов посоветовал ему сидеть дома и не вмешиваться в серьезные дела взрослых людей, было лишь последней каплей, переполнившей чашу терпения рыжего диггера Егорова.

Рыжий был обижен на весь мир, то есть находился именно в том состоянии, в котором люди, как правило, становятся наиболее изобретательными по части выдумывания способов свернуть себе шею. Именно этим печальным событием чаще всего заканчиваются попытки в одиночку доказать что-то равнодушному миру. Егоров не был сопливым романтичным подростком и не тешил себя сладострастными мечтами о том, как на его похоронах будет рыдать взахлеб вся Москва, но что-то в этом роде ему все-таки мерещилось. Будто наяву, он видел, как с горделивой скромностью отказывается давать интервью в центральные газеты и прикрывается ладонью от любопытных глаз направленных на него со всех сторон теле- и фотокамер. Человек, который помог раскрыть преступление века, одинокий подземный скиталец, в самый ответственный момент презревший мелкие обиды и подставивший свое крепкое плечо Закону и Порядку… Он видел, как Глеб Петрович, Черный Монах, смущенно, с извинениями протягивает ему ладонь — протягивает робко, как человек, не уверенный, что поданную им руку согласятся пожать. Он видел, как отец уговаривает его дать интервью Первому телеканалу, которое, несомненно, поспособствует продвижению отца по карьерной лестнице, — отец уговаривает, чуть ли не в ногах валяется, а Рыжий, сами понимаете, наотрез отказывается в силу присущей ему скромности. Он видел, как президент — ну ладно, не президент, а хотя бы министр культуры — торжественно вручает ему ключи от новенького серебристого «мерседеса», а главные хранители Третьяковки, Пушкинского музея и Эрмитажа неистово хлопают в ладоши, держа под мышками благодарственные грамоты и ценные подарки. И еще он видел, как его главный мучитель, подполковник МУРа Иван Гермогенович Ромашов, виновато отводя глаза, трясет ему руку и говорит, что он, оказывается, чудный парень и прирожденный сыщик, а никакой не мародер и что было бы неплохо продолжить столь плодотворное сотрудничество. Иван Гермогенович тоже что-нибудь ему вручает — например, часы с надписью или даже именной пистолет, — а Рыжий говорит: «Спасибо, конечно, Иван Гематогенович, но все это получилось случайно, и сотрудничать я с вами не стану — по крайней мере, до тех пор, пока ваши менты не оставят в покое нашего брата диггера»… И Ромашов обещает оставить в покое диггеров, а Рыжий, в свою очередь, обещает подумать насчет сотрудничества, хотя и знает, что сотрудничество это ему нужно как собаке пятая нога…

Переднее колесо «хонды» угодило в глубокую выбоину на асфальте, Рыжий лязгнул зубами, вернулся из заоблачных высей на грешную землю, выругался и обозвал себя дураком. Ему было двадцать два, он родился и вырос в Москве, был насквозь пропитан ее духом и даже не подозревал, что способен предаваться таким пустопорожним мыслям. Славы ему, видите ли, захотелось…

Однако отрезвление было лишь частичным. От своих намерений Рыжий не отказался, а намеревался он, ни много ни мало, спуститься под землю и хорошенько осмотреться в том районе, где когда-то наткнулся на труп с пневматическим пистолетом в одной руке и золотой античной сережкой в другой. Что это значит «осмотреться», он представлял себе довольно смутно, поскольку, спускаясь вниз, никогда не строил конкретных планов. Там, внизу, никакие планы не работали, там была своя жизнь, совсем другой мир, и все, что придумывалось на поверхности, там, как правило, оказывалось ни на что не годным.

В то, что его может постигнуть участь Дмитрия Крестовского, Рыжий не верил. Точно так же взрослый, разумный, здравомыслящий человек не верит, что в его собственной квартире на него может напасть внезапно выскочивший из стенного шкафа бука.

Рыжий был под землей как дома. Тут ему казалось намного спокойнее и уютнее, чем в родительской квартире, и он не допускал даже мысли, что здесь с ним может приключиться что-то скверное, нехорошее.

Выбранный им вход был лишен элементарных удобств, здесь даже негде было спокойно переодеться. Зато менты про него явно не знали, о чем свидетельствовало их полное отсутствие в пределах видимости. Рыжий расстегнул свою сумку и быстро, сноровисто натянул прорезиненный комбинезон. Возясь со шнуровкой высоких непромокаемых ботинок, он изрядно вспотел — солнце палило так, словно ему за это хорошо платили, а резиновый комбинезон мало напоминал пляжный костюм.

Затянув под подбородком ремешок спелеологической каски, Рыжий отыскал притаившийся в траве на обочине грунтовой дороги ржавый чугунный люк и сноровисто сдвинул его в сторону. Из открывшегося круглого отверстия потянуло прохладой и скверным запашком — этот люк вел в магистральную трубу канализации, что было еще одним неудобством данного входа в катакомбы.

Перед тем как спуститься под землю, он с сомнением оглянулся на «хонду». Оставлять эту дорогую игрушку здесь было небезопасно. Впрочем, как и в любом другом месте.

Спустившись на несколько ступенек, Рыжий поднатужился и задвинул у себя над головой крышку люка. Тяжелый чугунный блин противно проскрежетал по краю колодца и с глухим похоронным звоном лег точно в паз. «По ком звонит колокол?» — подумал Рыжий, услышав этот звук. Эта мысль приходила ему в голову всякий раз, когда доводилось вот так же, как сейчас, накрывать себя увесистым железным диском. Но сегодня она почему-то была лишена привычной юмористической окраски: вместо того чтобы развеселиться, Егоров ощутил неприятное тревожное посасывание под ложечкой.

Впрочем, привычная обстановка подземелья быстро его успокоила. Он засветил укрепленную на лбу галогенную лампочку и двинулся вперед. Ему еще ни разу не приходилось прокладывать маршрут от этого люка к месту, где он наткнулся на труп Крестовского, но Рыжий по этому поводу не переживал. Если сложить вместе все те часы, которые он провел под землей, получилось бы, наверное, года полтора, если не все два. За это время у него выработалось что-то вроде инстинкта направления, наподобие того, которым руководствуются птицы в своих отчаянных сезонных перелетах через полмира. Он знал, откуда вышел и куда должен прийти, а остальное получалось как будто само собой — рано или поздно инстинкт выводил его в заданную точку, как электронная система наведения выводит на цель баллистическую ракету с ядерной боеголовкой.

Рыжий углубился в путаницу подземных коммуникаций. Вскоре магистральная труба канализации со всем ее благоухающим содержимым осталась позади, идти стало легче, а дышать приятнее. Диггер повеселел и даже начал насвистывать на ходу какой-то марш. Потом он перестал свистеть — усталость брала свое, да и мысль о тех, кого он искал, заставила быть осторожнее. Рыжий пошел вперед, вслушиваясь в тишину подземелья, и шел так еще часа два — до тех пор, пока из темноты наперерез ему вдруг не шагнула какая-то громоздкая фигура. В глаза ударил сноп ослепительно яркого света, и сиплый голос произнес:

— А ну, стой, братишка. Тебя-то нам и надо.

Вместе с этими словами незнакомец сунул Рыжему в лицо пистолет, и диггер уловил исходивший от этой зловещей железяки острый запах пороховой гари. Пистолет совсем недавно использовали по прямому назначению. Краем глаза Рыжий заметил вторую темную фигуру, уловил блеск автоматных стволов и очертания двух не слишком больших, но явно очень тяжелых сумок. Он понял, что встретился с теми, кого искал, вот только произошло это совсем не так, как ему хотелось.

Все эти мысли вихрем пронеслись у него в голове и исчезли без следа. Рыжий снова сосредоточился на созерцании поднесенного к его лицу пистолетного ствола, с некоторым удивлением обнаружив, что эта штука, оказывается, обладает почти волшебной гипнотической силой.

Переменчивая Фортуна на время обернула к двум ископаемым быкам свой сияющий лик, послав им нежданный дар — проводника, который отлично знал, как выбраться из подземелья, минуя милицейские ловушки.

— Учти, ржавый, если там, наверху, нас поджидает комитет по торжественной встрече, первая пуля в любом случае твоя, — негромко пообещал Медведь.

— Слышал уже, — угрюмо огрызнулся диггер.

Медведь несильно ударил его открытой ладонью, целясь в сломанный нос. Рыжий болезненно охнул.

— Больно, — гнусаво пожаловался он таким тоном, как будто и впрямь надеялся, что ему посочувствуют.

— А ты не груби старшим, — посоветовал Медведь. — Давай, макака рыжая, покажи, как ты умеешь бананы с дерева доставать. Пошел! Только помни, что ты у меня на мушке.

— Да помню я, помню, — все так же угрюмо отозвался диггер.

Медведь замахнулся рукой, делая вид, что хочет его ударить. Рыжий ничего не видел, поскольку фонари были выключены, но услышал резкий шорох прорезиненного комбинезона и, наученный горьким опытом, пугливо, как деревенская лошадь, дернул головой. Послышался характерный стук, а за ним — короткий всплеск: сослепу Рыжий ударился затылком о вмурованную в стенку колодца железную скобу и потерял каску.

— Бог не фраер, — прокомментировал это событие Медведь. — Я ж тебе говорил: не груби. Ну, пошел!

Егоров начал карабкаться наверх по ржавым скобам. Сквозь установленный на милицейском автомате ночной прицел он виделся фосфоресцирующим, переливающимся силуэтом. Непокрытая голова и голые кисти рук светились, как неоновые фонари; сотканное из тонких, как паутинки, темных нитей перекрестие прицела следовало за каждым его движением. За Рыжим, слабо мерцая, тянулась извивающаяся пуповина привязанной к его правой лодыжке веревки. Другой конец, к которому была прикреплена крепкая стальная «кошка», был намотан на кулак Медведя. Веревка вместе с «кошкой» раньше принадлежала Рыжему, и Медведь с его своеобразным чувством юмора находил это очень забавным: диггер будто заранее знал, что придется работать проводником у ребят, не испытывающих к нему особого доверия, и позаботился о страховке.

Рыжий добрался до верха, не сделав ни единой попытки как-то избавиться от привязанной к ноге веревки. Его заранее предупредили, что такая попытка кончится для него скверно, да он и сам, наверное, понимал, что шутить с ним никто не собирается.

Услышав характерный скрежет сдвигаемой крышки люка, напарники предусмотрительно отступили из колодца в устье трубы на тот случай, если сверху сразу начнут палить. А такой вариант не исключался: после того как они перестреляли засаду, у ментов не было ни причин, ни желания с ними церемониться. Осторожный Медведь понадежнее перехватил веревку, еще разок обмотав ее вокруг кулака, и приготовился дернуть изо всех сил, как только диггер попытается позвать на помощь или сделать еще что-нибудь, не предусмотренное планом.

Рыжий, однако, проявил благоразумие и воздержался от опрометчивых поступков. Некоторое время он торчал наверху, по грудь высунувшись из открытого люка, а потом начал осторожно спускаться. Сверху доносился приглушенный лязг буферов и пронзительные, словно от внезапной боли, вскрики маневровых тепловозов. Злой оторвался от инфракрасного прицела и увидел над головой четкий кружок ночного неба, освещенного бессонным электрическим заревом большого города.

Диггер неловко соскользнул с последней ступеньки и с плеском погрузился в воду, припав на одно колено.

— Поаккуратнее, ржавый, — сердито прогудел Медведь, стирая с лица вонючие брызги. — А то заставлю языком дерьмо вылизывать.

Злой спросил:

— Ну, что там?

— Чисто, — сказал Рыжий.

Слово «чисто» на фоне стоявшего здесь отвратительного зловония прозвучало совершенно неуместно.

— Надо валить отсюда, — напряженно произнес Злой.

— А позвонить? — как и ожидалось, возразил Медведь. — Витальевич же ясно сказал…

— Я знаю, что он сказал, — перебил Злой, отметив про себя, что Медведю не стоило называть отчество Солоницына при диггере. — Позвонить — дело нехитрое, это всегда успеется. Кончай бакланить, Косолапый. Делай, что тебе говорят, и все будет в ажуре.

— Так, может, я пойду, мужики? — с робкой надеждой подал голос Рыжий.

— Пойдешь? — переспросил Медведь таким тоном, словно сомневался в способности диггера самостоятельно передвигаться на своих двоих. — И далеко ты собрался?

— Я же все сделал, — упавшим голосом произнес Рыжий. — Я же вас вывел. Вы же обещали…

— Мой друг просто опасается, что ты прямо отсюда побежишь в ментовку, — объяснил Злой. — Но ты же ведь этого не сделаешь, правда? Ты ведь теперь наш сообщник, можно сказать, партнер, верно?

— Ну… да, — с сомнением подтвердил Рыжий.

— Не «ну да», а да, — поправил Злой. — Раз ты нам помог сделать дело, значит, ты — наш подельник. А подельнику полагаются две вещи: от закона — срок, а от корешей — доля. Медведь, выдай пацану его долю.

— Угу, — промычал Медведь и неожиданно выстрелил Рыжему в лицо из своего «кольта».

Диггера отбросило к стене колодца, он ударился о нее плечами и затылком, отскочил и ничком рухнул в воду.

— Ты что, чудило, охренел? — спросил Злой. — Ты что сделал, бычара?

— А что? — деловито меняя в «кольте» обойму, удивился Медведь. — Какая еще ему доля, этому стукачу?

Злой открыл рот, но тут же снова его закрыл, раздумав спорить. Он действительно собирался отпустить рыжего недотепу, сунув ему в качестве гонорара какую-нибудь цацку поскромнее. Лиц их Рыжий не видел из-за респираторов и инфракрасных очков, а значит, не мог причинить им серьезного вреда, даже если бы действительно помчался в ментовку прямо отсюда. Но что сделано, то сделано и, как говорят ирландцы, не может быть переделано. И потом, в конечном счете Медведь был прав, поступив по-своему. Он рассуждал точно так же, как Гронский: мертвые не кусаются. А спорить с этим было трудно, да и незачем, тем более что споры только отнимают время и никакая истина в них не рождается.

Злой поправил перекрещенные на груди ремни сумки и милицейского автомата, ухватился за ненадежные скобы и начал решительно карабкаться наверх. Ему было не по себе, потому что Рыжему он поверил все-таки не до конца и знать не знал, что в действительности поджидает его наверху. А вдруг, как только он высунет голову из люка, ему ее отстрелят к чертовой матери? Инстинкт самосохранения настойчиво предлагал уступить эту сомнительную честь Медведю.

Злой осторожно высунул голову из люка и огляделся. Прямо перед собой он увидел неглубокую, ощетиненную проросшей сквозь замасленный щебень травой ложбину, по дну которой в три или четыре колеи тянулись поблескивающие при свете далеких фонарей рельсы. По рельсам, гудя, как навозный жук, и лязгая железом, полз состав железнодорожных цистерн. За спиной обнаружилась глухая кирпичная стена, сверху донизу расписанная граффити. Под стеной росла сорная трава. Справа виднелся перекинутый через железную дорогу путепровод на массивных гранитных быках, с гранитными парапетами и литыми чугунными решетками, на которых было полно гербов, звезд, колосьев и прочей совковой атрибутики. Путепровод был освещен мощными розоватыми лампами повышенной интенсивности, по нему в оба конца торопливо сновали машины, а за мостом в мутном от рассеянного электрического света ночном небе горели ровные прямоугольники окон какой-то многоэтажки.

Злой удовлетворенно кивнул, углядев знакомые приметы. Это было то самое место, на которое их обещал вывести Рыжий, и здесь их действительно никто не поджидал. Придя к такому выводу, он нащупал на поясе фонарь, дважды мигнул им оставшемуся внизу Медведю, перебросил через край колодца тяжелую сумку с золотом и перевалился следом.

— Гляди, капитан, я водяного поймал, — сказал дюжий сержант ППС какому-то худому и сутулому типу в штатском, что отирался около стоявшей с распахнутыми дверцами милицейской «Волги».

Капитан недовольно потянул длинным носом.

— Это не водяной, — сказал он, брезгливо морщась, — это какой-то дерьмовый.

Нос у капитана был примечательный — длинный, тонкий, хрящеватый и какой-то извилистый. Он был словно нарочно создан для того, чтобы его ломали, укладывая точно нацеленными ударами то на правую щеку, то на левую. Глеб Сиверов сделал бы это с огромным удовольствием, но ему мешали как минимум две вещи — скованные за спиной руки и упирающийся в позвоночник между лопатками твердый автоматный ствол.

— Дерьмовый не дерьмовый, — сказал сержант, — а парень серьезный.

С этими словами он торжественно выложил на капот «Волги» «стечкин» с глушителем, две запасные обоймы к нему, аккумуляторный фонарь, самодельный план катакомб, спецназовский нож в ножнах и инфракрасные очки — то есть все, что он отобрал у Глеба в ходе личного досмотра.

— И чего только не плавает в московской канализации! — с очень довольным видом протянул капитан, явно вообразивший, что ему удалось взять с поличным наемного киллера, и уже мысленно примерявший майорские погоны. — Ну что, аквалангист, — обратился он к Глебу, — говорить будем?

— Будем, — с готовностью пообещал Сиверов, — но не здесь и не с тобой.

Сержант немедленно и с нескрываемым удовольствием ударил его по почкам. Слепой упал на одно колено, больно приложившись щекой к теплому пыльному крылу «Волги».

— Ну вы и гоблины, — сказал он, разглядывая неровный отпечаток своей щеки в тонкой коричневато-серой пыли.

— Зато ты красавец, — немедленно ответил капитан, которому явно доводилось слышать в свой адрес и не такое, причем неоднократно. — А еще — силач. Таскать в карманах от двадцати лет до пожизненного — это не каждому по плечу.

Глеб заставил себя встать. Насыщенная запахами трав и мазута, пронизанная яркими огнями и жалобными криками маневровых тепловозов, душная и теплая ночь немного покружилась вокруг него, вызывая тошноту и желание закрыть глаза, а потом угомонилась. Помимо «Волги», до сих пор с бессмысленной расточительностью метавшей во все стороны беззвучные молнии проблескового маячка, Сиверов заметил еще три машины: микроавтобус, милицейский «луноход» и роскошный золотистый «бентли», вокруг которого толклись какие-то люди в погонах и без. Глеб сосредоточил свое внимание на этих людях, и у него немного отлегло от сердца.

— У меня вместительные карманы, — сообщил он капитану. — Все мое ношу с собой. В том числе и помилование.

— Да ну?! — усомнился капитан.

— Во внутреннем кармане, — сказал Глеб, — под комбинезоном.

Повинуясь безмолвному приказу начальства, сержант — виртуоз дубинки и приклада — грубо дернул книзу застежку комбинезона и запустил пятерню Глебу за пазуху.

— Грудь, конечно, не пятый номер, — не удержавшись, прокомментировал его действия Сиверов, — но до следующего раза я постараюсь исправиться. В крайнем случае, поставлю силикон.

Сержант замахнулся свободной рукой, но тут его шарящая пятерня наткнулась на твердый картон удостоверения. Занесенный для удара кулак нерешительно завис в воздухе.

— ФСБ, — упавшим голосом сообщил он, передавая удостоверение капитану.

Тот заглянул вовнутрь, и его и без того кислая физиономия приобрела такое выражение, что от одного ее вида в вымени у коровы наверняка свернулось бы молоко.

— ФСБ, — повторил он с отвращением. — Ну и что, собственно? Сотрудники ФСБ — такие же граждане, как и все остальные. Перед законом, знаешь ли, все равны.

При этом заявлении даже конвоир Сиверова невольно скроил недоверчивую мину: ну, дескать, ты, начальник, и загнул — втроем не разогнешь!

— Ромашова позови, — потребовал Глеб, оставив без внимания безответственный треп по поводу равенства российских граждан перед уголовным законодательством.

— Какого еще Ромашова? — вяло возмутился капитан, делая последнюю, заведомо обреченную на провал попытку сохранить достоинство.

— Подполковника Ромашова, — любезно пояснил Глеб. — Ивана Гермогеновича. Вон он, около «бентли» крутится в мятом пиджаке. Спал он в костюме, что ли? Давай, давай, капитан, хватит кочевряжиться, а то никогда майором не станешь. Тебе же все равно придется меня ему предъявить — хоть в качестве подозреваемого, хоть в любом другом. Хватит набивать себе цену, не то как раз выторгуешь погоны младшего лейтенанта и почетную должность участкового где-нибудь в Сходне или в Бирюлево.

— Прокопов, сходи, — поняв, что этот раунд им проигран, с огромной неохотой бросил капитан.

Гоблин в сержантских лычках, стоявший за спиной у Глеба, перестал ухмыляться при виде того, как об начальство с Петровки вытирают ноги, и вялой трусцой отправился выполнять ответственное задание — сообщить подполковнику Ромашову, что его требует к себе странный тип, которого только что выудили из канализации. Вместе с сержантом на поиски Ромашова отправились ключи от наручников, о чем Глеб вспомнил с большим опозданием, когда звать виртуоза дубинки назад стало уже поздно.

— Браслеты сними, — сказал он капитану.

Носатый сделал вид, что не услышал, и принялся с преувеличенным вниманием разглядывать изъятое у Глеба имущество — понюхал ствол пистолета, осмотрел лезвие ножа, будто и впрямь рассчитывал обнаружить на нем кровь невинно убиенных жертв, и даже примерил инфракрасные очки, глядя сквозь них почему-то не вперед и не по сторонам, а в небо, словно принял их за диковинный портативный телескоп и хотел проверить, есть ли жизнь на Марсе. Сиверов перестал обращать внимание на этого чудака, который, дослужившись до капитана милиции, так и не избавился от детского комплекса неполноценности, и посмотрел, как там сержант.

Сержанту приходилось туго. Ромашова, по всей видимости, подняли с постели, до которой тот едва-едва успел доползти. И ничего веселого выдернутый из-под бока у жены подполковник не увидел, а бедняга сержант подвернулся ему под руку как раз тогда, когда добрейший Иван Гермогенович искал, на ком бы выместить свое раздражение. Поэтому в данный момент господин подполковник орал, как хрестоматийный комбат на строевом плацу, пытающийся вернуть банде старослужащих уставной вид и понятие о воинской дисциплине.

— Какой еще люк?! — орал подполковник Ромашов.

— Известно, какой — канализационный, — обиженно гундосил сержант.

— И что?!

Сержант забормотал что-то, чего Глеб издалека не разобрал, закончив объяснение отчетливо прозвучавшей аббревиатурой: «ФСБ».

— Ну конечно! — с огромным сарказмом воскликнул Ромашов. — Что же еще может вылезти из канализации!

Он наконец соизволил посмотреть в направлении, которое указывала вытянутая, как старинный семафор, рука сержанта. Он увидел Глеба, и его раздраженное, сердитое лицо вдруг стало непроницаемо спокойным, как скрывающая под собой неизвестное науке допотопное чудовище гладь горного озера Лох-Несс. Сиверов предположил, что такое изменение вызвано вовсе не радостью, которую подполковник испытал при виде старого знакомого, а, напротив, тем обстоятельством, что разозлиться еще сильнее для него означало бы попросту схлопотать инсульт.

Та же мысль, судя по всему, пришла в голову и капитану, который бросил баловаться с инфракрасными очками и уставился на Глеба с нескрываемым злорадством, уверенный, что храбрый и принципиальный Иван Гермогенович прямо сейчас принародно укажет зарвавшемуся чекисту границы его полномочий и вообще согнет его в бараний рог, взяв, между прочим, на себя все негативные последствия этого нетривиального поступка. Короче говоря, капитан настроился на бесплатное представление, и он его получил — правда, совсем не такое, какого ждал.

— Привет, — подойдя, хмуро бросил Глебу Ромашов и протянул для пожатия руку.

— Здравствуйте, гражданин начальник, — с льстивой интонацией пойманного с поличным рецидивиста поприветствовал его Слепой.

Протянутая Ромашовым рука повисла в воздухе. Прошло некоторое время, прежде чем подполковник осознал, что его негласный коллега по расследованию стоит в довольно странной позе, а затем и то, почему он так стоит.

— Ага, — с мрачным удовлетворением произнес он, — попался, который кусался? Журавлев, сними с него наручники.

Получив свободу, Глеб первым делом содрал с себя вонючий комбинезон, под которым вся одежда, казалось, насквозь пропиталась потом, затем все-таки пожал Ромашову руку и только после этого принялся расталкивать по карманам свое имущество. Капитан Журавлев, глядя в сторону, вернул ему удостоверение. Глеб положил удостоверение в карман, взял с капота «Волги» пистолет и, выразительно глядя на капитана, картинно оттянул ствол. Журавлев слегка позеленел и рефлекторно огляделся, словно ожидая увидеть вокруг себя вырастающих прямо из-под земли бойцов группы «Альфа» в черных трикотажных масках.

Дружески улыбнувшись капитану, он поставил пистолет на предохранитель и сунул его в наплечную кобуру.

— Ты откуда взялся? — спросил Ромашов, оставив без комментариев разыгранный Глебом маленький спектакль.

— Известно, откуда — из канализации, — довольно удачно передразнивая сержанта Прокопова, сообщил Глеб.

— Это мне уже доложили, — усмехнулся подполковник. — Все сокровища ищешь, ловишь ветра в поле?

— Ну почему же ветра?.. — сказал Глеб. — Сокровища я, конечно, не нашел, зато нашел место, где они лежали.

— Ну?! — несмотря на усталость и озабоченность, искренне изумился Ромашов.

— Ларец, в котором они хранились, до сих пор там, — проинформировал его Сиверов. — И, судя по его размерам, речь идет о действительно крупном кладе.

Капитан Журавлев навострил уши. Он даже рот открыл от внимательности, и Глеб, деликатно взяв Ромашова под локоток, отвел его в сторонку — подальше от «Волги» с ее мигалкой и любопытного капитана и поближе к «бентли», вокруг которого продолжалось неторопливое, давно уже опостылевшее его участникам действо, именуемое в милицейских протоколах осмотром места происшествия. Очень хотелось посмотреть, кто же все-таки лежит в шикарном золотистом гробу на четырех колесах.

Ромашов на ходу разглядывал самодельный план катакомб, на котором рукой Глеба был поставлен жирный крестик, обозначавший место, где был спрятан клад — тот самый, который Сиверов в последнее время про себя именовал кладом Крестовского-Приама.

— Знаешь, чего я не понимаю? — сказал подполковник и щелкнул ногтем по крестику. — Это же довольно далеко отсюда, верно? Так объясни ты мне, сделай милость, каким ветром тебя занесло именно сюда?

Глеб задумался. Он даже остановился — постоял немного, рассеянно сунул в зубы сигарету, пожевал, скривился и выплюнул испорченную сигарету в траву.

— Даже не знаю, что тебе сказать, — признался он. — Просто пришел, и все. По следу.

— По какому следу?! Собака след потеряла, а ты что же — нашел?

— Выходит, что нашел, — сказал Глеб. Он выглядел озадаченным. Да он и был озадачен, как это случалось всегда, когда его пытались заставить объяснить, каким образом он делает правильные выводы на основании явно недостаточной информации — если она вообще была, эта информация. — Нашел, — повторил он. — Только не спрашивай, как и что это за след. И не смотри на меня, как солдат на вошь. Я действительно не знаю, как догадался, куда они пойдут. Главное, что я не ошибся.

— А откуда ты знаешь, что не ошибся? — с чисто милицейской хваткой поинтересовался Ромашов, бросив быстрый взгляд через плечо в сторону золотистого «бентли».

«Ага», — подумал Глеб, заметив этот взгляд.

— Знаю, — сказал он. — И никакой мистики. Просто… Помнишь Егорова? Ну, того рыжего диггера, которого ты повинтил за сережку?

— Еще бы, — с недовольством промолвил Ромашов. — Вся эта каша из-за него… Я его на допрос вызвал — на послезавтра, на одиннадцать утра.

— Не придет, — меланхолично сообщил Глеб. — Он там, в люке.

— Что?!

— Прямо там, откуда я вылез. Я бы сразу сказал, но твои звероящеры меня даже слушать не стали, а сразу приняли на дубинки. Плавает лицом вниз. Судя по дырке во лбу, ствол был никак не меньше сорок пятого калибра.

— Ничего не понимаю, — почти с отчаянием произнес подполковник.

— Да тут и понимать нечего, — устало и печально сказал Глеб. — Моя вина, не сумел остановить. Думал, что достаточно доходчиво все объяснил, ан нет — повело кота за салом, потянуло сопляка на подвиги. Решил, видно, в одиночку натянуть нос и тебе, и мне. А может, рассчитывал золото присвоить, хотя я лично так не думаю…

— Я тоже, — глухо сказал Ромашов.

— Ну вот… Как я понимаю, ему повезло больше, чем мне. Он их нашел, и на этом его везение кончилось. Его взяли в качестве проводника, он их вывел сюда, а когда нужда в нем отпала… ну, ты меня понял.

— Жалко, — сказал Ромашов.

— Не то слово, — сказал Глеб. Ему действительно было жаль рыжего мародера, и он про себя подивился тому, что до сих пор не утратил способности жалеть тех, кого погубила собственная глупость в сочетании с неудачно сложившимися обстоятельствами. То же, кстати, касалось и Ромашова, который, хоть и никогда не работал киллером, повидал как-нибудь не меньше покойников, чем агент по кличке Слепой.

Вторя его невеселым мыслям, в отдалении жалобно вскрикнул маневровый тепловоз.

— Пошли кого-нибудь из своих бездельников, — нарочито грубо сказал Глеб, — пусть выловят его оттуда. Хватит ему уже в говне плавать.

— Угу, — сказал Ромашов и повысил голос, отдавая приказы. Сиверов с удовлетворением отметил, что одним из двух бедняг, которым довелось лезть в канализацию вылавливать труп, был его хороший знакомый, сержант Прокопов.

— А у тебя здесь что? — спросил Глеб, кивая в сторону «бентли».

— Два «двухсотых», — по-военному ответил Ромашов. — Я еще надеялся, что это совпадение, но теперь…

— А что такое? — спросил Слепой, почти наверняка зная, каким будет ответ.

— Гильзы, — сказал Ромашов. — Всего одна от «тэтэшки» и целых восемь штук, полная обойма, от пистолета сорок пятого калибра. И обойма пустая тут же, рядышком. Обойма, кстати, от старого армейского «кольта», как ты и говорил. Экспертиза, конечно, свое слово скажет, но, по-моему, стволы те же. Потому что…

— Таких совпадений не бывает, — закончил за него Глеб. — А кто убитые? Случайные прохожие?

— Личности пока не установлены, — сказал подполковник. — Мы только что приступили к осмотру. Хотя насчет случайных прохожих я сильно сомневаюсь. Чтобы случайно въехать на «бентли» на этот танкодром, надо очень крепко обкуриться. А эти ребята на торчков не похожи.

— Гараж?.. — предположил Сиверов, кивая на ворота кооператива, возле которых переминался с ноги на ногу и разводил руками, давая показания типа «ничего не видел, ничего не знаю», заспанный ночной сторож.

— «Бентли» в этой дыре? — возразил Ромашов. — Нет, брат, по этим господам сразу видно, что они уже очень давно не летают эконом-классом.

Глеб покосился на мятый пиджак подполковника и его вздувшиеся пузырями на коленях брюки, но промолчал. У него вдруг появилось ощущение, что он попусту теряет время и что гораздо умнее сейчас было бы отправиться домой, принять душ и завалиться спать. Выражение «их давно и след простыл» вдруг обрело реальный, физически ощутимый смысл; Сиверов будто наяву видел, как слабый ночной ветерок разносит во все стороны последние молекулы оставленного преступниками запаха.

Так, думая каждый о своем, они подошли к золотистому «бентли». Тут было все: лужи крови, битое в мелкую крошку стекло, похожее на оставленный внезапно налетевшей летней бурей подтаявший град, свисающие мертвыми змеями резиновые уплотнители окон и, конечно же, трупы. Уже извлеченные из своей роскошной золотистой гробницы, но еще не упакованные в черные целлофановые мешки, они лежали в ломкой сухой траве, глядя в мутно-желтое ночное небо города-героя Москвы широко открытыми, бессмысленными, как стеклянные пуговицы, глазами.

— Ну, что тут у вас? — отрывисто спросил Ромашов, бросив быстрый взгляд на тела.

— Есть документы, товарищ подполковник, — ответил верткий чернявый криминалист, раскладывая на багажнике расстрелянной машины уже упакованные в прозрачный полиэтилен вещдоки — пластиковые кредитные карты, водительские удостоверения и даже паспорта.

— Богатый улов, — заметил Ромашов. — Ребята явно не ожидали, что их станут мочить, иначе оставили бы дома хотя бы кредитные карточки.

— Тот, что справа, — тоном экскурсовода сообщил криминалист, — некто Гронский, Александр Антонович…

— Погоди, — сказал Ромашов. — Это который Гронский? Банкир, что ли?

— Он самый, — сказал Слепой, в электронной картотеке которого господин Гронский давно числился по разряду потенциальных клиентов. — Отгулял наш Саша, земля ему битым стеклом.

— Вот это он сжимал в кулаке, — продолжал криминалист, выкладывая на багажник новый полиэтиленовый пакетик.

В пакетике лежал короткий обрывок грубо склепанной золотой цепочки, к концу которого был прикреплен тонкий золотой лепесток. Глебу немедленно вспомнился головной убор, который покойный Дмитрий Крестовский пытался сбыть коллекционеру Маевскому. Он посмотрел на Ромашова и понял, что та же мысль посетила и подполковника.

— А?.. — сказал он.

— Черт его знает, — рассеянно отозвался Ромашов. — Поживем — увидим.

— Второй — Солоницын Сергей Витальевич, — снова заговорил криминалист. — При нем было удостоверение начальника службы безопасности банка, которым управлял Гронский.

Глеб покосился на труп с дырой между глаз, и тут позади него кто-то негромко охнул.

— Това-а-а-арищ подполковник, — с огромным изумлением пропел незаметно подошедший капитан Журавлев, — так я же его знаю! Это же тот самый отморозок, который протаранил нас у входа в подвал! Ну, точно, он! Такая сволочь!.. Я думал, у меня после этого никогда детей не будет…

— Так, — многозначительно произнес Сиверов.

— Ага, — поддакнул Ромашов. — Все одно к одному. Даже неинтересно.

— А раньше было интересно? — спросил Глеб.

Ромашов открыл рот, чтобы что-то ответить, но передумал и промолчал.

К тому моменту, как из колодца показалась голова Медведя, Злой уже успел скинуть с себя провонявший канализацией комбинезон и даже спрятать в сумку с золотом ментовский автомат. В неверном свете горевших поодаль фонарей мятые складки на его костюме совсем не бросались в глаза, и Злой выглядел, как всегда, элегантным и подтянутым — хоть сейчас заступай на дежурство в вестибюле банка. Правда, щеки и подбородок у него потемнели и сделались шершавыми от подросшей щетины, но это, в конце концов, могло сойти за стиль.

Пока Медведь сбрасывал комбинезон и непромокаемые сапоги, Злой стоял на стреме с пистолетом в одной руке и тяжелой сумкой в другой. Покончив с переодеванием, Медведь подошел и стал рядом — тоже с сумкой и пистолетом, напоминая слегка увеличенное и искаженное отражение своего напарника в кривом зеркале. Они немного постояли так, не без удовольствия глядя на городские огни и вдыхая теплый, пахнущий мазутом, соляркой, пылью и разогретыми травами воздух, а потом Медведь сунул «кольт» под мышку и полез в карман с явным и недвусмысленным намерением достать мобильный телефон.

— Погоди, — терпеливо остановил его Злой. — Сначала транспорт.

— А чего транспорт? Звякнем Витальевичу, вот тебе и транспорт…

— Угу, — сказал Злой. — Катафалк.

— Опять ты с этой шнягой, — уныло протянул Медведь. — Ну с чего ты взял?.. Это, братан самая настоящая… как ее… ну, когда шариков в башке не хватает и повсюду враги мерещатся…

— Паранойя, — рассеянно подсказал Злой. — По мне лучше, чтобы шариков в башке не хватало, чем чтобы в ней лишние завелись, свинцовые. Нужен транспорт, — озабоченно повторил он, озираясь по сторонам.

— Вон, — недовольно буркнул оставшийся при своем мнении Медведь, указывая на мотоцикл, что притаился в тени кирпичного забора, поблескивая хромированными частями. — Наверняка это нашего ржавого колымага. Заводи и лети.

— Это не транспорт, это говно на палочке, — возразил Злой. — На нем только ментов дразнить да телкам пыль в глаза пускать. Нам нужно что-нибудь неприметное и обязательно на четырех колесах. Ладно, пошли, подыщем что-нибудь.

Шурша сухой травой, они двинулись к ухабистой грунтовке, бугристая поверхность которой смутно белела в сумраке под кирпичной стеной.

— Я что-то не пойму, братан, — сказал Медведь. — Ты что, Сашу кинуть решил?

Вопрос прозвучал без угрозы — Медведь просто хотел уяснить для себя ситуацию.

— Сашу не кинешь, — ответил Злой, перекладывая тяжелую сумку в другую руку. — Тому, кто решит его кинуть, я бы посоветовал застрелиться. Просто для экономии времени, сечешь? Ну, и чтобы умереть не мучаясь.

— Вот и я так думаю, — солидно и рассудительно, как будто его мнение являлось для Злого жизненно важным, подтвердил Медведь. — Тогда какого хрена мы делаем?

— Давай так, — сказал Злой. — Я тебе ничего не буду доказывать и объяснять. Слова — они и есть слова, говори их или не говори. А давай мы с тобой просто поглядим, что будет. Поглядим, понял? А потом решим, что делать, в зависимости от того, что увидим. Спешка, братан, нужна при ловле блох.

— И еще при поносе, — авторитетно добавил Медведь. По голосу чувствовалось, что он по-прежнему ничего не понимает, но предложение Злого ему по душе. — Ладно, поглядим. Правда, не знаю, что такого необыкновенного ты хочешь увидеть…

— Поглядим, — повторил Злой.

Через четверть часа Медведь остановил угнанную в соседнем дворе «восьмерку» недалеко от ворот гаражного кооператива. Установленный на крыше сторожки прожектор заливал участок перед воротами ярким голубоватым светом, а под забором лежала полоса черной, как сапожная вакса, тени. В этой тени и притаилась темно-вишневая «восьмерка», почти неразличимо слившись с фоном сразу же, как только Медведь погасил фары и габаритные огни.

Убедившись, что их прибытие не вызвало переполоха на территории кооператива, Злой выудил из кармана мобильник и позвонил Солоницыну.

— Мы выходим, — сообщил он и назвал адрес. — Да, конечно. Ждем вашего сигнала внизу. Товар? Товар при нас, все в порядке. Все, до встречи. Отбой.

Он убрал телефон в карман и повернул к Медведю почти невидимое в темноте лицо.

— Вот так, — сказал он. — Теперь немного подождем и поглядим, что будет дальше.

Тон у него при этом был такой, что даже у толстокожего Медведя пропало всякое желание задавать вопросы. Один вопрос он, впрочем, задал — можно ли, наконец, закурить. Получив в ответ короткое «нельзя», Медведь огорченно крякнул, немного повозился, устраиваясь поудобнее, и затих.

Ждать пришлось около получаса. Потом на повороте блеснули фары, и на грунтовку, тяжело переваливаясь на ухабах, выкатился огромный черный джип со знакомыми номерными знаками.

— Наши! — обрадовался Медведь, хватаясь за дверную ручку.

— Сидеть, — скомандовал Злой. — А ты кого ждал — ментов? Теперь смотри в оба, сейчас начнется самое интересное…

Вслед за джипом осторожно полз плохо приспособленный для езды по российским дорогам золотистый «бентли» Александра Антоновича Гронского. Увидев машину Большого Босса, Медведь изумленно задрал брови. Злой остался равнодушен к этому зрелищу, поскольку ожидал чего-то как раз в этом роде.

— Только ты не психуй, — сказал Медведь, увидев в руке у напарника пистолет. — Не верю я, чтобы Саша так с нами поступил. Мы же свои!

— У Саши Гронского только один свой на всем белом свете — он сам, — сквозь зубы ответил Злой. — Остальные — шваль приблудная, которую в случае чего можно и к ногтю прибрать. Ты что, первый день на него ишачишь? Мало насмотрелся? Тогда давай смотри.

Машины проползли мимо, скрывшись за углом гаражного кооператива. Напарники выбрались из душного салона «восьмерки» и последовали за ними пешком. Выглянув из-за угла, они увидели, что оба автомобиля остановились в каком-нибудь десятке метров от них. Возле распахнутой дверцы «бентли» со стороны водителя стоял Сергей Витальевич Солоницын, инструктируя одного из охранников банка. Это был Стеценко — правая рука Солоницына, его сослуживец еще по Карабаху. Бывшего прапорщика спецназа Стеценко с треском вышибли из вооруженных сил после того, как он насмерть замучил кого-то во время допроса, и в тюрьму он не сел только благодаря усилиям Солоницына. Стеценко, в отличие от Медведя, убивал без видимого удовольствия, хладнокровно, как хорошо отлаженная машина, и использовался начальником охраны лишь для наиболее ответственных поручений — там, где другие не справились бы или просто не взялись бы за дело по каким-то соображениям. Присутствие здесь этого человека, да еще одетого в черную униформу и бронежилет, говорило о многом.

Злому все стало окончательно ясно, как только он увидел бывшего прапорщика. Медведь же, судя по доносившимся с его стороны вздохам, был порядком озадачен и понимал в происходящем еще меньше, чем до приезда «своих». Злой не спешил с комментариями, полагая, что недоумение напарника развеется в самом скором времени.

И точно: прикрыв дверцу машины, Солоницын заговорил. Говорил он негромко, но в ночном воздухе было слышно каждое слово.

— Мочите, как только вылезут, — говорил Солоницын. — Без разговоров, сразу и по-тихому. Сумки принесете сюда, а самих — обратно в канализацию.

— Не вопрос, — пробасил Стеценко. — Крышкой сверху накроем, и дело в шляпе. Удобно!

— Вот суки, — изумленно прошептал Медведь, и Злой услышал знакомый щелчок взведенного курка — сомнения Медведя наконец-то развеялись, он был готов действовать.

Злой на ощупь, не глядя, поймал его за руку и отрицательно покачал головой: рано. Он скорее угадал, чем увидел ответный кивок Медведя, а в следующую минуту инструктаж закончился и обе машины пришли в движение. Джип охраны покатился дальше, к спрятанному в траве люку, а «бентли» Гронского, за рулем которого сидел начальник службы безопасности, засветив белые фонари заднего хода, осторожно пополз кормой вперед прямо к тому месту, где прятались Злой и Медведь.

Напарники, не сговариваясь, отпрянули назад, за угол, и упали в траву под забором. Едва слышно подвывая движком, «бентли» появился в их поле зрения и все так же, задним ходом, зарулил за угол, в тень, где уже притаилась их «восьмерка». Его белые фонари и рубиновые огни стоп-сигналов отразились в пыльном вишневом капоте и все еще рябом после прошедшего месяц назад дождя ветровом стекле. «Восьмерка» стала видна как на ладони, и прежде чем погасить огни, Солоницын выбрался наружу и осмотрел ее салон. Он озабоченно потрогал капот, повертел головой во все стороны, оглядываясь, никого не заметил и лишь после этого вернулся за руль и выключил фары.

Злой порадовался тому, что угнанная ими машина прошла не больше полукилометра и двигатель не успел как следует разогреться. Пока они дожидались прибытия «своих», капот немного остыл, и теперь Солоницыну, наверное, было трудно определить, как давно заводили машину, — железо еще могло хранить остатки дневного тепла, когда на нем можно было запросто зажарить яичницу.

Наступила тишина, и в этой тишине с напарниками чуть не приключилась неприятность. Злой, который, казалось бы, все предусмотрел, кое о чем все-таки забыл, и немудрено: в последние часы ему слишком многое нужно было обдумать. И вот сейчас, уже подобравшись для короткого финишного рывка, он вдруг увидел, как в темном салоне «бентли» призрачным голубоватым сиянием засветился дисплей мобильного телефона.

Поняв, что сейчас случится, Злой судорожно схватился за карман. Он успел выхватить оттуда свой мобильник и выключить его, наверное, за секунду до того, как телефон начал бы звонить. На кнопку выключения Злой давил с такой силой и яростью, как будто телефон был ядовитым насекомым с очень твердым хитиновым панцирем и эту смертоносную гадину нужно было прикончить, пока она не укусила.

Пока они сидели и лежали в тени забора, глаза у него привыкли к темноте, и он хорошо разглядел жест Медведя, который выразительно покрутил указательным пальцем у виска. Крыть было нечем: Злой действительно прокололся.

В этот судьбоносный момент он как будто раздвоился. Одна его половина продолжала неторопливо, со вкусом рассуждать о том, что было бы, если бы он вовремя не спохватился и не успел выключить мобильник. Зато другая не рассуждала вообще. Ей было некогда праздновать пустяковую промежуточную победу, она точно знала, что сейчас не время почивать на лаврах, и именно она подняла еще продолжающего мелко дрожать всеми поджилками Злого из ломкой сухой травы и бросила его, с бешено колотящимся сердцем, к обтекаемому золотистому багажнику.

Злой бежал пригнувшись, как большая человекообразная обезьяна, а за ним бесшумной тенью следовал верный Медведь. В острых ситуациях им не надо было командовать; он не то чтобы начинал лучше соображать, а просто действовал как автомат, согласно заложенной в него программе — укрывался, уворачивался от пуль, мгновенно реагировал на малейшее изменение ситуации и с завидной меткостью стрелял во все, что движется.

— …Странно, — сквозь слегка приоткрытое окно донесся до Злого голос Солоницына. — Обещали ждать моего сигнала, а не отвечают…

— Батарейка села, — негромко предположил другой голос, принадлежавший, без сомнения, самому Гронскому. — Или мобилу в дерьмо уронили. С этих баранов станется…

Злой мрачно улыбнулся в темноте. То, что думал о них с Медведем господин Гронский, с некоторых пор перестало иметь какое бы то ни было значение. Важно было другое — то, что господин банкир лично прибыл к месту ожидаемых событий, не желая ни на одну лишнюю секунду доверять кому бы то ни было золото, которое уже привык считать своим. Этим он избавил Злого и Медведя от множества хлопот. Что ж, в добрый час, и спасибо за заботу!

Не слушая, что там еще пытались сказать друг другу эти два упыря, Злой выпрямился во весь рост, шагнул вперед и аккуратно, вежливо постучал согнутым пальцем в стекло передней двери со стороны водителя. Стекло с электрическим жужжанием поехало вниз — видно, Солоницын решил, что это кто-то из команды Стеценко явился за дальнейшими инструкциями. В открывшемся темном проеме Злой увидел бледное пятно повернутого к нему лица и сказал:

— Привет.

— Злой?! — мигом опознав его по голосу, изумился Солоницын.

— Злой, злой. Злее уже некуда.

— Вы как здесь…

Его бывшему начальнику не удалось закончить вопрос. Злой увидел, как правая ладонь Солоницына бледной змейкой скользнула в темноте к левому лацкану пиджака, и не стал ждать продолжения.

Оснащенный глушителем «TT» чихнул Солоницыну в лицо, и у того внезапно открылся третий глаз — пустой, черный, расположенный почти точно между теми двумя, которыми Сергея Витальевича наградили родители и мать-природа. Начальник службы безопасности дернулся, словно его укололи снизу шилом, уронил так и не дотянувшуюся до пистолета руку и обмяк, безвольно перекосившись на сиденье.

Медведь тем временем разряжал обойму «кольта» в непрозрачное снаружи стекло задней двери, за которым притаился Большой Босс. Выпустив подряд семь пуль, он ударил в стекло рукояткой. Стекло, после обстрела ставшее похожим на паутину, которая побывала под градом, высыпалось вовнутрь водопадом стеклянных призм.

— Даю миллион… каждому, — захлебываясь кровью, прохрипел из темноты распотрошенного пулями сорок пятого калибра салона Александр Антонович Гронский.

— Слыхал, братан? По целому лимону на нос! — обратился к напарнику Медведь. В его голосе слышалось колебание пополам с уважением к размерам предложенного выкупа, но Злой понимал, что Медведь просто издевается над своей жертвой: начав стрелять, он обычно не мог остановиться, пока мишень не переставала дышать, и никакие миллионы остановить его не могли.

— И по памятнику с оградкой в придачу, — сказал Злой. — Кончай базар, Косолапый. Контроль!

— Есть контроль, — с удовольствием откликнулся Медведь и спустил курок.

«Кольт» негромко хлопнул, и его затвор заклинился в крайнем заднем положении. Доносившиеся из темного салона хрипы и бульканье прекратились.

— Хрен знает сколько лет мечтал это сделать, — прогудел Медведь с простодушным удовлетворением фрезеровщика, только что трахнувшего кинозвезду. Он выбросил из рукоятки пустую обойму и с лязгом загнал на место новую. — Что дальше?

— Дальше — будем жить, — сказал Злой. Осененный внезапной догадкой, схожей с прозрением, он наклонился, пошарил в темноте забрызганного кровью и мозгом салона, резко что-то рванул и выпрямился. В руке у него поблескивало, раскачиваясь, какое-то сложное украшение из множества золотых цепочек, в котором изящество замысла странным и волнующим образом сочеталось с варварской грубостью исполнения. — Нашел себе игрушку, урод, — добавил Злой, обращаясь к остывающему телу Большого Босса. — Извини, но тебе эта цацка уже ни к чему. Валим отсюда, Медведь.

Свалить по-тихому им не удалось — их таки заметили, и какой-то умник, недалеко ушедший от Медведя, выпустил им вслед длинную очередь из автомата. Пули с противным лязгом простучали по крышке багажника, и в ответ на выстрелы впереди, на проспекте, дико взвыла, будто разбуженная шумом, милицейская сирена. В разжиженном светом фонарей ночном мраке засверкали далекие голубые вспышки. Медведь резко вывернул руль, сворачивая в какой-то темный двор, машина, дребезжа, запрыгала по ухабам, и Злой чихнул точь-в-точь как пистолет с глушителем, нанюхавшись поднявшейся с пола едкой пыли.

Еще минут двадцать они плутали темными дворами и боковыми улицами, уходя от предполагаемой погони, а потом бросили машину в какой-то подворотне, стерли отовсюду отпечатки своих пальцев, пешком добрели до проспекта и взяли такси.

Внезапно налетела летняя гроза. Мутная вода бурлила и пенилась в стоках, забивая решетки принесенным с мостовой мусором, на поверхности луж вздувались, лопались и снова вздувались пузыри. Над капотами и крышами припаркованных во дворе машин висела туманная пелена мелких брызг. В открытую форточку залетали шальные брызги и тянуло запахами горячего асфальта и озона. Глеб еще немного постоял у окна, любуясь грозой, и вернулся к столу. Перед этим его взгляд, словно притянутый магнитом, отыскал забитую мусором, уже наполовину затопленную водопропускную решетку в дальнем углу автомобильной стоянки и ненадолго задержался на ней.

Когда Сиверов опустился в кресло, Ирина Андронова поставила перед ним дымящуюся чашку кофе. Вид у Ирины Константиновны был усталый и озабоченный. Глебу очень хотелось хоть чем-то ее порадовать, но это, увы, пока что было не в его силах. Он знал очень многое, но ничего из того, что жаждала услышать Ирина Константиновна.

Федор Филиппович пригубил кофе, недовольно покосился на окно, за которым продолжала бушевать гроза, и посмотрел на часы. Ирина Константиновна поняла намек и торопливо села. Сиверов сдержал улыбку. Руководители бывают двух типов. Одним подчиняются только те, кто напрямую от них зависит, и лишь потому, что боятся потерять работу. Другие же созданы для того, чтобы управлять людьми, и способны, даже не открывая рта, подчинить своей воле любого, пусть абсолютно незнакомого человека, не имеющего никаких видимых причин им подчиняться. Генерал Потапчук относился именно к этому, второму типу руководителей.

— Так что говорят уважаемые эксперты? — светским тоном поинтересовался Глеб, поднося к губам чашку с кофе.

Ирина отвела от него взгляд, порылась в сумочке и выложила на стол полиэтиленовый пакетик с обрывком золотой цепочки, найденным на трупе банкира Гронского.

— Уважаемые эксперты говорят, что данный предмет может оказаться фрагментом украшения, идентичного тем, что были найдены Шлиманом при раскопках Трои, — сказала Ирина.

— Может оказаться, а может не оказаться, — проворчал генерал Потапчук. — Это я мог сказать и без экспертов. Что это нам дает?

Сиверов аккуратно поставил чашку на стол. Ирина Константиновна пользовалась автоматической кофеваркой: приготовленный машинным способом кофе оставался крепким и ароматным, но в нем чего-то не хватало — может быть, души.

— Это, по крайней мере, доказывает, что данный предмет не был куплен Гронским в подарок любовнице в ювелирном магазине, — сказал он, опередив Ирину Константиновну. — Само по себе это не может служить доказательством причастности банкира Гронского к убийству Крестовского и похищению клада Приама…

— То-то, что не может, — ворчливо вставил Федор Филиппович.

— …но вкупе со всеми остальными обстоятельствами это дает довольно полную картину событий, — спокойно закончил Глеб, уже привыкший воспринимать участившиеся приступы генеральской раздражительности наравне с климатическими явлениями вроде грозы, что в данный момент бушевала за окном.

— Любопытно было бы узнать, что это за остальные обстоятельства, — произнес Потапчук тоном, который заставил Глеба усомниться в том, что ему действительно любопытно.

Глеб сделал глоток кофе и зажег сигарету. За окном опять громыхнуло, над улицей прокатился такой треск, как будто на брусчатку Красной площади с большой высоты высыпали полвагона булыжников. Жалюзи испуганно задребезжали, занавеска вздулась парусом и зацепилась за люстру. Ирина Андронова встала, подошла, отчетливо постукивая каблуками, к окну и закрыла форточку. В комнате сразу стало тише и как-то уютнее, хотя гроза нравилась Глебу и он предпочел бы оставить форточку открытой.

— Помните, я вам докладывал, что в день, когда разгромили засаду, Ромашов ездил в Наро-Фоминск? — сказал он. — Там открылись довольно любопытные обстоятельства. Пару месяцев назад там произошло убийство. В сдаваемой внаем однокомнатной квартире обнаружили троих квартирантов, вселившихся туда месяца полтора назад, и девицу легкого поведения. Мужчины были расстреляны из пистолета калибра одиннадцать и четыре десятых сантиметра…

— Надо же, — вставил Потапчук, — сорок пятый…

— …а у девицы, — продолжал Глеб, — была перерезана глотка. Простите, Ирина Константиновна, но из песни слова не выкинешь. В горле у нее торчал складной нож, и, судя по всему, нож этот метнул через всю комнату один из убитых. Ничего интересного, кроме колоды крапленых карт, при осмотре квартиры не обнаружили. Зато личности убитых удалось установить. Все трое значились в милицейской картотеке. Один отмотал четыре срока за грабежи и вооруженные нападения, другой — обычный бык, бомбила, немногим лучше первого, и, наконец, третий — профессиональный шулер по кличке Пинцет.

— Группа, — констатировал Потапчук. — Гастролеры?

— Так точно.

— Интересная группа, — сказал генерал. — Грабитель, бык с мускулатурой и катала… Это наводит на размышления. А проститутка?

— Проститутку, вероятнее всего, использовали в качестве отмычки — просто заставили позвонить в дверь и что-нибудь наплести, чтобы впустили в квартиру. Так что погибла она, скорее всего, случайно и к делу отношения не имеет.

— А все остальные имеют?

— Полагаю, что да. Я объясню. Дело это наро-фоминские сыскари считали стопроцентным «глухарем», поскольку зацепиться им было не за что. Но совсем недавно появились новые обстоятельства. Некая дамочка приятной наружности попалась при попытке подлить клофелин своему кавалеру в бокал. Дамочку взяли в оборот, пообещали навесить на нее полтора десятка таких дел, и она, сами понимаете, раскололась и поведала следователю всю свою биографию. Подробности достаточно тривиальны и нас интересовать не должны — все, кроме одной: эта девица, Евгения Лобова по кличке Лобастик, была любовницей Пинцета.

— Наводчица? — предположил Федор Филиппович.

— Наводчица, помощница, ученица — словом, все что хотите. Боевая подруга.

Глеб посмотрел на Ирину. Та немедленно придала лицу выражение сосредоточенного внимания — ни дать ни взять школьница, которая преданно смотрит в глаза объясняющему новую тему учителю физики, а сама в это время думает о чем угодно, но только не об электронах и силе тока в проводнике. Ирине Константиновне явно был скучен и неприятен весь этот рассказ о людях, которые ей представлялись кем-то вроде инопланетян. Глеб ей сочувствовал — примерно так же, как сочувствует стоматолог пациенту, который бледнеет при виде бормашины.

— Так вот, — продолжал он, — за некоторое время до своей безвременной кончины Пинцет получил крупный заказ. Какое-то неустановленное лицо кавказской национальности пожелало поселиться в центре нашей столицы. Не имея для этого достаточного количества денег, это лицо не придумало ничего умнее, как поручить Пинцету выиграть для него квартиру. Остроумно, не правда ли? Пинцет сколотил бригаду и перебрался поближе к месту событий, в Наро-Фоминск.

— Наводчица для наводки, катала для игры, а остальные — чтобы у лоха не возникало ненужных мыслей, — констатировал генерал. — Затея, конечно, бредовая, но вполне осуществимая.

— Полностью с вами согласен, — кивнул Глеб и продолжил: — С неделю пошатавшись по местам, где ведется крупная игра, Пинцет высмотрел подходящего лоха и напустил на него Лобастика. Так вот, угадайте, кто был этот счастливец?

— Не может быть! — только и смог сказать Федор Филиппович.

— Еще как может! — воскликнул Глеб. — Ромашову удалось выяснить, что Дмитрий Крестовский действительно любил перекинуться в картишки. Это был его основной заработок, хотя до профессионального игрока ему было ох как далеко. Оставалось только выяснить, есть ли у него то, что нужно заказчику. Это уже была работа для Лобастика, и она с этой работой справилась. Результат превзошел все ожидания: в единоличном распоряжении Крестовского оказалась трехкомнатная квартира в центре, просторная и в очень удобном месте. Остальное было делом техники. Лобастик сфотографировала квартиру, клиенту показали фотографии и дом, и тот пришел в такой восторг, что даже согласился увеличить гонорар. Крестовского привели в снятую на один вечер специально для этой цели квартиру, и он проиграл огромную сумму — сто двадцать четыре тысячи долларов. Сроку для выплаты долга ему дали всего три дня, и никто не сомневался, что денег этих ему не достать, а следовательно, ему волей-неволей придется оформить дарственную на квартиру. Крестовский, однако, всех удивил, пообещав найти деньги.

— Может быть, убийц нанял он? — предположил Федор Филиппович.

— Сомневаюсь, — сказал Глеб. — Тем более что, по словам Лобастика, деньги Крестовский действительно нашел и передал Пинцету с подельниками точно в указанный срок. Его при этом сопровождали какие-то люди очень серьезной наружности, так что компании Пинцета ничего не оставалось, как забрать деньги и удалиться. А когда Лобастик прибыла, чтобы получить свою долю, она обнаружила в квартире четыре трупа и полное отсутствие денег.

— Интересно получается, — задумчиво протянул Федор Филиппович. — А почему ты так уверен, что этих стрелков — или стрелка — нанял не Крестовский?

— Время, — сказал Глеб. — За три дня теоретически можно найти сто двадцать тысяч долларов. Найти профессионального стрелка за это время тоже возможно. Но чтобы за такой срок отыскать и то и другое, надо просто иметь все это под рукой. И потом — гильзы. Пинцета и его людей расстреляли из пистолета сорок пятого калибра, и баллистическая экспертиза показала, что это был тот самый ствол, из которого впоследствии убили самого Крестовского. Профессионал сделал бы дело, получил гонорар и навсегда забыл о существовании какого-то Крестовского. Кроме того, пули, извлеченные из тела банкира Гронского, были выпущены из этого же ствола. А Крестовский звонил Гронскому буквально на следующий день после своего проигрыша — это известно из распечатки, взятой Ромашовым на телефонной станции.

— Ты хочешь сказать, что Гронский дал Крестовскому денег, а потом послал своих людей, чтобы те их забрали у Пинцета?

— Совершенно верно! Крестовский таким образом получил небольшую передышку, а Гронский приобрел должника, который даже не подозревал, что его долг уже погашен до последнего цента.

— Ну и сволочь, — пробормотал Федор Филиппович.

— Это был свойственный господину Гронскому стиль ведения дел, — сказал Глеб. — Я мог бы многое о нем порассказать, да времени нет.

— А золото? — спросила Ирина.

Сиверов усмехнулся.

— Кто про что… — начал он и тут же оборвал не слишком подходящую к случаю поговорку. — Возможно, существовала какая-то семейная легенда, на которую Крестовский обратил внимание только тогда, когда попал в безвыходное положение. Может быть, он случайно наткнулся на упоминание о кладе, когда перебирал старые вещи и документы… Не знаю. Да это и неважно. Важно, что он его нашел и, судя по всему, сначала попытался превратить в деньги. Поговорив с Маевским, понял, что продать золото будет очень сложно, а за отведенный ему на выплату долга срок просто невозможно. Тогда, по всей видимости, он пошел с золотом прямо к Гронскому, рассчитывая, что несколько уникальных античных вещей покроют его долг перед этим крокодилом. Насколько я понимаю, вот это, — он постучал пальцем по все еще сиротливо лежавшему на столе полиэтиленовому пакетику с обрывком золотой цепочки внутри, — фрагмент того самого украшения, которое бедняга пытался продать Маевскому.

— Очень может быть, — задумчиво согласилась Ирина.

— Полагаю, когда господин Маевский узнает, что тот визит не имел ничего общего с глупым розыгрышем, он на себе волосы рвать будет, — сказал Глеб.

— И огорчится не только он, — пробормотал Федор Филиппович, бросив сочувственный взгляд на Ирину. — Дальше можешь не объяснять, и так все ясно. Гронский послал своих горилл следить за Крестовским, те случайно его пристрелили, и клад пришлось искать заново. Исполнители выкрали из квартиры Крестовского план, или карту, или что там у него было, и по этой карте нашли клад. По ходу поисков они, надо думать, сообразили, что Гронский намерен их прикончить, а может быть, просто решили присвоить золото и убили банкира и начальника службы безопасности… И что это нам дает?

— Это дает нам личности подозреваемых, — объявил Глеб, выкладывая на стол две фотографии. — Николай Валуев и Михаил Деревянко, больше известные в кругу знакомых как Злой и Медведь, охранники банка. По документам оба уволены по собственному желанию больше года назад, но кадровик банка, когда на него нажали, признался, что оформил увольнение задним числом по прямому распоряжению Гронского, которое ему передал Солоницын. И сделано это было, заметьте, за два дня до того, как Гронского и Солоницына убили.

— Все ясно, — проворчал генерал. — Неясно только одно: где золото?

— У них, — сказал Глеб. — Теперь надо только ждать, когда им надоест прятаться, таская на себе этот мертвый груз. Рано или поздно они засветятся, пытаясь превратить золото в деньги или выехать с ним за границу, и тогда их останется только аккуратно упаковать и вежливо попросить показать, где спрятана добыча.

— Операция в масштабах всей страны, — недовольно проворчал Федор Филиппович, — а может быть, и всего ближнего зарубежья. Упустили, черти!

— Мы с самого начала отставали от них на несколько ходов. Сейчас разрыв сократился, мы наступаем им на пятки. Ничего, поймаем, — закончил Глеб с уверенностью, которой вовсе не испытывал.

На Ирину Константиновну он старался не смотреть. За окном опять громыхнуло, и стихший было дождь припустил с новой силой.

Медведь повернул к себе зеркальце заднего вида и придирчиво осмотрел свое отражение. Бейсбольная шапочка с длинным козырьком — головной убор, который Медведь никогда не носил, считая его частью униформы прирожденных лохов, — сидела на нем как на корове седло, а усы и бакенбарды вообще вызывали у Злого приступы нервного смеха всякий раз, как он смотрел на напарника. Но этот набор элементарных средств изменил Медведя до неузнаваемости. Позволив своей физиономии частично зарасти шерстью и водрузив сверху дурацкую шапочку с утиным козырьком, Медведь, конечно же, не перестал выглядеть тупым быком, но теперь это был совсем другой бык — повзрослевший, остепенившийся, далеко не такой агрессивный и, очень может быть, вовсе даже и не бык, а, скажем, владелец торговой палатки на рынке или какой-нибудь мастер по отделке квартир. Это был бык, привыкший ходить в ярме и уже не годившийся для участия в корриде — по крайней мере, с виду. Таким Медведя не видел никто и никогда, и Злой был почти уверен, что в таком виде его не узнал бы ни один из прежних знакомых.

— Ну и рыло, — самокритично объявил Медведь, вдоволь налюбовавшись своей новой физиономией, и завозился, возвращая зеркало в исходное положение.

— Усы — признак мужественности, — утешил его Злой.

— Вот признак мужественности, — возразил Медведь, поднося к его носу зажатый в пудовом кулаке «кольт». Пистолет был крупный, но в мосластой пятерне Медведя выглядел как-то несолидно.

— Убери! — зашипел на него Злой. — Офонарел, что ли, гоблин твердолобый?

Медведь снисходительно усмехнулся и спрятал «кольт» под одежду. Злой подавил вздох. Честно говоря, за последнее время он совсем измучился с этим бронтозавром, который словно не хотел понимать, в каком положении они очутились, а главное, как себя следует вести.

Взять, к примеру, тот же «кольт». Злой чуть ли не на коленях ползал, умоляя Медведя выкинуть к чертям собачьим эту волыну, на которой висело столько жмуров, что ими можно было целиком заполнить двухэтажный туристический автобус. Но Медведь не только продолжал хранить пистолет, но и брал его с собой всякий раз, когда надо было выйти из дома — неважно куда, хотя бы и в булочную. На этом «кольте» были написаны строки приговора, в которые Злому совсем не хотелось вчитываться.

— Давай все-таки я схожу, — предложил Медведь.

Злой с сомнением покосился в его сторону. Честно говоря, он испытывал огромное искушение принять предложение напарника. Предстоящее мероприятие при всей его кажущейся невинности было довольно рискованным, а рисковать Злой не любил. Но, с другой стороны, дело было тонкое, требующее не только и не столько сноровки в обращении с оружием, сколько элементарного умения вести себя более или менее по-человечески. Медведю, при всех его превосходных качествах, это было не дано. По-человечески он мог произнести от одной до трех фраз, после чего неизменно сбивался на свойственное ему агрессивное мычание, начисто забывал русский язык и переходил на милую его сердцу феню.

— В натуре, — продолжил Медведь, — я эту байду на раз разрулю.

— Знаю я, как ты разрулишь, — приняв решение, возразил Злой. — Рули ты лучше машиной, а там я уж как-нибудь сам.

— Ну, смотри, — с сомнением протянул Медведь. — Мое дело предложить, твое — отказаться… Не завали дело, братан!

— За собой следи, — буркнул Злой.

Он по очереди вынул из-за пояса и проверил пистолеты — табельные ментовские «пимки», подобранные на месте перестрелки в катакомбах. Злой долго возился, спиливая с них серийные номера, под насмешливые комментарии Медведя, считавшего, что он только попусту теряет время и глубоко заблуждается, рассчитывая жить вечно, да еще и оставаться при этом на свободе.

Пистолеты были в порядке. Злой знал это и так, а проверку затеял только для того, чтобы еще хоть немного потянуть время. Но надо было преодолеть страх. Растолкав пистолеты по местам, он потянул на себя ручку и резко распахнул дверь.

— Не завали дело, — повторил Медведь, запуская мотор.

Машина, замызганный «пассат» — универсал, тронулась с места и скрылась за углом. Неторопливо шагая по тротуару в том же направлении, Злой тихо кипятился. «Не завали дело»… Тоже мне, дело! На такие дела он начал ходить сразу после детского сада. И тем обиднее будет спалиться на такой ерунде, как попытка продать в антикварной лавке парочку золотых побрякушек весом никак не более пятнадцати граммов каждая…

Антикварные лавки, ювелирные мастерские и пункты скупки золота, по мнению Злого, были последним местом, где стали бы поджидать участников кровавой перестрелки в московских катакомбах. С какой стати? Откуда мусорам знать, что все это началось из-за какого-то золота? В живых не осталось никого из участников этой истории, если не считать их с Медведем. А они с Медведем ментам, ясное дело, ничего не говорили — ни про золото, ни про что другое…

Разумеется, проще было бы продать рыжье барыгам, которых навалом на любом рынке. Но барыги, как и официальная скупка, принимают золото по цене лома. Даже Медведь понимал, что содержимое вынесенных ими из-под земли сумок стоит гораздо больше, чем металл, из которого оно сделано. С первого взгляда было видно, что цацки эти старинные, цены небывалой и что любой антиквар оторвет их с руками, только покажи.

Спору нет, умнее было бы подождать, пока уляжется пыль, но очень нужны были деньги. Двух динозавров подвел технический прогресс, которому они, расслабившись на щедрых хлебах Гронского, бездумно доверились. Все их сбережения — к слову, не шибко большие — были помещены на именные счета в родном банке, и вместо наличных в их бумажниках теперь хранились только пластиковые кредитные карточки. После всего, что было, пользоваться кредитками стало небезопасно. Их вычислили быстро — об этом красноречиво свидетельствовали украшенные портретами объявления о розыске, висевшие чуть ли не на каждом столбе, — и первая же попытка вставить кредитную карточку в прорезь банкомата кончилась бы арестом. Да и счета почти наверняка были арестованы, так что денежки, считай, пропали. Зарабатывать же на пропитание вульгарным гоп-стопом, имея под кроватью две сумки старинных золотых побрякушек, обоим казалось смешным и диким. Провернув такое дело и чудом уцелев, попасться на попытке ограбления в подворотне? Нет, пацаны, для этого надо вообще не иметь мозгов…

Злой обогнул угол здания. Пыльный темно-зеленый «пассат» стоял напротив антикварной лавки. Стекла обоих передних окон были опущены, и любому, у кого возникало желание посмотреть в ту сторону, был отлично виден Медведь, который, развалившись в водительском кресле, лениво курил. Его бейсбольная шапочка была сдвинута на лоб, локоть левой руки был выставлен наружу, покоясь на раме окна, и пальцами этой руки Медведь барабанил по крыше, выстукивая на пыльной жести какой-то строевой марш. Клубы табачного дыма лениво выползали в окошко, постепенно рассасываясь в жарком послеполуденном воздухе; на переносице у Медведя теперь поблескивали темные очки, окончательно превратившие его украшенную усами и бакенбардами физиономию в карнавальную маску. Медведь был вылитый обыватель, законопослушный лох, расслабляющийся в ожидании жены, которая заскочила в магазин за хлебом и яйцами.

Перед тем как войти в лавку, Злой немного постоял снаружи, делая вид, что разглядывает выставленное в витрине пыльное барахло — самовары, старинную швейную машинку, какие-то фарфоровые статуэтки и прочий хлам, за который он лично не дал бы ломаного гроша даже под страхом смерти. На самом деле Злой разглядывал не старье, которым была украшена витрина, а себя, проверяя, не выпирают ли из-под одежды рукоятки пистолетов.

Злой пригладил ладонью волосы, бросил взгляд на отражение зеленого «пассата» — Медведь даже не смотрел в его сторону, продолжая курить, — и потянул на себя оснащенную мощной гидравлической пружиной дверь. Над головой у него мелодично звякнул колокольчик, и, миновав разомлевшего от жары пузатого охранника, Злой вошел в тесноватый и душный торговый зал, где было не повернуться от множества диковинных и вычурных предметов, а в углу у окна, растопырив острые, как кинжалы, листья, бледно зеленела пальма в тяжелом приземистом горшке из какого-то грубого, похожего на бетон материала.

Он немного побродил вдоль прилавка, разглядывая разложенные под стеклом безделушки, среди которых, на его взгляд, не было ничего достойного внимания. Правда, ценники утверждали обратное, но Злой начал знакомиться с основами рыночной экономики еще тогда, когда в компании Медведя и других пацанов бомбил кооператоров на рынке, и ценники его ни в чем не убедили. Вещь стоит столько, сколько за нее согласны отдать, — вот тебе и вся экономическая премудрость. И если убедить лохов в том, что сухая коровья лепешка представляет собой огромную художественную ценность (нет, вы только посмотрите, какое совершенство!), то все олигархи начнут покупать эти лепешки по цене новеньких «мерседесов» и украшать ими стены своих дворцов…

— Желаете что-нибудь приобрести? — спросил лысый старик — по всему видать, хозяин этой обдираловки. — Я с удовольствием помогу вам сделать выбор. Подарок любимой девушке? Презент юбиляру? Пополнение коллекции? Вы можете видеть, что у нас подобраны вещи на любой вкус, и все это, уверяю вас, оригиналы, настоящий антиквариат…

— Так уж и все, — хмыкнул Злой, окинув красноречивым взглядом полки с дешевыми поделками «под старину», каких навалом в каждой сувенирной лавчонке для туристов.

— Ну, я, разумеется, не имел в виду ширпотреб, — поспешно сказал старикан. — Что поделаешь, это веление времени! Чтобы оставаться на плаву, волей-неволей приходится удовлетворять запросы… э… массового покупателя. Но вы, как истинный знаток…

Злой про себя порадовался тому, что явился сюда не за покупками. Если бы он и впрямь решил что-то здесь приобрести, старый плешивый болтун заговаривал бы ему зубы до потери сознания и в конце концов впарил бы за бешеные деньги какое-нибудь лежалое дерьмо. Злой хорошо знал таких людей, и свойственная старикану манера обращения с покупателем тоже была ему знакома. От такого можно отвязаться, только пристрелив — если, конечно, не хочешь отдать ему свои деньги в обмен на заведомое барахло, только бы он от тебя отстал.

— Вообще-то, я собирался не купить, а продать, — заявил он, прерывая извергаемый хозяином магазинчика поток хвастливой и одновременно льстивой болтовни.

— Продать? — Вид у старика сделался такой, словно он на бегу воткнулся лбом в кирпичную стену. — Ах, продать! Но мы, видите ли, не занимаемся скупкой вещей у населения…

— Ага, — иронически усмехнулся Злой. — А откуда тогда весь ваш антиквариат? Сами делаете или вам его с фабрики оптом поставляют?

— Вас не проведешь, молодой человек, — на ходу перестроив свои боевые порядки, начал обходной маневр хитрый старый хрыч. — Разумеется, существуют поставщики, проверенные люди… Впрочем, вы должны понимать, что я вовсе не намерен посвящать вас в секреты своего ремесла.

— Ваши секреты мне нужны как зайцу стоп-сигнал, — терпеливо и, как ему показалось, очень вежливо сказал Злой.

Его раздражала необходимость соблюдать хотя бы видимость приличия. При иных обстоятельствах он бы поговорил со старым сморчком по-другому, а еще лучше — познакомил бы его с Медведем.

— Секреты свои оставьте для налоговой полиции, — добавил он. — А мне секреты не нужны. Мне нужны деньги, понимаете? И я почему-то уверен, что мое предложение вас заинтересует. Я же вам не часы «Победа» предлагаю…

— Ну, часы «Победа» — это тоже антиквариат, — заметил старик. — Правда, настоящую цену за него начнут давать не раньше чем лет через пятьдесят… А что у вас, если не секрет?

— Старинные золотые украшения, — слегка понизив голос, чтобы не слышал охранник, многозначительно сообщил Злой.

— Украшени-я? — выделив окончание, переспросил антиквар. — И много их у вас?

«Экий ты шустрый», — внутренне усмехаясь, подумал Злой. Он уже перестал волноваться. Никакой угрозы в болтовне старика не чувствовалось — напротив, она подействовала, как целый флакон валерьянки. Перед Злым стоял просто пожилой жулик, нацелившийся облапошить очередного клиента. Общение с ним требовало определенной осторожности и смекалки, но не более того. Злой ощутил, как оттягивают пояс брюк засунутые за него с двух сторон пистолеты, и подумал, что свалял дурака, притащив сюда это железо.

— Не будем забегать вперед, — сказал он. — Все равно на всю партию у вас не хватит денег.

— Ну, какие там у меня деньги! — явно рефлекторно выдал дежурную фразу антиквар. — Разве это деньги? Это слезы, а не деньги, молодой человек. Если бы я продавал ворованные «мерседесы» или электричество, у меня таки были бы деньги. А я продаю антиквариат, который, строго между нами, в наше время стал никому не нужен… А вы располагаете действительно старыми вещами?

Последний вопрос был задан сухим деловым тоном, и Злой опять усмехнулся про себя. Он видел старого хрыча насквозь и мог заранее предсказать все его реакции, чуть ли не каждое его слово. Все-таки он правильно поступил, придя сюда один, без Медведя. Антиквар явно принял его за молодого лопуха, решившего подзаработать, продав бабушкины побрякушки. Это было хорошо: тот, кто умеет скрывать свою силу, силен вдвойне. Медведь, башка еловая, никогда этого не понимал, и из-за этого с ним порой бывало трудно.

— Судите сами, — сказал он, выкладывая на прилавок ту самую конструкцию из множества увешанных золотыми лепестками цепочек, которую выдернул из мертвого кулака Саши Гронского.

Конец одной цепочки был оборван, но Злой надеялся, что антиквар этого не заметит.

Антиквар этого действительно не заметил. На какое-то время он, казалось, вообще перестал замечать что бы то ни было, целиком уйдя в благоговейное созерцание лежавшей на прилавке вещицы. Глаза у него выпучились, седые мохнатые брови сместились чуть ли не на середину загорелой лысины. Он выглядел просто ошеломленным, и Злой даже слегка растерялся от такой реакции. Это насколько же старинной и дорогой должна быть вещь, чтобы при виде ее даже этот видавший разные виды плешивый выжига потерял дар речи?!

Наконец старик пришел в себя. Он снял очки, старательно протер их мятым носовым платком и трижды кашлянул в кулак, прочищая горло.

— Это надо обсудить, — заявил он наконец, собравшись с мыслями. — Не угодно ли вам пройти в мой кабинет?

— В кабинет мне не угодно, — вежливо осклабившись, сказал ему Злой. — Мне угодно получить деньги. Желательно побольше. Или у вас есть какие-то сомнения?

— Сомнение — основа познания, — сообщил антиквар. — Но дело не в сомнениях. Просто… Ну, вы же понимаете.

Он одними глазами указал через плечо Злого на скучавшего у дверей охранника. Это Злой понимал очень даже хорошо. Да и сейф, в котором могла храниться необходимая сумма, наверняка находился у хозяина в кабинете.

— Хорошо, — сказал он, сгребая с прилавка золотое украшение и небрежно опуская его в карман. — В кабинет так в кабинет.

Старик проводил золото тоскливым взглядом влюбленного, наблюдающего, как его избранница идет под венец с другим, и засуетился, открывая Злому путь за прилавок.

— Присмотри здесь, Валера, — сказал он охраннику.

— Всегда на посту, Ефим Моисеевич! — откликнулся этот урод.

Злой оставил при себе свое мнение о том, что надлежит делать с такими постовыми, и вслед за мелко семенящим стариком прошел по узенькому и короткому коридорчику в его кабинет. То, что носило гордое название «кабинет», оказалось бывшей кладовкой, в которой не было даже окна. Зато сейф тут имелся — древнее сооружение из бугристой от напластований масляной краски консервной жести. Даже Злой, который никогда не был медвежатником, вскрыл бы эту жестянку за две минуты при помощи ржавого гвоздя.

Помимо так называемого сейфа, в так называемом кабинете имелись обшарпанный письменный стол и два шатких полумягких стула, впервые увидевших свет, наверное, еще при Брежневе. На столе красовался древний компьютер в пожелтевшем корпусе — вот уж действительно антиквариат, Злой уже и забыл, когда видел такой в последний раз. Монитор, прикрытый архаичным защитным экраном, густо зарос пылью, покрытая коричневатым налетом клавиатура казалась липкой даже на вид, а мышь просто-напросто отсутствовала, поскольку, как с легким изумлением припомнил Злой, не была предусмотрена конструкцией этого древнего сундука.

— Ах, господи, я совсем забыл! — воскликнул вдруг старикан, звонко шлепнув себя по лысине. — Неужели склероз? Это конец. Поверьте, это конец! Антиквар-склеротик — видели вы когда-нибудь что-либо более жалкое и нелепое? Простите, ради бога, я вынужден на минуту вас покинуть. Буквально на секундочку. У меня там… Да вы присядьте пока, будьте как дома.

Злой даже не подумал последовать приглашению быть как дома. Все это начинало ему не нравиться. Если бы кто-то спросил, что именно его не устраивает, он бы так и ответил: все. И то, как старик кашлял в кулак: «Кха. Кха. К-г-кха!» — будто подавая условный сигнал, и то, как старательно, прямо-таки демонстративно протирал очки, и как говорил с охранником, и этот кабинет без окон, зато с прочной, окованной снаружи железом дверью…

— Стоп, — сказал он, беря норовящего выскользнуть из кабинета старикашку за костлявое плечо. — Пойдем вместе. Я и помогу, если что.

— Но позвольте, — делая безуспешные попытки высвободиться, залепетал антиквар. — Даже как-то странно… Куда, собственно, вы собираетесь со мной идти? Чем намерены помочь? Доктор Воробейчик не помог, а вы… Поймите же, наконец, я пожилой человек, у меня проблемы с… да, с мочеиспусканием, если вам так угодно! Я должен ходить в туалет по часам, иначе может случиться неприятность. Вы хотите со мной туда? Да сколько угодно! Только предупреждаю вас, это не слишком занимательное зрелище. Скорее печальное. Не дай вам бог дожить до такого, молодой человек!

Теперь было хорошо видно, что старый хрен, во-первых, здорово напуган, а во-вторых, врет напропалую, надеясь, что кривая вывезет. Его стремление покинуть кабинет в одиночку, оставив в нем посетителя (к слову, наедине с сейфом), было таким явным, что Злой окончательно уверился: дело нечисто.

— А ну, пошли, — сказал он, без дальнейших церемоний беря старого хрыча за шиворот и выпихивая в коридор. — Если что, вместе отольем. В хорошей компании даже это веселее.

— Валера! — пискнул антиквар, но они уже были в торговом зале.

Вырвавшись на оперативный простор, Злой застал следующую картину: пластинчатая железная штора на входной двери была опущена, сама дверь заперта, а внутренняя стальная решетка, каких не держит уже никто и нигде, закрыта и тоже заперта на висячий замок. Пузатый охранник Валера, с которого, будто по волшебству, слетела вся его сонливость, быстрым полушепотом бормотал что-то в трубку старого беспроводного телефона с длинной металлической антенной.

Все было ясно без слов.

Злой все еще держал хозяина лавки за шиворот и теперь освободил себе руки, сильно толкнув его в загривок. Старый хрыч проехался по прилавку, сшибая по дороге разный хлам, стоявший с его внутренней стороны, — какие-то набитые бумагами папки, канцелярские книги, плохо отмытые чашки с коричневыми ободками от чая и кофе, небольшой кассовый аппарат, картонную коробку с деньгами… Напоследок его костлявая, изуродованная артритом пятерня в отчаянной попытке остановить падение ухватилась за корпус радиотелефона, по которому говорил охранник, и сдернула его с полки. Антиквар обрушился на пол, телефон шлепнулся сверху, и Злой с удовлетворением отметил тот факт, что его коротковатый шнур выскочил из гнезда в корпусе и теперь свободно свисает с прилавка.

Все это заняло не более секунды. Толстопузый охранник Валера еще торчал у запертых дверей, тупо таращась на внезапно замолчавшую телефонную трубку, а Злой уже держал в каждой руке по пистолету.

— Дверь открой, — будничным голосом сказал он охраннику и, поскольку тот не торопился выполнять приказ, заорал не своим голосом, так, что зазвенело в ушах: — Живо дверь открыл! Завалю гниду!!!

Выплеснув вместе с этим диким воплем все скопившееся раздражение, Злой почувствовал себя немного лучше. Зашевелившаяся было в душе паника отступила, он снова обрел способность думать и принимать решения. Дело обернулось скверно, но не так, как могло бы случиться, если бы он позволил плешивому сморчку запереть себя в кабинете с железной дверью.

Он бросил взгляд поверх пистолетного ствола на антиквара, который слабо копошился на полу между прилавком и задней стеной заведения, пытаясь то ли встать, то ли, наоборот, забиться под прилавок. У ног старика лежала бумажка — то самое объявление о розыске, украшенное изображениями их с Медведем физиономий. Это многое объясняло, и Злой переключил внимание на охранника.

Но, как оказалось, вместо того чтобы, как ему было велено, отпереть дверь, пузатый Валера полез в кобуру за пистолетом. В тот момент, когда Злой на него посмотрел, пистолет был извлечен из кобуры уже на три четверти.

— Даже не думай, — сказал Злой.

Но охранник то ли обладал чрезмерно развитым чувством долга, то ли, что казалось более вероятным, просто ополоумел от страха. Как бы то ни было, он не внял предупреждению, а поступил, что называется, с точностью до наоборот: выхватил пистолет из кобуры и дрожащей рукой направил его на Злого. Конечно, Злой не мог тягаться с Медведем в быстроте реакций, но рефлексы у него тоже были в порядке, и выстрел прогремел раньше, чем он успел до конца оценить ситуацию. Охранник опрокинулся на железную решетку дверей, уцепился за нее слабеющими пальцами, не удержался и мешком свалился на пол. Пистолет выпал из мертвой руки, и Злой только теперь заметил, что он газовый. Недоразумение, в результате которого погиб Крестовский, повторилось, подтверждая теорию о том, что история развивается по спирали, но Злому сейчас было не до философии.

Старик под прилавком опять закопошился, как мышь в коробке из-под обуви. Злой мельком посмотрел на него и вдруг понял, что старый хрен пытается дотянуться до кнопки тревожной сигнализации.

«Пимка» в его правой руке зло подпрыгнул, плюнув огнем, и старик послушно ткнулся носом в пол, заливая разбросанные по нему бумаги темной кровью. Он еще слабо скреб скрюченными пальцами по грязному кафелю, будто хотел хотя бы после смерти все-таки дотянуться до кнопки, а Злой уже перемахнул через прилавок, одним прыжком пересек тесный торговый зал и, склонившись над охранником, лихорадочно зашарил по карманам в поисках ключей.

Ключей не было — видно, пузатый Валера догадался куда-то их припрятать. В тот самый момент, когда Злой это понял, с улицы донесся рев мотора, визг тормозов и сразу же вслед за этим — хлесткий, как удар пастушьего бича, звук пистолетного выстрела.

— Сто раз тебе говорил: не связывайся с ментами, — раздраженно произнес Федор Филиппович, нимало не стесняясь присутствия в непосредственной близости подполковника милиции Ромашова, не говоря уже о чинах помельче. — У них же обе ноги левые! Ты только посмотри, чего они тут наворотили, это же уму непостижимо!..

Глеб Сиверов, который уже насмотрелся на все это буквально до тошноты, тем не менее посмотрел еще раз. Да, генерал не преувеличивал, наворочено было изрядно.

Краем глаза он заметил, что задетый словами Федора Филипповича Ромашов набычился и уже открыл рот с явным намерением возразить, однако Потапчук не дал ему времени на то, чтобы сформулировать достойный ответ: повернувшись на каблуках, он уселся на заднее сиденье своей машины, с ненужной силой захлопнул дверцу, и черный «мерседес» тут же сорвался с места и скрылся за углом.

Глеб еще раз окинул долгим взглядом картину страшного разгрома, которую являла собой улица тихого подмосковного городка. По правую руку от него зиял черный квадратный провал выбитой витрины антикварной лавки. На тротуаре валялось здоровенное, ведра на три, кашпо, из которого торчала переломанная, измочаленная финиковая пальма. Небритый мужик в замызганных джинсах и оранжевом дворницком жилете сметал в ведро осколки стекла и высыпавшуюся из кашпо землю, с любопытством и опаской косясь при этом по сторонам.

У противоположного тротуара криминалисты заканчивали фотографировать густую россыпь стреляных гильз, медные бока которых неуместно весело поблескивали на солнце. На асфальте мостовой виднелись обведенные мелом контуры тел и пятна подсыхающей крови. Сами тела уже увезли — загруженная под завязку труповозка уехала минут на десять раньше Федора Филипповича. В окнах ближних домов маячили бледные пятна лиц — перестрелка кончилась, опасность миновала, и страх ушел, уступив место любопытству. За желтыми лентами ограждения топтались немногочисленные зеваки; Глеб отметил про себя, что после того, как увезли трупы, их толпа заметно поредела.

Подъехавший эвакуатор погрузил на платформу похожую на решето милицейскую «десятку» со спущенными шинами и без единого целого стекла, выплюнул из выхлопной трубы облачко черного дыма и укатил. В поле зрения Сиверова появились еще два дворника с совками и метлами, а когда из-за угла, оставляя за собой на сухом асфальте тонкие струйки протекающей воды, показалась оранжевая поливочная машина, остатки зевак начали неохотно рассасываться — глазеть стало не на что, разве что на то, как дворники смывают с асфальта кровь.

В стоявшем с распахнутыми дверцами микроавтобусе передвижной криминалистической лаборатории работало радио. Диктор рассказывал о засухе и гибели урожая зерновых в Воронежской губернии, и его неуместно бодрый голос плыл в раскаленном мареве над залитой кровью, усеянной стреляными гильзами и битым стеклом улицей, где, казалось, еще не до конца рассеялся острый запах пороховой гари. В сегодняшней перестрелке личный состав отдела внутренних дел тихого подмосковного городка понес потери, каких не знал, наверное, со времен борьбы с послевоенным разгулом бандитизма.

Хрустя осколками, Сиверов подошел к Ромашову и тронул его за рукав. Лицо у подполковника было хмурое и злое, в опущенной руке хрипела и бормотала бесполезная рация.

— Хреново, — сказал Глеб.

Он сам почувствовал, как ненужно и глупо это прозвучало, но что еще можно было сказать? Произнесенное им слово, по крайней мере, описывало ситуацию самым исчерпывающим образом.

— Хреновей некуда, — мрачно согласился подполковник. — Думаешь, это они?

— Я пока ничего не думаю, — солгал Глеб. — Охранник магазина успел что-нибудь сообщить?

— Только назвал адрес. Потом связь прервалась. У дежурного на пульте перед носом лежала ориентировка, в которой предписывалось уделять особое внимание звонкам из антикварных магазинов, ювелирных мастерских, ломбардов и пунктов скупки золота, поэтому он сразу же направил сюда наряд. Ну, а дальше… В общем, сам видишь.

— Вижу, — сказал Глеб. — Лучше бы мне этого не видеть… Гильзы?..

— В магазине всего две, обе от «Макарова», — сказал подполковник. — Зато на улице подобрали несколько штук сорок пятого калибра.

— Хороший пистолет. Жалко бросить, — предположил Глеб. — Вот отморозки! Да, это точно они. Если, конечно, это не была попытка ограбления.

— Сейф в кабинете хозяина не тронут, — сказал Ромашов. — Прихватили только то, что было в кассе. Судя по контрольной ленте кассового аппарата — гроши. Хватит разве что на пару бутылок водки с закуской, но ради такой добычи бойню посреди города не устраивают…

— Факт, они, — повторил Глеб.

— Они, они, — вяло согласился подполковник. — И что теперь?

— Ну, теперь ищи ветра в поле, — сказал Сиверов. — К антикварам они больше не сунутся, если только у них имеются хоть какие-то мозги.

— Да, — сказал Ромашов, и это прозвучало как приговор.

Говорить больше было не о чем.

— Ну, будь здоров, — сказал подполковнику Глеб, повернулся и пошел к своей машине, которая уже битый час калилась на солнцепеке, поджидая хозяина.

Брошенные Медведем автоматы дружно лязгнули об асфальт. Не успевший остыть двигатель завелся с полпинка, запыхавшийся Злой повалился на пассажирское сиденье, хлопнул дверцей, и Медведь, сорвав машину с места, бросил ее в просвет между багажником «ментовоза» и краем проезжей части.

Просвет оказался узковат, и темно-зеленый «фольксваген» с грохотом ударился о багажник «десятки», отшвырнув ее в сторону и оставив на месте происшествия часть переднего бампера, фару и решетку радиатора. Уцелевший мент в исклеванном пулями бронежилете сумел подняться на четвереньки как раз вовремя, чтобы получить страшный удар в лицо мятым передним крылом «пассата». Его отбросило в сторону, и он сломанной куклой покатился по пыльному асфальту, оставляя за собой кровавый след. Дорога впереди очистилась, Медведь переключил передачу и вдавил в пол педаль акселератора.

— Посмотри, братан, — сказал он таким тоном, словно только что отошел от бильярдного стола, — ухо у меня цело?

Злой, которого все еще била крупная дрожь, бросил на него непонимающий взгляд.

— Ухо? — тупо переспросил он. — Какое еще ухо?

— Правое, — пояснил Медведь, размазывая кровь по щеке зажатой в горсти бейсболкой.

— На месте твое ухо, — поняв наконец, чего от него хотят, сквозь зубы процедил Злой. Он с силой загнал новую обойму в рукоятку «Макарова» и вдруг добавил: — Пять.

— Чего пять? — не понял Медведь.

Он заложил крутой вираж на большой скорости и с трудом выровнял машину.

— Еще пять ментов, — объяснил Злой, перезаряжая второй пистолет. — Когда нас повяжут, мы с тобой даже до «обезьянника» живыми не дотянем. Голыми руками на портянки порвут.

— Все там будем, — философски заметил Медведь. — Зато, братан, про нас с тобой еще долго будут легенды среди братвы ходить.

Злой промолчал, не найдясь с ответом.

Медведь снова растер по щеке выступившую из длинной и глубокой царапины кровь. Злой подумал, что теперь эта отметина останется у напарника на всю жизнь — особая примета, носить которую, с учетом обстоятельств, ему, скорее всего, придется недолго. Он обернулся, посмотрел на дорогу через пыльное заднее стекло и с трудом поверил собственным глазам: позади было чисто. В самом деле, сейчас Злой скорее поверил бы в существование милицейских машин-невидимок, чем в то, что за ними до сих пор никто не гонится.

— Что там у тебя вышло с этим антикваром? — спросил Медведь.

Вопрос прозвучал так, словно Медведь от нечего делать интересовался, из-за чего Злой рассорился с очередной шалавой. Этот обыденный тон подействовал отрезвляюще. В самом деле, сделанного уже не вернешь, и, в конце концов, главное, что они до сих пор целы и невредимы, а все, кто пытался их завалить, сами валяются, откинув копыта. Это была не первая острая ситуация в его жизни; Злой уже и не мог вспомнить, когда все это началось. Теперь ему казалось, что так было всегда, с самого рождения: кто-то стрелял в него, а он стрелял в ответ, и то, что он до сих пор оставался в живых, означало всего-навсего, что он стрелял быстрее и точнее, чем его враги. Плохо, конечно, что ему никак не удается остановиться, перестать стрелять, но, видит бог, его вины в этом нет…

— Судьба такая, — произнес он вслух, отвечая собственным мыслям.

— А? — переспросил Медведь, который все еще ждал ответа на свой вопрос.

— Ничего, — спохватившись, сказал Злой. — Ничего особенного, Косолапый. Просто нас там ждали. Эти суки как-то пронюхали про золото и разослали повсюду ориентировки. Там, в лавке, лежала бумажка с нашими портретами.

— Гнилая тема, — озабоченно констатировал Медведь, но тут же приободрился: — Не бзди, братан, что-нибудь придумаем.

Злой промолчал, ограничившись короткой недоброй усмешкой. Придумаем… Ему хорошо говорить «придумаем»! Думать-то в любом случае не ему…

На выезде из города за ними наконец увязалась машина ДПС. Медведь подпустил ее поближе, не давая, впрочем, вырваться вперед, а когда они в завывании сирены и заполошном мельтешении проблесковых маячков влетели на мост через какую-то речушку, очень ловко подставил преследователям свой багажник. Милицейская машина сошла с дороги, перепрыгнула через бордюр и, сломав перила ограждения, взмыла в воздух. Победоносное ржание Медведя заглушило громкий плеск, скрежет и лязг, с которыми тяжелый «крайслер» рухнул в воду с трехметровой высоты, а Злому вдруг подумалось, что он уже не знает, кого ему больше хочется пристрелить: напарника или себя.

Но они с Медведем давно уже были неразлучны; Медведь, пожалуй, был Злому роднее и ближе всех на свете, а теперь они и вовсе превратились в своеобразный вариант сиамских близнецов. Только срослись они не животами, не спинами и не боками; в одно неразделимое целое их связали две набитые золотом спортивные сумки.

Глеб остановил машину у развилки проселочной дороги на вершине пологого холма, откуда открывался отличный вид на речные дали, заглушил двигатель, выбрался наружу и закурил, прислонившись задом к теплому пыльному крылу.

Перед ним, насколько хватало глаз, расстилалась пойма реки. Некошеные травы уже успели основательно выгореть на солнце и порыжеть, лишь в низинах еще сохранялись островки зелени того темного, грубого оттенка, который каждое лето приходит на смену нежному цвету молодой листвы. На горизонте темной зубчатой стеной поднимался лес, и заливные луга были заключены в него, как в раму. Ровный теплый ветер доносил запахи трав и морщил поверхность воды, которая была на полтона темнее неба.

Дорога раздваивалась, разделяясь у развилки на два рукава. Один, лениво извиваясь, тянулся дальше вдоль речного обрыва, то удаляясь от него, то подходя вплотную к круче там, где часть ее обрушилась в реку во время весеннего разлива. Второй спускался вниз по склону, который в этом месте был довольно пологим, и убегал на длинный, слегка искривленный мыс. На дальней оконечности мыса виднелось какое-то ветхое дощатое строение — то ли лодочная станция, то ли временное жилище бакенщика. Но лодок поблизости видно не было, если не считать одной, которая кверху килем лежала на берегу, наполовину занесенная песком и сухими водорослями.

Причал тоже выглядел ветхим — казалось, тронь его, и завалится. Вся картина в целом производила впечатление давней, привычной заброшенности, что лишь подтверждало имевшуюся у Глеба информацию.

Там, где дорога кончалась, расплываясь по оконечности мыса вытоптанным пятном неопределенных очертаний, не было видно никого и ничего, кроме ржавой рамы какого-то автомобиля да пары прислоненных к стене сарая кривоватых, серых от времени и непогоды жердей. Глеб опустил глаза. На песке у него под ногами отчетливо виднелись следы протекторов, которые, свернув с основной дороги, уходили направо, к реке. Сиверов докурил сигарету, втоптал окурок в песок, еще раз посмотрел на дорогу, потом на свою машину и решил идти пешком. Получится немного медленнее, но это уже ничего не меняет. Зато не придется буксовать в песке.

Он потянулся, разминая затекшее тело, снял пропотевшую на спине джинсовую куртку, равнодушно бросил ее на горячий запыленный капот и неторопливо двинулся по дороге вниз, к реке. Ветер приятно обдувал разгоряченное тело, ботинки моментально сделались белыми от осевшей на них пыли. Там, где наплечная кобура прилегала к телу, было ощущение влажного жара, как будто кто-то прижимал к ребрам горячую потную ладонь. Глеб шел, не чувствуя ни азарта, ни торжества, ни хотя бы праведной злобы — ничего, кроме жары, усталости и желания поскорее со всем этим покончить.

За последние две недели ему удалось по-человечески выспаться не более двух раз и ни разу не пришлось ночевать в той же постели, с которой он встал утром. Узкие ленты бесконечных второстепенных дорог, то асфальтовых, то гравийных, а то и просто грунтовых, сплелись в его сознании в запутанный клубок, напоминающий бабушкино вязанье, с которым поиграл котенок; захолустные городки, поселки, деревни и заброшенные дачные кооперативы перемешались, как карты из сотни колод, беспорядочно высыпанные в один ящик.

Он долго шел по кровавому следу, оставленному нынешними владельцами того злосчастного клада, который один авантюрист отыскал в развалинах древней Трои, а другой украл и спрятал в катакомбах старой Москвы. Этот длинный путь начался в банке Гронского, где Глеб узнал, что счета интересующих его личностей действительно заблокированы и снять с них хотя бы цент теперь не удастся.

Предположение, на котором основывался его расчет, изначально было очень шатким. Когда Слепой изложил свои соображения Федору Филипповичу, тот лишь устало махнул рукой, сказав: «Делай, что хочешь». Впрочем, свое содействие он Глебу все-таки пообещал, так что теперь избранные места из милицейских сводок происшествий настигали Слепого повсюду — за рулем, в убогом номере провинциальной гостиницы, в кафе, куда он забегал на минутку, чтобы перехватить чего-нибудь горячего и выпить глоток скверного кофе, и даже в чистом поле, когда он дремал, до отказа откинув назад спинку сиденья и слыша сквозь сон несмолкающий стрекот ночных насекомых в высокой сухой траве.

Генерал аккуратно пересылал Глебу сообщения об убийствах, совершенных с немотивированной жестокостью. Ограбление заканчивалось выстрелом в упор, а сумма чаще всего оказывалась просто смехотворной. Злому и Медведю фатально не везло. Мало того, что, располагая огромным богатством, они были вынуждены убивать и грабить только ради того, чтобы не умереть с голоду, так еще и жертвы им попадались такие, что добыча порой не окупала стоимости потраченных боеприпасов.

Несколько раз около тел убитых подбирали гильзы от старого армейского «кольта». Это было очень удобно, поскольку почти полностью исключало возможность ошибки, но такая лафа очень быстро кончилась — кончилась, надо полагать, вместе с патронами к этому не слишком распространенному в наших широтах оружию.

Сообщения Потапчука Глеб тщательно обдумывал, и именно эта работа утомляла больше всего. Поток сообщений не иссякал, а их содержание было самого мрачного свойства.

Немотивированная жестокость… Когда Глеб просматривал свою электронную почту, у него создавалось впечатление, что жители центральных областей России только тем и занимаются, что лишают друг друга жизни, старательно изыскивая для этого все более изощренные и кровавые способы. При этом он хорошо понимал, что сообщения уже прошли тщательный отбор. Сначала их сортировали на местах, просеивая через грубое сито предварительного дознания, отделяя последствия пьяных скандалов, несчастных случаев и семейных ссор от предумышленных убийств. Затем эта груда кровавых дел попадала в руки аналитиков с Лубянки, а после них сообщения просматривал Федор Филиппович, отправляя Глебу лишь те, которые казались ему имеющими отношение к делу.

Несколько раз Сиверов сбивался со следа, но очень скоро научился безошибочно выделять из огромной массы поступающей информации ту, которая касалась беглых банковских охранников. Иногда ему казалось, что он угадывает нужное сообщение раньше, чем успевает прочесть хотя бы первую строчку. Но он шел за ними по пятам — шел так же, как тогда, в катакомбах, без колебаний выбирая из множества одинаковых коридоров тот единственный, который мог привести к цели.

По ночам, в те короткие часы, которые удавалось урвать для сна, Сиверову начала сниться Ванга. Давно умершая слепая пророчица ласково улыбалась ему беззубым ртом и одобрительно кивала, ничего не говоря. «Оставь меня, старушка, я в печали», — бормотал он во сне, а потом просыпался и возобновлял погоню — то ли с новыми силами, то ли вообще без сил, на одних нервах, было уже не разобрать.

И вот он очутился здесь, в сорока с лишним километрах от захолустного райцентра, затерявшегося на широких просторах Рязанской губернии. Два дня назад в райцентре был убит ночной сторож, охранявший инструментальный склад одного из домоуправлений. Его убили выстрелом в лицо; выстрела никто не слышал, из чего следовало, что убийца воспользовался пистолетом с глушителем. Местные менты только разводили руками, дивясь все той же немотивированной жестокости, с которой ни в чем не повинного человека застрелили из-за нескольких грязных железяк. Злой и Медведь перебили столько народу, в том числе и в погонах, что теперь им просто нечего было терять. Они действовали по принципу «мертвые не кусаются» и старались не оставлять свидетелей, видя в этом единственный способ уйти от правосудия. Но именно это их и выдавало; теперь, научившись отличать их след от других, Глеб видел его так же четко, как если бы он был начерчен на карте Российской Федерации жирным красным фломастером.

Без малого двое суток помотавшись по ухабистым проселкам, он наконец отыскал рыбака, который сказал, что видел каких-то людей — по виду городских — на заброшенной лодочной станции, построенной когда-то военными рядом с палаточным городком. Свидетель предположил, что это рыбаки, приехавшие из города провести денек-другой на лоне природы. Глеб, однако, чувствовал, что это не так: в мозгу его мигала красная лампочка тревожного сигнала, и, узнав у разговорчивого рыбака дорогу к лодочной станции, он помчался туда на максимальной скорости, которую позволяла развить так называемая дорога, — сорок километров в час.

Он шел не прячась, моля бога только об одном: чтобы эти уроды были на месте, а не рыскали по окрестностям в поисках новой жертвы.

Выстрела Глеб не услышал. В полуметре от его ног песок вдруг взметнулся фонтанчиком, похожим на маленький взрыв, и он увидел легкое, едва заметное облачко сероватого дыма, показавшееся на фоне темной щелястой стены лодочного сарая. Не останавливаясь, вынул из кобуры пистолет и трижды выстрелил по сараю. Еще одна пуля просвистела мимо. Слепой снова выстрелил и услышал, как в сарае что-то тяжело, с шумом повалилось. Потом в сарае застонали, и срывающийся от боли голос прохрипел:

— Медведь… Медведь! Он меня подстрелил! Вали его, Медведь!

— Стой! — бешено проорал другой голос. — Стой! Замочу в мясо, паскуда!!!

— Это спорный вопрос, — вполголоса произнес Слепой и выпустил все, что оставалось в обойме «стечкина».

От сарая полетели острые щепки, на месте которых оставались хорошо заметные белые сколы с черными дырками посередине. Глеб увидел, как в щель между двумя досками просунулось воронкообразное рыло милицейского автомата, и сейчас же на дульном срезе забилось злое бледное пламя. Гулкое эхо прокатилось над мысом, отразилось от береговой кручи и заглохло где-то в заречных лугах. Сиверова забросало песком. Он сменил обойму и выстрелил в ответ, целясь чуть повыше того места, откуда только что торчал автоматный ствол.

В ответ дважды пальнули из автомата: бах-бах — щелк! Последние два патрона были потрачены впустую. Попасть в цель тяжело, когда стреляешь, просунув ствол между двумя ограничивающими обзор досками, но палить наугад прямо сквозь доски, полагаясь на везение, может себе позволить только тот, кто на сто процентов уверен в благосклонности Фортуны. Если Медведь в это верил, он глубоко заблуждался: Глеб Сиверов точно знал, что упомянутая капризная дама уже отвернула от пары реликтовых быков свой сияющий лик. Свист прошедших высоко над головой пуль и характерный щелчок бойка, упавшего на пустой патронник, были наилучшим тому доказательством.

В сарае дважды вхолостую передернули затвор и грязно выругались. Тогда Глеб побежал, вытянув перед собой руку с пистолетом и стреляя на бегу. Пули дырявили трухлявые доски, превращая щелястую стенку в решето.

— Все, сука! Все! — отчаянно проорал внутри сарая голос.

— Еще не все, раз ты так орешь, — негромко возразил Слепой, на бегу меняя обойму.

Он обогнул угол и увидел черное пятно кострища с воткнутыми в песок рогатинами по бокам. На берегу, в каком-нибудь метре от кромки воды, стояла немолодая белая «семерка» с тонированными стеклами. Стекла тонировали кустарным способом, и пленка на них местами отстала, вздувшись продолговатыми пузырями.

Ворота лодочного сарая были распахнуты настежь. В глубине темного проема ворот что-то мелькнуло, и сейчас же приглушенно хлопнул выстрел. Глеб выстрелил в ответ и отпрянул за угол. Из темноты больше не стреляли — экономили патроны. Медведь позаимствовал ствол с глушителем у раненого напарника. Это было хорошо. Приятели слишком долго и бездумно расходовали боеприпасы, без разбора паля во все, что шевелится, и теперь уже не могли дать противнику отпор в своем фирменном стиле: выпустить сто пуль подряд — хоть одна да попадет, куда надо.

Сделав короткую перебежку, Глеб залег за перевернутой лодкой. В лодку сейчас же ударила пуля. От трухлявых, встопорщенных чешуйками отставшей краски досок пахло смолой и тиной. Песок был мягкий, теплый, как нагретая перина, и Глеб почувствовал весьма неуместное желание искупаться.

Он выглянул из-за кормы, и очередная пуля залепила песком темные стекла его очков. Сиверов выстрелил наугад и услышал острое, пронзительное шипение вырывающегося из перебитого шланга газа. Тогда он привстал на одно колено и трижды прицельно выстрелил по баллонам. Одна из трех пуль все-таки высекла из железа искру, из которой, в точности по классику, возгорелось пламя — баллоны взорвались с оглушительным грохотом, воздух наполнился истошным визгом разлетающихся во все стороны осколков, и тугая взрывная волна опрокинула Глеба на горячий песок.

Очки с него слетели, и, когда он встал, протирая глаза и щурясь от яркого света, увеселение было уже в самом разгаре. Часть сарая снесло ко всем чертям; разбросанные взрывом гнилые доски, дымясь, валялись повсюду, а некоторые покачивались на волнах, уносимые быстрым течением. Уцелевшая часть строения, в данный момент более всего напоминавшая разоренный молодецким ударом ноги муравейник, явно колебалась, не зная, завалиться ей сразу или немного подождать и сгореть дотла, сохраняя вертикальное положение. Огонь лизал сухие, как порох, доски, буквально на глазах набирая силу, и Сиверов понял, что, если он хочет что-нибудь спасти из огня, делать это нужно без промедления, пока не поздно.

По берегу металась охваченная пламенем фигура. С учетом всех обстоятельств Глеб не был склонен к проявлениям милосердия, но, сгорая заживо, Медведь истошно кричал. Ослепленный пламенем, он искал и все никак не мог найти воду, то приближаясь к ней на расстояние полушага, то снова убредая прочь от спасительной береговой линии. Сиверов поморщился и поднял руку с пистолетом. «Стечкин» коротко бахнул, горящая фигура споткнулась, упала, дернулась разок-другой и неподвижно распласталась на песке у самой воды.

Внутри сарая было жарко и становилось жарче с каждой секундой. Войдя туда, Глеб с первого взгляда заметил все: и отброшенный взрывом латунный смеситель автогена с дымящимися обрывками шлангов, и установленную на чудом уцелевшем шатком верстаке глубокую керамическую емкость, и даже ножовку по металлу, полотно которой отливало непривычным желтоватым блеском.

Все еще надеясь на чудо, он подошел к верстаку и заглянул в емкость. Она была пуста, лишь на ее шершавом, пористом краю поблескивал забытый второпях неровный округлый комочек. Все было кончено, и все было напрасно, и уже ничего нельзя было исправить. Сам не зная, зачем это делает, Глеб подковырнул комочек ногтем, отделил его от шершавой поверхности сосуда, подбросил на ладони, ощутив его приятную увесистость, и опустил в карман джинсов.

Слева раздался шорох. За спиной гудело и трещало набирающее силу пламя, с потолка то и дело падали охваченные пламенем доски, но ухо Слепого мгновенно выделило этот тихий шорох из какофонии ширящегося пожара. Глеб резко присел, и предназначавшаяся ему пуля пролетела мимо.

Стрелок лежал у стены, которая из-за многочисленных пулевых пробоин напоминала карту звездного неба. Он лежал скорчившись, так что было не разобрать, куда именно его ранило. Зацепило его, однако, основательно, о чем свидетельствовала растекшаяся по земляному полу лужа крови. Сжимавшая пистолет рука была словно одета в лакированную красную перчатку и так тряслась, что Глеб усомнился, сумеет ли этот тип попасть с двух метров в трехстворчатый шкаф.

— Все, — сказал ему Глеб. — Отгуляли, пацаны. Золото где?

— Хрен тебе… а не золото, — с трудом выдавил из себя Злой.

— Ну и ладно, — сказал Сиверов и повернулся, чтобы уйти.

— Стой! Ты кто?

— Я — злой, — не кривя душой, ответил Глеб.

— Чего? — Злой нашел в себе силы оценить его юмор. — Врешь, падло. Это я — Злой.

— Я все равно злее. Где золото?

— В машине. В… багажнике. В запаске. Не бросай… тут. Огонь… заживо…

Какую-то долю секунды Сиверов колебался, уговаривая себя, что спалить этого подонка заживо было бы справедливо, а потом все-таки спустил курок.

— Немотивированная жестокость, — произнес он вслух, выходя из оранжево-дымного, смрадного и нестерпимо горячего полумрака на солнечный свет.

Охваченный пламенем лодочный сарай у него за спиной завалился с грохотом и треском, вместе с черным дымом взметнув в бледно-голубое небо тучу бледных при дневном свете искр.

Говорить Глебу не хотелось, и он немного помедлил, хотя и видел, что Ирина Константиновна давно уже все поняла и без его объяснений. Сквозь планки вертикальных жалюзи, которыми была занавешена стеклянная витрина кафе, была видна часть шумной центральной улицы. Моросил теплый грибной дождь, в разрывах туч сверкало солнце, а под дождем мокла красная спортивная машина Андроновой, припаркованная, по обыкновению, в неположенном месте.

— Вы забыли опустить верх, — сказал он, — а на улице дождик.

— Какой еще верх? — рассеянно переспросила искусствовед. — Ах, верх… О чем вы, ей-богу? Продолжайте, прошу вас!

— Ну, что же… — Глеб пригубил принесенный немолодой усталой официанткой кофе, не почувствовал никакого вкуса и продолжил: — В общем, я опоздал. Пожалуй, я опоздал уже тогда, когда клад Приама попал в руки этой парочке. Удивительно, что они не сделали этого сразу.

— Чего? — резко спросила Ирина, делая очередную глубокую, на полсигареты, затяжку.

— Поняв, что ни продать оказавшиеся в их распоряжении предметы антикварам, ни вывезти их за границу не получится, они решили сбыть клад барыгам по цене золотого лома, — сказал Глеб. — Но это бы еще полбеды. Скорее всего, решающую роль тут сыграла обыкновенная жадность. Они, наверное, представили, какой навар получит барыга, придержавший купленные за бесценок украшения до тех пор, пока не уляжется шум вокруг этого дела. И они решили: раз так, то ни себе, ни людям. Убили сторожа, взломали инструментальный склад. Им нужен был автоген. Ацетиленовая горелка режет легированную сталь, это самый простой и доступный способ расплавить что угодно…

Ирина нервным жестом раздавила в пепельнице сигарету и тотчас же потянула из пачки новую.

— Они умерли? — спросила она с несвойственной ей кровожадностью.

— Умерли, — сказал Глеб. — И сгорели.

— Оба?

— Ну, до двух-то считать я умею…

— Жаль, — помедлив, сказала Андронова. — Я с удовольствием выцарапала бы им глаза. Даже мертвым.

— Вы бы этого не сделали, — не придумав ничего умнее, мягко произнес он. — Это была бы… — Глеб на секунду замялся. — Это была бы немотивированная жестокость.

— Почему же немотивированная? Очень даже мотивированная, — возразила Ирина Константиновна. — Хотя вы, наверное, правы: я бы этого не сделала. Потому что…

— Противно, — подсказал Сиверов.

— Вот именно, противно. Слушайте, почему вы все время правы? Вы кто — Господь Бог? Что вы себе позволяете?

После этой короткой вспышки Ирина сникла.

— Противно… — повторила она. — Почему нам все время противны такие вещи, а им — нет? Почему им все можно, а нам нельзя?

Глеб не стал уточнять кто такие «мы» и кто «они», тем более что для него самого эти понятия уже давно перестали означать то же, что для искусствоведа Ирины Андроновой. Вместо этого он полез в карман и, вынув оттуда, положил на стол нечто, отозвавшееся на прикосновение к мраморной столешнице коротким сдвоенным стуком.

— Вот, — сказал он, — может быть, это вас немного утешит. Возьмите на память.

— На память о чем? — спросила Ирина Константиновна, глядя ему в лицо.

Глаза у нее были сухие, лихорадочно поблескивающие и очень красивые. Сиверов проглотил готовую сорваться с языка глупость и сказал:

— На память об этом деле. О кладе Приама и всем прочем. Согласитесь, мы с вами все-таки неплохо поработали. А неудачи случаются даже у Господа Бога, иначе откуда бы на свете брались такие типы, как эти двое?

Слепой замолчал, заметив, что его не слушают. Андронова смотрела не на него, а на стол. На столе не было ничего особенного, кроме уже нуждавшейся в замене пепельницы, двух кофейных чашек и пары золотых сережек — довольно массивных и даже слегка грубоватых, напоминающих три закрученных открытой спиралью лепестка на заостренном к концу стебельке. Это был просто скромный презент на память, и нечего было так таращить на него свои красивые глаза…

— Как вам это удалось? — перехваченным от волнения голосом спросила Ирина Константиновна.

— Не обольщайтесь, — сказал ей Глеб. — И не вздумайте предложить это в дар какому-нибудь музею. Вас просто засмеют.

— Почему? — растерялась Ирина.

— Потому что это новодел. Копия, хотя и довольно удачная. Просто попался хороший ювелир. Я не художник, но у него, кажется, неплохо получилось… Помните это?

Глеб показал Ирине мятый листок, покрытый изображениями тех самых сережек, что сейчас лежали на столе.

— Гордитесь, — сказал он. — В качестве окончательного был принят вариант, исправленный вашей рукой. Правда, похоже получилось?

— Это… Вы… Я…

— И не говорите мне, что не можете этого принять. Этим вы нанесете мне кровную обиду. Только представьте, на что способен человек моей профессии, которому нанесли кровную обиду… Это как раз и будет немотивированная жестокость. Вы станете находить эти безделушки везде — в спальне, в ванной, в своей косметичке, на рабочем столе…

— Мне уже страшно. Просто триллер какой-то, — сказала Ирина.

— Как видите, выхода у вас нет, — мрачно подытожил Сиверов. — Кроме того… Да вы примерьте! Это вам не жабы, которые провели под землей три тысячи лет…

— Что?!

— Ну да. Золото то самое, троянское. Золото царя Приама. Так, отколупнул кусочек на память…

— Опять на память… — Ирина уже вынимала из ушей свои бриллиантовые серьги. — Да вы еще и воришка!

— Одним грехом больше, одним меньше… — рассеянно отозвался Сиверов, закуривая сигарету.

Он наблюдал, как Ирина Константиновна вставляет в мочки ушей сережки, изготовленные из металла, который уже был очень старым задолго до того, как у одного плотника из Назарета родился не его сын. Ирина Константиновна морщилась — видимо, заостренные золотые стебельки по нынешним стандартам оказались толстоваты, — но не прерывала своего занятия.

— Ну, как? — спросила она наконец.

— Превосходно. Вам очень идет.

Глеб не стал говорить, что ей пошло бы что угодно — сейчас этот комплимент прозвучал бы грубовато. Он умолчал и о том, что в кармане у него лежит второй комплект точно таких же сережек, изготовленных из того же материала и предназначенных для жены — тоже Ирины, только не Андроновой, а Быстрицкой. Ничего постыдного в этом не было, но такое сообщение, как ему почему-то казалось, могло огорчить Ирину Константиновну, а ей и без того хватало огорчений.