«Человек, — замечает Фридрих Шиллер, — играет только тогда, когда он в полном смысле слова человек, и он только тогда вполне человек, когда играет»[3]. Сразу чувствуется, какие это весомые слова. Здесь сказано самое важное и о человеке, и об игре, так как они сплетены воедино в самом своём существе. Такое впечатление, что для Шиллера «быть человеком» и «играть» — одно и то же. Скажем точнее: быть человеком по-настоящему, во всей полноте и в расцвете человеческого развития, быть воистину живым человеком — значит играть. Это означает: если мы желаем понять, что такое быть человеком — более того, если нам важно быть человеком в собственном смысле слова, тогда стоит задуматься о том, как всё это связано с игрой. И тогда нам придётся подумать о том, что с нами происходит, когда мы играем.

Не является ли игра особым измерением нашей жизни, в которое мы попадаем всякий раз, когда играем? И не потому ли, играя, мы чувствуем себя по-настоящему, интенсивно живыми? Но тогда игра — вовсе не времяпрепровождение, а нечто совсем иное. Тогда играть означает ощущать собственную природу, переживать связи, открывать свои возможности и развивать творческий потенциал. И если так, то во время игры мы каждый раз попадаем в ту особую область, в которой ощущаем самих себя активными первооткрывателями и творцами собственных возможностей. Вот о чём, вероятно, писал Фридрих Шиллер и что — как мы увидим позже, — ещё до него чувствовали и понимали многие другие выдающиеся мыслители. Человек только тогда достоин своего имени, если ему хотя бы иногда удаётся преодолеть ограниченность повседневного существования и открыть врата из мира необходимости и целеподчинённости в царство Возможного: в игру.

Во времена Шиллера (и с позиции гуманитарных наук) этой позиции не так легко было найти по-настоящему точное объяснение, но с тех пор ее удалось серьёзно обосновать и уточнить при помощи достижений наук естественных. Особенно большую помощь в детальном описании того, что происходит с мозгом человека, когда он занят не просто организацией быта, достижением каких-то целей или реализацией намерений, оказали открытия, сделанные за последние два десятилетия благодаря впечатляющим успехам нейробиологии и нейрофизиологии. Речь идёт о том, чтобы найти сферу, в которой мы способны свободно и беззаботно мыслить и действовать, воспринимать и понимать, при этом открывая новое и реализуя весь спектр наших возможностей.

Что могут измерить нейрофизиологи (например, при помощи метода функциональной магнитно-ядерной томографии) в мозгу играющего человека, так это снижение потребления кислорода в области миндалевидного тела по причине ослабления активности нейронных связей в нём. А ведь этот отдел мозга наиболее активен, когда мы испытываем страх.

Таким образом, играя, мы теряем страх. Одновременно происходит усиление активности тех нейронных сетей, что мы используем, стремясь справиться с вызовами, которые нам бросает данная игра. Чем сложнее игра, тем больше таких периферических нейронных сетей будет задействовано одновременно. Именно это является решающей предпосылкой к тому, что благодаря новым связям, образующимся в этих сетях между базирующимися в них знаниями, мы можем делать творческие находки и развивать новые идеи. Наконец, каждый раз, когда мы удачно справляемся с новой задачей, можно наблюдать, что особые нейронные связи в среднем мозге, известные как «центры поощрения», начинают ярко пылать. Вызываемое этим чувство мы переживаем как радость, как удовольствие, иногда даже как восторг. Таким образом, игра помогает нам сильнее радоваться жизни.

Уже только эти три важнейших открытия в сфере нейробиологии дают нам достаточно чёткий ответ на вопрос о том, каково значение игры в жизни человека и что с нами происходит, когда мы играем. Всякий раз, как мы начинаем играть, для нас открывается особый мир. В нём исчезает всё то, что в обычной повседневности мешает раскрытию нашего потенциала. Играя в полную силу, мы не чувствуем никакого давления, принуждения, а если ничто нас не гнетёт, то и страх исчезает. Поэтому, играя, мы всегда радостны и свободны.

Мы только тогда в состоянии думать и действовать по-настоящему свободно, когда нам не нужно реагировать на многочисленные требования, которые периодически предъявляет нам жизнь вне рамок игры. Только тогда мы можем что угодно пробовать и как угодно экспериментировать — беззаботно и свободно. Именно такова детская игра, где дети сами определяют и выясняют, что получится, а что нет. Если они чувствуют какое-либо давление (например, замечают, что за ними наблюдают) или если плохо себя чувствуют (больны, озабочены какой-то проблемой), то сразу бросают играть. Так же они поступают, ощущая неуверенность или испытывая страх — и нет лучшего индикатора этих состояний, чем прекращение игры.

Едва начав играть вместе с другими, дети обнаруживают, что игра становится увлекательнее, если происходящее в ней ограничить определёнными правилами. К тому времени, как мы становимся взрослыми, то, как правило, уже хорошо умеем эти правила соблюдать. Мы умеем придерживаться того, что в рамках пространства и времени игры считается правилом, то есть является предпосылкой к тому, чтобы игра оставалась игрой. Однако у каждого из играющих должна быть возможность в рамках этих правил чувствовать себя свободным, проявлять свой творческий потенциал, совершенствовать умения и навыки, умножать знания, то есть, играя, развиваться.

Это уже само по себе прекрасно, но гораздо больше радости мы переживаем, играя с другими. В этом случае нам тоже нужны определённые правила, на которые мы опираемся, чтобы можно было вместе играть. Если это удаётся, то мы, как и наши партнёры по игре, ощущаем, что игра объединила нас в некое сообщество.

Эти переживания (свободы и автономии, с одной стороны, и общности — с другой), а также свобода от страха — вот три главных причины, почему мы, люди, так любим играть. Один из основополагающих переживаний начального периода жизни (оно относится отчасти даже к перинатальному периоду): наши рост, развитие, а позже также автономия и свобода возможны только при условии теснейшей связи с другими, в первую очередь, с матерью и с отцом. Этот опыт, который мы приобретаем ещё в раннем детстве, глубоко укоренён в нашем мозгу, и затем в течение всей жизни мы находимся в поиске такой модальности совместной жизни с другими, которая позволяла бы нам чувствовать себя одновременно максимально свободными и одновременно максимально связанными с кем-то. Жизнь в свободе и в связи с другим — это базовая потребность человека. И эта потребность не всегда — а в жизни многих людей даже очень редко — получает своё удовлетворение. Получить вместо здоровой связи липкую, подавляющую всякую автономию привязанность, очень легко. И когда потребность в свободе остаётся неутолённой, то даже дети всеми доступными им средствами пытаются отвоевать автономию.

Однако именно в игре, в частности в совместной игре с другими, мы можем пережить тот опыт, которого зачастую не может нам предоставить мир целей и необходимостей: это возможно! Можно быть и ощущать себя одновременно свободным и связанным с другими, хотя бы пока длится совместная игра.

Потому-то совместные игры столь притягательны. Потому-то потребность в игре столь сильна, что кажется врождённой.

И потому-то её нельзя подавить: ну, может, иногда и можно, но долгое время — никак. Чтобы перестать играть, людям пришлось бы совершенно забыть как о потребности в общности и связи с другими, так и о потребности в свободе и автономии.

Временами, в ходе особенно тяжелых периодов истории, предпосылки к игровому исследованию человеком себя и мира бывали сильно ограничены. Кроме того, иногда нашей склонностью к игре злоупотребляют, действуя с позиций выгоды. Однако человеческая потребность в игре, очевидно, не может подавляться долго. Она снова и снова пробивает себе дорогу. Даже при национал-социализме в лагерях уничтожения, от Освенцима до Бухенвальда, среди приговорённых к смерти находились такие, кто до последней минуты не переставал играть, чтобы как-то пережить невыносимые условия существования. Например, некоторые заключённые устраивали для своих товарищей театральные представления.

Создаётся впечатление, что свойственная людям потребность в игре коренится глубоко в мозгу. Это распространённое предположение недалеко от истины. Однако прежде чем заниматься подкрепляющими нейронными сетями, мозговыми центрами вознаграждения, «гормонами счастья», и всем остальным, что там ещё активизируется, когда люди играют, возможно, стоит подойти ко всему этому (отчасти) играючи. Ведь довольно часто мы находим главное совсем не там, где целенаправленно его ищем.

В связи с этим подходить к какому-то вопросу по-игровому означает не хвататься сразу же за первую возможность ответа, чтобы дать наблюдаемому феномену скорейшее объяснение. Именно так проще всего попасть впросак. Ведь, в конце концов, даже самое лучшее и подробнейшее объяснение процессов, происходящих в мозгу играющего, всего лишь описывает то, что там происходит во время игры. Однако простая фиксация никак не объясняет, отчего и почему люди играют и хотят играть. Чтобы ответить на этот вопрос, нам придётся задать следующий: почему наш мозг устроен так, что, когда мы играем, в нём происходят именно такие феномены и именно таким образом? Исследователи игры обычно утверждают: потому что наш мозг генетически запрограммирован на получение удовольствия от игры. Если же мы по-детски наивно спросим, а почему, мол, он запрограммирован именно так, то эксперты объяснят, что за это несут ответственность различные мутации и рекомбинации на уровне ДНК, то есть наследство, которое мы получили от наших эволюционных предков.

Кто похитрее, может загнать этих экспертов в угол, рассказав, что у него есть собака, которая больше всего на свете любит играть. То есть та констелляция генов, что приводит к появлению мозга, владелец которого может и любит играть и даже испытывает потребность в игре, у животных уже наличествует. На этой стадии — самое позднее — эксперты обычно сдаются и более или менее грубо прерывают игру в вопросы и ответы. Подобно нервным родителям, которых ничто так не раздражает, как такая же точно игра в вопросы и ответы, при помощи которой дети исследуют мир: «Отчего и почему говорит корова „МУ-УУУ“?»

Обычно такие настырные дети с их вопросами к взрослым — как и настырные мы с нашими вопросами к экспертам — недалеки от того, чтобы добиться наконец ответа, бьющего в точку. Ведь как последнее объяснение, так и все остальные туманные разъяснения упираются в вопрос: «Но почему же происходят эти мутации и рекомбинации наследственной информации?». А ответ экспертов сводится к следующему: да потому, что в игре перебирались варианты, появлялось новое, отбрасывалось старое, и всё это путём полового размножения снова и снова перемешивалось между материнским и отцовским геномом. Потому что проигрывание и перебор новых и новых случаев и сочетаний — то есть игра по выстраиванию нашей наследственности в форме определённых ДНК-последовательностей — это основное свойство любых геномов. Причём с самого начала. То есть игра вовсе не придумана способными к обучению мозгами. Наоборот, само появление мозга, способного к обучению, к обыгрыванию и проверке самых разных идей — это следствие той «любви к игре», что заложена в наследственном аппарате всех живых существ.

Значит, если мы хотим понять причины нашей любви к играм, то придётся спросить, почему же всё-таки эта склонность играть заложена в наследственном аппарате всех живых организмов. Ведь никакое развитие, никакое возникновение новых форм жизни на нашей планете было бы совершенно невозможно без этого постоянного добавления и выбрасывания кирпичиков ДНК, без тенденции к игровому удвоению уже существующих последовательностей ДНК, без неустанного игрового перемешивания констелляций генов. Не было бы ни одноклеточных, ни многоклеточных, а о нас самих и говорить нечего. Таким образом, игра — это не просто свойство жизни: только благодаря ей стало возможным само появление жизни, и в особенности, появление всего многообразия живых существ. Как ещё могли бы появиться в «первичном бульоне», то есть в неких укромных нишах нашей тогда ещё вполне враждебной всякой жизни планеты первые способные к саморепликации комплексные молекулярные соединения, если не в результате сложной игры комбинаций и проб?

И, раз уж мы зашли так далеко с нашей игрой в настойчивые вопросы, требующие глубоких ответов, сыграем ещё один кон. А именно: можно ведь не только спрашивать, каким образом могла появиться такая сложная вещь, как жизнь, но и поставить другой, наверное, ещё более интригующий вопрос: как становится возможным появление таких относительно простых — особенно по сравнению с живыми существами — структур как, например, снежинки?

Вот теперь становится по-настоящему интересно, потому что этот вопрос заставляет нас покинуть область биологии игр, и перейти к физике, а в ней — к недавно появившейся науке о поведении сложных систем. Уж там-то, наверное, нечего делать всем этим комбинаторным играм с перебором вариантов? Посмотрим, посмотрим. Вполне вероятно, что с нашей привычкой скользить по поверхности феноменов мы опять попали пальцем в небо.

Что же происходит, когда, например, молекулы воды выстраиваются по отношению друг к другу так, что образуют столь своеобразную и сложную форму как снежинка, и что для этого необходимо?

Если снизить энергию воды слишком быстро — например, заморозив жидкость — она превратится в глыбу льда. Если затем сообщить этому льду слишком много энергии — он растает, закипит и испарится.

Но как получить из воды кристаллы снега? Это можно сделать только при условии, что не будет ни слишком холодно, ни слишком тепло, если энергия, воздействующая на молекулы воды, не слишком велика и не слишком мала, но достаточна, чтобы молекулы получили необходимое «игровое пространство» для свободного взаимодействия. Только тогда они смогут реализовать потенциально заложенную в них способность образовать форму; но если воду нагреть или охладить слишком быстро, это свойство исчезнет.

Очевидно, игровое пространство для образования того, что потенциально заложено даже в неживых молекулах, возникает только тогда, когда поступление энергии не слишком велико, но и не слишком мало. Это интересное открытие позволяет объяснить не только появление снежинок, но и формирование других кристаллических структур. Однако создаётся впечатление, что этому фундаментальному принципу следуют не только кристаллы, но и вообще все сложно организованные системы. Волшебные облака в синем небе, лёгкие морские течения, поразительные структуры речного устья или потрясающие пейзажи пустынь с их блуждающими дюнами — всё это образовалось благодаря игре образующих их компонентов в поисках стабильных отношений, в условиях, когда энергия воды и ветра, воздействовавшая на них, была оптимально сбалансирована.

Точно таким же сложным комплексным феноменом является фейерверк (вот мы и вернулись к названию этой главы) распускающий в вечернем небе свои огненные цветы. Пока энергия запущенной ракеты ещё слишком велика, мы видим просто шипящую и дымящуюся огненную черту; когда она уже истрачена, остаётся только пепельный дождь… Но точно посередине между этими состояниями взрывается тот букет сложнейших световых эффектов, которым мы восхищаемся, запуская фейерверки.

Теперь давайте представим, что есть такой фейерверк, который способен сам вызывать и поддерживать это состояние нестойкого равновесия. Тогда мириады огней не сгорели бы просто так. Особенно если бы они были в состоянии сами производить ту энергию, которая позволяет им пылать и оставаться в небе. Если бы у нас был такой фейерверк, то, глядя в ночное небо, мы наслаждались бы бесконечным огненным спектаклем.

Это было бы тогда похоже на те подвижные, клубящиеся стаи, в которые сбиваются по осени улетающие на юг скворцы. Подобные формы образуют и стаи рыб, и рои комаров на закате. Но вот фейерверк-то как раз так и не может — он не живой. Ведь именно этим живые структуры отличаются от неживых: первые в состоянии сами производить энергию, необходимую для поддержания их в высшей степени сложной внутренней структуры, причём в нужном объёме. Не слишком много и не слишком мало. Когда у живого существа это перестаёт получаться — оно гибнет. От него остаётся только уже неживая материальная структура, которая потихоньку разрушается. Все происходит в точности, как это сформулировано во втором законе термодинамики.

Вот и конец игре жизни. Но допустим, наше живое существо успело оставить потомков. Тогда они могут продолжить дело по-своему. Но, естественно — так же, как их родители и предки, — не в полном одиночестве, а в совместной игре с другими, то есть среди всех тех разнообразнейших живых существ, что участвуют в непрекращающейся игре под названием Жизнь.

Конечно, вся эта совместная жизнь не всегда протекает так уж играючи. Благодаря игровой природе генетического аппарата (вы же помните!) всегда есть те, кто играет лучше других. Им достаются лучшие партнёры, и у них появляются лучшие потомки, которые играют, как правило, ещё виртуознее. Так это и продолжалось бы бесконечно, будь конкуренция и отбор по результатам конкуренции единственными стратегиями, лежащими в основе жизни. Но ведь конкуренция — и об этом часто забывают наши биологи — ведёт только к усиленному или специфическому проявлению тех качеств, которые каким-то образом уже появились ранее. Например, из пятипалых отростков предков современных млекопитающих путём этого «естественного отбора» сформировались лапы крота, ласты кита и крылья летучей мыши. Чем острее конкуренция, тем быстрее приводит она к такой узкой специализации. Среди нас этим путём в лучшем случае появляются спортивные чемпионы и узкие специалисты, подобные флюсу и ничего не знающие за пределами своей области. Но подлинное развитие требует чего-то другого, а не конкурентного отбора тех, кто что-то умеет лучше других.

Развитие происходит только в том случае, если живые организмы в состоянии сформировать у себя — хотя бы в виде задатка — нечто, чего раньше вообще не было. Таким образом, решающий вопрос заключается в том, что же породили у млекопитающих их далёкие центральносимметричные предки с пятью отростками. Или первые многоклеточные. Или способность к преобразованию солнечной энергии в телесные запасы энергии, то есть фотосинтез. Всё это — по-настоящему творческие находки, breakthrough innovations, как называют это исследователи инноваций.

Никогда такие вещи не возникают по приказу или под давлением — точно так же, как и те креативные находки, которые делают люди. Наоборот, чтобы появились инновации, любое давление — в том числе и напряжение конкурентной борьбы — должно исчезнуть. А чтобы это случилось, необходимо как раз то, что мы назвали «игровым пространством». Наша мысль только тогда может по-настоящему творчески развернуться в своей игре, если никто не стоит у нас над душой и не требует родить творческую прорывную идею не позже конца текущего квартала.

Чтобы понять, почему это так, нам придётся на минутку задаться вопросом, что же такое, собственно, креативность. Быть творческим не значит просто улучшать что-то уже имеющееся, например делать всё более скоростные или многофункциональные автомобили, или пытаться получше совместить в одном флаконе функции кабриолета, дома на колёсах и грузовика. Всё это только интересные и разнообразные ответвления и преобразования одной и той же фундаментальной идеи: изобретения двигателя внутреннего сгорания и использования его в качестве движителя повозки. Вот это было и вправду креативное решение, и от него, как когда-то позвоночные от звездообразных, может, в конце концов, произойти всё, что угодно. И все дальнейшие linear innovations, то есть бесконечные улучшения, модификации, специализации и совершенствования «пра-автомобиля» или «пра-отростка», возможны только потому, что уже есть фундамент: основная первоначальная идея, которая и представляет собой breakthrough innovation.

Появление линейных инноваций можно стимулировать при помощи соревнования. Но истинно творческих, прорывных инноваций вы так не добьётесь. Подобно снежинкам, огням фейерверка или песчаным барханам в пустыне, они возникают лишь при совершенно определённых условиях, а именно, только тогда, поступление энергии не слишком велико, но и не слишком мало, так что подходящие элементы могут не торопясь друг друга найти.

То же самое происходит в мозгу человека: знания, умения, навыки, опыт, укоренённые в различных нейронных сетях, только тогда могут соединиться по-новому, когда энергия, то есть состояние возбуждения головного мозга, не слишком велика и не слишком мала. По этой причине нельзя прийти к новой, креативной идее просто хорошенько постаравшись, или ощущая внешнее давление, или в состоянии аффекта. И уж конечно, ничего не придёт в голову тому, кто ничего не хочет и ничего не делает, то есть тому, у кого нет ни причины, ни мотива, ни повода изобрести что-то новое.

В какой момент приходят к великим изобретателям и первопроходцам их прорывные идеи? Какие были нужны условия для изобретения двигателя внутреннего сгорания, открытия принципа реактивного движения, структуры двойной спирали ДНК или изобретения телеграфа и компьютера? Эти идеи пришли не за письменным столом, и не во время работы в мастерской, и не потому, что истекал срок выполнения работы. Нет, все эти творческие озарения случились в тот момент, когда учёные оказались в состоянии беззаботно отпустить свои мысли, чтобы они играли свободно, и подождать, что из этого — как бы само собой — получится. К кому-то озарение пришло в душе, к кому-то — во время прогулки или перед сном, в постели. В это время мысли их были заняты бесцельной и непреднамеренной игрой. И вот тут-то появляется решающая идея — будто с неба падает. Нельзя прийти к такой простой формуле, как E=mc², путём напряжённых и беспокойных поисков.

Напрашивается искушение рассмотреть процессы возбуждения, происходящие в мозгу творчески мыслящего человека, при помощи современных средств наблюдения, таких как функциональная компьютерная томография, сделать их видимыми, разобраться, как возникает эта игровая креативность и как она работает.

Но не тут-то было! И в этом случае наблюдаемые в мозгу процессы возбуждения, происходящие в нейротрансмиттерах, и производные от них процессы передачи сигналов посредством рецепторов — это просто явления, сопутствующие творческой деятельности. Здесь мы опять видим, что мозговые явления, поддающиеся наблюдению и измерению, являются не причиной креативности, а нейронным «фейерверком», происходящим вследствие неё.

Чтобы не застрять на этом, нам нужно просто спросить себя, нет ли таких прорывных инноваций, которые были бы «придуманы» не людьми, а другими живыми существами. Может, даже такими, у которых мозга вообще нет. Конечно, такие инновации найдутся, причём целая куча. К ним относятся не только пять симметричных отростков, но и фотосинтез, и многоклеточные, и, конечно, первые нервные клетки, из которых развивается впоследствии нервная система животных и их мозг, в конечном итоге, и наш собственный. И всё это — настоящие прорывные инновации, которые — как и наши изобретения вроде двигателя внутреннего сгорания, ракетного двигателя или телеграфа — легли позднее в основу тех многочисленных форм, что от них произошли. Никак нельзя сказать, что к творчеству способен только человеческий мозг. Скорее, способность к творчеству — это такой потенциал, которым располагают все живые существа. Только она не всегда и не везде раскрывается. Почему? А потому, что эта присущая всем живым существам креативность проявляется, как и наша, человеческая, только при особо благоприятных условиях. А именно, там и тогда, где и когда для неё есть игровое пространство.

Невозможно креативно творить в условиях борьбы за существование и воспроизведение. Когда конкуренция загоняет живые организмы в узкие экологические ниши и вызывает предельно узкую «специализацию», что приводит к одностороннему развитию и потере гибкости, — ничего не получается. И уж подавно ничего не выйдет, если сформировавшиеся однажды конфигурации связей и отношений становятся настолько стабильными, что возникновению конфигурации обмена и новым связям уже не остаётся места.

Иными словами, к новым игровым креативным решениям могут прийти только те существа, которые, вместо того пути борцов-одиночек, остаются вместе с другими; вместо того чтобы становиться узкими специалистами, сохраняют широкий спектр интересов; остаются молодыми и на многое способными.

Только они способны вступать между собой и с другими в новые отношения и извлекать из них такие возможности, которых никто из партнёров по отдельности развить не в состоянии. И достигают они этого именно методом игрового перебора различных вариантов, появляющихся в процессе взаимодействия.

Именно так эукариоты, далёкие предки наших клеток, образовали симбиоз с сине-зелёными водорослями, от которых и произошли их органы, ответственные за доставку энергии: митохондрии и хлоропласты. Так первые одноклеточные вступили в кооперацию друг с другом, что привело к появлению многоклеточных организмов. Примерно то же самое должно было происходить с предками современных позвоночных, когда новый способ взаимодействия клеток на концах их отростков привёл к появлению пятипалых конечностей.

Но самое интригующее — это то, что сотворил со способностью к креативному мышлению наш человеческий мозг. Ведь мы рождаемся с наилучшей к нему предрасположенностью: от природы мы не имеем никакой специализации, ни к чему особо не приспособлены, но всё понемногу умеем. К тому же мы появляемся на свет с совершенно недифференцированным, открытым для нового и способным к обучению, далеко не окончательно сформированным мозгом. Он позволяет нам устанавливать отношения практически со всем, что нас окружает. Таким образом, в нас природой заложены наилучшие предпосылки, чтобы стать креативными существами. Однако этот потенциал только в том случае получает шанс развернуться в полную силу, если в детстве мы не слишком рано попадаем под давление. Если после рождения мы как можно дольше располагаем возможностью, играя, разобраться в том, как сложен мир, в котором мы живём, и как велики наши возможности менять его по своему вкусу. Только таким образом мы способны понять, что нам требуется, чтобы найти своё место в мире, в который нам суждено было прийти.

Есть животные, которые появляются на свет с уже готовым, сформированным мозгом. Пауки сразу могут плести свои сложные сети, и не нужно, чтобы их кто-то этому учил. Им не нужно учиться плетению паутины, потому что с самого начала в их маленьком мозгу формируются высокоспецифические паттерны нервных клеток, необходимые для выполнения этого действия. Точно так же с самого начала умеют всё, что им нужно уметь, рыбы или крокодилы. Но уже у уровня птиц, а тем более у млекопитающих врождённые жёстко заложенные паттерны становятся всё более открытыми. Поведение, определяемое ими, становится менее запрограммированным. Детёнышам приходится сначала учиться. В этом им помогают старшие, подающие соответствующий пример и показывающие, как надо.

Однако решающую роль всё-таки играют их собственные попытки, обучение методом проб и ошибок и неустанные упражнения в том, что начинает получаться. Для этого детёнышам не нужны школы. Всему, что им понадобится в жизни, они учатся, играя. Необходимые паттерны нейронных соединений и переключений формируются автоматически во время игры. Котята играют с собственным хвостом, ловя его снова и снова. Медвежата борются друг с другом и лазают по деревьям. Маленькие обезьяны устраивают охоту друг на друга или дразнят старших. Но во всех этих случаях детёныши, играя, проверяют, что можно, а что нет, что получится, а что невыполнимо. Специалисты по биологии развития называют это «исследовательским поведением», и, по их единогласному мнению, оно сопровождается той же радостью и тем же восторгом, с каким маленькие первооткрыватели и творцы — человеческие дети — играя, исследуют устройство мира и выявляют всё богатство кроющихся в нём возможностей.

Радость открытия и созидания присуща всем детям от рождения. Эту радость они переживают ещё до появления на свет и приносят с собой в мир ощущение того, как это здорово, — самому что-то открывать и создавать. Ещё в период внутриутробного развития в мозгу формируются соответствующие нейронные сети, получившие от исследователей название «центров подкрепления» или «вознаграждения». Такие комплексы, расположенные в среднем мозге, активируются — и у взрослых тоже — в тех случаях, когда собственными усилиями удаётся привести мозг, находящийся в некогерентном, неупорядоченном состоянии, к когерентности. Такое некогерентное состояние возникает, как своего рода раздражение оттого, что воспринятое не может быть структурировано. Нейробиологи используют для обозначения такого состояния термин arousal. Интенсивная работа над появившимся феноменом иногда приводит к тому, что проблему удаётся решить. Тогда чувство раздражения сменяется радостью, иногда даже восторгом, а в мозгу всё хорошо укладывается. Его состояние становится более когерентным.

Это активизирует центры подкрепления в среднем мозге, и тогда на концах длинных и многократно ветвящихся отростков расположенных в них нервных клеток освобождаются особые вещества — нейромедиаторы. Они воздействуют подобно кокаину или героину и, в свою очередь, стимулируют определённые нейронные сети, вызывающие то самое приятное чувство, которое может иногда охватить всё наше тело, и которое мы называем «радостью» или даже «восторгом». В то же время эти особые нейромедиаторы, или сигнальные вещества (к которым относятся прежде всего катехоламины, эндогенные опиаты и другие пептиды), стимулируют появление новых связей между нейронами. Подобно удобрениям, они способствуют возникновению, росту, укреплению и стабилизации синапсов. Таким образом существующие нейронные сети расширяются и перестраиваются, и весь тот мозговой арсенал, который был задействован для решения определённой задачи или для того, чтобы добыть новое знание, получает материальную форму определённой нейронной сети, закрепляется в ней и сохраняется в мозге.

Маленькие дети ежедневно неоднократно переживают такие приступы восторга, и каждый такой эпизод вносит удобрение на мозговые грядки синапсов.

Так что если дети учатся очень быстро, радостно и столь многому, то это не потому, что им кто-то всё правильно преподаёт или их хорошо инструктирует, или осуществляет какие-то ещё «развивающие мероприятия». Нет, это потому что, играя, дети каждый день немножко больше узнают о мире, а особенно — о том, как этот мир открывать и что-то в нём создавать. Они пробуют. Узнают, как соединить и как разъять. Они совершают всё новые и новые открытия — о самих себе, о своём теле, чувствах; они познают свои мыслительные возможности, открывают таланты, выясняют, чем они одарены и какие у них есть особые способности. Они достигают мастерства — и всё это в игре: безоглядно, бесцельно, бессознательно. Сами. Биологи назвали бы это «самоорганизующимся процессом».

Если всё хорошо получается и при наличии благоприятных предпосылок, то человек — сначала ребёнок, а потом и взрослый — совершенно самостоятельно приходит к раскрытию присущего ему потенциала. Этот потенциал заложен в мозге всех животных, которым, чтобы приспособиться к миру, необходимо учиться. У таких животных по мере развития мозга в созревающих один за другим его отделах образуется сначала значительный избыток соединений нервных окончаний, то есть переизбыток нейрональных контактов, так называемых синапсов. Те из этого множества контактов, которые оказываются востребованными, постоянно активируются и интегрируются в функциональные нейронные паттерны — сохраняются и закрепляются. Остальные же со временем исчезают. Наши дети появляются на свет с переизбытком таких потенциальных нейронных связей, и такое положение вещей сохраняется довольно долго.

Поэтому у нас, людей, именно в детстве есть гигантский учебный потенциал. Но он разворачивается только при условии, что на нас не оказывают давления, не предъявляют к нам требований, не заставляют учиться и не указывают, чему учиться.

Чтобы этот заложенный в наших детях потенциал к неограниченному созданию нейронных связей смог развиться во всей полноте, чтобы смогли раскрыться все их таланты и способности, надо как можно дольше не отнимать у ребенка возможность с радостью совершать открытия, создавать новое в самых разных сферах жизни, во всех областях, какие только можно представить. Другими словами: дети должны иметь возможность играть как можно дольше, как можно больше, как можно чаще и в самые различные игры.

Однако чтобы дать детям такую возможность, недостаточно просто осознать, что игра наилучшим образом служит развитию и проявлению способностей. Для этого должны кардинальным образом измениться до сих пор господствующие в нашем обществе представления о том, что значит «играть», какие возможности даёт «игра», и какое она имеет значение с точки зрения биологии. Решающей предпосылкой для таких перемен является распространение глубоких знаний о фундаментальных основах и о значении того феномена, который мы называем «игрой».

Нейробиологи, педагоги и специалисты по психологии развития, работая в сотрудничестве и привлекая данные многих смежных дисциплин, внесли в последние годы решающий вклад в наше понимание феномена игры. Они помогли заострить внимание на том, что происходит, когда мы играем. Теперь мы начинаем понимать, почему всё-таки, только играя, в полной мере являемся людьми, и почему можем развивать заложенный творческий потенциал лишь тогда, когда находим новые и новые возможности в игре проверять себя и делать новые открытия.

И ведь это новое видение вполне укладывается в картину, созданную за последние годы математиками, физиками и специалистами по поведению сложных систем. Здесь игра рассматривается как универсальный принцип, лежащий в основе всех самоорганизующихся систем. В области неживой материи, мы видим то же самое: уже существующие явления могут образовывать новые сложные структуры, расширяющие имеющееся пространство возможностей, только путём игровых проверок потенциальных сочетаний.

Однако стоит нам, используя методы и подходы естественных наук вступить в области, скрытые от непосредственного наблюдения, всякий раз оказывается, что результаты, полученные таким путём, подтверждают те глубокие выводы, к которым мудрейшие из людей пришли уже многие сотни, если не тысячи лет назад. А потому стоит пристальнее всмотреться в эту древнюю мудрость, осветив её самыми последними данными естественно-научного знания.

Нигде не найти такого близкого соприкосновения современной науки с древнейшей мудростью человечества, как в том, что касается игры. Ведь человечество давно знало или по крайней мере догадывалось о том, чему учат нас сегодня нейрофизиология и другие естественно-научные дисциплины: мир в каком-то смысле похож на игру, и если человек смотрит на себя как на её участника, то это идёт ему на пользу.

В любом случае тема игры в самых разнообразных преломлениях проходит через всю духовную историю человечества. Стоит ли удивляться, что, занявшись ею, мы встречаемся с целым рядом замечательных, мудрых игроков и знатоков игры, которые в своих размышлениях о жизни и о мире предвосхитили некоторые открытия современной науки. Да и в том, что касается повседневной жизни, их практические выводы не утратили своей актуальности. Путешествие в сокровищницу западной духовной культуры прошлых веков позволяет убедиться, что, призывая к спасению игры, мы делаем доброе дело: спасаем жизненные силы, добродетель, свободу, нашу аутентичность, наш потенциал — всю радость жизни.

Небольшое путешествие во времени, в которое мы вас хотим пригласить, будет не просто попыткой вернуться к истокам культуры — это будет путешествие в мир важных и глубоких смыслов той таинственной мистерии-реальности, которую мы зовём игрой.

В начале была игра. Не слово, не сила, не дело и не Большой взрыв. Нет, в начале была игра. По крайней мере, такое создаётся впечатление, если приникнуть к глубинным истокам прошлого: к тем временам, когда наши кельтские и германские предки рассаживались под кроной Мирового древа, чтобы поведать друг другу свои мифы. Они-то сознавали, что источник мира — это spell: волшебство, чудо, игра. Мир был озорной игрой богов, сплетающей все в один мотив, в одну мелодию, которая, звуча, сплетается сама с собой в потоке времени, до тех пор пока однажды не прекратится, и не начнётся новое волшебство.

Мир как spell, как игра, как музыка, как колдовство — эту мысль мы снова и снова встречаем во многих ранних культурах и традициях. В пространстве нашей культуры особое значение имеет в этом смысле мир Древней Греции. Ведь это же Пифагор Самосский первым высказал мысль, что Космос пронизан прекрасной музыкой, которую издают небесные тела, проходя свой путь по небосводу. Почти в это же время в Эфесе «тёмный мыслитель» Гераклит произнёс слова, вдохновляющие с тех пор лучшие умы Европы: «Эон — ребёнок играющий, играющий в кости; этому ребёнку принадлежит царство»[4].

Только представьте, над этим изречением размышлял целый легион философов и филологов. Одним из них был Фридрих Ницше, который в известном смысле построил на этих словах всю свою философию. В трактате «Философия в трагическую эпоху Греции» он пишет о мире как об игре Зевса: «Так, как играют дитя и художник, играет вечно живой огонь, строит и разрушает, в невинности — в эту игру сам с собой играет Эон. Превращаясь в воду и землю, он воздвигает, как дитя, горы песка на берегу моря, воздвигает и разрушает; от времени до времени он начинает игру снова. Минута насыщения: и вновь его охватывает потребность, как художника, побуждая его к творчеству. Не преступная отвага, но все снова и снова пробуждающаяся страсть к игре вызывает к жизни новые миры. Дитя иногда бросает игрушку; но скоро берется за нее вновь по невинной прихоти. Но когда оно строит, — оно связывает, скрепляет и образует планомерно, по внутреннему порядку»[5]. (пер. М. Козлова)

Можно только догадываться, насколько всё было бы по-другому, если бы человек в своём понимании себя и мира пошёл по следам Гераклита или Ницше. Обладая способностью смотреть на мир как на игру, люди стали бы самодостаточными универсумами, в довольстве играющими сами с собой. Царящие в мире законы природы были бы не чем иным, как правилами, установленными, чтобы можно было играть. Это был бы совсем не тот мир, что у Альберта Эйнштейна, который сказал, о Боге, что, мол, «старик не играет в кости». Ему можно было бы ответить, призвав на помощь Гераклита: «Ребёнок играл и играет — а вот старик не играет… больше не играет».

В любом случае, эйнштейновский «старик» был Гераклиту незнаком. Мир, вызванный к бытию всемогущим Творцом, — это представление, к которому никогда не пришёл бы никто из древних греков. Тот мир, в котором им доводилось жить, их пёстрый, прекрасный Космос никак не мог быть творением какого-то бога. Он был всегда и всегда будет. Боги — такие же обитатели этого мира, как мы: правда, они бессмертны, но в остальном не столь уж от нас отличаются. И лишь в одном они превосходят людей: они игроки. «Живя в блаженном досуге, они играют, играют не только в игры: они играют любовь, играют труд и играют борьбу», — говорит философ Ойген Финк[6]. И он не ошибается. В самом деле, боги Греции не знают забот. Они ни к чему не стремятся, не творят никаких миров, не то что хмурый библейский Создатель. Пока тот на горе Сион даёт народу заповеди или насылает казни на врагов его, Зевс пристаёт к земным девушкам, флиртует и играет с ними. Величайшего из греческих богов не понять, если не видеть, что он играет. То же самое касается и остальных богов Олимпа.

А причина проста: античные боги — это сгустки бытия.

И раз уж греки всё сущее наделяли душой, можно сказать, что их боги — сгустки жизни. А живое многогранно: жизнь хаотична, жестока и необузданна; она упорядоченна, прекрасна и разумна; то она женственна, то мужественна. И всё это во взаимной игре: игра в каждой грани, игра между гранями. Соответственно, есть множество богов и богинь. У каждого — свой, неизменный стиль игры. В каждом и в каждой из них воплощается один из аспектов бесконечно совершенной и многогранной жизни. Их божественный облик раскрывают нам созданные людьми мифы, культы, но в особенности — игры, культовые празднества, которые древние устраивали в честь этой когорты божественных игроков.

Нам, воспитанным совсем в иной религиозной традиции, всё это может показаться чуждым. Но давайте уясним себе: греческие боги являют собой бытие — а не власть, «не бесконечно могущественную силу, а бытие, которое тысячелико расцветает и проступает вокруг нас как живой образ сути нашего мира»[7], — как пишет в своей книге «Греческие боги» восхищенный знаток античных мифов Вальтер Ф. Отто. И далее, он же: «Первичное и высшее — это не власть, совершающая действие, а бытие, являющее себя в образе». Однако из учения, скрытого в мифах о великих богах, становится ясно, что они, играя, являют бытие, которое, с точки зрения греков, само и есть игра. И наоборот: если уж мы видим игру в самом бытии, тогда кем и быть богам, если не игроками?!

А раз так, не приходится удивляться, что от Олимпа греческих мифов остаётся впечатление, будто наблюдаешь за игрой в ясельной группе детсада, состоящей из таких мощных карапузов, как Дионис, Аполлон, Гермес или Геракл. Ведь во всех этих божествах утверждает себя та идея, которую К. Г. Юнг и К. Керени выразили в совместном эссе «Божественное дитя»: творческая сила Космоса, играя, являет себя в мире в образе ребёнка[8]. Красноречивое представление об этом даёт один из орфических фрагментов, где речь идёт о ребёнке Дионисе, играющем с пёстрыми игрушками мироздания: (орфические фрагменты № 34): «Всякого рода волчки, к движенью способные куклы, прекрасные яблоки также поющих сестёр Гесперид»[9].

Похожую историю рассказывают и о Зевсе: он, как мячом, жонглировал сферой мироздания, которую сделала его кормилица Эврисфея. Хуго Райнер в своей книге «Человек играющий» так комментирует подобные истории: «Во всех этих мифах, — пишет он, — дышит догадка, что происхождение мироздания из сферы божественного — это не результат с необходимостью развивающегося космического процесса, что оно родилось не по принуждению, а из чистой свободы, из радостного „не-нужно“ божественного гения, что оно вышло из рук „ребёнка“»[10]. Он справедливо указывает, что и образ младенца Иисуса, и барочные пути суть «наследники этого чувственного воплощения идеи божественной мировой игры, только мы уже этого не понимаем».

Однако мир, в котором мы обитаем, живёт далеко не по правилам детской игры, не создан по образу и подобию чуда. Это потому, что его пронизывает другой религиозный образ — Создателя. Он сотворил мир, который затем отпал от Него, а потому нуждается в спасении. Этот образ накладывает на историю человечества и на жизнь каждого человека неизгладимую печать серьёзности. Лёгкий дух игры древних греков, кельтов и других первобытных народов оказался потерян во мгле авраамических религий — иудаизма, христианства и ислама. Вернее, почти потерян: не будем забывать, что в Библии, в израильской Книге премудрости, сказано — пусть и один лишь раз — что когда Бог завершил творение, премудрость Божия (хома) танцевала пред очами Всевышнего (Книга Притчей Соломоновых 8, 27–31; в русском переводе — «радовалась»). К этому тексту охотно обращались первые учителя церкви, ещё близкие духу языческой философии, такие как Григорий Назианзин, мысливший мир как игру Божественного духа, или Максим Исповедник, видевший в человеке игрушку Бога[11].

Мир как игра, Земля как площадка для игр — это великая и возвышенная мысль, и путь её пролегает от древней мифологии через Гераклита до носящих неоплатоническую окраску трудов отцов церкви. Она вновь появляется в эпоху Возрождения в виде идеи Theatrum Mundi, встречается у Кальдерона, получает своё обновление у романтиков, когда Фридрих Шлегель понимает искусство как участие в великой мировой игре: «Все священные игры искусства — это только далекие воспроизведения бесконечной игры мира, вечно формирующегося художественного произведения»[12]. В рамках этой традиции стоит и мысль Мартина Хайдеггера, который в своём бездонном размышлении о «принципе основания» видоизменяет слова Гераклита, исходя из того, что бытие — или, как он говорит, «искусство быть» — он именует игрой а здесь-бытие человека видит в том, чтобы быть «погружённым в игру». В его представлении это означает быть связанным с тем всеобъемлющим Событием, что покоится само в себе и не служит никакой внешней цели. Наконец, образ, созданный Гераклитом, достигает даже Голливуда: в финальной сцене фильма «Человек в чёрном» (над которой стоит задуматься) мы видим, как забавные инопланетяне играют в стеклянные шарики, а эти шарики при ближайшем рассмотрении оказываются не чем иным, как крохотными галактиками, кружащимися в изящном танце.

Однако Хайдеггер Хайдеггером, Голливуд Голливудом, а современный мир всё же не видится нам ни весёлой игровой площадкой, на которой резвятся боги и демоны, ни игрой или танцем премудрости. Сегодняшний spell уже мало похож на игру. Тут всё серьёзно, и мы уже давно не видим в ближних товарищей и партнёров по игре. Исчезло то мифическое ощущение жизни, которое в своё время уже Фридрих Гёльдерлин находил столь несовременным, когда писал:

Первым европейским мыслителем, который отважился сказать со всей ясностью, что игра идёт человеку, потому что соответствует его внутренней сущности, был Платон. В цитируемом пассаже седьмой главы своих «Законов» он высказал мысль о том, что проводить жизнь в игре — благо для человека. В уста одного из афинян он вкладывает следующие слова: «…Человек же, как мы говорили раньше, это какая-то выдуманная игрушка бога, и по существу это стало наилучшим его назначением. Этому-то и надо следовать; каждый мужчина и каждая женщина пусть проводят свою жизнь, играя в прекраснейшие игры, хотя это и противоречит тому, что теперь принято… Так что же, наконец, правильно? Надо жить играя. Что ж это за игра? Жертвоприношения, песни, пляски… даймон и бог внушат им, в честь кого и в какое время надо их совершать, чтобы, играя, снискать милость богов и прожить согласно свойствам своей природы, ведь люди в большей своей части — куклы и лишь немного причастны истине»[14]. (Перевод А. Н. Егунова)

Мы видим, что в основании лежит здесь древняя, восходящая к Гераклиту картина мира: божественное — Платон говорит даже бог — предстаёт здесь играющим, а человек — игрушкой или игрой в его руках. Идея игры как состояния, соответствующего бытию и природе человека, прямо вытекает из этого образа мира. А раз так — человек должен проживать свою жизнь как радостную череду праздничных игр. Ведь жить так — значит соответствовать conditio humana: осознанно становиться игрой/игрушкой/игроком.

Именно это делают греки. Ни одна из известных нам культур не придавала игре такого ведущего значения, как культура древней Эллады. В игре греки добились настоящего мастерства. Мало того что они устраивали соревнования и игры по любому поводу, от рождения до похорон — центрами притяжения их культуры были панэллинские игры: Олимпийские, Дельфийские, Немейские и Истмийские. Там греческая идентичность находила своё обновление, там греки осознавали своё единство. Сама их хронология была подчинена игровым циклам: ведь греки вели счёт лет от первых Олимпийских игр, состоявшихся в 776 году, до Рождества Христова Эллада поистине была страной игры.

И главными её играми были культовые праздники во славу богов.

Сегодня мы можем этому только удивляться. Но в греческой культуре действительно нельзя отделить друг от друга культ и игру, соревнование и праздник. Прекрасный пример — гимнастические соревнования в Олимпии, которая принадлежала Зевсу, была центром культа этого могучего Громовержца. Его славили быстрым бегом, борьбой и кулачным боем. Там человек причащался силы и демонстрировал силу. Люди мерились силами, чтобы ближе подойти к недостижимой — они это прекрасно знали — мере божественной силы. Тут мы видим, что греческая идея агона ничего общего не имеет с нашей идеей соревнования. Агон греческих Игр совершался пред взором богов: богам подобало лучшее и лучшие из лучших. Не случайно венком награждали только победителей: их не потому прославляли, что они победили других, а потому, что именно в них ярче всего проявила себя божественная сущность, и их надлежало восславить. Ведь смысл игры заключался не в том, чтобы покинуть священный город с венком победителя на челе. Нет, состязание было богослужением, и любая праздничная Игра греков происходила на небесах, была способом участвовать в празднестве богов. Причём участвовать именно так, как это подобает человеку: в чётко установленных правилами границах, в скобках, за которыми сияет имя божества — Зевса и Геры в Афинах, Аполлона в Дельфах, Посейдона в Истмии, Деметры в Элевсине. Играть под их эгидой означало вступить в тесную связь с той гранью жизни и жизненных сил, которая именно в этом боге нашла своё наивысшее воплощение. Предстать перед ними, играя, означало жить в самом высшем смысле слова.

Жизнь — вот что было главным для греков. Скажем даже больше: наивысшее проявление жизненных сил и самый полный расцвет того, что они называли душой — psyché. Развёртывание души получило в древней Греции имя paideia — смысл этого понятия лучше всего передаётся словом «образование». Его основная идея состоит в таком формировании души, чтобы та могла как можно лучше развиваться; то есть в такой заботе о её росте, чтобы она могла раскрыться и принести наибольшее благо. Вопрос в том, чтобы выстроить настоящего человека, areté человеческой души: добродетель, идеал цветущей жизни, различные грани и проявления которого мы видим в образах богов. Иными словами, paideia — это воплощение вечной божественной Истины, Блага и Красоты в условиях краткого игрового времени человеческой жизни.

Указать путь к такому воплощению — задача педагога. Его работа — так развивать душу человека, чтобы через неё проступил, стал видимым идеал жизни, который греки понимали как гармонию души и тела. Найти в жизни верную меру; быть в созвучии с самим собой и с миром: вот в чём находили они высшую степень жизненности и высшую добродетель. Paideia — это сонастройка души и тела, их сплетение в прекрасную мелодию, в которой звучит настоящая жизнь; смешение чувств, порывов, мыслей, телесных функций и т. д… Это многоголосный концерт, симфония — то есть со-звучие, музыка, — в совершенном исполнении которой каждый голос играет с другими и сам в себе; в её исполнении участвуют каждый бог и богиня, проявляя и осуществляя себя особым, только им присущим образом.

Поэтому Платон, наиболее чисто и ясно выразивший педагогический импульс греков, мог высказать идею образования как homoiosis theo, уподобления души богу. В наибольшей степени уподобиться божеству, взрастить в собственной душе те жизненные силы, что нашли в нём своё совершенное воплощение — этой цели, по мнению Платона, должны служить и культ богов, и игры, посвящаемые богам. В «Законах» он говорит, что праздничные игры с их мусическими и гимнастическими представлениями являются для него своего рода эмоциональной образовательной программой, при помощи которой можно было бы доступным и радостным образом сообщить людям понимание добра, истины, прекрасного.

Игра приобретает ценность для образования благодаря своей связи с божественным. Именно в игре более, чем где бы то ни было, в конечном выражается бесконечное, в человеческом — божественное, во временном — вечное, в несовершенном — идеальное. Играющий под эгидой бога — житель двух миров: мира людей и мира богов. Поскольку он живёт в мире богов, его жизнь является серьёзным предприятием, уроком вечного и истинного бытия. Поскольку он живёт в мире людей, его жизнь — игра: танец, песнь, состязание в беге, комедия или трагедия, смесь радости и страдания, о которых говорит в «Филебе» Сократ[15]; и в этой игре неразрывно переплетены трагедия и комедия.

Как детям игра помогает сформировать чувство гармонии и согласия, так и у взрослых их игровые празднества укрепляют чувство истины и добра, помогают людям ощутить и выразить в себе красоту и силу богов; для зрелой мудрости жизнь — это священная игра, в которой божественная серьёзность и человеческая радость — нити одного полотна. И мудрым можно назвать того, для кого жизнь, чем бы она ни обернулась, остаётся священной Игрой — серьёзной и вместе с тем радостной.

На этом фоне становится видна вся глубина процитированных выше слов Платона. Он очерчивает идеал мудреца, который, играя, удостоверился, что жизнь — это игра в присутствии богов, а потому игры и празднества в честь богов ему по душе.

Этот идеал мудреца нашёл своё наилучшее воплощение в личности Сократа. Ксенофонт в «Воспоминаниях о Сократе» ярко характеризует стиль беседы Учителя: в своих философских беседах Сократ «говорил шутливо и вместе с тем серьёзно»[16] (пер. С. И. Соболевского). Тот же Ксенофонт начинает свой «Пир» утверждением: «Как мне кажется, заслуживает упоминания всё, что делают люди высокой нравственности: не только при занятиях серьёзных, но и во время забав»[17] (пер. С. И. Соболевского). Совершенно в этом же смысле Платон говорит, что «муж, достигший совершенной мудрости» проверяется в мыслях, в делах и в словах, «как в играх, так и в серьёзном»[18]. О ком же он думал, если не о Сократе, которого он снова и снова выводит в своих диалогах в качестве мастера вести философский диспут как бы играя? А может быть, он думал в это время о себе самом, ведь из диалога «Федр» мы знаем, что Платон описывал собственную литературную работу как «благородную игру», забаву, которая «доступна только тому, кто умеет, забавляясь сочинением, повествовать о справедливости и обо всем прочем, что ты (Сократ) упоминал»[19] (пер. А. Н. Егунова).

Игровой характер формы философского диспута Сократа и Платона связан с тем, что оба они исходят из описанной выше идеи двойственной, земной и небесной, природы человеческой души. С одной стороны, душа влачит своё существование в отведённом ей месте и времени, с другой, она призвана воплотить в жизнь божественный идеал истины, добра и красоты. Игра жизни ограничена рамками времени и пространства. Это «всего лишь» игра, ведь каждый из играющих смертен. Но, несмотря на это, самое большее, что можно сказать о жизни человеческой, — что это такая игра, которая заключает в себе возможность воплощения божественного. А это, в свою очередь, становится возможным только потому, что игровое пространство и игровое время жизни ограничены. Эпифания вечного в конечном — в очень существенном смысле игра, и настоящее искусство жизни состоит в том, чтобы осознанно играть в неё с другими игроками.

Такая игра предполагает, что человек понимает жизнь как священную игру во славу богов. Иначе она утратит смысл, растворившись в пустой игривости и баловстве. Но, если мы играем, осознавая конечность собственной жизни и бесконечность истины, добра и красоты, которые могут в ней проявиться, душа попадает в тот чудесный лад, который звучит в жизни Сократа. В греческом языке есть для этого лада слово, которое едва ли можно перевести: тот, кто играет под населённым богами небом, тот «серьёзно весел» (anér spoudogéloios). О таком человеке Хуго Ранер пишет, что это муж «радостной свободы духа, ему присуща, если можно так выразиться, элегантность души, он обладает непробиваемой защитой, и в то же время он трагичен, он знает, что такое смех и что такое слёзы, часто он ироничен, он смотрит сквозь трагически смеющуюся жизненную маску, он измерил давящие рамки земного бытия»[20].

Лучшим образцом такого «серьёзно-радостного» мужа становится Сократ из платоновского «Федона». В этом диалоге мудрец предстаёт перед нами в последние минуты своей земной жизни. Часами пытается он убедить своих друзей, что у него есть веские причины смело смотреть в глаза приближающейся смерти. Он всё перепробовал: и логические аргументы, и примеры из мифов, он обращался к ним то серьёзно, то шутя, чтобы объяснить им причины своей уверенности. И вот под конец этого долгого разговора, после всех попыток прийти к цели обходными путями, Критон ставит практический вопрос: «Но как нам похоронить тебя?» Сократ отвечает: «Да как угодно, если конечно сумеете меня схватить и я не убегу от вас!» И тут — пишет Платон — он тихо засмеялся.

Эта улыбка приговорённого к смерти Сократа — настоящий символ мудрого игрока. Столь же истинной остаётся эта мудрость и сейчас, по прошествии тысячелетий. Серьёзно-радостная беспечность смеющегося перед лицом смерти Сократа есть выражение истинного гуманизма, цветущей человечности, развитой души, исполненной добродетели и всего лучшего, что присуще человеку. Этот гуманизм взращён духом игры; это гуманизм, который за одну меру берёт смертность человека, прекрасно зная, что отведённое нам время ограничено, но правила игры устанавливает по другой — вечной и божественной мере: и эта мера — Гармония, Равновесие, Ритм.

Вот то, чему нам и сегодня можно учиться, глядя на игры древней Эллады: фундаментальная идея, заключающаяся в том, чтобы видеть в жизни игру, и жить, играя в разнообразные игры. Только так можно стать человеком и познать самые разнообразные аспекты человеческого бытия — эта идея нисколько не потеряла своей актуальности. Вопрос лишь в том, удастся ли нам не утратить связь Игры жизни и множества игр, в которые играют люди — с истиной, добром и красотой.

Если мы хотим спасти игру, это необходимо. А спасение игры в конечном итоге необходимо для того, чтобы у нас появилось место для мудрости и беспечности перед лицом смерти, пространство цветущей жизни и пылкой души. Будем честны сами с собой: нам бы оно не помешало.

Когда Платон и другие великие философы античности вели речь о значении игры для всестороннего развития человека, они исходили из консервативных позиций: они желали обосновать и защитить ту культуру игры, которая, казалось, шатается и теряет свою естественность под просветительским натиском пятого века до нашей эры. В конце концов, она и вправду рухнула. Уже Аристотель, выдающийся ученик Платона и представитель следующего за ним поколения, уделяет игре гораздо меньше внимания. Он объясняет, что счастье — «проводить жизнь в серьёзной работе, а не в весёлой игре», а настоящим девизом для человека должно стать изречение «играй, чтобы работать», ведь игра — не что иное, как отдых[21].

Вот сколь далеко продвинулись сами греческие мыслители в деконструкции игровой культуры, когда в первом веке до нашей эры римляне разрушили священные города — Олимпию и Дельфы — и ей на самом деле пришёл конец. С триумфом христианства она окончательно отошла в область преданий, и была забыта до тех пор, пока эпоха Возрождения вновь не вызвала к жизни почитание античного искусства, а вместе с ним и радости игры.

Конечно, в культуре, сформированной христианством, уже не было места столь невинной игре, какой она была когда-то в древних Дельфах или в Олимпии. Не успела в эпоху Ренессанса, барокко и рококо расцвести в домах знати небывалая прежде игровая культура, как одновременно под влиянием Реформации стала набирать силу волна, враждебная всякой игре, которая нашла своё разрешение во Французской Революции. Ancién Regime с его игривой лёгкостью, те, кто с ним покончил, воспринимали как бессовестно заигравшийся и проигравшийся. Сами они были насквозь пропитаны новой, тяжкой серьёзностью работы, труда, хозяйства, индустрии и политики.

Около 1800 года в среде мыслителей, близких к искусству, началось сопротивление натиску этой всепобеждающей серьёзности. Великие теоретики и Мастера игры Нового времени — это по большей части искусствоведы и критики, которые первыми выступили против этой серьёзности, враждебной, по их мнению, самой природе человека. Как видно, мы не первыми берёмся за спасение игры: задолго до нас были те, кто стремился к той же цели. Им приходилось догадываться о том, что мы сегодня точно знаем: играть человеку свойственно по природе. И вот перед нами первый и главный Magister Ludi Нового времени: Фридрих Шиллер. Ведь это он писал: «Человек играет там, где он в полном смысле слова человек; и он только тогда вполне человек, когда играет»[22].

О Шиллере известно, что играть он любил. Посетители его дома в Веймаре и сегодня восхищаются игральными картами, на которых сохранились пометки, сделанные рукой самого мастера. Мы знаем, что летом 1788 года, в восторге от своей будущей жены Шарлотты фон Ленгефельд и её сестры Каролины, в саду родительского дома он играет в слепую корову; вполне возможно, его привлекала скрытая эротика этой игры, во время которой можно было приблизиться к любимым созданиям, не внушая никаких подозрений.

В своём страстном увлечении играми Шиллер был не одинок. В предшествовавшую Революции эпоху рококо увлечение играми среди аристократии достигло таких размеров, какие сейчас нам трудно даже вообразить. Желающим составить впечатление о том, что представлял собой мир игры в благородных семействах Европы XVIII столетия, советуем прочесть дневник герцога де Круа, недавно опубликованный Гансом Плешински под заголовком «Жизнь никогда не была столь прекрасна»[23]. Там вам будут и игры всю ночь напролёт, и прогулки на Остров любви, и озорные шутки при посещении Развесёлой фермы в Шантийи, и охота, и скачки, и театр, и опера, и всё, что душе угодно. Проникнувшись воздействием этой книги, нетрудно понять, почему дипломат XVIII века Шарль-Морис де Талейран-Перигор написал: «Кто не жил до революции, тот никогда не поймёт, сколь сладкой может быть жизнь». И культура игры — не последняя из причин этой несказанной притягательности эпохи Старого режима.

В ретроспективе истории игры времен барокко и рококо видятся исключительными эпохами: это время, когда аристократия играет в аристократию — причём достигает в этой игре непревзойдённого мастерства. Этот придворный церемониал, этот протокол, эта королевская прихожая есть единственная в своём роде социальная игра. Бесконечные балы с их сложнейшими социальными телодвижениями — то же самое. И даже политика явственно отдаёт игрой. «Искусство управления государством: политика кабинетов, политические интриги и авантюры — воистину никогда ещё не были до такой степени игрой, как в XVIII столетии», — пишет Йохан Хёйзинга. «Всесильные министры или князья (…) самолично с любезной улыбкой и любезными словами на устах подвергают смертельному риску могущество и благосостояние своих стран, словно собираются жертвовать слона или коня в шахматной игре»[24] (Пер. В. В. Ошиса. Й. Хёйзинга Homo ludens — М.: Прогресс-Академия,1992, С.210).

Такое впечатление, что барочные дворцы и замки — это сплошные кукольные домики и залы для игры в карты. И потом, эта безумная мода! «Вряд ли в ранние эпохи европейской цивилизации можно найти другой элемент, который бы больше годился для демонстрации игрового импульса культуры, чем парик в том виде, как его носили в 17 и 18 веках»[25] (пер. В. В. Ошиса, С.207), совершенно справедливо замечает Хёйзинга. Ведь в самом деле, любой уважающий себя господин должен был напяливать пышнейший парик, а дама — надевать платье с глубочайшим декольте и делать изощрённейшую причёску. Пышные костюмы, в свою очередь, требовали соответствующего обрамления: архитектура превращалась в сплошную игру с перспективой; садовники создавали из лесов и лугов игровые площадки и фантастические миры, в которых галантные и фривольные господа могли бы назначать юным дамам пасторальные любовные свидания. Достаточно взглянуть на картины какого-нибудь Фрагонара, Буше или Ватто — и в глаза сразу бросится тот дух игры, что пышным цветом расцвёл в эпоху барокко и рококо.

Писатель Вольф фон Нибельшутц чудесно выразил этот дух, заметив: «Феномен эпохи барокко состоит в том, что она сознательно сделала из себя самой картинку-загадку, внешний облик которой не даёт разглядеть внутренние контуры. Глубины её неизведанны, а поверхность таинственно мерцает, её печаль завуалирована беспечной игрой, а боль прячется под маской иронической усмешки, и лишь иногда, в моменты истины, когда, например, прогремит Лиссабонское землетрясение, проступает, подобно МЕНЕ ТЕКЕЛ, затаённая мрачная догадка»[26]. Это блистательное прозрение: оно показывает, как много вернулось в ту эпоху от древней «серьёзно-радостной» мудрости.

И это касается не только дворянства. Было бы серьёзным упрощением думать, что в эпоху барокко игры и празднества были привилегией знати. Это далеко не так. Народ тоже играл и веселился вовсю — по крайней мере, католический народ. Сказать только, что в южных регионах Европы можно было радоваться и веселиться на 90 праздниках в году[27]. Из них 34 были высочайше установлены и обязательны — согласно папской булле 1642 года Universa per orbem. Но люди не забывали чтить и местных святых — песнями, плясками, играми и весельем. Совсем не то у протестантов: календарь церковных празднеств у кальвинистов скукожился до пяти или шести главных торжеств, а у лютеран праздников осталось пятнадцать, может быть, двадцать.

Вполне возможно, в этих числах кроется одна из причин, почему барокко и рококо так любят играть: это был акт Контрреформации, реакции на кальвинистскую мораль и постное лютеранское благочестие. Такая реакция распространилась по Европе из герцогских замков и из Ватикана, словно круги по воде, и пробудила интерес к игре и древнему язычеству. К вероисповеданию было решено не относиться слишком уж серьёзно: и вот языческие боги вернулись — и куда? — в епископские сады и монастырские дормитории. Уж такого-то Лютер и Кальвин точно не желали. Реформаторы заслужили скорее почётное место в пантеоне предателей игры, чем звание Magister ludi. Игровой дух гуманизма и Ренессанса с самого начала был им как кость в горле. Им и в голову не могло прийти взяться описывать жизнь христианина в виде игры, как это отважился сделать Николай Кузанский в трактате De ludo globi («О мировой игре» или «Игра в шар» — прим. пер.). «Духовная ситуация в целом в эпоху Ренессанса есть ситуация игры» (Пер. В. В. Ошиса) — пишет Й. Хёйзинга. Духовная ситуация Реформации, напротив, была игре враждебна. Она была вся пронизана серьёзностью: это серьёзность верующего, всерьёз заботящегося о спасении своей души. А забота — убийца игры.

Наконец, именно прилежная серьёзность Реформации — как это показал Макс Вебер — окольными путями сформировала дух современной экономики и таким образом внесла свой вклад в формирование именно того человеческого типа, который выйдет на историческую арену как Homo oeconomicus. Этот «человек хозяйственный» воспринимает себя в качестве рационального эгоиста, он постоянно озабочен своей пользой, своей выгодой, он серьёзен серьёзностью человека, стремящегося к удовлетворению своих интересов. Именно против такой серьёзности, одновременно прагматичной и морализирующей, грозящей задушить всё живое и человеческое, направлял Шиллер свою программу эстетического воспитания человека: «Ныне же господствует потребность и подчиняет своему тираническому ярму падшее человечество. Польза является великим кумиром времени, которому должны служить все силы и покоряться все дарования. На этих грубых весах духовные заслуги искусства не имеют веса, и, лишённое поощрения, оно исчезает с шумного торжища века»[28] (пер. под ред. Н. А. Славятинского).

И далее в пятом письме: «Эгоизм построил свою систему в лоне самой утонченной общительности, и, не приобретя общительного сердца, мы испытываем все болезни и все невзгоды общества»[29].

В этой ситуации Шиллер сделался апологетом игры. Она стала для него противоположностью эгоизма и бессердечия, царским путём к человечности, морали и образованию. Шиллер стремился к революционному преобразованию игры. Как он к этому пришёл?

Шиллер — дитя XVIII столетия, и великим идеалом его поколения была Свобода. Человек должен быть свободен, в свободе — его сущность и его достоинство; свобода — вот истинный гуманизм. Это было для Шиллера законом. Вопрос только: о какой, собственно, свободе речь? Это не могла быть та свобода, что строила баррикады в Париже: её на площади Согласия запятнали кровью якобинцы. Свободный рынок? Свобода преследовать собственную выгоду? Нет, для Шиллера этого было слишком мало. Взор его был устремлён к иной, истинной свободе: к свободе, чей фундамент — красота, ведь «путь к свободе ведёт только через красоту», как он утверждает в своём втором письме из цикла «Об эстетическом воспитании человека»[30].

Проводником на этом пути к свободе может быть, по Шиллеру, только искусство — ведь искусство творит прекрасное. И вот его мысль преображает игривую и подчас фривольную свободу барокко в свободную элегантность художественного творчества. Тем самым он вызвал к жизни новый тип человека: Homo ludens — но это не серьёзно-радостный мудрец Эллады, а независимый художник, творец прекрасного, пролагающий путь к истинной и прочной свободе. Но как же Шиллер пришёл к этой мысли?

Для Шиллера человек тоже гражданин двух миров. Но не так, как это представляли себе Платон и другие древние философы, которые призывали человека в смертном воплощать божественное, а согласно образу, привычному для Нового времени со дней Декарта и обновлённому Кантом: с одной стороны, человек — гражданин духовного мира, с другой — существо, относящееся к миру природы. Поскольку он обладает духом или разумом — и это фундаментальная идея философии Нового времени, — постольку он свободен. Но поскольку он существо из плоти и крови, постольку же, как и всё живое, подлежит юрисдикции неумолимых законов природы; говоря словами Канта, он испытывает голод и жажду, следует своим страстям и вожделениям, ищет удовольствий и сексуального удовлетворения, и в этом далёк от всякой морали.

Царство морали есть царство Духа. В нём господствует — прибегнем опять к помощи Канта — нравственный закон, который диктует, что хорошо, а что плохо, и которому человек добровольно подчиняется. То есть, вообще-то, не добровольно. Ведь если он в здравом уме и не даёт чувственным страстям подчинить себе разум, ему никак не удастся обойти нравственный закон, исходящий именно от разума.

Ну, в конце концов, неважно. Для нас главное в другом: будучи гражданином двух миров, человек подвергается двойной опасности. С одной стороны, можно стать апостолом морали и, подобно якобинцам, начать устанавливать нравственный закон огнём и мечом, оказавшись рабом разума и деспотом для тела и души. И в то же время легко впасть в чувственное распутство, и тогда человек будет рабом своего тела и чувств, которые станут деспотически распоряжаться разумом, примерно как это произошло с упаднической аристократией в эпоху барокко.

Шиллер пустился на поиски золотой середины: между Революций и Реставрацией, якобинцами и аристократами, но прежде всего — между природой и духом. Должна же быть у нас возможность жить так, чтобы ни дух не угнетал природу, ни инстинкты не порабощали разум! Должно найтись промежуточное состояние, при котором обе силы в человеке пребывали бы в равновесии, в котором он не подвергался бы принуждению ни со стороны рацио, ни со стороны своей физической природы! И такое состояние, состояние внутреннего баланса и гармонии, действительно есть — состояние игры. Как это объяснить?

Этот вопрос вынуждает нас сказать ещё несколько слов о красоте — состоянии, при котором тело и дух находятся в равновесии. Лучше всего в этом можно разобраться на примере той области, в которой Шиллер чувствовал себя как рыба в воде, — литературы. Один из ключевых моментов его учения о поэтике состоит в том, что прекрасный персонаж — это тот, у кого разум не порабощает человеческую природу, а инстинкты не заставляют забыть мораль. Он одновременно естественен и разумен.

В прекрасном человеке природа и дух играют между собой.

И так как красота есть плод этой игры, то игра является непременным условием свободы; и не просто какой-то свободы, но именно той, что действительно делает человека свободным, потому что высвобождает его потенциал. Поэтому Шиллер говорит: «Человек должен только играть красотою и только красотою одною он должен играть»[31].

Но верно ли это? Предоставим слово самому Шиллеру: «Однако, — давно желали вы возразить мне, — не принижается ли красота тем, что она приравнивается к игре и пустейшим предметам, которые всегда обозначались именем игры? Не противоречит ли понятию разума и достоинству красоты — которая ведь рассматривается как орудие культуры — ограничение красоты простою игрою, и не противоречит ли опытному понятию игры, — которое может существовать и после исключения всего, что касается вкуса, — ограничение игры одною лишь красотою?»[32] (Письмо 15).

В ответе самого Шиллера на этот вопрос содержится обоснование того, почему он так высоко ставит игру: «Однако что же мы назовем простою игрою теперь, когда мы знаем, что из всех состояний человека именно игра и только игра делает его совершенным и сразу раскрывает его двойственную природу?.. Встречающаяся в действительности красота вполне соответствует встречающемуся в действительной жизни побуждению к игре; однако идеал красоты, выставленный разумом, вместе с тем выставляет и идеал побуждения к игре, который человек должен иметь пред глазами во всех своих играх»[33].

Таким образом, результатом размышлений Шиллера об игре и красоте становится мера, точка отсчёта для того самого эстетического воспитания человека, идею которого он разворачивает: человек должен играть, и играть так, чтобы результатом игры становилось прекрасное. И когда Шиллер говорит, что человек лишь тогда в полной мере человек, когда играет, — это верно для любых игр, но лишь пока и поскольку они красивы. А красивы они, если раскрывают пространство свободы, просторы, в которых можно объединить природу и дух — будь то литература, театральные подмостки, танец или искусство разбивки сада, столь ценившееся в эпоху рококо. Самая характерная черта шиллеровского homo ludens: он связывает воедино свободно-креативную и репрезентативную стороны игры, одновременно и воспитывает при помощи красоты и воспитывается красотой. Поле его деятельности — искусство. В художественном творчестве он снова и снова воплощает игру духа и природы, приходя тем самым к жизненному равновесию. Он играет, творя.

В философии Шиллера идеалом свободного и прекрасного человека становится художник, творец, ни от кого не зависимый в своём творчестве. Этот идеал актуален и сегодня. Ведь, между нами говоря, не так уж много современное общество порождает людей свободного и прекрасного духа. Конечно, коучи и кризисные менеджеры только и твердят, что о креативности и духовной свободе, но редко кто наберётся смелости и вправду допустить такую свободу, уж не говоря о том, чтобы культивировать её или поддерживать. Но даже когда есть готовность к этому, не хватает понимания того, что для развития креативности и духовной свободы необходимы как раз такие человеческие качества, которые нам даёт игра.

Призыв «Спасите игру!», с точки зрения Шиллера, будет означать: дайте пространство и дайте время свободной игре, творящей красоту, независимой как от бизнеса, так и от потребления в сфере культуры.

Для поколения после Шиллера спасти игру означало даже больше — спасти жизнь! Спасти мир! Примерно такими словами можно выразить настрой поколения, которое после 1800 года унаследовало идеи Шиллера. Мы говорим о романтиках, поколении, первопроходцами которого стали Фридрих Шлегель и Фридрих фон Гарденберг, он же Новалис.

Романтики в первую очередь выступили ярыми поклонниками Шиллера. Рюдигер Сафрански с полным основанием пишет: «Шиллер своими идеями эстетического воспитания сделал большую заявку на будущее, он придал искусству и литературе беспрецедентно высокое значение. Осознание автономии искусства, смелое приглашение к масштабной игре и к возвышенному бескорыстию, обещание целого в малом — всё это вместе обеспечило романтизму широкую популярность»[34].

Романтики страдали оттого, что Французская революция пошла по ложному пути, и мечтали о новом, о лучшем мире, где можно будет жить по-настоящему, в свободной общности — о мире игры, который будет способствовать тому, чтобы не только искусство, но каждый человек выполнял своё предназначение. Они горько сожалели, что триумфально завоёвывает мир тот экономический рационализм, который Макс Хоркхеймер так удачно называет инструментальным рассудком[35]. Шлегель и Новалис тоже не желали мириться с «выгодой» как новым идолом эпохи, они страдали от фрагментации человека и общества. Подобно Шиллеру, они делали ставку на то, что силой искусства и игры можно вернуться к жизни единой и целостной. Как пишет об этом Шлегель:

«Фантазия и шутка должны для тебя стать едиными и должны стать Всем! — утверждай любимые фантазии и извлекай серьёзное из игры, так ты найдёшь середину и вновь обретёшь почитаемое искусство, но уже освещённое высшим светом»[36].

Игровая терапия, которую Шлегель прописал своему времени — это поэзия, точнее, «прогрессивная универсальная поэзия», при помощи которой он намеревается «сделать жизнь и общество поэтическими»[37]. Эта, как он называет свой проект, «романтическая поэзия», призвана стать чем-то наподобие игры в зеркало: она должна содержать опережающую рефлексию и одновременно предлагать перемены; в ней мир мог бы увидеть себя в новой перспективе и таким образом освободиться от неотступного влияния прагматического рассудка. «Однако для этого нужно понять, — замечает Сафрански по поводу подхода Шлегеля, — что жизнь, по всей вероятности, есть не что иное, как великая игра. Главное — увидеть в себе актёра на сцене, участника всемирного спектакля»[38]. Словами самого Шлегеля: «Все священные игры искусства суть лишь отдалённые образы бесконечной мировой игры, вечно творящего себя произведения искусства»[39].

Со-участвовать в игре жизни, чтобы вновь очаровать мир волшебством и остановить победоносное шествие инструментального рассудка, — так можно кратко выразить программу раннего романтизма. «Да будет человек, — с неизменным пафосом поучал Новалис, — мастером бесконечной игры, и да забудет он все глупые стремления ради вечной, питающейся самой собой и бесконечно нарастающей услады»[40]. Мы видим, насколько далеко готовы были зайти романтики, ставя перед собой задачу спасения игры. Но насколько далеко простиралась их программа?

Спросим себя, к какой же игре нас приглашают романтики? Ответ даёт Новалис:

«Мир должен быть романтизирован. Так мы вновь обретём изначальный смысл. Романтизировать значит ни что иное, как качественно потенциировать. (…) Когда я придаю обыденному высший смысл, когда я на обычное смотрю как на таинственное, когда я известное возвожу в ранг непознанного, когда вижу в конечном облик бесконечного — это значит, что я романтизирую»[41].

Homo ludens становится здесь своего рода волшебником, художником, заклинание которого заставляет мир петь, а людей делает участниками великой игры мироздания — совершенно так, как в 1835 году, на исходе великой эпохи романтизма, написал об этом Эйхендорф в стихотворении «Лозоходство» (Wünschelrute):

Мы живём в эпоху игр. По крайней мере, сама она очень хочет, чтобы так казалось. Ведь смотрите: все только и делают, что играют. Играют, сидя за компьютером и с гаджетом в руках, в казино и в зале игровых автоматов. На бирже и в бизнесе.

А если уж никак нельзя играть самим — тогда смотрят, как играют другие. По телевизору игровые шоу идут одно за другим: то «Кто хочет стать миллионером?», то «Поле чудес», то «Своя игра», то какой-нибудь «Золотой голос» или «Танцы со звёздами». И над всем этим царит король рейтингов и прайм-тайма — футбол. По способности приковывать к себе взоры кожаный мяч вне конкуренции. По оценкам, финал Чемпионата мира — 2014 посмотрели более миллиарда телезрителей. Никогда ранее внимание всего рода человеческого не было в таких масштабах синхронно направлено на один и тот же объект. Никакому Папе Римскому, Обаме, Путину или Далай-ламе никогда не удавалось сосредоточить на себе столько человеческих взглядов сразу.

И ведь эта власть совершенно не знает границ: королю Футболу подвластны бедные и богатые, мужчины и женщины, жители всех континентов, представители всех культур и религий. Его подданные не жалеют ни денег, ни усилий, чтобы иметь возможность лицезреть своих кумиров на поле. Строятся гигантские стадионы, перед мониторами собираются тысячи и миллионы — чтобы только насладиться игрой любимой команды. Кто знает, может быть, оглядываясь на наше время, будущие поколения назовут его Эпохой футбола. По крайней мере ясно одно: футбольные матчи — это самые действенные публичные культурные мероприятия современности; они столь значимы для современной мировой цивилизации, что 13 ноября 2015 года в Париже исламистские варвары сделали эту игру мишенью террористического акта.

Игра — сильнейший на планете магнит общественного внимания. Это заставляет задуматься. Но ещё больше заставляет задуматься происходящее вокруг футбола: тёмные махинации, договорные матчи, коррупция, тотальная коммерциализация. Разоблачения скандалов вокруг FIFA или Немецкого футбольного союза DFB дают лишь слабое представление о том, до какой степени любимая игра миллионов увязла в когтях духа, враждебного всякой игре. Бизнес обложил игру буквально со всех сторон, вспомните только рекламу на бортиках футбольных полей и логотипы на форме игроков. Homo oeconomicus протянул свои мощные щупальца к игре в футбол и не остановится, пока не уничтожит её. Дух коммерции полностью поглощает игру, её запрягают в телегу экономических и политических целей, которые могли бы совсем разрушить футбол, если бы он сам по себе не был столь привлекательным, столь вкусным зрелищем, что хотя бы на 90 минут не давал возможности забыть обо всей налипшей на него коммерческой грязи. Это касается даже самих футболистов. Пока идёт игра, они остаются всё теми же мальчишками с мячом на пустыре — и неважно, что творится за пределами поля: сам процесс игры блюдёт невинность честных игроков, даже если хозяйственная сторона игры отравлена и заражена. Потому-то она и сохраняет своё обаяние, оставаясь любимой игрой человечества.

Но если это можно сказать о футболе, который сам ещё как-то способен противостоять натиску бюрократов и дельцов, то для большинства игр, которые мы нажатием кнопки вызываем на экран телевизора или компьютера, это уже давно не так. Тут коммерциализация свою работу сделала. Многие «игровые» телешоу настолько пропитаны антиигровым духом, что зрители очень быстро теряют к ним всякий интерес. Ведь похоже, что вся привлекательность различных реалити-шоу вроде «Робинзона» или «Школы выживания» вызвана внеигровыми обстоятельствами: карьера, деньги и ангажемент как интерес участников; развлечение и новые темы для болтовни как интерес зрителей; наконец, прибыль и квоты на рекламу как интерес продюсеров. Как правило, игровые шоу создаются специально в расчёте на рекламу. То есть это вообще не игра, это коммерческое предприятие. Никто не может спорить: псевдоигра и её производители наступают развёрнутым строем. Они не покладая рук стараются превратить наши площадки для игр в торговые площади, а мир игры — в бизнес. Речь идёт о гигантских масштабах инструментализации игры и подчинения её экономическим интересам: homo oeconomicus повсеместно вытесняет homo ludens. Он стремится подчинить все игры своим критериям, захватывает мир игры и подчиняет его диктату своих ценностей: эффективности, продуктивности, функциональности, прибыльности — совершенно оправданным в мире экономики, но разрушающим игру и выбивающим почву из-под ног homo ludens.

Он сидит в каждом из нас. Речь идёт о некой идее самоидентификации человека, об образе, который в течение нескольких столетий развил такую мощь, что стал определять не только жизнь людей, но склад общества, экономику, стиль общения и даже частную жизнь. И это прекрасный пример того, до какой степени люди позволяют сознанию определять бытие и до какой степени формы нашей жизни являются продуктом духовного развития, о котором мы знать не знаем, а иногда и знать не хотим. Не может не радовать надежда на то, что духовное развитие точно так же приведёт к исчезновению этого само собой разумеющегося человека экономического, и ему на смену придут другие, возможно, более полноценные и более адекватные способы человеческого самоопределения.

Кстати, раз уж мы заговорили о homo oeconomicus, пожалуйста, не представляйте себе какого-нибудь менеджера или босса крупной фирмы, который к вам-то лично не имеет никакого отношения. Нет-нет, homo oeconomicus живёт и в вас тоже.

И если мы ведём здесь речь о том, что его мировое господство угрожает игре, то в том числе и для того, чтобы указать на предателя игры, который, вероятно, гнездится и внутри вас, и который, обманывая и хитря, не даёт вам свободно и легко раскрыть ваш потенциал.

Родился homo oeconomicus в Англии в XVIII столетии. То была эпоха Просвещения, когда медленно, но верно проступал новый образ: человек понимал себя как рационального эгоиста, стремящегося к могуществу и пронизанного тщеславием. Собственно, это было известно и раньше. Новое заключалось в идее, провозглашённой в трудах таких мыслителей, как Бернард де Мандевиль или Адам Смит: эгоизм и алчность — это не постыдные пороки, а совсем наоборот, драгоценные и плодотворные качества, которые, если их правильно приложить, содержат в себе огромный экономический потенциал.

Вследствие этого, в XIX–XX веках всюду, где homo oeconomicus завоёвывал своё новое жизненное пространство, этот образ человека приобретал всё бо́льшую и бо́льшую популярность. Чарльз Дарвин взял его за основу своей теории происхождения видов. Дошло до того, что идея человека как рационального эгоиста, силой пробивающегося на большом рынке жизни, предопределила всю современную картину духовной жизни общества. Ведь сегодня мы свидетели того, как все области нашей жизни подчиняются диктату экономики. Уже давно ему подвластны далеко не только сфера индустрии и труда, куда там: это царство пожрало и образование, и здравоохранение, и культуру, и религию — а также, как это ни печально, в огромной степени и игру.

В тени этого триумфа протекает один не очень заметный процесс, отчасти связанный с принципами строения и функционирования нашего мозга и даже с эволюционным наследием человечества. Эти взаимосвязи нетрудно будет описать, если ещё раз вспомнить материал, проработанный в предыдущей главе. Там мы оглянулись назад, в историю нашего развития, сделали обзор тех форм игры, которые люди из поколения в поколения находили, развивали и передавали потомкам, вникали в напряжённую работу философов, которые пытались понять значение игры для «становления людей из обезьян» (Фейербах), и нам стало ясно: мы, люди — существа ищущие.

В противоположность животным, мы не располагаем врождёнными паттернами поведения, на которые могли бы опираться в познании мира, при помощи которых были бы в состоянии найти своё место в нём. Наш мозг слишком открыт, слишком пластичен и слишком скудно запрограммирован заранее. Поэтому на протяжении всей жизни как внутренняя структура мозга, так и способы образования в нём новых связей под влиянием жизненного опыта, способны меняться, благодаря чему мы никогда не теряем способности приобретать знания, овладевать новыми умениями и навыками, использовать для своего дальнейшего развития новые возможности и переделывать мир в соответствии с нашими представлениями.

Ничто из того, что мы сейчас думаем или делаем, из того, что мы уже совершили на этой Земле, что узнали и поняли — не было заранее запрограммировано. Прямохождение, речь, письмо, способность музицировать, одомашнивание животных и растений, строительство домов, деревень и городов, в которых мы теперь живём, создание транспортных средств, на которых мы передвигаемся, космических ракет и не в последнюю очередь игр, в которые мы играем, — ни одно из этих достижений не было с самого начала заложено в нашем мозгу в виде специально предназначенных для них нейронных связей или нервных клеток. Нет, всё это мы выдумали сами в ходе длительного поиска, происходящего порой на протяжении жизни многих поколений, сами реализовали, и сами укоренили в наших мозгах. И сначала нам приходилось этому учиться. А учиться мы могли только одним способом: пробуя и пробуя все возможные варианты. Всего этого мы достигали, играя иногда в опасные игры, в ходе которых нам достаточно часто приходилось с болью в сердце обнаруживать, что ничего опять не работает и мы совершили очередную ошибку.

Мы и сегодня идём этим путём — путём поиска. Это особенно ярко видно на примере наших детей. Они показывают нам, что такой поиск происходит в форме игры. Дети познают мир, играя, шаг за шагом, пробуя и ошибаясь, они разузнают, как и что в этом мире случается, что и каким образом можно открыть, сделать и укоренить в мозгу в качестве нового опыта. Мы можем помочь им в этом одним способом: предоставляя пространство и возможности для этой игровой исследовательской деятельности. Кроме того, мы поможем им, если предоставим в их распоряжение наши знания и опыт, чтобы они могли узнать от нас, как вообще всё бывает или могло бы быть. Мы можем дать детям пример, поддержать и воодушевить их.

Однако стоит детям заметить, что мы при этом используем их в качестве объектов, хотим их научить, руководить ими, что-то преподать, чего-то ждём от них, хотим навязать свои мерки воспитания и образования, как они сразу бросают играть. В этом случае у ребёнка исчезает ощущение, что он самостоятельный субъект, который сам, своим путём, с присущей от рождения радостью игры, ищет и находит собственный путь в этом мире. Он теряет удовольствие от самостоятельного мышления и творчества. Ребёнок прекращает играть, и ждёт, что мы скажем ему, что, когда и как ему делать — и что при этом произойдёт. Если никто не даёт таких указаний, ребёнку становится скучно. Тогда он ищет чего-то, чем можно было бы заполнить эту скуку, и легко может скатиться к тупому потреблению или использованию готовых продуктов. А ведь они для того специально и сделаны, чтобы разгонять скуку — отвлекая, возбуждая, вовлекая в разговор, усаживая перед экраном в качестве пассивного зрителя или побуждая к немедленному действию в состоянии аффекта, как это происходит во многих компьютерных играх.

Но всё это не имеет уже почти никакого отношения к игре как таковой, пусть даже все эти продукты зачастую продаются как якобы игры. Разработчики, производители и продавцы всех этих скуку-разгоняющих продуктов используют детей и подростков для достижения своей экономической выгоды. Это та прореха, через которую в мир игры вторгается экономика.

И — как мы это скоро увидим — раз проникнув туда, экономическое мышление стремительно распространяется во все стороны, подобно наводнению.

Ведь прибыль постоянно растёт, потому что, с одной стороны, увеличивается привлекательность этих продуктов, а с другой стороны, всё больше тех, кто их потребляет: скучающих детей и подростков. Создаются новые и новые продукты, они возбуждают всё сильнее, раскрашены всё ярче, предлагаются всё назойливее. А потому со стороны производителей имеет место постоянно растущий, не всегда ими самими осознанный интерес к тому, чтобы всё время росло число скучающих детей, и чтобы они по возможности как можно раньше теряли радость собственных открытий и творчества.

Цель достигается очень просто: уничтожением всех тех возможностей, пространств, где дети могут играть и, играя, совершать открытия методом проб и ошибок, проверять свои возможности без контроля или руководства со стороны взрослых. Пустыри бетонируют; луга и поляны приспосабливают для хозяйственных нужд, а в парках и скверах устраивают сертифицированные безопасные игровые площадки; родителям неустанно напоминают о новых и новых опасностях, подстерегающих повсюду, так что они становятся настолько запуганными, что вообще не выпускают детей одних из дому. Наконец, детям разрешается «играть» друг с другом только там, где невозможно совершить никаких открытий, нечего проверять и пробовать — в идеально спроектированных «игровых домиках», на идеально собранных типовых «игровых площадках», а также с идеально функционирующими цифровыми «игрушками».

И всё это не просто так, а за деньги. Таким образом можно не просто зарабатывать, предлагая некие продукты, изгоняющие скуку, но и разрабатывая и продавая другие, медленно, но верно распространяющие скуку! Под напором такой стратегии постоянно растёт спрос на новые, более современные «игровые домики», «игровые площадки» и «игрушки». Игра превращается в потребительский товар, играющий — в потребителя, игровые площадки — в торговые площади.

Чрезвычайно интересно открывать и прослеживать эти самоукрепляющиеся экономические стратегии, нацеленные на получение прибыли; их подробными описаниями можно заполнить целые книжные шкафы. Ведь всё вышесказанное касается отнюдь не только детей, и ни в коем случае не только игры. Недостаточно также приписать эти чрезвычайно успешные, охватывающие чуть ли не все сферы жизни экономические стратегии какой-то определённой группе людей. Ведь, рождаясь, человек не приносит с собой в мир ни тот или иной духовный строй, ни конкретные способы претворения его в практическую деятельность. Они развиваются постепенно, только на основании определённого опыта, который каждый сам добывает себе по мере роста. В процессе этого развития они получают питание и удовлетворение со стороны окружающего мира — а мир с каждым годом всё больше выстраивается под влиянием экономического мышления и по его законам.

Духовная позиция homo oeconomicus точно так же выучена, точно так же получила своё социокультурное оформление, как и все остальные примеры самоопределения человека. Она постепенно укореняется в мозгу в форме соответствующих, зависящих от опыта паттернов поведения нервных клеток. Генетически закреплена всего лишь наша способность при помощи возможностей нейронной сети либо развивать и закреплять эти паттерны поведения, либо нет.

Следовательно, человек не рождается как homo oeconomicus, однако возможность стать таковым присуща всем от рождения. Так как мы не знаем заранее, чем обернётся жизнь, какие сюрпризы преподнесёт мир, и каково должно быть наше место в этой жизни, то нам приходится обнаруживать это самостоятельно по мере нашего развития. Методом проб и ошибок, иначе не бывает. И только потому, что иногда совершаемые ошибки причиняют нам боль, доводят до отчаянья, вызывают ощущение беспомощности — только поэтому мы учимся их избегать.

Чем чаще на нашем пути мы наступаем на грабли и спотыкаемся о камни, и чем болезненнее при этом ушибаемся, тем сильнее будем стараться ступать бережнее и внимательнее смотреть под ноги. Тем самым мы учимся всё лучше и лучше контролировать как собственные движения, так и дорогу. То, что начинается как непринуждённая и свободная игра, мы постепенно ставим — и в собственном мозгу тоже — на всё более прочные и надёжные рельсы. Это позволяет нам не просто двигаться быстрее, но также всё лучше и лучше оценивать и выстраивать пути, по которым мы движемся. Таким образом — в мозгу точно так же, как и в природе — мы превращаем скользкие тропинки сначала в широкие дороги, потом в асфальтированные улицы, а потом в бетонные автобаны, по которым можем лететь с головокружительной скоростью, — вот только со временем всё труднее и труднее съезжать с них.

Это касается не только поступательного движения; так происходит во всех областях нашей деятельности, в нашем мышлении и в сфере чувств. Не зная заранее, получится ли что-либо из задуманного, мы вынуждены пробовать. Совершая при этом ошибки и впадая в заблуждения, мы пугаемся. И тогда мы бросаем играть, бросаем исследовать мир и собственные способности в этом направлении, переключаемся на то, чтобы лучше контролировать мир и самих себя.

Мы начинаем заботиться о безопасности и надёжности, пытаемся взять под свой контроль то, что нам угрожает, а бессилие обратить во власть. Мы стараемся мыслить стратегически, разрабатывать планы и строить жизнь, сообразуясь с тем, что выиграем в итоге. Так начинается наше превращение в homo oeconomicus с характерным для него отношением к миру, хотя пришли-то мы в мир как homo ludens. Как все дети, мы пустились в путь с чистой радостью: открывать для себя всё разнообразие возможностей, которые предлагает нам мир.

Когда homo oeconomicus окончательно вытесняет homo ludens, человек попадает в странный мир, созданный согласно представлениям «человека экономического» и этими же представлениями управляемый. В нем бесполезные и бесцельные игры — включая игры собственных детей — считаются пустой тратой времени. Все поиски такого человека лежат в русле преодоления страха перед непредсказуемыми и неконтролируемыми явлениями жизни. Результатом таких поисков становятся стратегии господства над жизнью, позволяющие её планировать. Эти стратегии распространяются и на мир игры. Homo oeconomicus не может по-другому. Он обязан колонизировать игру, превратить ее в дело, ведь сам-то он играть разучился. Это стопроцентный враг игры.

Теперь рассмотрим пристальнее социокультурную сторону возникновения духовного образа homo oeconomicus, ведь мы хотим выкорчевать его с корнем и освободить от него наш остров живой и свободной игры. Пытаться избавиться от него путём установления правил, предписаний и запретов — это всё равно, что уничтожать ползучие сорняки, срезая только стебли и листья: сизифов труд безо всякой надежды на успех. Другое дело — придумать, как лишить этот глубоко и прочно вросший в землю корень питательных веществ, необходимых ему, чтобы порождать всё новые и новые стебли и листья.

Однако с сожалением приходится признать, что такое питание поставляем «экономическому человеку» мы сами. Мы обильно подкармливаем этот сорняк, и, пользуясь нашим стремлением к выигрышу, он всё эффективнее заражает наш островок свободной игры своими отростками. Конечно, это заявление необходимо разъяснить. Попробуем сделать это, ответив на два вопроса.

Во-первых: что, собственно, делают люди, без конца выбрасывающие на рынок новые «игроподобные продукты», более или менее ловко инструментализирующие старые игры, чтобы заработать деньги? И, во-вторых, что движет теми, кто покупает такие игры и проводит за ними время?

Ни те, ни другие не пришли в этот мир, располагая такой внутренней установкой в готовом виде. Они выработали её, пока росли. Но как и почему это произошло?

Внутреннее состояние, то, что по-немецки мы называем «духовной позицией (Geisteshaltung)» или «твёрдой убеждённостью», «внутренним руководством к действию», а по-английски «mindset» — это нечто вроде навыка высшего порядка, определяющего мышление, чувства и поступки личности. От внутренней духовной позиции зависят наши ценности, что нам кажется важным, заботит нас. Она же определяет, какие цели мы преследуем в жизни. Ответственные за это нейронные сети и связи создаются в лобных зонах мозга и прочно там закрепляются. Они не носят врождённого характера, а вырабатываются в течение жизни под влиянием повторяющегося опыта, глубоко пережитого и понятийно освоенного.

Так как самый важный опыт мы приобретаем в отношениях с другими, важными для нас людьми, то именно этот опыт в первую очередь и влияет на то, как вырабатываются и закрепляются соответствующие паттерны поведения нервных клеток фронтальных отделов мозга, и, соответственно, определяет наше будущее поведение, мышление, чувства и поступки.

Важнейший с этой точки зрения опыт мы приобретаем очень рано, ещё в детстве: это опыт того, как видят, воспринимают и ценят тебя другие — или же наоборот, не видят, не воспринимают и не ценят. Мы об этом уже упоминали: конечно, речь идёт о том, чтобы знать, что тебя любят, воспринимать себя как субъекта, а не как объект чьих-то ожиданий или интересов, которого оценивают по меркам чужих требований и предписаний. Из этого опыта могут вырасти два различных внутренних состояния, два базовых образа поведения по отношению к самому себе и к другим. Уже в родительской семье, самое позднее — в детском саду, затем в школе и на стадии профессионального обучения каждый человек сталкивался с тем, что его воспринимают как объект и ведут себя по отношению к нему как к объекту.

И всем приходилось находить какой-то выход из этой мучительной ситуации. Многие просто учатся выворачивать её наизнанку и в самих себе развивают способность использовать других в своих интересах, для достижения собственных целей, и в дальнейшем не заботятся о том, каково им приходится. Не сегодня и не вчера появилась возможность далеко продвинуться, следуя таким путём: этой дорогой идут ловкие политики, хитрые медиа-персоны — создатели мнений, неразборчивые в средствах бизнесмены, в том числе многие, называющие себя разработчиками и продюсерами игр.

Все они стараются приобрести как можно больше власти, влияния, признания — и уж по крайней мере как можно больше заработать. Причина этого состоит в том, что в самих себе, в самом факте своего здесь-бытия они не способны найти меру собственной значимости. Такие люди, чтобы убедиться, что они и их здесь-бытие что-то значат, вынуждены обращаться вовне. Именно поэтому они нередко склонны утверждать, что «просто играют», в то время как их цель — выиграть. Они сильны в играх власти, но с подлинными играми их деятельность не имеет ничего общего.

В любом обществе число могущественных лиц, богатейших собственников и значительных постов ограничено. Поэтому попасть на эти посты или стать важными персонами, удовлетворив таким образом потребность быть значимыми, могут лишь немногие. Остальные сходят с дистанции как проигравшие или остаются далеко позади, чувствуя недовольство, растерянность и разочарование. Многие сдаются и теряют радость от обучения новому, впадают в уныние и бросают задуманное. Кто-то считает себя жертвой обстоятельств, кто-то покоряется тому, что называет судьбой. И все они несчастны, все ощущают себя незамеченными, непризнанными, недооцененными, обойдёнными. Такие люди теряют ощущение, что они — свободные и радостные первооткрыватели, творцы собственной судьбы. Они чувствуют себя не субъектами, а объектами манипуляций со стороны богатых, могущественных и успешных, которые ими помыкают, их используют. Не находя в мире того, что ищут, они готовы на всё, стоит лишь пообещать, что это даст им счастье.

Это называется, и не только в психологии, «эрзац-удовлетворением». Рекламщики хорошо знают, как использовать для увеличения продаж острую потребность привести мозг в состояние большей когерентности при помощи хотя бы кратковременного ощущения счастья. Ведь у кого не получается быть чем-то особенным, ценным и важным, тот может хотя бы иметь что-то особенное, ценное и важное. Так и продаются дорогие машины, смартфоны, ботинки, путешествия — и игры, или хотя бы входные билеты на те игры, что особенно хорошо разрекламированы. И чем больше тех, кто не находит искомого в жизни — тем больше спрос, тем больше продажи, тем выше прибыль.

Вот так функционирует homo oeconomicus: он живёт не только за счёт тех, кто в своих целях инструментализирует и коммерциализирует игру, но и за счёт тех, кто готов использовать такие «игры» как возможность позволить себе хоть каплю удовольствия и на какое-то время придать жизни видимость жизни — то есть за счёт тех, кто тоже инструментализирует игру, только в других целях.

Homo oeconomicus — настоящий предатель, разрушитель игры. Он навязывает игре свою логику соревнования и выигрыша. Ему важно одно: добиться выигрыша и забрать его без потерь. Что бы он ни делал, думает он только об одном: «Что мне с этого будет?» Страх выиграть слишком мало не даёт ему покоя и заставляет яростно гоняться за добычей, обманывая других. Вообще, с другими ему приходится бороться постоянно, а значит — нужно всё контролировать, чтобы не дай бог не вкралась ошибка. О проигрыше он не даже мысли не допускает. Тонкость в том, что внешне его иногда легко спутать с homo ludens. Ведь и играющий стремится выиграть, и он вступает в соперничество.

Однако разница огромна: когда друзья встречаются за карточным столом или затевают какую-нибудь социальную игру, то никто из них не думает о том, чтобы стать победителем, обобрать других и сорвать куш пожирнее. Они встречаются потому, что им хочется вместе поиграть. И как раз тот, кто думает при этом только о собственном выигрыше — тот и есть разрушитель игры, он играет нечестно. Тут-то и всплывает различие: homo oeconomicus гонится за выигрышем, а homo ludens хочет выиграть. Homo oeconomicus одно интересует: что прилипнет к рукам в результате его псевдоигры. Homo ludens хочет успешно сыграть, ему интересно проявить в игре свои лучшие качества и получить от неё удовольствие. Для него смысл в игре как таковой, в том, чтобы играть, — в то время как «человеку экономическому» сама по себе игра безразлична, его заботит только «навар». Соответственно, он не может себе позволить проиграть. Не то что «человек играющий». Он живёт в мире, в котором иногда и проиграть не страшно. Кто не умеет проигрывать — постепенно научится. Готовность к проигрышу накладывает на homo ludens отпечаток благородства.

Homo oeconomicus никогда не хочет «просто поиграть», для него игра — всегда средство достижения целей. Ему безразлично, из какой именно игры извлекать пользу или в какую игру заставить играть других, чтобы получить свою выгоду: пусть это будут игровые автоматы или компьютерная стрелялка, телешоу или, наконец, спорт — неважно.

Запуская в наши игры свои алчные руки, homo oeconomicus не признаёт никаких партнёров по игре. Состязание, в которое он вступает со всей страстью, для него не игра, а настоящая борьба, в которой любые средства хороши, чтобы обойти соперника. Ведь главное — выигрыш, а не игра! У «человека играющего» подход другой: он-то хочет играть, а для этого нужен противник. Без противника не сыграешь, значит, противник — это партнёр по игре. Потому и соревнование означает для homo ludens совсем не то, что для homo oeconomicus. Они пользуются одними и теми же терминами, но при этом имеют в виду совершенно разные вещи: один — весёлую игру, а другой — серьёзный бизнес.

Скажем так: homo ludens и homo oeconomicus внешне настолько похожи, что можно спутать. И в этом таится большая опасность. Ведь хитрый homo oeconomicus пользуется этим сходством для маскировки, чтобы ввести в мир игры свой нечистый дух и поставить игры себе на службу. И мы уже видели, каких больших успехов достигает он в этом. Он любит притворяться честным игроком, чтобы иметь повод протиснуться в мир игры, а потом использовать его по-своему.

«Человек экономический» вмешивается не только в игру, которая глубоко враждебна ему своей бесцельностью и самодостаточностью. Его вмешательство простирается прежде всего в область живого, даже если он сам этого не осознаёт. Там, куда он распространяет своё царство, он уничтожает пространства, в которых мы, люди, можем быть людьми. С каждым захваченным им уголком детской площадки мы теряем пространство для развития нашего потенциала. Он превращает в пустыню всё, до чего дотягивается. Где прежде зеленели цветущие луга и цвели сады, в которых можно было играть сколько душе угодно — с его появлением остаются мёртвые функциональные пространства. Homo oeconomicus умертвляет не только игру. С нею он умертвляет саму жизнь.

Разрушительное влияние homo oeconomicus на игру можно наблюдать, если обратить внимание на игры, что бушуют тем временем в центрах больших городов и на выездах из них: на азартные игры. В одном только в Берлине, по оценкам полицейского управления, с 2006 по 2013 год число игровых автоматов с денежным выигрышем увеличилось с 6500 до 11 500[57].

В масштабах Федеративной Республики только с 2006 по 2008 год число таких автоматов выросло больше чем на 10 % и достигло 225 000 штук, с тенденцией к дальнейшему росту. Экономическая составляющая этой экспансии внушает серьёзную тревогу. Об этом свидетельствует «Годовой отчёт комиссии по надзору за азартными играми в Федеральных землях»: «В 2014 году валовой объём рынка азартных игр в Германии составлял в целом 11 381,8 миллиона евро. Регулируемый рынок составляет 9636,3 миллиона евро, то есть 84,7 % общего объёма, а нерегулируемый (чёрный рынок) — 1745,5 миллиона, то есть 15,3 %. В сравнении с прошлым годом наблюдается рост в среднем на 178,1 миллиона евро (+1,6 %), причём объём регулируемого рынка возрос на 105,8 миллионов евро (1,1 %), а нерегулируемого — на 72,3 миллиона евро (4,3 %)»[58].

Ещё выше рост предложения азартных онлайн-игр: весной 2014 года Центр исследования азартных игр Университета Штутгарт — Гогенхейм сообщил, что объём нелегального предложения азартных игр в интернете по сравнению с 2012 годом резко вырос. Играющие «только в 2012 году и только при посещении онлайн-казино потратили от 5,9 до 8,9 млрд евро — почти вдвое больше, чем в 2006 году»[59].

Если мы посмотрим на залы игровых автоматов и на онлайн-казино, то ясно увидим: тех, кто их организует, игра не интересует вообще — только деньги. Тот, кто испытывает там свою удачу, тоже делает это ради игры в своё удовольствие, а для того, чтобы получить выигрыш. И то, и другое — это дело с надеждой на лёгкие и быстрые деньги, которая обычно не оправдывается. Обычно такие игроки — которые на самом деле игроками не являются — проигрываются в пух и прах. Они проигрываются, но что ещё хуже — заражаются опаснейшей болезнью: зависимостью от игры.

Особенно подвержены ей молодые мужчины. Они в большей степени, чем девушки и женщины, склонны искать опоры во внешнем: выигрыш в азартной игре связан для них с надеждами на признание и высокую оценку окружающих[60]. Репрезентативное исследование, проведённое в 2014 году Федеральным ведомством просвещения в сфере охраны здоровья, показывает, что «во всех возрастных группах опрошенные мужчины гораздо чаще принимают участие в азартных играх, тратят в этих играх гораздо больше денег и проявляют гораздо большую, надежду на выигрыш»[61], чем опрошенные женщины. Особой любовью со стороны молодых мужчин пользуются, согласно исследованию, игровые автоматы. В этой области учёные отмечают рост почти на 18 %: от 5,8 до 23,5 % опрошенных. Гораздо сильнее, чем среди женщин, распространена среди мужчин и болезненная зависимость от игры. Так, патологическим признано отношение к игре 1,31 % опрошенных мужчин, и лишь 0,31 % опрошенных женщин. Примерно так же обстоит дело с так называемым «проблемным отношением к игре»: доля мужчин с таким отношением достигает 1,16 %, а женщин — лишь 0,19 % опрошенных. Выраженная склонность к патологическому или проблемному отношению к игре отмечается у 9,2 % мужчин 18–20 лет во всех группах опрошенных, причём самый высокий показатель даёт зависимость от игровых автоматов (28,6 %), за которой следуют пристрастие к просмотру спортивных соревнований и к азартным онлайн-играм. В последнем случае доля не поддающихся учёту данных особенно велика. Согласно докладу Еврокомиссии, в Германии доля нерегулируемого рынка азартных игр в интернете составляет до 30 %; летом 2015 года это дало данному ведомству повод начать официальный обвинительный процесс в связи с «недостаточной защищённостью молодёжи и потребителей игр» в Германии[62].

Всё это хорошо показывает: опасность впасть в зависимость от игры подстерегает человека в первую очередь там, где игра инструментализируется и используется в чуждых ей целях — а в современном мире это по большей части означает, что её ставят на службу исключительно экономическим интересам. Посмотрим на казино: ясно, что весь игровой антураж там служит производству выигрыша, каковой, заметим в скобках, всегда достаётся самому владельцу казино или игровых автоматов.

И даже когда надежда на удачу наконец умирает, завсегдатаи залов игровых автоматов назло любой очевидности всё-таки верят, что сказочный выигрыш возможен. Это ведёт к тому, что многие — слишком многие — незаметно подсаживаются на игру, попадают от неё в зависимость. Псевдоигра, сулящая свободу и радость, оборачивается насилием и тюрьмой. Она превращается в полную противоположность настоящей доброй игры — точно в той мере, в какой заражена экономическим мышлением.

Однако то же самое касается и множества компьютерных игр, в которые играют не на деньги. Конечно, не стоит валить всё в одну кучу. Мир компьютерных и онлайн-игр столь велик и необозрим, что стоит воздержаться от любых скоропалительных обобщений. В цифровой Вселенной есть, без сомнения, чудесные игры, которые — если знать меру — могут способствовать развитию потенциала человека: это игры, участвуя в которых можно строить собственные миры (вспомнить только «Майнкрафт»), а также те, которые дают возможность использовать обширные игровые пространства, как например, Proteus. Но в мире онлайн-игр есть и масса сорняков. Их можно легко распознать: они изначально запрограммированы так, чтобы сразу сильно привязать к себе играющего, а в тяжёлых случаях приводят к зависимости.

Известно и документально подтверждено, что производители компьютерных игр побуждали программистов конструировать игры, чтобы от них невозможно было оторваться, чтобы они всё глубже затягивали в цифровой мир: ведь тогда человека легко отформатировать и сделать из него покорного покупателя. Джулиан Бём, один из авторов успешной компьютерной игры Kings Tale, позже совершивший побег из замкнутой касты королей компьютерных игр, не делает секрета из того, чем на самом деле занимаются производители этой «игры»: «Прежде всего мы хотели заработать деньги — и притом именно на игре. Чтобы игра приносила прибыль, мы встроили в неё систему, которая моментально вызывала у человека зависимость»[63].

При разработке этой компьютерной игры не пренебрегали ничем, что могло помочь покрепче привязать «игрока» к монитору, приковать его внимание и сделать игру интересной. У играющего есть масса возможностей вмешиваться в процесс игры, которые даже создают у него впечатление, что он-то и распоряжается событиями. Он переживает успех, получает вознаграждения за переход на следующий уровень. Многие подобные игры представляют собой соревнования, когда можно сражаться друг с другом или же суметь сформировать команду, которая будет играть против других команд, вступая с ними в прямую борьбу. Частенько речь идёт о том, чтобы восстать против неких грозящих существованию человечества «злых сил», победить или низложить их. В одиночку или вместе с другими игроки пытаются справиться с этими врагами и спасти мир.

Когда такое продаётся в виде компьютерной игры, многим будет просто невозможно отстраниться от происходящего и прийти в себя. Ведь это станет предательством, пропадут совместные усилия большой команды! Оторваться от игры очень трудно; каждому отдельному игроку становится настолько важно оставаться в игре, что по сравнению с этим меркнет и теряет значение всё остальное. Даже удовлетворение элементарных телесных потребностей, таких как питьё, еда и сон. В Корее нескольких таких игроков нашли перед монитором умершими от жажды и голода.

Стремительный прогресс компьютерной техники и цифровых технологий многократно расширил палитру возможностей привязать игрока к игре. Перед лицом страданий тех, кто впал в навязчивую зависимость, а также их близких, с разных сторон раздаются требования запрета таких игр. На этом настаивают многие представители медицины, в первую очередь психиатры и специалисты по лечению зависимостей. Родителям приходится строжайше контролировать то, как используют их дети цифровые устройства; школы выбиваются из сил, пытаясь повысить компетентность учащихся в обращении с гаджетами. Все эти меры давно назрели, особенно если вспомнить, какое бесчеловечное насилие господствует в экранном мире многих компьютерных игр. Хорошо, если бы запрет подобных игр мог привести к тому, что деструктивное мышление и поведение, жесткость и насилие не столь широко распространялись бы в нашем мире.

Однако вряд ли запретительными ограничительными и просветительскими мерами можно предотвратить распространение игромании, прежде всего — среди молодёжи. Чтобы объяснить, почему так, позвольте начать издалека. Так же, как в случае злоупотребления наркотиками, зависимость возникает не у всех, кто ходит в казино или сидит дома перед монитором. Многие время от времени пробуют то одно, то другое, и в зависимость при этом не впадают. Мы очень любим сваливать вину за возникновение привязанности на те инструменты, которые её вызвали: это простое и потому повсеместно распространённое объяснение. Однако это объяснение — ложное, оно отвлекает внимание от тех причин, которые в самом деле ответственны за возникновение у человека зависимости от наркотиков или игр.

Зависимыми становятся те, для кого переживаемое в наркотическом или игровом угаре приобретает особое значение, поскольку удовлетворяет некую потребность, которую они не могут удовлетворить во внешнем мире, в реальной жизни. Будет легче понять, что это за потребность, если мы представим себе, людей, которые становятся зависимыми, особенно — зависимыми от компьютерных игр. Что это за люди? — Скорее молодёжь, чем взрослые, скорее мужчины, чем женщины. Чего же до такой степени не хватает в нашем обществе подросткам и молодым мужчинам, что они ищут этого перед мониторами компьютеров, и находят — или по крайней мере находят некий эрзац?

Ответ прост, если попробовать поставить себя на место такого человека: он хочет быть замеченным, хочет признания, хочет что-то значить, за что-то бороться, проявить себя и оценить других, доказать, что в нём и в них «что-то есть!». Он стремится стать членом коллектива, команды, сообщества, ищет связи с другими, пробует быть одним из них. И ничего этого — как ему кажется — он не находит ни в школе, ни дома, разве что изредка в группе друзей, ещё реже среди однокурсников, и уж совсем редко — на рабочем месте.

Тот, кто в реальной жизни не находит того, чего ищет, в чём нуждается, с радостью хватает то, что ему предлагают, и готов согласиться на виртуальное и временное удовлетворение реальной потребности. Но такое удовлетворение всегда будет только временным, и к нему придётся прибегать снова и снова, до тех пор, пока не станешь от этого средства настолько зависимым, что тебе будет лучше в виртуальном мире компьютера, чем в твоей реальной жизни.

Таким образом, планы производителей игр имеют под собой очень надёжные основания. Пусть не всегда это сразу будет полноценная зависимость: всё равно, перед родителями стоят сегодня серьёзные проблемы. Многие утверждают, что их дети ни о чём не в состоянии думать, кроме своих компьютерных игр, что у них нет друзей, и их жизнь полностью определяется потерявшей всякие границы «игрой». А ведь именно это и требовалось тем, кто такую игру запустил. Джулиан Бём так раскрывает стратегию и сущность многих компьютерных игр: «Ещё одна фишка — это возможность быть всё время занятым. В трейлере пишем что-нибудь вроде „Игра без сна и без конца“. Ты всё время онлайн, вмешаться и совершить ход можно в любое время дня и ночи. Чем больше времени потратишь, тем лучше будешь играть. Цель в том, чтобы заставить людей проводить в игре как можно больше времени». Такая-то «игра» и задаёт жизненный ритм играющих.

Позже мы поговорим, почему именно потеря границ приводит к разрушению игры и она из источника радости становится разлагающим душу ядом. Для начала нужно достаточно твёрдо уяснить: перед нами несъедобный плод тотальной коммерциализации. Она сначала превращает игру в товар, в предмет потребления, а затем целенаправленно ведёт склонных к этому потребителей к зависимости — и всё это во имя прибыли.

Повторим ещё раз: это ложные, фальшивые игры. Это плохие игры, потому что они предают и разрушают Игру, и отнимают у людей здоровье. Игру разрушают, когда инструментализируют её, подгоняя под чуждые Игре цели. Она гибнет, когда подлинная потребность человека в игре, «тяга к игре», как называет это Шиллер, вроде бы признаётся, но только на словах, и удовлетворяется дешёвыми суррогатами. Так возникает почва для зависимости, и так игра, источник сил для развития человеческого потенциала, превращается в источник разъедающей душу патологии.

В инструментализации игр нет ничего нового. Попытки разрушить магию игры и приспособить её для других интересов предпринимались издревле. Классическим примером служат знаменитые гладиаторские игры в древнем Риме. Они — предположительно культового происхождения — во времена Империи мутировали из состязания профессиональных воинов, боровшихся не на жизнь, а на смерть, в политический инструмент в руках цезарей. Ведь с дней Августа проведение кровавых игр стало привилегией императора, которой он пользовался очень редко. Это ограничение, а также высочайшее возбуждение, которое вызывали поединки, послужили тому, что гладиаторские бои стали прекрасным способом обеспечить послушание нижних слоёв.

Лозунг panem et circenses — что можно перевести как «хлеба и зрелищ», но можно и как «хлеба и игрищ» — стал, по свидетельству римского сатирика Ювенала, орудием широкой программы пропаганды и развлечений, вследствие которой первоначально серьёзные и важные гладиаторские бои, представлявшие собой религиозный праздник смерти, полностью потеряли это качество и превратились в развлекательное зрелище кровавых поединков[64]. Римский учёный Марк Корнелий Фронто оставил характерное свидетельство об императоре Траяне, который превратил роскошные игры в персональный PR-инструмент, будучи убеждён, что «римский народ лучше всего держать в повиновении при помощи хлебных раздач и публичных представлений»[65]. Свидетельством того, до какой степени императорская пропаганда инструментализировала эти кровавые игры, по сию пору остаются величественные руины римского Колизея, в котором начиная с 80 года н. э. 50 000 зрителей занимали свои места, чтобы лицезреть не только бои гладиаторов, но и другие кровавые представления: от постановок морских битв до сражений с дикими зверями и массовых казней.

Так же дело обстоит и сегодня: власть имущие используют игры, чтобы утвердить своё могущество и усилить влияние. Приведём лишь один из множества примеров: как сообщила газета Times of Israel, в октябре 2015 года в Беэр Шеве, был открыт новый детский сад, и не просто какой-нибудь, а цифровой, высокотехнологичный детский сад[66]. В трёх его классах 100 пятилетних детей в на протяжении 300 учебных часов в год будут усиленно заниматься наукой и техникой. Для этого в распоряжение детей предоставляются специальные наборы «Лего»: они предназначены не для игр, а для того, чтобы собирать из них роботов. Как много ждут в Израиле от этого начинания, явствует из речи специально приехавшего на церемонию открытия садика министра образования Нафтали Беннетта: «Через несколько лет мы будем пожинать плоды этого проекта. Без сомнения, это позитивнейшим образом повлияет на жизнь детей, и от этого выиграет весь Израиль». Строительство и оборудование детского сада спонсировала транснациональная корпорация «Локхид-Мартин». Можно догадаться, какие интересы она преследует. Здесь уже и речи не идёт о свободной игре. Игра инструментализована до степени извращения. Ей задано конкретное направление, единственная колея, в которой ребёнок может проявлять свой потенциал. Может быть, так можно вырастить хороших военных инженеров, но свободную, креативную личность определенно не воспитаешь.

Таких примеров можно приводить множество, и все они свидетельствуют об одном: практика использования игры для достижения образовательных или воспитательных целей, диктуемых духом времени, распространена повсеместно. И, кажется, до сих пор никто не попытался отвергнуть это искушение. Ведь — будем честными — даже самые прогрессивные педагоги не откажутся сегодня от того, чтобы запрячь игру в свою упряжку. Да, в наших садиках и школах уже не говорят, как в XIX веке, о подготовке «настоящих солдат» или «послушных домохозяек», однако игра всё-таки обязана вписываться в пацифистские идеалы современной педагогики: ненасилие, равноправие, инклюзия и так далее. Всё это делается из лучших побуждений, и с моральной точки зрения, конечно, лучше агрессивных игр в войну и т. п., но в конечном счёте это такая же инструментализация игры, как и то, что совершенно под другим соусом творилось в наших школах 70 или 100 лет назад.

Хорошо было бы просто дать детям поиграть: вместо того, чтобы подгонять их игры под господствующие педагогические установки, предоставить им свободное пространство, которое необходимо для раскрытия их внутреннего потенциала.

В школе явственно просматривается та же тенденция. Ещё один из множества примеров: если где-то ученики начальной школы с удовольствием читают вслух или наизусть и охотно демонстрируют это искусство перед публикой, причём безо всяких конкурсов — последние лет 30 это великое событие, на которое нужно бежать покупать билеты. Ведь всё давно загнано в рамки конкурсов, которые сызмальства — причём «играючи», вы понимаете? — приучают мальчиков и девочек к тому, что жизнь — это рынок, вознаграждающий усердие, и что твой сосед — это не товарищ, которого ценишь просто потому, что он есть, а соперник, которого нужно обойти. Привычка к конкурентному мышлению исподволь протаптывает тропинку для «человека экономического», который своим духом заражает душу нашей школы, но прежде всего — загоняет в свою колею мышление и чувства детей, чьи игры быстро становятся соперниками. Теперь они видят смысл в том, чтобы утвердить себя за счёт «другого».

И это касается далеко не только школ и детских садов. То же самое творится там, где разрешают себе поиграть взрослые. Мы уже говорили о футболе и об игровых автоматах — повсюду, где игру превратили в зрелище. Наиболее распространённый вариант — превращение в состязание театра или игр на ловкость, всевозможные конкурсы и слэмы. Дух конкуренции, вольготно расположившийся в сфере экономики, пролез и в царство игры, разрушая её уже на стадии идеи. Ведь если игра на ловкость или представление происходят с целью победить конкурентов, они теряют саму логику игры, в соответствии с которой важно, что нечто проявляет себя в игре, а не кто лучше других проявит себя.

Мы ещё вернёмся к вопросу, почему именно этот путь ведёт к полному уничтожению игры. Пока достаточно констатировать: триумф homo oeconomicus нашёл своё наивысшее выражение в том, что в школе, на телевидении и вообще повсюду в социуме игра имеет шанс на признание только в том случае, если превращается в конкурс. Людей, которые просто играли бы вместе, можно встретить всё реже и реже.

Ни один из наших современников уже и понятия не имеет, чем был когда-то театр, и получить об этом какое-то представление можно, только если понаблюдать во время спектакля за детьми. Ведь дети не просто смотрят, им этого мало. Они не обсуждают происходящее на сцене, они в нём со-участвуют, как тот карапуз, что на спектакле «Гензель и Гретель» сжав зубы, торжествуя расправу, приговаривал: «Вот тебе, ведьма, вот тебе!» Именно так и должно быть. Театральное представление приглашает зрителей к со-участию в спектакле. Притяжение игры на сцене столь велико, что границы игровой площадки не служат ему преградой. Матч происходит не только на зелёной траве футбольного поля: фанаты на трибунах всем телом со-участвуют в нём, их трясёт от возбуждения. Точно так же и в цирке, когда зритель весь замирает, глядя на акробата, под самым куполом раскачивающегося на трапеции. Эту же динамику мы наблюдаем и на примере других игр: вспомним только, какие толпы собираются в парке Буэнос-Айреса вокруг шахматистов. Перенесёмся в Сеул — и увидим то же самое, только играют там не в шахматы, а в го. Зрители толпятся вокруг и играют вместе с игроками. Можно сказать, что зрители здесь гораздо больше, чем просто зрители: это со-игроки, которые связаны с процессом игры даже там, где, как в шахматах или го, они не носят шарфов или футболок в цвет формы любимой команды. Шахматист ставит шах, а руки дрожат у зрителя. Персонаж задыхается от ужаса, а холодным потом покрывается наблюдающий.

Мир игры невозможно замкнуть в рамках игровой площадки. Никто не в силах противостоять зову игры, он так же непреодолим, как гравитация. Если только… люди не разучились быть зрителями. Если только со-участие в зрелище не заменилось его потреблением. Там, где это случилось, люди больше не ропщут, когда на экране ведут на костёр ведьму. Никто в зале не ахает, когда падает раненый герой. А в зрительных залах наших городов уже, как правило, так и обстоит дело. Туда приходит этакая искушённая публика, давно отвыкшая сопереживать спектаклю, «играя» вместе с актёрами. Таких выкриков, свиста и топота, как во время премьеры «Разбойников» Шиллера, в наших театрах уже не услышишь, и особенно удивляться тут не приходится, ведь именно во времена Шиллера было открыто то, что философы называют «эстетическим рассмотрением», которое Кант в «Критике способности суждения» обозначил как «бескорыстное, незаинтересованное удовольствие».

В качестве архетипичной метафоры такого поведения современной публики Ганс Блюменберг предложил понятие «кораблекрушение в присутствии зрителя»[67], последним наглядным воплощением которого стал фильм Джеймса Кэмерона «Титаник». Что такое кораблекрушение в присутствии зрителя? — Зритель сидит в сухом тёплом кресле, и ему ничто не угрожает. Таким образом, будучи в полной безопасности, он может совершенно спокойно занять позицию «бескорыстного незаинтересованного удовольствия» и наслаждаться зрелищем. Происходящее на экране его совершенно не касается, потому что никак не влияет на его благополучие, и он может быть просто потребителем зрелища.

Сегодня, через 200 лет после Канта, позиция зрителя, который не со-участвует в игре, а только потребляет её как зрелище, стала стандартной. Все кинозрители, телезрители и посетители театров выучились ей и внутренне её усвоили. Ведь только она позволяет наслаждаться всеми этими сценами насилия и ужаса, более или менее абстрагируясь от них; иначе происходящее на экране или на сцене просто эмоционально расплющит зрителя. Зритель дрожит всем телом, получая желанную дозу адреналина, но при этом зрелище, разворачивающееся у него перед глазами, его, как потребителя, совершенно не касается. Он настолько вне игры, что, какой бы кошмар ни творился на экране, он может спокойно прихлёбывать пиво или набивать желудок попкорном, при этом беседуя с соседом. Игра больше не игра, она стала развлечением.

Потому-то и не слышно больше, чтобы кто-то рассказывал о посещении концертного зала так, как это ещё случалось в XIX веке, когда слушание симфонии или оперы могло стать великим, инициационным переживанием. Когда Джеймс Бонд расправляется с врагом человечества или Джедай вынимает свой лазерный меч, давление-то ещё подскакивает — но давно уже и речи нет о подлинном со-участии и со-переживании, как в античном театре. Да и как может быть иначе, ведь кто захочет по-настоящему включиться в происходящее на современных экранах, тот рискует получить серьёзные душевные и физические травмы. Те современные кинозрители, кто почувствительнее, прекрасно это знают: например, один из авторов этой книги, неделю не спавший после просмотра «Властелина колец».

Там, где какие бы то ни было представления начинают восприниматься эстетически — «незаинтересованно» в кантовском смысле — там зритель больше не со-играющий, он становится потребителем. Неважно, смотрит ли он детектив или мелодраму — холодное равнодушие не даёт ему отдаться происходящей игре. На стадионе, который благодаря фанатам ещё остаётся последним прибежищем архаичной культуры зрительства, потребителя игры сразу видно по налёту невозмутимости, с которой он спокойно следит за матчем; по возможности, он прячется за панорамным стеклом стерильно вымытой ВИП-ложи. Кто привык отчуждённо наблюдать за происходящим на сцене или на игровом поле, тот уже не в состоянии по-настоящему отдаться игре. Игра утратила своё воздействие на человека, она уже не втягивает его, не делает со-играющим. Потребитель не включается в игру, а врастает в кресло перед монитором. Но это не имеет ничего общего с живым духом игры. Он мёртв; ведь или ты играешь, или потребляешь. И то, и другое сразу не получится.

Потребление — без сомнения, одно из излюбленных занятий «человека экономического». Для него, подходящего ко всему на свете с меркой товарной стоимости, любая игра неизбежно становится потребительским товаром, интересным в конечном счёте лишь постольку, поскольку его можно продвинуть на рынке. Но ведь так можно поступать лишь с тем, что оставляет равнодушным. Наш современник не знает другого отношения к вещам, людям или играм этого мира, кроме отношений продавца или потребителя. Если игра — просто развлечение или зрелище, если никто больше не относится к ней как к игре, значит, не за горами то время, когда мы разучимся не только быть зрителями, но и играть. Потребление — смертельный яд для любой игры.

Однако мало-помалу все мы становимся потребителями.

И во многом это связано с тем, что мы всё больше воспринимаем мир через посредство средств массовой информации и гаджетов. Средний житель Германии потребляет различную информацию из телевизора, компьютера или гаджета 10 часов в день — десять часов! Больше всего времени он проводит перед телевизором (205 минут в день), за телевизором следуют радио (149 минут) и интернет (107 минут), причём последний показатель вырос с 2002 года на 350 %, как сообщает проведённое в 2012 году для телеканалов ProSieben и Sat.1 маркетинговым агентством SevenOne Media исследование использования электронной информации. «В общей сложности в 2012 году мы тратили на потребление информации из электронных средств на 16 процентов больше времени, чем десять лет назад», — комментирует эти цифры «Шпигель»[68]. Прирост обеспечен победоносным шествием смартфонов и планшетов. Согласно онлайн-исследованию, проведённому телеканалами ARD/ZDF средняя продолжительность времени, проводимого в интернете в 2015 году, когда в распоряжении потребителей появились смартфоны последнего поколения, составила уже 158 минут. Тенденция нарастает.

Как, должно быть, радуются производители гаджетов и хозяева СМИ — ведь чудо игры профанируется, и игровые площадки пустеют: футбол по телевизору — это совсем не то, что матч на стадионе. Трансляция из оперного театра — лишь слабое подобие спектакля. Сегодня мы, как правило, сидим перед монитором, то смотря развлекательные шоу по телевизору, то играя в компьютерные игры. Но сама ситуация «человек перед экраном» уже противоречит духу игры. Она способствует отчуждению от происходящего в реальной жизни. Куда легче убить, играя в шутер, чем выйдя на улицу. А эмоциональную связь и совместную игру куда легче разрушить, если взгляд человека сфокусирован на машине.

Как раз те игры, в которых предполагается выигрыш, легче всего находят своё место в мире, где господствует homo oeconomicus. Если процесс игры уже включает элемент соревнования, homo oeconomicus чувствует себя в своей тарелке; он с удовольствием разрешает такие игры, ведь они вполне адекватны задаче — так переформатировать мозг игрока и зрителя, чтобы он работал на интересы «экономического человека». Люди будут стремиться к выигрышу — в конкурсе, в конкуренции, просто при сравнении: «Я лучше, я круче, я прикольнее!» Такой подход очень хорошо вписывается в мир, где доминирует экономическое мышление, ведь он поощряет потребление: ещё и ещё, снова и снова. Главное, не останавливаться, главное — не позволять начаться настоящим играм, которые приносят бескорыстное удовольствие; во что бы то ни стало не допустить, чтобы дети целыми днями и целыми неделями играли всё в те же простые невинные игры, для которых достаточно двух-трёх примитивных игрушек.

Та глубокая наполненность, что содержится в самой простой игре, для homo oeconomicus нож острый: тот, кто играет самозабвенно, тот счастлив, и ему ничего не нужно. Кто счастлив и ничего не хочет — тот прекращает потреблять.

Поэтому homo oeconomicus самозабвенных игроков не любит. Не нужны ему и зрители, всерьёз увлечённые процессом игры. Он пытается превратить как игроков, так и зрителей в потребителей, играющих, чтобы получить выигрыш, который даст возможность поучаствовать в новых играх… Потом для развлечения им нужна ещё какая-нибудь игра, ну и так далее, и тому подобное.

Повсюду, где играют с целью получить выигрыш, игра скоро будет проиграна. Там, где играют, чтобы поразвлечься — дело кончится тем же. По этим колеям игра катится в мир, обусловленный экономическим мышлением, становится чуждой сама себе. И процесс отчуждения разворачивается всё шире. Чем больше мы втягиваемся в игры-конкурсы и в игры ради выигрыша, тем больше мы и за игры-то признаём только такие, в которых есть победители и побежденные, и тем быстрее теряем из поля зрения другие формы игр, такие, как игры на ловкость или театр. О культовых играх уже нечего и говорить.

Вместо бесконечного разнообразия видов и форм игр возникают игровые монокультуры. Они в лучшем случае могут способствовать формированию односторонних навыков и компетенций, например, стратегического мышления или когнитивного знания, как на викторине — то есть, таких, которые могут хорошо пригодиться в мире homo oeconomicus. Однако их односторонность всё-таки мешает подлинному развитию человеческого потенциала, который сам по себе — полная противоположность формированию узкого специалиста.

Тренируя всё время одну и ту же логику игры, вы получите виртуоза этой единственной игры, которому регулярная и интенсивная игровая практика помогла не проложить дорогу к творческому прорыву, а превратить в автобаны наезженные пути нейронных связей: тот, кто всё время играет только в шахматы, может решать проблемы только как шахматист.

И у того, кто всё время играет только в «Монополию», рано или поздно будет мозг настоящего манчестерского капиталиста. Но ни того, ни другого это не приведёт к подлинному внутреннему росту, в ходе которого расширялось бы пространство опыта, а мозг генерировал бы новые, никакими планами не предусмотренные перспективы.

Все те, кто хочет выехать на играх, тренируя определённые компетенции и навыки, рискуют попасть в шестерёнки этого механизма. Кто умеет им пользоваться, тот знает, как употребить игру по своему вкусу — или злоупотребить ею. При этом настоящую, творческую, живую игру он разрушает в любом случае. Он взращивает монокультуру там, где нужно насадить пышные леса разнообразнейших игр.

День игры — это день праздника, и каждая игра — это праздник цветущей жизни. Но в тот момент, когда homo oeconomicus провозгласит последнюю игровую площадку сферой своей хозяйственной деятельности, с этим цветением будет покончено и последний праздник превратится в рабочий день. Мир станет пустыней.

Но он не должен становиться пустыней. Ведь повсюду и всегда дети приходят в мир как существа ищущие. И вполне возможно, что в будущем мы сумеем лучше, чем раньше, не мешать им в их поиске, подталкивая туда, где, как нам кажется, можно найти готовые надёжные решения. Нужно только отдавать себе отчёт, насколько даже игры наши подвержены влиянию экономического мышления, и искать пути к тому, чтобы восстановить их изначальную сущность.

Поэтому сейчас самое время вспомнить о homo ludens и защитить его. Более того: пора активно противопоставить «человека играющего» «человеку экономическому», укрепить этот образ и дать ему необходимое питание. Мы видим в homo ludens колоссальный потенциал, благодаря которому он может разрушить безраздельное господство homo oeconomicus, стать ему сильным соперником и в созданной им пустыне начать взращивать новые оазисы жизни.

Призыв «Спасите игру» означает минимум две вещи. Во-первых, мы должны защитить наши игры, время и пространство игры от использования в чуждых целях и — в самых худших случаях — от надругательства. Во-вторых, нам надо быть начеку, чтобы сами игры не подверглись заражению. Эта опасность угрожает им там, где в игру вмешиваются экономические факторы, подчиняя её внутреннюю логику и динамику своему диктату. Так разрушается игра. И спасать её нужно прежде всего от этого.

Но как это сделать? Для начала стоит незамутнённым взором посмотреть на наши игры, чтобы найти и сформулировать несколько фундаментальных сущностных качеств, свойственных настоящей игре. В дальнейшем эти характеристики смогут служить в качестве критериев, помогающих определить, какие условия должны быть выполнены, чтобы игра действительно была игрой, и где нам нужно организовать противодействие, чтобы уберечь мир игры от проникновения чуждых и даже враждебных влияний, способных его повредить. Короче говоря: чтобы предотвратить разрушение игры, мы хотим сделать попытку сформулировать, в чём состоит её сущность.

Для этого в первой части главы мы разработаем три основных признака любой настоящей игры, а затем — выявим пять её архетипических форм. Во второй части мы рассмотрим, каким образом эти формы могут стать островками жизни в сегодняшнем мире, а также узнаем, что может этому помешать.

Спросим: что такое, в сущности, игра? Чем она выделяется среди всех других видов человеческой активности? До сих пор мы действовали так, будто нам известно, что такое игра. Теперь давайте докопаемся до сути. Для этого придётся обратиться к самым истокам: туда, где игра выступает во всей своей свежести, молодости и первозданной чистоте. Что вы скажете, если мы зайдём ненадолго в детскую?

Ну вот. Что мы здесь видим? Девочка играет с куклой. Одевает её, раздевает. Стелет ей постельку, укладывает, разговаривает с нею. Тумбочка — дом куклы, стул — сторожевая башня, коврик — остров. Главное — девочка разговаривает с куклой. Кукла для неё не предмет, а Ты[69]. Она представляет собой нечто «бесконечно большее, нежели орудие действия», говорит Ойген Финк, «большее, нежели просто вещь»[70]: она — Ты. И, освещённая светом этого Ты, детская превращается в кукольный мир. Всё в нём одушевлено, всё наполнено жизнью. Каждая игрушка превращается в Ты. Именно об этом писал Рильке в четвёртой Дунайской элегии:

Игры, объединяющие в себе различные свойства, всегда особенно привлекательны. Этот рецепт даёт нам в руки ключ к тайне современной культуры: к тому, что есть одна такая игра, которая объединяет людей со всех концов света, игра, от которой приходят в восторг и старые, и молодые, и мужчины, и женщины, и богатые, и бедные; игра, преодолевающая любые культурные и даже религиозные границы: футбол. Мы уже говорили о её выдающейся роли в современной культуре. Теперь обратимся к самой её мистерии.

По своему содержанию футбол в высшей степени обращён к «Ты»: это игра-встреча. В ней две команды играют друг с другом и друг против друга. Партнёры и соперники связаны теснейшим образом. За пределами игры они могут быть добрыми друзьями, но на поле им предстоит нелёгкая борьба. Перед матчем соперники пожимают друг другу руки, а по его окончании нередко обмениваются формой. Мы видим: границы игры обозначены здесь очень чётко: поле 100 на 86 метров, 90 минут игрового времени (к которому могут прибавиться дополнительное, добавленное время и одиннадцатиметровые удары). Правила игры просты и понятны, формой нельзя пренебречь. При этом пространство игровых возможностей бесконечно велико: в предстоящие 10 миллиардов лет ни один матч с его игровыми положениями не имеет шансов повториться. А это значит, что при наличии самых тесных ограничений игроки могут наслаждаться неслыханной свободой.

Футболист играет, руководствуясь только самой игрой.

В профессиональном футболе иногда бывает иначе, но и там это строго преследуется. Конечно, каждый стремится к победе. Не желай он выиграть, то стал бы нарушителем правил и предателем игры. Стремление к победе движет игрой и диктует ей свою логику. И пока игра идёт — только эта логика принимается во внимание. Стоит игроку во время игры вспомнить о выигрыше — например, о призе, который его ждёт, — и он как будто выбывает из игры. Хорошо играть он уже не сможет. Даже профи это знают: Филипп Ламм или Томас Мюллер играют потому, что любят и хотят играть. Так и становятся чемпионами мира…

На протяжении игры разыгрываются удивительные вещи: дело не только в том, кто победитель, а кто проигравший, нет, тут и трагедии, и комедии. Перед нашими глазами разворачивается всё счастье и вся боль того, что называется «быть человеком». На футбольном поле даже демоны становятся видимыми. По крайней мере, этим можно объяснить, почему Зинеддин Зидан во время финала Чемпионата мира — 2006 вдруг обернулся «козлом» и стал бодать своего соперника. Так или иначе, публике есть на что посмотреть. И при этом она непосредственно вовлечена в игру, зрители тоже играют вместе с футболистами. Болельщики, собираясь на стадион, даже форму надевают — по крайней мере те, что ходят не просто посмотреть, а участвовать, то есть настоящие фанаты.

Футбол — классическая игра-состязание. Но не только. Это ещё и игра-зрелище, азартная игра и игра на ловкость. Вспомните хотя бы Месси или Роналду, этих великих художников, выделывавших с мячом невероятные трюки: как они жонглировали им, как подрезали! Их искусство приводило фанатов в экстаз; с шестидесяти метров они забивали точно в угол. Хоть в цирке выступай. А это упоение игрой! То Ширер здесь, то Ширер там. Какие-то миллиметры решают, отскочит мяч от штанги или проскользнёт в ворота. Футбол непредсказуем. Бывает, комментатор скажет: команде повезло, но это незаслуженная победа. Только в игре такое возможно.

Однако хватит петь дифирамбы футболу. Ведь речь только о том, чтобы понять, почему именно эта игра пользуется такой несравненной популярностью, в чём секрет её привлекательности. Пример футбола очень поучителен: он показывает, чем притягивает игра, что она даёт увлечённому ею человеку. Кроме того, он объясняет, почему до сих пор, несмотря ни на что, футболу удалось сохранить свою чистую игровую природу. Будь это не так — он не привлекал бы миллионы.

Секрет неизменной популярности футбола — в том, что он объединяет в себе признаки разных классов игр, будь они по своей изначальной природе детскими или же культовыми. Определённо то же самое можно сказать и о хоккее и баскетболе, гандболе и бейсболе, которые не в меньшей степени завораживают своих поклонников блеском и шумом стадиона. Но как обстоит дело с другими играми?

В завершение этой главы хотелось бы вновь бросить взгляд на те семейства игр, которые мы рассматривали выше и спросить: каким образом можно поднять их ценность в нашем мире, враждебном игре, чтобы затем высказать конкретные предложения по спасению игры? Это будут субъективные предложения, исходящие из личного опыта и предпочтений авторов. Просим читателя быть снисходительным, если он не найдёт упоминания своей любимой игры. Просто мир игр слишком велик, чтобы один человек мог все их оценить по достоинству.

Казалось бы, в игры на ловкость играют только дети. Трудно представить взрослого, часами работающего над выполнением им же самим поставленной задачи только для того, чтобы развить свои моторные навыки. Скорее уж — привыкли мы полагать — взрослый посвятит себя ловкости в решении интеллектуальных задач и станет брать призы на викторинах. И тут мы попали пальцем в небо. Взрослые очень даже любят игры на ловкость и активно ими занимаются. Чтобы в этом убедиться, не нужно даже обращаться к телешоу, в ходе которых миллионы зрителей как зачарованные следят за игрой акробата или жонглёра. Нет, вполне достаточно в летний день выйти в парк и понаблюдать за людьми на лужайках. Вот папа играет с дочкой в мяч, стараясь не уронить его как можно дольше. Вот девушка упражняется в жонглировании: она не может скрыть удовольствия от того, что на нее смотрят двое парней. Подростки натянули между деревьев что-то вроде каната и под взрывы смеха пытаются ходить по нему. Игры на ловкость на каждом шагу: социальные игры; игры с неизвестным исходом; игры, способные держать в напряжении; игры, предоставляющие участникам широчайший простор для проверки своих сил и возможностей. Все это игровые пространства, на которых люди могут проявить что-то такое, чего, возможно, и сами пока о себе не знают.

В чём поупражняться — всегда найдётся. Наше тело — неисчерпаемый резервуар возможностей. Можно в зрелом возрасте поставить себе цель научиться жонглировать. Можно в 60 лет впервые отправиться на скалолазную стенку, и там, карабкаясь с камня на камень, пожонглировать самим собой. Это ни с чем не сравнимое удовольствие. Каждый мускул, о существовании которого вы и не подозревали раньше, и который громко заявит о себе на следующий день, будет упрекать вас в том, насколько мало вы раскрывали до сих пор двигательный потенциал вашего тела. Не случайно всякие «лазалки» растут в парках как грибы после дождя. Там можно научиться лазать по скалам и снарядам различной сложности, наслаждаясь при этом свободой подлинной игры.

В некоторых английских пабах до сих пор висят мишени для дротиков. Вот вам ещё одна прекрасная игра на ловкость! В дартс приятно поиграть и в пабе с компанией приятелей, и дома, в одиночку. Кое-где не мешало бы и на рабочих местах эти мишени повесить. Чтобы кинуть пару дротиков, много времени не нужно, а польза большая, учитывая, как быстро это упражнение помогает прийти в себя. Мысли отступают, голова освобождается: игра быстро возвращает человека в нормальное русло. Трудность только в том, чтобы не заиграться. К этому же семейству относится и гольф, а также кегельбан, особая прелесть которого в том, что он прекрасно сочетает в себе игру на ловкость и соревнование, а также в том, что в боулинг всегда играешь в компании друзей и зрителей.

Игры на ловкость, на развитие моторных навыков, очень важны для нас. Жонглируя или лазая, ловя мяч или балансируя на бревне, мы не замечаем, как проходит время. Во время таких игр мы находимся в состоянии полной сосредоточенности, полностью здесь и сейчас, нас оставляют тревоги, не заботят планы, ждут в сторонке наши обязанности, мы даже не придерживаемся никакой стратегии: игра поглощает целиком. И этого времени у нас никому не отнять.

Разумеется, есть и другие игры, в которых от нас тоже требуется ловкость: это интеллектуальные игры, разминка для серых клеток. Их царство простирается от судоку до легендарного кубика Рубика, прославившегося тем, что в восьмидесятые годы из-за него иногда в туалет нельзя было попасть: кто-то из домашних зашёл туда с кубиком в руках, сел — и время для него остановилось… Долго приходилось колотить в дверь, чтобы пробудить такого заколдованного родственника. Некоторые становились настоящими маньяками и не могли ни о чём думать, ничего делать, пока наконец каждая из сторон пресловутой игрушки не становилась одноцветной.

Этот пример хорошо показывает: подобные игры легко приводят к зависимости. Если не делить радость игры с партнёром и дать ей целиком себя затянуть, она может привести к изоляции и одиночеству. Есть пары, которые целыми днями только и делают, что разгадывают кроссворды или изощряются в решении судоку. (Хотя это уже отходит в прошлое, потому что сведения, что Судоку&C^o якобы способствуют профилактике болезни Альцгеймера, в результате проведённых исследований оказались не соответствующими действительности[93].)

Но такие игры ведут к потере контроля над временем, и в этом смысле они могут быть опасны. У них пропадает базовая функция совместной игры. Возможно, какое-то время они могут выступать в качестве «Ты», ставящего перед играющим некие задачи, но даже если так, эти задачи носят исключительно интеллектуально-логический характер. Трудно представить себе, что судоку, кубик Рубика, головоломка или кроссворд могут вызывать к себе такое же полноценное «Ты»-отношение, какое было у девочки к её кукле. В результате игры такого рода со временем легко превращаются в инструмент борьбы со скукой — и только. Тут-то и проявляют они в полной мере своё свойство вызывать зависимость. Играющий не в силах прекратить играть — и это фатальный исход. Ведь игра только тогда ведёт к свободе, если ей поставлены чёткие границы: как пространственные, так и временные.

Мы уже говорили о том, что такую опасность несут в себе как раз те игры на ловкость, которые в наше время пользуются наибольшей популярностью, а именно, компьютерные. Сеть переполнена играми для тренировки моторных качеств, такими, например, как игровая консоль Wii. Однако, как правило, они требуют от играющего не более чем повторения одних и тех же движений руками. Вовсе не одно и то же: балансируете ли вы всем телом, идя по канату, или при помощи движений по экрану смартфона помогаете избежать опасности виртуальному человечку. Как и интеллектуальная игра на сообразительность, компьютерная обладает внутренней тенденцией не к созданию связей, а, наоборот, к изоляции играющего. Даже в случае онлайн-игры с реальным партнёром такая игра не становится встречей, в которой партнёр (он нам, как правило, совершенно не знаком) предстаёт перед нами как Ты. Ведь реальным объектом, с которым мы встречаемся, играя, всё равно остаётся машина, даже если она выступает в качестве эрзаца пространства встречи между играющими партнёрами. Поэтому такой игре не хватает фундаментального качества встречи или совместности — а это означает, что их нельзя назвать играми в полном смысле слова.

Ведь они отказывают играющему именно в том, что с избытком дарит подлинная игра: в живом сообществе команды или партнёрства, во встрече между Я и Ты, между играющим и соперником, в связи между играющим и зрителем. Не случайно многие игры этого рода оставляют после себя не радость и подъём, а тоску и подавленность: они не то, чем могли бы быть.

И ведут они к тому, что человек не может стать тем, кем мог бы стать. То-то и плохо.

Почти само собой разумеется, что искусство театрального зрелища, игра-представление — это здорово. И к счастью, это искусство у нас в почёте. Не уменьшается число тех, кто ходит в театр и в оперу, на концерты и выступления современных танцоров или в музей, чтобы встретиться там с игрой художника, сконденсированной в камне или в красках. Но самое главное: люди по-прежнему сами поют и музицируют, ставят спектакли и танцуют, пишут картины и создают скульптуры. И это прекрасно.

Игры-зрелища тоже подвержены моде. Кто не слышал о празднествах поклонников «Властелина колец», где сотни участников в костюмах эльфов, гномов и орков с радостью вживаются в роли любимых героев. Конечно, это действо на любителя — не меньше, чем широко известные ролевые игры в сфере эротики, — однако и то, и другое свидетельствует о процветании игровой культуры в сфере зрелищ и/или ролевых игр. Отсюда можно сделать вывод, что по крайней мере в этой-то сфере не так уж многое нужно спасать. Увы, это самообман.

Зрелищные и ролевые игры подвергаются опасности с двух сторон сразу. С одной, в них самих заложена тенденция к установлению всё более и более жёстких правил, так что, в конце концов, играющему становится просто нечем дышать. Мы уже упоминали о том, что происходит, когда ремарки автора, указания режиссёра или дирижёра становятся до такой степени мелочными, что самому исполнителю остаётся лишь роль некоего органа или механизма, который и играть-то не может, а просто выполняет работу. Зрелище или спектакль становятся тогда безжизненными, лишёнными творческой искры и не радуют зрителя. А всё потому, что захлопнули свободное пространство игры. Любое представление живо не только тем, что ставится определённый тест, пьеса или сценарий, а ещё и тем, что исполнители могут, играя, выразить и проявить самих себя. Ведь они интерпретаторы, а не марионетки. Сколько хористов и оркестрантов потеряли радость от профессии и стали сомневаться в своём призвании, оттого что превратились именно в марионеток!

Другую опасность для зрелищных игр несёт в себе публика. Это опасность потребительства, и о ней у нас тоже уже шла речь. Потребитель находится вне игры. Он сидит в зале со сплетёнными на груди руками и думает: «Ну что ж, интересно», — а в конце вежливо аплодирует. Но он не участвует в игре, не включается в общее движение, он — представитель публики, разрушающей игру, публики, с прохладцей наблюдающей за зрелищем, поудобнее устроившись в креслах. Он отвергает участие во Встрече, пульсация игры его не касается. Потому-то, к сожалению, культурные события зачастую производят впечатление стерильности. Публика, отвергающая игру, лишает себя главного: возможности в процессе игры стать свидетелем неповторимого — уникального скрипичного вибрато, рождающегося прямо на глазах жеста актёра, резонанса между танцовщицей и её партнёром, улыбки певицы в ответ на овации — с его уникальными нюансами. Тот, кто приходит на представление как зритель, трепещет от одной возможности прикоснуться к этому — но тот, кто пришёл как потребитель, вряд ли. Он не смотрит вглубь. Скорее, он смотрит на часы.

Представление — неважно, театр ли это, танец, музыка или что-то ещё — являет всю свою силу и красоту лишь тому, кто играет сам. И наиболее полно тому, кто импровизирует, то есть одновременно избегает и опасности тупо уткнуться в партитуру, сценарий или в указания хореографа, и опасности поставить себя вне игры в качестве равнодушного потребителя. Тому, кто отдаётся игре и беззаботно доверяется ей. Игры-импровизации возможны в любом виде зрелищных искусств: есть импровизационный театр и импровизационный танец — но мы приведём музыкальный пример.

Игра проста. Двадцать человек садятся в круг: вот вам и площадка для игры. Время — 20 минут. Игрушки у каждого с собой: это собственное тело, а точнее, собственный голос. Правило гласит: каждый играющий издаёт те звуки, какие ему хочется издать. Запретов нет. Единственное предписание: прислушиваться к тем звукам, что исходят от партнёров по игре. Игра начинается с нескольких секунд тишины — и вот раздаётся первый звук. Как вы думаете, что из этого получится? Это невероятно, но возникает музыкальное произведение, произведение, которого никто не сочинял, которое рождается само по себе: вдох и выдох, внутрь и вовне, ввысь и вглубь — поистине прекрасная, свободная игра. Время летит, участники телом и душой погружены в звуки, которые они сами совместно вызывают к жизни.

В своём пении они совершенно свободны — и одновременно теснейшим образом связаны друг с другом. Они заставляют звучать что-то, доселе неслыханное, никогда прежде не звучавшее. Их импровизация есть совершенная игра — во всей своей полноте.

Где живут такие игры? Придётся ещё поискать. Не в концертном зале и не на сцене. Потому-то эта глава носит такое — возможно, странное — название: на семинаре. Теперь понятно, о каких семинарах речь: о семинарах по всевозможным импровизационным искусствам.

Азартные игры — дело тонкое. Из всех видов игры это самый ненадёжный. Такие игры чуть ли не сами просятся, чтобы их колонизировал дух коммерции. Ведь играть в них на деньги — это почти само собой разумеется. Стоит лишь начать — опомниться не успеешь, и окажется, что важен уже только выигрыш, а сама игра отошла на второй план. Так и теряют игровую свободу, которая главным образом в том и состоит, что играющий не старается извлечь выгоду и не преследует никакой цели, внешней по отношению к самой игре. Посетители казино находятся в напряжении, на них давит ожидание выигрыша или проигрыша. Они тревожатся, строят планы, делают расчёты: они работают, делают свой бизнес — если получается, но в любом случае они стремятся к выигрышу. Поэтому, в сущности, они находятся вне игры, только делая вид, что играют, и тем самым подвергают себя опасности попасть от игры в зависимость.

Если же, наблюдая за игрой, мы видим, что вся обстановка соответствует критериям настоящей, аутентичной игры — значит, здесь случай иной. Однако игровой стол в казино — не для всех. Да и к рулетке не всякий подойдёт: ведь по-настоящему играть в неё можно, только имея в кармане столько денег, чтобы назавтра было неважно, выиграл ты сегодня или проиграл.

Потому обратим внимание на другие игры, те, что всем доступны и пользуются неизменной популярностью: на карточные игры. Большую их часть нельзя назвать просто азартными играми в чистом виде, поскольку они требуют от играющих большого мастерства и стратегического мышления. Однако им присущ и компонент удачи, везения: начать хотя бы с того, что в начале игры карты тасуются, а затем раздаются, и то, какие карты окажутся у вас в руках, зависит от удачи — или от случая. Таким образом, игра случая определяет начальную конфигурацию карточной игры. И самое интересное заключается в том, как играющие начинают в этой ситуации действовать. У них есть тысячи возможностей — и тысячи правил, определяющих эти возможности: правил игры в подкидного дурака, в очко, в бридж, в покер, в преферанс и так далее.

Сами по себе карточные игры — это настоящие игры, хотя они и не застрахованы от того, что в них начнут играть на деньги. Этим путём дух выгоды порабощает даже лучшие игры. Однако во все эти игры — кроме, возможно, покера — можно играть и без денежных ставок, сохраняя чистоту игры. Вот тогда они, будучи чудесной смесью азартных игр, игр на ловкость, и состязательных игр, и проявят всю свою волшебную силу. Причём здесь нельзя забывать и об аспекте зрелищности, ведь мы не просто можем угадать, кому везёт, а кто проигрывает. За карточным столом человек иногда раскрывается с совсем неожиданной стороны — как в хорошем смысле, так и в плохом…

Есть карточная игра, в которой удача играет решающую роль: это пасьянс. Вы тасуете карты, а потом раскладываете их по определённым правилам: часть карт рубашкой вниз, часть — вверх. Затем ваша задача заключается в том, чтобы — вновь по определённым правилам — открывать и перекладывать карты, пока пасьянс не «сойдётся», причём он может и не сойтись. Как правило, пасьянс раскладывают в одиночку; один их них так и называется, Solitaire, то есть «одиночка», солитер. Но есть разновидности пасьянса, в которых свою удачу испытывают два игрока одновременно. К ним относится пасьянс «Симпатия». Смысл его заключается в том, что игроки по очереди выкладывают и открывают свои карты. Особый шарм этой игры в том, что, если пасьянс сходится, игрокам не просто улыбается удача — они симпатичны друг другу: вот вам и оракул, следить за предсказаниями которого никому не надоест. Ведь, во-первых, мало что так интересно человеку, как узнать, вызывает ли он симпатию, а во-вторых, пространство игровой свободы в данном случае так широко и исход игры столь непредсказуем, что играющие, раскладывая пасьянс, чувствуют себя свободными. Хотя на самом деле они всецело зависят от того, повезло им или не повезло, когда тасовали карты. Это игра на удачу в чистом виде, удовлетворяющая всем нашим критериям: она создаёт между играющими ситуацию встречи, открывает им пространство возможностей, не имеет внешних целей и даёт чему-то проявиться — так или иначе.

Состязательные игры пользуются дурной репутацией. В первую очередь — среди педагогов и приверженцев «ненасильственной коммуникации». Под подозрение попадает сама логика игры: она с неизбежностью генерирует победителей и проигравших.

А это кое-где считается аморальным или, по крайней мере, чем-то, от чего нужно уберечь детишек. Но дети-то как раз любят состязания, и мальчики, возможно, больше, чем девочки. Вам не доводилось видеть, с каким восторгом дети на дне рождения участвуют в каком-нибудь забеге в мешках? Конечно, бывает, что проигравшие ревут, а по ходу игры может даже вспыхнуть потасовка. Но кто сказал, что это плохо? Не лучше ли слёзы и гнев, чем холодное равнодушие: ненасильственное, безучастное, безжизненное и бесчувственное? Вам, конечно, уже ясно, к чему мы тут клоним: да, нам нравятся игры — состязания. Мы считаем, что они тоже достойны защиты и спасения; и по возможности их следует защищать как раз от поползновений тех, кто, руководствуясь вроде бы добрыми намерениями, отнюдь не всегда делает добро.

Мир соревновательных игр огромен. Он простирается от шахматной доски до футбольного поля, от боксёрского ринга до автодрома, от «казаков-разбойников» до нардов, от теннисного корта до фехтовальной дорожки. Почти все подобные соревнования соединяют в себе различные виды игры, представляя собой сочетания игр на удачу, на ловкость, состязаний и зрелищ. Это связано ещё и с тем, что, правильно подобрав контекст, можно превратить в состязание почти любую игру. На телешоу America got talents соревнуются акробаты и жонглёры, на «Евровидении» — певцы, на чемпионате Европы по бриджу — мастера карточной игры. Мы уже видели, что в нашем мире, пропитанном экономическим мышлением, само собой напрашивается искушение импортировать логику соревновательных игр в другие их виды.

Проще всего найти подлинные соревновательные игры в мире спорта: к ним относятся бокс и фехтование, борьба и дзюдо, и так далее — хотя в каждой из них есть и черты игр на ловкость. Другое дело — такие архаические формы соревновательных игр, как перетягивание каната или армрестлинг. Тут уж состязание в чистом виде. Шахматы — тоже чисто соревновательная игра. Сейчас уже невозможно проследить, каким образом они выросли из древних военных игр, в которых свои войска в бой вели командиры. Доска становится полем битвы, и игра выявляет победителя. Тут уж нет места везению, как в нардах, или в «Монополии», или в других играх с кубиком. Набор строжайших правил позволяет создавать необозримое число игровых комбинаций, и благодаря этому игра никогда не теряет своей соли. Партнёр — это, без сомнения, противник, однако оба игрока теснейшим образом связаны. Шахматы — игра в подлинном смысле слова. Прежде всего, когда идёт партия между двумя живыми игроками, когда происходит встреча двух Ты — а не игра с компьютером. Особенно интересно, когда турнир идёт в общественном месте — как, например, в Аргентине, где местом шахматных баталий служит парк и вокруг каждой доски собираются под открытым небом дюжины зрителей.

Однако и любая простейшая настольная игра на кухне после ужина заслуживает всяческого почтения. Ведь если даже не все эти игры так уж остроумны и оригинальны, главное — они собирают всю семью, открывают пространство свободы, помогают забыть насущные заботы и сбросить груз инструментального мышления, позволяют проявить эмоции, которые в повседневной жизни часто остаются подавленными. Да и просто доставляют радость — неважно, выиграешь ты или проиграешь. Нельзя допустить, чтобы эти островки подлинной жизни исчезли. Напротив: их надо использовать как стволовые клетки, и вырастить из них новую культуру игры — заповедник для homo ludens, где он будет набираться сил, чтобы суметь противостоять тотальному закабалению жизни со стороны «человека экономического».

Ещё не поздно. Их ещё много, этих островков настоящей жизни, на которых в нашем насквозь заорганизованном мире человек может встретить человека и улыбнуться ему, когда они оба охвачены волшебством бесцельной игры. И ведь мы видели, что даже в катастрофических условиях нашего времени люди снова и снова создают такие островки. Возможно, игра сродни Любви: вечно под угрозой разрушения, она остаётся непоколебимой; возрождается с каждым новым поколением в своей прежней чистоте. Бывает, её низводят до ужасного состояния — но она вновь пышно расцветает и очаровывает нас своим колдовством, и вот человек снова и снова пытается раскрыть её тайну. Поэты и мудрецы учат нас, что если мы хотим почтить Любовь, то должны ухаживать за нею, как за нежным растением, щедро давая ей всё необходимое для развития и защищая от грубых быстрорастущих сорняков, которые её так и норовят задавить. Чтобы любовь могла расцвести, нужна культура любви — и больше ничего. Так же обстоит дело и с игрой.

Рождаясь на свет, мы приносим с собою и способность к любви, и радость открытия, совершаемого в игре. Каждый ребёнок хочет ощущать связь с родителями, хочет, чтобы они принимали его таким, каков он есть, хочет быть любимым. И только если две эти базовые потребности удовлетворены, он пускается в путь. Тогда в ребёнке пробуждаются радость открытия и наслаждения созданием новых форм, он с головой уходит в игру — и начинает открывать мир: сам, спонтанно, из самого себя, играя. И с каждым новым открытием он немножко растёт над собой, учится новому, овладевает навыками и умениями, кладёт новый камень в основание своего, пока ещё небольшого и защищённого личного мира, ощущает, как всё лучше и лучше осваивается в этом мире, и как с каждым днём может выбираться всё дальше в прекрасный Большой Мир. Это путь постепенного становления человеческой самостоятельности, а значит, и свободы. На этом пути у каждого ребёнка складывается ощущение, что он может на что-то влиять, может что-то узнать и что-то создать. Он ощущает себя не объектом, с которым как-то поступают, но субъектом, который в состоянии хотя бы что-то сделать и чему-то научиться — а со временем сумеет и гораздо больше. И всё это происходит само собой, но только пока и поскольку у ребёнка есть прочная и надёжная связь с его близкими взрослыми, если он чувствует их защиту, заботу и любовь.

В будущем такие дети будут чувствовать себя удовлетворёнными, довольными своей жизнью; весь мир будет для них огромной игровой площадкой, и они никогда не откажутся от свободной и беззаботной игры. Если только им не придётся пережить и осознать, что для мамы, папы или другого близкого взрослого они служат объектом: объектом ожиданий, оценок, измерений, сравнений или других «образовательных мероприятий». Тогда ребёнок уже не сможет чувствовать, что его любят и принимают как личность во всём её своеобразии. И это приведёт его мозг, его нейронные сети, до сей поры так гармонично развивавшиеся, все формировавшиеся во взаимодействии нейронные паттерны в состояние полнейшего диссонанса. Насколько до сих пор всё складывалось гармонично, насколько все части соответствовали друг другу и целому — настолько теперь всё придёт в состояние дисгармонии и хаоса. Перед ребёнком встанет проблема, которую он сам разрешить будет не в состоянии, но с которой придётся справляться, чтобы отступила порождённая этим состоянием боль. Ни один ребёнок не сможет в таких условиях и дальше познавать мир играя.

Каждый ребёнок нуждается в живой, лицом к лицу, встрече с Другим, с важным для него человеком. Форму отношений, наиболее благоприятную для такой встречи, мы называем «любовью», и она теснейшим образом связана с тем, что мы назвали радостью игры: ведь те острова жизни и свободы, которые мы, играя, продолжаем открывать уже взрослыми, нередко встают на нашем горизонте как острова любви.

Теперь, когда мы выявили фундаментальные свойства подлинной игры, мы знаем, при помощи какой рулетки можно так разметить игровую площадку, чтобы сорняки не задушили наши островки свободы. Нам нужна игровая культура: культура жизни как искусства игры.

Такая культура жизни как искусства игры — это больше, чем просто архипелаг островов живой игровой свободы. Это и не просто участие в одной из тех прекрасных игр, о которых шла речь в предыдущих главах. Скорее, речь о фундаментальном отношении к жизни как к игре, о том, чтобы заботливо взращивать качества, внутренне присущие настоящим играм. Это свободное взаимодействие, при котором никто никого не превращает в средство или инструмент, никто не руководствуется стратегией или расчётом, инструментальным рассудком, меряющим всё по своей мерке эффективности, продуктивности, прибыльности, функциональности. Речь идёт о такой жизненной позиции, когда ты боишься вступить в новую игру, когда открыт для новых горизонтов и неясных перспектив, о позиции, придающей смелости, чтобы вступить в творческое содружество или найти необычное решение. И вовсе не только там, где происходит игра в узком смысле этого слова, но и в областях жизни, на первый взгляд, далёких от игры. Другими словами, речь идёт о расширении сферы игры: из детской комнаты она должна выйти в широкий мир, из детства — в жизнь зрелых людей. Чеканную формулировку нашёл Фридрих Ницше: «Зрелость мужа: вновь обрести серьёзность там, где находил её ребёнком — в игре»[94].

У Ницше мы уже находили идею игрового искусства жизни. Хотя и в несколько иной форме, встречалась она и у Платона, которой советовал своим читателям проводить личную и общественную жизнь как череду прекрасных игр. Нечто подобное имел в виду и Фридрих Шиллер, когда в своих «Письмах об эстетическом воспитании человека» разворачивал программу становления человека посредством игры. Ведь — переиначим Шиллера — человек лишь тогда становится человеком, когда играет.

Вспомним, что Шиллер свою программу эстетического воспитания изложил в качестве своего рода социальной терапии. Она была адресована той действительности, за фасадом которой его просветлённый дух уже отчётливо различал черты новой эпохи, чей патологический характер виден сейчас всем и каждому. Эпохи, когда мышление и поступки людей определяются исключительно стремлением к прибыли. Шиллер ясно видел, как исподволь наступает та тирания инструментального рассудка, расцвет которой мы застали сегодня: «Польза является великим кумиром времени, которому должны служить все силы и покоряться все дарования»[95], — замечал он. Столь же ясно видел он характерный «эгоизм» человека Нового времени, уже несущего на себе печать экономического мышления; эгоизм, приводящий к эрозии человеческих отношений и связей, утрату эмпатии и деградацию эмоционального интеллекта: «Сердце светского человека сохнет в гордом самодовольстве, между тем как грубому человеку природы еще доступна симпатия, и каждый словно стремится спасти только свои жалкие пожитки из разоренного пылающего города. Думают, что только при полном отречении от чувствительности можно избегнуть ее заблуждений, и насмешки, которые часто целительно бичуют мечтателя, так же мало щадят благороднейшее чувство, выставляя его на поругание»[96].

Но и этого мало. Шиллер предвидел: свободное совместное развитие творческого потенциала станет невозможным вследствие того, что мир труда будет подчинён функциональности, а профессии будут всё больше дробиться и специализироваться: «Вечно прикованный к отдельному малому обломку целого, человек сам становится обломком; слыша вечно однообразный шум колеса, которое он приводит в движение, человек не способен развить гармонию своего существа, и, вместо того чтобы выразить человечность своей природы, он становится лишь отпечатком своего занятия, своей науки»[97].

Шиллер даже диагностировал утрату «человеком экономическим» связи с реальностью при одновременной тенденции переделывать весь мир по собственной мерке: «Дух практической деятельности, ограниченный однообразным кругом объектов, а в нем еще более ограниченный формулами, должен был потерять из виду свободное целое и оскудеть вместе со своей сферою. Подобно тому как дух умозрения подвержен искушению придать действительности формы мыслимого и субъективным условиям своей способности представления — значение конститутивных законов бытия предметов, так дух практики кидается в противоположную крайность, то есть оценивает всякий опыт по одному лишь отрывку опыта и стремится приспособить правила своей деятельности ко всякой деятельности без различия»[98].

Как всё это до дрожи узнаваемо сейчас, в начале XXI века! Тем более стоит нам прислушаться к доброму совету, который даёт Шиллер, описывая те целительные средства, при помощи которых он желал бы вернуть к Любви современное общество, вступившее на путь патологического развития под влиянием экономического разума: Красота и Игра — вот два столпа, на которых он хочет утвердить не только «всё здание эстетического искусства», но и «трудное пока искусство жизни»[99], ибо, как он выражается «к свободе человек обращается через красоту»[100]. Итак, вот искусство жизни как игры: терапия от несвободы, от одиночества, от упрощённой поверхностности, от потери настоящего чувства жизни — а ведь все эти симптомы нарастают прямо у нас на глазах. Спросим себя: можно ли в условиях нашего времени практиковать такое жизненное искусство, чтобы в нём серьёзность жизни встречалась с лёгкостью и светлой серьёзностью игры.

Прежде чем излагать наши предположения относительно этой культуры игрового отношения к жизни и того, каким образом можно было бы осуществить её на практике, скажем несколько слов, дабы предотвратить возможные недоразумения. Мы уже касались этой темы, когда во второй главе анализировали понимание игры Фридрихом Ницше. Тогда обнаружилось, что, хотя Ницше ставит игру в центр возвещаемого им искусства жизни, он при этом и отчуждается от неё. Ведь в своей игре описываемый Ницше маэстро искусства жизни поглощён только самим собой; он хочет продемонстрировать себя миру и утвердиться в нём. Игры, из которых состоит ницшеанское искусство жизни — это в конечном счёте игры власти, и приводит их в движение импульс самоутверждения. Такой игре во власть не хватает игрового взаимодействия: партнёр — личность которого необходима для настоящей, честной и свободной игры — превращается почти в игрушку. Ницшеанское искусство игры при ближайшем рассмотрении гораздо больше похоже не на искусство и не на игру, а на технику или методику. Оно легко может превратиться в технику самообладания или самосовершенствования. Никак не скажешь, что оно свободно от инструментального мышления. Напротив, оно подталкивает к тому, чтобы учиться ставить других себе на службу, подчинять своей воле.

Поэтому сам технически-инструментальный характер воздвигаемой Ницше конструкции препятствует восприятию её как возможной парадигмы той культуры игрового отношения к жизни, которую мы здесь предлагаем. То же самое можно сказать и о некоторых идеях современной философии жизни как искусства, например, о предложениях философа Вильгельма Шмидта. Когда он помещает в центр своего философского искусства жизни «экзистенциальный императив», звучащий: «создавай свою жизнь так, чтобы она была достойной»[101], то в этом слышен не голос homo ludens, а дух homo faber. Ибо играющий человек никакой не строитель и не создатель собственной жизни. Он вовсе не тот, кто занят, как выражается Шмидт, «само-деланием для себя прекрасной жизни»[102]. Вместо этого он просто верит, что именно тогда «достоин», когда погружается в игру, когда играет с кем-то другим. Он знает, что именно в игре становится тем, кем может быть, и что его жизнь не становится прекрасной в результате самостоятельно выработанного мастерства, нет, красота жизни не результат — это плод подлинной игры с другими партнёрами.

Игровое искусство жизни, сообразное современности и достойное будущего — это ни в коем случае не техника самореализации и не методика владения собой, помогающая поигрывать с другими «в их игры». Напротив: это готовность к риску вступить в серьёзнейшую игру — жизнь, чтобы в совместной игре с миром и в игровом взаимодействии с другими радоваться её великолепию, ценности и достоинству.

Чем отличается искусство от техники? Искусство не про-изводит, а про-являет. И кто владеет каким-либо искусством, тот знает: то, что проявляется в искусстве, невозможно взять силой или умением. Опыт говорит, что творческий процесс — это всегда рискованное путешествие, исход которого непредсказуем. «Работу», которая является результатом этого процесса, нужно не столько «выполнить», сколько отыскать и открыть. Она постепенно проступает, её нужно обыграть, раскрыть в игре.

И дело тут вовсе не в профессиональном мастерстве художника, который своим мастерством не более в состоянии повлиять на исход творческого процесса, чем играющий — на исход игры. Как пишет Ганс Георг Гадамер, много трудившийся над вопросом о взаимосвязи искусства и игры, «в игровом представлении выявляется то, что есть. Оно извлекает из глубины и выносит на свет то, что иначе постоянно сокрыто»[103].

По этой причине создатели произведений искусства всегда привязаны к тому, что должно проявиться в их работе. Они принимают исходящий от этого «чего-то» вызов. И то, что они создают, служит ответом на этот вызов. Пример: поэта глубоко трогает весенняя ночь. Настроение этой ночи обращается к нему с побуждением, выдвигает перед ним требование. Под их влиянием он берёт карандаш и блокнот и пишет несколько строчек, которыми он даёт ответ тому, что к нему обращается. В этом смысле его искусство можно назвать как требовательным, так и претенциозным — как и любое настоящее искусство. Вместе с тем оно ответственно, поскольку поэт ощущает свою ответственность за то, чтобы своей поэзией дать ответ тому, что обращается к нему с требованием. Одним словом, его поэтическое творчество — это диалогическое событие, игра, разыгрывающаяся между поэтом и тем аспектом действительности, который он выражает в слове. То же самое происходит с художником, дающим ответ при помощи красок и форм, или с музыкантом, который отвечает на то, что глубоко его трогает, своими сочинениями. Обобщая, можно сказать: искусство — это совместная игра, в процессе которой проявляется нечто. И это не продукт, не запланированный output производительного процесса, не достигнутая цель инструментального действия. Оно совсем иного рода. Но что же это?

Гадамер называет такой продукт, результат художественной игры, «формой», или «образованием» (Gebilde): это нечто своеобразное, в чём игра «полностью высказывает себя в единстве своего процесса»[104]. Но высказывание произведения искусства не монолог, в котором художник (или художник/творец собственной жизни) производит и продвигает свой продукт. Скорее, это диалогическое событие, общение, в процессе которого художник и произведение вступают в игру друг с другом, так что ход за ходом, мазок за мазком, предложение за предложением постепенно проявляется нечто, исполненное смысла и достойное бытия. Художника делает художником не тот факт, что он производит некий продукт, на который может сослаться как на свидетельство своего профессионализма, а то, что он способен вступить в творческую игру со своим произведением, и играть до тех пор, пока на свет не явится нечто существенное. В случае с поэтом это можно описать так: он переживает наяву неповторимое вечернее настроение. Он подвергается его воздействию и подбирает подходящие для его выражения слова. Он и так, и эдак попробует, то сотрёт, то зачеркнёт, то переправит, вновь и вновь смотрит, что получается, он старается уловить настроение. Так он и колеблется то туда, то сюда, пока не наступает магический момент понимания: вот оно! В это мгновение он находит свою игру, и то, что захотело или должно было проявиться посредством его слов, находит выражение в речи. Поэтическая игра сыграна — и сыграна удачно. Теперь в слове выражено нечто такое, что никогда не нашло бы словесного выражения, если бы не игра поэта. Художник вступил в игру с настроением весеннего вечера, при этом образовалось прекрасное стихотворение — форма, сложившаяся в процессе игры поэта, слова и того вечернего настроения, которое, как живое Ты, говорило с творцом.

Но что же образуется, что возникает в той творческой игре, которую мы называем искусством жизни? Так ведь это мы сами. Как художники жизни, мы располагаем игровым пространством и игровым временем, которые делим с другими. Мы показываем себя, но не в смысле самодемонстрации (это было бы как раз технически-инструментальным пониманием искусства жизни в духе Ницше). Мы проявляем себя, в игровом взаимодействии делясь с другими тем «образованием», той «формой», которая и есть мы сами, или, выражаясь точнее, когда мы в игровом взаимодействии вообще становимся «формами», когда оживает наш образ, — а ведь «живыми образами» называл Шиллер прекрасные произведения искусства.

В первую очередь в этом многостороннем диалоге, в игровом взаимодействии искусства жизни выявляется, кто есть мы сами. Не в нашей воле, не в наших фантазиях, а в том, как нам удаётся развивать и проявлять себя. В творческом сотрудничестве, в совместной игре, в диалогическом взаимодействии, когда не делаем партнёров инструментами для достижения наших целей, не соперничаем с ними как с конкурентами, а безоглядно раскрываемся перед ними и признаём в них равных творческих партнёров — тогда только мы и становимся теми, кем могли бы стать.

Таким образом, когда мы предлагаем культуру игрового искусства жизни, то серьёзно относимся к словам Мартина Бубера, что человек в подлинном смысле — это всегда «Ты к Я»[105], а также к той его мысли, что в диалогическом пространстве «межчеловеческого» происходит то, «смысл чего заключается не в одном из обоих партнёров, и не в них вместе, а только в этой их плотной живой телесной совместной игре, в этом их „между“»[106]. Такое «между» открывается в игре искусства, о которой Гадамер с полным основанием говорит: «Игра искусства — это скорее зеркало, на протяжении тысячелетий вновь и вновь возникающее перед нами. В нём мы видим себя — часто в довольно неожиданном или чуждом виде — такими, какие мы есть, какими мы можем быть, что мы собой представляем»[107] (пер. А. В. Явецкого). Подобное можно сказать и об игре искусства жизни.

Самое удивительное при этом, что отдельные художники — игроки искусства жизни — не просто свободно развивают свой потенциал и могут проявить свою сущность, но делают это в полном осознании своей внутренней взаимосвязи друг с другом. Творцы, работающие в области искусства жизни как игры, тянутся друг к другу. Когда они вступают в совместную игру, дух братства витает между ними. А всё потому, что искусство жизни как игры, о котором мы ведём здесь речь, это не личное дело каждого — это социальное движение. Оно укрепляет чувство сопричастности. Оно связывает воедино. Когда мы овладеваем искусством диалога, свободного от расчётов и калькуляций, свободного от погони за выгодой и от стремления к цели, свободного от всяческих «что я буду с этого иметь?» и «что мне это даст?» — тогда мы обретаем Родину, и на её земле вырастает подлинная культура нашей человеческой общности.

Таким образом, следуя за Гадамером, мы можем сформулировать, в чём состоит игровое искусство жизни. Мудрость этого искусства в том, чтобы снова и снова вступать в игру жизни, встречать других и играть с ними. Искусство жизни как игры заключается в том, чтобы искать и находить себе партнёров и противников, которые могли бы играть как с приятной, так и с неприятной правдой о себе, и которые всерьёз бы пытались сообща понять, что такое жизнь на самом деле. Когда это получается, жизнь становится настоящим произведением искусства, уникальной и прекрасной формой, в которой проявляется что-то такое, что до сих пор ещё никогда и нигде таким образом не проявлялось.

Игровое искусство жизни не ведает завершения. Игра нескончаема: в неё вступают новые и новые партнёры, которые открывают новые пространства, разворачивают неизведанные перспективы и развивают ранее скрытые возможности. Для homo ludens мудрость в том, чтобы вновь и вновь приниматься играть, никогда не думать, что достиг совершенства, что вот, наконец, овладел нужными навыками и отточил технику. Напротив, всегда необходимо помнить: игра жизни вечно продолжается, и нужно делать ход за ходом снова и снова — а рядом будут новые и новые партнёры и противники.

Возникает вопрос: как вырваться из-под диктата инструментального рассудка и целеполагающей рациональности? Как осуществить парадигмальный разворот и из мира задач и выгод выйти в мир бесцельной, самодостаточной игры? Как мне увидеть в ближнем не конкурента, а партнёра по игре? Как преобразовать волю к власти и самоутверждению в стремление к игре и технику жизни превратить в искусство?

Ответ прост: играя — играй осознанно. В зрелом возрасте мы только при том условии способны достичь детского состояния полного самозабвения, если сумеем протянуть волшебную границу, которая отделяла бы пространство и время, в котором мы могли бы предаться игре, от внешнего мира; если сумеем полностью погрузиться в неё, но при этом знать, что «это всего лишь» игра; если сможем, предавшись игре, оставаться в состоянии вновь перейти демаркационную линию и на собственную игру посмотреть со стороны, быть то на сцене, то в партере. Маэстро искусства жизни как игры — тот, кто овладел способностью взглянуть на собственную жизнь под разными углами; а тот, кто хочет добиться мастерства в этом искусстве, должен стремиться овладеть этой способностью. Она проявляется в таком поведении, в основе которого лежит внутреннее состояние, позволяющее менять роли: «Я не (только) политик, не только уборщик или медсестра или контролёрша; я не только художник, в конце концов. И если я упустил выгодное предложение или назначил не самую лучшую цену — это ещё не конец света».

Если я намерен встретиться с жизнью лицом к лицу как человек играющий, мне нельзя полностью идентифицировать себя ни с одной ролью, потому что за рамками любой из них жизнь продолжается. Ведь есть во мне какая-то область, назовём это «самостью», которая радуется, наблюдая со стороны за всеми играми моего Я, зная, однако, что не стоит чересчур заботиться об итогах игры. Я только в том случае могу исполнять самые разные роли, что мне не стоит слишком беспокоиться о результатах игры, и я могу смело играть и смело встречаться с Ты моего партнёра и соперника — если я твёрдо убеждён, что эта «самость» твёрдо держит мою жизнь в своих руках. Но как раз сохранить эту убеждённость я смогу только при условии, что не уйду с головой ни в одну из тех ролей, что беру на себя, не буду идентифицировать себя полностью с моими действиями в рамках этих ролей. Иными словами, я не сделаю моё счастье или душевное здоровье заложниками достижения тех или иных целей. Если пространство за рамками роли для меня не существует, если у меня нет доверия к моей самости, помимо этих ролей, тогда мне ничего не остаётся, кроме как силами инструментального рассудка сосредоточиться на стратегии и тактике движения к цели, прилагая к этому все усилия. И тогда какая уж там игровая лёгкость — тут уж, скорее, меня гонит страх.

Однако, если я осознаю, что моя самость укрепляется, снова и снова вступая в игру под названием «жизнь», беря на себя новые и новые роли и пробуя играть их, тогда я и в самом деле способен почувствовать, что такое игровая лёгкость бытия. Тогда во мне развивается такое внутреннее состояние, которое помогает встречаться с другими как с партнёрами по игре. В этой игре раскрывается межчеловеческое пространство свободы, творчества, полноты и радости жизни.

Культура игрового искусства жизни охватывает все настоящие игры — те островки жизни, о которых мы говорили. Смысл их существования — укрепить homo ludens внутри нас. Живя на этих островках, мы учимся дистанцироваться от себя самих в пространстве игры и на то время, пока она длится, — и одновременно отдаваться игре, развивая в ней свой потенциал. Там мы учимся выигрывать и проигрывать. Там наш ум проходит школу игры, и там мы учимся смотреть на наши игры с той улыбкой, тайну которой знали мудрейшие из греков, мастера и знатоки искусства жизни как игры.

Теперь можно заняться вопросом о том, как игровое искусство жизни может выглядеть на практике в различных областях нашей жизни. Ниже мы хотим попробовать для примера поиграть с этой мыслью на примере шести различных сфер повседневности, с которыми все мы так или иначе связаны. Ведь в чём состоит красота игрового искусства жизни? В том, что оно может проявляться и расцветать по-разному в различных игровых пространствах и в разное время.

Эрот — дитя. По крайней мере, греки его таким себе представляли. А так как они хорошо разбирались в жизни, то стоит задуматься: а почему так? Почему Эрот (или Эрос), почитавшийся могущественнейшим из всех богов, Эрот, о котором Сократ сказал, что сила его и мощь достойны наивысшей хвалы — это мальчишка, не достигший половой зрелости? Ответ может быть только один: этот мальчик занят именно тем, чем больше всего любят заниматься как раз его сверстники: он играет. Эрос, олицетворение любви, всегда занят игрой. За этим занятием любили изображать его античные поэты, например, Анакреон: