Музей “Васы” расположен среди живописной зелени острова Дьюргерден, возле того места, где пресная вода заливов смешивается с соленой морской. Войдя в стеклянную дверь, я словно попала в подводный мир — такое впечатление создавали прозрачные стены и царивший здесь полумрак. Сам корабль, щедро украшенный деревянной резьбой, выглядел как огромная шкатулка, погруженная в илистое морское дно. Мачты “Васы”, достигавшие пятидесятиметровой высоты, пронизывали все этажи здания.

Я долго стояла, не в силах отвести взгляд от этого величественного зрелища. Соня успела рассказать мне, что роскошное убранство “Васы”, которым я любовалась, было разбросано по дну морскими течениями и водолазы собирали его много лет. Уже после подъема самого корабля были найдены еще несколько тысяч фрагментов, среди которых оказались предметы быта и бесценные деревянные статуи, украшавшие “Васу”. Те из украшений, что сразу после гибели корабля легли на дно, не были повреждены течениями и сохранились лучше, чем те, что оставались на нем. К счастью, именно там, в иле, находились самые интересные и важные скульптуры, украшавшие нос и корму. Чтобы собрать все это заново из поднятых водолазами кусочков, реставраторам предстояла огромная работа. “Васу” даже называли самой большой puzzle[2] в мире.

Стенды, расположенные на всех этажах музея, подробно рассказывали об истории строительства, гибели и второго рождения “Васы”. Подумав, что трудно представить себе человека, более далекого от кораблестроения, чем я, все же я приступила к чтению.

“После Бога благополучие нации покоится на ее флоте”, — считал король Швеции Густав II Адольф, в 1625 году заказавший “Васу” голландским мастерам братьям Хибертссонам. Бушприт корабля, названного в честь деда короля, должна была украсить огромная львиная голова — Густав II Адольф хотел видеть себя “львом с севера”.

Возможно, что непомерный груз надежд, возлагаемых на “Васу”, в конце концов и увел его на дно. Король хотел, чтобы его флот возглавляло лучшее в мире судно. Лучшее — то есть соответствующее последнему слову кораблестроительного искусства. Когда строительство уже началось, Густав II Адольф узнал, что в Дании появился корабль с двумя оружейными палубами, и потребовал, чтобы “Васа”, изначально спроектированный как однопалубный, тоже имел две. Сроки строительства при этом не изменились — корабль был нужен шведскому флоту, чтобы укрепить блокаду Польши.

Братья Хибертссоны в спешке поменяли проект, но времени на полноценные испытания корабля у них не осталось. 10 августа 1628 года “Васа”, дважды отсалютовав по шведскому обычаю, отошел от пристани королевского замка и, не пройдя и морской мили, затонул неподалеку от островка Бекхольмен, застигнутый небольшим шквалом. Причиной гибели стали не задраенные после салюта бойницы нижней палубы, которыми корабль, накренившись, зачерпнул большую порцию воды. Выправить крен не удалось. Из двухсот человек команды около пятидесяти утонули вместе с “Васой”.

Лежавший на дне корабль долгое время можно было разглядеть сквозь толщу воды, поэтому уже в семнадцатом веке была предпринята первая попытка поднять его. Но она привела лишь к тому, что “Васа” еще глубже погрузился в ил и глину.

В 1664 году были успешно подняты все бронзовые пушки с верхней оружейной палубы. Орудия оценили в значительную сумму и бо́льшую часть их продали в Германию. Пушки, похожие на те, что извлекли с “Васы”, впоследствии были найдены среди останков шведского “Кронана” — судна, взорвавшегося на Балтике в 1676 году при невыясненных обстоятельствах.

После того, как пушки были сняты, о катастрофе “Васы” стали забывать, хотя его мачта возвышалась над поверхностью воды еще почти сто лет. Потом она сломалась, и точное местоположение затонувшего корабля было на долгие годы утеряно.

И лишь в двадцатом веке “Васу” нашли снова. Молодой археолог-любитель Андерс Францен с детства был одержим мечтой установить место его гибели. В течение шести лет он расспрашивал моряков и рыбаков, ощупывал дно неводами и изучал его с помощью современных звуковых устройств. Таким образом Францен нашел несколько обломков старых деревянных кораблей, по которым было установлено, что в Балтийском море не водятся корабельные черви. Значит, “Васа” мог хорошо сохраниться! Интерес к его подъему усилился.

В августе 1956 года Андерс Францен находит кусок черного дуба, предположительно с “Васы”, а вскоре водолазы подтверждают находку. Созывается специальный комитет, который принимает решение поднимать судно — единственный образец корабельной архитектуры первой половины семнадцатого века.

Пятеро водолазов принимаются за опаснейшее дело: они копают тоннели под килем “Васы”, чтобы потом, протянув под кораблем прочные тросы, вытянуть его наверх при помощи двух понтонов. Эта работа заняла почти год.

24 апреля 1961 года, в 9.03 утра, над поверхностью воды появляются первые фрагменты “Васы”, а потом и поврежденные надстройки, выполненные из черного дуба. После трехсот тридцати трех лет, проведенных на дне, “Васа” медленно вырастает из воды… И вот уже флотилия, состоящая из “Васы” и поддерживающих его понтонов, нареченных именами скандинавских богов “Один” и “Фригг”, движется к отмели… А еще через две недели “Васа”, полностью освобожденный от воды, отправляется в специальный док.

Далее предстояли работы по консервации, одновременно с которыми продолжались водолазные раскопки. Потом к работе приступили реставраторы. До того момента, когда музей “Васы”, ставший одной из главных достопримечательностей Стокгольма, торжественно принял первых посетителей, оставалось еще восемнадцать лет.

При строительстве “Васы” Густав II Адольф придавал исключительное значение его внешнему виду. Резчикам, изготовлявшим скульптуры, были представлены точные эскизы, авторство которых принадлежало самому королю и двум его старым учителям — Йохану Скитту и Йохану Буреусу…

Это было два года назад. Они с Кристин сидели за столиком уличного кафе на площади Густава Адольфа и наблюдали, как дети кормят голубей. Самые маленькие дожидались, когда птица сядет им на ладонь, но прикосновение сухих коготков действовало на них, как электрический разряд: дети с хохотом вскакивали на ноги и, распугивая голубей вокруг, начинали бегать, крича и размахивая руками от восторга. Когда же эмоции отпускали, все повторялось сначала. Малин и Кристин веселились от души, глядя на это бесплатное шоу.

Вдруг Кристин как бы между прочим сказала:

— Меня завтра приглашают на просмотр в театр.

Малин замерла, но тут же решила, что невежливо показывать подруге зависть, которую она испытала, услышав такое, а потому нарочито небрежно поинтересовалась:

— Что за театр?

— Маленький, экспериментальный, но зато у него есть богатый спонсор. И это не сессионный контракт, а постоянная работа. По крайней мере, так говорит Ингрид, — спокойно, как о чем-то обычном, рассказывала Кристин, но глаза ее светились радостью.

— А-а, — только и смогла ответить Малин.

Кристин мечтала перестать мыкаться по балетным труппам, собиравшимся на один сезон, а то еще хуже — на один спектакль. Уже не один год она искала место, где можно было бы показать себя. Малин часто слышала от подруги сетования, что пробиться на главные роли невозможно. Как бы ты ни был талантлив, дальше кордебалета тебя не пустят. Если будешь очень стараться, может быть, попадешь на роль второго плана. Но главных ролей не видать, как своих ушей, пока танцуют все эти многочисленные примы.

И тут такая возможность — войти в труппу нового театра! В первое время в молодом коллективе все артисты имеют равные шансы выделиться. О таком сказочном стечении обстоятельств мечтали обе подруги Малин — танцовщицы со стажем, но без признания — Кристин и Ингрид.

Малин сосредоточенно размешивала соломинкой сок в бокале. Кристин молчала. Чувствуя испытующий взгляд подруги, Малин нервно подергала высокий ворот свитера.

— Я уверена, что вас примут, — невнятно промямлила она. Ей было стыдно признаться в том, чего она боялась: теперь Кристин будет не до нее, и танцы Малин, из дела жизни уже перешедшие в разряд хобби, постепенно станут всего лишь способом держаться в форме.

Надо было радоваться за подруг, но она, чувствуя себя двуличным, жалким существом, прятала от Кристин глаза, не в силах выдавить из себя обычного поздравления.

Несколько ярусов резных фигур на корме корабля выглядели головоломкой, и разобраться в ней мог только посвященный. Впрочем, о смысле некоторых статуй Малин догадывалась: величественный мужчина, которого коронуют два гигантских грифона, — это, вероятно, заказчик корабля, Густав II Адольф. Не составляло труда узнать и два герба — династии Васа и национальный шведский над ним. Персонажи, находившиеся ниже, видимо, были взяты из античной мифологии, во всяком случае, несколько мужских фигур были определенно в римских доспехах.

Малин подошла поближе. Теперь ей были хорошо видны херувимы, поддерживающие герб королевской династии, а также воины по бокам от них. В отличие от своих соратников на нижних ярусах, эти шестеро воителей носили европейскую одежду — их оружие и шлемы относились ко времени постройки корабля. И в них не было той эпической картинности, которая обычно отличает аллегорические статуи. Малин видела усталые человеческие лица, и ей казалось, что из глубоких теней, которые образовывали впадины под шлемами, на нее устремлены грустные взгляды. Рассеянный свет оставлял глянцевый след на деревянных статуях, и невозможно было поверить, что они три века провели в воде.

Средний воин справа указывал рукой вверх, средний воин слева — вниз, и каждый из них держал в другой руке по свитку. Приглядевшись, Малин смогла прочитать, что в обоих свитках написано “смотри”. Она проследила направление руки правой статуи. Сначала девушка решила, что она указывает на Густава Адольфа. Но, мысленно продолжив линию руки, обнаружила, что та упирается в одну из небольших скульптур, поддерживающих грифонов вокруг короля.

Таких фигурок-масок на корме было множество. Они не походили на остальные статуи, как непохожи на благообразных святых химеры под куполом готического собора. Гримасничающие человеческие лица, карикатурные изображения животных расползлись по всей корме, прячась друг от друга за однообразными фигурами римских воителей. Волк, подставивший спину грифону, яростно вгрызался в большой шар под ногами короля. Он был меньше центральных фигур, но стоило Малин обратить на него внимание, как волк надолго приковал ее взгляд. Он словно обращал к ней свой злобный оскал, и девушка боялась отвести от него глаза, как от живой разъяренной собаки. В этой деревянной фигуре было что-то, что вызывало безотчетный страх и вместе с тем заставляло неотрывно следить за нею. Словно вот-вот что-то должно случиться, а стоит отвернуться — и все непоправимо изменится.

Почувствовав озноб, словно от внезапного сквозняка, Малин оглянулась. Все было по-прежнему: стенды с набранными крупным шрифтом текстами, повествовавшими о людях в высоких шляпах, чьи портреты висели тут же; рассохшиеся кусочки дерева, которые были когда-то фрагментами скульптур… У нее за спиной не было никаких дверей, откуда мог подуть ветер.

Нижний ряд, на который показывал второй воин-европеец, казался более ветхим, чем остальные. Все фигуры здесь были повреждены, а у некоторых одежда и даже сами позы лишь угадывались. И было в них что-то такое, что совсем не соответствовало всей парадной претенциозности “Васы” — то ли эта потрепанность, то ли уныло опущенные головы статуй. Если воины на верхних ярусах флагмана выглядели отправляющимися в поход, то эти были солдатами, вернувшимися из похода, в котором им пришлось перенести немало лишений. Малин пыталась представить себе, были ли они усталыми победителями или разочарованными побежденными. Ей казалось, что в их облике скрывается что-то очень важное, и ей обязательно нужно это понять…

Она вгляделась в мужскую фигуру, которая утратила большую часть своей экипировки, так что стало невозможно определить, к какой эпохе она относится. На глазах мужчины была повязка, придававшая всему облику странно-отрешенное выражение. Удивительно, но в руках статуи сохранились тонкий лук и изящная стрела. Судя по позе скульптуры, тетива лука была натянута, невидящий мужчина вот-вот должен был выстрелить… Но куда же он попадет?

Малин проследила направление — стрелок целился в фигуру, стоявшую в полуметре от него и вырезанную из более светлого дерева. Казалось, что этот обреченный случайно очутился на корме военного корабля. Кто же он? — подумала Малин. В руке у фигуры был цилиндрический предмет, напоминавший свиток, а на голове — легкомысленный венок. Мягкие складки длинной одежды явно не подходили для боя, а лицо мужчины выражало ту же грусть, что и вся фигура его будущего убийцы.

Малин не слишком разбиралась в скульптуре, но она ясно понимала, что перед нею было что-то уникальное, не похожее на все те статуи, которые она видела раньше. Про эти фигуры можно было сказать, что они кажутся живыми, но не из-за человеческих поз или, тем более, человеческих пропорций. И не потому, что, находясь в тени корабля, они заставляли зрителя многое домысливать. Дело в том, что живыми девушке показались сами куски дерева, со всеми их неровностями и неправильностями… Неподвижность фигур ничуть не противоречила странной жизни дерева, из которого они были вырезаны неизвестным мастером.

Что символизировали эти две странные фигуры среди величественных императоров, львов и римских воинов? Кто был вырезавший их мастер? Может быть, ему неведомым образом открылось, что трехмачтовый исполин не успеет отойти от родных берегов и, унеся под воду полсотни человеческих жизней, на триста лет найдет себе пристанище на дне залива?

Поразительнее всего было то, что в полумраке, окружавшем нижнюю часть кормы, тоска и обреченность, начертанные на лицах обеих статуй, не просто угадывались — они были абсолютно явственны. Как будто дерево фосфоресцировало, высвечивая из темноты самые важные черты. На минуту девушке представилось, как эти светящиеся контуры по ночам вырисовывались на поверхности воды и рыбаки пугались их, недобрым словом поминая нечистую силу. Рассказывали, что еще несколько десятилетий после своей гибели “Васа” был виден под водой и несколько смельчаков в конце семнадцатого века совершили успешную экспедицию на корабль, сняв с него большие чугунные пушки. Потом статуи стали светиться, указывая дорогу к затонувшему судну, но уже никто не откликался на их призыв.

Малин совершила усилие, останавливая собственные фантазии. Не слишком ли много мистики для одного дня: беззвучный балет, теперь корабль?.. Похоже, его резные украшения слишком пришпорили ее неуемное воображение. Этак скоро она перестанет отличать собственный вымысел от реальности и окажется в клинике для умалишенных!..

Временами девушке приходило в голову, что кто-то может считать ее богатое воображение не совсем нормальным. Она не решалась рассказывать обо всем, что придумывала, даже Бьорну. Однажды, услышав от Малин, что она видит, как все было сто лет назад в маленьком квартале близ гавани, он уже советовал ей проконсультироваться у хорошего “специалиста”…

Она нажала кнопку лифта, чтобы подняться на предпоследний этаж музея. Судя по плану, оттуда был выход к морю и причалу, где желающие могли взойти на борт двух кораблей начала нынешнего века. Малин не понимала, какое отношение эти два корабля имеют к “Васе”, но раз уж она отправилась в музей, так почему бы не посмотреть сразу все?

Лифт поднял ее наверх вместе с четырьмя японскими туристами. Двери бесшумно разъехались, и тут Малин обнаружила, что, наверное, не поняла того, что было на плане. Очевидно, выход на пристань находился этажом ниже, а здесь находилась только большая подсвеченная карта и множество пояснений к ней. Подробности навигации в семнадцатом веке оставили девушку равнодушной, и она уже стала оглядываться вокруг в поисках ведущей вниз лестницы, когда заметила, что налево от лифта есть какой-то узкий проход. Японцы изучали морскую карту, водя по ней пальцами и оживленно переговариваясь, и, кажется, не собирались покидать помещение. Малин прочитала на указателе: “Изобразительный язык власти”. Может быть, там она найдет объяснение поразившей ее трагической пантомиме?

Несколько первых стендов повествовали о том исключительном значении, которое Густав Адольф придавал украшению корабля. Вместе с двумя своими учителями он сам принимал участие в разработке эскизов. Малин стала искать список фигур и толкования к ним. Для этого ей пришлось обойти почти весь балкон, который образовывал этаж. Большая схема изображала корму, под каждой сколько-нибудь значительной фигурой стояла цифра, а пояснения давались внизу.

К своему разочарованию, Малин увидела, что весь загадочный нижний ряд кормовых украшений обозначен одной-единственной цифрой. В пояснении говорилось: “На нижней галерее, охватывающей заднюю часть кормы, изображен ряд римских солдат. Большинство скульптур находится в плохом состоянии, они (все, кроме одной) были вырезаны из липы, которая значительно мягче других использованных сортов дерева. Всего фигур двадцать восемь, одна отсутствует. На воинах римское оружие нагрудного типа — античные мотивы были широко распространены в изобразительном искусстве Ренессанса”.

Выражение “оружие нагрудного типа” позабавило Малин, но все-таки ей было жаль, что она не откроет так взволновавшей ее загадки. Она еще раз внимательно вгляделась в схему — но там вообще не было фигур, которые она так пристально изучала десять минут назад! Она точно помнила, где они должны быть: стрелок с завязанными глазами находился слева, локоть даже немного выступал за край кормы, а его загадочная жертва — рядом… Там, где на схеме место, указывающее на отсутствующую, двадцать восьмую, фигуру.

Сначала Малин подумала, что это какая-то неточность. Судя по рисунку, все воины были похожи друг на друга, как доски одного забора: их руки опущены или прижаты к груди, а все выступающие части были разрушены водой — так написано в пояснении. Девушка вспомнила, какой динамичной была фигура с завязанными глазами, как много деталей на ней удалось разглядеть. Ничего общего с римскими истуканами на картинке! Хотя, конечно, эти больше походили на скульптуры, триста лет пролежавшие в воде.

“Да что же это такое? Неужели мне все это привиделось и я действительно схожу с ума?” — подумала девушка. И, словно в подтверждение этой мысли, комната внезапно поплыла у нее перед глазами… Сопротивляясь нахлынувшему ужасу, Малин кинулась к ближайшему лифту. К счастью, двери лифта сразу открылись, и через минуту она уже была внизу.

Первое, что она увидела — улыбающееся лицо малыша лет пяти, сидевшего за большим цветным дисплеем. Эта картина составляла разительный контраст с мрачным видом днища корабля за спиной ребенка, и Малин не сразу сообразила, в чем дело: она проехала первый этаж и теперь оказалась под землей, почти на уровне киля. Яркие плакаты приглашали посетителей во всех подробностях рассмотреть корабль на экране компьютера, но Малин вовсе не хотелось здесь задерживаться. Сам “Васа” казался могущественным угрюмым великаном, способным раздавить любое неугодное ему существо. Малин с сомнением смотрела на удерживающие корабль подпорки: они были такими хрупкими… А что, если корабль завалится на бок?..

Подавив неприятное ощущение, она быстро пошла к лестнице. На верхнем, наземном этаже разновозрастная стайка детей, не слушая экскурсовода, возилась со своими томагочи. Стараясь больше не смотреть на корабль, Малин, с часто бьющимся сердцем, поспешила к выходу из музея.

Но судьба синей миски сложилась несчастливо — в дверях гримерки Малин налетела на Бьорна, непроизвольно разжала руки, и керамическая миска глухо ударилась о порог, расколовшись на шесть уродливых осколков. Не сказав ни слова, Малин присела и стала собирать их.

Бьорн лишь на несколько секунд задержался на Малин взглядом и ни слова не говоря вышел. С болью она отметила, что в его синих глазах совсем не было любви. Малин подумала, что, возможно, ее не было никогда — он просто не имел способности к этому чувству. Она просто придумала себе Бьорна, как придумывала свои картинки и сюжеты, придумала героя, каковым он не был и не мог быть. Он слишком слаб, чтобы быть великодушным. Слишком зависим, чтобы привязаться к одному человеку. Как же она раньше этого не замечала? Ведь так очевидно — его интерес к ней был интересом к женщине в последнюю очередь. Все, что угодно: общее дело, друзья, честолюбие — но не любовь, не нежность, не привязанность. Она вспомнила, как иногда, изнемогая от одиночества, представляла себе, что он рядом. Каждое его прикосновение она могла восстановить так, будто его руки дотрагивались до нее в этот самый момент. И только теперь она понимала, что на ее коже отпечатались не его ласки, а ее собственные чувства. Или, может быть, она помнила так хорошо каждое движение потому, что это были отточенные движения профессионала? Движения, не адресованные никому, всегда одни и те же, всегда достигающие цели. Она готова была принять его, как свое второе “я”, потому что он мог делать то, на что не решалась она сама.

Бьорн — это правильные черты лица, точные жесты, выверенные интонации. И ничего своего, ничего, что хоть как-то напоминало бы живого, чувствующего человека. Как можно было любить его?!

Опустив голову, Малин вошла в гримерку, где, она знала, сейчас готовилась к прогону спектакля ее бездарная, но удачливая соперница. Тоска, эта ужасная тоска — неужели нет способа от нее избавиться?.. А ведь тоска будет поджидать ее и дома. Если она сегодня же не расскажет кому-нибудь все, то трудно представить, как переживет следующую ночь. Сделав два шага в сторону своего трюмо, Малин развернулась и почти бегом кинулась по коридору к телефону. Кристин, ну где же ты?

— Если у вас хватит терпения подождать два-три дня, я обязательно перезвоню вам. Кто вы? — спросил автоответчик.

Малин тихо положила трубку и вернулась в гримерку.

Исторгнув напоследок несколько скрежещущих звуков и выпустив облачко пара, посудомоечная машина успешно закончила работу. Настала очередь пылесоса. Он был маленьким и серым и напоминал Малин какое-то смешное животное, вроде муравьеда. Даже звук у него был похож на смесь писка и сопения. Убирая, она никогда не включала музыку — специально, чтобы послушать пылесос. Малин казалось, что он рассказывает ей какую-то историю, а заодно разговаривает со всеми вещами в доме. Он ворчал на диван за то, что тот глотает слишком много пыли, любезно ворковал с книжными полками, шептался с ковром. Во время уборки Малин часто хотелось придумать для своего серого зверька специальные номера, и было жаль, что она — единственный зритель этого трогательного шоу.

Выключив пылесос, Малин присела на диван, закрыв глаза, и в наступившей тишине представила себе, что смотрит с высокого гранитного утеса на бескрайний темный лес, а вокруг нет ни одного строения, ни одного человека. Тень от облаков сменяется солнечными пятнами, она видит, как по верхушкам деревьев пробегает ветер… Почему самые красивые вещи на этой земле всегда могут обойтись без нас?

От этой мысли ей стало грустно. Она открыла глаза и посмотрела в окно. Небо, зелень, крыши домов. Пейзаж, который она видит каждый день, но каждый день он разный. Стоит включить музыку или начать что-нибудь делать, как картинка за окном приобретает новый смысл, меняется — так же преображается светлый задник сцены во время спектакля, едва на него падает луч прожектора.

Вспомнив о музыке, девушка подошла к проигрывателю. CD-диски в беспорядке были свалены в большую пластиковую коробку. Она извлекла диск Radiohead[5], но, подумав, отложила его — еще немного размышлений о невозможной красоте, и она, как последняя идиотка, прорыдает весь остаток дня. Порывшись в коробке, она выбрала Shocking Blue[6], кажется, его подарил Юхан. Как и положено историку, он любил всякое старье. Малин вынула переливавшийся всеми цветами радуги диск из прозрачного футляра, положила на выехавшую из черного короба проигрывателя подставку и нажала на кнопку. Так странно было слышать звук живых инструментов, с огрехами и шумами, которые не смогла устранить со старой записи современная техника. Женский вокал был удивительным: сильный, низкий, он звучал очень отчетливо и одновременно как бы издалека. Может, из другого времени?

Малин посмотрела на обложку диска — невысокая черноволосая девушка с резкими чертами лица смотрела куда-то в сторону. Нос с горбинкой, большие глаза, большой яркий рот. Интересно, нравится ли она Юхану? Малин сравнила фотографию с собой — возможно, какие-то черты лица похожи, но видно, что по характеру эта девушка — ее полная противоположность. А ведь она даже не знает, есть ли у ее соседа девушка. Они видятся почти каждый день, обсуждают ее дела, а про себя он почти ничего не говорит. Пару раз Малин встречала его с какими-то барышнями, но не дома, а в окрестностях университета. Юхан представлял ей спутниц, но каждый раз вел себя так, что она не могла понять, какие у него с ними отношения. О том, что Юхану нравится она сама, Малин не могла не знать — первый раз он дал ей это понять, когда она была совсем крошкой. Кажется, тогда ей едва исполнилось пять лет.

Они сидели на скамейке во дворе, вместе с другими детьми из своего дома, и строили планы на будущее. Семилетний Петтер говорил, что станет моряком. Бригитта, которой вот-вот должно было исполниться девять, рассуждала о том, как хорошо быть взрослой дамой — можно целый день проводить в магазинах и косметических салонах, а Христиан, ровесник Малин, бубнил про свою машину. Наверно, он хотел сказать, что будет шофером. Юхан подошел тогда к ней и тихо, так, чтобы другие дети не слышали, спросил, согласна ли она выйти за него замуж, когда они вырастут. Малин тогда засмеялась и громко заявила, что он для нее слишком старый, чем привлекла всеобщее внимание. Бригитта и Петтер стали прыгать вокруг Юхана и кричать: “Юхан старый! Старый Юхан!” — и он убежал домой. Все-таки маленькие дети ужасно бесцеремонны, и Малин не была исключением.

Она улыбнулась. Конечно, он до сих пор неравнодушен к ней, но ведь не может взрослый молодой человек, к тому же довольно симпатичный, хранить верность своей детской влюбленности. Это просто смешно! И потом, он прекрасно осведомлен о ее личной жизни, знает, что она далека от идиллии… Почему же тогда он не прикладывает никаких усилий, чтобы как-то изменить свои отношения с Малин?

Она вспомнила, как пару дней назад сама чуть не дала Юхану повод, но в последний момент остановилась, боясь все испортить. А он… Ему, наверно, скучно слушать все ее исповеди, откровения, бредовые домыслы. И эта нелепая история с музеем… Господи, как же он должен хорошо к ней относиться, чтобы терпеть все это! Собственно, вряд ли ей встречался человек лучше Юхана. И он так бережно с нею обращается, так ценит ее доверие… Наверно, он единственный, кто способен ее понять. Какая она глупая! Ведь он тоже боится испортить их отношения, поэтому никогда даже не пытается назначать ей свидания, говорить комплименты. И почему только люди так цепляются за этот ритуал ухаживания?!

— Давай попробуем, ты же ничего не теряешь, — уговаривала ее Кристин. — У тебя в голове столько идей, что хватило бы на репертуар Ковент-Гардена на десять лет вперед. Ну, подумаешь, не возьмут, потом сами будут жалеть!

Речь шла о конкурсе, объявленном Северным музеем — принимались к участию пьесы, фильмы, театральные постановки — все, имеющее отношение к эпическому периоду скандинавской истории. Условия, правда, были подозрительно неопределенными, но…

— Но ведь надо же с чего-то начинать! — На этот аргумент Кристин нажимала особенно.

Рыжие кудри подруги, как всегда, служили для Малин вестником перемен. Кристин не появлялась без какого-нибудь сюрприза: то научит готовить совершенно экзотическое блюдо, то принесет невероятную одежду, которая — непременно! — должна подойти Малин, то, как сейчас, вовлечет в очередное предприятие. До сих пор Малин успешно оборонялась от предложений подруги поучаствовать в каком-либо фестивале, да и та, позвав Малин, не хотела тащить за нею еще и Бьорна, которого недолюбливала со времен совместной работы в труппе. Но сейчас Кристин уже наверняка почувствовала, что у Малин развязаны руки. И она, как всегда, права — ну что Малин потеряет, если попробует? Удовлетворенная полученным согласием, Кристин залпом выпила остывший эспрессо.

В разговоре возникла пауза, и Малин прислушалась: не может быть! В крохотную, на три столика, колумбийскую кофейню, куда они зашли поболтать, откуда-то из-за стенки пробивался голос Чезарии Эбора[7]. Видимо, в подсобном помещении кто-то слушал размеренное, глубокое пение испанки.

Чезария Эбора… Ее печальный, низкий голос был связан в сознании Малин с той тоской, которая поселилась в доме после гибели родителей. Время тогда остановилось, а в магнитофоне все крутилась одна и та же запись — тихая-тихая гитара, глухие клавиши рояля и женщина, поющая горько-пронзительные песни.

Как Малин жила тогда? Танцы были заброшены, она по нескольку дней не выходила из дома, забыв про учебу и даже еду. Продукты для нее покупал Юхан, но они часто оставались нетронутыми в холодильнике. Часами шестнадцатилетняя девушка сидела у окна и смотрела в никуда. Внизу гуляли дети с нянями и мамашами, и Малин наблюдала за ними, но не с интересом, а с болью, потому что видела в них свое прошлое, — прошлое, которое осиротело без будущего. Временами она начинала плакать, но от окна не отходила.

Ее “дневник в танцевальных зарисовках” за тот период утерян — она не помнит, могла ли фантазировать тогда… Но сейчас, глядя на бежево-зеленую стену колумбийской кофейни, Малин была почти уверена, что кое-что вспомнила: женщина в красном платье с черной каймой плывет в дымном чаду незнакомой таверны, ее пронзительные глаза заглядывают прямо в душу, причиняя почти физическую боль…

И вот в один из таких дней, проводимых наедине с Чезарией Эбора, раздался нетерпеливый звонок в дверь, так непохожий на осторожные звонки Юхана. На пороге стояла сногсшибательная Кристин. На ее рыжих волосах белым нимбом сияло гигантских размеров сомбреро. Длинные ноги обтягивали рыжие, в тон волосам, замшевые джинсы. Ансамбль дополнялся коричневой короткой кожаной курткой нараспашку. Малин потрясенно рассматривала этот великолепный образец американского китча: в швах красовалась бахрома, чуть ли не длиннее самой куртки, а металлические заклепки светились не хуже звезд Млечного пути в безоблачную ночь. То ли Кристин за три месяца гастролей в Техасе слегка свихнулась на американской ковбойской тематике, то ли разоделась специально, чтобы поразить Малин. Так или иначе, эффект был достигнут — Малин застыла на месте, даже забыв закрыть дверь. А Кристин закружилась по квартире, звеня золотыми шпорами на белых сапожках.

Разумеется, она все знала — Ингрид позвонила в Америку, как только поняла, что происходит с их младшей подругой. Немедленно вычислив то место, где Малин проводила практически все время, Кристин уселась в ее любимое кресло у окна и, прикрыв глаза, пару минут слушала музыку. А потом улыбнулась:

— Уже не так плохо — ты слушаешь песни о надежде, — сообщила она Малин.

— О надежде?

— “Esperanza” — по-испански значит “надежда”. Ты что, не знала? — Кристин строго покачала головой. — Надо срочно браться за твое образование.

Но для начала она взялась за внешний вид Малин: почти насильно натянула на нее какие-то американские одежки, заставила причесаться и накраситься. Все это время она, не останавливаясь, двигалась по комнате. А потом потащила Малин гулять. Гулять для Кристин означало бегом нестись по улицам, на ходу тыча пальцами в витрины магазинов: нравится-не нравится, потом, подгоняя уличного торговца, купить сосиски и колу и есть их на бегу, умудряясь одновременно жевать и рассказывать об американских нравах. Кристин не умолкала и не останавливалась ни на секунду, не обращая внимания на слабые протесты Малин, а потом обманом заманила ее в такси и увезла в парк на самый край города.

…Когда глубокой ночью Малин, с трудом переставлявшая ноги от усталости, была наконец возвращена домой, то впервые после гибели родителей проспала всю ночь без снов и кошмаров.

Она проспала бы и дольше, но с утра Кристин снова настойчиво звонила и стучала в дверь, и все повторилось… И повторялось до тех пор, пока через несколько дней Малин вдруг не прорвало. В Национальном музее, стоя у абстрактной скульптуры, похожей на скелет с разорванной грудной клеткой, она заговорила о том, как это несправедливо, что родители погибли, и о том, что совсем не думала о них и так легкомысленно радовалась своему одиночеству… Захлебываясь торопливой речью и не замечая хлынувших слез, она вцепилась в руку Кристин…

Фру Йенсен беспощадно вытаскивала книги из насиженных гнезд, протирала тряпкой и складывала где придется. Помедлив, девушка последовала ее примеру, хоть и подумала, что это был верный способ окончательно все запутать. Так и случилось — через полчаса книги лежали уже везде: на полу, на столе, на подоконнике, на стульях… У Малин зарябило в глазах, и ей захотелось обратиться в бегство. Но она мужественно взялась пылесосить тома в разноцветных переплетах, попутно перелистывая их и знакомясь с содержимым.

Обе уже сидели на полу, фру Йенсен рассказывала, когда и при каких обстоятельствах появилась у нее та или иная книжка, а Малин лишь изредка переводила разговор, чтобы узнать происхождение наиболее заинтересовавших ее томов. Взяв в руки сборник, называвшийся “Дебют 66”, она вдруг призадумалась и замолчала. Цифра “66” натолкнула ее на какую-то трудно уловимую мысль.

— Шестьдесят шестой год — какой он был? — задала она вопрос, который сама не ожидала от себя услышать.

— В каком смысле?

— Ну… Сейчас нас окружают какие-то вещи… Я вот шла сегодня к вам, а тут неподалеку висит такой уродливый рекламный щит с радиотелефоном — я уже третий раз, проходя, спрашиваю себя, когда же наконец его заменят чем-нибудь другим? — Фру Йенсен усмехнулась, понимающе кивнув головой — наверно, ей эта реклама тоже надоела. — Допустим, тридцать лет назад этот район был таким же — или совсем другим, неважно. Но без этих сегодняшних мелочей я бы с трудом его узнала. И у людей в головах, наверно, творится что-то подобное — с течением времени все меняется… То есть, конечно, многое остается — привычки, опыт, взгляды, но многое и вытесняется — ведь мы с вами не вспоминаем сейчас, каким холодным было лето два года назад, а тогда нас это занимало. Как представить, каким все было в том году, когда вышел этот сборник стихов? — путано закончила она.

— И ты хочешь, чтобы я описала тебе кусок прошлого величиной с год? Ты представляешь, как много надо сказать для этого?

— Нет, — честно призналась Малин. — Но кое-что ведь можно восстановить и так — мы возьмем несколько таких книжек, — она кивнула на сборник, — и сможем определить, какие писатели были тогда в моде. О том, как в то время одевались, я тоже имею представление. Музыка, молодежные движения — об этом знают все. Но вот отношения между мужчинами и женщинами, мне кажется, были немного другими… Только не говорите, что это — тема вечная.

Фру Йенсен улыбнулась:

— Не буду. Я попробую тебе рассказать, если хочешь, — она стала вытирать пыль с очередного тома, снятого с верхней полки. — Хотя, копни ты во времени чуть пораньше, мне было бы легче: первые романтические впечатления запоминаются лучше всего. Но ты почему-то ухватилась за шестидесятые, — скорее констатировала, чем спросила преподавательница, внимательно вглядываясь в лицо Малин.

Девушка промолчала — она уже предвкушала рассказ, который сулил ей возможность что-то понять из того, что осталось неразгаданным после разговора с человеком по имени Йен Фредрикссон.

— Может, я слишком обобщаю, но для всей Европы шестидесятые стали временем американской экспансии, — начала фру Йенсен, как казалось, уж слишком издалека. — Помню, сперва меня это сильно раздражало — мода на все американское. Потом это стало частью быта — привыкаешь и уже не замечаешь, что сосиска — это хот дог, а рабочие штаны — джинсы. Может, что-то похожее творилось и в умах, ты права. Из мужчин и женщин, живущих для того, чтобы обеспечивать благополучие своей семьи, многие превратились в охотников за ощущениями. Знаешь, иногда это принимало довольно-таки уродливые формы… Не подумай, что я кого-то осуждаю — это было бы глупо… Но нам с мужем было хорошо вместе, и все эти… эксперименты, после которых люди разводились или вдруг менялись мужьями и женами, казались мне надуманными. Посмотри фильмы Бергмана[9] того периода — он, в общем, довольно точно все изобразил… — Она задумалась. Потом подняла голову: — Кажется, в его фильмах это тоже было — не помню, где именно… Мне тогда казалось, что молодые люди были как-то честнее, чем мои сверстники — мне-то уже было за тридцать. Идиотизм, конечно — “свободная любовь”! Но они ведь никому ничего не обещали, только прислушивались к себе — вдруг да появится что-то настоящее, не на всю жизнь, но хоть будет, что вспомнить. — Фру Йенсен оторвалась от очередной книги и пристально посмотрела на Малин. — Видишь ли, если я начну рассказывать тебе реальные истории — это все равно ничего не объяснит, ровным счетом ничего. К тому же их участники — ныне уважаемые граждане преклонных лет, что же я буду портить их репутацию… — Она еще немного помолчала. — Но, честно говоря, я думаю, что сейчас любить гораздо сложнее, чем раньше — именно из-за сексуальной революции.

Малин задумчиво пожала плечами, а фру Йенсен, испытующе взглянув на нее, продолжила:

— Хотя, я слышала, теперь в моде другая крайность — все знакомятся через брачные агентства. Сначала подают заявку, потом выбирают для себя подходящие кандидатуры и долго ведут с ними переговоры. И, наконец, вручают друг другу верительные грамоты — брачный договор. Не пробовала так? — неожиданно спросила она.

Малин рассмеялась:

— Я для этого слишком плохо пишу.

Разбуженный звонком девушки ветеринар сначала запросил за визит очень большую сумму, но узнав, что случилось, снизил ее вдвое. Теперь Мимир, с перевязанными лапами и хвостом, был уложен на мягкую подстилку, сооруженную из двух старых кофт Малин, а Юхан пил чай с травами, заваренный девушкой, чтобы привести его в чувство.

— У кошек девять жизней, он обязательно выживет, — пыталась Малин хоть как-то растормошить соседа.

— Знаешь, ведь он сам пришел ко мне. Сидел такой рыжий оборванец под дверью и истошно орал. Я ему молока дал — он не пьет, и от колбасы отказался, а когда я стал закрывать дверь, он шмыг — и уселся на столе в прихожей. Сразу стал вылизываться, мол, я знаю, как надо выглядеть в приличных домах. Но первое время шкодил ужасно…

— Сколько же он у тебя живет?

— Года три.

Малин и сама уже вспомнила, как еще до начала истории с Бьорном она зашла к Юхану поболтать и увидела у его ног бандита с хитрой мордой, который благодушно сощурился, поглядев на нее, и выгнул спину, продолжая тереться о ногу Юхана. Со временем клочья шерсти по бокам исчезли, грязновато-серые оттенки на шкуре уступили место сверкающим белым разводам, а в повадках кота появилась вальяжность. Малин так и не поняла, почему Юхан назвал его Мимиром[10] — кот никак не походил на скандинавского мудреца, скорее уж, на какого-нибудь храброго портняжку.

— Ты не поверила мне тогда, в ресторане? — По взгляду Юхана Малин поняла, что он колеблется, стоит ли заводить разговор на эту тему.

— Нет… не знаю, это было совсем на тебя не похоже, — растерянно ответила она.

— Как глупо! Я вел себя, как полный идиот, надо было тебе сначала все объяснить… — Он посмотрел куда-то в пол, потом снова поднял голову. — Я действительно уверен, что кто-то или что-то меня преследует. Подожди, позволь мне рассказать, — остановил он Малин, попытавшуюся возразить. — У тебя никогда не возникало чувства, что за тобой следят? Не знаю, как лучше объяснить… Вот на днях я проходил под скалой на Сёдермаларстранд, и вдруг несколько крупных булыжников скатились на тротуар прямо передо мной. Если бы я не засмотрелся на пришвартованный к берегу парусник, то один из них непременно свалился бы мне на голову. Я посмотрел — наверху никого не было. Если ты помнишь это место, там неоткуда взяться гранитным булыжникам такой величины: отвесная скала, которую обтесали больше ста лет назад, и земляной склон. Я ничего не понимаю. Или еще один случай: в супермаркете, здесь, неподалеку, на меня вдруг обрушились двадцатилитровые банки с краской. И я знаю: не окажись я рядом, они так бы и стояли себе спокойно. Хотя, главное, конечно, не это. Не то чтобы я был очень храбрым, но ведь никогда же не шарахался от каждой тени. А теперь я почти все время нахожусь в состоянии паники. Мне страшно выходить на улицу, я стал бояться темноты даже в собственной ванной. Помнишь, в детстве мы часто вылезали на крышу? Сейчас я не могу подойти к окну — у меня кружится голова. Я говорил тебе о моих снах. Они повторяются раз в два-три дня, и каждый раз в них все больше подробностей. Когда я проснулся в дыму, то был почти уверен, что это продолжение сна. Кроме того, теперь мне часто снится “Васа”. Эти статуи, которые ты показывала, покрытые руническими письменами, и я среди них. Мне не вырваться: дерево держит очень крепко. Я знаю, почему там оказался: потому что уже умер.

Все это Юхан говорил с такой спокойной убежденностью, что Малин мысленно ужаснулась. В его голосе слышалась та же обреченность, что мучила в последнее время и ее. Как будто все постепенно приходит в негодность, — подумала она, — и вещи, и человеческие сердца. Первые распадаются на элементы, вторые перестают верить самим себе. Так было с нею, когда она не знала, может ли полагаться на собственное зрение, так случилось с Юханом, превратившимся в дрожащего неврастеника. И, может быть, остальные просто делают вид, что ничего не произошло? Цепочка крупных и мелких предательств, следовавших одно за другим, — это только ее личное невезение или все люди вокруг вдруг стали утрачивать душевную способность, позволявшую считать кого-то другом, кого-то любить?.. Она вспомнила Кристин. Нет, та не сдается. Она не сидела бы сейчас, беспомощно хлопая глазами, а попыталась бы понять, что все-таки произошло с ее соседом.

Юхан судорожно сглотнул.

— Не знаю, но мне кажется, то, что с тобой происходило, как-то связано со всем этим… Как заразная болезнь, если бы заразу можно было подцепить только в одном месте — в музее. Потому что все началось именно там. Ты считаешь, я говорю глупости?

Малин очень живо вспомнила тот день, когда она стояла в музее и не решалась оглянуться на корабль. Что будет, если она расскажет обо всем Юхану? Она только усилит его беспокойство. Если бы она могла быть уверена, что все происходящее — бред ее больной фантазии и результат какого-то нервного истощения у Юхана. Но, вопреки доводам рассудка, где-то на окраинах ее сознания крепло убеждение, что внезапно атаковавшие ее и ее приятеля фантомы горечи и страха — предвестники каких-то важных перемен. Ни объяснить, ни подтвердить это предчувствие она не могла, но и справиться с ним, чтобы вновь видеть вещи так, как раньше, ей было уже не под силу. Оставалось решить, как вести себя дальше: лицемерить, апеллируя к здравому смыслу, которому она сама больше не доверяла, или погрузиться в дебри догадок и интуиции, рискуя не найти обратной дороги.

Юхан откинулся на спинку кухонного диванчика и прикрыл глаза. Сейчас он не выглядел затравленным, только очень вымотанным — на висках и на лбу видны набухшие жилки, веки похожи на бумажные — серые и безжизненные. Разглядывая его, Малин подумала, что безумие выглядит по-другому. Что же с ним происходит, с человеком, который сам про себя говорил, что с ним ничего произойти не может?

Из угла донесся слабый писк — Мимир подавал первые признаки жизни. Малин подвинула поближе к его морде блюдечко с водой — бедняга еще долго не сможет ходить на своих обожженных лапах, он теперь полностью зависит от людей. Кот пару раз чихнул, попытался тряхнуть головой и тут же жалобно мяукнул — видно, волдыри на ушах дали о себе знать. Малин погладила его по шее и спине, в ответ он вытянул лапы и тихо заурчал.

— Можно пока оставить его у тебя? — спросил Юхан. — Я устроюсь у приятеля, а квартиру скоро приведут в порядок, и я его заберу, хорошо?

Девушка согласно кивнула.

Понедельник, когда они должны были встретиться в музее, подобрался незаметно. Малин шла по гравиевой дорожке парка, вслушиваясь в тихий хруст мелких камешков под ногами. Она оказалась здесь раньше условленного времени и теперь не торопилась заходить в здание музея, чтобы не остаться надолго один на один с кораблем. Но сырой холодный ветер, непрестанно теребивший длинные полы ее темно-вишневого пальто, все-таки загнал девушку внутрь.

Юхана еще не было, но возле корабля Малин увидела высокую фигуру в длинном синем плаще и, вглядевшись, узнала в ней Йена… Не зная, как вести себя с ним, она остановилась, но он уже заметил ее сам и теперь приветливо махал рукой. Малин пошла к нему, но Йен, не дожидаясь, пока она приблизится, сделал приглашающий жест и быстро зашагал куда-то в глубь зала, так что Малин едва поспевала за ним. Они шли мимо темных шуршащих занавесей и непонятных сооружений из дерева, мимо стенки с прислоненными к ней дубовыми посохами и высокими топорами… Наконец высокая фигура впереди исчезла, пригнувшись, в низком дверном проеме, завешенном черным бархатом. Когда Малин выбралась из нескольких рядов тяжелой ткани, то оказалась в маленьком уютном зале лектория — четыре ряда кресел и небольшой экран на темной стене. Йена не было, но не было и двери, кроме той, в которую она только что вошла. Куда же он исчез? Может быть, решил разыграть ее — в отместку за ее собственное исчезновение из его дома?

Зал был совершенно пуст. В недоумении девушка села в кресло в последнем ряду, и почти сразу же свет погас, а на экране появились слова: “История катастрофы”. Мужской голос по-английски комментировал сменявшие друг друга кадры, но почему-то Малин не могла разобрать ни слова. Правда, все было ясно и так.

На ярком шуршащем ковре под высокими деревьями Дьюргердена играла стайка детей. Как хорошо, что листья с этих газонов не убирают по нескольку раз на дню, — подумала Малин. Родители веселившихся детишек сидели неподалеку на скамейке и чинно беседовали: две женщины в возрасте под сорок и седоватый мужчина с обозначившимся даже под плащом животиком. Из десятка детей, бегавших вокруг, половина ни на кого из взрослых не походила: смуглые, черноволосые, черноглазые. Двое темнокожих мальчишек подбежали к мужчине:

— Можно мы добежим до берега и немного посмотрим на корабли?

Впервые Малин узнала, что детей можно усыновлять, когда к ним в класс пришла новенькая: темнокожая девочка с длинными иссиня-черными волосами и глубокими темными глазами, похожими на две большие сливы. Учительница сказала:

— Знакомьтесь, это Маргарета Стефенссен, наша новая ученица.

В детстве не задумываешься над такими вещами, как происхождение чужого имени. Но когда в школу пришли родители Маргареты, оба бледные, светловолосые и голубоглазые, Малин никак не могла взять в толк, как они могли произвести на свет эту смуглую девочку. Мама часто повторяла ей, что лицом она, Малин, в отца, а вот фигура и движения у нее материнские. Еще она говорила, что все дети, если внимательно присмотреться, обязательно похожи на своих родителей.

Вечером Малин поделилась с матерью своим недоумением по поводу новенькой.

— Видишь ли, родители Маргареты очень хотели ребенка, но, к сожалению, так и не смогли его завести. А там, где родилась Маргарета, жить очень плохо — даже дети голодают, им нечего надеть, нечем умыться, и когда они болеют, то не всегда бывает лекарство, которым их можно вылечить, они могут умереть. Поэтому Стефенссены взяли девочку к себе.

— Но разве Маргарета не скучает по своим настоящим родителям?

— Она их не помнит — нынешние родители взяли ее, когда ей было меньше года.

— А как же те родители?

— Наверно, скучают… Но ведь они знают, что здесь ей будет лучше.

После этого разговора Малин стала очень бережно относиться к смуглой девочке. Ей было жаль и Маргарету, и Стефенссенов, которые не смогли завести собственного ребенка, и настоящих родителей Маргареты, оставшихся в Индии, где так плохо живется…

Но тогда, в ее детстве, таких семей было немного, а сейчас немолодая блондинка с целым выводком разномастных детей — картина, ставшая такой же привычной, как национальные синие флаги, вывешенные на балконах в праздник. Даже газеты уже перестали обсуждать вопросы адаптации цветных детей в Швеции и причины, побуждающие людей заводить большие приемные семьи. Кажется, это так естественно: многие шведы могут позволить себе обзавестись потомством только после того, как карьера уже состоялась, не раньше тридцати пяти-сорока лет. Не всякая женщина в таком возрасте решится рожать, даже если ей и позволяет здоровье. К тому же, взяв к себе ребенка из нищей страны, они делают доброе дело, не так ли?

Малин не могла оторвать взгляда от играющих ребятишек. Она представила себе, что когда-нибудь тоже будет вышагивать позади такой процессии: старшему лет двенадцать-четырнадцать, потом восьмилетняя девочка, ведущая за руку пятилетнего пацана, и наконец она сама с яркой коляской. Наверное, это очень приятно! Вот только Как тогда быть с театром?.. С первым же ребенком ее танцы, возможно, закончатся навсегда, а больше она ничего не умеет. Значит, содержать всю эту ватагу будет ее муж, но где отыщется такой сумасшедший, что согласится терпеть ее, а в придачу еще нескольких шалопаев! И что это будет за брак — деловое соглашение на основе общих интересов? Малин вспомнила иронию фру Йенсен по поводу таких браков. А ведь их много, очень много. Наблюдая такие пары, девушка испытывала тоску: ни надежд, ни желаний, каждый запакован в собственную капсулу одиночества… Хорошо, если дети что-то могут изменить в таких отношениях.

Конечно, кто знает, что будет с нею лет через десять… Возможно, тогда и для нее покажется вполне естественным усыновить малыша, или даже нескольких. Но сейчас что-то в ней сопротивлялось этой идее, как будто согласившись с таким ходом вещей, она еще на один шаг приблизится к капитуляции перед рациональной жесткостью окружающего мира. И вовсе не потому, что она не сможет полюбить чужого ребенка так же, как любила бы своего — просто тогда какой-то кусочек ее самой исчезнет безвозвратно.

Малин встряхнула головой: какой смысл загадывать на десять лет вперед?! Ее танцевальная карьера, например, может закончиться гораздо раньше. А если подумать о личной жизни… Она, похоже, начинает участвовать в какой-то игре, и, кажется, ей это уже нравится. Она попыталась представить предстоящую встречу с Йеном. Он будет подчеркнуто учтив, но его приятелю Симону, вероятно, все будет понятно и так. Интересно, смутит ли этого опытного охотника присутствие Юхана? Во всяком случае, его задача несколько усложнится.

Ступив в аквариум музея, Малин на мгновение забыла, зачем она здесь — все ее внимание было моментально захвачено странной, невозможной картиной: черный туман, клубясь, выползал из недр корабля и, как щупальцами, тянулся к ней своими струйками. Ну вот, опять!.. Девушка понимала, что этого не могло быть в реальности — сквозь прозрачные стены в музей проникали солнечные лучи, так что предметы и люди были видны совершенно отчетливо. Зрение Малин словно расслоилось: один слой изображения был вполне обыденным и мог бы даже казаться дружелюбным, а другой, угрожающий, существовал только для нее и напоминал о себе странно менявшимися контурами знакомых предметов: ровный блестящий пол начинал изгибаться, из тверди превращаясь в вязкую, зыбкую среду, а обычная стойка с рекламными проспектами вдруг становилась похожа на капкан, разинувший пасть в ожидании новой жертвы. Все это продолжалось лишь несколько мгновений, но Малин, словно ребенок, напуганный резким окриком, почувствовала холод и дрожь от того, чему не было и не могло быть никакого объяснения.

Они договорились встретиться на набережной, возле того кафе, где пили кофе в день знакомства. Теперь и это кафе было закрыто, но фигуру Йена Малин увидела издалека. Однако, подойдя поближе, девушка чуть было не усомнилась в том, что это был он. Если бы не рост и борода, она бы, пожалуй, решила, что перед нею совсем другой человек. Узкие очки в тонкой оправе, темный плащ до колен, какая-то смешная шапочка — что все это должно было означать? Йен поднял руку в приветственном жесте, а Малин все продолжала оцепенело созерцать произошедшую с ним перемену. Только когда он подошел почти вплотную, она заставила себя улыбнуться так, как собиралась, тренируясь перед зеркалом в гримерке.

Ее удивление при виде Йена было так велико, что, видимо, она исчерпала весь запас этого чувства, полагавшийся на день. Во всяком случае, когда он предложил прогуляться по Скансену, она восприняла это почти как что-то само собой разумеющееся — куда же еще идти в час дня, тем более, что это близко. Малин только сомневалась, что в такую погоду животные будут свободно расхаживать по вольерам, как уверял ее Йен.

Пока они брели по набережной, а потом через мост, холодный северный ветер стал понемногу стихать. “Снова мы на Дьюргердене”, — с непонятным чувством подумала девушка. Впрочем, сейчас они не свернули направо по дорожке, ведущей к музею, а пошли в глубь острова — туда, где за дорогой вырастал холм заповедника. Выглянуло солнце, и на лице Йена появилась сетчатая тень от ветвей деревьев, под которыми они проходили. Малин подняла голову: небо над ними было испещрено ветками и веточками, как трещинками и прожилками. Засмотревшись, она едва не споткнулась о выпирающий из-под гравия корень, и спутник осторожно поддержал ее. Надо же — вот уже полчаса они идут молча, но она этого не замечала. И Йена это, похоже, нисколько не тяготит. Малин давно не чувствовала себя так легко: все ее страхи, что мир вокруг нее портится, ветшает и распадается на части, внезапно исчезли. Это было, как… возвращение в безмятежность детства.

Посмотрев по сторонам, она увидела припаркованный неподалеку от ограды заповедника “сааб” стального цвета — точь-в-точь такой же, как тот, на котором в прошлый раз приезжал Йен. Малин мысленно сравнила того плейбоя, что стоял у открытой дверцы своей машины, и сегодняшнего чудака. Пожалуй, последний ей нравился больше: с ним не нужно постоянно прикидывать, совпадаешь ты с его представлением о настоящей женщине или до него не дотягиваешь.

На территории заповедника оба, не сговариваясь, купили себе по мороженому, а очутившись среди музейных цехов старинного мастерового городка и вовсе повели себя, как дети. Малин, решив попробовать ремесло стеклодува, выдохнула так, что у нее закружилась голова, а из трубки вылез смешной кривобокий синий пузырек. Парень из стекольного цеха уже собирался кинуть его в ящик с браком, но Йен заплатил парню и попросил обработать этот шедевр, как того требовала технология, после чего положил его в карман. Сам он пожелал стать работником типографии, но не стал показывать девушке плоды своего труда, пообещав, что когда-нибудь соберет здесь по страничкам целую книгу и преподнесет ее Малин.

По извилистым тропинкам между скользких влажных валунов они поднимались все выше в гору.

— На кого ты хочешь посмотреть? — спросил ее Йен.

И Малин, зажмурившись от предвкушения, стала перечислять, загибая пальцы:

— На волков, на медведей, на лося… и еще на северного оленя.

— Ты увидишь их всех. Иди за мной.

Йен начал уверенно спускаться по другой стороне холма. “Интересно, откуда он здесь все знает?” — удивилась Малин, едва поспевая за быстро перемещавшейся по склону фигурой в смешной вязаной шапочке. Тропинка, по которой они шли, вскоре уткнулась в загородку вольера. В нем, метрах в трех от заграждения, стоял, вопросительно глядя на них, небольшой серый олень.

— Как жаль, что нельзя ничего ему дать, — вздохнул Йен, кивнув на табличку с просьбой не кормить животных.

— Ну, с меня хватает и наглых уток.

— Ты кормишь уток? — Из-за стекол очков на Малин с интересом взглянули его глаза.

— Иногда.

Он нашелся раньше, чем слова, с помощью которых она могла бы объяснить, как именно ему предстоит танцевать и чего она хочет от этой партии. Глядя на бледное веснушчатое лицо Олафа с чуть просвечивавшей кожей, на его тонкую, еще мальчишескую фигуру, она сказала:

— Ты будешь танцевать в спектакле омелу.

— Кого? — парень удивился, должно быть, он никогда не слышал о существовании такого растения.

Малин принялась рассказывать о Хёде и Бальдре, об Иггдрасиле, потом упомянула даже о мнимых лечебных свойствах омелы.

Когда она закончила, Олаф задал новый вопрос:

— А почему я? — и Малин оказалась в тупике.

Она боялась сказать Олафу что-нибудь лишнее о его внешности, тем более — о характере. Как это трудно — предложить танцевать не героя, даже не какой-нибудь отрицательный персонаж, а что-то безвольное, аморфное, послужившее к тому же источником страшных бед…

Малин продолжала свои многословные невнятные объяснения и, вглядываясь в еще как бы не определившиеся черты лица Олафа, думала, что лучшего танцора для этой партии и представить невозможно. Вот он прижимается к сцене, трепеща всем телом, — и рассеянная Фригг не замечает его… Малин так увлеклась этой воображаемой картиной, что неожиданно умолкла на середине фразы. И спохватилась, лишь когда недоумевающий Олаф опять начал о чем-то переспрашивать.

— Ты же все так тонко чувствуешь, — сказала она. — Я просто уверена, что у тебя получится замечательно! Ну что, ты согласен танцевать?

— Хорошо, только, может быть, ты потом объяснишь как-нибудь попонятнее?

— Конечно, — уверенным тоном ответила Малин, в глубине души подозревая, что ей придется потратить на работу с Олафом не меньше сил, чем на все остальные партии, вместе взятые.

— Итак, буквально получается следующее: “Дважды верхушка ясеня увидит сушу. Ищи в одной чистой жертве причину битвы. Дерево это — одно, но вместе с другим оно отмеряет срок”.

Юхан выжидающе смотрел на нее. Малин усмехнулась:

— Красиво, конечно, но ничего не понятно.

— Ну, допустим, увидеть сушу может то, что обычно находится в море, так?

— Если, конечно, там, где написано “суша”, не подразумевается что-нибудь другое.

— Я думал об этом. Но, кроме каких-то уж совсем заумных понятий, в литературе это слово ничего другого не обозначает.

— А “верхушка ясеня”?

— Если это не конкретный человек, то конкретный предмет. Вообще-то “Васа” построен из деревьев, срубленных в королевской дубовой роще, но там могли расти и другие деревья…

— Я знаю, — перебила его Малин и уже после того, как сказала это, подумала: она точно знает это, но откуда? Прочитала на стенде в музее и запомнила? Вряд ли. Почему ей кажется, что с этим связано что-то очень близкое, какая-то история, которая произошла с нею самой… Это было — словно нащупываешь сквозь плотную ткань крохотную статуэтку нэцке, пытаясь определить, что это: что-то есть, но подробности ни за что не узнаешь. Еще немного помучившись, она прекратила эти бессмысленные усилия.

— Пусть безосновательно, но давай предположим, что первое предложение — это уже сбывшаяся часть предсказания. “Васа” дважды видел сушу, правда?

— Хорошо, но помни: у нас нет никаких доказательств, что это действительно так.

— А ты мыслишь вполне… наукообразно, — Юхан посмотрел на нее с интересом.

— Вот спасибо! — Нечего сказать, хорош комплимент, подумала Малин. Больше она ни слова ему не скажет, пусть выдумывает, что хочет.

— Извини, я не хотел тебя обидеть. — Он смутился, а потому тут же был прощен. Помолчав немного, Юхан продолжил: — “Ищи в одной чистой жертве причину битвы”. Тут все гораздо сложнее… В каждом отдельном слове я не сомневаюсь, но, хоть убей, не понимаю, о чем идет речь.

— Может, это описание какой-нибудь старой свары между двумя родами?

— Тогда не получается никакой связи с первым и третьим предложениями. Какая-то черная магия, честное слово… — Он растерянно глядел на Малин, а она думала: как только что-то не получается, он огорчается, как ребенок, получивший пустую обертку вместо конфеты. Впрочем, простодушие — признак мудрости, как любит повторять фру Йенсен. Истину лучше других видит тот, чей взор не замутнен подозрениями.

— Давай пока пропустим это, — вздохнула девушка. — Что дальше?

— Мне кажется, здесь говорится о том, что кроме “Васы” есть какой-то еще объект. И он определяет срок жизни корабля.

— По-моему, все, что пока можно сказать, — что есть что-то, сделанное из дерева. А с чего ты взял, что здесь снова речь идет о “Васе”?

— По умолчанию. Ни о каких других деревьях ведь не говорится.

— В общем, пока твоя версия не более убедительна, чем та, которую высказал Симон Кольссен, — честно призналась Малин.

— Ну что ж, — не смутился Юхан, — значит, надо работать дальше.

Они ломали головы над текстом еще часа четыре, не меньше. Сначала Малин сопротивлялась тому, чтобы напрямую связывать содержание надписи с “Васой”. Даже если дощечка находилась на судне в момент его гибели, все равно речь в ней могла идти о чем угодно. Например, кто-то вырезал кусок стиха, может быть, даже не понимая его смысла, просто так, от скуки. Почему нет? Или это была головоломка? Но на такое предположение девушки Юхан почему-то даже обиделся, и она не стала развивать его. Или дощечка была находкой, которую на “Васе” везли в Германию какому-нибудь знатоку древностей — ведь установить точный возраст дерева пока никому не удалось?

Но все же некоторые доводы Юхана звучали убедительно, и в конце концов Малин согласилась играть по правилам, которые предложил ее сосед.

Оказывается, Юхану удалось выведать у сердитого музейного хранителя, что тот обнаружил на корабле место, где предположительно была прикреплена эта самая дощечка. Никаких упоминаний о рунических текстах в архивах Симон Кольссен не нашел, но на одном из черновых эскизов убранства корабля ниже ватерлинии значился маленький прямоугольник, и его пропорции — Симон, разумеется, все сто раз проверил — совпадают с пропорциями дощечки, найденной Йеном. Хранитель музея ликовал: автором этого эскиза считался сам Йохан Буреус, который, по некоторым сведениям, знал старую письменность. Значит, версия о сговоре теперь выглядит довольно-таки правдоподобно. Надпись — что-то вроде инструкции, предназначенной сообщникам Буреуса на корабле. Наставник короля, как известно, имел обширные связи с учеными по всей Европе — кто поручится, что заодно он не представлял интересы какого-нибудь другого государства?

— Я понял, что сейчас мои рассуждения кажутся тебе менее обоснованными, чем выводы Симона, но я не сказал еще, что… — Юхан собирался перейти к своим главным аргументам, но Малин неожиданно перебила его:

— Подожди, ты говоришь — Буреус?

— Да, один из двух учителей Густава II Адольфа. Симон упоминал о нем, когда мы вместе были в музее.

У Малин закружилась голова. Буреус, тот самый старик-ученый из ее снов — она так много знает о нем, гораздо больше, чем могла бы. И о ясене, растущем в королевской дубовой роще, она узнала оттуда же — из кошмара, в котором старый человек метался, бредил и хотел разыскать какого-то крестьянина. А еще он собирался искать верхушку Мирового Древа среди бревен…

— Кто собирался искать верхушку? — Малин и не заметила, что произнесла это вслух.

— Я не знаю, стоит ли рассказывать об этом… — Она подумала, что своим рассказом может еще глубже завести Юхана в бездну мистического и тем самым повредить ему. — Этот Буреус снился мне.

Она выдержала его долгий взгляд, за которым последовала еще более долгая пауза — Юхан обдумывал эту новость. Через некоторое время он спросил:

— Ты можешь пересказать весь сон, по возможности ничего не пропуская?

Вздохнув, Малин начала по фрагментам восстанавливать сон: болезнь, письмо, кошмар… А потом вдруг поняла, что знает откуда-то, как старик провел вечер, предшествовавший его болезни, причем знает в таких подробностях, которые ни за что не смогла бы выдумать сама. Юхан следил за ее рассказом так, будто присутствовал при реставрации чего-то невообразимо прекрасного: он весь подался вперед и, стоило Малин на секунду умолкнуть, словно гипнотизировал ее, заставляя говорить дальше и дальше.

— А дощечка? — спросил он, когда девушка закончила рассказ, оказавшийся, к ее собственному удивлению, таким долгим и подробным. — Ты что-нибудь вспомнила про нее?

Малин прикрыла глаза, мучительно напрягая память, но нет — ни о дощечке, ни о рунах она ничего не помнила. К тому же ее очень беспокоила реакция Юхана: он воспринял ее рассказ, как откровение, в котором нельзя усомниться.

— Юхан, — сказала она, — ты же понимаешь: это был всего лишь сон.

— В последнее время я убедился, что сны могут иметь очень важное значение. Но неужели ты ничего не помнишь про руны?

Малин отрицательно покачала головой. Воодушевление Юхана нравилось ей все меньше и меньше.

— Послушай, — твердо сказала она, протянув ладонь через стол и положив ее на руку соседа, — даже в моем сне Буреус, когда ему мерещилась опасность, исходящая от “Васы”, бредил, понимаешь? Не бывает никаких кораблей с мертвецами! И вообще, как ты себе представляешь локальный скандинавский конец света, а?

— Конечно, кораблей с мертвецами не бывает, — живо откликнулся Юхан. — А что касается локального конца света, то тут можно спорить — у нас не такое уж стабильное тектоническое положение… Но, в общем, я с тобой согласен. — Он взглянул на нее с ласковой иронией. — Просто я хочу понять, почему мне снятся кошмары. Одни ходят в таких случаях к психоаналитикам, другие — решают головоломки. Вот я и отношусь к этим другим, предсказание — моя головоломка. Большая часть нашей внутренней жизни плохо поддается контролю, да и описанию тоже, согласна? И люди много лет назад уже понимали это не хуже Фрейда. Поэтому каждый сначала изобретает себе своих собственных монстров, а потом придумывает методы борьбы с ними. — Он опять иронически улыбнулся.

Малин не была уверена, что правильно поняла его слова, но рассудительность Юхана и его улыбка несколько успокоили ее. Она поднялась, чтобы включить чайник, и тут в ее голову пришла новая идея:

— А что, если наша дощечка и есть то самое “другое дерево”?

Когда живешь на последнем этаже, начинаешь по-особому относиться к ночи. Темнота, прижимающаяся к земле внизу, наверху расцветает пиршеством красок: от чернильно-синего с прорехами звезд небосвода — до зеленого и малинового, которые висят над полыхающим огнями рекламы городом. Первое время, когда она только поселилась в студии, Малин даже не высыпалась — по ночам она с замиранием сердца следила, как с течением времени изменяется световая палитра: то верх берет суетный неон, то главенство снова переходит к небесным светилам. Это зрелище не могло надоесть — в нем было больше разнообразия, чем в смене лиц прохожих на улице или в бестолковой суете на экране телевизора.

Вот и сегодня, как только она легла в постель и взглянула на ворох звезд за окном, то из головы сразу вылетел мучивший ее вопрос: что за “чистая жертва” упоминалась в надписи. Юхан ушел, когда понял, что больше они сегодня ни до чего не додумаются. Малин показалось, что его обуяла жажда деятельности — весь последний час он говорил о необходимости каких-то дополнительных исследований. Что он имел в виду, трудно сказать, ничего вразумительного она так и не добилась. Но предположение о том, что “срок отмеряет” найденная Йеном дощечка с рунами, его очень воодушевило. От этих вспышек энтузиазма Малин очень устала и, закрыв за соседом дверь, вздохнула с облегчением.

Но, убирая со стола, она опять увидела записанный Юханом на листке бумаги перевод рун, и ее внимание привлекла фраза: “Ищи в одной чистой жертве причину битвы”. Она вспомнила беспомощный взгляд Юхана, когда он дошел до этого места — сосед словно просил Малин вывести его из лабиринта слов, в котором он заблудился.

Так что же такое “чистая жертва”? Как ни напрягала она воображение, как ни фантазировала, ничего путного не получалось. Вспомнив о завтрашней семичасовой репетиции — хорошо еще, если вахтер в театре к этому времени уже проснется — она поскорее легла спать, пообещав себе как следует поразмыслить надо всем завтра. И теперь, благодаря звездной терапии — так Малин называла удивительное действие, которое оказывал на нее вид звездного неба, — ее мысли приняли совсем другое направление.

Что претерпевает луч света, когда долгие годы движется из одной точки в другую, чтобы умереть в последней, будучи поглощенным каким-нибудь черным куском ткани? Малин знала, что обладает неистребимой склонностью представлять все вещи, о которых она думала, одушевленными, как будто они наделены разумом и чувствами. Вот и свет от звезды — для него существует время, следовательно, это время чем-то должно быть заполнено…

Когда в дверях свежеотремонтированной квартиры Юхана появился Йен, она, не обращая внимания на его удивление, предоставила говорить соседу. За это время она уже успела все рассказать ему и теперь хотела, чтобы Йен услышал пересказ ее снов с комментариями историка. Пока Юхан рассказывал, Йен смотрел то на него, то на девушку, и она кивала, подтверждая слова соседа и лишь изредка прерывая его рассказ. А когда Юхан закончил, Малин сказала:

— Теперь ты понимаешь, Йен, что нам просто необходимо проверить, есть ли там тайник.

Йен кивнул, хотя девушка и не представляла, как им удастся попасть в трюм “Васы”. Эта задача казалась ей почти безнадежной. Но Йен, похоже, так не считал.

— Ну что ж, — подвел он итог услышанному, — как бы то ни было, поиски истины — занятие, безусловно, благородное. — Он полунасмешливо-полусерьезно поклонился Юхану, а потом взглянул на Малин, но она не сумела понять, что было в его взгляде на этот раз. — Вы понимаете, конечно, что нам предстоит справиться с массой сложностей, — он задумчиво погладил бороду, закрыв при этом рукой нижнюю часть лица, потом вновь посмотрел на девушку и откинулся на спинку кресла. — С Симоном все просто — он азартен, как английский аристократ, и я смогу убедить его, что ему непременно нужно примерить эту дощечку к трюму. Но, боюсь, даже его авторитета не хватит на то, чтобы кто-то разрешил залезть внутрь музейного экспоната и нам. Так что придется совершать преступление. Готовы ли вы к нему?

— Да, — ответила Малин просто. После того, как Йен согласился участвовать в этом безумии, ей было некуда отступать.

Юхан колебался. Малин знала законопослушание своего соседа — он всегда в точности выполнял правила жилищного кондоминиума, вывешенные для всеобщего обозрения в холле внизу: никогда громко не включал музыку, предупреждал соседей о том, что у него намечается вечеринка, регулярно проверял почту… Еще в детстве он поражал ее тем, что никогда не забирался на качели с ногами — это не полагалось, хотя время от времени так поступали все дети их дома, включая и саму Малин. Поэтому девушка представляла себе, какая борьба сейчас происходит в его душе. Но, наконец, жажда исследователя победила, и Юхан согласно кивнул головой.

— В таком случае, с Симоном я поговорю сам, — сказал Йен, поднимаясь с кресла. — И уж вместе с ним мы придумаем, когда и как нам осуществить эту затею. Правда, есть еще одна опасность: в конце шестидесятых дуб, из которого сделан “Васа”, был еще довольно прочным, во всяком случае, вес взрослого человека выдерживал. Но что с ним стало сейчас, после всех этих реставраций и консерваций… Впрочем, Симон должен знать такие вещи.

С этими словами он вышел в прихожую. Девушку удивила легкость, с которой он согласился помочь, и то, как естественно он относился ко всему, что им предстояло совершить. Выйдя за Йеном в прихожую, она дотронулась до его локтя.

— Ты так запросто согласился в этом участвовать…

— С какой стати я должен быть нормальнее, чем вы! — Он улыбнулся, осторожно придержав ее руку, а потом пристально посмотрел на Малин, и от этого взгляда она почувствовала, как ее тело окатывает теплой волной желания. Ей захотелось немедленно оказаться в объятиях этого мужчины…

Он отвел глаза и не прощаясь вышел.

После ухода Йена она с трудом заставила себя перемолвиться несколькими фразами с Юханом и погладила Мимира, уже час восседавшего на книжной полке. Опираясь спиной на потрепанные корешки каких-то пыльных фолиантов, кот старательно вылизывал живот. Напряжение девушки не проходило, наоборот, усиливалось с каждой минутой…

— Я пойду, — наконец сказала она, — уже поздно, а завтра мне рано вставать, — и выскочила за дверь, не дав Юхану сказать ни слова.

Йен стоял в проеме двери, ведущей к площадке лифта. Малин бегом пересекла разделявшее их пространство, стараясь двигаться совершенно бесшумно, чтобы не привлечь внимание Юхана. Она прижалась к темно-зеленому свитеру, обтягивавшему широкую грудь Йена под незастегнутой кожаной курткой. Им не хватило терпения дожидаться лифта, хлопнувшего дверью где-то внизу, — обнявшись, они стали подниматься по лестнице.

На ступеньках между седьмым и восьмым этажами Малин уже готова была к тому, чтобы заняться любовью прямо здесь. Она с усилием отняла губы от настойчивого рта Йена — и понадобилось же ей поселиться на последнем этаже!

Стоя спиной к двери, она одной рукой нащупывала замочную скважину, потом долго, целую вечность, боролась с непослушным замком… Когда наконец они оказались в квартире, ее тонкая рубашка упала на пол прямо в прихожей, а темно-зеленый свитер Йена лег на пороге комнаты.

Что это стучит, как сошедший с ума басовый барабан в оркестре? — подумала девушка. Сердце? Его сердце…

Выйдя из кромешной темноты подземных этажей, Малин зажмурила глаза, привыкая к свету. Сквозь прозрачные стены в зал проникал свет от фонарей снаружи, и тени метались по кораблю и стендам. Звуки, которые внизу были слышны не так громко, внезапно обрушились на нее — удары ветра, словно пытавшегося ворваться в здание снаружи, дробный перестук крупного града. Малин посмотрела в окно: повсюду плясали белые столбы снежных завихрений, то и дело натыкаясь на деревья парка. Вот откуда эти мечущиеся тени! Дождь, град, снег — и все за один октябрьский день. Кроме скрипа и завываний, доносившихся снаружи, ей послышался еще какой-то звук, вернее, это был не звук, а вибрация, которая происходила откуда-то изнутри музея.

Стараясь двигаться бесшумно — хотя это, пожалуй, была излишняя предосторожность: под натиском ветра стены трещали и стонали так, что на этом фоне все остальные звуки были неразличимы — они с Йеном миновали темную витрину магазина с сувенирами и подошли к лестнице. На лестнице странный вибрирующий гул, шедший неизвестно откуда, усилился — его не могла заглушить даже буря.

Вот и предпоследний ярус. Юхан и Симон стояли на площадке, оживленно обсуждая что-то между собой. Увидев Малин и Йена, Симон обратился к ним:

— Наконец-то. Представьте себе, этому молодому человеку пришло в голову, что к взрыву “Кронана” в июне тысяча шестьсот семьдесят шестого года имеют отношение пушки, поднятые с “Васы”! — Видя непонимающее лицо Малин, он счел нужным пояснить: — “Кронан” — еще одна крупная неудача нашего королевского флота. Он взорвался во время сражения с датско-голландской флотилией, тогда погибло восемьсот человек. И пушки, которые в тысяча шестьсот шестьдесят шестом году немцы в водолазном колоколе подняли с затонувшего “Васы”, на нем действительно были — это выяснилось совсем недавно, где-то в середине восьмидесятых. Но дорогой мой! — Теперь Симон обращался только к Юхану, похоже, забыв о существовании остальных. — Это были вполне исправные орудия, сработанные замечательными мастерами. Из них до сих пор можно стрелять! Нет, совершенно очевидно, что имел место заговор. Видимо, бочки с порохом были подорваны диверсантом.

Малин посмотрела на Юхана. Он устало качал головой — не то таким образом отвечая на слова Симона, не то просто в такт собственным мыслям. Он был поразительно бледен — сумрак не мог скрыть, насколько безжизненным выглядело его лицо. Светлые волосы Юхана были убраны под облегающую темную шапку, и от этого лицо было похоже на маску — всего лишь слепок, снятый с живого лица. Малин вспомнила, что однажды уже видела Юхана таким — в тот день, когда Йен вытащил его из воды. Сразу же после этого открытия в ней проснулся страх и вновь принялся за свою работу.

Но теперь она боялась уже не за себя, вернее, не только за себя. Она чувствовала необходимость сделать что-то, чтобы защитить Юхана. Но что она могла сделать? Продолжавшийся дребезжащий гул вызвал у нее испарину. Теперь к нему прибавились скрипы и какое-то жалобное, тревожное постанывание. Вдруг за спиной раздался глухой удар. Обернувшись в сторону застекленной стены, она увидела, что сильный порыв ветра впечатал в стекло целый пласт мокрого снега. Ей показалось, что прозрачная перегородка подалась, зазмеилась послушными трещинками, впуская стихию внутрь… Но через секунду девушка перевела дух: стекло было целым.

Сколько же еще ждать? Она посмотрела в сторону узкой площадки, заканчивавшейся трапом — оттуда они переберутся в смотровую корзину средней мачты. Верхушка мачты была совсем близко: стоило приглядеться, и Т-образный контур выступал вполне отчетливо. Но узкий кусок бревна и половинка цилиндра на нем — то, что можно было увидеть с места, где стояла Малин, — заметно вибрировали, как если бы весь галеон сотрясался от страха. Не смотри, говорила себе Малин, но дрожание мачты притягивало глаза как магнитом. Девушка резко зажмурилась, так что под веками заплясали светящиеся цветные пятна, и перед тем, как открыть глаза, повернула голову в сторону Йена. От этой хитрости страх немного отступил, но в этот раз даже не потрудился ужаться — только чуть ослабил хватку.

Тени, беззвучно метавшиеся по залу у них под ногами, в воображении Малин приобретали плоть, и характер, и смысл. Так было даже легче — если представить себе, что внизу разыгрывается ожесточенная баталия неведомых сил. “Васа” — главный приз в этой схватке — стонал, страшась за свою участь. Это он — Мировое Древо, пронизавшее девять миров, и от исхода битвы зависит жизнь всех, кто находится под его защитой.

Она почувствовала прикосновение к своему плечу. Пора — Йен уже направлялся к спуску, чтобы перекинуть снаряд из нескольких гибких тросов на мачту и закрепить его там. Как он собирался это сделать, было совершенно непонятно Малин, но за последние несколько дней она научилась доверять этому человеку.

Йен должен был лезть первым — он уверял, что если сорвется, то сумеет уцепиться за веревки и они вытянут его наверх. Ну а уж если дерево и узлы выдержат его, то смогут перебраться и все остальные. Малин смотрела, как его высокая большая фигура ловко перебралась через ограду, зацепилась карабином и тихонько заскользила по наклонной веревке к центру провала. Через несколько секунд она заметила в движении Йена какое-то странное подергивание, которое она не могла объяснить ни раскачиванием троса, ни тем, что Йену приходится двигаться рывками… Но вот он уже машет ей рукой из смотровой корзины.

Следующей была она. Малин прикрепила себя карабином к веревкам, постояла секунду в нерешительности и шагнула в пустоту. Ее отчаянно тянуло посмотреть вниз, хотя инстинкт самосохранения подсказывал, что этого делать нельзя. Но бороться с желанием взглянуть на корабль сверху было невыносимо. Она покрепче взялась за трос и… От того, что она увидела, ее руки невольно разжались, и девушка повисла на креплении.

Верхнюю палубу, над которой проходил трос, окутывали клубы дыма — как будто только что все шестьдесят четыре пушки выстрелили, салютуя кому-то неведомому. Бока галеона, скрытые дымкой, казалось, пришли в движение — по ним что-то грузно переваливалось, ползало, скакало. Сквозь дым Малин видела, как пасть льва на носу “Васы” оскалилась… Мачта, по направлению к которой скользила Малин, уже ходила ходуном — теперь не было сомнений в том, что это она раскачивала трос. Как будто древние темные силы, дремавшие в недрах корабля, вырвались наружу…

Собрав в себе остатки воли, девушка снова ухватилась за трос и стала понемногу тянуть его на себя — пока через несколько рывков ее не подхватил Йен. Вниз уже была спущена веревка, по которой теперь предстояло спуститься. Взявшись за мачту обеими руками, Малин нашла в себе силы еще раз взглянуть на палубу — бесформенная жуть, праздновавшая там свою победу, стала плотнее, гуще и теперь закрывала собой весь обзор. Но отступать было поздно — Малин перевалилась через край корзины и заскользила вниз, в Хель[13], в саму преисподнюю.

Она пропустила момент, когда по тросу в смотровую корзину мачты перебрался Симон — сейчас он уже стоял рядом с Йеном, едва помещаясь рядом с ним на крохотном пятачке, и готовился спускаться следом за нею. Находясь на середине мачты, Малин подняла голову и увидела, как по тросу неловко перемещается Юхан. Темная шапочка, прикрывавшая его волосы, почти совсем сползла — вот-вот упадет с головы. Девушка отчаянно ругала себя за то, что втянула соседа в эту историю. Он был нужен ей как свидетель их общих галлюцинаций — как будто у бреда может быть свидетель! “Ищи чистую жертву…” Если уж и искать жертву, так это он, Юхан, стал жертвой ее эгоизма.

…Наконец ноги Малин коснулись палубы, и в тот же миг доски со змеиным шипением зашевелились. Стараясь не смотреть на них, она сделала несколько шагов, и под подошвами ее ботинок раздались шелест и хруст — что-то переламывалось под ее ногами, не переставая при этом двигаться само по себе, как будто палуба была оккупирована саранчой.

— Возьмите, пожалуйста, — раздался прямо над нею голос Симона Кольссена, и хранитель протянул ей что-то плоское, завернутое в плотную бумагу. Ах, да, это же доска, из-за которой они здесь! Взяв ее, она заметила, что руки историка сильно дрожат.

— Вы не находите, что палуба под нами слишком ветхая? — спросил он.

— Вам тоже так показалось? — с трудом переспросила Малин.

Тот кивнул. Малин не знала, видит ли сейчас Симон то, что видит она, но его вопрос, подтвердивший реальность ее страха, подействовал на Малин ободряюще. Она огляделась вокруг. Дым, чудившийся ей сверху, рассеялся, хотя слабый серный запах отчетливо ощущался над палубой.

Они стояли на коротких рассохшихся дубовых досках, что окружали основание мачты, образуя нечто вроде крышки люка. Еще две или три такие же дощатые и, вероятно, откидывающиеся поверхности находились рядом одна за другой. Дальше начинались длинные и широкие доски самой палубы — на вид они были более прочными. Но и по ним пробегали трещины, а кое-где топорщились отсохшие щепки. Ими, наверное, и объяснялся неприятный хруст под ногами.

Вскоре на палубу спустился Юхан, за ним Йен. Симон осторожно приподнял одну из дубовых крышек — под нею была лестница. Вздохнув, историк первым ступил на нее, и она заунывно застонала, как живое существо. От этого стона Малин вновь почувствовала в своем теле мертвую ледяную тяжесть, и серый клубящийся туман, похожий на пороховой дым, вновь потянулся изо всех щелей.

Через минуту она, спустившись вслед за хранителем, оказалась на оружейной палубе. Что-либо разглядеть здесь было почти невозможно — белесый отсвет, проникавший от носящегося снаружи снега сквозь прозрачные стены музея, попадал сюда лишь бледными пятнами пушечных бойниц. Но включать фонарик было опасно — его луч мог быть виден снаружи.

Юхан и Йен оставались сзади. Симон перемещался по палубе, и каждый его шаг сопровождал все тот же невыносимый хруст. Сколько Малин ни уговаривала себя, что это всего-навсего рассохшееся дерево, ей не удавалось избавиться от подозрительного, опасливого чувства, будто она ступает по большим насекомым. Ей мерещилось, что их щекочущие, царапающие лапки уже касаются ее лодыжек… Чтобы не думать об этом, она попыталась представить, как здесь, под прикрытием верхней палубы, на этих узких лавках когда-то сидели матросы, жевали табак, хлебали гороховую похлебку, запивая ее пивом… Но нет, тут же вспомнила она, этого не было, ведь галеон затонул так быстро…

Воображение девушки уже работало помимо ее воли. Вот они, те, кто не успел спастись — с обезображенными лицами, телами, разбухшими от соленой воды. Они не знают, что погибли. Влекомые подводными течениями, матросы то приближаются друг к другу, то уходят на глубину, в трюм. Один, судя по одежде — бомбардир, похоже, заметил ее… Тяга к женскому телу, забытая за долгих триста лет, просыпается в нем и передается остальным мертвецам — и вот они уже обступают ее, подходя все ближе и ближе…

Еще один трап — и еще одна оружейная палуба. Йен начал спускаться первым, она пошла за ним и, догнав его внизу, на ощупь нашла его руку. Скорей бы спуститься еще ниже, чтобы можно было включить фонарики. Возможно, их свет избавит ее от наваждений. В темноте она не видела Йена, только слышала шелест его шагов чуть впереди себя. Он тянул ее за собой, и они все шли и шли — Малин и не представляла, что корабль такой длинный. Она шепотом спросила его, не пропустили ли они спуск — но он не остановился и не ответил. Тогда она с усилием отняла руку и, пошатнувшись, чуть не упала назад. Она увидела, что стоит у трапа, ведущего на нижнюю палубу, по которой с места на место перебегало пятно от фонарика.

КОНЕЦ

Сердце прекрасной балерины Малин разбито изменой любимого. Пытаясь залечить душевные раны она отдается творческому вдохновению…

И все же в глубине души она мечтает о тихой пристани, надежном мужском плече. Но кто ее судьба — друг, который любит и ждет ее долгие годы, или таинственный незнакомец, внезапно появившийся в ее жизни.