«…Продавщица Зинаида из близлежащего гастронома — стерва такая, что терялись и генералы, и ее коллеги-продавцы — с такими же соломенными «халами» на головах и красными перстнями на огромных руках. Он всегда этому удивлялся. Зинаида эта была дьяволом, всемирным злом: хамка, истеричка и, безусловно, воровка. Причем воровка наглая, циничная, не боящаяся ничего и никого. А вот с его женой, улыбчивой и уступчивой, она замолкала. Останавливалась в секунду, вмиг, едва заметив Зою возле прилавка.
Пыталась даже улыбнуться. Улыбка, конечно, скорее напоминала крокодилий оскал, но она улыбалась! Кивала и улыбалась…»
v 1.0 — создание fb2 Chernov Sergey август 2017 г.
Зоя ушла в понедельник рано утром, едва забрезжил рассвет. Апрельский день обещал быть теплым — уже в семь утра загорелось по-летнему яркое солнце и осветило комнату. Теперь ее комнату — раньше, до ее болезни, эта комната была их общей спальней. Семейной спальней — почти тридцать пять лет.
Когда Зоя окончательно слегла, Александр переехал в комнату сына, которую по привычке все еще называли «детская».
Переехать туда, в детскую, его попросила она.
Согласился он сразу и, кажется, с облегчением — совместные ночи были уже тягостны и безнравственны, что ли… Он не спал, она мучилась. Зачем? К тому же человеком Зоя была рациональным, без всяких лирических глупостей и обид — другая бы точно обиделась: сбежал от больной жены.
Но — не она. Конечно, он теперь высыпался. Это было необходимо — предстоял обычный долгий и трудный день. И еще много долгих и трудных дней, похожих друг на друга, как бусинки одного размера, плотно посаженные на нитку.
Спустя три года в голове, как короткая молния, вспыхивала фраза, которой он невыносимо стыдился. Казалось бы, что было такого необычного в ней, в этой фразе? Обычная фраза, житейское дело: «
Кошмарная фраза, ужасная фраза. Невыносимая в своей правдивости и определенности. А в их случае — особенно. В случае, когда медленно, по миллиграмму, по миллиметру, по секунде уходит дорогой тебе человек. Кончается, иссыхает, словно из него испаряется жизнь.
Оправдывал себя тем, что Зоя отмучается. Да-да, именно она! При чем тут он? Он-то сладит, привыкнет. Честно говоря, к этой мысли он уже приноровился.
Но, положа руку на сердце, он и сам чувствовал, как и из него уходят жизненные силы, словно пересыхает от густого и долгого зноя земля. Он тоже слабел. Усталость, возраст.
Но разве сравнишь? Ему, по крайней мере, было не больно.
Странно, думал он. Его жена всю жизнь была легким человеком. Наилегчайшим просто. Зоя ладила со всеми, он и припомнить не мог даже какой-нибудь мелкий бытовой конфликт. Даже с его родней — матерью и сестрицей — ухитрялась поддерживать дипломатические отношения. А уж характеры там были… Не приведи боже.
Однажды он слышал, как сестрица ехидно и едко сказала матери:
— А ты личной жизнью сына и невестки займись, поучаствуй! Им поуказывай, с ними поспорь! Оставь меня наконец в покое! Или хотя бы дай передохнуть!
Ответ матери его удивил еще больше, чем гневная и, наверное, справедливая речь сестры.
— А с ними неинтересно! — засмеялась мать. — Шурка вообще неконфликтный. А Зоя такая пресная и спокойная. О чем с ней спорить, к чему прицепиться?
Это, конечно, была шутка, матери вполне хватало участия в жизни дочери. Тем более что жизнь эта была бурная, непростая и действительно неудачливая. А у невестки и сына — размеренная и спокойная. Обычная счастливая семейная жизнь — ничего интересного.
Но Александр удивился и подумал, что это чистая правда! С его женой не то что поругаться было сложно — невозможно было даже поспорить.
Зоя не поддавалась на провокации, которые он, пребывая в плохом настроении, ей иногда устраивал.
«Удивительно легкий характер, — в очередной раз думал он. — Как же мне повезло».
И самое главное — Зоя ни разу не пожаловалась ему на его родню. А ведь могла бы! Ох, сколько бы женщин на ее месте сладостно бы копили, взращивали, удобряли и окучивали эти обиды! Но — не она, его Зоя. Он удивлялся этому, восхищался и был безгранично ей за это благодарен. Все ее любили — соседи, коллеги, случайные знакомцы на курортах, женщины, рожавшие с ней «сто лет назад», тетеньки, лежавшие с ней в больницах.
Продавщица Зинаида из близлежащего гастронома — стерва такая, что терялись и генералы, и ее коллеги-продавцы — с такими же соломенными «халами» на головах и красными перстнями на огромных руках. Он всегда этому удивлялся. Зинаида эта была дьяволом, всемирным злом: хамка, истеричка и, безусловно, воровка. Причем воровка наглая, циничная, не боящаяся ничего и никого. А вот с его женой, улыбчивой и уступчивой, она замолкала. Останавливалась в секунду, вмиг, едва заметив Зою возле прилавка.
Пыталась даже улыбнуться. Улыбка, конечно, скорее напоминала крокодилий оскал, но она улыбалась! Кивала и улыбалась:
— Ой, Зоечка Иванна, вы!
Радовалась ей, как первой любви. Очередь замирала.
А «Зоечка Иванна», ласково улыбнувшись, интересовалась делами крокодилицы: как старенькая мама, как сынок?
Очередь, громко и тревожно сглатывая слюну, с дрожью в ногах наблюдала за этой сценой. Не дай бог, что-нибудь пропустить! Вот, например, когда Зинка выльет черпак сметаны на голову этой смелой Зоечке Иванне.
И никто и не замечал, что за этим душевным разговором крокодилица Зинка ловко заворачивала в хрустящий пергамент постную ветчину, серединку, не «попку», «Любительской», кусок «Швейцарского» — тонкая восковая корочка с одной стороны, а не с трех. И, воровато оглянувшись и наклонившись под прилавок, двигала ногой бидон со сметаной «для своих» — то есть не разбавленной молоком или, того хуже, водой.
Зоя Иванна благодарила крокодилицу и желала «всего самого-самого! Главное — здоровье, Зиночка! А все остальное — приложится!».
Зина молча кивала и, как завороженная, провожала «подругу» немигающими крокодильими глазами. Очередь молча следила за обеими. Наконец Зина приходила в себя, начинала злобно вращать глазами и открывала ярко-малиновый рот, полный золотых зубов. Очередь привычно вздрагивала и готовилась к бою. Начиналась
Улыбка у Зои была замечательной — открытой, широкой, бесхитростной, доброжелательной, белоснежной. Когда она улыбалась, на щеках у нее появлялись очаровательные ямочки. От Зоиной улыбки, кстати, немного робкой и беззащитной, люди терялись, теплели, добрели, смущались и радовались. «Сильное оружие», — смеялся он.
Александр тоже очень любил эту улыбку, которая отражала всю Зоину суть — человеком она была милым, спокойным, доброжелательным и совершенно бесконфликтным. Не жена, а подарок небес. Дорогой подарок, он это отлично понимал. А уж когда оглядывался по сторонам… Эх, думал, бедные мужики! И как они справляются со своими Зинаидами и прочими крокодилами?
Мать его была человеком резким — всю жизнь считала себя правдолюбкой и очень этим гордилась. А кому нужна была ее правда, собственно говоря? Люди не хотят знать о себе правду, да и об окружающих зачастую тоже. А мать лепила правду-матку в глаза. Недобрый был у нее язык, ядовитый. «Ядовитый плющ», — смеялась сестра, тоже, кстати, далеко не ангел: острый язычок переняла от маман, плюс к этому добавился сварливый характер, вечные ко всем претензии, капризность и мнительность. Избалованная, она с трудом примирялась с действительностью. Тем самым, конечно, усложняя свою женскую судьбу.
В тот день, когда он привел домой Зою, объявив ее своей невестой, домашние уже заранее были «в настрое». Хихикали и шипели: «Ну можем себе представить, кого он приведет!»
А его тихая Зоя покорила их сразу — через какие-то полчаса они сидели друг напротив друга, увлеченные обычной женской трепотней, и, кажется, смотрели на нее почти с нежностью и любовью.
Первые три года жили у него, в квартире его родителей. Прекрасная, надо сказать, была квартира. Ах, как жалко было оттуда съезжать! Но он понимал: его молодой жене все дается не так-то легко. Да и хозяйкой побыть хочется — женщина.
И эти три года совместного проживания не были омрачены ни одним скандалом, ни одной взаимной обидой. Квартира на «Динамо». Туда, на «Динамо», его, трехлетнего Шурку Краснова, привезли из коммуналки на Цветном, у старого цирка. Он помнил огромные жестяные тазы в темной ванной с облупленной плиткой, кухонный чад, капустный кислый запах, к которому примешивались запахи подгорелой каши и молока. В Первомай накрывали на общей кухне стол — точнее, сдвинутые столы, уставляли их разновеликими шаткими мисками и мисочками со всяческой снедью — от каждой хозяйки по способностям. Помнил пирожки с вязким и темным повидлом, липнувшим к зубам, их пекла, точнее, жарила в масле на огромной чугунной сковороде Паша-хромоножка. Глухонемая и добрая Паша, потерявшая в войну трех сыновей.
Помнил он и Риву Исааковну, фронтового хирурга, вдову, потерявшую на войне глаз, — затянутую в серый потертый халат, с клочковатой седой стрижкой, с вечной папироской в прокуренных и желтых зубах, сухую, с жилистыми, мужскими руками необычайной силы. Именно Рива открывала самые неоткрываемые банки и пробки, когда не справлялись мужчины. На кухне она бывала коротко — сварит овсянку, и к себе. К ней ходил
Еще были Галушки — симпатичные, пухлые и одинаковые Галушки — мать, отец и три дочери, Ганка, Оленка и Сонька. В младшую, Соньку, он был влюблен еще с тех пор, когда они на пару сидели рядом на горшках в коридоре.
Галушки варили борщ — и ничего другого. Старый борщ кончался и начинался новый. «Та другогу и не едять! — смеялась Галушка-мать. — Жруть три разу на дню, борьщ, борьщ, борьщ! Ну и еще сало!»
Сало Галушка солила сама: приносила кусок жирной свинины, натирала солью и перцем, тыкала в мякоть, как семечки, острые дольки чеснока, заворачивала в чистую тряпицу и засовывала между рамами — доходить.
Иногда сало воровали. Галушка принималась горько плакать: «Зачем же воровати? Я шо, и так не дала б? Да шо у вас народ за такой, у вашей Москве?»
Галушек «пригнали» из Полтавы, где «все у них було» — «коровка, бычок, порося и хорошая белая хатка». А речка какая! Синяя вода, прозрачная — пили из нее! Солнышко доброе, люди добрые. А какие сады! Вишня цветет — как невеста! Поля, огород и простор — вольница! Мужа Галушку повысили «через партию», по словам его жены. Но кажется, это их радовало мало. «Тута, — Галушка принималась плакать, — тута у вас мрак и темно».
Свою комнату он помнил плохо — темные обои и вечное недовольство матери: «переклеить, переклеить!» А отец отнекивался: «Скоро дадут квартиру, Вера! К чему здесь разводить?» Мать раздражалась и, кажется, мужу не верила.
Но квартиру дали! На «Динамо», огромную, как им, особенно ему, казалось. Три комнаты, два балкона. А кухня какая! Но мать опять была недовольна: трогала стены, дергала рамы, терла на пальцах осыпавшуюся краску и хмурила лоб: «И вообще здесь выселки, до центра не добраться». Отец вздыхал и обижался. Любимая присказка: «Тебе, Вера, не угодишь!»
В этой квартире прошла его детская, юношеская жизнь, а потом еще пара лет и жизни зрелой и даже семейной.
Он помнил, как гонял на трехколесном велосипеде по коридору, а сестрица капризным голосом орала на него и жаловалась матери: «Мама! Этот попортит весь паркет!»
За него заступался отец: «Оставьте ребенка в покое!»
Но когда отец уходил, кататься ему не разрешали. Да он и не спрашивал, все понимал.
Недолго отец радовался новому жилью — умер через два года от инфаркта. Начались неприятности на работе — отец служил в Метрострое, на большой должности. Ну и сгорел, как говорила мать, сгорел на работе.
Александр помнил похороны отца: черный с малиновым гроб, крышка с какими-то рюшами, огромные венки с черными с золотом лентами и множество незнакомого народу, будто на демонстрации. Дверь в их квартиру была раскрыта настежь.
Народ тек, словно река, на долю минуты останавливаясь около матери, сидящей на стуле и укутанной в большую черную шаль.
На соседнем стуле сидела сестра, а он стоял рядом. Сестра крепко держала его за руку.
Еще он очень хотел есть и рвался на кухню, откуда шли разные запахи и где молча крутились незнакомые женщины в темных платьях и в маминых фартуках.
Но сестра цыкнула на него, когда он попытался вырвать руку, и глянула зло:
— Стой, я тебе говорю! Ты что, не понимаешь?
Нет, он понимал. Понимал, что отца больше нет и что в доме большое горе. Что плачет мама и плачет сестра. И все говорят какие-то слова утешения, от которых мама плачет еще сильнее, еще громче. Но есть очень хотелось, потому что завтраком его никто не покормил, не до этого было. И что он мог поделать? Да, только терпеть. На кладбище его не взяли — чему он был, честно говоря, несказанно рад.
В доме оставались мамины подруги. Они говорили шепотом, бесшумно двигались, без спросу открывали шкафы, доставали скатерти и «гостевую» посуду и совсем не обращали на него внимания, будто его и не было.
Тогда он сам проник в кухню и схватил там что-то с тарелки — кажется, это был кусок курицы. Рванул к себе в комнату и там, придерживая спиной дверь, проглотил ее в одно мгновение. Сердце сильно колотилось, и ему казалось, что он сделал что-то ужасное.
После смерти отца все стало плохо. Денег не хватало — мать, не работавшая несколько лет, устроилась в патентное бюро, но платили там мало, а запросы, по словам матери, остались большими.
При отце было все — продукты из «заказов» в шуршащей бумаге, от масла до черной икры. Машина с водителем. Большая зарплата. Ателье, куда не попадали «простые смертные, а только жены начальников». Именно там мать шила платья, блузки, пальто и даже шубу, черную блестящую шубу из каракуля, которой очень гордилась.
Сестра училась в седьмом классе. Он пошел в первый. Жили теперь скромно — мать умоляла его завтракать и обедать в школе — в их домашнем холодильнике было «более чем скромно». Пропала твердая колбаса, жестяные баночки с икрой, шоколадные конфеты и многое другое. Зато появились плавленые сырки, а он их любил больше, чем все остальное.
По отцу он почти не скучал, забыл его быстро — детская память коротка. Просто помнил, что
Зато теперь у него была своя комната. Не общая с сестрой, а своя — бывший кабинет отца.
К сестре, пока мать была на работе, приходили подружки. Они плотно закрывали дверь в ее комнату и о чем-то шептались. Ему было интересно, и он пытался подслушать. Но сестра, словно чувствуя это, резко открывала дверь, которая била его по лбу. Он показывал ей кулак, краснел от обиды и злости, прятался у себя.
Именно там, у сестры, он впервые и увидел Тасю. И эта любовь протянулась на долгие годы — с его раннего отрочества лет, наверное, до тридцати. Эта любовь украсила его жизнь, усложнила, перемешала и перепутала ее. Но он не пожалел об этом ни одной минуты.
Смутился он сразу, как только увидел ее. Тринадцатилетний паренек и почти взрослая девятнадцатилетняя студентка.
Ах, как же она была хороша! Плод воспаленного юношеского воображения в чистом виде — изящная, хрупкая, с непослушной копной волнистых пепельных волос, легкие прядки и локоны все время норовили вырваться на свободу, освободиться из-под гнета шпилек, из-под плена шапочки или платка.
Милый курносый, в редких и бледных веснушках нос, серые глаза в темных и густых ресницах. «Тася, Тася, — шептал он по ночам. — Я буду любить тебя всю жизнь! И ты будешь моей!»
Мальчишка, дурак…
Он постоянно караулил, когда она придет к сестре. Пропускал кружки и прогулки, сидел на кухне, затаив дыхание и поглядывая в окно: именно оттуда, из кухни, был прекрасный обзор.
Тася приходила часто — потом он узнал, что жизнь ее дома, в семье, была почти невыносимой: лежачая бабка со скверным характером и издерганная отцовскими изменами мать, папаша то уходил к новой жене, то появлялся дома, как в отпуск. А наивная и несчастная мать ждала его и надеялась, что этот отпуск будет последним.
У Красновых, в огромной и просторной квартире, где было не то чтобы шикарно, но все-таки сытно и вкусно — мать была кулинаркой отменной, — за чашкой чая с яблочным пирогом да за задушевными кухонными разговорами Тася оттаивала душой. В этом доме ей было хорошо и спокойно. А маленького Шурку, смущенного, разглядывающего ее с широко раскрытыми и восторженными глазами, она просто не замечала. До поры не замечала. Но — до этой поры было еще далеко.
Она скидывала в прихожей свои короткие сапожки, старенькое пальто, оправляла перед зеркалом непослушные волосы, одергивала клетчатую юбочку и темный свитерок и только тогда, словно только заметив его, кивала.
— А, Шурка! Привет! — И тут же исчезала в недрах сестриной комнаты, прикрыв за собою дверь.
А он стоял в коридоре, уткнувшись носом в облезлый песцовый воротничок ее изношенного пальто. И снова отправлялся на кухню — девицы спустя полчаса непременно шли пить чай или кофе.
Сестра злилась:
— Шурка, иди к себе! Что это за новости — делать уроки на кухне?
А Тася ее останавливала:
— Людка, не злись! Ну, пусть посидит малец! Кому он мешает?
В груди бухало колоколом: «Малец», «Кому он мешает».
Он краснел, злился и в эту минуту почти ненавидел ее. «Ну, подожди! Я еще вырасту! И я тебе… Покажу!»
Шурка утыкался в тетрадь, а девицы, тут же позабыв о нем, продолжали щебетать, изредка поглядывая в его сторону — не слышит ли? Не прислушивается? А он делал равнодушный вид: «Да пошли вы со своими сплетнями! Знаю я вас, девиц». И смешно оттопыривал губу в знак презрения.
Иногда Тася оставалась у них ночевать. Однажды он столкнулся с ней с утра у туалета. Смутился страшно, до горящих бордовых ушей. А она, широко зевнув, в ночной рубашке и босиком, растрепанная и чуть припухшая, равнодушно прошла мимо него — не смутившись ни капли, даже не запахнув наброшенный халат. Зевнула и слегка махнула рукой:
— А-а-а, Шурка! Привет.
Дверь в туалете защелкнулась, и он услышал, как через пару минут раздалось урчание сливного бачка.
Он был разочарован. И даже обескуражен. Она как все остальные? Так же ходит в туалет, чистит зубы, сплевывая порошок в раковину? Сморкается! Господи, вот это да. Ковыряет в носу? Нет, вот это совсем невозможно! Она же фея. Принцесса. Сказочный эльф. А эльфы в носу не ковыряют! Разве она простой человек, которому присущи все эти довольно гадкие моменты обычной, естественной, неприукрашенной жизни? Нет, нет! Такого не может быть! Все это не про нее. И думать забудь!
И он снова любил ее с прежней силой. Да нет — еще больше, еще сильней.
Боялся, зная характер сестрицы, — не дай бог, поссорятся, разбегутся! Людка — стерва отменная, как говорит даже мама. Сколько у нее было подруг? Вот именно! И где они, эти подруги? А здесь… Не дай бог! Тогда Тася исчезнет, исчезнет из его жизни навсегда. И тогда он… просто умрет.
Шурка подолгу рассматривал себя в зеркале — ничего хорошего, совсем ничего! На лбу горели прыщи, по-дурацки топорщились волосы. Нос казался огромным, просто один нос на лице. А руки… Он сжимал хилые бицепсы — дерьмо, а не бицепсы. Решил подкачать — записался в бассейн и на бокс.
Однажды они с Тасей оказались в квартире вдвоем: мать была на работе, сестра еще не вернулась из института.
— Людки нет? — удивилась Тася, причесываясь перед зеркалом.
Он мотнул головой.
— Не-а, еще не пришла. Может, чаю?
Голос срывался.
— Чаю? — задумалась Тася. — А сделай-ка мне, Шурка, бутерброд! Я страшно голодная!
Обрадовавшись, он кивнул и рванул на кухню. Открыл холодильник и увидел баночку красной икры, наверняка припрятанную матерью на праздник — через неделю были ноябрьские. Подумав минуту, схватил баночку, не думая о последствиях, точнее, ему было на них наплевать.
Вспорол ее и щедро и густо стал мазать на хлеб. Тася вошла на кухню, увидела бутерброды и удивилась:
— Ух ты! Ничего себе, а? А нам не влетит?
Он небрежно отмахнулся:
— Да ладно, подумаешь! Купим еще!
Громко сглотнув слюну, Тася принялась жадно есть. Минут через сорок появилась сестра. К тому времени бутерброды были съедены, а ополовиненная баночка припрятана в самый дальний угол холодильника — в овощной ящик.
Преступление было обнаружено дня через два, когда мать взялась варить борщ и полезла за свеклой. Крик стоял… Хорошо, сестрицы не было дома — тогда бы ему досталось вдвойне! Но пережили. Взял все на себя.
— Мам, так захотелось! Просто сдержаться не мог, ты уж прости. А остальное вам с Людкой! А я больше ни-ни!
На праздник мать отварила яйца и положила в них остатки икры — укладывала ложечкой и вздыхала. Но больше не сказала ни слова и ничего не рассказала дочери. Кажется, она тоже боялась Людкиного гнева.
Шурка понимал: открываться в своих чувствах ему еще рано. Вот лет в шестнадцать-семнадцать, когда наконец он подкачает руки — уже сейчас заметно, кстати! И когда пройдут эти дурацкие прыщи. Пройдут ведь когда-нибудь!
А однажды услышал, как мать и сестрица шептались на кухне. Замер в коридоре, неслышно притормозив, — это было давно отработано.
— Сама виновата! — настаивала сестра. — Нет, ты мне ответь, ее что, кто-то неволит? Добровольно ведь! Идет на костер добровольно!
— Да что ты понимаешь! — грустно ответила мать. — Не всегда можно справиться с чувствами. Не всегда, Люда! Это ужасно, да. Но это и счастье великое — такое испытать, понимаешь?
Сестра опять возмутилась:
— Мама, о чем ты? Какое же счастье? Там горе одно! И никакой пер-спе-кти-вы! — по слогам проговорила она. — Никакой, понимаешь? Двое детей и карьера! А он карьерист, ты мне поверь! Не из тех, кто сломя голову и в омут, ты понимаешь? А она будет страдать. И, кстати, после этого аборта, да еще и с такими осложнениями неизвестно, родит ли она вообще. И что на выходе? Ему одни удовольствия, а ей — одно горе! Да и вообще, мне, мам, кажется, что он отменная сволочь.
«Карьерист. Двое детей. Жена. Неудачный аборт. Родит ли вообще. Отменная сволочь» — эти слова вертелись у него в голове. Получается, что это все — о его Тасе?
Она влюблена. Нет, не так. Она сгорает от любви к женатому человеку, у которого двое детей и карьера. И еще… Она, его Тася, сделала аборт. Неудачный аборт от того мужика. Господи, слава богу, она жива! Он где-то слышал — от
— Осподи боже! — приговаривала тетя Паша. — Спаси и сохрани!
Тася пришла к ним спустя неделю после подслушанного Шуркой разговора. Он, принимая ее пальтишко, боялся поднять глаза.
Тася сразу прошла в Людкину комнату, на этот раз не задержавшись у зеркала.
Мельком — а он глянул на нее именно мельком — заметил, что она очень бледна. И еще, что ее пушистые и блестящие волосы как-то сникли, потускнели, пожухли, словно увяли.
И из Людкиной комнаты в этот день не раздался ни один, даже самый скудный смешок. Слышались только шепот и плач.
В Людкиной жизни тоже бурлило. Шурка улавливал какие-то секретные сведения по обрывкам ее разговоров с матерью. У сестры тоже случилась любовь, и как-то эта любовь наконец обнаружилась. Его звали Витольд — рослый красавец под два метра, спортсмен и плейбой. Он и стал Людкиным первым мужем. Сестра смотрела на него во все глаза, по словам матери — ему в рот.
Витольд был туповатым и нагловатым. Себе он при этом казался крайне остроумным — травил дурацкие и пошлые анекдоты, заливаясь тонким, «женским» скрипучим смешком.
Людка, конечно, все понимала и его стеснялась. А мать страдала. И, кажется, ненавидела зятя, все время шептала сестре, что он их объедает. Ел он и вправду ужасно много — казалось, что чувство насыщения ему незнакомо. А после обеда или ужина мог и рыгнуть. «Удав», — с возмущением говорила мать.
— Ах, простите! Пардон! — юродствовал он, видя опрокинутое лицо жены и брезгливую гримасу тещи. — Пардон, говорю! Так вышло! Все ж мы люди, человеки, — хохотал он.
Людка молча вставала из-за стола и принималась греметь посудой. А мать уходила к себе.
— Вот точно не человек, а свинья, — бормотала она, — и еще — редкостный хам.
Шурка на своего шурина внимания не обращал — есть человек, нет. Не уважал его, это и понятно. Так, пыль под ногами, таракан, букашка — не больше.
Тася в то время заходила к ним редко — ссылалась на больную бабку, которая все еще жила и продолжала портить и без того кошмарную жизнь.
Года через два Людка, слава богу, выгнала этого Витольда. Мать, конечно, в стороне не осталась.
После Людкиного развода Тася опять стала часто у них бывать, чему Шурка, естественно, был несказанно, просто по-сумасшедшему, рад. Казалось, Тася немного отошла от своего горя. Но настроение у нее было по-прежнему неважное и неровное. То она смеялась, то вдруг начинала грустить. Что происходило в ее жизни? Знать он не мог, а спрашивать у сестры было неловко. Да и после развода Людка, по словам матери, словно взбесилась окончательно, постоянно попрекая мать в том, что та во всем виновата.
Позже, думая о Людкиной судьбе, Александр стал понимать, что доля правды в этом была: мать всегда принимала самое непосредственное участие в жизни дочери.
Вообще, отношения у них были странные, то они ругались до крика и взаимных оскорблений, то принимались страстно, словно пылкие любовники, мириться — с громкими слезами, жалостью друг к другу, с мольбами о прощении и бурными объятиями.
Со временем он возмужал, появились и бицепсы, и трицепсы — старания не прошли даром. Исчезли прыщи и вся эта нелепая подростковая атрибуция. Даже нос, его крупный, отцовский нос, как-то ловко и ладно встал на свое место.
Он видел, что стал не только вполне нормальным, но и даже симпатичным. Ей-богу! Даже сестрица, тоже ядовитый плющ, однажды, задержавшись на нем взглядом, с удивлением сказала:
— Надо же! А Шурка наш стал вполне себе ничего! Прямо мужик из него вылупляется. Ох, скоро девок будем гонять, а, мам?
«Какие там девки!» — подумал он тогда. Хотя замечал, если честно, что девицы стали и впрямь на него заглядываться. Только не нужны были они ему, все эти девицы. Он по-прежнему любил Тасю. Нет, не по-прежнему — еще сильнее.
Теперь Тася появлялась у них совсем редко — студенчество кончилось, их с Людмилой пути разошлись — все понятно, наступила другая жизнь. Но созванивались они все еще регулярно. Людмила тут же скрывалась в своей комнате, с трудом протаскивая телефонный шнур под дверь.
— Не хочу, чтобы мать слышала! — шептала она подруге.
Смешно! Как будто она что-то скрывала от матери, точнее — пыталась скрыть. Ну а если и пыталась, то не больше, чем на пару дней — тайны Людмила хранить не умела, да и их отношения с матерью этого и не предполагали — они не могли жить друг без друга, дышать. Тухли без скандалов, без взаимных предъявлений претензий и обид. Не могли жить без своих страстных и громких примирений, не могли долго таиться друг от друга. Они остро нуждались друг в друге. Однажды, когда начался очередной скандал, Людмила бросила матери в лицо:
— Лучше бы ты
«Тогда? — вздрогнул Александр. — А разве вообще было когда-нибудь после смерти отца это «тогда»? Или я что-то пропустил? Пропустил из-за того, что меня всегда, уже целую кучу лет, волновала только Тася?»
Но у сестры все же спросил, что та имела в виду.
Людмила раздраженно ответила:
— Да ничего примечательного! Алексей Алексеич к ней сватался через два года после смерти отца.
Александр помнил этого Алексея Алексеевича — заместитель отца, хороший и крепкий мужик, кажется, вдовец без детей.
— А что мать? — осторожно спросил он, боясь почему-то услышать правду.
— Да ничего! Ты что, нашу мать не знаешь? Послала его далеко и надолго. Вот и все. А ведь мужик он был неплохой. Жила бы себе и радовалась. По крайней мере, меня бы освободила от своей тирании. Может, тогда бы и у меня что-нибудь вышло.
«Вряд ли, — подумал он. — У Людмилы поразительная, уникальная способность вляпываться в очередное дерьмо. Закон граблей с ней не работал. Может, такая судьба?»
Сестрица без конца выходила замуж — один мужчина сменял другого. В основном это были гражданские браки, но случилось и три законно зарегистрированных. Людмиле были важны все атрибуты — поход в загс, покупка очередного свадебного платья, замысловатая прическа, свадебное путешествие — вот уж совсем смешно! Именно так она обозначала эти поездки: «Мы едем в свадебное путешествие». Ну и, разумеется, пир в ресторане! Ресторан снимался известный и знаменитый — не только своей кухней, но и бешеными ценами. Главное, чтобы был пафос: бархатные гардины, накрахмаленные скатерти, хрустальные фужеры и важный, напыщенный, как индюк, метрдотель.
И, конечно, оркестр. Тоже атрибут важного и пышного события. Такая вот, последняя свадьба состоялась у нее после сорока. Ах, как Людмила была смешна с пышным начесом, в бесконечных рюшах, в белоснежных туфлях на немыслимой и неустойчивой шпильке. Грохнулась на парадной мраморной лестнице в «Праге» — и стыдно и смешно.
Конечно, каждый раз она наивно надеялась, что вот это уж точно в последний раз! И, потерпев очередной крах, пережив кратковременную депрессию, снова устремлялась к счастью. Наверное, это было нормально. Детей Людмила не родила — боялась или чувствовала, что на этот раз опять ненадежно? Кто знает.
Александр все видел и понимал — мать, что называется, руку к этому делу прикладывала. Ситуацию она чувствовала всегда превосходно, и у нее были свои методы, свои способы влияния. Например:
— Люда, обрати внимание, как он отвратительно ест. Нет, ей-богу! Я не могу сидеть рядом. Если не возражаешь, я буду обедать одна. А сколько он ест! Ему надо срочно провериться на глисты!
— Какие глисты, мама? Ты совсем обалдела! — принималась возмущаться сестра. Но через какое-то время задумывалась.
Питаться отдельно? Тоже несусветная чушь!
Сестра, разумеется, возражала:
— Как это так? Мы же семья!
Но цель была достигнута — она принималась обращать внимание на то, как ее супруг ест. А действительно, мама права! Причавкивает, крошит хлеб, хлюпает, стучит ложкой по стенке стакана. И ковыряет спичкой в зубах! Ах да! Еще и цыкает после еды. И правда невыносимо. Теперь аппетит был безнадежно испорчен. Да и настроение тоже. И отношение к мужу постепенно менялось — мужлан, деревенщина, хам. После нескольких замечаний начинался скандал, и в один прекрасный день этот мужлан и деревенщина собирал чемодан и хлопал входной дверью.
Людмила принималась рыдать. Мать искренне удивлялась:
— Ты по кому плачешь, детка? Я искренне не понимаю! Лично мне кажется, что ты освободилась от страшной обузы! Ведь с ним даже в свет не выйти — сплошной позор!
Свет. Какой там свет, боже мой! Редкие походы в кинотеатр, еще реже — в театр. И несколько раз в год поход в гости, в основном к престарелой родне.
Следующий вариант отваживания очередного мужа выглядел так:
— Люда, а что,
Людмила снова спорила и снова начинала «прислушиваться». И вправду ничего не читает! И даже новости ему не интересны! Все же мужики интересуются событиями в мире, а этот приходит с работы, поест и — в кровать. Выходит, что мама права? Опять мама права? И она начинала мужа экзаменовать и при этом без конца интересоваться: «А тебе что, это неинтересно? Тебе вообще ничего не интересно? Ты вообще живешь для чего? Спать и есть?» Муж орал во весь голос: «Не нравится? Такая образованная, да? Ну и ищи себе ученого! А я останусь таким, какой есть!» Прощальный аккорд.
— По кому плачешь? — презрительно хмыкала мать. — По этому тупому ничтожеству? — И саркастический смех.
Какой-то муж был «жаден до невозможности, как с таким жить?».
Тут же ему была выдана кличка Гобсек. «Как твой Гобсек? Поел? Где твой Гобсек? А, на работе? Ты собралась в отпуск с этим Гобсеком? Интересно! Ха-ха! Тогда копи на мороженое — он тебе точно не выдаст!»
Капля камень точит. Да и Людмила была из поддающихся, зависящих от чужого мнения. Да и мать, безусловно, всегда верховодила и была для нее первейшим авторитетом.
Следует ли продолжать, что кто-то из мужей был потенциальным алкоголиком, хотя выпивал всего ничего. «Но все впереди! — удрученно вздыхала мать. — Сама все скоро увидишь! Да и наследственность… Отец у него, кажется, пьяница?» Еще один слишком часто навещал своего сына из первой семьи. «Носил туда деньги. Так много? — удивлялась мать, выпытав у дочери размер суммы. — Нет, это какой-то кошмар! Все туда, все! А что тебе остается? Теперь я понимаю, почему ты три года в старых сапогах! Терпимица ты моя, бедная девочка».
И «терпимица», конечно же, вскоре начинала возмущаться: «Сколько можно! Ты тащишь все туда! Чувство вины? Да мне наплевать на твое чувство вины, когда у меня текут сапоги!»
Было понятно — ни один зять матери не угодит. Цель была одна — остаться с дочерью наедине. Ревность или безграничный эгоизм? Скорее всего, второе. Мать боялась остаться одна, потому что какой-нибудь из Людмилиных мужей, порезвее и поумнее, мог вполне увезти ее из родительского дома. Или куда хуже — потребовать размена квартиры. Вот этого мать допустить не могла.
Оставшись с дочерью наедине, она снова становилась счастливой, оживленной и радостной. В те дни они не ругались, наоборот, мать крутилась вокруг Людмилы, угождала по-всякому — пекла торты, покупала обновки.
Людмила сначала злилась и винила мать. А потом успокаивалась и в душе соглашалась с ее словами: «Доченька, разве нам плохо вдвоем? Безо всяких там…»
Оставшись вдвоем, не надо было терпеть плохое настроение, капризы, бесконечные просьбы, грязные носки под кроватью, храп по ночам и чужих детей.
И вправду, хорошо ведь! Выходит, что мама права? Мама подает, мама стирает, мама готовит. А она, Людмила, может капризничать от души, дуть губки, демонстрировать настроение и требовать, требовать. Может улечься на диван и пялиться в телевизор. Может не чистить туфли и не гладить юбку. В воскресенье спать до обеда. Сидеть допоздна у подруги.
И как хорошо с мамой на море! Никто не пьет пиво, не играет в карты на пляже и не стремится каждый день в шашлычную, где невыносимо воняет жирным дымом и кислым дешевым вином.
С мамой, и только с мамой, можно неспешно прогуливаться по набережной, сидеть в кафе-мороженом. Часами разглядывать в магазинах юбки и колечки, не слушая фырканий и шипения в ухо.
С мамой можно было бесконечно читать по вечерам, и никто не потребует выключить свет с бесконечным «я хочу спать!».
С мамой можно сколько угодно лежать на пляже, потому что никто не дергает: «Я хочу есть! Тебе что, непонятно?»
Не надо стоять в бесконечных очередях в жутких столовках, где пахнет мокрыми тряпками, а ложки и вилки покрыты застывшим жиром.
А если захочется есть, мама достанет из пакета вымытый виноград, сладкие персики, душистые груши и свежие бутерброды — свежий бублик и местный белый солоноватый сыр. Красота!
Да и хватит с Людмилы страстей, душевных мук, предательств. Наелась досыта, все. Она наконец научилась ценить спокойную жизнь.
Тасе Александр открылся, когда ему стукнуло восемнадцать — решил, что пора. Ей было тогда к двадцати четырем. Замуж она так и не вышла, работала в школе и была по-прежнему несказанно хороша — для него уж определенно!
Теперь он, студент, встречал ее после работы.
Она, конечно, смущалась и просила ждать ее за школой: «Ученики и коллеги, как тебе не понять?»
Он брал ее тяжелый портфель, набитый тетрадями, и они шли гулять. Денег хватало только на пельменную или сосисочную, но их это вполне устраивало. За высоким мраморным столиком, обжигаясь горячими сосисками, макая их в жгучую горчицу, стоявшую тут же, на столе, в стеклянной банке, и запивая все это жидким кофе из котла, они разговаривали обо всем.
Шура рассказывал ей про институт, про последний байдарочный поход по рекам Маньё и Хунге — он тогда был заядлым байдарочником, — про последнюю книгу, которая его особенно потрясла. Про увиденный фильм — «Андрей Рублев» Тарковского. Вот уж талант так талант!
Тася слушала внимательно, перебила только однажды, прервав на середине фразы:
— Шурик! А зачем тебе все это надо?
Он от удивления и волнения глотнул из стакана еще горячий кофе и, чуть не подавившись, глупо спросил:
— Что — это, Тася? Прости, я не понял!
— Ты все понял, не ври! Я про себя и… про нас. Зачем тебе это все? — повторила она. Отведя взгляд и чуть помолчав, тихо сказала: — Разве ты не понимаешь, что это все напрасно? Бес-пер-спек-тив-но? — произнесла она по слогам. — У нас с тобой нет ничего впереди. Нет будущего, понимаешь?
— Почему? — тупо спросил он. — Почему ты так считаешь?
Она сморщилась, словно ее утомил этот дурацкий разговор.
— Да потому, Шура! И не строй из себя дурака! Я тебя старше на тысячу лет! Ты забыл? На целую жизнь, Шура! И в ней столько было дерьма, в этой жизни… А ты еще совсем ребенок, Шурка! Дитя, чистое и непорочное. — И она улыбнулась. — Рядом с тобой должно быть точно такое же дитя — тоже чистое и непорочное! И это будет правильно, Шурик! Справедливо. Потому что так устроена жизнь!
Он ненавидел, когда она называла его Шуриком.
— А если я люблю тебя! — Он хрипло сорвался на крик. — Разве такое не случается? Разве так не…
Она его перебила:
— Случается, да. Но это не для меня. Я так не смогу. Мне будет неловко, стыдно, понимаешь?
— Перед кем?
— Перед собой. Это сначала. А вскоре и перед тобой.
Он стал отчаянно спорить, уговаривать ее, даже настаивать.
Тася молчала, не ответив ему ни разу.
Только когда он заговорил о женитьбе, рассмеялась:
— Замуж? За тебя? Нет, нет, я не про то! Я про другое! Замуж за мальчика, который моложе тебя на шесть лет? Знаешь, как будет все это выглядеть? Нет? Ну я тебе объясню! Засидевшаяся в старых девах взрослая тетка ухватилась за последний шанс! Нет, мне наплевать, что скажут люди! Давно наплевать! Это важно мне, понимаешь? Именно мне! И потом, — она помолчала, — куда ты меня приведешь? — И посмотрела ему в глаза. — К маме и Людке? Или пойдем ко мне? Тебе рассказать, какой там у меня ад? Хочешь послушать?
Он стал ей возражать, снова приводить примеры, настаивать на том, что главное в жизни — любовь. А все остальное — чушь и бред! Какие-то шесть лет! Подумаешь! История знает примеры похлеще! Куда привести — вот уж вопрос! Да вариантов куча!
— Ну например? — усмехнулась она. — Нет, Шура! Вариантов в данном случает нет. Ни одного. Согласна с тобой, главное в жизни — любовь. Видишь, как меня мордой ни тыкали, а все еще верю. Но есть и другое главное! Из чего и состоит жизнь.
Близки они стали примерно через три месяца после бесконечных шатаний по городу — мать и сестра сподобились уехать в Киев к родне. Вот тогда и была у Александра с Тасей неделя почти семейной жизни. Почти семейной — тихой, размеренной, с завтраками и ужинами, с вечерними прогулками в парке, с походами в магазин. И эти семь дней он помнил всю жизнь, считая их лучшими и самыми счастливыми в жизни.
Тася решительно отвергала все разговоры об их дальнейшей жизни. А он упрямо думал: «Ну что ж, подожду! Ждал ведь сколько лет и дождался. Закончу институт, уеду на Север, заработаю. Что-то решу с жильем — в конце концов, разменяем квартиру! Портить жизнь себе я не позволю. Я не Людмила!»
Он был полон оптимизма, светлых планов, наивных надежд. И еще — был полон любви. Захлебывался в любви и нежности к Тасе. Ничего не изменилось, ничего. По-прежнему для него не существовало других женщин. А их было навалом! Студентки кокетливо заглядывали ему в глаза, словно что-то обещая, и загадочно улыбались. Он совершенно спокойно и равнодушно отмечал: «У этой прекрасные ноги. У этой — глаза. А эта — вообще хороша, всем удалась, не поспоришь».
И проходил мимо.
Летом, перейдя на третий курс, он уехал в Удмуртию на заработки. Мечтал купить Тасе новое пальто — старое совсем износилось.
Уехал в конце июня, вернулся в конце августа. Загорелый, окрепший, с мускулистым мужским торсом. Совершенно исчезли признаки юнца — он и сам с удовольствием видел в зеркале настоящего, как ему казалось, мужика и был страшно горд этим. Отрастил бороду — бриться там было несподручно. Борода его, конечно, взрослила.
Мать и сестра ахали и охали, глядя на него. Правда, Людка велела, чтобы «этот дурацкий веник» он тут же состриг.
Но он решил, если не понравится Тасе, то тогда избавится моментально. А Людка и мать тут ни при чем.
Вернулся поздно вечером, звонить Тасе не стал, думал устроить сюрприз. Решил приехать рано утром, чтобы встретить ее перед школой.
Сели ужинать, и он заметил, что мать и Людка как-то странно переглядывались, словно раздумывали, сказать ему что-то или смолчать?
Наконец сестра начала:
— Шур! Тут такие дела… — И она замолчала, посмотрев на притихшую мать, словно ища у нее поддержки.
Та отвела глаза.
— Что? — коротко спросил Александр. — Что у вас еще приключилось?
— У нас ничего, — ответила мать. — Тася вот…
— Что — Тася? — спросил он, не узнавая свой голос, сиплый, тонкий и истеричный.
— Тася… в общем, ее больше нет.
— Как это — нет? — не понял он. — Где нет? Здесь, в Москве?
Обе молчали.
Он заорал:
— Вы что, сошли с ума? Да говорите же наконец! Что значит — нет?
— Тася… погибла, — с трудом выдавила из себя мать. — Точнее, покончила с собой. Повесилась Тася. Вот такие, Шура, дела.
Сестра сочла нужным вступить в разговор:
— Она вообще была странной в последнее время. Хотя она была странной всегда. Да, мам? — Людмила посмотрела на мать, ища у той поддержки. — Думаю, она опять вляпалась в очередную историю, — продолжала сестра, — еще в один некрасивый роман. В этом деле она была мастерицей. Вечно ее не туда заносило. И выбиралась всегда, как из болота, — еле спасалась. То художник, пьяница горький. То тот старый козел, обремененный семьей. Тогда чуть не сдохла после аборта. Помнишь, мам? В последнее время мы виделись редко, с ней было тяжело в последнее время. Печальная была, тоскливая, вечно глаза на мокром месте. Я ее про личную жизнь — она отмалчивается: «Не надо, Люд! Не хочу на эту тему говорить». Мне вообще казалось, что она меня избегает — и встреч, и звонков.
Он вскочил с места и побежал по квартире. Сделав несколько кругов, рванул на себя входную дверь, забыв отпереть замок. Наконец, сообразив, повернул ключ, выскочил на лестничную клетку и уже там закричал. Страшно закричал, даже завыл. Завыл, как раненый, смертельно раненный зверь. Как человек, потерявший сейчас все. Надежду. Веру. Да и вообще — жизнь.
Две недели после приезда он совершенно не помнил. Хорошо, что сообразил уйти из дома — уехал к однокурснику в Кубинку. Там, в деревенской избе, и отлеживался. Вечерами напивались, и это хоть как-то смягчало боль.
А к первому сентября вернулся в Москву уже другим человеком — теперь принадлежность к мужскому полу обнаруживали не только бицепсы, трицепсы и клочковатая борода — теперь он стал замкнутым, жестким, циничным. В общем, стал мужиком уже окончательно.
Спустя примерно полгода ударился во все тяжкие — загулял так, что пыль столбом. Бесконечные пьянки, странные и чужие, малознакомые компании.
Девицы без числа — из тех, кто не задает вопросов. Громкие, душные, потные ночи на чужих простынях. Иногда — на голых диванах, какие там простыни? Домой не приходил неделями — где спал, что ел, с кем пил?
Но это его, кажется, и спасло. А мысли-то были всякие, если по-честному. Может, туда, к ней? А что? Запросто! Сигануть с крыши, и все! Свободен навеки. Спокоен навеки. И счастлив уже окончательно. Потому что терпеть эту боль было невыносимо.
Мать и сестра смотрели на него с испугом и тревогой — не понимали, в чем дело. «Наверное, возраст такой, — вздыхая и успокаивая себя, рассуждала мать. — Мужик должен нагуляться. Попробовать многое. Иначе он не мужик. Не наестся — заголодает потом, в законном браке».
В общем, терпели. Скандалов почти не устраивали. Людка, конечно, пыталась: услышав скрип ключа, тут же выбегала в прихожую и принималась орать.
Странно, но мать ее оттаскивала и успокаивала. А его не трогала — чуяла, что нельзя?
О том, где похоронили Тасю, он не спросил. Понимал — не сможет увидеть ее могилу. Не сможет смотреть на ее фотографию там. Просто рехнется.
Ходил вокруг кладбища, не решаясь зайти.
Так прошел год. Слава богу, что не вылетел из института. А на четвертом курсе он встретил Зою.
Сразу понял — с ней не получится на голом диване и на чужих простынях. Да он к этому и не стремился — здесь было что-то другое. Совсем другое. Поняв это, осознав, прочувствовав, обрадовался: значит, еще не все потеряно? Не выгорело до дна? Черная, как после пожара, душа начала оживать? Травка зеленая начала пробиваться?
С Зоей все было осторожно. На поцелуй осмелился спустя месяца два. А так — за ручку, за ручку.
Она нравилась ему внешне — высокая, ладная, крепкая. Она шутила: «Я же крестьянских кровей, из деревни. Выросла на парном молоке. Вот так и не могу избавиться от своего румянца — а хочется благородной бледности».
Нет, ерунда! Все в ней было хорошо и красиво. Все гармонично. Длинная, красивая, крепкая шея. В яремной ямке — темная, почти черная, словно бархатная, родинка, которую все время хотелось потрогать пальцем — осторожно дотронуться, не дай бог повредить.
Волосы — густые, тяжелые, почти до пояса, темно-каштановые, блестящие, очень живые. Такие, которые никогда не оскудеют, и их ничем не возьмешь. Ухищрений они не требовали — пучок, коса, хвост, в свободном полете.
И глаза живые — карие, с еле заметной, только на солнце, желтинкой. И очень смуглая кожа. «У меня цыгане в роду, — смеялась она. — Что, не веришь? А, испугался! И правильно — у них в крови непокорность. И еще — вечное беспокойство!»
Шаг у нее был широкий, размашистый, смелый. Как-то в столовой она перехватила его удивленный взгляд, но не смутилась.
— Много ем? Да, так привыкла! У нас если не поешь — какой из тебя работник? Сил ни на что не будет. А вообще-то много, да. Девчонки сидят на диетах, а я… Они даже орут на меня, честно! — Она засмеялась и посмотрела на него озорно. — Да, орут! Ты нам мешаешь худеть! Это вечером, когда я нажарю картошки на сале. Запах стоит… А эти дурынды яблоки грызут и страдают!
Он улыбнулся:
— Да ешь на здоровье! Тебе даже… идет! В тебе есть какая-то сила. Сила жизни, вот! — выпалил он и смутился.
А Зоя, посмотрев на него абсолютно серьезно, кивнула:
— Да. Сила есть. Сила жизни. И еще — вот! — Она закатала рукав кофточки и напрягла руку. Кивнула на крепкий бугорок на плече: — Видишь? Вот то-то! Если чего, могу и в глаз.
И они рассмеялись.
Предложение Александр сделал через года полтора, поняв, что жить без нее он, в общем-то, не хочет. Привык к ней. С ней было спокойно, хорошо, уверенно как-то. Она не терзала его, как Тася. Впрочем, терзала Тася в первую очередь себя. Именно себя.
С Тасей было тревожно — всегда тревожно. Это придавало какой-то острый вкус их отношениям, но этот вкус был и горьким, и беспощадно-обреченным, что ли.
После его предложения Зоя не кокетничала, сразу кивнула:
— Ну слава богу, сподобился. А я уже почти потеряла надежду!
С чувством юмора у нее было прекрасно.
— Я люблю тебя и, конечно, согласна! Я хочу родить тебе двоих-троих детишек. Или четверых! Что, испугался? — засмеялась Зоя.
— А потянем? — улыбнулся Александр. — Вот я сомневаюсь. В себе сомневаюсь, не в тебе.
— Ну я же буду с тобой! — легко ответила она.
И в эту минуту он понял — она будем с ним, да. Всегда, в любых обстоятельствах. При любых, как говорится, раскладах. И никогда не стушуется, никогда не дрогнет, никогда не предаст.
Собственно, так и было всю их долгую и совсем непростую семейную жизнь.
Он терялся — она держалась. Он хныкал — она успокаивала. Он впадал в панику — она была кремень. Всегда. Успокаивала, поддерживала, утешала. Не ныла, ничего не требовала. Ее все устраивало — отсутствие денег, когда он потерял работу и не мог устроиться почти два года. Сказала — так, значит, так. Не война — проживем. Взяла полторы ставки, крутилась как могла. Бегала к старушке в соседний подъезд — готовила, прибиралась, — и это после работы. Платила ей дочка старушки — хорошо платила. Сначала. А потом деньги кончились — муж ушел, что ли? И тогда Зоя продолжала ходить к старушке бесплатно. «А как я теперь ее брошу? Она же привыкла ко мне! Да и что тут такого — забежать в соседний подъезд подмести, постирать и сварить суп?»
Александру было стыдно. Очень стыдно. Но понимал: как она сказала, так и будет. И бабульку она не оставит, не бросит — сколько ты ни пыли.
Ни троих, ни четверых детей не получилось. Получился один. «Зато какой!» — говорила Зоя.
Илья, сын, и вправду был удачный. Хорошо учился, много читал, занимался в кружках, бегал «на спорт». И везде были успехи. Никто и не удивился, когда он легко, без запинки, прошел в Бауманку. А конкурс там был ого-го!
Женился рано, на втором курсе, на девочке-болгарке. Пенка, так смешно звали невесту, вполне соответствовала своему имени — «камень», «скала». Смешная и очень серьезная девица. Впрочем, другие там не учились — все фанаты, все умники, все будущие светила, почти гении.
Она была, пожалуй, еще серьезнее их серьезного сына. Умница невероятная! Два года сын с женой жили вместе с ними. И ни одного скандала! Зоя поставила сразу, обозначив границы:
— Вы только учитесь! А я справлюсь со всем. Мне к хозяйству не привыкать.
Закончив институт, Пенка быстро защитилась и стала публиковать научные работы. А в конце девяностых, когда в стране был полный и безнадежный бардак, получила приглашение в Массачусетский технический университет. Илью, конечно же, пригласили тоже. И все-таки «паровозом» была Пенка.
Да и сам Илья говорил:
— Она куда способнее меня, пап! Честное слово!
И кажется, был от этого счастлив. Что это — отсутствие честолюбия? Да нет, вряд ли. Просто он любил жену, восхищался ею, гордился.
Дети уехали, и дом опустел. Через пару лет начали звать к себе. Но Александр с Зоей отказались — здесь их дом, здесь могилы родителей.
— Здесь Москва, театры, наша деревня, любимый дом, лес, сад. Посадки и мой огород! Да-да! Что вы смеетесь? — сердилась жена. — Я человек деревенский, и меня все еще тянет к земле.
Сын горячо спорил с матерью:
— Что, здесь нет лесов? Озер или рек нет? Березок и елок? Здесь всего этого навалом, мам! Ты только присмотрись! А ты не хочешь, я вижу! Здесь мы, твои дети. В конце концов, твои внуки! Тебе что важнее? Все мы или, прости, деревенский погост?
Зоя не обижалась — она вообще никогда не обижалась.
И тихо ответила:
— Мне, Илюшенька, все важно! И вы. И погост. Здесь все мое. А там, у вас, все… чужое. Вот уйду — заберете отца. Он-то поедет! Он не так строптив, как твоя глупая мать!
Александру нравилась Америка — богатая, чистая, красивая, доброжелательная. А главное — очень удобная! Для жизни удобная, для человека. Когда гостили у детей, он все время думал: «И почему у нас так не могут?» Вечный вопрос.
Пару раз он попробовал начать с Зоей разговор об отъезде. Она отвечала коротко и твердо:
— Я тебя очень прошу, не надо об этом. Ну разве нам с тобой плохо? Плохо здесь, плохо вдвоем? И вообще — зачем напрягать детей? Им и так не просто — много работают, выплачивают кредиты за дом и машины. Нет, ты подумай — а тут еще мы на голову свалимся? Ничего себе, а? Возись с нами, как с малыми детьми! Языка мы не знаем и вряд ли выучим. Машину ты не водишь — а там без машины никак. Значит, все будет на них — поездки за продуктами, визиты к врачам. Это объясни, то. Сюда привези, туда отвези. Мы же там будем совершенно беспомощны — хуже малых детей. Нет, нет и нет! Лучше будем наведываться в гости. Гостей легче любить, чем рядом проживающих скучных и недовольных пенсионеров. Подумай об этом, Шура! Хватит с них проблем, ты пойми!
Тогда он все понял — не сад ее держал. Вернее — не только сад. Удерживал ее здесь ее вечный страх быть обузой — а уж родному сыну и подавно. Вечная мысль — только б не в тягость. Только бы не напрягать, не дай бог!
Ну и смирился.
Жили они вполне прилично — вышли на пенсию, полгода жили в деревне, и даже он, городской человек, впервые почувствовал прелесть деревенской жизни — тишина, воздух, лес и грибы. Даже пристрастился к рыбалке. А уж Зоя там развернулась… Привела в порядок огород и сад, перестелили крышу — та была древней, ее еще родители настилали, и давно протекала.
Отскоблили почерневшие стены в избе и даже завели «скотный двор» — с десяток кур и пяток индюшек.
Часто ходили в лес, по грибы и по ягоды. Зоя, конечно, в этом была мастерица — там, где бесполезно и пусто проходил он, она шла следом и подбирала отличные и крепенькие белые.
В августе начинались «закрутки и закатки» — бесконечные банки с соленьями, компотами и вареньем. В избе стоял запах сушеных грибов — сушили, разумеется, в русской печке.
Уезжали поздно и тяжело — вернее, Зоя уезжала тяжело. В последние перед отъездом дни ходила по дому и тихо вздыхала.
А Александр торопился в Москву — скучал по городу, по городскому шуму, даже по запахам города: пыли, горячих шин. Возможно, не самым приятным, но точно родным.
Договаривались с соседом, чтобы отвез. Машину загружали «по горлышко». Александр ворчал:
— А кто все это съест? Нет, ты мне скажи! Не отправишь же ты все это туда, в Кембридж?
— Я бы отправила, — грустно вздыхала жена. — Но кто же возьмет и кому это надо?
Тасю Александр никогда не забывал. Конечно, с годами вспоминал все реже и реже, это понятно. Но в день ее рождения всегда ездил на кладбище. Всегда, каждый год. И, разглядывая ее фотографию на дурацком и пошлом эмалевом медальоне, где она — вот чудеса! — была почти живой и очень похожей на себя, всегда ловил себя на мысли, что так и не забыл ее, не вычеркнул из сердца окончательно и навсегда.
И это — несмотря ни на что! Вот что было удивительно.
В их доме именно Зоя считалась здоровым, сильным и крепким человеком. Он, как и всякий мужик, любил покапризничать при любой, самой незначительной хвори. При банальном насморке сразу скисал и укладывался в постель. Она посмеивалась над ним, но ухаживала на полном серьезе.
Ни разу не устыдила, не упрекнула.
А уж если случалось что-нибудь посерьезнее, тут уж он отрывался по полной — стонал, закатывал глаза, требовал и капризничал от души.
Она снова — сплошное терпение. Нет, пару раз, конечно, срывалась: «Ну что ты, в самом деле! Давай-ка взбодрись!»
Именно он считался в доме человеком с проблемами, с тонкой организацией и с кучей болезней — язва (Зоиными, кстати, усилиями давно зажившая — она самоотверженно поила его картофельным соком, заваривала семя льна, пичкала его алоэ с медом), возрастной простатит — а у кого, простите, в таком возрасте его нет? Давление поднималось, здесь помогал сок калины. «Все не так страшно», — уверяла Александра жена.
Она ничем не болела. Ничем и никогда. Или он просто не замечал? Или она ловко скрывала? Но ведь не жаловалась, а?
А вот слегла именно она. Усмехнулась: «Дряхлое дерево долго усыхает и долго скрипит. А вот крепкое…»
Диагноз свой поняла сразу. Заглянула ему в глаза и спросила:
— Да? Ну я так и думала! Да ладно, ничего страшного. Как-нибудь вылезем!
Врач сразу предупредил:
— Поздновато. Есть шанс, но небольшой. Совсем небольшой. Из положительного только одно, и это одно крайне важно. Зоя Ивановна — боец! И большой оптимист. С ее силой духа! Думаю, — онколог тяжело вздохнул и отвел глаза, — еще немного протянем. Здесь важно желание человека, его стремление жить. Очень важно, да.
Но когда Зоя поняла, что это — почти всё, что шансов почти никаких, то все-таки скисла.
Нет, не плакала, не задавала вселенной вопросы — зачем? почему? в чем нагрешила? Не капризничала. Просто ей все стало неинтересно. Утомительно стало, когда почти известен конец — лучше уж побыстрее.
И конечно, боялась страданий — не из-за себя, из-за него. Все приговаривала:
— Лишь бы тебе не досталось! Лишь бы не мучить тебя!
В который раз он удивлялся — нет, поражался! — ее стойкости и отсутствию эгоизма. Даже в такой ситуации она думала о других.
Илье говорить категорически запретила:
— Только попробуй, из дома уйду. Он не может помочь, так зачем его тревожить, зачем мучить?
Нет, в чем-то права. Но как же так? Правильно ли это? Ведь сын тоже имеет право хотя бы знать, что происходит. Александр ему про диагноз не рассказал, а вот приехать попросил:
— Мать хандрит, плохо себя чувствует. Да нет, ничего страшного! Честное слово. Возраст, сынок. А как ты хотел?
— Я хотел, чтобы вы приехали, чтобы мы были рядом! — жестко ответил Илья. — И тогда все было бы проще! Вот чего я хотел!
«Проще, — подумал Александр, — или тяжелее. Для вас». Илья приехал за месяц до Зоиного ухода. Она была уже совсем плоха, почти не вставала, но тут встала, попросила вызвать парикмахера и маникюршу. Впервые в жизни — на дом.
Он сбегал в соседнюю парикмахерскую и, все объяснив, договорился с девочками.
Пыталась что-то приготовить, но сил не хватило. Тогда он купил все готовое. Илья у них человек неприхотливый. Пенка тоже не из кулинарок — едят просто, без затей, почти не замечая того, что едят.
Сын все понял, хотя Зоя держалась. Держалась изо всех сил. Он рвался что-то сделать, звонил в Америку друзьям, писал письма в госпитали. Пока Зоя его не остановила:
— Не суетись, сынок! Все будет так, как должно.
И Александр впервые увидел, как его сильный, мужественный взрослый сын разрыдался.
Зоя взяла Илью за руку. Александр вышел из комнаты, чтобы они попрощались. Мать и сын. Самые близкие люди. Сейчас им не нужно мешать.
Илья уехал. А Зоя ушла почти сразу после его отъезда. Кое-как продержалась неделю, и те последние крохи жизненных сил, которые ее удерживали еще на этом свете, сразу исчезли, испарились, как испаряется влага на стекле после дождя. Теперь она не вставала. Совсем.
Александра она попросила:
— Ты, Шура, только меня не трогай! Все же понятно. И никого не зови. Дай мне уйти спокойно. Пожалуйста.
Он все исполнил. Никаких врачей, никакой родни. Никаких известий и новостей. Илья звонил ежедневно, но Зоя трубку брать отказалась.
Александр понял: храбриться больше сил нет, а пищать еле слышным ослабленным и «мертвым» голосом — зачем?
Лишняя боль сыну.
Накануне Зоиного ухода — оба понимали, что уже близко, уже вот-вот — она попросила Александра посидеть возле нее.
Обычно в последнее время гнала: «Иди ради бога! Мне одной легче». А здесь попросила:
— Шура! Сядь, пожалуйста, рядом.
Он взял ее за руку. Она дремала. Теперь она вообще постоянно дремала, и было непонятно, где она — там или здесь. Скорее всего, на переходе. На переходе, на стыке двух миров. Немного здесь, немного там.
Между «там» и «здесь» — наверное, так.
Он с тревогой вглядывался в ее лицо — слава богу, оно было спокойно и безмятежно. Никакой боли, никакой тоски. Это было другое лицо, не Зоино. Ее лицо всегда было милым, серьезным или смешливым. Но всегда очень живым. А здесь… Не маска, нет! Просто лицо человека, который… готовится. Который… готов.
Покой, умиротворение, вечная тишина… Это она с лихвой заслужила.
К половине первого Зоя очнулась — чуть приоткрылись глаза, дрогнули ресницы.
— Шура, ты еще здесь? Иди спать, дорогой.
Он кивнул. Затекла рука, болела спина, гудели ноги. Очень хотелось лечь на кровать, вытянуться, закрыть глаза. Отдохнуть.
Так он и сделал. Правда, постель не разбирал и одежды не снял — мало ли что? Вдруг? Например, понадобится «Скорая помощь».
Проснулся через пару часов. Глянул на будильник и вздрогнул — было полпятого утра.
Быстро вскочил с кровати и бросился в Зоину комнату.
Понял, как только приоткрыл дверь, — ее больше не было. Всё.
Тишина стояла такая, что ему стало страшно.
«Все кончилось, — подумал он. — И как страшно тихо! Нет ничего — даже ее дыхания, ее тихих стонов. И Зои тоже нет».
Александр подошел к ней. Она подготовилась к уходу — даже руки, бледные, истонченные, почти прозрачные, лежали поверх одеяла, сложенные крест-накрест — так, как и следовало. Он сел на стул возле кровати. Даже глаза закрыла — никого не беспокоить, никому не причинять хлопот.
Он просидел так долго, часа три или больше. Время летело незаметно — только за окном сделалось совсем светло и весело расчирикались воробьи. Солнце набирало яркость и тепло, по асфальту стучали чьи-то каблучки, и громко капризничал ребенок, не желая идти в детский сад.
Александр очнулся, погладил Зою по руке и вышел из комнаты.
Теперь надо было заниматься делами. Вот ведь слово-то, а? Ему стало нехорошо — замутило, закружилась голова и стали ватными ноги.
Он распахнул кухонное окно, и в него с новой силой ворвались запахи и звуки жизни.
«А я живу», — мелькнуло у него в голове. И ему стало стыдно, неловко.
А потом начались хлопоты, звонки друзьям и родным, звонки в поликлинику и в ритуальное агентство.
«Жизнь продолжается, — горько усмехнулся он. — Такие дела».
Илье он не позвонил — Зоя так решила: ни к чему, он только уехал из Москвы, взять снова отпуск — невероятная сложность. Нет, конечно, отпустят. Но ему придется потратить деньги на билет и потерять в зарплате. «Нет, ни к чему, — решила Зоя. — Попрощались же, верно?»
Пришла Зоина подруга, соседка по лестничной клетке. Ее двоюродная сестра, которую Александр видел лет десять назад. Не узнал — как постарела, господи! Да и все постарели… Старики, старики… Все — старики.
Женщины обсуждали поминки, составляли списки продуктов, о чем-то тихо шептались и даже спорили. Он ушел к себе. Видеть все это, слышать было невыносимо.
В день похорон пошел дождь. Кто-то обмолвился: «Хорошая примета». Александр дернулся: «Ну что за бред, что за чушь? Какая примета? И что тут хорошего? Зое, что ли, так будет легче? Или мне?» В автобусе он сел рядом с женой — последнее совместное путешествие. Уловил краем уха разговоры присутствующих — вполголоса обсуждали весенние дачные посадки, делились опытом. Кто-то рассказывал о внуках, кто-то жаловался на сноху или зятя.
«А мы с тобой тут одни», — усмехнулся он и погладил крышку гроба.
Александр не помнил, кто держал прощальную речь, как будто ему отключили слух и даже зрение. Не помнил, кто стоял рядом.
В последнюю минуту перед прощанием — окончательным прощанием — он почему-то посмотрел на небо. Оно было свинцово-серым, набрякшим и сердитым. Где-то дурным голосом прокричала ворона. Он сморщился, словно от сильной физической боли, сгорбился и в последний раз посмотрел на Зою — ее лицо было совершенно чужим. Отстраненным. Равнодушным к этому оставленному миру. И что утешало — очень спокойным…
В квартире было шумно, влажно и душно. Пахло подгоревшими блинами, какими-то маринадами и почему-то лавровым листом.
Стол был накрыт — на парадной белой скатерти стояли приборы, едва умещаясь между плотно поставленными салатниками, селедочницами и блюдами с прочей закуской. Выглядело все это как-то слишком нарядно, что ли? Как будто собрались что-то отпраздновать. Александр поморщился и вышел из комнаты.
Невыносимо было смотреть, как эти почти чужие женщины хозяйничают в Зоином пространстве, ставят ее тарелки и рюмки, суетятся в ее фартуке.
Женщины, отвечающие за стол, молча проводили его испуганным взглядом. У себя он рассердился на самого себя: «Какая чушь! Вместо того чтобы сказать им спасибо… Они же старались!»
Он взял себя в руки.
Все уже сидели за столом, была налита первая рюмка.
На комоде стояла Зоина фотография — ей было двадцать пять лет, и она была так хороша и так молода! Рядом стояла стопка с куском черного хлеба. Все как положено, все правильно. Живым — жить.
После трех рюмок Александр вдруг почувствовал такую колоссальную усталость, что, извинившись, вышел из комнаты и еле дополз до кровати.
Перед тем как провалиться в сон, подумал: «А что будет завтра? Как я буду жить? Все будет. Жизнь будет. Я буду. Только не будет ее. И к этому еще надо будет привыкнуть. Если к такому вообще можно привыкнуть».
Раздавалось легкое бряцанье ножей и вилок, звон стаканов и шум воды — видимо, женщины прибирались после поминок.
Больше он ничего не услышал — уснул.
Жизнь стала брать свое, как ни крути, как ни сопротивляйся. Как ни желай и ни отвергай это.
Уже спустя три дня он пропылесосил квартиру, вымыл окно на кухне и пошел в магазин.
Как-то разом исчезли те дела, к которым он привык за последнее время — аптека, поликлиника, суп, компот, смена постельного белья. Покормить, поменять, причесать. Вылить судно, сменить памперс.
Он ходил по квартире, ища себе занятие. Не читалось и не спалось. Телевизор раздражал. Радио тоже. Звуки бесили, равно как и тишина. Казалось, что все всё делают против него. Словно хотят извести.
А может, и к лучшему?
Илья, конечно, обиделся. «Как так, похоронили маму без меня?» Но смирился. Воля матери. И тут же стал звать отца к себе:
— Как ты теперь один? Время работает против тебя. Здесь мы, здесь внуки. Я знаю, что ты всегда этого хотел! Это мама не хотела. И нечего обсуждать — надо действовать. Сделай это ради меня, я прошу тебя! В конце концов, мы давно должны были быть вместе. И возможно бы, с мамой тогда все бы было не так!
Александр перебил сына:
— Ты же прекрасно знаешь, что это не так! Ты же сам узнавал. Ты хочешь кого-нибудь обвинить? Себя? Меня?
Сын смутился и попросил прощения.
Но эта мысль все же угнездилась у Александра в голове — а если бы? Если бы они были там? Если бы вовремя спохватились, заметили?
Сначала сопротивлялся. А потом стало жалко сына — понял, как тот страдает оттого, что не смогли спасти его мать. Теперь остался только он, отец. Ну и надо, чтобы было все под контролем. Это понятно.
И он согласился. Слышал, как обрадовался Илья, как облегченно выдохнул, как крикнул жене:
— Пенка! Все отлично! Отец согласился!
Стали обсуждать детали. А проблем было много!
Попросил сына только об одном: не продавать квартиру и дачу. Пока не продавать.
— Готовишь пути к отступлению? — усмехнулся Илья.
— Нет, — спокойно ответил он. — Просто не могу пока это сделать. Там слишком много маминого. Дай мне время, пожалуйста! Может быть, потом.
Билет был куплен, чемодан почти собран. До вылета оставалось три дня.
И тогда Александр решил: «Вряд ли я вернусь в этот город. Значит, нужно попрощаться со всем и со всеми — вот так».
Начал с «Динамо». Зашел во двор, сел на скамейку. Посмотрел на их прежние окна. Сейчас, разумеется, там было все по-другому — новые стеклопакеты, приметы времени, а он помнил старые рамы, скрипучие, рассохшиеся, неплотно закрывающиеся — мать всегда с ними мучилась. А эти новые, похожие на пустые глазницы, нелепые в своей белой назойливости… Нет, конечно, удобные, что там говорить. Хранящие тепло и гасящие уличный шум. Но они смотрелись как заплатки на солидном и темном фоне кирпичных стен дома — монументального, сильного, крепкого, уверенного, что он не временник, стоит здесь на века. На новых окнах были плотные темные шторы. Мать не любила закрывать окна такими — занавески у них были легкими, светлыми: «Нам не от кого закрываться. И еще — так больше света».
Да и двор изменился — не было двух старых и мощных лип, между которыми летом вывешивали качели. Извели. Не было круглой клумбы с флоксами — их высаживала вредная тетка Дуся, известный садовод. Не было дворника Федьки — горького пьяницы и страшного скандалиста. И при этом отчаянного поборника чистоты. Не было шумной ватаги ребят — кое-как одетых, вечно расхристанных, сопливых и шумных. Не было тихих девочек в школьных платьишках и пышных бантах, бросающих тяжелую жестяную биту, набитую песком, на разлинованный мелом асфальт — бита тяжело падала и глухо гремела. Не было мамочек с тяжелыми, глубокими и низкими колясками.
Никого не было — пустота. Зато стояло полно машин, плотно притертых друг к другу.
И дверь подъезда была другой — металлической, серьезной, с кучей блестящих кнопок — взамен прежней, старой, тяжелой, деревянной, темно-коричневой, в меловых разводах.
Не было старух — вечных сплетниц, «ока» двора, его верных стражей.
Не было. Не было ничего из той его жизни, из прошлого.
Александр встал, поднял воротник куртки — набежал довольно холодный ветер — и пошел прочь. С двором он попрощался.
Быстро дошел до школы, где когда-то учился. Ее давно не было — здесь была теперь редакция глянцевого журнала. Да и здание — прежде коричнево-бордовое, темное, с белыми наличниками, суровое, но при этом нарядное, исчезло. Теперь оно было обшито какими то новыми, незнакомыми ему материалами, и казалось, что оно из серого кирпича. Крыша была темно-зеленой. У двери стоял охранник, посмотревший на него с подозрением.
Футбольного поля тоже не было — теперь здесь устроили стоянку.
Александр вздохнул и пошел к метро. Здесь тоже отметился!
Следующий маршрут — институт. Вот он сохранился прекрасно. То же здание, тот же двор. Только прибавились бетонные и уродливые урны и такие же скамьи — монументальные, серые, словно слоны. Не унесешь и не перенесешь, как делали они когда-то, сдвигая скамейки в кружок.
Деревья, толстостволые ясени, тоже исчезли. Вместо них стояли хилые деревца в бетонных кадках. Сжалось сердце — да что за вандализм, ей-богу? Выкорчевывать вековые деревья, чтобы посадить эту хворь? Кому они помешали?
Конечно же, не было и палатки с мороженым, тогда она стояла у входа во двор института. Фруктовое, пломбир, трубочка, вафельный рожок. За пончиками и пирожками бегали к метро, семь минут — и ты пообедал!
«Там и испортили желудки, — подумал Александр. — И где были мозги?»
Вспомнил, как они с Зоей сидели на траве под этими самыми ясенями. Пили ситро из бутылки — она, он и снова она.
Он всхлипнул, достал носовой платок, оглянулся и высморкался. Девчонки, сидящие на скамейке, даже не глянули в его сторону. Кому интересен старик?
Александр быстро вышел из двора — заныло сердце. Иногда трудно вспоминать свою молодость. Иногда просто невыносимо. И еще — невыносимо думать, что все уже позади, а впереди только прибавляющиеся хвори, проблемы, одиночество и тоска. Все.
«Ну, может, хватит?» — спросил он себя.
И не раздумывая, качнул головой, прощальная гастроль, как он назвал эту поездку, продолжается!
Тасин дом… Тасин дом на Башиловке.
Он тоже из того времени. Но не в пример его дому, серьезному и напыщенному, этот был грузный, словно осевший от тяжести лет и вечного бремени. Не покосившийся, нет. Именно осевший — он казался древним и дряхлым стариком, ждущим только одного — ухода, освобождения. А его все никак не оставляли в покое. Жильцов давно расселили, а дом все никак не сносили, окна второго и третьего этажей были нежилыми, мутными от пыли, мертвыми. Из их темноты, словно зубья, торчали острые осколки разбитых стекол.
На первом этаже еще доживали свой век какие-то конторы, вроде склада постельного белья и посуды из огнеупорного стекла.
Тася жила на втором этаже. Два узких и длинных окна с краю.
Он вспомнил, как стоял под этими окнами с поднятой головой, надеясь увидеть ее, хотя бы увидеть. Вдруг мелькнет за занавеской ее тонкий, почти бестелесный силуэт. Если что-то мелькало, он вздрагивал и слышал частое биение своего сердца.
Дверь подъезда — в те времена густо-коричневая, почти черная, а сейчас дешевая, но металлическая — еще из последних сил держалась. Как же — склады! Та, старая, дверь жутко скрипела, и он от этого звука вздрагивал. Тася выходила и торопливо оглядывалась — боялась быть увиденной, узнанной.
Потом попросила его «не торчать у подъезда» — стоять за углом.
Он, конечно, обиделся, хотя виду не подал.
Куда расселили жильцов? Ее вечно нервную, издерганную мать, живущего на две семьи, а потом сильно пьющего, беззубого, заросшего щетиной отца, хмурого и недоверчивого брата, жену этого брата с недовольной, будто приклеенной навеки недоброй ухмылкой. Александр не знал, куда они девались. Да и зачем? Они уехали уже после смерти Таси. Тогда он считал их врагами — своими врагами. Это они мучили его Тасю!
Двор был завален каким-то строительным барахлом, кажется, никому не нужным, скамеек не было. Он оглянулся и увидел бетонный столб или остов. Присел на него. Посидел еще минут десять, вспоминая.
Подумал: Тася осталась в его сердце навсегда. Он помнил Тасю всю жизнь. Всегда. Каждый день. Даже когда был очень счастлив. Даже в свои лучшие дни. Даже рядом с Зоей — лучшей женщиной на планете. Даже в те минуты, когда понимал, как ему повезло.
Почему? Потому, что это его первая любовь и первая женщина? И как все было бы, если бы не ее трагический уход и его чувство вины?
Почему-то он впервые засомневался, что мог бы быть счастлив с Тасей. А если бы они сошлись, прожили бы какое-то время, как обычные супруги: пили чай по утрам, торопились на работу, ужинали вместе, ходили по магазинам. Закрывались, наконец, в туалете, мылись в ванной. Ворчали друг на друга, цапались по пустякам. Даже скандалили! А кто не скандалит?
Он бы видел ее растрепанной, неприбранной. Сморкающейся, чистящей зубы и сплевывающей воду в раковину. Заспанной, припухшей после сна по утрам. Недовольной. Усталой. Расстроенной. У плиты в фартуке, пахнущей жареным луком.
Любил бы он ее такой? Любил бы, как прежде?
Или он придумал Тасю? Создал образ, в котором нуждался? Которого требовал его восторженный, нежный возраст?
Он видел бы, как она беспощадно старела. Хмурилась перед зеркалом, подтягивала пальцами морщинки у рта — «как было раньше».
И ревновала бы его. Ревновала, когда перехватывала его взгляд вслед красивой и юной девице. Устраивала бы ему сцены ревности, твердила про загубленную жизнь. Заламывала бы руки: «Ах, зачем я на это пошла! Зачем я сошлась с желторотым юнцом? Зачем я себя загубила!»
Да нет, пожалуй, Тася бы так не смогла. Хотя кто знает? Он вспомнил стареющую сестру Людмилу. С ней было все именно так.
Придумал? Он все придумал? Всю жизнь носился с этой любовью, как с писаной торбой. Жил со своей детской фантазией, утопией, химерой? И все было пшиком? Или оказалось бы пшиком…
Он создал себе образ богини. А жена — жена была реальностью. Обыкновенной женщиной, из плоти и крови.
Нет, он ценил Зою. Восхищался ею. Но как человеком, а не как женщиной. Именно человеком. Понимал, как ему повезло.
А Тася была вечной женщиной, вечной принцессой из сказки — хрупкой, капризной, переменчивой, как весенняя погода. Плаксивой, изнеженной, и это при ее-то суровой жизни — смешно… И сказку эту Александр сам и придумал.
А Зоя… Тогда, женившись на ней, он считал, что делает ей одолжение. Так, слегка. Слегка уступает. Нет, не как милостыню — как милость. Дурак. Дурак и сволочь. Вот так получается.
А как они прожили! Дом, сын. И все это дала ему она, Зоя.
Александр и представить не мог Тасю матерью — какая из нее мать? Сама вечный и беззащитный ребенок. Впрочем, у нее и не могло быть детей после той жуткой истории. Значит, Тася была бы ему ребенком, причем тяжелым ребенком.
А через несколько лет? Когда бы он стал заглядывать в детские коляски, мечтать о сыне? Он всегда хотел сына. И Зоя ему его родила. И воспитала отличного парня тоже Зоя. Это она возила Илюшу на бесконечные кружки и в спортивные секции. Водила в театры и в музеи. Она делала с ним уроки, подбирала литературу. Рассказывала на ночь сказки. Рисовала с ним акварельными красками — она!
Нет, Александр, конечно, принимал участие. Но именно так — принимал участие. По-другому не скажешь.
А дом? Их красивый и теплый дом? Где всегда было уютно и вкусно. Разве Тася бы так могла? Да нет, просто смешно! Тася ничего не умела — к порядку и уюту приучена не была, в семье их было все наспех, кое-как, некрасиво и неопрятно.
«Пролетарский быт» — так говорила она сама: скупо, неряшливо и плохо пахнет — вываркой с бельем, щами, ваксой для башмаков, запаренным веником.
И уж точно не было бы в их с Тасей доме гостей с пирогами — людей Тася остерегалась и, пожалуй, не любила.
А Зоя любила «справлять» — так и говорила: «Скоро майские! Как будем справлять? Ох, Новый год! Кого позовем?» И затевались холодцы, пироги. Пахло свежевымытыми полами, душистой мастикой, накрахмаленной скатертью. Пахло жизнью…
И Александр пошел прочь от Тасиного дома. Быстро пошел. Раздавленный, обескураженный, словно сегодня, сейчас, он узнал страшную тайну. Страшную тайну про себя самого.
Мишка. Дальше был Мишка…
Кстати! Именно Мишка говорил: выбрось ты весь этот бред из своей головы! Тасю свою. Носишься с ней, а у тебя рядом Зоя…
Потом понял: Мишка, лучший друг, был влюблен в его жену. Всю жизнь был влюблен. Жену свою, Беллочку, любил, а в Зою был влюблен. Так тоже бывает. Такие дела…
Ах, как глупо все получилось… Не просто глупо — кошмарно глупо. Глупо, бестолково, нелепо. И еще — некрасиво.
Мишка, друг юности. Хранитель Шуркиных тайн. Они, казалось, знали друг про друга все. Но Александр потом понял — не все! Про то, что Мишка влюблен в Зою, — не знал. Тот хорошо скрывал свои чувства и симпатию.
Дружили они с далекой молодости. Дружили взахлеб — встречались каждую неделю в сквере на Патриках и шли пить пиво. Или кофе. Или чай. На что были деньги, какая разница? Главное — шли! Чтобы выговориться, наговориться. Поведать о том, что на душе. Пожаловаться, наконец, на начальника, на детей, на жену. Последнее бывало совсем редко — у Александра так никогда. О Зое — плохо сказать? Смешно!
Мишкина жена Белла была «той еще штучкой». «Та еще штучка, эта Белинда!» — говорила Мишкина мама, тетя Рахиль, затягиваясь «Беломором». С юмором у нее было прекрасно.
Тетя Рахиль — фронтовичка. Вдова с тридцати шести лет. И больше — ни-ни! «После моего Сени? Вы что, смеетесь?»
Мишка и мать были большие друзья. И Шурка, лучший Мишкин друг, обожал тетю Рахиль.
А ее фаршированная рыба и орешки в меду? А пирожки с ливером? Крохотные, с палец, жаренные на сковородке. А юмор тети Рахили, ее фронтовые рассказы и байки?
Мишка мать обожал. Ах, как он смотрел на нее! Так не смотрят на девушку.
Это тетя Рахиль сказала Александру, увидев Зою:
— Ох, Шурка, не будь дураком! Хватай и беги! Упустишь такую девчонку — будешь полный дрек мит фефер! Идиёт будешь, как говорила моя бабушка Песя. Думаешь, я хочу в невестки только еврейку? Нет! Нет и нет! Даже скорее всего не хочу! Почему? — спрашивала она и, не дожидаясь ответа, тут же продолжала: — А вот почему! Еврейки любят болеть! Нет, конечно, не все, но большинство. Еще они очень самолюбивы, капризны, избалованы, очень любят поныть. Распоряжаются семейным бюджетом. Портят детей — мамаши из них сумасшедшие. Готовят, конечно, прекрасно. Правда, почти все умные. Почти! И налево не шляются. Тоже — почти! — И она начинала заливисто смеяться. — Ну и всякое другое, — добавляла она.
— Какое другое? — уточнял Александр.
— Многое! — уклончиво и многозначительно отвечала тетя Рахиль.
— А вы? — не сдавался он. — Вот вы никогда не болеете! Мишку вы не испортили. А поныть — я ни разу не слышал!
Тетя Рахиль смеялась:
— Нет, Шурка! Я ною! Только ною я про себя.
Невесту Мишка привел именно такую, которой остерегалась тетя Рахиль. Беллочка была капризна, избалована и обожала пожаловаться на жизнь. А самое главное, что она постоянно болела. Приходя к Мишке, Александр видел закрытую дверь в супружескую спальню.
— А Беллочка? — спрашивал он.
— Ей нездоровится, — грустно вздыхал верный друг.
— Что-нибудь серьезное? — интересовался поначалу Александр.
Мишка отводил глаза:
— Ничего. Просто недомогание.
Что такое недомогание, Александр не понимал. Совсем не понимал.
Словом, напророчила мудрая Мишкина мать.
И еще — Беллочка не готовила. Совсем не готовила, говорила, что кухню не любит.
Питались полуфабрикатами из кулинарии и тем, что приготовит неловкий Мишка.
Зоя тогда рассмеялась:
— А кто ж эту кухню любит, господи? Ведь каторжный труд! Монотонный и осточертевший! Придешь с работы — к плите. Как приговоренная. В выходные — к плите! Посадили на цепь и сиди!
Но Беллочку на цепь не посадили. И за готовку, и за все остальное отвечал бедный Мишка. Звонил матери уточнить рецепт. Поначалу тетя Рахиль воодушевленно рассказывала и диктовала. А потом, когда сообразила, что готовить будет не сноха, а любимый сын, швыряла трубку.
— С таким идиётом я даже говорить не хочу!
На красивом и бледном Беллочкином лице навсегда застыла гримаса страдания.
Как-то отправились семьями в Прибалтику, в Юрмалу. Сняли полдома в Майори — всем по комнате, общая кухня. Решили так — два дня готовит Зоя на всех. А два дня — «вы уж там сами решите, как у вас принято, — предложила она Мишке. — Я же тоже в отпуске, правда?».
Но увидев поутру Мишку на кухне, схватила из его рук нож и взялась крошить капусту на борщ.
— Иди уж, бедолага! Я справлюсь.
Понятно, дружбы с Беллочкой у Зои не получилось. Но — терпела ее мужественно ради мужа.
Спустя восемь лет брака Беллочка «сделала одолжение» и родила Мишке дочь. Надо ли говорить, кто стирал и гладил пеленки, варил кашу и водил дочку в сад?
Но самое главное — делал все это Мишка с превеликим удовольствием, именно он оказался «еврейской трепетной матерью».
А Беллочка продолжала хворать.
Конфликт у Александра с Мишкой вышел глупым. Нет — глупейшим! Сцепились по поводу политической обстановки — ну не придурки? А вот заклинило их накрепко, причем обоих сразу. Разобиделись друг на друга страшно и, как оказалось, навсегда.
Сколько Зоя ни билась, чтобы их помирить, — безуспешно.
Конечно, каждый в душе ждал, что первым придет мириться другой. И у обоих ума не хватило.
Однажды услышал, как Зоя шепотом разговаривает с Мишкой — уговаривает его, увещевает. О чем — понял сразу. Распетушился, устроил скандал — что ты лезешь? Справимся и без тебя.
А ведь не справились. Так и бодались сами с собой.
С тех пор прошло много лет. Постепенно обида и боль отошли. Почти отошли. Почти забылись.
Сын женился, уехал, родились внучки. Александр вылетел с работы и впал в депрессию. А потом заболела Зоя.
В день похорон вспомнил о Мишке — правда, уже в автобусе, едущем на кладбище.
«Надо было позвонить, — подумал он. — Такой повод. Мишка бы не отказался прийти». И тут же устыдился своих мыслей и дурацкой фразы про «повод».
Разве когда почти прожита жизнь и «продружено» тысяча лет, нужен повод? Два идиота, два кретина, два мудака. Как много они друг у друга украли! Как много украли они у себя…
Не восполнить, не возвратить…
Решил — сегодня к Мишке, а завтра — завтра роддом и кладбища, где отец, мать, сестра. Тася, тетя Рахиль.
Послезавтра — деревня. Погост с Зоиными стариками.
А уж потом — последние и окончательные сборы. Да какие там сборы? Два чемодана с тряпьем, со стопкой книг, с лекарствами и фотографиями. Их, кстати, надо еще подобрать. В смысле — взять с собой те, без которых нельзя. Невозможно.
Мишка и Беллочка жили на Краснопресненской.
Доехал быстро. Лучший транспорт — метро. А уж с московскими немыслимыми пробками нечего и говорить.
Восьмиэтажный дом-башенка в один подъезд. Район, конечно, шумный и грязный, но — самый центр. Старый-престарый кооператив, купленный тетей Рахилью молодым — свадебный подарок.
— Только порознь! — кричала она. — Если я буду жить с этой, я ее придушу! А в мои годы я уже из тюрьмы не выйду! И зачем это мне?
Отдала все, что собирала всю жизнь, все до копейки! Только бы не видеть этот «живой труп», как говорила она про сноху.
На двери, разумеется, был домофон. Хотел вспомнить номер квартиры — забыл… Господи, разве мог он подумать, что забудет номер Мишкиной квартиры? А вот забыл же…
К счастью, дверь отворилась и, чуть не сбив его, выскочила девочка с собакой. Он тут же следом юркнул в подъезд.
Шестой этаж, да. Слава богу, что помнил хоть это. Старая дверь, обитая синей клеенкой.
Постоял пару минут, сдерживая волнение, и наконец нажал на кнопку звонка. Услышал знакомую мелодию — тогда так звонили все звонки без исключения, в каждой квартире. Выбора не было — это сейчас он бескрайний.
Послышались шаги. Александр радостно выдохнул — значит, на месте! Значит…
— Кто там? — он услышал Беллочкин голос.
— Белл, это я! — хрипло ответил он. — Шура.
Молчание. Тишина. Наконец долгая возня с замком. Дверь открылась.
Он не узнал ее. Точнее — не узнавал. Перед ним стояла дряхлая старуха, опирающаяся на костыль. С большим трудом в ней угадывалась Белла. Красавица Белла.
Они молчали, разглядывая друг друга.
Наконец она произнесла:
— Ну что ж, заходи, раз уж пришел.
И, чуть покачнувшись, отступила назад, дав ему пройти.
Александр вошел, огляделся. Все было как-то… По-другому, что ли? Запущено, захламлено больше обычного. На вешалке висели зимние вещи, болтались меховые шапки, на полу стояла зимняя обувь. И это в разгар поздней весны.
— А где хозяин? — бодрым голосом спросил он и посмотрел на Беллочку.
Та не сводила с него взгляда — тяжелого, пронизывающего, холодного.
— На кладбище, — коротко ответила она, — делаешь вид, что не знал?
Александр, потрясенный, молчал. Стало вдруг трудно дышать, и он рванул ворот рубашки.
— Когда? — коротко спросил он.
— Два года тому, — прозвучало в ответ.
— Я… не знал! — почти выкрикнул он. — Ты что, мне не веришь? Я правда не знал!
Белла равнодушно посмотрела на него.
— Да какая разница, верю — не верю! Знал — не знал. Теперь-то какая разница? Ему все равно, когда он в могиле. — И она заплакала, ойкая и курлыча, совсем как в молодости. Тогда они смеялись над ее смехом и слезами — плакала и смеялась она с одинаковыми звуками и интонациями кудахтающей курицы.
Держась за стенку, Белла медленно пошла в комнату. Александр двинулся за ней. Там тоже был совершеннейший беспорядок — разобранная несвежая постель, на мебели пыль толщиной в палец, мутные, сто лет не мытые окна и грязный, в пятнах, ковер, потерявший свой первоначальный цвет. Вспомнил — ковер они доставали с Мишкой, ездили к черту на кулички, куда-то в Люберцы по чьей-то наводке.
Зеленые уже закончились — оставались одни красные, и Мишка переживал, что Беллочке он не понравится.
Дурацкий, надо сказать, был ковер. Зоя говорила — мещанский.
А Беллочке, как ни странно, он очень понравился, хотя у нее был прекрасный вкус.
Ковер, потертый и грязный, лежал. А Мишки и Зои уже не было на этом свете. Сели. Долго молчали. Первым начал Александр:
— А я Зою похоронил. Тяжело уходила — не приведи бог. Онкология. К сыну вот собираюсь. Думал, приду к вам и… Не успел.
Он замолчал, чувствуя, как закипают слезы.
Беллочка равнодушно кивнула:
— Да, не успел. Видно, не торопился. Да что уж тут… — Она громко вздохнула. — Вот, теперь я одна. Никого. Ходит социальный работник, носит хлеб, молоко. Картошку. — Она перечисляла, словно припоминала. — А что еще? Соседи иногда помогают. Врач участковый. В общем — живу. Скорее бы туда, к Мише. Устала я очень. И совсем одна — никого! Вот видишь, в кого я превратилась. В полного инвалида! По квартире еще кое-как шастаю на костылях. А на улице года три не была. — И она заплакала.
Александр подумал про бутылку коньяка, оставленную в кармане ветровки. Надо было бы продуктов, фруктов, еды! А тут эта бутылка. Ладно, сейчас схожу — должен же тут поблизости быть магазин?
Значит, с дочкой она не общается. Конфликт случился давно, когда дочь вышла замуж за воинствующего антисемита. Отвратительное было животное, надо сказать. Мишка тогда чуть с ума не сошел.
Странная девочка, да. Очень странная. Что-то там было с головой — определенно.
Наконец решился:
— А как там Марина? У нее все в порядке?
— Марина лежит вместе с отцом. Только она пораньше забронировала местечко. Сердце остановилось. Скажешь, тоже не знал?
— Я не знал, Белла! Ты что, мне не веришь? Да если б я знал…
— Ну ладно, — примирительно проговорила она. — Теперь ничего не изменишь. Что теперь говорить? Ты иди, ладно? Мне надо лечь. Я теперь все время лежу. Раньше, — она трескуче рассмеялась, — раньше просто любила полежать, а сейчас… Сейчас мне это необходимо. Вот и лежу себе — то засну, то проснусь. То снова усну. И так день напролет, ночь напролет. Что за жизнь? Для чего? Не пойму. Одинокая старость это, Шура, не приведи господи, а? Вот ты едешь к сыну. Счастливый!
Он кивнул и встал:
— Белл, а где Миша лежит?
— На Востряковском, где ж еще? Рядом с Рахилью.
Хотел приобнять ее на прощание, но не решился. Просто кивнул и надел куртку.
— Я пошел, да? В общем, желаю тебе…
— Чего? — перебила она. — Долгой жизни? Ну так это зря, дорогой! Я-то прошу совершенно обратного! И поскорее.
В этот момент на долю секунды у нее вспыхнули глаза, и Александр увидел прежнюю Беллу — яркую, красивую, притягательную, капризную — ту, которую полюбил его друг. Его Мишка.
Он кивнул и, не поднимая на нее глаз, боком, неловко вышел за дверь и, не дожидаясь лифта, стал быстро спускаться по лестнице.
К метро шел тоже быстро, словно торопясь поскорее уйти от того места, где раньше жил его Мишка.
Подойдя к метро, он вспомнил, что забыл про продукты. Остановился, задумался, оглянулся. Нет, глупость полная снова туда возвращаться. Глупость и невозможность. Еще раз увидеть Беллу и, скорее всего, услышать ее гневную отповедь про подачку — она всегда была гордой и несдержанной на язык. К тому же разве ее спасет кусок колбасы или сыра? Полная чушь! Ну на пару дней хватит. На неделю, допустим. А дальше? Дальше он уезжает — через несколько дней. И Белле уже никто не поможет в ее одиночестве и беде. Никого у нее нет. Ни дочери, ни мужа, ни родни. Человек доживает, и доживает ужасно, моля об одном — о скором уходе.
Вот так получилось. Выходит, что он — счастливчик? Он на ногах и с руками, у него есть семья — сын, внучки, невестка. И они его ждут! Кажется… ждут.
Александр поехал домой, отложив все визиты на завтра.
Завтра прощальная гастроль продолжится. Завтра — деревня, их дом и погост. А послезавтра — последние юдоли. Там, где успокоились и обрели покой его самые близкие люди.
Дома было хорошо. Ах, как хорошо было дома! Он бродил по квартире, рассматривал книги, доставал альбомы с семейными фото — с этим он разберется позже. Опять отложил на потом. Слишком страшно было начинать. Слишком страшно. Там вся его жизнь. Вся его долгая жизнь.
Спал с таблеткой снотворного — испугался бессонницы и воспоминаний. Счастье, что есть такая возможность — полная отключка от всего. Как не воспользоваться?
Утром, наспех выпив чаю, поехал на Казанский.
В поезде слегка задремал и чуть не проспал свою остановку.
Погода стояла прекрасная. Он вышел на перрон, вдохнул свежего, чистого и душистого воздуха и двинулся в путь. Май. Расцветает, просыпается природа. В воздухе свежесть и ощущение начала жизни.
До деревни было не близко — раньше, в молодости, он проходил этот путь за полчаса. Шел резво и радостно. Впереди его ждали сплошные радости — встреча с семьей, маленький сын, тещины пироги и бутылочка с тестем. А еще теплый вечер возле костра, который они с Зоей любили разжечь. И ее плечо рядом — совсем рядом, в нескольких сантиметрах. А потом будет ночь, и ее теплое бедро, и нежные руки, и запах, исходящий от волос, — до боли родной и знакомый, другого не надо. И ощущение, что все это — его. Эта женщина, спящая рядом. Кудрявый мальчик в кроватке, что стоит в углу комнатки.
Этот старый и крепкий дом со своими запахами — печки, теста, душистого укропа и сельдерея, висящих в толстых связках в сенях.
Храп тестя за стенкой, утренняя суета тещи, гремящей кастрюлями.
Сад за окном — богатый и пышный. И звук падающих в ночи яблок — чуть приглушенный, но отчетливо слышный.
И пение птиц по утрам — заливистых, звонких, бесцеремонных.
И завтрак на улице, под самодельным навесом, лавки и стол — простые, рубленые, ничем не покрытые и оттого еще более уютные. И теплое молоко в глиняной крынке, и пышные, кисловатые, по-деревенски большие, с ладонь, оладьи, только что испеченные заботливой и хлопотливой тещей.
И мычание коров где-то вдалеке, на лугу.
И счастье, счастье, которое разлито в воздухе и в пространстве — везде, везде, без зазоров и трещин. Везде.
Он дошел. Огляделся — все изменилось. Как все изменилось! Нет, несколько старых домов еще доживали свой век. Но остальные были новыми. Крепкими, обитыми вагонкой или сайдингом. Сделанными из кирпича, с разноцветными пестрыми крышами — зелеными, синими, красными.
Высоченные заборы, скрывающие жизнь обитателей. Разве раньше такое было возможно? Он вспомнил хилый штакетник у их дома. И точно такой же был у всех остальных.
Другие времена, другие нравы. А может, и правильно все? Жизнь ведь диктует. Это личное, частное пространство. Чужим вход воспрещен. Люди не хотят видеть и слышать других.
Их дома почти не было. Александр остановился как вкопанный. Замер. И тут же стряхнул с себя морок — а чего он, собственно, ждал?
Дом почти завалился. Нет, не так — здорово накренился, скособочился, сполз на левый бок, как старик с радикулитом. Грустное зрелище. Кусок жести на крыше слетел — ветер?
Сад зарос и казался лохматым, непричесанным. Брошенным. Калитка висела на нижней петле и поскрипывала, постанывала, качаясь от ветра.
Он вздохнул и шагнул на участок.
Поднялся по шатким и скрипучим ступенькам, с трудом открыл разбухшую дверь и вошел в дом. В нос ударили запахи сырости и плесени. Подумав с минуту, ботинки снимать не стал, прошел внутрь. Распахнул окна в зале, как называла главную комнату теща. Ворвался свежий ветерок, и задышалось полегче.
Он опустился на стул и потер виски — начинала болеть голова.
Стол под цветастой, давно выцветшей клеенкой. На столе вазочка с засохшим прутиком вербы. Старый буфет с посудой — еще той, стариковской. Чашки из толстого сероватого фаянса в крупный красный горох. Граненые стаканы и стопки. Прозрачная сахарница с окаменелым песком. Вазочка с карамельками — наверняка тоже каменными.
Фотографии на стенах — молодая теща, молодой тесть. Юная Зоя — тоненькая, с прекрасным задумчивым взглядом и толстой косой, перекинутой через круглое плечо.
Илюша в заснеженном саду, с лопаткой, в шубке из черной цигейки, перехваченной солдатским поясом с металлической пряжкой со звездой.
В школьной форме с букетом — первый класс. Свадебные — сын с Пенкой, — серьезные, нарядные, строгие. Смешные в своей серьезности.
Их свадебная с Зоей — она прислонилась к его плечу и чуть опустила ресницы, смутилась. Белое платье, короткая фата. Он сам в черном костюме и галстуке. Оба с напряженной улыбкой.
Вся жизнь…
Александр вздрогнул — в дверь постучали.
— Хозяин! Есть кто живой?
Он вышел в сени. На пороге стоял высокий, тощий мужичок в ватнике и резиновых сапогах.
— Не узнаешь? — осклабился он. — Петрович я! С соседнего дома. Ну, чё? Не признал?
Александр кивнул:
— Признал, наверное.
— Слышь, я по делу! — продолжил Петрович. — Хату свою продаешь или как?
— Пока — или как. Не продаю. А чего ты хотел?
— Как чего? — удивился Петрович его несообразительности. — Купить, чего же еще? Не в Сочи ж с тобой поехать! — И он усмехнулся беззубым ртом.
— Понятно. Нет, Петрович. Время пока не пришло. Может, позже. Не знаю. Жена моя умерла. Жить тут и вправду некому. Но продавать я пока не готов.
— А чего ждать-то? — удивился сосед. — Хотя дом ваш никому не нужен — говно, а не дом. Нет, был хороший, еще при Иван Максимыче! Но столько лет прошло! А с домом так нельзя, следить надо, поддерживать. Живой организьм! Мне он не нужен, твой дом! А вот сад — это да. И вообще — земелька! Ну чтоб расшириться. Дочь у меня, внуки. Поставил бы им здесь избушку — и пусть живут, а?
— Понял, да. Но извини.
Петрович смущенно кашлянул.
— А про Зойку я знаю. Жалко ее! Хорошая баба была, тебе повезло!
— Повезло. Да, мне повезло. Мне несказанно повезло — это правда.
Петрович сунул ему в руку обрывок газеты.
— Здеся мой мобильный. Возьми. Ну, если надумаешь, слышь? Я первым буду — сосед все-таки, а?
— Хорошо. Если надумаю, позвоню. Слушай, Петрович! А ты бы не смог подлатать нашу крышу? Ну куском шифера, что ли? Или на крайний случай — толем прикрыть? Я тебе заплачу.
Петрович сдвинул на затылок кепчонку и задумался.
— А чего? Починю! Мы же соседи!
Александр порылся в кармане и протянул Петровичу деньги.
— Столько хватит?
Тот кивнул, почесал затылок, закурил папироску и протянул ему руку.
— Бывай! Если что, жду звонка! — с какой-то угрозой добавил он и неспешно, вразвалочку, пошел к калитке.
А Александр закрыл окно и вышел на крыльцо — прибираться глупо, какая уж тут уборка, когда всюду прах и тлен. До деревенского погоста было всего ничего — минут пятнадцать ходьбы.
Тропа была раздолбана, грязь чавкала под ногами — накануне прошел дождь, — ботинки проваливались и моментально обрастали вязкой и жирной глиной. Сквозь деревья проглядывали кресты и оградки. Цветными пятнами просвечивали венки с остатками пластиковых цветов.
Могила тестя и тещи была, по счастью, у самой дороги — крест и небольшая гранитная доска с именами, фамилиями, датами жизни и смерти. На кресте была фотография — тесть и теща, голова к голове, она — с гладкой прической на пробор, у воротника платья — круглая брошь. Он — «сурьезный», при галстуке и в белой рубахе, в очках. Фотографию сделали на пятидесятилетие тещи — специально ездили в ближайший поселок.
Единственная совместная фотография — нашла ее Зоя.
Он вспомнил — нашла, взяла и долго плакала. А она была не из плаксивых.
Прибрался немного — убрал сухие ветки, кое-как сгреб старые листья. Эх, надо бы покрасить оградку… Все ведь в последний момент! Ни на что не хватило времени…
Ни на что не хватает жизни…
С болезнью жены все стало ветхим, заброшенным. Брошенным. Словно вместе с Зоей отовсюду ушла сама жизнь.
Все покрылось пылью, тоской.
Все изменилось.
Он погладил рукой фотографию на кресте и сказал:
— Ну все. Уезжаю. Вы уж простите, мои дорогие! Спите спокойно, вы… заслужили. — И быстро пошел прочь, напролом, не обращая внимания на дорогу и грязь. Шел и плакал. Он любил их, этих простых, незатейливых, чудесных людей, которые жили без злобы, без зависти, без камня за пазухой. Жили просто — сажали огород, следили за садом. Держали скотину. Работали. Теща в поселковой библиотеке, тесть, Максимыч, ветеринаром в совхозе.
Крестьянский труд был изнурительным, но они никогда не роптали. Никогда. Ни одной жалобы Александр от них не слышал — за всю жизнь. Они его уважали. А как же — городской, образованный, из хорошей семьи, мирный, непьющий. Повезло нашей дочке. Ох, повезло!
Илюша каждое лето жил здесь, в деревне, и, кажется, больше всего на свете любил это время. Рвался — к деду и бабке. Все волновался:
— Папа! А когда мы в деревню?
В деревне он становился абсолютно деревенским мальчишкой — бегал в одних трусах, босиком. На речку, в лес, к бабке в поселок, к деду в совхоз.
Вместе с дедом мастерил что-то в сарае. Помогал с дровами, в коровнике. Странно даже — их интеллигентный и утонченный Илюша в деревне преображался. Он был счастлив здесь, в Знаменке. Как-то сказал ему, уже будучи взрослым:
— Лучшие месяцы, пап! Именно там, в деревне. У бабы и деда.
Хорошие люди. Просто хорошие русские люди. Это про них говорят: «На таких земля держится». Без пафоса, чистая правда.
Теща, Анастасия Павловна, несмотря на долгую жизнь в деревне, утомительный постоянный труд, была человеком интересующимся. Ее волновали совершенно небанальные вещи — она просила привезти ей проигрыватель и обновлять пластинки с классической музыкой. Была она ярой поклонницей оперетты — знала наизусть основные арии, всех солистов и звезд и даже переписывалась с Татьяной Шмыгой. Любила Чехова и Бунина. Позже восхищалась Трифоновым, Солженицыным. Вот как бывает…
А тесть, Иван Максимович, маленький и сухонький, в круглых допотопных очочках на остром носу, был вообще знатоком всего. Он собрал приличную библиотеку. Зоя привозила ему толстые журналы, которых он ждал как манны небесной.
Неплохо разбирался он и в физике, и в астрономии. А уж про биологию и зоологию нечего и говорить. Много они дали своему внуку. Кажется, не меньше родителей.
Словом, не были они типично деревенскими жителями. Александр удивлялся — и откуда все это? Деревня по-прежнему сильно пила, подворовывала с колхозных полей «ничейные» урожаи — капусту, свеклу, морковь и горошек. Собирали все мешками, тащили, не стесняясь друг друга.
Тесть качал головой.
— И зачем они тащат! — восклицал он, стоя у окна и наблюдая за этими «непотребностями». — У всех огороды, земля! Разве крестьянин не может вырастить такую примитивную ерунду? Даже в наших краях рискованного земледелия? К тому же колхозное — почти всегда кормовое, невкусное, слишком крупное. А свое можно удобрить, окучить, полить. Зачем им свекла по килограмму? Гнилая картошка? Морковь длиной в руку? Нет, я не могу этого понять! — расстраивался он. — Ладно бы то, чего ты сам не можешь! А это… Позор!
Кажется, больше воровства он осуждал только лень и нежелание жить вековым крестьянским трудом.
Зоиных родителей, конечно, в деревне считали чудаками, звали презрительно — «интеллихенция»!
Зоя уговаривала стариков переехать в Москву. Но они отказывались. Да и в гости приезжали нечасто — «нам у вас трудно дышать. Да и где Илюша будет на каникулах? В городе мотаться, по подъездам курить?». Такие вот были у них аргументы.
Первым ушел тесть — взялся рукой за сердце, охнул и… легкая смерть. Теща, вернувшись с работы, решила, что он уснул, и не стала его будить. А когда, переделав все домашние дела, прилегла рядом, поняла, что муж уже остывает. Не испугалась, не заголосила, не бросилась к соседям. Просто легла рядом и обняла его, словно хотела согреть. Так пролежали они до утра. А потом она поднялась и пошла на почту — звонить дочери.
Сама Анастасия Павловна ушла через полтора года — осела прямо на грядках, в огороде. Только успела крикнуть соседке:
— Маша! Позвони моей Зое!
Александр шумно выдохнул и пошел к станции. Шел медленно: от глины ботинки отяжелели, словно пудовые. Надо бы вымыть. А где? По дороге попалась колонка.
На полпути оглянулся — деревня оставалась позади. Деревня, жизнь… Все позади.
Со Знаменкой он попрощался. Еще один пункт охвачен и вычеркнут. Но еще кое-что осталось.
Гастроль продолжалась.
До дома еле доехал — в электричке так крепко уснул, буквально провалился, что не слышал ничего — ни монотонного голоса, объявляющего станции, ни разговоры соседей, ни пьяную бабу, «желающую скандала», как она заявляла. Ни плача грудничка у него за спиной. Конечно, устал. Такие перегоны уже не для его возраста.
Наверняка подскочит давление.
От вокзала взял такси — черт с ними, с деньгами! Доехали быстро — время-то позднее.
А дома захотелось есть. Да как захотелось! В шкафу нашлась банка шпрот и кусок подсохшего батона — вот и была ему радость. Да еще и со сладким чаем.
Утром разбудил звонок сына — как дела, что успел, что осталось?
Отчитался. Кое-что утаил — зачем ему знать?
Илья волновался, переживал, тревожился по любому поводу и все ругал себя за то, что не приехал за ним — не помог собраться, разобраться, решить все проблемы.
Он успокаивал его — я же вполне в разуме и на ногах! Все будет нормально, Илюша!
Подумал — а хорошо, что сын не приехал. При нем он бы не смог осуществить свою «прощальную гастроль» — постеснялся бы.
Утром поехал на «Сокол», в роддом, где родился их сын. Подумал — а ведь никого у меня больше нет, кому бы я смог это все рассказать! Нет такого близкого человека, который бы понял. Мишки нет, Зои нет. А все остальные… Так, приятели. Им не расскажешь — они не поймут.
Роддом стоял в узком переулке, в Поселке художников. Старое здание было, конечно, подновлено и выглядело вполне респектабельно. Но он помнил его другим — слегка обшарпанным, но почему-то уютным. Зоя махала ему из окна, что-то пытаясь сказать, но слышно не было. Слишком много собралось желающих — несколько женщин высовывались из окон и что-то кричали своим мужчинам.
Зоя, поняв, что он ничего не слышит, засмеялась, махнула рукой и пальцем написала по воздуху. Он понял, что надо ждать письма.
Письмо принесла нянечка, и он с волнением, тут же, на клеенчатой потертой банкетке, взялся читать.
Это письмо он сохранил на всю жизнь. Показал восемнадцатилетнему сыну — аккурат в день его рождения.
Сын смутился — за столом сидели его друзья и девушки.
Зоя чуть качнула головой с укоризной — дескать, дело тонкое, семейное! «А ты… Зачем, Шура?»
Но он прочел. Зоя писала, что мальчик славный и очень красивый. Тельце длинное и стройное. Попка слегка красноватая — о чем она беспокоится.
Молодежь засмеялась.
Лишь одна девушка чуть нахмурила брови и резко сказала:
— А у вас, думаете, не было красной задницы?
Девушку звали Пенкой. Она и стала их любимой невесткой.
Он постоял возле входа, поднял голову, оглядел окна, посчитал — да, вон то, на втором этаже! Именно оттуда он впервые после родов увидел свою жену. Именно оттуда она ему помахала.
Сейчас никто не стоял под окнами и никто не высовывался в окно — понятно, мобильные телефоны. Да и говорят, что сейчас родню пропускают — считается, так лучше для мамочек и малышей. А в те времена — что вы, ни-ни! Об этом даже подумать не смели. Всех пугали какими-то инфекциями, стафилококками и стрептококками.
Александр дошел до метро и поехал в Парк культуры. Почему-то ему захотелось глянуть на парк, где они так любили гулять по воскресеньям или субботам все вместе, втроем.
Распорядок был привычный и почти не меняющийся — прогулка по набережной, конечно, колесо обозрения. Какая-нибудь карусель для Ильи, обязательно — комната смеха, или кривых зеркал, они ее обожали, особенно Зоя. Остановившись перед кривым зеркалом, уродующим ее, прибавляющим килограммов тридцать или убавляющим не меньше, она заливалась от хохота.
Однажды, отсмеявшись, спросила:
— А ты бы меня продолжал любить, если бы я стала такой, как в этом зеркале?
Он покачал головой:
— Ну и фантазии у вас, матушка! Нормальному человеку и в голову бы не пришло.
Жена смотрела на него внимательно и серьезно и потребовала:
— Нет, ты ответь!
— Эх, мать, — ответил он. — Да разумеется! Только ту, что побольше! А не ту, тощую, прямо как смерть без косы. Боишься поправиться? А ты не бойся! Ты ж знаешь — я все сочное люблю: мясо, грушу, арбуз. Поправляйся, Зоинька! Ешь на здоровье!
Сын смотрел на них с удивлением — ничего не поняв из их диалога.
— Успокоилась? — ехидно осведомился Александр. — Ну тогда вперед! В шашлычную, подзаправиться!
Эта шашлычная, маленькая и довольно задрипанная, была их любимым местом. Все они были мясоедами — лучшей и любимой едой для них было мясо.
Заказывали обычно четыре шампура шашлыка — один сыну, три им на двоих с Зоей — и бутылку белого сухого вина. Да, еще, разумеется, хлеб.
А уж после шашлычной полагался десерт — на улице, присев на лавочку, если позволяла погода, ели мороженое.
Зоя закрывала блаженно глаза и откидывала голову. Улыбалась.
— Что с тобой? — однажды спросил он. — Все нормально?
Не открывая глаз, она чуть кивнула:
— А ты как думаешь? Просто ловлю минуты счастья! Понимаю, что такого однажды, возможно, уже не будет.
Александр испугался:
— Как так — не будет? Ты что, мать, рехнулась? У нас впереди с тобой целая долгая жизнь!
Жена открыла глаза и внимательно посмотрела на него.
— Жизнь — да, бывает долгой. А вот счастье — оно на минуту! Раз — и нет, — рассмеялась она. — Ты что, никогда этого не замечал?
Потом, когда уехал Илья и заболела Зоя, Александр вспомнил ее слова — «на минуту». Да, на минуту. И никак по-другому.
Если пересчитать все эти минуты, вряд ли получится больше, чем день. День за всю «целую и долгую» жизнь. Не пробовали? Такого истинного, настоящего, острого счастья… Если сложить все минуты… Ей-богу, не больше! День на всю жизнь. Ну пусть даже два.
А тогда и вправду было счастье. Молодость, здоровье, надежды. Легкая бесшабашность. Все тогда давалось легко. Или — ему это кажется сейчас, в старости?
Молодая жена, маленький сын. Молодой он, Александр. Еще такой молодой.
Сколько ж воды утекло!
Ему казалось тогда, что впереди огромная жизнь — бесконечная. Сколько можно еще успеть — не перечесть! Да-да, они все успеют! И на все у них времени хватит, и столько еще впереди.
Он ни на что не жалуется, бога не гневит. И все-таки… Как быстро все пролетело… Как беспощадно и стремительно быстро!
И как много он не успел. Например, сказать Зое самое главное.
Сидя на лавочке в совершенно другом, незнакомом ему Парке Горького, он вспоминал поход в Карелию с Мишкой и маленькой Маринкой. Белла, конечно, пойти отказалась.
Вспоминал, как, стоя у реки, оглянулся — Зоя, присев на корточки, озабоченно прикусив губу, разводила костер. На газете лежали очищенные грибы — отборные белые, один в один.
Она не смотрела на мужа — костерок не разгорался. На обед планировалась грибная похлебка. Она злилась, кажется, чертыхнулась, с раздражением бросила коробок и подняла голову в поисках помощников. И тут увидела его.
— Что? Смотришь, вместо того чтобы помочь?
Он согласился:
— Ага. Смотрю вот. И все не могу насмотреться.
И увидел, как Зоя смутилась, зарделась, чуть нахмурилась от смущения. И повторила решительно:
— Лучше бы ты помог. Тоже, смотритель нашелся!
Вот эти минуты, которые потом и складывались в калейдоскоп человеческого счастья. Те самые минуты, которые набирались на эти пару «дней счастья». Теплый день, сосновый бор позади. Прозрачная и мелкая речка с белым песчаным дном. Косые лучи солнца, падающие на ее густые волосы. Кучка грибов, котелок над костром.
Зеленый брезент палатки и их сын, копошащийся с лопаткой на берегу.
Что еще? Что было еще? Ах да! Каток, был каток! Три скучных, холодных, коротких зимних месяца были раскрашены этим волшебным действом. Каток вокруг спортивной арены в Лужниках. Фонари. Снежинки под ними, снежинки вокруг. Кружат свой неспешный танец — крошечные, еле заметные балеринки.
Музыка. Сладкий кофе в буфете. Конечно же, с коржиком. Коржик крошится, опадает на куртки, обметывает губы — хрупкий, ломкий, отдающий содой.
Сын просит второй. Кофе не пьет — требует лимонаду. Чуть отогревшись, снова выскакивают на лед.
Александр чуть задерживается — снимает с канадок чехлы. Зою хорошо освещает желтоватый фонарь — круглая синяя шапочка, из которой вырвался локон, голубая куртка с опушкой. Белые варежки из козьей шерсти — конечно, любовно связанные тещей. Зоя поправляет Илюшке шапку — он недовольно мотает головой. Кажется, у них назревает скандал. Жена продолжает на чем-то настаивать. А, все понятно! Сын игнорирует варежки и в знак протеста продолжает крутить головой. Зоя огорченно машет рукой и отталкивается. «Да бог с тобой!» И плавно едет вперед.
Илья смотрит ей вслед, натягивает рукавицы и бросается следом. Догоняет ее, обхватывает за талию, и она, обернувшись к нему, прижимает его к груди и чмокает в лоб. Взявшись за руки, теперь они едут вместе.
Два самых любимых и дорогих человека.
В эти минуты Александр чувствует, что оглушительно счастлив. Счастье переполняет его, и ему становится страшно. Он выскакивает на лед и мчится вперед. Через два быстрых круга этот страх проходит. Страх того, что этого может не быть. Это может исчезнуть.
Что еще? Ах да! Море! Конечно же, море! Палатка на берегу под сомнительной тенью пирамидального тополя-одиночки, странным образом затесавшегося на берег.
Все еще спят. Александр выходит наружу — на часах почти шесть. Рассвет. Море спокойно и безмятежно — полный штиль. Солнце еще нежное, щадящее, не обжигает, ждет своего часа.
Довольно прохладно. И — никого! В отдалении несколько палаток таких же туристов-дикарей, не признающих тесных и густонаселенных, словно термитники, съемных квартир.
Семья из Питера, молодые ребята из Смоленска, пожилая пара из Кременчуга. Все спят. И правильно делают! А ему вот не спится. Он смотрит на горизонт, который тонет в тумане. На небо в легкой светло-серой дымке. И думает о том, что рядом, в душной палатке спят его близкие. Самые близкие, самые-самые.
Скоро тишина оборвется гвалтом прожорливых чаек, криками проснувшихся детей, женщины станут хлопотать, готовить завтрак. Поднимется суета, начнется день. Продолжится жизнь. А сейчас он наслаждается этими мгновениями тишины и покоя и ловит себя на мысли, что вот сейчас, именно сейчас, он совершенно счастлив.
«Ну что еще?» — Александр задумался.
Неужели так мало? Неужели это все? Все, что подсказала уже далеко не услужливая память? Не может быть! Здесь не наберется и на один день…
А, вот! Маленький Илюшка — лет семь, не больше. И поход в Художественный. Конечно, на «Синюю птицу».
Почему-то пошел он, а не Зоя. Почему — да разве сейчас вспомнишь. Сидели в амфитеатре, но видно все было прекрасно.
Заметив глаза замершего от восторга сына, Александр почти не смотрел на сцену — так было интересно наблюдать за Ильей.
Парень, казалось, оцепенел. Сидел как натянутая струна, не шелохнулся. Даже отказался в антракте идти в буфет, видимо, чтобы не спугнуть сказочные, дивные ощущения.
В его распахнутых глазах светились и восторг, и потрясение, и растерянность. Потом молча шли по бульвару. Сын крепко держал его за руку. Молчали.
Наконец Александр не выдержал.
— Илюша, что-то ты больно молчалив, а? Не болит ли чего? — спросил с мягкой иронией, пытаясь вернуть сына в реальность.
Мальчик вздрогнул:
— Папа, потом поговорим. Сейчас не могу. Или не хочу. — И печально вздохнул.
Нет, конечно, все понятно: спектакль завораживал, удивлял — декорациями, необычностью сюжета, игрой актеров. И все же было очень интересно, что же потрясло Илью больше всего?
Спустя пару дней сын ему объяснил: загробный мир, вот что так его потрясло. Оказывается, туда можно попасть? Можно проникнуть? И самое главное — он был, этот мир! Существовал! Там тоже жили? Просто в другом измерении, да? Просто не так, как здесь, на земле?
Тогда они с женой переглянулись — вот ведь как, оказывается.
Но запомнился этот путь — путь из театра. Сначала по бульварам, потом по набережной. Шли они долго — сын отказался от поездки в метро.
— Давай погуляем, а, пап?
Эта длинная дорога, эта молчаливая прогулка была почему-то очень счастливой. Александр, наверное, не смог бы и объяснить почему.
Да и зачем объяснять? Не все, что прекрасно и счастливо, не все, что ощутимо, не все, что осязаемо, нуждается в объяснении.
Просто ощущение — и все. Может быть, теплая ладошка сына, держащая его крепко, словно Илья боялся отпустить отца и оказаться беззащитным в этом пока еще непонятном мире. И его собственные ощущения — защитника, способного оградить.
Может быть, дело в Москве, его родном городе, майском, почти уже полностью укрытом сиренью.
Или дело в пароходике, идущем по Москве-реке, — медленном, изящном, игрушечном.
Или так подействовали теплый вечер, мечты о скором лете и поездке в деревню.
А может быть, дело в предвкушении дома, встречи с женой, в ожидании тихого семейного ужина — все вместе, втроем.
Непонятно. Да что разбираться? Главное — что это было, что он помнил это всю жизнь.
И еще — слова сына. Остановились на набережной передохнуть.
Долго и молча смотрели на темную, маслянистую воду.
И слова его мальчика:
— Папа! Спасибо тебе!
— За что, Илюша?
— За этот вечер.
Александр смутился и незаметно смахнул слезу, чтобы Илья не увидел.
А, да! Вот еще! Как он мог забыть? Зоя улетела в командировку в Петрозаводск. А утром сообщение по «Новостям» — самолет потерпел крушение. Он метался по квартире, не в силах даже присесть, остановиться.
В голове вихрем: «Нет, нет! Нет! Не может быть! Такого не может быть! Она не могла!»
И вдруг телефонный звонок.
Дрожащими руками схватил телефон.
Голос Зои. Его гробовое молчание.
— Шура! Ты меня слышишь? — испугалась она.
— Да, — только и смог выдавить он. И через секунду добавил: — С тобой все в порядке?
Она удивилась:
— Конечно! А что?
Он едва не разрыдался.
Потом все выяснилось — ошибка. Ошибся диктор — не Петрозаводск, а Петропавловск.
Но это время, эти минуты — двадцать, не больше — показались ему вечностью. Он запомнил их навсегда.
А если бы Зоя не позвонила? В ту минуту не позвонила? Он бы рехнулся.
Через три дня поехал встречать ее в аэропорт. Купил цветы. Ждал ее так, как ждут, наверное, сына с войны. Увидев, прижал к себе и долго не мог отпустить.
Она улыбалась и гладила его по голове:
— Ну хорошо же все, Шурка! Ну что ты? Все ж хорошо!
Вот тогда, в эти минуты, он был абсолютно и безгранично счастлив. Так остро, так ощутимо, так болезненно счастлив.
Почему, почему, когда мы счастливы, оглушительно счастливы, непременно присутствует страх? Словно они неразделимы — счастье и страх, как брат и сестра. Чтобы мы понимали? Чтобы ценили эти минуты? Чтобы поняли, как все хрупко и непостоянно? Чтобы затаили дыхание, не спугнули?
Все, все. Пора с этим заканчивать. «Гастроль» не окончена, так что — вперед!
Мать и сестра лежали на престижном Ваганьковском, там, где похоронили в далекие годы отца.
Стоял у могилы и смотрел на их фотографии — точнее фотографию. Общую. Так предложила Зоя — и была, конечно, права как всегда. Мать и Людмила вместе были всю жизнь. Это их выбор, общий.
Жизнь свою Людке устроить так и не удалось: материнская отбраковка кавалеров имела сильное воздействие.
Были иногда слабые попытки вырваться из-под материнской вечной опеки — пару раз Людмила уходила из дома. Но через какое-то время мать вдруг начинала хворать. Людмила, как заботливая дочь, конечно же, тут же возвращалась домой — выхаживать матушку. Всем были понятны эти манипуляции, но только не Людмиле! Однажды она свято поверила, что мать без нее абсолютно беспомощна. Уехав, пусть ненадолго, названивала по сто раз на дню. И в результате очень скоро оказывалась снова дома, под маминым крылышком.
Ну а следом за этим поправлялась и мать.
Так и прожили они жизнь — вдвоем, вместе. И лежали сейчас вдвоем. «Интересно, — подумал Александр. — А там? Там они по-прежнему цапаются? Дуются друг на друга, предъявляют претензии? Не разговаривают друг с другом? И не могут жить порознь? Хотя какое там — «жить»!»
Мать и сестра смотрели на него с улыбкой — фотография с Людмилиного выпускного. Все счастливы. Мать гордится дочерью, дочь ждет перемен и дальнейшего счастья, словно спрашивает: «Оно ведь будет, да? Точно будет?»
В ее жизни было так мало счастья. Так ничтожно мало. Бедная Людмила! Она не оправдала материнских надежд — блестящей карьеры, удачного брака, талантливых внуков.
А жизнь обманула саму Людмилу — жестоко, коварно ее обманула.
Зоино благородство не имело границ — предложила однажды забрать мать к себе, пусть Людмила устраивает свою жизнь.
Мать отказалась:
— Еще чего! Пойти к вам в примачки? Да никогда!
Людмила не однажды вытаскивала мать, ухаживала за ней, как за младенцем, реализовывая, видимо, свой материнский инстинкт. А после ее смерти быстро стала затухать. Пропал интерес к жизни — совсем. Уговаривали ее отдохнуть, поехать на море. Нет, отказывалась: «Не поеду, неинтересно. Ничего уже не хочу — без нее!»
Казалось бы — освобождение от тирана. А вышло — стокгольмский синдром. Хотя сложно все объяснить.
Ушла сестра через пару лет после матери, так и не оправившись. Теперь они снова были вместе, соединились — уже навсегда.
Он провел ладонью по фотографии — рука стала серой от пыли. Достал носовой платок, протер камень, обтер руку и пошел к выходу. Увидел себя со стороны — шаркал, как древний старик. Впрочем, он и был стариком. Вот пошутил, право слово. Самому стало смешно.
Следующий был Мишка. Дружок. Мишка лежал на Востряковском, недалеко от «Юго-Западной».
Место Александр помнил приблизительно — справа от входа, там лежала Мишкина мать — тетя Рахиль. Ездили они с Мишкой туда довольно часто — раз в полгода наверняка.
Он был уверен, что могилу найдет.
Нашел. Правда, не сразу. Памятник стоял все тот же, который они поставили еще с Мишкой тете Рахили.
Маленькая досточка Маринке — низкая, почти сровнявшаяся с землей: Мариночка Рахлина, даты рождения и смерти.
Мишкиного памятника не было, словно и не лежал он там вместе с матерью и дочкой. Лежал только ржавый остов от одинокого венка — пара пластиковых гвоздик, потерявших свой цвет.
Могила осела, памятник Рахили покосился и завалился набок, ограда окривела, и краска с нее давно осыпалась.
Все понятно — Белла следить за своими не может. Да и за собой-то… Бедная Беллочка, бедная Маринка. Бедный Мишка. Бедные все. Одинокие и оставленные — людьми и Господом Богом.
И он тоже хорош: из-за такой ерунды, из-за такого пустяка перечеркнуть свою прежнюю жизнь. Какая нелепость, какая глупость. Какой позор.
Он положил на могилу цветы и попросил у Мишки прощения.
Стало легче? Едва ли…
У метро зашел в кафе — перекусить. Впереди была еще долгая дорога к Тасе и к Зое.
Жевал жесткий и безвкусный бифштекс, запивал сладким чаем и смотрел на улицу — там, конечно, кипела жизнь. Торопливо сновал народ, взвизгивали шины, раздавались автомобильные гудки, яростно и пронзительно свистел полицейский свисток.
Александр почувствовал, что сильно устал. Поехать домой? Отложить поездку на завтра? Нет, не выйдет. Завтра последний день. Последний день сборов. Последний день его здешней жизни. Значит, надо спешить.
Тася лежала на старом Хованском. Он шел знакомой дорогой, сжимая в руке букет из ромашек — ее любимых цветов.
Он всегда дарил ей ромашки. Сначала живой, а потом — потом мертвой.
На Тасиной могиле был, как ни странно, порядок — чисто, ухоженно, даже опрятно. Интересно, кто здесь следит? Родителей давно нет, да и стали бы они… Кажется, после Тасиной смерти они ее почти возненавидели — такой позор, уйти добровольно, Бог не простит! Как будто Бога они когда-то боялись! Наверное, следят племянницы, дочери брата. Из земли торчали какие-то кустики — кажется, нарциссы. А, нет! Настурция! В цветах он разбирался плохо. Зоя посмеивалась — всю жизнь ездишь в деревню, а ни черта не смыслишь!
Тася смотрела на него с фотографии серьезно — впрочем, она всегда смотрела серьезно. Он редко видел ее улыбающейся. А уж смеющейся, кажется, никогда. Взгляд ее словно спрашивал — а почему? Почему все так вышло? Так нелепо и страшно?
Тасенька… Он провел рукой по ее фотографии. Тасенька, бедная… Бедная девочка. И в который раз спросил:
— Ну зачем же ты так?
Вспомнились слова сестры: «Ее судьба была предрешена. Жить ей было печально и трудно».
Что ж, Людмила права. Именно так — печально и трудно.
Он попрощался с Тасей, веером на земле разложил ромашки и пошел прочь.
Выйдя на тропинку, ведущую к выходу, обернулся и махнул ей. Все. Прощай. Прощай, моя милая. И еще раз прости.
До Зои было совсем недалеко, на новое Хованское, полчаса ходу. Петлял среди могил — так быстрее. Подумал, что многих тут знает. В смысле — многие памятники запомнил.
— Ну вот, здравствуй, родная! Вот, я пришел. Пришел к тебе попрощаться. Илюша, знаешь ли, уговорил! Да ты тоже мне говорила, помнишь? «Не будет меня — быстро к Илье! А то мне там будет плохо и неуютно — буду за тебя беспокоиться!» Вот, я исполняю твою волю, Зоенька! — Он присел на лавочку и стал смотреть на ее фотографию. — Со всеми попрощался, да. Даже съездил к твоим старикам. Домик наш почти завалился. Ты уж прости. Надо, конечно, продать. Но мне не под силу, пусть уж Илюша, как он решит. Да и с квартирой тоже… Я не могу. Тоже пусть он… Им, молодым, это легче. А я не могу — ведь там вся наша жизнь прошла. В общем, собрался, поеду. Куда мне деваться? Как-нибудь долечу. А там уж как будет. Да нет, не волнуйся — все будет отлично! Уверен. Илюша не подведет. Да и сноха… И девочки будут рядом — такая радость, внученьки наши. А здесь я зачахну один, Илюша прав. Да и ему будет спокойнее. Как он переживал, что нас нет рядом! Надо его пожалеть. А так — так все в порядке. Ем, сплю, хожу. Давление в норме. Ну, или почти. Лекарства пью. Конечно, пью, куда мы без них? Эх, дела.
Нет, ты не волнуйся — все будет отлично, я тебе обещаю! — Посидев с час, наконец поднялся. — Ну, прощай, моя дорогая! Прощай. Надеюсь, что… — Он заплакал, махнул рукой и быстрым шагом пошел к выходу, что-то тихо бормоча, опустив голову и спотыкаясь на абсолютно ровном асфальте.
По дороге домой понял, что страшно голоден. Вот ведь человек как устроен! Такой день, такие мысли, такие воспоминания. Казалось бы, не до земного. Ан нет! Живой? Ну значит, вперед! За осязаемым, за живым. Необходимым. В магазине купил какой-то быстрой еды и заторопился домой.
Последние хлопоты, чемоданные хлопоты. Завтра все закончится. Завтра дорога. Завтра новая жизнь.
Только вопрос: а нужна ли ему эта новая жизнь?
Перекусив быстро, неопрятно и наспех, подумал, что Зоя бы точно за это осудила. Аккуратистка, она не терпела еды «на газете».
Лег на диван и уснул.
Проснулся, когда за окном было темно — полдевятого вечера.
Увидел раскрытый чемодан и поднялся с дивана.
Позвонил сын — все те же вопросы, все то же волнение в голосе:
— Как ты? Как себя чувствуешь? Как давление? Спишь? Очень устал? Я понимаю… Говорил же тебе — давай я приеду! Ну да, что теперь. Ладно, осталось чуть-чуть, и ты будешь рядом. Собрался? Почти? Ну, пап, ты даешь! Какое «почти»? Давай соберись! Собери себя, слышишь?
Рассмеялись оба. Ну да — каламбур.
Александр положил трубку и уставился в стену. Ах да! Фотографии, как он мог забыть? Открыл комод и замер, остановился. Рука не тянулась к альбомам — страшно. Там вся жизнь. Вся его жизнь.
Справился. Разумеется, справился — куда было деваться? Совсем мало времени, Илья прав.
Альбомы лежали плотной стопкой — зеленый, коричневый, синий.
Зеленый — родители, деревня, маленький сын.
Коричневый — их отпуска, их поездки.
И синий — из нового времени. Илюша с семьей. Внучки, невестка.
Их поездки туда — совместные фото. Таких полно там, у Илюши. Их брать не стоит.
Открыл зеленый. Мать, сестра. Он — совсем клоп. Детский сад, первый класс. Последний звонок. Свадьба. Их с Зоей свадьба. Молодые и радостные лица. Смущенные теща и тесть. Строгая мать, сестра со слегка надменным взглядом — Людка, она такая!
У загса, у дома. На Воробьевых горах. Зоино платье — тонкий шифон, цветок у ворота. Сама смастерила. Белые туфли на шпильке — сколько же сил, чтобы достать!
И ее лицо — теперь крупным планом. Какая счастливая! И не скрывает, вся светится.
Роддом, сын. У него в руках туго спеленутый сверток. Синие атласные ленты. Младенца не видно. А вот Зоя — замученная, бледная, похудевшая. Тяжелые роды. Сестра Людка смотрит с восторгом — первый младенец! Наверняка уверена, что следующая — она.
Мать улыбается расслабленно, светло, с ней редко такое бывало.
Куча фотографий сына — детский сад, первый класс, последний звонок. Как все повторяется! Как все идет по спирали, каждая жизнь.
Деревня, тесть читает газету — на носу все те же очки — старенькие «окуляры», перетянутые синей изолентой. Сколько ни привозили ему новых — не носил. Любил только этих «калек».
Теща над тазиком с пирогами — довольная, румяная, усталая. Теща в огороде — полет клубнику. Илюша стоит рядом и клянчит ягоды. Позади — сад, дальше поле и лес.
Зоя с корзинкой, полной грибов. Смеется. Очень довольна — такой урожай! В брезентовых отцовских штанах, в резиновых сапогах, в старой куртке и в платке на голове, повязанном по-деревенски, почти по глаза.
Рядом снова Илюша — смотрит в корзину, на лице удивление и восторг. Ах, как Зоя искала грибы…
Карелия, палатка, в котелке уха. Мишка с гитарой. Смеющаяся Зоя. Смеющаяся и счастливая.
Снова счастливая! Какой у нее был редкий дар — уметь быть счастливой.
Отец. Он так и запомнил его молодым. Лицо помнил плохо, а вот запах — прекрасно! Табак и кожа — хромовые блестящие скрипучие сапоги. «Тройной» одеколон после бритья. Отец подхватывал его на руки, и сын целовал его в щеку — тут же на губах становилось горько от одеколона.
Маленький Шурка кривился и начинал пищать, а отец громко и раскатисто смеялся. Он вообще был человеком громким, его отец…
Александр захлопнул альбом. Что брать? Альбомы немыслимо — вес. Выходит, что нужно выбрать, отобрать. Самые дорогие.
Он пошел на кухню, попил воды, постоял у окна. Потом вздохнул и пошел проверять чемодан. За альбомы решил взяться в последнюю очередь. Слишком тяжело, просто невыносимо тяжело… Нет, точно — потом.
Наконец чемоданы были собраны. Уж как, все равно. Что взял, про что вспомнил, то и сойдет. Какая разница? И много ли ему теперь надо?
Глянул на часы — полвторого. Отступать было некуда.
Сел на диван, взял альбомы и…
Того, что он решил непременно забрать, оказалось довольно много — целая пачка. Еще раз перелистал — нет, брать надо все! Никакой цензуры — и так здесь самая малость.
Сложил фото в пакет и положил на дно чемодана. Альбомы аккуратно убрал обратно в комод.
Надо идти ложиться, завтра самолет. Завтра… Уже завтра?
Что его ждет? Новая жизнь?
Он не лег, а снова подошел к окну. За окном был его город. Его родной город, где прошла вся его жизнь, счастливая и не очень. Хорошая и плохая. Трудная и беззаботная. Его.
«Куда я собрался, зачем? Я спятил, наверное. Здесь все, что мне дорого. Все то, к чему я привык. Здесь все могилы тех, без кого я не мог. Здесь мои все! И здесь мое всё. Эта квартира. Где прошла целая жизнь, которой все же немножко осталось».
Ночь, ночь. Ночь. И у него впереди — ночь. Совсем мало рассветов. Мало закатов. Мало всего! Так зачем же тогда?
Зачем напрягаться, переламывать себя? Зачем что-то менять, когда так тяжело? Просто невыносимо. Он — обязан? Да глупости. То, что он был обязан, — он давно всем вернул.
Никого уже нет. Тех, что шли вместе с ним. Никого.
Так зачем?
Всё. Больше нет у него долгов. Нет обязательств. Он свободен от всех и всего.
Освободиться бы еще от себя. Вот было бы счастье! Когда сам себе в тягость…
Рука потянулась к трубке — позвонить. Позвонить сыну и все объяснить. Он поймет! Он же умница, сын!
Да, обидится. Будет кричать. Громко будет кричать. Но он его убедит — ведь это его жизнь, и только его. В конце концов, у вас же там свобода слова? Свобода мысли, свобода поступков?
Отпусти меня, сын! Пожалуйста, не неволь! Ничего, сын успокоится, свыкнется. Приедет сюда в отпуск, он съездит к Америку. Если, конечно, найдутся силы.
Все, он решил. И ему стало легче. Словно камень с души. В конце концов, он еще за себя отвечает. Он вполне дееспособен.
«Странно, — подумал Александр. — Больше всего раньше я боялся одиночества. А теперь не боюсь. Совсем не боюсь. Вот чудеса!»
А Зоя… Перед ней он извинится. И она, конечно, поймет. Она всегда его понимала, его жена. Его прекрасная и умная жена. Как же ему повезло…
Он лег в кровать и тут же уснул. Надо же отдохнуть — впереди разговор с сыном. Очень тяжелый разговор с сыном. Но и это пройдет… Жизнь, считай, прошла, а уж разговор, пускай самый сложный…
Утром разбудил телефон, а так бы спал и спал. Страшно устал за эти несколько дней.
Сын сыпал вопросами. Все понятно, он волновался.
— Все успел, все закончил? Папа, не слышу!
Александр собирался с духом. Подбирал слова. Страдал.
— Папа? — почти кричал Илья. — У тебя все хорошо? Да? Ты не волнуйся, долетишь — не заметишь. Удобные кресла — я взял тебе место, где можно вытянуть ноги. У аварийного выхода, слышишь? Выпей вина — и станет полегче. Да! Пенка печет твою любимую банницу! Слышишь, па?
Он угукнул.
— А девчонки украшают твою комнату, слышишь? — продолжал Илья. — Шариками украшают! И мы купили новый плед и тапки. Слышишь, пап?
— Слышу, — ответил он. — Я тебя слышу, Илюша. — Он замолчал. Молчал долго, пару минут. Целую вечность.
А потом повторил:
— Я тебя слышу, Илья! Да, я все понял. И ты не волнуйся. Долечу — куда денусь? И выпью вина. А за пирог Пенке спасибо. Помнит, умница, что я люблю. И тебе спасибо, сынок! И не волнуйся. Будет все хорошо. А как может быть по-другому? Ведь я еду к сыну. Илья! Я еду к детям! Ты меня слышишь, сынок?
— Слышу, — глухо ответил сын. — И очень жду! Мы все тебя ждем, слышишь, пап? Скорее бы, а?
Александр смутился. Его Илья был не из тех, кто бросался словами. И, кашлянув от смущения, ответил:
— И вправду, скорее бы!
«Не обременять», — вспомнились слова жены. А если он не поедет… Именно тогда он обременит своего замечательного, заботливого сына.
Именно так — если он не поедет! Значит, он решил все правильно, да.
И, посмотрев на часы, бросился в ванную. «Вот ведь болван! Надо успеть побриться! Чуть не забыл».
Его самолет взлетал через пять часов.