Митя несколько раз уходил к Тереку один. Он шел через лес тенистой наезженной дорогой, из чащи веяло сыростью и прохладой; стайка комаров мутным пятном рябила перед глазами и горячо жалила лицо, шею, руки; справа, на зеленой, залитой солнцем поляне трепетали в мареве толпы белых ромашек, цвели кусты сухого розового вереска, летали пышные синие стрекозы. Голубое небо мелькало в зеленой древесной листве, а на дороге от легкого ветерка узорной занавеской шевелились тени. И Мите казалось, что вот сейчас, сто́ит только ступить еще несколько шагов, раздвинутся кусты, и на дорогу выйдет Лев Толстой, но не тот, которого привыкли видеть, — с окладистой бородой, великий и могучий, а другой — в сером армейском мундире, в фуражке с красным околышем, юный и некрасивый, улыбнется застенчивой улыбкой и скажет:

— А я вот гуляю…

И у Мити вздрагивало сердце, он замедлял шаги, прислушивался, не треснет ли где в лесу сухая ветка. Но в лесу было тихо и спокойно, а сердце билось гулко, тревожно. Митя понимал: то, чего он хочет, глупо и невозможно, но все равно ждал…

Студент третьего курса университета Дмитрий Косолапов был руководителем студенческой фольклорной экспедиции, приехавшей этим летом в Щедрин — одну из станиц бывшего гребенского казачества. Темноглазый, высокий, он руководил маленьким отрядом в три человека. Это были девушки: Наташа Лукьяненко, Варя Трофимова и Птичкина.

Не ко сроку попали они в Щедрин: началась уборочная страда, все трудоспособное население колхоза с раннего утра до глубокого вечера пропадало в поле, и песельники тоже были там. Петь в поле они не соглашались: слишком тяжелая была работа, слишком сильно пекло июльское солнце; вечером усталость гнала людей ко сну — новое утро требовало новых сил.

Квартиру сняли у одинокой молчаливой старухи Авдотьи Михайловны. Она отдала девушкам одну из двух комнат, низкую, темную, с покатыми полами. Иногда девушки спали на террасе, Митя же на ночь ставил свою раскладушку в саду, под абрикосовым деревом. Если ночью его одолевали комары, которые кусали и сквозь тонкое байковое одеяло, он перетаскивал свою постель в маленький, тесный коридор и плотно закрывал дверь. Правда, это помогало мало: на коридорной стене, у которой стояла раскладушка, темнело огромное рябое пятно: высохшие тельца комаров с запекшейся кровью — следы ночных Митиных бдений.

В углу, на старом коричневом комоде, стояли две забытые, потускневшие от времени иконы: одна — большая, тяжелая, в черной деревянной оправе и с темной стершейся позолотой — изображала Иисуса Христа, от которого лучами исходил божественный свет, другая, поменьше, помещалась сверху, и на ней была божья матерь с нимбом над головой. Митя подолгу разглядывал иконы, ему было любопытно: древние ли они на самом деле? Он спросил об этом хозяйку.

— А кто его знает? — сказала она. — Должно быть, старые, вишь, потемнели как.

Митя любовался иконами, но опасался, как бы они не свалились ночью ему на голову, и поэтому предпочитал спать в саду.

Иногда вечером Митя заходил в комнату хозяйки, присаживался на стул у двери и начинал расспрашивать старуху. Та, нацепив на высохший, сморщенный нос очки в металлической оправе, занималась шитьем, штопаньем или, устав от работы, просто зевала.

— А правда, что в этой станице бывал Лев Толстой? — спрашивал Митя.

— Лев Николаевич-то? А то как же! Бывал, бывал…

— А с тех пор станица сильно изменилась?

— А и кто его знает? — отвечала старуха. — Раньше, говорят, она была ближе к Тереку. Видал на краю станицы развалившийся дом? — Авдотья Михайловна вытягивала нитку и, щуря подслеповатые глаза, смотрела на Митю поверх очков. — Это один из старых домов, с тех пор, говорят, стоит. А как Терек затоплять стал — уж больно сильно разливался весной, — так и перебрались повыше. А что, тебе интересно, что ли?

— Да, очень. Знаете, когда идешь по улице и думаешь, что по этой земле Толстой ступал, как-то странно становится…

— Ступал, ступал, — говорила старуха. — А и хорошую он книжку про нас, казаков, написал. Я ее уж какой раз читаю.

Она брала со стола небольшую, потрепанную, разбухшую от времени книжку и, любовно перелистывая страницы, ласково улыбалась.

— Тут и картинки есть…

И Митя замечал, как обгорелая спичка, используемая Авдотьей Михайловной для закладки, передвинулась с прошлого раза ровно на три страницы.

С хозяйкой им повезло. Жили они неплохо, весело. Купались в Тереке, наведывались в колхозный сад и каждый раз уносили оттуда полную сетку яблок и груш; гуляли по пустынным щедринским улицам и узнали в сельсовете, что летняя киноплощадка не работает: комары заедают зрителя.

Митя сидел на полу террасы, облокотившись на Наташину раскладушку, и глядел на звезды. Они сияли в узорных прорезях виноградной листвы, маленькие и яркие. Стеклянный жидкий свет переливался высоко в небе, казалось, он вот-вот прольется и затопит землю, проникнув даже под этот тяжелый лиственный шатер.

— Наташк, ты спишь? — позвал Митя.

— Да.

— Посмотри на небо.

— Да ну…

— Посмотри!

Наташа свесила голову с раскладушки. Блестящие золотистые волосы живым потоком хлынули на пол, и Мите показалось, что это и есть звездный свет, который должен пролиться. Он подхватил в горсти мягкие Наташины волосы, провел ими по лицу.

— Мне больно, пусти. Какой противный! — Наташа оттолкнула его кулачком и шлепнула по руке.

Митя покорно выпустил полосы и лег, вытянувшись во весь рост на полу террасы, ощутил затылком прохладу досок, закрыл глаза и вдруг задохнулся от нахлынувшей волны волос. Наташа, заглядывая сверху, улыбалась.

— Ты не обиделся?

По его лицу бежали прекрасные Наташины волосы, по его лицу бежал лунный свет. Он был ощутимым, сухим, блестящим, с запахом гвоздики.

— Лежи и не шевелись, — прошептал Митя. — Слушай!

— Ну как?

— Ничего. Только непонятно: что значит «потиром»?

— Глупая ты!.. «Ничего…» — передразнил ее Митя. — А потир — это чаша, старое церковное слово. «Чашей земных скорбей, небесных слез». Понимаешь?

— Понимаю, не маленькая. И вообще я на тебя обиделась, потому что ты груб, — сказала Наташа и отвернулась к стене.

Митя хотел обнять ее и попросить прощения, но в это время в черном проеме звери, как привидение, появилась маленькая большеротая Птичкина, закутанная в белую простыню.

— Я вам не помешаю, голубочки?

Птичкина села возле Мити.

— Читай, Митька, читай, — сказала она.

Митя улыбнулся, набрал полную грудь прохладного вечернего воздуха — от этого слегка закружилась голова — и, медленно выдыхая, начал читать:

Читая стихи, Митя отыскал в темноте Наташину руку, сжал ее, и она ответила легким пожатием. Митя облегченно вздохнул: помирились, и ему показалось, что летят они высоко над землей в чистом, звенящем воздухе, а земля, голубая и нелепая, подернута мягкой дымкой расстояния, но все же голубые озера, как зеркальца слепят глаза, и вдоль их берегов мелькают в зеленом массиве леса быстрые тени.

За Митиной спиной появилось еще одно привидение и бесшумно опустилось на порог у входа на террасу. Это была Варя. Круглый лоб, днем перехваченный белой сатиновой косынкой, яркий румянец на полных щеках делали ее похожей на колхозницу с агитплаката.

Митя читал своего любимого Бунина, а потом на заказ: Пушкина, Блока, Есенина, Пастернака, Цветаеву. Он зашелся стихами, как заходится трелями соловей в майскую ночь. Ему даже казалось, что у него, как у соловья, может разорваться сейчас сердце от упоительной боли: мир так прекрасен и нежен!

В один из просветов виноградной листвы выглянула луна и, облокотившись о ветви, тоже стала слушать. А Митя читал:

И выражение луны менялось, как будто она понимала то, что слушала.

Где-то на краю станицы заливисто лаяли собаки, но это нисколько не раздражало Митю, напротив, внутренне радовало. Про себя он думал, что собаки тоже, возможно, читают друг другу стихи… Тихий, приглушенный голос его гипнотизировал слушателей. Они сидели недвижимы, и Мите порой казалось, что он убаюкивает девушек своим чтением, но стоило только замолчать и выждать минуту, как кто-нибудь говорил: «Прочти того-то…»

Набежал легкий ветерок, и виноградные листья, повторяя за Митей, зашептали стихи… Мигая красным и зеленым огоньками, в черном небе прогудел самолет — он тоже пел свою песню… И петухи кричали по станице от одного двора к другому: «Ах, какая чудесная ночь! Как прекрасна жизнь!..»

В эту минуту Митя так любил звезды и небо, Наташу, Варю, Птичкину и вообще всех людей на земле, и собак, и самолет, гудящий в небе, и ветер, шелестящий в листве, что сладкие, неудержимо счастливые слезы невольно завершили в горле и голос задрожал, готовый вот-вот сорваться… Но тут Варя сказала:

— Ах, как поздно! — и, оберегая свое крестьянское здоровье, ушла спать.

Митя замолчал, ему стало неловко. Он понял, что увлекся. Не все способны безоглядно уходить в тот мир, который дарят стихи, жертвовать для него сном или пищей, к примеру. Это он такой блаженный дурак: читал бы и читал до утра, до полудня, до вечера.

Птичкина тронула его за плечо:

— Хороший ты человек, Митька, только худенький.

— Не такой уж худенький, — грустно отозвался Митя. — Двухпудовкой не крещусь, но жму правой двадцать раз.

— Что за апологетика?

— Дилетантка ты, Птичка.

Птичкина гордо выгнула худую лебединую шею.

— А что? Если хочешь, быть дилетанткой — мое призвание!

Наташа томно вздохнула и повернулась на другой бок.

— Ладно, ладно, ухожу. Только не наделайте без меня глупостей.

Когда Птичкина ушла, Наташа села на раскладушке и сказала:

— Я хочу есть.

— Бедняжка! Пойдем на кухню.

Дверь в летнюю кухню отворилась с ужасающе громким скрипом, так что Митя и Наташа присели от неожиданности, а потом беззвучно рассмеялись. В темноте они нашарили несколько помидоров, огурцов, буханку хлеба и банку баклажанной икры.

— Хочешь кофе? — спросила Наташа.

— А откуда?

— Я сварю.

Митя взял Наташу за плечи, увидел блеснувшие в темноте глаза.

— Мы с тобой, как супружеская чета. А это вроде бы наше свадебное путешествие.

— Так хочешь кофе?

— Очень!

Через четверть часа у них был прекрасный обед, а самое главное — кофе, горячий, душистый.

— Светает, — сказала Наташа. — Надо ложиться спать.

— Наташк, пойдем солнце встречать!

И вскоре они шли, обнявшись, через низинный луг с высокой росной травой. Низкий густой туман стоял над нею и морозил ноги.

— Вернемся, мне холодно, — сказала Наташа.

Они остановились. Митя крепко прижал Наташу к себе.

— Нет. Мы дойдем до Терека и посмотрим, как всходит солнце.

Он подхватил Наташу на руки и понес ее к низкому кустарниковому лесу, за которым был Терек. Сначала она пугливо косила глазом на Митин подбородок, но, согревшись, прижалась к Мите теснее.

Ранние птицы перекликались к густых зарослях хриплыми, заспанными голосами; через дорогу важно прошлепала большая серая жаба; над ухом неотступно пел свой утренний гимн торжествующий комар. Впереди мелькнула поляна, а за ней гладким металлическим листом — Терек.

вспомнил Митя и улыбнулся. За Тереком, за колхозным полем пшеницы, разливались на горизонте два зарева — это у Грозного колыхали факелы природного газа. Ночью по заревам их можно было насчитать до пяти, при дневном же свете видны были только наиболее близкие. «Будто два солнца всходят», — подумал Митя. В это время левее медленно, как на фотобумаге, проявилось еще одно зарево, и по всему небу над Тереком бледной полосой выступила розовая заря. Наташа не видела этого, и неожиданно Митя решил для себя: «Если она отгадает, какое из этих трех зарев настоящее, она станет моей женой!» Он поставил Наташу на землю, почувствовал, какими вдруг легкими и как бы полыми внутри стали руки.

— Угадай, которое из этих трех зарев настоящее, за которым из них взойдет солнце.

— Вот за этим. — Наташа показала на среднее.

«Она не будет моей женой…»

Крайнее зарево разрасталось. Неожиданно вынырнул краешек солнца, а затем и весь его ртутный овал.

— Девочки! — ворвалась во двор Варя, с треском захлопнув калитку. — Договорилась! Договорилась! В семь часов вечера идем к Матрене Ивановне Павловой. Она сказала, что уговорит нескольких старушек и они нам все вместе немного попоют. Вот! — На Варином лице было выражение величайшего торжества, глаза хитро блестели.

— Ура! — закричали из кухни Наташа и Птичкина.

— Как тебе это удалось? — спросил Митя.

— Да вот так уж, — сказала Варя, поджав губы, как будто решила ни за что на свете не выдавать Мите свою великую тайну. Но тут же не вытерпела и, подвинувшись к нему, горячо нашептала: — Я к ней подлизалась, вот! Насчет сына, дочки расспрашивала. Она и завелась на целый час, вот! А потом я ей говорю, какие мы несчастные: приехали, мол, за песнями, а песельников нет. Пожалейте нас, говорю, ведь нам во что бы то ни стало надо материал собрать. Она посмеялась, посмеялась, ладно, говорит, я пойду баб покличу, только вы уж нам чихирю поставьте. Вот!

— Э-э!.. Вы там не секретничайте! — крикнула Птичкина. — Зачем же манкировать нами! Идите сюда, а то мы картошку чистим, не слышно ничего!

Варя вошла в кухню и громко повторила все, что рассказала Мите.

— А ты молодец, шедевральная старуха! — ласково пропела Птичкина.

— Гм!.. — гордо сказала Варя. — Я такая! Придется тебе, Митя, на «телевизор» сходить.

«Телевизор» был едва ли не главной достопримечательностью Щедрина. Когда в первый же день приезда Митя спросил у Авдотьи Михайловны, где тут можно купить продукты, она неопределенно махнула рукой: «А-а, на «телевизоре». — «Что за «телевизор»?» — удивился Митя. — Ладно, пойдем покажу, — сказала Авдотья Михайловна. — Мне как раз капустки надо. «Телевизором» оказался колхозный склад — длинное приземистое строение из красных кирпичей под ребристой шиферной крышей. Кроме землистой картошки, вялой капусты, желтых огурцов и мятых помидоров, здесь продавали колхозное вино — темно-рубиновый мутный чихирь. «А «телевизор» потому, — объяснила Авдотья Михайловна, — что каждый вечер собирается здесь мужиков полстаницы. Напьются некоторые — и давай, бесстыжие, выступать на виду у всех: и про политику, и про космос, да матерщинятся, да песни поют, не казачьи только…»

В большой просторной комнате собралось около десятка старух. Они неторопливо, без суеты расселись на лавках и скрипучих стульях так, как этого требовало пение. Первые голоса — на лавку справа, вторые голоса — на лавку слева, а высокая старуха с плоской, как доска, грудью и хозяйка, низенькая, оплывшая, с моложавым лицом, — у стола в середине комнаты. На столе стояло зеленое эмалированное ведро и десятка полтора граненых стаканов.

— Что петь будем? — спросила старуха с плоской грудью.

— Нам что-нибудь из старинных казачьих песен, — поспешил Митя и смешался, потому что старуха, строго и презрительно взглянув на него, поджала губы.

— Знаю, милай, знаю…

Митя покраснел: «Вот еще, надо же мне, дураку, лезть…»

— Ну, девоньки, — сказала старуха с плоской грудью, — «Дуню».

— Заводи, Карповна, — вздохнула из угла неприметная старушка.

И Карповна, та самая старуха, что так презрительно глянула на Митю, с придыханием затянула грудным голосом тихо, чуть слышно:

Хозяйка подхватила песню высоким, напряженным, бьющимся, словно птица в клетке, голосом:

И тут из своего угла подтянула жалобным голосом неприметная старушка с белым платком на голове:

Голоса эти слились в одни аккорд, он задрожал, повис на мгновение и постепенно стал опадать, как опадает волна, накатываясь на неровную кромку берега. Голоса замерли… и вдруг грянул хор:

И будто издалека, подхватили вторые голоса:

И опять стало тихо, так тихо, что Митя услышал, как где-то высоко прозудел комар.

опять грянул хор.

И откуда такая сила в этих немощных, слабых телах! Откуда этот размах, эта удаль! Голоса звенят, переливаются, отдаются гулким эхом полупустой комнаты.

«Боже, как чудесно! — подумал Митя. Слезы радости и восторга против воли навернулись на глаза. — Как просто и хорошо: «Как у Дунюшки на три думушки…» В словах ничего особенного, но как они это поют! Получается что-то небывалое, неповторимое по красоте. И не забывается, такое не забывается… Наверно, всю жизнь буду помнить: «Как у Дунюшки на три думушки…»

Он не помнил, что у него на коленях лежит раскрытая чистая тетрадь, что в нее надо что-то записывать. Он не чувствовал, что Варя несколько раз толкнула его локтем в бок и что потом девушки, низко опустив головы и перешептываясь, стали записывать песню втроем.

Звуки льются плавно, широко, свободно, все громче и громче и достигают такой силы, что, кажется, голая электрическая лампочка, свисающая с потолка, начинает дрожать и едва приметно раскачиваться на длинном крученом шнуре. А потом голоса опадают, медленно, плавно, или обрываются разом, будто лопается струна, и тогда в комнате воцаряется жуткая тишина.

У Мити защемило на сердце. Жалостливая песня, грустная песня: увидел Дуню казак на реке, пленился ее красотой, не мил ему теперь белый спет, наточил он кинжал, пошел домой, стал жену губить.

Песня затихла, только неприметная старушка из угла тихо и жалобно вывела в последний раз:

От напряжения лицо Карповны стало кирпичного цвета. Хозяйка Матрена Ивановна промокнула глаза цветастым фартуком и высморкалась в него. Старухи откашлялись и заерзали на лавках, усаживаясь поудобнее и давая понять, что это была всего лишь распевка, что главное впереди.

— Что теперь петь будем, Карповна? — спросила полная, дородная старуха из хора, у которой на тройном подбородке росли редкие седые волосы.

— Погоди, Никитична, — величаво сказала Карповна. — Сначала надо укрепить себя на остальное пение. Мотя, налей всем по стаканчику.

Матрена Ивановна сняла крышку с эмалированного ведра и, черная большой алюминиевой кружкой густое искрящееся вино, разлила его по стаканам.

— Ну, молодые, давайте выпьем! — сказала Карповна, повернувшись прямой плоской фигурой к лавке, на которой сидели Митя и девушки.

— Нам нельзя, — глупо улыбаясь, сказал Митя, — мы ведь на работе.

— Ну и работничек! — вставила Птичкина. — Ни строчки не записал.

— Что там работать! — замахала руками старуха. — Успеется. Наработаетесь еще, заучитесь в вашем ниверситете. Поднимай стакан. — И, помрачнев вдруг, добавила: — Иначе петь не будем.

Митя оглянулся на девушек, они давно уже подняли свои стаканы и, улыбаясь, чокались со старухами. Он засмеялся, чокнулся с Карповной. Карповна улыбнулась, но так, что ее лицо при этом не потеряло строгого выражения, залпом выпила свой стакан и, молодецки оглядев всех, уперла руки в боки.

— Ну вот, теперь можно и еще песенку. — И, притопнув ногой, лихо затянула:

Первые голоса дружно подхватили:

Эхом отозвались вторые голоса:

Митя глядел в черный квадрат окна, различал в нем отражения Карповны и двух других старух. Он пересел в сторону и глубже на лавку, прислонился к стене, закрыл глаза. Открыл их — перед ним все тот же черный квадрат окна, в нем не было света, не было и старух — сдвинутая гармошкой ставня загораживала окно, — вместо них он вдруг увидел белую пыльную дорогу, кавалькаду всадников в женщин в белых полотняных кофтах и белых платках — каждая из них идет рядом с лошадью любимого сына, мужа, жениха, держится рукой за стремя, вытирает концом платка слезы; лошади идут все быстрее, женщины уже не поспевают за ними, лошади вырываются вперед, рысью уходят все дальше и дальше. Белым косым столбом поднимается пыль. Отстают невесты, отстают жены, и только матери все идут вослед. Поднятая лошадьми пыль закрыла собою солнце, но вот она оседает в придорожный бурьян, солнце блещет вновь, но матери его не замечают, они «во слезах пути-дороженьки не вижут…». Что для матери солнце, когда чадо, самое ненаглядное солнце, покинуло родимую сторонушку, чтобы во чужих землях показать удаль молодецкую!

И вот уже песня замирает, трепещет где-то под потолком, у деревянной, с облупившейся известкой балки, а Карповна заводит новую, и старухи подхватывают:

Карповна прикрыла глаза, из-под плотно сомкнутых век выкатилась сверкнувшая, как алмаз, в электрическом свете слеза и растворилась в сетке морщин на ее лице. И другая слеза растворилась в морщинах. И Митя вдруг с дрожью подумал, что ее морщины полны слез, как полны водой русла малых и великих рек.

Старухи пели долго и наконец устали, притихли, нахохлились. Наступил томительный перерыв.

— Бабули, может, вы нам просто скажете слова песен, а мы их запишем? — жалея их, спросила Птичкина.

Матрена Ивановна всплеснула руками.

— Что ты, что ты! Как же можно!.. Песню-то?! Да мы и слов-то не вспомним, если будем кудахтать, а не петь. Когда поешь, о словах не думаешь — они сами из души льются. Ну, девчата, — обратилась она к старухам, — молодежь заждалась!..

И новая песня заставила вздрогнуть настороженно-чуткую ночную тишину.

Они лежали на берету Терека в сухой горячей траве и загорали.

— Memento mori! — изрекла Птичкина.

Наташа засмеялась:

— С чего бы это?

Птичкина пожала плечами.

— Так…

— Мне бывает ужасно противно думать об этом.

— А мне грустно…

— Ну вот, завели на похоронные темы, — недовольно сказала Варя.

Птичкина согласно кивнула:

— Виновата, Варька, виновата… И все-таки думай!

Варя пожала плечами.

— Я пережила эти настроения в тринадцать лет. А тебе, слава богу, девятнадцать.

— Что правда, то правда, — согласилась Птичкина. — Такая уж я недоразвитая! Наташк, а ты любишь его? — спросила она вдруг и жестом указала на Митю, подплывавшего к берегу.

Наташа пожала плечами.

— Наверно. Он меня любит.

— О чем разговор? — крикнул Митя, стоя по пояс в воде и против воли делая два шага в сторону: быстрое течение едва не опрокидывало его, а за спиной крутилась маленькая темная воронка.

— Да так, о жизни и смерти! — крикнула с берега Птичкина.

— Ну-ну, я поплыву дальше, вон до того поворота. А хотите, поплывем все вместе, а? — Митя ударил по воде выгнутой ладонью и обрызгал девушек. — Хватит жариться, а то мозги выпарятся. Наташа, пойдем!

Наташа поднялась с травы, оправила купальник, собрала пучком свои роскошные волосы и спрятала их под резиновую купальную шапочку.

— Пойдем, Митечка, — ласково отозвалась она и, победно взглянув на Птичкину и Варю, прыгнула с крутого бережка в воду.

— На середину, на середину выгребай! — крикнул Митя и бросился вслед за ней.

Выплыв на середину реки, они легли на спины, и течение понесло их вниз, к дальнему крутому повороту с низким кочковатым кустарником и склоненной над заводью ивой. В голубом небе в том же направлении плыло густое белое облако.

— Интересно, кто из нас скорей? — сказал Митя.

— Конечно, я! — крикнула Наташа и начала подгребать руками.

— Да нет, я про облако, — смеясь, сказал Митя и показал пальцем на небо.

Черная набрякшая коряга обгоняла его слева. Он сделал два мощных гребка и уцепился за нее.

— Наташа! — Держась за корягу, он поплыл против течения наперерез ей. — Смотри! Я, как чечен, которого подстрелил Лукашка!

— Какой из тебя чечен! — засмеялась Наташа и, потрогав корягу, брезгливо сказала: — Какая скользкая, фу!..

Борясь с течением, они подплыли к берегу и, выйдя из воды, повалились на жесткую сухую траву. Митя раскинул руки и зажмурил глаза.

— Хороша жизнь!..

Наташа томно улыбнулась, положила голову на Митино плечо и подставила для поцелуя губы…

Когда Митя и Наташа вернулись по берегу к девушкам, то обнаружили новое бородатое лицо. Какой-то тип в оранжевых плавках сидел у самом воды и издали заигрывал с девушками.

— Девочки, а девочки, кого утопить?

— Вы абориген? — поинтересовалась Птичкина.

— Тише, Птичка, подумает, что ругаешься, — предостерегающе шепнула Варя.

— Как ты сказала? — крикнул бородач.

— Ясно, абориген, — заключила Птичкина. — Пошли завтракать…

Вечером того же дня бородатое лицо возникло над их калиткой.

— Позавтракали?

— Поужинали, — сказал Митя.

— А-а… А девочки где?

— В комнате. Книжки читают.

— А-а…

— Что?

— Может, на «телевизор» сходим? По баночке, а? Я угощаю.

Митя вышел за калитку. Бородач протянул руку, добродушно улыбнулся:

— Николай!

Сейчас он был в белой тенниске и сразу понравился Мите, не то что утром. Под пышной, расчесанной бородой угадывалось совсем молодое лицо.

— Пошли, что ль?

Собственно говоря, так начиналось в Щедрине любое знакомство.

— Хлопцы, мне лавку надо закрывать, — уже в который раз напомнила моложавая продавщица Надя.

— Ты, Надька, нам не мешай, у нас разговор серьезный, — наставительно сказал Николай.

— Но домой мне надо идти иль нет?

— Иди.

— А баночки?

Николай вздохнул:

— Пристала с баночками! Завтра утром я их тебе принесу, ей-богу!

— Как же, принесешь!

— Банка пять копеек стоит. Вот тебе пятнадцать и утешься.

— Нужны мне твои копейки! Банок нынче днем с огнем не найдешь. Завтра люди придут, из чего пить будут?

Наконец Надя заперла складские двери перекладиной с большим тяжелым замком и ушла домой.

Было тихо и свежо. Зажигались первые звезды. Быстро темнело.

От выпитого вина Митю охватила ноющая истома: в мышцах рук и ног бродило приятное тепло, слегка кружилась голова, так, что хотелось провернуть ее, как шар на оси, и это было ужасно смешно.

Влажными глазами смотрел Митя на Николая, на сдвинутые поллитровые банки с мерцающим в них темным вином и думал о том, как любит он этого парня за то, что он есть на свете, за то, что сидят они вместе тихим летним вечером на станичной окраине, еще вчера неведомой ему, а сегодня почти родной, пьют, разговаривают, смеются. «Ах, какой он славный, — думал Митя. — Как легко, как просто с ним! Даже думать не надо. И вечер тихий, прохладный, и комары за Терек улетели. Ах, как хорошо, как славно!»

— Мить, а Мить, бабка ваша говорила, ты стишки хорошо рассказываешь. Заделай чего-нибудь, а? Под настроение.

Митя усмехнулся:

— Ну хорошо, слушай:

Он приподнял свою поллитровую банку, блеснувшую стеклянным ободком, и потряс ею. Чихирь звонко булькнул, Митя продолжал:

— Ну, даешь! — сказал Николай, когда Митя кончил. — Законный стишок. Сам, что ли, сочинил?

Митя засмеялся, и доски под ним тоже заскрипели и засмеялись.

— О, не я, к сожалению. Еще двести лет назад Роберт Бернс, шотландец.

Николай почесал затылок и, упершись подбородкам в колено, сказал озадаченно:

— Вот как… Мужик был! Ты еще знаешь?

Митя прочел еще несколько стихотворений Бернса, они имели такой успех, что Николай, подняв банку, заставил его чокнуться.

— Выпьем за Берса!

— За Бернса, — поправил Митя.

Низкая лупа светила ярче, чем тусклая электрическая лампочка у дверей склада. Она мягко выхватывала из темноты пустынную улицу, дальние плетни колхозного огорода, извивающийся, как тело змеи, земляной вал, по которому бежала новая, но уже обкатанная проселочная дорога. Когда весной Терек разливался и затоплял лес, вода доходила до самого вала. Николай рассказывал, что нынешней лесной разбушевавшаяся река едва не затопила станицу: поднимись уровень воды еще на полметра — захлестнуло бы вал, а в нескольких метрах за ним — жилые дома.

По станице разноголосо кричали петухи.

— На ночь укладываются, — сказал Николай ласковым охрипшим голосом. Глубоко вздохнул, закурил. — Как это ваша девчонка обозвала меня сегодня?

Митя вспомнил и рассмеялся:

— Абориген. Это слово иностранное, означает «местный, коренной», понимаешь? Коренной житель.

— А-а… — Николай усмехнулся. — Да по правде говоря, я уже и не коренной. Втором год живу наездами. Под Грозным газопровод кладем, сварщик я. Тоска: одни мужики. Пойти после работы, некуда, вот и режешь водку с ребятами. Во как надоело! — Он провел по горлу ребром ладони.

— Так езжай в город или возвращайся в колхоз, — добродушно посоветовал Митя.

— Так тебя и отпустят со стройки! Три года еще обязан отколотить.

— Почему?

— Я ведь год назад из тюрьмы вернулся: под амнистию попал. Три года отсидел, а теперь вот три года надо вкалывать по найму. Только и могу что наведываться домой по воскресеньям.

— За что же тебя посадили?

— За что? — Николай закурил. Его крупное тело согнулось пополам, на спине вырос белый горб. — За убийство, — сказал он глухо, но спокойно. Вспыхнувший огонек сигареты осветил его молодое усталое лицо. — Вас тут никто не обижает?

— Н-нет, — сказал Митя, чувствуя, как в душу невольно закрадывается страх перед этим человеком.

— А то скажи, — угрюмо пробасил Николай, — меня тут все боятся.

— Как же у тебя получилось? — Митя поймал себя на том, что с боязливым отвращением смотрит на темный профиль Николая.

— По пьянке. Поругались с отчимом, за что, уж не помню. Он — за топор, а я звезданул его промеж глаз, он упал и затылком о порог… Порог острый… Вот так вот!.. Да что об этом говорить! Лучше пошли ко мне яблоки есть! Девчатам своим отнесешь. Яблоки в ночном саду — красотища! — Николай поставил пустые банки на дощатый козырек над дверьми склада и потянулся, разминая затекшую спину. — Пошли, что ль?

Общество Николая стало вдруг неприятным; жутковато было идти рядом с ним по темным щедринским улицам, но Митю подстрекало острое любопытство. Он понял также, что, если откажется, Николай подумает, что он струсил.

Миновав две глухие темные улицы, они вышли на главную. Проезжая часть ее, широкая, усыпанная галечником, днем поднимала вслед за машиной или трактором такое густое облако пыли, что оно оседало на окрестных улицах. Несколько дней назад дорогу начали асфальтировать, но пока только малая часть ее, у въезда в Щедрин, была покрыта свежим, еще черным асфальтом. Громко шуршал под ногами галечник, да впереди, увеличиваясь в размерах и постепенно теряя свои очертания, двигались две огромные тени, которые отбрасывали их тела под светом все удаляющейся за спинами лампочки над магазином сельпо. Чуткая настороженность сковывала движения Мити. Он старался не оглядываться на Николая, но краем глаза, сам того не желая, невольно следил за ним. А Николай шел быстро, уверенно в конец улицы, и мелкий гравий взбрызгивал фонтанчиками из-под его босоножек.

Неожиданно сквозь шум гравия они услышали, как в стороне от дороги, в тени деревянной постройки, кто-то жалобно скулит. Николай остановился. В наступившей тишине было отчетливо слышно сиплое повизгивание. Николай свернул к сараю, тихо позвал:

— Кутя, кутя, кутя…

Навстречу ему, извиваясь и беспомощно повизгивая, выползло странное существо — бесформенный шевелящийся комок. Митя вгляделся в него через плечо Николая и догадался, что это собака — маленькая дворняга с отвислыми ушами. Правая задняя лапа ее была совсем обрублена, а левая вывихнута так, что, казалось, собака лежит на ней, подвернув ее под себя. Она передвигалась, судорожно виляя задом, подтягиваясь на передних лапах.

— Ах, бедняга! — Николай присел на корточки, погладил собаку за ушами. Пес глянул на него грустными, тускло блестевшими в темноте глазами и перестал взвизгивать.

— Кто ж это тебя? — Николай перевернул пса на спину, тот коротко забил по воздуху передними лапами и дернул обрубленной култышкой. Вывихнутая нога неподвижно лежала на животе. — Наверное, машина переехала, — сказал Николай нагнувшемуся над псом Мите.

— Да, бедолага, мучается. Может, пристрелить его?

Николай нахмурился, промолчал.

— Или утопить?

— Мало пес натерпелся!.. — хмуро сказал Николай, приподнимая дворнягу с земли и обхватывая его большими, сильными руками. — Пошли!

Николай жил на краю станицы в аккуратном белом доме с заставленной верандой. Они пошли во двор, хлопнув калиткой. В раскрытое настежь темное окно до них долетел женский голос:

— Колька, ты?

— Я, мамаша, я.

— Слава богу, теперь и заснуть можно.

Николай усмехнулся:

— Мать. Не спит, пока не приду. — Он протянул собаку Мите. — Держи, я подстилку ему какую-нибудь найду: роса, на траве холодно.

Митя замешкался, хотел было сказать, что на нем чистая рубашка, но, взглянув на белую, в пыльных пятнах тенниску Николая, застыдился и подставил руки. Пес теплой тяжестью провис на руках.

Николай вошел в дом, не зажигая света, долго возился в передней и вернулся с листом фанеры и большим лоскутом старого байкового одеяла. Он постелил одеяло под стеной дома, из листа фанеры приладил сверху навес.

Митя положил пса на одеяло, опустился перед ним на колени и устроил его поудобнее. Пес благодарно лизнул его руку и завилял хвостом.

Николай вынес кусок колбасы и из своих рук покормил собаку. Она с жадностью, но как-то неуверенно глотала куски, и на ладонь Николая стекала тягучая клейкая слюна.

— Ешь, ешь, бедняга, поправляйся, — говорил Николай, и Мите казалось, что голос у него теплый до осязания. — Не могу видеть, когда животное мучается. А каждому жить охота, а, Мить?.. Вот животное — от слова «живет», «жизнь» — я так понимаю. Как же и обидеть его можно? Эх ты, горе горькое!.. Кушай, кушай, вот так… Поживешь пока у меня, а там видно будет. Я уеду — мать присмотрит, ты не бойся, я ей наказ дам, она меня слушается. И камнем никто тебя теперь не побьет, и сыт будешь. Да… Что, наелся? На еще! Не хочешь? Ну ладно, ладно лизаться, спи лучше!

Поев, пес и правда вскоре уснул, свернувшись калачиком, посапывал простуженным носом. А Николай долго стоял над ним, вздыхал и качал головой. Митя, все еще чувствуя робость перед ним и против воли где-то в закоулке души испытывая к нему неприязнь, вдруг понял, что в чем-то Николай выше и лучше его.

— Ах да, мы ведь с тобой за яблоками пришли! — весело сказал Николай, ударяя себя ладонью по лбу. — Забыл совсем.

В саду у Николая росли три старые яблони. Прижимаясь к стволу, Николай стал мощно трясти по очереди каждую из них. Яблони лихорадочно шумели, кроны их волновались, раскачивались и темными массивными тенями то закрывали, то открывали бледно-черное звездное небо; большие спелые яблоки градом срывались с веток, глухо ударялись о землю и прятались в мокрой, прохладной траве.

На другой день рано утром, когда солнечные лучи проникли под густую виноградную листву и обозначили на земле длинные слабые тени, Митя еще крепко спал. На полу террасы валилась его рубашка, которую он, стянув узлом, использовал вместо сетки для яблок; выглядывавшие из узелка яблоки, словно лакированные, блестели гладкими румяными боками.

В носу у Мити защекотало, он отмахнулся, но муха назойливо ползала по верхней губе. Митя открыл глаза и увидел Наташу: она сидела на краю раскладушки и, беззвучно посмеиваясь, водила под его носом кончиком своих длинных волос. Увидев, что Митя проснулся, Наташа звонко рассмеялась, а он лежал неподвижно и с восхищением глядел на нее. Никогда еще он не видел ее такой красивой. В ее карих глазах то попыхивал, то опадал золотой огонек: ровный, аккуратный носик подрагивал от смеха, а нежные, розовые губы мило кривились; гладкая загорелая кожа матово светилась; расчесанные золотые волосы ниспадали на синий сарафан и мелькали у Митиного лица.

— Ну, что так уставился? Мне даже страшно стало, — сказала Наташа, переставая смеяться. — Девчонки спят. Пойдем на Терек! Такое чудесное утро!

— О Аврора, о Лорелея, все для тебя! — пропел Митя.

Наташа приложила к его губам розовые, просвечивающие на солнце пальчики. Он поцеловал их.

По дороге они едва не разругались. Наташа спросила, где Митя пропадал вечером, он рассказал ей, а она стала донимать его упреками: как мог он на целый вечер оставить ее одну — ей было очень скучно. Наташа даже чуть не заплакала. Это вызвало у Мити раздражение, он ответил что-то резкое, но в конце концов стал уверять, что это в первый и последний раз, что отныне он все будет делать так, как она захочет. Это успокоило Наташу, и, когда между зелеными ветвями мелькнула плоская широкая лента реки, она улыбнулась счастливой улыбкой собственника.

Наташа побежала вперед и, скинув на ходу сарафан, остановилась у самой воды. Вся фигура ее, темная, почтя черная, была окаймлена золотой воздушной полоской. Казалось, что Наташино тело излучает особый таинственный свет, и Митя вспомнил черную икону с изображением Иисуса Христа, от которого лучами — тусклая позолота — исходил божественный свет. «Разве может свет исходить от тела лучами? Свет исходит волнами, вот как от Наташи», — подумал Митя и запел:

— И божество, и вдохновенье…

— Ну иди же сюда! — крикнула Наташа, оглядываясь. — Иди же!

Митя вышел на поляну. Вдруг у самой воды раздвинулись кусты, и между ними показалось морщинистое, почти черное от загара старческое лицо с серо-желтой спутанной бородой и в соломенной шляпе. Оно повело тусклыми, в красных прожилках глазами в сторону реки и злобно зашипело, приставляя к бороде коричневый палец:

— Тс-с-с! Всю рыбу распужаете!..

— Здорово, дед! — громко сказал Митя, подходя к старику. — Клюет?

— Какое там! — Старик покачал головой и сплюнул в воду. — Вот вчерась двух поймал… зна-а-а-тные были.

— А что за рыба?

— Да этот, как его… этот… ну… — Старик замахал рукой, словно обжегся. — Этот… сом! Во, сом…

— А разве сомы здесь водятся? — недоверчиво спросил Митя.

— Во… — уверенно сказал старик. — А то как же! Что же здесь водиться должно-то? — помолчав, спросил он сердито.

— Не знаю, — сказал Митя. — Но сом, по-моему, тихую воду любит.

— А то как же, конечно, тихую — согласился старик, оглядев корягу, быстро уносимую течением.

— И охотится он ночью, а днем спит…

— А я их ночью ловил, — сказал старик, торжествующе улыбаясь: «Не поймаешь, брат!»

Сзади подошла Наташа.

— Здравствуйте, дедушка, — сказала она, взяв Митю под руку и опираясь на нее.

— Тс-с-с! Тише, окаянная!.. Не видишь — рыбу ловлю?

— Извините, дедушка.

— Тс-с-с! Вот голосистая! — Старик покачал головой.

— Дед, — зашептал Митя, нарочно тараща глаза, — сомы-то все спят, все равно ничего уже не поймаешь.

Старик отрицательно покачал головой.

— Они еще не ложились.

— А зачем им ложиться? Они стоя в воде спят, — сказал Митя.

— Ну да? — удивился старик. — Как это стоя можно спать? — Он пожал плечами и задумался. — А ведь верно, можно, — сказал он, взмахнув рукой. — Я помню еще в первую мировую, как германцев били, я уже унтер-офицером был, — он сделал ударение на слове «офицер», — и шли мы однажды в наступление, а немец так драпанул, что и догнать его возможности нет. Идем день, ночь, идем другой день, другую ночь, а немца все нет и нет. Вот тут и стали люди на ходу спать. Идут и спят. Целый полк идет и спит. Да, так и спали, пока не дошли до немца. А уж потом: «Гутен морген!» — и намылили ему шею, потому как выспались, значит, хорошенько. — И неожиданно он засмеялся низким раскатистым смехом.

— Дед, а сколько лет тебе в ту войну было? — спросил Митя.

— Да много уж, много, и не помню, — сказал старик, переставая смеяться. — Годков тридцать.

Митя присвистнул.

— Так тебе, выходит, сейчас чуть не сто?

— Ну, сто не сто, — гордо сказал старик, — а туда подбирается. Да. Гм… — Он лукаво взглянул на Наташу. — Хороша у тебя девка. Жена?

Наташа крепче обхватила Митину руку.

— Нет, — сказал Митя и добавил полушутя-полусерьезно: — Невеста.

Наташа еще крепче обхватила его руку.

— Хорошее дело, — сказал одобрительно старик, сбивая рукой соломенную шляпу на затылок. — Я тоже, помню, молодой был, шустрый, огонь! — Глаза его весело заблестели и заслезились. — Девкам проходу не давал. В праздник они хоровод водют — подскочишь на коне, ухватишь любую — да за станицу, миловаться. Скачешь, ветер в ушах свищет, девка к тебе прижимается, боится, визжит, бога молит — не упасть бы только!.. И бабу свою так увез: увез и не привез назад. Вот как в наше время было. Пятерых сыновей народили, двое на войне погибли, на Отечественной, да других бог помиловал. — Он снял шляпу и мелко перекрестил ворот рубахи. — А вы что ж, нездешние, что ли? Не признаю никак.

— Да, приезжие, — сказал Митя. — Приехали фольклор собирать.

— Халкор? Это что же, растение такое или что? — поинтересовался старик.

Митя и Наташа рассмеялись.

— Да нет, дедушка, — сказала Наташа, — это старинные песни, сказки.

— Ну да? — Старик недоверчиво взглянул на нее. — Ну, в таком случае я их сколько хочешь вам набрешу. Антипом меня зовут, — сказал он, вылезая из кустов и подавая Мите большую костлявую руку.

Митя удивился громадности старика, когда тот встал перед ним во весь рост. Он был сутул, кряжист, большие плоские ступни его с первобытной силой упирались в землю. «Ерошка! — ахнул Митя. — Вылитый Ерошка!»

— А чегой мне за это будет? Ась? Чихирику поднесете старому?

— Поднесем, — весело сказал Митя.

— Айн момент! — Старик поднял указательный палец, скрылся в кустах и через минуту вылез оттуда с удилищем из молодого, упругого тополька и ведром. Он поманил Митю и Наташу на опушку, сел в тени мощного дуба, прислонившись спиной к жесткой, дубленой, как его руки, коре и вытянув босые белые ноги.

— Ну, садитеся поближе да слушайте. Жил в Москве один барин. Вот и хочется ему на Кавказ поехать, бусурманов посмотреть. Пустился он в путь. День едет, другой едет, ан, глядь, приехал к казакам. А казаки о ту пору кордоном здеся стояли, ну и, понятно, война была, землю русскую охраняли. Да… Приехал барин, остановился на кордоне, в хате поселился. А у хозяйки дочь была, красивая — аж мороз по коже. Да… Ну, он сначала ничего: то на охоту пойдет, то еще чего, забавился, в общем. То птицу стрелит, то зверя. Его один казак с собой на охоту брал, старый был, но здоровый, черт, во. — Дед Антип показал, какой был казак в плечах. — Ерошкой звали. Ерофеем, значит. Барин-то поначалу ничего, а потом все приглядываться стал к дочке хозяйской: понравилась она ему. Марьянкой ее звали. Ну а Марьянку-то эту любил один молодой казак Лукашка — Лука, значит. Ну, Лукашка, понятно, на кордоне службу несет — казак, одним словом, а барин этот и стал тут шуры-муры с этой самой Марьянкой всякие крутить… Ну что смеешься.? — обиженно сказал старик.

— Дед!.. Дед!.. — хохотал Митя. — Ведь это «Казаки»!.. Ой, не могу!.. Он, мамочки!.. Дед!.. «Казаки»!.. Ой-ой-ой…

Наташа тоже смеялась, спрятав лицо в коленях.

— Чего смешного-то, — ворчал старик. — Казак-то на кордоне… А она девка молодая, неразумная…

— Дед, ведь это в книжке у Толстого написано — «Казаки», повесть такая, — переставая и снова начиная смеяться, сказал Митя.

— Ну да, — недоверчиво протянул старик, и глаза его лукаво стрельнули. — Смотри ты… В книжке? Гм… А откуда же Толстой эту историю придумал, чтобы в книжку-то написать, а? Как же бы он написал, ежели бы ничего не было? Может, ему батяня мой рассказал, как в ихние-то времена все было. Эх ты! Что я, шутю, что ли? — Он помолчал, вздохнул. — Ну, шут с ней, со сказкой-то, я вам лучше песни казацкие петь буду. — И, нисколько не смущаясь, затянул еще сильным голосом:

— Дед! — воскликнул Митя, вскакивая и обнимая старика за шею. — Я никогда не слышал ничего лучше!

Старик ошарашенно смотрел на разгоряченное, сияющее Митино лицо.

— Ну что ты, что ты! — говорил он испуганно.

Но Митя вдруг опечалился.

— Наташа, а ведь нам нечем записывать, — сказал он, растерянно ощупывая свои пустые карманы.

Наташа пожала плечами.

— У меня тоже ничего нет.

затянул дед Антип, закрывая от удовольствия глаза.

Песня была длинная, протяжная. Осталось войско «без служителя», поймали казака «немцы мудрыя», стали спрашивать, кем он царю служил.

Дед Антип закончил песню и часто-часто заморгал красными в прожилках глазами.

— Ай, славно, дед, соловьем заливаешься! — весело сказал Николай, неожиданно появляясь на опушке.

Стягивая через голову белую тенниску, он стал подтрунивать над Антипом.

— И не стыдно тебе в твои-то годы?.. Ай-я-яй… Словно мальчишка… Хочешь себе всю славу присвоить, а того и не говоришь, что у тебя три сына со снохами — лучший хор на станице.

— Ну, ты мне не указ, молодой ишо, — хмуро сказал дед Антип. — А песен я знаю больше, чем они. Кто же их выучил, как не я, а? Сопля зеленая!

— Я пошутил, пошутил, дед, — примирительно сказал Николай, сладко потягиваясь и жмурясь от утреннего солнца.

— Ну то-то. — Дед Антип встал, взял в руки прислоненную к дереву удочку, ведро и сказал, обращаясь к Мите: — Сыновья у меня, правда, поют хорошо, и снохи не отстают, да где их сейчас докличешься: с утра до ночи в поле, бывает, что и заночуют там. Ты приходи, сынок, ко мне, я на самой окраине живу, кирпичный дом, второй слева, спросишь Антипа — всяк покажет. Я тебе песен и попою. Чихирю тока не забудь — любитель я до этого. Ну, прощевай!

Он повернулся и пошел по дороге в лес тяжелой уверенной походкой. Его пустое ведро поскрипывало на ходу.

Николай как-то робел в присутствии Наташи, больше молчал и поводил головой, когда по спине, между крупных лопаток, стекали мутные бисеринки пота. Наташа ловила на поляне большую синюю стрекозу, которая тяжело перелетала с куста на куст, и Николай невольно следил за ней пристальным взглядом. Он спросил у Мити, когда Наташа была далеко и не могла услышать:

— Твоя?

Митя кивнул.

— Резвая.

Митя сделал мостик и смотрел, как над головой зеленеют стебли травы, движется темная масса Терека, тарахтит и катится вверх колесами оранжевый трактор, взметая косой столб пыли на противоположном берегу, а небо было внизу, его бездонная глубина захватывала дыхание, пугала. У Мити было такое впечатление, что он начнет сейчас погружаться в него все глубже, глубже и никогда не выплывет. Чтобы избавиться от этого неприятного чувства, он еще больше прогнулся в спине, переставил руки поближе к пяткам и, слегка оттолкнувшись, встал на ноги.

— Поймала! — вскрикнула Наташа. Радостная, раскрасневшаяся, она подходила к ним, держа в вытянутой руке за крылышки гудящую, поджимавшую синий членистый хвостик стрекозу. — Смотрите, какая!

Стрекоза неподвижно глядела огромными испуганными глазами.

— Ну, что с тобой сделать? — сказала Наташа, дуя на стрекозу.

— Отпусти, — сказал Митя.

— Нет, я засушу ее и отвезу домой. Над письменным столом подвешу на ниточке. Такая огромная-огромная стрекоза… Что ты жужжишь, глупенькая?

Николай глядел на Наташу, на стрекозу и, казалось, сравнивал их между собой.

Наташа поднесла стрекозу к груди, и та, уцепившись лапками, перестала гудеть.

— Посмотрите, какая красивая была бы брошка: синяя на голубом!

— Да, красивая, — кивнул Николай, пристально разглядывая Наташину грудь, округлую линию живота, бёдра. Наташа покраснела, опустила глаза.

— Вы женаты? — спросила она.

— Не успел. А пора бы… двадцать семь стукнуло. Не до этого было… А теперь вот от девушек отвык… Вот… тебя побаиваюсь… — Он подбирал слова с трудом, словно вызывая их из глубины памяти, и, прежде чем произнести, колебался: правильно или неправильно он выразит то, что хочет сказать. Эта борьба была заметна на его лице, и Мите стало как-то не по себе: ему было жаль Николая, и в то же время в глубине души он радовался тому, что Николай так неуклюж в обращении с Наташей и это забавляет и смешит ее. Карие глаза Николая смотрели с грустью, и казалось, он знает что-то такое, чего ни Мите, ни Наташе никогда не узнать.

Наконец Николай встал с травы, оделся, словно извиняясь, сказал:

— Надо идти мне… — Он подал Мите руку. — Вы долго еще пробудете в Щедрине?

— Недельку, а там посмотрим. Если не выгонят, может, еще на недельку останемся.

— Тогда увидимся. Через полчаса машина колхозная в город идет. — обещали подкинуть… А в субботу, как приеду, обязательно в гости приходите. У меня сад хороший, — обратился он к Наташе, — Митя знает.

Наташа протянула ему руку. Он вздрогнул и, как-то посуровев лицом, серьезно и осторожно пожал кончики ее пальцев; круто повернувшись, словно боясь чего-то, быстрыми шагами вошел в лес.

— Николай, а собака как? — крикнул вдогонку Митя.

— Жива. Привет передавала, — раздалось в ответ за кустами.

— Пора и нам. Девчонки, наверно, уже приготовили завтрак и ругаются на чем свет стоит, — сказала Наташа, накидывая распашной сарафан и пряча в карман стрекозу.

По дороге она сказала, что хочет поехать на два дня домой. Она не спросила, отпустит ли ее Митя (все-таки он был руководителем экспедиции), а как само собой разумеющееся сообщила: «Я, Митечка, съезжу домой, ты тут не скучай без меня».

Варя и Птичкина встретили их нахмуренно.

— Наконец-то заявились! Завтрак давно остыл.

— А мы на Тереке купались, — сказал Митя. — Что же на нас сердиться? — Он наколол на вилку ломтик помидора. — Я вам яблок вчера принес…

— Мы уже ели, — сказала Варя. — И компот сварили.

После завтрака Наташа собралась и уехала домой.

Проснувшись на другое утро. Митя долго лежал с закрытыми глазами: ждал, когда Наташа подсядет на раскладушку и станет щекотать его кончиками волос. Но тут он вспомнил, что Наташа уехала, открыл глаза, увидел сквозь ветви на веранде задумчивое лицо Птичкиной, и ему стало грустно. На террасу вышла Варя, Митя поспешил прикрыть глаза.

— Что, спит еще? — спросила она.

Птичкина кивнула, посмотрела на Митю и вздохнула.

— Ну пусть спит, — сказала Варя.

«Варька здесь. Птичка здесь, а Наташи нет. И Николая нет… Скука!» Митя потянулся.

— Варька! — крикнул он повелительно-капризным шутливым тоном. — Я жрать хочу!

Варя, спускаясь с террасы, всплеснула руками.

— Господи, в постель тебе, что ли, подавать?

— А это идея! — сказал Митя, усаживаясь на раскладушке и скрестив по-турецки ноги, два раза хлопнул в ладоши. — Завтракать!

— Обойдешься! — сказала Варя и ушла на кухню.

— Варька, да дай ему, — уныло протянула Птичкина с веранды.

— Несу, несу, — отозвалась из кухни Варя. — Бог с ним. Он страдает, — сказала она насмешливо, появляясь на пороге, держа в вытянутых руках табурет, уставленный тарелками с салатом и вареной картошкой. Она поставила табурет перед Митиной раскладушкой и неуклюже сделала реверанс.

— А компот? — жалобно сказал Митя.

Варя принесла и компот.

— Кушай, лапочка, кушай, поправляйся, — нежно пропела Птичкина.

— Птичка, откуда у тебя в последнее время такая любовь к человечеству? — спросил Митя.

Птичкина пожала плечами. В последнее время она стала проще, но была уныла. В ее речи постепенно стали пропадать «шикарные» словечки, которые она любила употреблять; правда, иногда они все-таки нет-нет да и проскальзывали. Манерно-изысканное обращение «дамы» уступило место грубовато-добродушному «бабы». Это смешило Митю.

— Варька, — сказала Птичкина с террасы, — все-таки, что ни говори, мы, бабы, несчастный народ…

— Ох, душа моя, мне некогда, обед готовить надо! Неужели ты за ночь не выболталась? — отмахнулась Варя. — Что на обед приготовить: суп с вермишелью или с макаронами?

Митя засмеялся:

— Да какие же вы бабы?

— Ты ничего не понимаешь, — серьезно ответила Птичкина. — Именно бабы. Как это хорошо, и поэтично, и по-народному!

— Ну, народное вовсе не в этом…

— И в этом, и в этом! Бабы… ты подумай, как звучит: русские бабы! Нет, хочу быть бабой, бабой! Что может быть лучше? Ведь сколько они, русские бабы, выдюжили на своих плечах…

— Э-э, ты даже знаешь такое словечко — «выдюжили»? — сказал Митя.

Птичкина ничего не ответила. Обиженно поджав губы, она ушла в дом.

— Так с вермишелью или с макаронами? — спросила Варя.

Мите было все равно: с вермишелью или с макаронами. Он вышел за калитку, повернул направо и пошел по улице, распугивая встречных гусей, не обращая внимания на их злобное шипение и вытянутые шеи.

Митя не заметил, как улица вывела его на окраину станицы. Он остановился в нерешительности и, махнув рукой, побрел в поле. Поле заросло ромашками, высокой желтой сурепкой, подсохшими у стебля одуванчиками, сильными кустами молочно-голубого цикория, синевато-сиреневыми ворсистыми васильками. Размалеванный удод с задиристым хохолком на голове стремительно перелетал через дорогу, прятался на мгновение в высокой пыльной придорожной траве и летел дальше, словно заманивал его.

Митя поймал себя на том, что идет по дороге на станцию. «Идиот! — подумал он. Кретин! Ведь приедет она завтра!» И повернул назад.

По дороге он нарвал большой букет полевых цветов.

Проходя мимо одного из дворов, увидел невысокую стройную девушку. Она стояла к Мите спиной и, наклонившись так, что красное короткое платьице почти целиком открывало ее крепкие, смуглые ноги, большим, связанным из стеблей полыни веником подметала дорожку от крыльца до калитки. Митя облокотился на забор.

— Девушка, а девушка, можно вам цветы подарить?

Девушка торопливо оправила платье и оглянулась. Она взглянула на Митю зелеными раскосыми глазами, а на концах ее ресниц затрепетали живые солнечные лучики.

— Цветы? — спросила она насмешливо. — А они-то уже почти завяли.

— Ну да, — недоверчиво сказал Митя, разглядывая букет. — Я их только что нарвал.

Цветы цикория и в самом деле сморщились, потемнели, и маки опустили свои хрупкие, наполовину облетевшие головки. Только васильки и ромашки нарядно топорщились белыми и сиреневыми лепестками.

— Что же теперь делать? — спросил Митя.

— Ладно уж, давай, — снисходительно сказала девушка, забирая цветы. — Я васильки и ромашки в воду поставлю, а эти выброшу — все равно завяли.

У нее были несколько широкие скулы, заостренный, выточенный подбородок, а озорные веснушки не портили лица, напротив, даже очень шли ему.

— А где здесь дед Антип живет? — любуясь девушкой, спросил Митя.

— Да здесь и живет, — сказала она. — А на что он тебе?

— В гости приглашал!

— Ну, заходи, коли приглашал, — сказала девушка, отворяя калитку. — Ты что, приезжий?

Митя кивнул.

— Сразу видно. Ты садись на лавочку, обожди, дед скоро придет: вышел, старый черт, куда-то.

— Как звать тебя? — спросил Митя.

— Аниська, — весело отозвалась девушка, поднимая с земли веник и пряча его под крыльцо. — А тебя?

— Митя.

— Чаю хочешь, Митя?

— Не-а.

— А молока?

— Не. Спасибо.

— А воды холодной из холодильника?

— Давай! Аниськ, а сколько тебе лет?

— Пятнадцать! — крикнула Аниська, взбегая на крыльцо и исчезая за дверью. Через минуту она вынесла сразу запотевшую на солнце стеклянную литровую банку с водой.

— Пей сколько хочешь, я еще поставлю.

Митя долго пил холодную воду, а Аниська стояла рядом и смотрела, как он пьет. Мите казалось, что они знают друг друга уже давно, с детства, что она его сестра.

— Ты что же, учишься? — спросил он.

— Восьмой класс окончила. Что не пьешь? Пей!

— Уже не могу. Залился.

Аниська присела на скамью.

— Ты сам кто? — спросила она.

Митя сказал, кто он и зачем приехал в Щедрин.

— А-а… — понимающе протянула Аниська. — У нас в семье все хорошо поют!

— А ты?

— И я. Только я старых песен не знаю.

— Ну, спой не старую.

— Вот еще! Буду я тебе петь! — сказала Аниська, наклоняя голову набок и снизу заглядывая Мите в лицо. — А тебе сколько?

— Много, — сказал Митя, — девятнадцать.

Аниська засмеялась.

— Тоже выискался старый, — весело сказала она. — Дай банку-то! — Она отпила несколько глотков и вдруг опять рассмеялась. Вода разноцветным веером брызнула изо рта. — Ой, не могу!.. Ты старый-то? Ты?

— Я, старая, я, — загудел голос деда Антипа, и над калиткой появилась его широкая, мощная фигура. — А, внучек! — закричал он весело, увидев Митю. — Как тебе внучка-то моя? Хочешь, женю? Она девка добрая, покладистая. Аниська, а Аниська, пойдешь за него замуж? Что молчишь, дура? Говори: «Пойду!» Сколько тебя учить?

— Дед, да ты уж меня за сто человек просватал, — толкая Митю локтем в бок, смеялась Аниська.

— А вот за него отдам! — Антип потрепал Митю по плечу. — Что, берешь? Завтра же свадьбу сыграем! Ну? По рукам? Да чего думаешь-то? Бери, пока отдаю! Девка молодая, здоровая, работящая, детей тебе нарожает кучу… Тьфу-тьфу-тьфу… — Старик стал плеваться, чтобы не сглазить. — Ну? Вот глупый-то, да я бы на твоем месте и не задумывался. Ну, берешь? Берешь! Аниська, поцелуйтесь!

Аниська пробовала урезонить деда.

— Ну, хватит тебе, старый, разошелся как! И не стыдно?

— А ты мне не указ! Цыть! — весело кричал Антип. — Ну? Что покраснела-то? О-ох-хо-хо-хо!.. Такая здоровая дура, и целоваться не умеешь!

— А вот и умею! — сказала Аниська и, быстро поцеловав Митю в щеку, убежала в дом.

— Ах, скаженная, — засмеялся Антип, — ведь при мне ни с кем не целовалась, а тут на тебе… Значит, судьба! Люб ты ей, братец!.. Да… Гм… Обмыть бы это дело… А? Как-никак девку за тебя отдаю. Ну и сбегай за чихирем: ноги молодые, небось резвые. — Старик сунул Мите в руки эмалированное ведро, то самое, с которым он ходил на рыбалку. — Бери, бери… Девка-то клад!..

Странное, чувство владело Митей, когда он, поскрипывая на ходу ведром, направился к «телевизору». Ему было смешно, весело и грустно одновременно. Он все еще ощущал на щеке влажное прикосновение Аниськиных губ и думал о Наташе. Ему нравилась Аниська, нравился дед Антип, с ними было весело, легко, но рядом не было Наташи, и поэтому было грустно.

Продавщица Надя, наливая в ведро чихирь и узнав Митю, стала укорять его за поллитровые банки, которые они с Николаем дели неизвестно куда, хотя обещали вернуть в полной сохранности. Митя, приподнявшись на цыпочки, достал с козырька спрятанные Николаем банки и вручил их всплеснувшей от изумления руками Наде, которая тут же вымыла их, поставила вверх дном на помятый алюминиевый поднос и с облегчением вздохнула.

Митя решил было по дороге зайти за Варей и Птичкиной — старик наверняка распоется за чихирем, и надо бы записать его песни, — но передумал: «Успеется, в другой раз».

Антип встретил его у калитки.

— Ай успел? — сказал он с радостью в глазах. — Вот это внучек! — Он заглянул в ведро и втянул носом воздух. — А что неполное?

— Расплескалось, дед, — серьезно сказал Митя. Он взял чихиря три литра — на большее у него не было денег.

— Так ты бы осторожнее, — с неудовольствием заметил старик, забирая ведро. — Ладно, пошли в дом.

Они поднялись по высоким деревянным ступенькам на просторную террасу. Старик, упираясь носком одной ноги в пятку другой, снял серые от пыли парусиновые туфли.

Митя последовал его примеру, и они вошли в чистую просторную комнату.

В комнате стоял полумрак: ветви деревьев заслоняли три окна от солнечного света.

На чисто побеленных стенах были развешаны вышивка, покосившаяся рамка с десятком семейных фотографий, в правом углу — одна над другой — три иконы. Крашеный пол сиял чистотой; вдоль стола у обтянутого чехлом дивана лежали яркие плетеные половики, а справа, у стены, на тонких черных ножках стоял телевизор.

— Аниська! — крикнул Антип, доставая из буфета высокий тонкий графин. — Приготовь нам чего на стол, ведьма старая! — Он оглянулся и подмигнул Мите красными в прожилках глазами. — Я ее в шутку так называю, — сказал он шепотом.

Антип поставил графин на подоконник и аккуратно, не пролив ни капли, перелил в него из ведра чихирь.

— Вишь, какая рука — не дрожит! — сказал он с гордостью, протягивая перед собой темный кулак и засучивая до локтя рукав темной сатиновой рубашки.

Митя разглядывал фотокарточки в покосившейся рамке.

— Дед, неужели это ты — сказал он, стуча пальцем по стеклу и показывая на молодцеватого казака с пышными усами, в черкеске, с двумя «Георгиями» на груди. Правая рука его опиралась на рукоятку кинжала у пояса, а левая — на рукоятку длинной шашки.

Антип подошел, взглянул на фотографию и степенно ответствовал:

— Угадал. Я и есть.

— А это кто? — спросил Митя, указывая на фотографию молоденького солдата в лихо надвинутой на лоб пилоте со звездочкой.

— Сын младшой, Прохор, Аниськин отец. Сбежал, шельмец, на войну — еще и шестнадцати не было. Комбайнером теперь здесь, в колхозе. Почитай, не ночует нынче дома, потому как хлеб убирать надо. А этот, — старик показал на фотографию второго сына, — Микишка, зоотехник, средний. И старшой, — он ткнул в изображение седеющего худощавого человека, — Егор, агроном. Это Нефедка и Гришка, оба на войне погибли. Нефедке орден посмертно дали, Отечественной войны второй степени, я тебе покажу, прислали в коробочке, в военкомате вручали семье, значит. Да… — С фотографий — глаза в объектив — глядели серьезные, сосредоточенные лица солдат. — Ну а это бабы их и внуки тоже. — Антип широким, жестом провел по остальным фотографиям. — Аниська, а Аниська, скоро стол-то накроешь? — крикнул он и прислушался.

— Накрою, не беленись, — отвечала со двора Аниська. Она разогревала в летней кухне щи и жарила картошку. Было слышно потрескиванье масла на огне и шипение, когда Аниська поднимала над сковородкой крышку.

— Так что же, вы все вместе живете? — спросил Митя.

— Можно сказать, что и вместе, — сказал Антип, выходя на веранду и показывая Мите на соседний кирпичный дом, красневший между ветвям деревьев. — Микишкин дом, — пояснил он, — а за ним и Егоркин. Так что все вместе, рядышком, как птички божии. Да!.. А я больше у Прошки живу. Аниська, добрая душа, накормит, когда надо, да и не скучно с ней. А тешние внуки, — старик махнул рукой в сторону кирпичного дома, — разъехались все: один в армии, другие в городе живут…

В дверях появилась раскрасневшаяся от печного жара Аниська.

— Заждались? — ласково спросила она, сдувая со лба прядку волос и ставя на стол тарелки с густыми дымящимися щами.

— Ну-с, — Антип с удовольствием потирал руки, — приступим! Может, и тебе того, а? — спросил он неуверенно.

— Нет, что ты, дедунь!

Аниська опустилась на диван, пружины под ее легким телом радостно скрипнули.

— Ну как хочешь. — Старик разлил вино по стаканам, лукаво подмигнул Мите, мелко перекрестил ворот рубашки. — Во имя отца, господа… Поехали! — В мгновение ока вылил в рот стакан вина, глубоко вздохнул, отер рукавом бороду.

Митя чувствовал на своем затылке любопытный Аниськин взгляд и испытывал от этого неловкость и беспокойство. Он оглянулся. Аниська опустила глаза, покраснела.

— Кушайте, кушайте! — сказала она и торопливо вышла из комнаты.

— Ай, Аниська, что за девка! — ласково сказал Антип, наливая себе второй стакан. — Хошь, совет дам, девок как выбирать? У девки, самое главное, колена должны быть круглые. Понял? А коли острые, пропал — всю жизнь пилить будет! — Старик сделал выразительный жест рукой, словно распиливал угол стола. — Ета мудрость еще от моего деда мне досталась. Как молодой был, так и щупал на вечерках у девок колена. И жену себе так нашел. Да… А теперь и щупать не надо: все ноги голяком — гляди да прикидывай… У Аниськи-то круглые, а? То-то!.. Вот и будет хорошая баба своему мужику.

Антип откинулся на спинку стула и загудел:

— Аниська, карга! Картошку!

Аниська вошла со сковородкой в руках. Не глядя на Митю, собрала грязную посуду и вышла.

И Мите вдруг показалось: вот он сидит за столом, перебирает по скатерти пальцами, и кожа на его запястье ходит маленькими теневыми волнами от равномерного движения сухожилий, и руки у него белые, холеные, и он вовсе не Дмитрии Косолапов, а Дмитрий Оленин, и не клетчатая рубашка на нем, а белая черкеска с серебряными газырями. А напротив сидит Ерошка, белобородый, подвыпивший с утра, веселый, как ребенок, скалит желтые зубы, философствует о жизни: «Главное, чтобы колена были круглые…» И не Аниська только что вышла в эту дверь, а Марьяна «отнюдь не хорошенькая, но красавица». И было это давно, сто лет назад, даже больше, и было это сейчас, сию минуту.

«Прекрасное мгновение остановилось в те далекие времена и длится, длится, которое поколение длится…» — подумал Митя. Стрекот трактора за окном помешал ему остаться Олениным. Но если он был теперь Митя, просто Митя, то Ерошка оставался прежним, таким, каким и должен быть. Сходство поражало Митю.

— Что не пьешь, друг ты мой? Что сидишь невеселый? — закричал Антип со слезою в голосе. — Жизнь — тонкая штука, брат ты мой, тонкая… — Он задумался, забрав бороду в кулаки, замотал головой. — Тебе что печалиться: ты молодой, здоровый, жить тебе и жить, а я вот стар, протяну годок-другой… Эх!..

Он тряхнул белой лысеющей головой и запел неожиданно весело и громко:

Кончив песню, он хлопнул рукой по столу — подпрыгнули и упали стаканы — и, выскочив из-за стола, схватил висевшую на стене балалайку и начал притоптывать так, что в буфете задрожала посуда и телевизор закачался на тонких рахитичных ножках.

В комнату вбежала испуганная Аниська и, увидев, в чем дело, рассмеялась. Нежные ямочки подрагивали на ее щеках, и зеленые глаза вспыхивали озорством и лукавством. Мите захотелось поцеловать эти ямочки, и Аниська, словно почувствовав это, стрельнула в Митю глазами и вызывающе приподняла подбородок.

И была опять Марьяна, был дед Ерошка, грузно кружащийся по комнате и напевающий зычным голосом непонятные куплеты: «Тренди-бренди-виски-шенди!.. Хоп!.. Хоп!.. Хоп!!» — и был он, Дмитрий Оленин, и комната плыла перед глазами, и полумрак застенчиво оседал вдоль карнизов, как отсвет далеких времен.

— Аниська, — крикнул Антип, терзая балалайку, — айда плясать!

А Митя подумал: «Какая Аниська?.. Марьяна!»

Но в это мгновение старик неловко задел локтем стоявший на краю стола, графин, уже почти опорожненный, и остатки вина выплеснулись на яркую зеленую скатерть.

Антип остановился, тяжело переводя дыхание, и набросился на Аниську:

— Ведьма старая, не могла удержать! Ведь добро пропало! Там оставалось как раз по стаканчику… Ох-хо-хо!..

Аниська подскочила к столу и стала густо посыпать солью большое темное пятно.

— Это ты виноват, ты! Мамка изругает теперь меня! — крикнула она испуганно, и из глаз ее на скатерть закапали слезы, растворяясь в нитках ткани и не оставляя никаких следов.

— Ох-тех-те… — вздыхал Антип. — Два стакана вина, такое добро! Грех-то какой!..

Аниська сдернула скатерть со стола и выбежала на террасу.

Митя вышел следом. Аниська сидела на ступеньках и молча плакала, вытирая слезы краем скатерти.

Митя сел рядом.

Антип из комнаты звал его.

— Не ходи! — сказала Аниська и взяла Митю за руку.

Антип позвал еще раз.

— Ушел. Ну и хрен с ним, — сказал он вслух, и пружины дивана жалобно заскрипели под его грузным телом. Через минуту воздух колыхнул густой звонкий храп.

Аниська все еще держала Митину руку в своей. Пальцы сделались влажными, теплыми, не хотелось разжимать их.

— Не расстраивайся, — сказал Митя, свободной рукой мягко обнимая Аниську за талию, но Аниська молча и упорно отодвинулась, не выпуская, однако, его руки.

— Ну прости, прости, — зашептал Митя, — я ведь так просто…

— Что со скатертью делать? Мать придет — трепку устроит. Ведь посмотри, чуть не вся скатерть залита. — Она стала показывать ему пятно.

— Дед же виноват…

— Все равно попадет мне. Это самая любимая мамкина скатерть.

— Ну что ты, не плачь, глупенькая… — Митя не знал, как себя вести с Аниськой. Его смущали ее слезы. Хотелось заплакать самому. Он погладил Аниську по голове.

Она оттолкнула руку.

— Уходи. Сейчас мамка придет. Лучше, чтоб она тебя не видела: скандалить будет.

Митя встал. От выпитого вина кружилась голова, но он дошел до калитки твердыми шагами. Аниська провожала его, прижимая к груди скомканную скатерть.

Отворив калитку, Митя наклонился к ней, прошептал:

— Я завтра приду к тебе, можно?

Аниська кивнула, и Мите опять показалось, что перед ним Марьяна, а сам он Оленин, и только не было между ними Лукашки.

Но на другой день Митя к Аниське не пошел: приехала Наташа. Она рассказала все городские новости и, кстати, по дороге видела в райцентре, на площади, «роскошный» ресторан, внутри она не была, но внешний вид весьма завлекателен: два этажа, в широких окнах голубые занавески и проч., и проч.

Ложась спать, Наташа, Варя и Птичкина долго перешептывались между собой.

Утром, за завтраком, девушки многозначительно переглянулись, и наиболее дипломатичная Варя завела разговор о том, что все устали от однообразия будней, что неплохо бы как-то развлечься, а заодно и отметить возвращение Наташи.

— Ну-ну, — сказал Митя, подгоняя затянувшееся Варино вступление и покрутив в воздухе вилкой.

— Гм… Благодетель ты наш, а не посетить ли нам райцентровский ресторан?

— Это идея! — сказал Митя и положил вилку на край сковородки.

Ехать решили к полудню. Митя достал из чемодана еще не надеванную чистую голубую рубашку, поводил по щекам электробритвой и, расчесываясь перед зеркалом, отметил про себя, что выглядит не так уж плохо.

Девушки нарядились в лучшие платья, подвели тушью ресницы, наложили на веки тени: Варя — голубые, Наташа — бронзовые, что очень шло к ее карим глазам, а Птичкина — зеленые и была легкомысленно-смешна.

Когда проходили мимо Антипова дома, Митя увидел Аниську. Она сидела на скамеечке перед воротами и болтала ногами. Он кивнул ей. Аниська оглядела девушек, глаза ее задержались на Наташе. И, видимо, почувствовав в ней соперницу, она независимо вскинула голову и холодно кивнула. Аниська ждала вчера Митю с самого утра, но он не пришел. И она поняла, почему он не пришел.

— Что ты такая хмурая, Анисья? — крикнул Митя издали.

Аниська отвернулась и сказала со злостью:

— Вот еще! С чего ты взял? Очень даже веселая!

И Митя, покосившись на Наташу, вдруг подумал, что сегодня Аниська вовсе не Марьяна, а самая обыкновенная девчонка.

Вскоре они стояли на шоссе и голосовали.

— Спрячься, Митька, спрячься, — тараторила Птичкина, — на нас сразу клюнет какой-нибудь кадр.

Митя зашел под каменный навес автобусной остановка, и через минуту напротив него на полном ходу затормозил маленький грузовой УАЗ. Парень лет двадцати, Митин ровесник, подмигнул, весело улыбаясь:

— Садитесь, девчата!

— Митечка, ку-ку, — позвала Птичкина, — можешь выходить.

Митя вышел из укрытия, первым прыгнул в кузов и помог подняться девушкам.

На пути в Шелковскую, так назывался райцентр, в кузове, над которым был натянут оглушительно хлопающий тент, происходил следующий разговор.

— Что, девочки, платить ему будем? — спросила экономная Варя.

— Вот еще! — возмутилась Птичкина. — Мы ему такое удовольствие позволяем — везти нас. Нет, бабы, я этого не переживу!

— Конечно, проедем за «спасибо», — поддержала ее Наташа.

— По-моему, это свинство, — сказал Митя, щурясь от встречного ветра.

— Что за наивный альтруизм? — удивилась Птичкина. — Доверься нам.

Когда машина затормозила у райцентровской автостанции, Митя помог девушкам спрыгнуть на землю и направился к кабине, засовывая правую руку в карман, где лежала приготовленная трешка. В окошко выглядывало озорное лицо шофера. Митя не мог не улыбнуться ему в ответ. Он уже нащупал в кармане хрустящую бумажку, когда Варя, Птичкина и Наташа дружно оттеснила его и, не дав опомниться, сказали шоферу ангельскими голосами:

— Спасибо!

Шофер засмеялся, махнул рукой.

— Вспоминайте ростовских геодезистов! — крикнул он и дал с места полный газ.

Митя и девушки пошли по райцентровской улице, с одной стороны которой тянулся ровный ряд одноэтажных домов под красными черепичными крышами, а по другую сторону, за маленькой тенистой рощей, сверкало под солнцем большое, но мелкое озеро. На середине его по колено в воде стоял голопузый мальчик лет восьми, размахивал руками и кричал:

— Витька! Сюда плыви!

— Бабы, ведь это Венеция! — воскликнула Птичкина.

— Для райцентровского масштаба ресторан выглядит недурно, — сказала Наташа, — Не правда ли?

Они сидели за столом с голубым пластиковым покрытием (какие обычно бывают в столовых) и листали меню. Митя как галантный кавалер предложил его сначала девушкам. И пока они спорили, что взять на обед, Митя оглядывался по сторонам. Их стол был рядом с эстрадой, на которой вместо оркестра стоял, потрескивая разрядами, черный лакированный ящик радиолы. На противоположной стене на белых деревянных планках, которые изображали лучи солнца, был прибит вырезанный из фанеры и выкрашенный черной краской силуэт горного тура с изогнутыми рогами. Несколько одиноких посетителей сиротливо склонились над столиками. В двоих из них Митя угадал командированных. Позади эстрады, за широкой стеклянной дверью, ведущей на просторный балкон, за двумя сдвинутыми столами веселилась большая компания мужчин. Плечистый парень, осклабясь, бренчал на гитаре незнакомую мелодию, а другой, лет тридцати, напрягаясь так, что на красной воловьей шее вздулись жилы, и упираясь в стул руками, на которых выступали большие шары мощных бицепсов, подпевал ему. Иногда посреди пения слышались возгласы других сидевших за столом мужчин. Среди них был и совсем пожилой, с темным морщинистым лицом и крючковатым вороньим носом. Он сидел во главе стола.

— Ну, девочки, что будем кушать? — К столику подошел невысокий курчавый официант в короткой белой курточке. Его глубоко запрятанные, но бойкие глаза смотрели вызывающе, а в речи чувствовался сильный и явно грузинский акцент.

— Четыре шашлыка! — сказала Птичкина и кокетливо потупила глаза.

— Так, — сказал официант, пригладив черные усы стрелочкой и записав что-то карандашом в блокнот.

— Четыре салата, две бутылки сухого вина…

— Четыре салата. Пять бутылок вина… — повторял официант, записывая в блокнот.

— Мы сказали «две бутылки», — вмешалась Варя.

— Пять бутылок, — покачал головой официант.

— Две! Пять много! — сказал Митя.

— Ва-ах! Слушай, дорогой, прекрасный вино, холодный, почти как «цинандали»… Зачем тогда в ресторан ходишь? Сиди дома, кушай. Пришел в ресторан и говоришь такие вещи. Ай-я-яй…

— Но это много…

— Как много! — возмутился официант, вращая глазами. — Для каждой девушки — бутылка, а ты — мужчина или не мужчина! — тебе два бутылка! Я знаю, что делаю. Поверьте, не один компания обслужил. Еще спасибо скажете…

— Импозантный мужчина, — томно сказала Птичкина, когда официант ушел выполнять заказ. — Бабоньки, я слышала, его Анзором зовут.

Анзор поставил на стол пять откупоренных бутылок «ркацители», достал из буфета четыре изящных фужера — «специально для вас», — и через четверть часа Митя и девушки трудились над шашлыком из свинины, но зато на верченых металлических шампурах.

Салат оказался отвратительный: ломтики крупных желтых огурцов и мятых помидоров.

— Знаете, какой случай был со мной на зимних каникулах в Москве? — обратился Митя к девушкам. — Сижу в «Ленинке», в зале периодики на первом этаже, и вдруг слышу: пахнет огурцами. Зимой! В Москве, конечно, чего не бывает, но тут удивился. Думаю, может, библиотекарша огуречным лосьоном намазалась? Подошел к ней, заговорил, конечно, для виду, понюхал: нет, не пахнет. А рядом, кроме нее, только мужчины. И пошел я по запаху. Пройду несколько шагов, понюхаю воздух, как ищейка, и дальше. И пришел я… в буфет. А там — огурцы, свежие, зеленые, длинные, кривые и тонкие, как батон конченой колбасы, но как пахнут! И очередь — человек сорок. Так не смог уйти из буфета, пока не выстоял в очереди и не купил триста граммов — половину огурца. И как я его ел, боже, как ел! — Митя мечтательно вздохнул и отодвинул тарелку с салатом.

На них обращали внимание, и, заметив это, девушки стали смеяться еще заразительнее, говорить еще громче. «Посмотрите, какие мы!» — говорило все существо маленькой Птичкиной. «Да, мы такие», — подтверждало самодовольное лицо Вари. «А я лучше всех!» — было написано на сияющем Наташином лице.

К Мите то и дело обращались: «Митенька, подай горчицы!.. Митенька, расскажи анекдот!..»

Наконец Птичкина сказала:

— Митенька, сходи в буфет за сигаретами.

И это было гвоздем программы!

Митя сходил в буфет, купил две пачки сигарет.

— «Опал», — сказала Птичкина, принимая сигареты и закладывая ногу на ногу. — Конечно, это не «Мальборо», но все же… — Откинувшись на спинку стула, она картинно закурила и, глубоко затянувшись, выпустила в потолок серо-голубую струйку дыма. Закурила Варя. Закурила за компанию и Наташа.

Вскоре их стол потонул в мутном, душном облаке. Дым висел голубыми слоями, плавал и поднимался к потолку белесыми колечками, сизые конусообразные воронки возникали время от времени над головами девушек, выделяясь на солнечном свете желтыми подпалинами.

«Им, наверное, кажется, что они на самом деле в Венеции», — с усмешкой думал Митя. Его забавляло поведение девушек, но в то же время в глубине души он сознавал, что оно неприятно ему. Птичкина, Птичкина, боже ты мой! Она, должно быть, всю ночь не спала: репетировала свою роль. Маленькая, щуплая, как десятилетняя девочка, а кажется себе по меньшей мере королевой Марго. И пепел стряхивает, не глядя, одним пальчиком, и говорит в нос. Варя разомлела от собственного довольства, курит неумело, но с азартом… Наташа закашлялась и отложила сигарету на край пепельницы. Слезы в глазах.

— Наташа, воды?

— Нет, не надо.

«Ведь хорошие девчонки, но, в сущности, дети, хотя Варя старше меня… А я?.. Раньше, лет десять назад, думал, глядя на тех, кому двадцать: вот вырасту, стану таким, как они, мужчиной. Но вот через месяц — двадцать, а я все такой же мальчишка… И они все такие же девчонки, какими были десять лет назад. Чуть побольше хитрости, знаний, навыков, а, в сущности, такие же… Птичкина явно вздумала покорить сегодня весь ресторан…»

Птичкина закуривала подряд третью сигарету.

— Не хватит ли, Птичка? — мягко сказал Митя, наклоняясь к ней через стол.

Но Птичкина разудало махнула рукам.

— Отстань!

Шашлык съели быстро, и теперь заказали поджарку и сидели, разморенные жарой, вином и сигаретами.

— А что, бабы, споем? — Птичкина затушила сигарету. — Философскую, а?

Это была ее любимая песня. Тонкий голосок Птичкиной дрожал, срывался. Варя подхватила грудным голосом. Запела и Наташа, но беззвучно, едва шевеля губами.

— Митька, что же ты, подпевай!

И высокий баритон Мити перекрыл их голоса.

Когда песню допели, Мите стало неловко. Он огляделся. Два-три любопытных лица смотрели в их сторону, а на балконе, услышав их пение, мужчины затянули во все горло, стараясь перекричать их. Молодой черноволосый парень то и дело весело оглядывался, подмигивал, толкал в бок соседа — худощавого рыжеволосого мужчину лет тридцати в синей тенниске — и что-то шептал ему на ухо. Наконец они встали и, пошатываясь, подошли к их столику.

— Переходите к нам за стол, — сказал черноволосый. — Я думаю, мы споемся.

Девушки посерьезнели, настороженно подобрались и взглянули на Митю.

— Нет, нет, спасибо. — сказал Митя. — Нам и здесь хорошо.

Приятели усмехнулись.

— Тогда разрешите пригласить вас танцевать. — Черноволосый манерно поклонился.

— Но ведь музыки нет, — испуганно сказала Птичкина и, как нашкодившая школьница, беспомощно оглянулась на Митю.

— А мы на гитаре сыграем свое.

— Нет, ребята, девушки не хотят танцевать, — твердо сказал Митя.

Рыжеволосый взял Наташу за руку и пошатнулся.

— Пойдем!

Митя рывком встал на ноги, едва не опрокинув стол.

— Убери руку! Ну! И… проваливайте отсюда!

Рыжеволосый выпустил Наташину руку.

— Ты кто такой? — сказал он, дурашливо протирая глаза. — Что-то не вижу… Козявка!

— Ты!.. — От волнения и злобы у Мити перехватило дыхание. — Я сказал: убирайся!

Черноволосый усмехнулся и, обняв за плечи вырывавшегося приятеля, увел на балкон, что-то нашептывая ему на ухо.

Руки у Мити дрожали. Он спрятал их под стол.

— Что ж вы не кушаете, девочки? — сказал он, стараясь прервать тягостное молчание.

Потускневшая, съежившаяся Птичкина вдруг весело улыбнулась:

— Ой, бабы, что это мы, в самом деле!.. Хотите, анекдот расскажу?

И она принялась весело болтать, смеяться, и через десять минут неприятное чувство, сковывавшее всех, прошло.

— Посидите еще. Куда спешить? — упрашивал их Анзор. Но Митя решительно сказал:

— Нет, пора!

Анзор вздохнул и пошел за счетами, а Митя потребовал у Вари деньги. Варя достала из кошелька экспедиционные деньги, украдкой, чтобы не видели посторонние, отсчитала тридцать рублей и передала их Мите под столом. Подошел Анзор, щелкая на счетах. Митя сунул руку с деньгами в карман и уже оттуда небрежно достал их, как свои собственные.

— Двадцать шесть рублей восемнадцать копеек, — сказал Анзор, опуская хлопающие костяшками счеты. Митя неторопливо отсчитал девять трехрублевых бумажек и покровительственно сказал, протягивая деньги:

— Сдачи не надо!

Но Анзор отсчитал восемьдесят две копейки.

— Мне твои деньги не нужны. Своих хватает, — сказал он гордо.

Девушки и Митя вышли на залитую солнечным светом площадь.

— Хорошо посидели, — сказал Митя, сладко потягиваясь. — И он угадал: пять бутылок — самая норма! И наелся я… на всю жизнь! — У него было теперь хорошее настроение, и, несмотря на то, что выпито было немало, он чувствовал себя превосходно.

— А Анзор просто лапочка, — сказала Наташа.

— Ты, кажется, забываешь, что я могу ревновать, — засмеялся Митя.

Девушки взялись под руки и перешли на другую сторону улицы. За углом ресторана стояла та компания, что пьянствовала на балконе, человек десять. Рыжеволосый отделился от товарищей, перешел улицу и направился вслед за Митей и девушками. Краем глаза Митя увидел, как за ним двинулись и другие. Митя пропустил девушек вперед с таким расчетом, чтобы загородить их собой. Шагов через тридцать, у райцентровского сада, рыжеволосый нагнал их, поравнялся с Митей, некоторое время они шли рядом. Митя почувствовал, как все мышцы поджимаются в нем. Мужчина дернул Наташу за кончик распущенных волос. Митя перехватил его руку:

— Больше делать нечего?

Тот остановился и задержал Митю.

— Стой. Поговорим.

— Ну, поговорим, — сказал Митя. — Чего тебе надо?

Рыжеволосый молчал и цепко держал Митю за рукав сорочки. В его мутных, водянистых глазах мелькнула усмешка. Митя рывком высвободил руку и хотел пойти вслед за девушками, но мужчина опять задержал его.

— Поговорим, да…

Митя оглянулся, увидел других. Тот, что пел за столом, не вытерпев, побежал. И в этот момент Митя почувствовал удар в челюсть, потеряв равновесие, сел на низкий каменный забор райцентровского сада. Подбежавший приятель рыжеволосого хотел с разбегу ударить его в лицо, но Митя увернулся, в удар обжег только левое ухо. Митя перескочил через забор и встал в стойку. В голове вдруг мелькнула совсем детская мысль: «Я дерусь, как д’Артаньян в кино!» Рыжеволосый перепрыгнул через забор, и Митя ударил его в лицо. Тот упал навзничь. Митя ударил и другого, но удар получился слабым, неточным, в красную, со вздувшимися венами шею. Противник был сильнее (это его бицепсам завидовал Митя в ресторане), он выбросил вперед большой красный кулак, но Митя успел пригнуться и опять ударил его, на этот раз в челюсть. И тут Митя увидел, как через низкий забор перепрыгивают подоспевшие их товарищи. Через секунду он был окружен плотным кольцом, которое молотило по нему более чем десятком рук. Митя изворачивался, как уж, в одну секунду он делал десять отчаянных движений, но вырваться не мог.

— Митька! Митька! Беги — услышал он пронзительные голоса девушек. — Что вы делаете, изверги!.. Они его убьют! Митька, беги! А-а-а! У них нож!..

На секунду мелькнуло ложное чувство стыда, и Митя решил ни за что не бежать, но тут же понял, что, если не вырвется из кольца, его наконец свалят и начнут бить ногами. Эта мысль электрическим током пронзила его. Он пригнулся, ударил головой в чей-то потный живот и выскочил в образовавшуюся щель, но сзади сильные руки схватили его за правый рукав и ворот рубашки. Митя рванулся, но безуспешно, тогда он распахнул рубашку — с треском слетели последние пуговицы — и выскользнул из нее. Голый по пояс, он в несколько прыжков выскочил на площадь и, отбежав шагов на десять, остановился. Навстречу ему бежала Птичкина.

— Митька, Митька, убегай! — кричала она.

В это время из сада выбежал плотный мужчина в сером пиджаке и соломенной шляпе — он говорил в ресторане тост, Митя запомнил его — и с ним еще один. Птичкина остановилась в нерешительности, а Митя успел ударить второго, но в руке первого увидел нож. Увидел ясно, до мельчайших подробностей, как обхватили голубую пластмассовую рукоятку короткие толстые пальцы, как яркое широкое лезвие весело сверкнуло на солнце. Холодный озноб пробежал между лопаток, Митя съежился и, пятясь наугад, стал убегать от противника по кругу, а тот, словно магнит, не отставал дальше двух шагов.

— Что вы смотрите! Помогите! — кричала Птичкина. На площади собралась толпа зевак. Никто из них не двинулся с места.

Второй подбежал к Птичкиной и, зажимая ей рукой рот, повалил на асфальт.

В это время из сада выбежали еще трое. «Теперь хана», — мелькнуло в голове у Мити. Он едва переводил дыхание, сил не было.

Но подбежавшие что-то коротко объяснили своим, показывая руками в сторону сада, и вдруг все вместе они скрылись под темными купами деревьев. «Неужели все? — не поверил Мити. — Так быстро…»

Птичкина, отряхиваясь, поднялась с асфальта.

— Митька, что с тобой сделали! — всплеснула она руками. — Голову разбили, вся спина в крови, и на груди ссадины. Ой, мама, я не могу, — захныкала она, разглядывая Митю.

— Пойдемте к ресторану, там безопаснее, — испуганно сказала подошедшая Варя. Рядом с ней стояла бледная Наташа.

Они поднялись на ресторанное крыльцо.

— Где тут умыться можно? — сказал Митя.

Кто-то показал на белую раковину в глубине фойе. Митя открыл кран, подставил голову под струю и увидел, как с головы сбегает ручейками розовая вода. Варя смывала кровь со спины, и Митя видел ее розовые, в красных морщинках ладони, когда она подставляла их под кран.

По дороге к автомагистрали их останавливали раз пять.

— Что же вы уезжаете? — спрашивали их незнакомые люди — все, как назло, молодые здоровые мужчины. — Идите в милицию. Их поймали, мы сами видели.

Мите хотелось сказать каждому из них:«Где ж ты был, когда…»

В милицию они не пошли: лучше держаться от нее подальше! Через неделю им уезжать из Щедрина, а ну как дело затянется, затаскают по допросам, не позволят уехать!.. Еще в университет напишут, тогда разбирайся, кто прав, кто виноват — возьмут да и отчислят всех за недостойное поведение…

Скоро они уже ехали в грузовом фургоне, сидя на мягких сиденьях с кожаной обивкой. На Мите была новая рубашка: пока он умывался, Наташа и Птичкина сбегали в промтоварный магазин напротив и, недолго раздумывая, купили первое, что попалось под руку.

Рядом с Митей сидел сморщенный старичок со своей пышной и еще не совсем старою супругой. Задубелым, негнущимся пальцем он показал на Митину голову.

— Подрался, что ль?

— Да, дед, было немного.

— Это по молодости, — одобрительно сказал старик. — Эх, бывало, и мы на кулачках…

Митя улыбнулся ему в ответ. Девушки смотрели на Митю влажными влюбленными глазами. В эту минуту и Митя любил их нежной, покровительственной отцовской любовью. Какой-то нервный трепет пульсировал у него под ключицами, а в горле сладко першило.

Когда вечером Митя стал стелить в коридоре постель, девушки в один голос заявили, что не позволят ему спать, «подобно собаке», и, как Митя ни противился, перенесли его раскладушку к себе в комнату.

— Мы не можем оставить тебя одного! — решительно сказала Варя. Наташа и Птичкина горячо поддержали ее. Пришлось Мите лечь спать в одной комнате с девушками.

— Митечка, как ты думаешь, — сказала Птичкина, — вызовут нас в милицию?

Митя не ответил.

— Девочки, он спит, — шепотом сообщила Птичкина. — Устал, бедненький.

— Еще бы, — сказала Варя, — такое пережить…

«Интересно, — подумал Митя, — слушать, когда говорят о тебе и не знают, что ты подслушиваешь. В такие моменты люди обычно искренни».

— Ой, бабы, вы представляете, как я испугалась, — придушенно засмеялась Птичкина, — когда этот мужик повалил меня на асфальт. Нет, это надо, прямо на площади! И столько народу вокруг стоит, и никто не шевельнется! А знаете, как я тому, толстому, рубашку порвала, боже ты мой, на три полосы!

— А я, — сказала Варя, — у длинного того из головы выдернула клок волос, прямо с кровью, с кожей, а потом смотрю недоумевая и сдуваю волосы с пальцев, вот так, как одуванчик.

— А я ревела… — грустно сказала Наташа. — Не переношу драк…

— А Митька наш молодец, правда? — сказала Варя. — Он так ловко изворачивался… А первого ударил, тот так и не встал.

— Бабы, а знаете, раньше, в университете, я Митьку терпеть не могла, — призналась Птичкина. — Какой-то он не такой, ну, не такой, и все, был: надутый, важный, противный. Меня всегда просто бесило. А теперь я его люблю!

Наташа и Варя засмеялись.

«Вот тебе раз!» — удивился Митя.

— Тише, разбудите его, — строго сказала Птичкина. — А он устал, бедняжка. Нет, нет, правда, люблю!

— Ой, девочки, — сказала Варя, — ему, наверно, холодно, надо укрыть его.

— Я сейчас, — сказала Наташа, но Птичкина опередила ее. Соскочив с раскладушки, она на цыпочках подошла к Мите. Он смутно видел сквозь прикрытые веки: Птичкина наклонилась над ним, и его опахнула теплым воздухом простыня.

— Нет, бабы, вы не знаете, как я его люблю! — крестом сложив на худенькой груди руки, умильно сказала Птичкина. — Наташка, ты не ревнуешь? — Митя ощутил сквозь веки надвинувшуюся тень и теплое прикосновение губ на своем лбу.

В дверь постучали.

— Кто там? — вздрогнув, спросила Птичкина, подбегая к своей раскладушке и закутываясь в простыню.

— Милиция!

Дверь приотворилась, и показался черный силуэт головы в фирменной фуражке, освещенный сзади светом с террасы.

— Там девушки, вы аккуратнее, — послышался недовольный голос Авдотьи Михайловны. — Вы покличьте парня-то.

— Да уж вы, мамаша, покличьте.

Голова в фуражке исчезла, в комнату заглянула хозяйка:

— Митя! До тебя пришли. Спишь, что ль?

— Мы сейчас его разбудим, — сказала Птичкина, подходя к Митиной раскладушке. — Мить, а Мить. — Она тронула его за плечо.

— Я слышу, — сказал Митя и открыл глаза.

Он натянул джинсы и вышел на террасу, жмурясь от яркого света. Следом за ним в дверях показались Наташа, Варя и Птичкина. Митя поежился от озноба после постели и приоткрыл щелочки глаз. С табурета поднялся низкорослый коренастый лейтенант с планшетом через плечо. На ступеньках стоял мужчина в штатском и закуривал.

— Вы были сегодня в Шелковской? — строго спросил лейтенант.

— Был.

— Обедали в ресторане?

— Да. — Вместе с этими девушками?

Митя кивнул.

— Одевайтесь, поедете с нами.

— Куда он поедет? — испуганно спросила Птичкина.

— Одевайтесь! — повторил лейтенант.

— И что это он натворил?.. — сказала Авдотья Михайловна, кутаясь в теплый клетчатый платок и с недоумением оглядывая Митю, словно видела его впервые.

Митя повернулся, увидел сочувствующие взгляды девушек, прошел мимо них в комнату, разыскал в темноте рубашку.

— Мы его никуда не пустим! — слышал он голоса Птичкиной, Вари и Наташи. — Что ж это такое!.. Он никуда не поедет!

Митя вышел из комнаты и сказал:

— Я готов.

— Митька, сумасшедший, куда ты хочешь ехать? — крикнула Птичкина и ухватила его за рукав рубашки.

— Успокойся, Птичка, надо же им разобраться, как было дело.

— Тогда и мы поедем! Девочки, одевайтесь! — решительно сказала Варя.

— Никуда вы не поедете, — сказал лейтенант. — У нас только одно место: мы на мотоцикле.

— Ну а свидетельские показания разве не нужны?

— Нужны. Приедете завтра утром, — сказал лейтенант. — Запиши фамилии, Лукашов, и пошли…

— Что за глупости! — раздраженно пожала плечами Наташа и с нескрываемой неприязнью посмотрела на лейтенанта.

— Не глупости, а закон! — отчеканил лейтенант. — А повесточка вам придет, не беспокойтесь.

За калиткой стоял, поблескивал полировкой и никелем, новенький черный мотоцикл с коляской.

— Садись, — приказал лейтенант, — да укройся брезентом: холодно будет.

Митя сел в коляску, накинул на грудь кусок брезента. Мотоцикл взревел в ночной тишине, затарахтел, закудахтал, как гигантская квочка, лейтенант сел за руль, Лукашов позади него.

Быстро миновав станицу, мотоцикл выскочил на шоссе. Холодный ночной ветер резко бил в лицо, заставлял съеживаться под брезентом. Митя глядел по сторонам уже знакомой дороги: справа бежали колхозные виноградники, слева — густая полоса некошеной ржи.

Митя вспомнил вдруг сегодняшний разговор в кузове УАЗа — платить или не платить шоферу-геодезисту, вспомнил озорное, веселое лицо шофера и улыбнулся.

— Вы тех поймали? — спросил Митя, стараясь перекричать шум мотора и свист ветра.

— Поймали. Всех поймали! — ответил лейтенант и прибавил газ.

Ночь Митя провел в маленькой пустой комнате, где на стенах местами обвалилась штукатурка. Рядом с дверью висел пыльный потускневший плакат краснощекого донора, на лице которого цвела ослепительная улыбка. Напротив стояла колченогая скамья, отполированная от долгого сидения и лежания на ней. Мите приятно было разлечься на спине, чувствовать телом прохладную поверхность. Это напоминало верхнюю полку общего вагона, где нет матрацев, не дают белья и где, может быть, поэтому с особой силой чувствуешь, что ты в дороге. Митя любил ездить в общих вагонах. Лежишь на жесткой полке, смотришь в окно, за которым проплывают поля, густые зеленые лесополосы, розовые домики на разъездах, добрые напутствия «Счастливого пути!», выложенные из камня на откосах, а иногда вдруг застонет гулко под колесами железнодорожный мост, и сверкнет под ним извилистое тело полноводной реки. Ах, как хочется тогда прыгнуть вниз головой в эту сверкающую жуткую бездну!.. А то проплывает мимо какой-нибудь поселок или деревенька с аккуратными домиками под красными черепичными крышами, с голубыми ставенками, с новыми тесовыми крыльцами, как близнецы, похожими друг на друга. Высокая девушка в цветном капроновом платочке, с коромыслом, которое фигурной скобкой свисает с крепких покатых плеч, весело щурится на солнце, на ветерок от пробегающих мимо вагонов, пережидая, когда пройдет поезд и можно будет осторожно перейти через железнодорожное полотно. Она успевает заметить тебя в открытом окне вагона, бойко подмигнуть. И в душе твоей заликует вдруг каждая жилочка! Высунувшись в окно, ты замашешь ей рукой, а она, словно нехотя одаривая, шевельнет плечом, приподнимет лежащую на коромысле руку, два раза коротко и плавно взмахнет ею и скроется навсегда за последним вагоном.

И сейчас Митя лежал на полке, только перед глазами неподвижно висел плакат краснощекого донора. «Эх, — вздохнул Митя, потянулся и сел. — Долго меня тут будут держать?» Он подошел к окну, забранному изнутри решеткой. Клочком пакли, валявшейся в углу, смахнул со стекла плотный слой пыли. В комнате стало светлее. В окно Митя разглядел грязный двор с массой деревянных пристроек и сараев. Посреди стояло корыто с водой, и с десяток кур важно расхаживали вокруг, нервно потроша щепки и комочки сухой земли. «Милицейские куры, что ли? — лениво подумал Митя. — Ах, как скучно! — Он прошелся из угла в угол, сел на лавку. — Что делать? Чем заняться?..»

— Что бы такое сделать? — сказал он вслух. Вскочил со скамьи и еще раз прошелся по каморке: пять шагов из одного угла в другой, пять — назад.

— Что же делать? — спросил Митя самого себя, пожал плечами и принялся ходить из угла в угол и напевать под нос: — Что же делать?.. Что же делать?.. Что же делать?.. Чем заняться?..

Через полчаса он остановился и смахнул с кончика носа каплю пота. Было жарко. Он сел на скамью, тяжело вздохнул, но вдруг подскочил, хлопнулся коленками об пол, зашарил руками и наконец схватил таракана. «Как я ловко! — улыбнулся Митя. — Чуть было не уполз!..» Он сел на скамью, почувствовал, как таракан перебирает лапками в неплотно сжатом кулаке, и приоткрыл его. В проеме между большим и указательным пальцами показалась черная тараканья головка с загнутыми дугами усов. Митя сжал кулак поплотнее, так, что таракан больше не мог двинуться, и сказал:

— Здорово, брат!

— Таракан стал усердно царапаться лапками.

— Не убежишь. Волей-неволей придется тебе делить со мной свой досуг.

Таракан притих.

— Скучно, брат! — пожаловался Митя.

В ответ таракан опять зацарапался лапками.

— Ну ладно, ладно, вылезай. — Митя разжал кулак, таракан пробежал по указательному пальцу и плюхнулся на пол.

— Все равно ведь не уйдешь, — сказал Митя, отдирая дранку от стены в том месте, где обвалилась штукатурка, и преграждая таракану путь щепкой. Таракан остановился, пошевелил усами, повернул и побежал назад.

— Какой великолепный ты таракан! — сказал Митя. — Просто чудо! — И вновь преградил таракану дорогу. Таракан повернул назад — он явно не понял Митиного расположения.

— А я тебя не пущу, — сказал Митя, ставя щепку перед тараканьими усами.

Таракан замер и не проявлял никаких признаков жизни.

— Ах ты, притворщик, — засмеялся Митя, а таракан, воспользовавшись паузой, юркнул в щель под плинтусом.

— Убежал, — растерянно сказал Митя и так вздохнул, будто это была одна из самых серьезных потерь в его жизни.

Резкая тень от оконной решетки, казалось, застыла на пыльной полу. Но с каждым часом становясь все более расплывчатой, незаметно увеличивалась, росла. Когда она добралась до противоположной стены, Митя потерял всякое терпение. Ему хотелось есть, но про него словно забыли. Он вспомнил вчерашние шашлыки в ресторане, и голова у него закружилась, под ложечкой засосало еще сильнее. Он подошел к двери, изо всей силы ударил по ней ногой так, что старая дверь задребезжала, и крикнул:

— Да скоро меня выпустят, черт возьми!

Щелкнул замок. Дверь со скрипом отворилась, и в комнату заглянул коренастый сержант, похожий на донора с плаката.

— Чего раскричался? — сказал он недружелюбно. — Дури в голове много? Выходи!

Они пошли по темному прохладному коридору, спустились вниз по каменной лестнице. Сержант открыл голубую дверь с табличкой, которую Митя не успел прочитать, и протолкнул его в светлый кабинет.

За большим письменным столом (на углах его сохранились треугольнички пыли, и Митя, заметив это, подумал о том, что уборщица здесь ленива) сидел пожилой капитан. Седой чуб, ниспадавший на лоб, курчавился колечками, будто ему только что сделали электрическую завивку.

— Садитесь, — сказал капитан густым приятным голосом. Он откинулся на спинку кресла, с минуту разглядывал Митю и наконец сказал: — Да!..

«Что «да»?» — подумал Митя, раздражаясь.

— Иванов! — крикнул капитан.

В комнату вкатился маленький толстый человечек с розовой блестящей макушкой.

— Я, товарищ капитан.

— Садись, будешь протокол писать.

После обычных вопросов: фамилия, имя, отчество, год рождения и т. д. — капитан попросил рассказать о том, что произошло в ресторане и потом, на улице.

Митя хотел рассказать как можно короче, но капитана интересовали детали: пили ли в ресторане, что сказал такой-то, что ответил ему, как началась драка, кто кого ударил первым, как ударил, что произошло потом… Митя рассказал все, что помнил.

— Уж очень они все пьяны были, — закончил он, — поэтому и отделался я так легко.

— Да ведь и вы были нетрезвы, — заметил капитан. — Почему вы сразу после драки уехали в Щедрин? Почему не обратились в милицию? Не обратились даже в больницу, ведь вам нанесли телесное повреждение?

Митя пощупал корочку затянувшейся ранки на голове, остриженный Наташей вокруг нее кружок волос.

— Ранка пустяковая, — сказал он, чувствуя, как по телу пробегает холодок в тот момент, когда палец прикасается к ранке.

— Все же почему вы сразу уехали из Шелковской? Вероятно, чувствовали за собой какую-то вину?

— Да нет же! — сказал Митя раздраженно. — Просто хотелось скорее домой.

— А вы не кричите, молодой человек! — строго предупредил капитан и нахмурил брови. — Не в ресторане находитесь… Вы подозреваетесь в нанесении тяжких телесных повреждений Ступову Сергею Ивановичу. — Капитан с сухим треском забарабанил по столу пальцами.

— Что?.. Я?.. — Мите показалось, что капитан шутит, и он улыбнулся.

— Очень просто, — сказал капитан, заметив улыбку. — Ударил, сбил с ног, а он — головой об асфальт. Сотрясение мозга. Врачи говорят, один шанс из тысячи. Кино такое было, видал? Вот у него то же самое… А может, он уже и того… пока говорим мы тут с тобой.

— Но я… не мог… — сказал Митя, отрешенно глядя на плохо выбритый подбородок капитана и все еще надеясь, что это неправда. — Я… — Он пожал плечами и вдруг почувствовал, как напряглась, вздулась под тесной рубашкой широкая мышца спины, и с ужасом подумал: «Конечно, мог…»

— Вот так-то, парень, будут тебя судить…

Митя не помнил, как вернулся в камеру, как захлопнулась за ним дверь, как щелкнул замок.

Он понимал, что спит, и сквозь сон чувствовал, как щемящая боль, начавшаяся с той минуты, когда он поднимался по каменной лестнице, тупо саднит в груди. Ему казалось: надо глубоко, как можно глубже вздохнуть, и боль пройдет, улетучится вместе с дыханием, но глубоко вздохнуть не было сил. Белые облака пролетали над его головой и величественно опадали за розовый горизонт. Он спрашивал у Наташи, какое из них настоящее, а она смеялась, запрокинув голову, скосив глаза: «Да они все настоящие!» — «Неужели все? — удивился он и… проснулся…

Нудно ныл затылок, как будто содрали с него кожу, и резало глаза, вверху, под веками. Тело свело в неудобной позе: правая нога затекла, в голень левой, застывшей на весу, впилось ребро скамьи. От ступни по голени, до бедру и выше, по спине, по шее, даже, казалось, по кончикам ушей пробежала волна мурашек. Митя поежился и с трудом сел. Свет луны чертил на противоположной стене, кривоугольные клетки решетки. Часть света падала на плакат донора и делила на клетки его улыбающееся лицо.

Первая мысль, которая пришла Мите в голову: бежать! Он вскочил на ноги, ступил шаг, охнул и сел на пол. «Ноги… Сейчас это пройдет!.. Сейчас!..» Какая-то сила подхватила под ребра: «Встань! Беги!..» Поднявшись кое-как с пола, он прислонился к стене. Ноги дрожали. Митя закрыл глаза, вытер со лба холодный пот. «Сейчас! Сейчас!.. Надо собраться с силами!..» Придерживаясь за стену обеими руками, как слепой, добрался до двери, осторожно надавил на нее плечом. Дверь жалобно скрипнула, стукнула замком и не поддалась. Он надавил сильнее, упершись снизу коленом. Тот же результат. «Черт!» — выругался Митя, бросаясь к окну — слабость в ногах прошла, — и, вцепившись в решетку, тряхнул ее так, что от стены над подоконником отвалился кусок штукатурки.

Митя долго тряс решетку, но она не дрогнула. Он смел с подоконника на пол куски штукатурки и, облокотившись о шершавые доски, заплакал.

Черные сараи отбрасывали длинные черные тени, которые надежно укрывали под собой половину двора. «Ведь тебе хватит там места, — думал Митя. — Беги!.. Но как?..»

Он обошел несколько раз комнату, ощупал каждый метр стены, попробовал в одном месте, где отвалился кусок штукатурки, руками отодрать дранку, но безуспешно, лишь до крови расцарапал руки.

В изнеможении опустился он на скамью, прислонился спиной к холодной стене, и вдруг ему показалось, что он прислонился к холодному трупу. Ужас пронзил его. «Неужели он теперь такой же холодный?» Митя подскочил к двери и изо всей силы затряс ее. Вопль: «Выпустите меня отсюда!» — застрял в горле и судорожным комом сжал непослушный язык. Дверь вдруг глухо стукнула, накренилась, за ней лязгнул навесной замок, и Митя увидел, что она держится на одной нижней петле: верхняя, с перержавевшими шляпками шурупов, отвалилась. Снять дверь с нижней петли не стоило теперь большого труда. «Господи! — воскликнул Митя, приподнимая дверь. — Господи!

Темный коридор, в конце которого тускло светилась электрическая лампочка, дохнул плесенью, холодом цементного пола. Не веря тому, что произошло, Митя медленно пошел на свет лампочки. Тихо. Только его, Митины, шаги невыносимо гулко разносятся по всему коридору. Он снял туфли, взял их в руки и босиком дошел до каменной лестницы. Ступенька, две, три…

Он перегнулся через перила. В вестибюле, на столе дежурного, горела настольная лампа. Дежурный сидел к Мите спиной, облокотившись на стол и положив голову на руки. «Спит или не спит?» Митя выждал пять минут, десять. Милиционер не шевелился. Тогда Митя стал сходить с лестницы, осторожно, бесшумно, удивляясь своей необычной ловкости. Вот он уже в вестибюле. Куда идти? Направо? Налево? Он огляделся. Увидел под лестницей маленькую дверь. Туда!..

Он прикрыл дверь и в изнеможении привалился к ней спиной. Перед ним был двор, который он видел из окна своей камеры.

Крадучись, Митя миновал деревянные сараи. В одном из них всполошенно закудахтала курица, и Митино сердце забилось так оглушительно-громко, что он испугался: не слышит ли кто? Ворота были открыты. Он вышел на улицу, параллельную той, на которой стояло здание милиции, и пошел прочь.

Митя не верил своей свободе. Странная пустота была в груди, в голове; в ушах звенело. Холодный ночной воздух щекотал ноздри, хотелось чихать, но Митя изо всех сил сдерживал себя; несколько раз из его горла вылетали странные звуки, похожие на приглушенный храп лошади.

Пустынная улица пугала черными глазницами домов. В каждом окне мелькало что-то рыжее. То ли отблеск далекого уличного фонаря, то ли его волосы. Он стоял за каждым деревом и провожал Митю долгим, сверлящим взглядом. Глаза у него тоже были рыжие. «Вернись! Вернись! — шептал он бескровными, холодными губами. — Ведь никуда ты не убежишь, никуда!»

Внезапно Митя ойкнул и сел на траву. Обнаружил, что он босиком — туфли держит в руке — и что большая колючка вошла в мякоть ступни. Эта боль словно вернула ему сознание. Он вытащил колючку, огляделся.

Была светлая ночь — полнолуние. Лунный свет затмил собою почти все звезды. Ласковый прохладный ветерок шевелил его мягкие волосы, словно чья-то добрая, нежная рука.

Он пошел назад. «Сбежать хотел. Дурак! Я на самом деле чуть не стал настоящим преступником. Скорей, скорей, пока меня не хватились!» Он побежал. Вот и черные распахнутые ворота, двор, корыто с водой, сараи, маленькая, узкая дверь. Митя приоткрыл ее; дежурного за столом не было. Сердце у Мити оборвалось: неужели побег его обнаружен? Он шмыгнул под лестницу, в темный, пропитанный плесенью угол, замер, прислушался. Прячась в тени лестницы, оглядел вестибюль. Никого. Митя ступил на первую ступеньку и услышал вдруг громкие, мерные шаги. Он понял, что не успеет взбежать вверх по лестнице, и юркнул на прежнее место. Шаги приближались. Расплывчатая тень влезла на дверь под лестницей, вдруг замерла — шаги стихли. Митя вжался в стену. Тень дрогнула и надвинулась еще ближе. Все кончено! Сейчас его окликнут. Тень взмахнула руками, и Митя услышал долгий смачный зевок. Неожиданно он почувствовал, что тоже хочет зевнуть, и ужаснулся, подавляя в себе это нелепое желание.

Тень отдалилась. Послышался звук отодвигаемого стула. Громкий треск бумаги заставил Митю вздрогнуть.

Несколько минут тишину ничто не нарушало. Тогда Митя решился выглянуть из своего убежища. Милиционер при свете настольной лампы просматривал за столом газету.

— Хм, надо же, — сказал он вслух и покачал головой, видимо, удивляясь прочитанному.

Митя в испуге нырнул под лестницу, ему показалось, что милиционер окликнул его. Но тут же он понял: то, что сказал дежурный, относилось не к нему, — однако выглянуть еще раз не посмел. Он сиротливо жался к стене и думал: как глупо, как нелепо!..

Ноги окоченели на цементном полу, но надеть туфли он не решался: мог нечаянно стукнуть ими об пол. И Митя ежился от холода, охватывавшего его. Он хотел, он мечтал и не мог пробраться к месту собственного заточения и вдруг понял, что жизнь его рушится, рушится навсегда, что самое страшное было не тогда, когда он решил, что убил человека, самое страшное было сейчас, под этой лестницей, в этой жуткой ночной тишине, прерываемой вздохами сидящего за столом дежурного.

Сколько времени он простоял под лестницей: час, два? Ему казалось, вечность. И когда он услышал, как отодвинули стул и по коридору влево зазвучали удаляющиеся шаги, он не поверил. Но не верил только мгновение. Медлить было нельзя. Он рванулся! Лестница, темный коридор, вот она, дверь, сиротливо кособочится у стены. Митя торопливо просунулся в камеру и в мгновение ока насадил дверь на нижнюю петлю. Прислушался: «Обошлось?» Тишина. В соседней комнате неутомимо стурчит сверчок. «Обошлось!..» Он глубоко вздохнул и засмеялся счастливым смехом, словно только что тонул в проруби, потерял всякую надежду на спасение и вдруг его спасли! Перед глазами, как в черном калейдоскопе все мелькали лестница, коридор, дверь… лестница, коридор, дверь… Прыжок, еще прыжок — дверь…

Серый потолок в трещинах, стены с обвалившейся штукатуркой, скособоченная дверь и даже донор показались ему теперь родными, близкими, он готов был расцеловать их, засыпать десятками самых ласковых, нежных слов. От радости он долго не мог прийти в себя, вздрагивал, прислушивался и тихо смеялся. Но наконец успокоился, и внезапная сонная одурь свалилась на него. Митя прилег на лавку, закрыл глаза, но через минуту понял, что заснуть не сможет, сел, прислонился потной спиной к холодной стене. «Неужели и он теперь такой же холодный? — подумал он. — Наверно, его уже в землю зарыли. Хотя вряд ли…» Он попытался представить себе, как этот рыжий лежит в гробу, но не смог, он даже не вспомнил его лица, а вспомнил вдруг смерть отца и его похороны. Вместо отца в гробу лежал кто-то другой, похожий на него. Митя поразился: до чего он холодный, когда притронулся к рукам, сложенным на груди. Из-под воротника голубой рубашки выползал на желтую шею черный шов: отца вскрывали — он умер скоропостижно, на работе. Мите было девять лет, и он не особенно понимал, что же, собственно, произошло. Вокруг него плакали, качали головами, называли сиротой. Он видел, что все плачут, и тоже старался выдавить над гробом две-три слезинки. Во дворе мальчишки жалели его, каждый отдал ему чуть ли не все свои альчики[1], и он радовался: «Во, какой я богач стал!» Сосед из их дома, дядя Ваня, решил даже для чего-то сфотографировать Митю собственным фотоаппаратом. Митя обрадовался, сел во дворе на врытый в землю стол, за которым мужчины играли по вечерам в домино, и не мог подавить глупой счастливой улыбки, глядя в объектив фотоаппарата. Митя всю жизнь стыдился этой плохонькой фотокарточки: серый осенний день, голые ветви облетевших деревьев, и он в школьной форме, кирзовых сапожках, со счастливой улыбкой на лице.

Когда вечером он вошел в комнату, где стоял гроб, мать обняла его и, плача, спросила: «Митечка, как мы жить-то с тобой будем?..» Мите очень жалко стало маму, и он тоже заплакал. «Не плачь, — утешал он ее сквозь слезы, — мы с тобой будем в кино ходить каждый вечер…» И он ясно представлял себе неоновые огни городского кинотеатра, лоток с мороженым, которого можно есть сколько захочешь, и он с мамой, взяв ее за руку, идет смотреть «Илью Муромца» в двенадцатый раз.

На кладбище, перед тем как закрыть гроб крышкой и опустить его в могилу, мать и его, Митю, подвели прощаться с покойником. Мать упала на гроб, и ее силой увели. Митя нагнулся над гробом, увидел на лбу и в складке губ капли дождя и, пересиливая себя, с отвращением прикоснулся губами к холодной голове. Мужчины, оскальзываясь на мокрой от дождя глине, надвинули на гроб красную крышку, переговариваясь, по-деловому стали забивать молотком гвозди. Этот звук отозвался в Митиной голове, застучал в ней, и только тут Митя заплакал в голос, словно понял наконец, что произошло. Оркестр заиграл похоронный марш, гроб стали опускать в яму на толстых, мокрых, испачканных глиной веревках, о крышку застучали первые комья земли. Кто-то подвел Митю к краю ямы и сказал, чтобы он кинул в нее горсть земли со словами: «Пусть земля тебе будет пухом». Митя взял с бугорка комок глины, сказал, как его учили, швырнул глину на мокрую крышку гроба, поскользнулся, заплакал еще сильнее. Его увели в автобус, а дома вместе со взрослыми ему дали выпить целую рюмку водки. Знакомые сажали его по очереди к себе на колени, были с ним ласковы. За окном уже порхали белые, тающие у земли снежинки…

В два часа дня отворилась дверь, и милиционер, не тот, что приходил вчера, а другой, худощавый, сутулый, поскрипывая новенькими сапогами, повел Митю по тому же темному коридору, каменной лестнице, в тот же кабинет, к тому же капитану с завитым чубом.

— Садись! — сказал капитан грубовато-снисходительным тоном.

«Он говорит со мной, как с преступником», — подумал Митя и пристально посмотрел на капитана, стараясь уловить в его лице хотя бы малейшее сочувствие. Но серые глаза капитана смотрели жестко, и завитой чуб тоже жестко смотрел пустыми глазницами колец. Митя чувствовал, как гулко бьется сердце, какое оно большое, тяжелое.

— Вот что, — сказал капитан. — Девчонки меня замучили. Не хотели выходить из кабинета, пока я не разрешил встречу. Десять минут. Надеюсь, хватит, а то мне некогда. И кроме того… ну да потом…

Капитан показался вдруг Мите самым чудесным, самым добрым человеком, которого он когда-либо встречал.

— Я скоро вернусь, — сказал капитан и, припадая на левую ногу, вышел из кабинета.

Почти тотчас дверь отворилась, и в щель просунулась Варина голова. Ее глаза растерянно шарили по комнате. Остановившись на Мите, они радостно вспыхнули и погасли. Варя, Наташа и Птичкина молча, неуклюже подталкивая друг друга, вошли в кабинет и остановились у двери. Митя поднялся навстречу. Он подошел к Варе, взял ее теплую мягкую ладошку в свои руки и попытался улыбнуться:

— Здравствуй, Варя!

Варя, покраснев, отвела глаза, словно ей было неловко и даже стыдно смотреть на Митю.

— Здраст… Гм…

Птичкина смотрела на Митю широко распахнутыми глазами, в них стояли слезы. Она сама горячо протянула руку, и Митя благодарно пожал ее.

Он боялся взглянуть на Наташу, но теперь, когда он поздоровался с Варей и Птичкиной, деваться было некуда. Наташа сосредоточенно смотрела в пол, между ее бровями обозначились две нежные волнистые складки. Казалось, она что-то подсчитывает в уме, ее лицо как будто говорило: «Девятью семь — сколько же это?» Митя почувствовал, как к голове приливает кровь. Сердце вдруг подпрыгнуло, гулко забилось в горле, под адамовым яблоком, и было трудно издохнуть.

— Наташа… — только сказал он.

Она, словно выведенная из тяжелого раздумья, мельком, исподлобья взглянула на Митю и опустила глаза. «Так сколько же девятью семь?» — выразило ее лицо.

Митя растерялся, отступил на шаг, показал жестом на черный клеенчатый диван.

— Садитесь!..

Птичкина отвернулась к двери и вдруг тонко завыла по-бабьи. Митя вздрогнул, поморщился, точно гвоздем провели по зубам.

— Замолчи! — сказал он резко. — Замолчи!

Птичкина всхлипнула и замолкла.

— Что же вы, хоронить меня собрались? — сказал Митя как можно веселее и посмотрел на Наташу. Она опустилась на диван и царапала длинным перламутровым ногтем клеенчатый валик.

— Это из-за нас, из-за нас все, — прошептала Варя, опускаясь на стул у двери и закрывая лицо руками. — Мы виноваты.

— Никто не виноват, так получилось, — сказал Митя.

— Митька! Ну, ничего, ничего… — вскрикнула Птичкина, оборачиваясь к Мите и улыбаясь сквозь слезы. — Не сердись на нас! Мы ведь бабы. — Она вздохнула всхлипывая. — Где тебя держат?

— На втором этаже. Отдельная жилплощадь. Очень даже вольготно, только жратва негустая.

— Не фиглярничай, Митя, — сказала Варя. — Не надо.

— Может, все уладится, — защебетала Птичкина. — Ведь ты не виноват. Мы уже дали свидетельские показания, рассказали, как все было. Тебя оправдают, честное слово, оправдают!

Митя чувствовал себя неловко, скованно. Изредка взглядывая на Наташу, он боялся сделать лишнее движение. Она не смотрела на него.

— Я все-таки не могу себе представить, не могу понять до конца нелепости всего случившегося… — удивленно сказала Варя и, как старушка, мелко затрясла головой.

— Варька, перестань! — крикнула Птичкина. — Перестань, тебе говорят! Вот дура! Митечка, не смотри на нее, не слушай ее. Все будет хорошо, вот увидишь… Мы пойдем к декану, к ректору, расскажем, как все было, заставим хлопотать за тебя. Факультет, университет поднимем на ноги, демонстрацию протеста устроим! Ведь люди должны понять…

Митя перебил ее.

— Вот что, Птичка, — сказал он, чувствуя, как в душе его загорается огонек надежды: «А вдруг, правда, помогут?» — Это все глупости. Вы лучше предупредите мать, да как-нибудь поосторожней, придумайте что-нибудь.

Митя подошел к столу капитана, вынул из пластмассового круглого стакана карандаш и написал на листе бумаги свой адрес.

— Вот, возьмите.

Он хотел отдать адрес Наташе, но, заколебавшись, протянул его Птичкиной.

В открытое настежь окно бесстыдно светило июльское солнце. Вкрадчивый ветерок, как котенок, играл с легкой, завивающейся занавеской. За окном голопузый мальчишка в черных трусах по колено катил перед собой черную, упруго-звонкую автомобильную камеру и горланил в конец улицы:

— Витька, айда на озеро купаться!

— Что, Птичка, не удалась нам Венеция? — сказал Митя. — Ничего, в другой раз… — и подумал, что «другого раза» не будет.

Открылась дверь, в комнату быстрой подпрыгивающей походкой вошел капитан.

— Десять минут прошло. Продлить свидание не имею права. Я и так…

Девушки встали. Наташа оправила на себе платье. Теперь она, казалось, сосчитала, сколько же будет девятью семь, морщинки на ее лбу разгладились.

Митя не знал, как себя вести. Подойти к ним, подать руку или обнять всех по очереди… Но почему-то постеснялся сделать и то и другое и стоял, переминаясь с ноги на ногу.

Вновь отворилась дверь, на пороге, поскрипывая новенькими блестящими сапогами, появился худощавый сутулый милиционер.

— Уведите его, — сказал капитан.

Эти слова ударили Митю по голове, оглушили, и, уже не глядя на девушек, он пошел вслед за сутулым милиционером.

Верхняя полка, на которой лежал Ваня Темин, мерно подрагивала, плотно вжимаясь в спину, словно хотела проникнуть во все поры тела, сковать его томительным оцепенением. Час назад легли спать, а он все еще не мог сомкнуть глаз и слушал, как снаружи, словно мышка, скребется о стенку вагона дождь. Внезапный гудок встречного поезда, вспыхнувшая по краям дерматиновая штора на окне заставили Ваню вздрогнуть. Показалось, за окном зашумели огромные кроны деревьев, но вот последний порыв ветра, сжатого между вагонами, толкнулся в окно купе, и опять стало тихо.

Ваня с беспокойством заглянул вниз, прислушался. На нижних полках спали его мать Елена Ивановна и старший брат Егор. Мать дышала ровно, значит, спала — шум встречного поезда не разбудил ее. Она страдала бессонницей, каждый час сна был ей наградой.

Душно… Ваня потянулся к вентилятору, но вспомнил, как громко щелкает кнопка, и не нажал ее: побоялся, что разбудит мать. Прикрыл ладонью стекло ночника, пальцы просвечивали по краям синим. Такие вот руки были у матери, когда в первый раз он пришел к ней в больницу…

Заболела Елена Ивановна неожиданно. Под май долго возилась у плиты, спать легла поздно, проснулась рано: надо было выгладить сыновьям рубашки. В семь утра разбудила Егора и Ваню. Позавтракали в гостиной, где всегда накрывали на стол в праздники. Проводив сыновей на демонстрацию, Елена Ивановна убрала со стола, почувствовала вдруг недомогание и прилегла на диван, задремала. Проснулась от боли в груди, глубокой, засасывающей.

Веселые, возбужденные, вернулись Егор и Ваня. Увидев бледную мать, испугались. «Ничего, пройдет, я приняла валидол», — успокоила она их.

Но валидол не помог. Егор вызвал «скорую помощь»…

Месяц пробыла Елена Ивановна дома на больничном. А в начале июня случился особенно тяжелый сердечный приступ. Ее увезли в больницу. Положили на брезентовые носилки, и, когда Егор и соседи, неловко подталкивая друг друга, вынесли их в коридор, стали сносить вниз по лестнице, Ване показалось, что сносят гроб, и он заплакал.

Егор уехал в больницу, а Ваня остался дома. Соседка тетя Вера на ночь взяла его к себе. Он решил, что спать ни за что не будет, но заснул сразу, едва только заскрипела под ним пружинами раскладушка.

Ваня пришел в больницу утром. Перед дверью, на которую ему показал один из врачей, постоял в нерешительности минуту, другую. Гулко забилась в висках кровь, тошнота подступила к горлу. Он осторожно толкнул дверь, шагнул в небольшую, залитую утренним солнцем палату. Возле двери на клеенчатой кушетке спал Егор. Мать лежала возле стены. На белой простыне странно выделялись ее бледно-синие руки, такие же, как сейчас Ванины пальцы перед стеклом ночника. Осунувшееся за ночь лицо со следами новых морщинок у глаз и лиловыми впавшими веками было похоже на маску.

— Ваня… — Она узнала его, не открывая глаз, по шагам, по дыханию.

Ваня подошел к кровати, опустился на колени. Он не мог говорить: никогда еще не видел он мать такой беспомощной. Он легко погладил ее руку.

— Ничего, — едва внятно прошептала Елена Ивановна.

Она долго молчала, и Ваня испугался: «Умерла?..» Но мать зашевелила губами, и по движению губ он догадался, что она сказала:

— Не могу… много… говорить… тяжело…

У Елены Ивановны был инфаркт.

Больше месяца Егор и Ваня не отходили от матери: Ваня дежурил весь день, на ночь его сменял Егор.

Елена Ивановна настолько ослабла, что первое время не могла даже есть, приходилось кормить ее из чайной ложки фруктовыми и овощными соками, позже — куриным бульоном. Двадцать дней пролежала она в постели не шевелясь. Потом врачи разрешили ей поворачиваться на бок, садиться. Егор или Ваня приподнимали и усаживали мать, но у нее начинала кружиться голова, и она в изнеможении падала на подушки.

Ваня вошел в больничный быт, перезнакомился со всеми врачами, медсестрами, санитарками. Ему нравилось заходить в процедурную, стены в ней сверкали белым кафелем, на белой электрической плите кипятили в никелированных коробочках стеклянные шприцы, и от этого на душе становилось спокойно.

Однажды одна из медсестер сказала Ване:

— Твоя мама, видать, большая начальница? Столько к ней народу ходит!

Ваня подумал, пожал плечами:

— Да нет. Она в газете работает, завотделом писем.

— А-а… — протянула медсестра. — Во-он почему…

Действительно, Елену Ивановну знали в городе многие. За пятнадцать лет работы в газете пришлось ей столкнуться с таким огромным количеством жалоб, просьб о помощи, и она так тщательно пыталась в них разобраться, где возможно, а порою где и невозможно — помочь, что в конце концов все личное в ее жизни стало казаться ей мелким, незначительным, необязательным по сравнению с жизнью, заботами, тяготами других людей. И сколько в городе можно было встретить этих самых бедствующих старушек и стариков, которым она помогла, мужей и жен, которых она помирила, бюрократов и халтурщиков, нечистых на руку продавцов и пьяниц, к совести которых она взывала… Каждый вечер, возвращаясь с работы домой, приносила Елена Ивановна пачку не прочитанных еще писем, напившись чаю, садилась за стол, аккуратно срезала ножницами края конвертов, вынимала сложенные вчетверо листки.

— И как тебе не надоест! Отдохни, — говорил Ваня и отодвигал письма.

Мать строго взглядывала на него поверх очков, в ее серых светлых глазах были печаль и удивление. Она пододвигала письма к себе, строго говорила:

— Но надо же людям помочь!

И было в ее голосе что-то такое, что не позволяло Ване настаивать на своем, какая-то тревога и многолетняя профессиональная усталость, то есть то, что и было самой Еленой Ивановной. Другой он не знал, другой Елены Ивановны не было, и это останавливало его.

Ваня ложился спать, засыпая, все слышал шуршание разворачиваемых и складываемых писем. Иногда наступала тишина — мать писала ответ адресату или запрос в инстанцию.

Сослуживцы называли Елену Ивановну блаженной. Но за помощью и советами шли к ней. На многих письмах, приходивших в редакцию, стояло: «Теминой Е. И. (лично)». И мать считала своим долгом читать все эти письма, не передоверяя их сотрудникам своего отдела.

Даже когда она лежала в больнице, к ней приходили многие незнакомые люди именно по поводу своих писем. Каждый визит утомлял Елену Ивановну, и как-то Ваня сказал в сердцах, что больше никого не впустит в палату. Елена Ивановна испугалась:

— Что ты, разве можно обижать людей! Не все с просьбами, и с добром приходят…

— А вместо добра делают тебе зло, — сказал Ваня.

Елена Ивановна слушала, закрыв глаза, потом тихо, но властно сказала:

— Не смей этого делать… От этого мне станет только хуже.

Но если бы мать знала, сколько страданий приносил ему каждый посетитель! Ваня, как звереныш, молча забивался в угол кушетки и, со злобой глядя на посетителя, время от времени напоминал:

— Маме нельзя много разговаривать… Ма, отдохни…

Однажды Ваня выгнал из палаты старушонку, закутанную с головы до пят в черный шерстяной платок, шипевшую беззубым ртом:

— Я ему вще швои крохи отдала, шбирала шелый год, штоб жубы жалотые, а он теперь не хощет делать, ощередь, говорит, ждать, мамаша, надо; а ждать я не могу, мне, может, помереть шкоро, так што же я беж жубов буду? Хлебные корки в молоко мощу и ем… Ушовешти ты его, милая, жаштупищь, голубушка…

Ваня с внутренней дрожью, которую едва сдерживал, раз пять напоминал старухе, что разговоры утомляют Елену Ивановну. Но старая отмахивалась от него, как от назойливой мухи:

— Тебе што, ты молодой, ты ж жубами…

— Хорошо, я разберусь, разберусь, — говорила Елена Ивановна, облизывая сухие губы. И это взорвало Ваню. Он встал, распахнул дверь.

— Убирайтесь! Зубы ей!.. — Во всей его небольшой фигурке были такие решимость и отчаяние, что старухе показалось: мальчишка бросится на нее. Она с невообразимым проворством выскочила за дверь, а Елена Ивановна возмутилась:

— Ваня!

— Все! — крикнул Ваня. — Больше ничего такого не будет! Зубы ей! Никого больше не впущу, никого!

— Не кричи, у меня сердце болит.

— А я и не кричу. Но больше — никого.

— Но ведь люди, сынок…

— Ты тоже человек. А никто из них, — Ваня ткнул пальцем в дверь, — не думает об этом.

— Каждый устроен по-своему, каждый думает о том, что ему ближе…

— Вот-вот. А ты?

— Что я… Надо быть добрее… Мне трудно говорить. Я устала.

Так Елена Ивановна заканчивала любой неприятный разговор с Ваней.

«Хоть бы немножко думала о себе, — Ваня с болью глядел на это родное лицо, две широкие морщины сбегали, от носа к губам, к подрагивающему подбородку и делали его еще более значительным и печальным. — Старуха интересует ее больше, чем собственное сердце… А старуха хоть бы для приличия спросила о здоровье. Так нет же, как будто это не больница, как будто мать не в постели, а у себя в кабинете, — запричитала: «Голубушка, родимушка, не дай в обиду…» А мама слушала, не перебивала, «хорошо, я разберусь…». Мама, мама… Всегда так: на старуху какую-нибудь есть и силы и здоровье, а на себя ни сил, ни здоровья уже не хватает».

Это тоскливое чувство приходило к Ване не раз: и тогда, когда он дома просил мать отдохнуть от писем, и тогда, когда просители, конфузясь, а иные — не конфузясь, приходили в больницу, и Елена Ивановна, преодолевая боль и головокружение, улыбалась им и говорила: «Я разберусь, разберусь… Вот Ваню посажу за письма, продиктую, он напишет и отошлет куда надо, а вы мне сообщите потом, как у вас дела пойдут».

После того как Ваня выгнал старуху, настали дни относительно спокойные: посетителей к Елене Ивановне больше не пускали.

Каждое утро, входя в палату, обнаруживал Ваня разбросанные на кушетке и на подоконнике рисунки Егора. Егор рисовал по памяти врачей, медсестер, санитарок. Все портреты были удачны и немного комичны. Хотя в рисунках было еще много ученического, некто Николай Ильич, художник, живший в городе, говорил, что Егор талантлив, что ему не хватает только жизненного опыта и своего осмысления действительности, но это придет с годами.

Егор учился в Москве в полиграфическом институте на графическом отделении редакционно-издательского факультета. Он заканчивал четвертый курс и последние несколько месяцев проходил практику в местном книжном издательстве. Было ему двадцать два года. Среднего роста, по-юношески худощавый, со светлыми, как у матери, глазами и с постоянной тонкой усмешкой на губах, он производил впечатление человека, уверенного в своих силах, цепкого, хотя на самом деле часто сомневался в себе, говорил, что таланта у него нет, так, «жалкие» способности. Но в глубине души у Егора все же было убеждение, что он талантлив, чем черт не шутит!

Ваня в подражание брату тоже рисовал. Кое-что выходило у него недурно, особенно удавалось передать движение: человек ли убегает от свирепой лохматой собаки, скачет ли по степи лошадь — все было в головокружительном движении, хотя лошадь не всегда походила на лошадь, а собаку иной раз можно было принять за бизона. Но Егор говорил, что самое трудное для художника — передать движение, а у Вани это получается, все остальное — дело техники. Если Ваня будет внимателен и усидчив, со временем могут развиться хорошие способности.

Ваня не знал еще, кем он хочет стать. А Егор говорил: «Рисуй, рисуй. Окончишь школу — поступишь в полиграфический, я буду тебе помогать. Представляешь — братья-художники?! Да мы тогда всех заткнем за пояс!» Это льстило Ване, но он чувствовал, что художник из него вряд ли получится: нет у него для этого больших способностей, Егор в его годы рисовал куда лучше.

За последний месяц старший брат похудел и осунулся. Все-таки ему приходилось нелегко. Днем он работал, ночью дежурил возле матери, высыпался плохо, прямо из больницы бежал в издательство. И хотя в редакции ему сочувствовали и считали необязательным его присутствие на службе каждый день, ровно в девять утра Егор был уже на своем рабочем месте. Елена Ивановна, хоть и жалела сына, в душе гордилась его отношением к работе.

Ваня этой весной закончил шестой класс. Особым прилежанием он не отличался, поэтому в табеле у него красовалось несколько троек. Но они не огорчали Ваню так же, как не огорчало и то, что прошел почти месяц летних каникул, а он ни разу не был ни на море, ни в горах. Дни напролет проводил у матери в больнице, кормил ее с ложки, читал ей вслух, и когда матери становилось хуже — сломя голову мчался за врачом или медсестрой, и ходил на цыпочках, и разговаривал шепотом, оберегая ее короткий сон. Елена Ивановна не раз упрашивала Ваню пойти прогуляться, но даже допустить подобную мысль ему казалось кощунством.

Вся больница ходила смотреть на Ваню и Егора. Больные «со стажем» пальцами показывали на них новичкам, а медсестры и санитарки твердили в один голос, что про братьев Теминых надо написать в «Комсомольскую правду». Ваня удивлялся, а Елена Ивановна сердилась:

— Не портите моих детей. Будь больны они, разве я вела бы себя иначе?

«Вот именно, — думал Ваня, — и никто не восторгался бы мамой, не собирался писать о ней в газету. А почему мы должны вести себя иначе? Почему у всех это вызывает удивление?..»

Машина «Скорой помощи», казалось, повисла и воздухе; по обеим сторонам мелькали, как на киноэкранах, огни неоновых реклам, уличных фонарей; осевая линия Кутузовского проспекта, словно пущенная навстречу стрела, вонзалась в середину капота, выла сирена, и красные огни светофоров были не в силах остановить машину.

Опираясь рукой о брезентовые носилки, Ваня рассеянно глядел в потный затылок Егора; внезапные вспышки света ударяли по глазам и выхватывали из темноты бледное лицо Елены Ивановны. Ваня косил на него взглядом, но повернуть голову не решался, ему почему-то казалось: сделай он это — мать в ту же секунду умрет. И поэтому до боли в шейных позвонках он оставался неподвижным. Просвеченное фарами встречных машин, вспыхивало перед ним оттопыренное ухо Егора. Брат тоже старался не глядеть на мать.

Когда лицо матери осветилось еще раз, Ваня вдруг с ужасом заметил, что черные губы шевелятся. Пересиливая страх, он наклонился и услышал:

— Все хорошо… теперь мы в Москве… все хорошо…

Не они, перепуганные и жалкие, успокаивали ее, а она, бледная, временами теряющая от боли сознание, успокаивала их. Ваня нашарил в темноте руку матери, горячий, тугой комок подкатил к горлу.

— Что?! — обернувшись, Егор впился пальцами в Ванино плечо. — Что она говорит? Ма! Что ты?

— Хорошо… все хорошо…

Она приоткрыла глаза, увидела растерянные лица сыновей и опять провалилась в какую-то яму: показалось, что летит она очень долго, но вот — толчок — упала на дно и от этого снова пришла в себя. Если б можно было рвануться и убежать, оставить эту проклятую боль здесь, на носилках… Завтра Ваня в первый раз пойдет в новую, чужую для него школу, у Егора лекция в институте, а она… она не разбудит их утром, не накормит, не выгладит рубашек, носовых платков, не заставит Ванечку почистить туфли, не проводит до лестничной площадки, не улыбнется, не скажет: «В добрый час!» Сколько женщин будут делать все это завтра, даже не подозревая, что это и есть настоящее счастье. Счастье… Почему его представляют жар-птицей? Счастье — это когда ничего не болит и когда дети рядом…

Она почувствовала вокруг себя движение, услышала голоса и поняла, что приехали. Открылась задняя дверца, по ногам пробежал холодок, носилки качнуло, пронзительно скрипнуло под ними несмазанное колесико, и Елена Ивановна подумала: не она ли это вскрикнула?

— Осторожней, осторожней… Так…

Ее понесли, носилки покачивало из стороны в сторону, видно, санитары взяли не в ногу. Отрешенно шумели над головой деревья, их шум напоминал плеск набегающих волн — так шипит лопающаяся на берегу пена, с таким вот влажным шорохом вода откатывается назад, в море. Деревья шумели, покачивало носилки, и она опять полетела вниз, будто с гребня высокой волны, но тут почувствовала, что какое-то насекомое неловко ударилось ей в лоб, задрыгало лапками, перевернулось и, неприятно щекоча, побежало по носу, по щеке, остановилось у подбородка, повернуло назад. За его следами тянулась бороздка, она стягивала кожу, липла к ней. «Паутина… — удивилась Елена Ивановна. — Паук… Как саван плетет…» И ей вдруг показалось, что она в самой деле уже умерла, а паучок, словно подтверждая ухо, спустился на веко, побежал по щеке, по губам, протягивая за собой новую нить. «Прогоните, прогоните его!» — хотела крикнуть Елена Ивановна, но вместо этого из груди ее вырвался слабый хрип…

— …Больную нельзя тревожить, придется разрезать платье.

Елена Ивановна приоткрыла глаза: слабый электрический свет наполнял комнату, ей показалось, что лежит она на дне колодца.

— Не мешайте мне и уведите мальчика, ему здесь не место, — далеко вверху говорил раздраженный женский голос. — Все будет хорошо, поезжайте домой, завтра утром навестите свою маму.

Елена Ивановна услышала стук пинцета о металлическую крышку, пощелкивание по ампуле ногтя, треск надломившегося стекла. Она повернула голосу, увидела ссутулившиеся плечи Егора, упрямо наклоненную голову Вани, окликнула их:

— Дети… — Они подошли, и опять сверху накатило вдруг что-то огромное, сдавило сердце железкой пятерней. «Господи! Пусть скорое уходит! Я не могу больше, не могу!» — Дети… все хорошо… Мне лучше… Идите домой… Ванечка, не забудь завтра вымыть уши… Яичек купите — утром яичницу сделаете — все-таки горячее… Идите…

Они поцеловали по очереди ее ледяное лицо, неуклюже, на цыпочках вышли из приемного покоя. Скрипнула дверь, на какую-то секунду Елене Ивановне стало легче: наконец она могло позволить себе застонать.

Братья вышли из приемного покоя, было свежо, острые капли дождя, прорываясь сквозь густую листву берез, ударяли в лицо, в грудь. Дождь был редкий, звонкий, листья вверху трещали, точно рвались на части. По аллее пошли почти на ощупь — свет дальнего электрического фонаря у ворот, за деревьями, не помогал, только слепил глаза. Чем ближе подходили они к воротам, тем яснее становилось, что никуда они не уйдут, не смогут.

— Давай посидим, — сказал Егор, останавливаясь. — Не могу я уйти.

— Я тоже, — прошептал Ваня.

Они сели на мокрую скамью и долго молчали. Дождь кончился, с мягким шелестом по верхушкам деревьев прошелся ветерок, отряхивая с листьев последние капли. Подернутая по краям слабым серебряным сиянием темная тучка важно поплыла на юг. Из-за тучки выглянула луна, заструилась раздробленными блестками по волнующимся кронам, и листья то вспыхивали, как угли на костре, то гасли…

Они приехали в Москву и остановились в пустующей однокомнатной квартире двоюродной сестры Сони. Соня была гидрологом и год назад уехала в Африку на строительство какой-то плотины. Ключи отдала Егору. Он перебрался сюда из общежития — как-никак отдельная квартира с телефоном, холодильником, книгами, ванной и прочими удобствами. И Соне спокойней — мало ли что может случиться, пока она в отъезде, а так в квартире живет свой человек. Раз в два месяца Соня писала Егору короткие деловые письма и напоминала, чтобы по рассеянности он не забыл вовремя внести квартплату.

Ваня знал Соню только по фотографиям. Это была худая загорелая женщина средних лет, с косящими слегка глазами и срезанным косым подбородком. Егор говорил, что она добрая и веселая, называл ее кузиной и в благодарность за доброту нарисовал после отъезда Сони ее портрет, прикрепил его в прихожей, над дверью в комнату. Портрет был сделан в обычной для Егора карикатурной манере, и если Соня не обладала изрядным запасом чувства юмора, ей лучше было не глядеть на него, потому что тогда узы родства могли быть сильно поколеблены.

— Вот моя благодетельница и владелица сих апартаментов, — сказал Егор, едва они вошли в квартиру, и низко поклонился портрету.

Елена Ивановна, качнув головой, строго сказала:

— Нахал же ты, Гошка! А вдруг она приедет?

За те несколько месяцев, что Егора не было в Москве, квартира заметно потускнела. На полу, на мебели — слой пыли, всюду разбросаны старые Егоровы рисунки.

Сразу же принялись за уборку. Через два часа паутина со стен была сметена, полы вымыты, протертое влажной тряпкой и — насухо — газетами окно заиграло солнечными бликами.

Елена Ивановна пыталась что-то делать, но сыновья запрещали ей, сердились, кричали.

— Что же я без дела буду сидеть? Вы не обращайте на меня внимания, я чувствую себя хорошо, и физическая работа мне просто необходима, — убеждала она их.

Но мальчики не слушали, и Елена Ивановна больше сил потратила на уговоры, чем на работу.

В распахнутое настежь окно лился свежий утренний воздух, он смешивался с запахами влажного паркета, кожаного чемодана. Под самой крышей хлопали крыльями голуби и иногда пикировали мимо рам, стремительно рассекая квадрат голубого пространства.

На душе у Вани было легко и спокойно. Ему казалось, что начинается новая, особая жизнь. Он подошел к окну. С высоты седьмого этажа открывалась панорама города. В туманной дымке был виден шпиль высотного здания, а совсем рядом — пронзившая белое облако игла Останкинской телебашни. Вдруг Елена Ивановна странно вздохнула за его спиной, Ваня обернулся, увидел, как мать схватилась за сердце. Подоспевший Егор отнес ее на тахту.

Елена Ивановна приняла нитроглицерин. Сердце немного отпустило. Но вечером…

До сих пор у Вани в ушах стоял страшный вой сирены…

Егор курил сигарету за сигаретой, прикуривая новую от старой. И Ване тоже хотелось закурить. Хотелось!

Ему было шесть лет, когда восьмилетний Славка Вершинин, самый лучший Ванин дружок, загорелый до черноты, тощий, как борзая, повел его за сараи и предложил «курнуть». Деревянные сараи образовывали во дворе целый массив со своими улицами, переулками, тупиками. Это было любимое место игрищ дворовых мальчишек, то и дело раздавался клич: «За сараи!» — и малорослая орда в два десятка голов устремлялась к деревянным постройкам играть в войну или в «казаки-разбойники».

За сараями они подобрали пыльные окурки, как говорил Славка, «кондаки». Славка достал из трусов отломанную от коробка чиркалку, спички, воровато оглядевшись по сторонам, задымил. Обжигая пальцы, прикурил и Ваня. Дым ел глава, они слезились, а Славка курил мастерски, пускал дым через нос, подмигивал.

— А спорим, ты не сделаешь, как я, — сказал Славка. Он набрал в рот дыма и, втягивая дым в себя, тоненько просипел: — И-и-и… — и выдохнул, — шак!

Ваня презрительно усмехнулся.

— Запросто! — Набрал в рот дыма и только начал тянуть «и-и-и», как в глазах потемнело, в голове заломило, застучало, он закашлялся, потянуло на рвоту, а Славка в восторге хохотал:

— Не можешь, дура, не берись! Проспорил!

Года два Ваня баловался, а потом уже демонстрировал другим, как надо говорить слово «ишак». После уроков в школе Славка и Ваня шли «сшибать кондаки». Спрятавшись где-нибудь в канаве, вертели из обрывков газет самокрутки: потрошили окурки, высыпали табак на бумагу, тщательно перемешивали. Тут были и «Памир», и «Прима», и «Новые», и «Южные», и «Беломорканал», и «Шипка», и «Казбек». Самокрутки вертеть придумал Ваня: очень уж противно было брать в рот замусленные окурки.

— Ты что, курил? — спрашивала Елена Ивановна и глядела на сына испуганным и в то же время пронизывающим взглядом.

— Что ты, мамочка, — говорил Ваня и не краснел.

Елена Ивановна всплескивала руками:

— Это, наверное, отец всего тебя продымил, господи! Вся квартира табаком провоняла! Николай, прошу тебя, кури на кухне.

Отец молча кивал, уходил на кухню, подзывал к себе Ваню.

— Куришь?

Ваня нагибал голову, чтобы не смотреть отцу в глаза, выдавливал из себя:

— Н-нет.

— Узнаю, что куришь, — убью, — спокойно говорил отец и отпускал Ваню.

Ваня боялся отца, боялся его тяжелого взгляда.

По утрам отец долго надсадно кашлял до тех пор, пока не закуривал. Курил иногда и ночью. Во время кашля отец задыхался, кровь приливала к темному, обветренному лицу, он чертыхался, кричал:

— Алена, где моя новая пачка? Я вчера купил две!

Через год отец умер от кровоизлияния в мозг. Было ему сорок три года… Елена Ивановна тяжело переживала смерть мужа, долго болела. Егор на похороны опоздал: соседка, отправлявшая телеграмму, что-то в ней напутала. Когда послали вторую телеграмму, Егор примчался, но застал только холмик мокрой, скользкой земли — была осень, шли дожди.

Так они остались втроем. Через две недели Егор уехал на занятия: он только что поступил в институт. Но через месяц, сдав досрочно зимнюю сессию, приехал и жил дома до середины февраля.

А в начале февраля Елена Ивановна увидела, что Ваня курит. Она не била его, нет, и не плакала, только смотрела на него глубокими печальными глазами, и это было страшнее всего.

На другое утро она разбудила Ваню, велела одеваться, молча, не сказав ни слова, взяла его за руку и повела с собой. Ваня с тревогой поглядывал на непроницаемое лицо матери. Куда она ведет его? Неужели решила его убить, как когда-то грозил отец? Внутри все похолодело от страха, он хотел крикнуть, вырвать руку, убежать, но шел покорно, с автоматической монотонностью переставляя ноги. Уже только к концу пути он догадался, куда его ведут. На кладбище. Ну да, конечно, здесь она его и убьет и похоронит, чтобы никто не знал, куда он девался. А Егор спит, мать не разбудила Егора, брат ничего не знает и не может спасти. Вчера он набросился на Ваню с ремнем, но Елена Ивановна бить не позволила, сказала тихо:

— Не поможет!..

И Егор весь день ходил злой, цедил сквозь зубы:

— Мать пожалел бы, сопляк!

Лучше бы он вчера жестоко избил его, чем вот так мучительно шагать между крестов и гранитных тумб к месту своей казни. Вот и могила отца, маленькая почему-то, сиротливая, обнесенная по вбитым в землю колышкам алюминиевой проволокой (это Егор отмерил место для ограды).

Ну вот и все. Значит, здесь он умрет. Низкое утреннее солнце, воробей, перелетевший с креста на крест, голые глянцевитые ветки пирамидального тополька — вот то последнее, что видит он в жизни…

— Встань на колени! — услышал он. — Ну! — От волнения голос у матери был хриплый, страшный. — Дай на могиле отца клятву, что никогда в жизни не будешь больше курить!

Вместо того чтобы обрадоваться, что никто не собирается его убивать, Ваня вдруг разрыдался. Он упал на колени в снег и, дрожа, заикаясь, провыл:

— Никогда… не буду… курить…

И заплакавшая Елена Ивановна стала целовать его мокрые от слез глаза, нос, губы…

Ни новая школа, ни новые товарищи не произвели на Ваню сильного впечатления. Еще в поезде он много с волнением думал, какая она, столичная школа, в которой ему учиться, и представлял ее совершенно особой, сияющей чистотой, красками, новенькими приборами, ему даже страшно немножко было — вдруг он не сможет учиться здесь так, как все. Но школа оказалась самая обыкновенная. Это было старое четырехэтажное кирпичное здание, мрачное снаружи и темное внутри; классы как классы, ничуть не лучше тех, в которых Ване приходилось сидеть раньше, доски так же исцарапаны, парты так же разрисованы рожицами, сердцами, пронзенными стрелами, и надписями типа: «Не храпи на уроке, ибо храпом своим разбудишь ближнего». Ученики были ничуть не лучше, не умнее, ходили в такой же одежде, так же ловили мух и, оторвав им крылья, кидали соседу за шиворот. Были здесь свои умники и свои дураки, большинство же было непримечательно, по крайней мере с первого взгляда, и Ваня даже не запомнил хорошенько, как кого зовут.

Каждый день они с Егором ездили к Елене Ивановне в больницу, добираться приходилось долго — на троллейбусе, потом на метро и автобусе, — в один конец уходило часа полтора. Больница стояла в лесу за высоким деревянным забором. С забором не очень сочеталась каменная арка с массивными железными ворогами, но ощущение несоразмерности сразу пропадало, как только они ступали в широкую березовую аллею, ведущую к нарядному двухэтажному зданию с колоннами, с широкой каменной лестницей. Казалось, это и не больница вовсе, а дом отдыха или санаторий. Больные носили здесь веселые пестрые халаты, совсем не похожие на те, темно-серые, мышиного цвета, что выдавались в больнице, где Елена Ивановна лежала с инфарктом.

В просторной светлой палате стояло шесть коек. Елена Ивановна лежала у окна. На сине-белых квадратах пола прыгали солнечные зайчики, отражавшиеся в стеклах распахнутых оконных рам. Эти зайчики веселили Елену Ивановну, она любила на них смотреть. В последние три дня ей стало лучше, но, когда наступало время обеда к ней подкатывали столик на шарнирах и устанавливали его над кроватью так, что она могла есть, не вставая, чуть приподнявшись и откинувшись на подушки. Ваню страшно поразил этот столик, когда он впервые увидел его: вот техника! Вот что значит Москва! Конечно же, Елену Ивановну здесь в два счета поставят на ноги!

Перепрыгивая через ступеньки, Ваня легко взбежал на третий этаж и в дверях класса столкнулся с высокой, крупной девочкой.

— Куда это тебя несет? — сказала девочка мягким, грудным голосом, досадливо потирая ушибленное плечо. Она была смугла, широкоскула, яркие черные глаза смотрели насмешливо, но без вражды, черная коса кокетливо перекинута на грудь, на плечах нарядно топорщились крылышки черного передника. И вот что было странно: все черное у девочки вроде бы и не было черным, девочка как бы светилась своей чернотой. — Ну, что так уставился? Пропусти, я хочу выйти…

Ваня стоял и не двигался. Девочка прикрыла глаза, в тени черных ресниц они стали еще темнее, и выражение ее лица, приказывавшее Ване немедленно отступить, поразило его вдруг такой непреклонной волей, что он почувствовал себя уничтоженным, жалким и словно бы уличенным в каком-то дурном поступке. Он покраснел и молча уступил ей дорогу.

Весь урок Ваня украдкой наблюдал за девочкой. Она сидела на второй парте в среднем ряду, внимательно слушала учительницу математики, когда надо было записать что-то в тетрадь, легким движением надевала очки в проволочной оправе, записав, стыдливо снимала их и клала перед собой на парту. Раньше Ваня никогда не видел ее в классе, место, где сейчас сидела она, все эти дни пустовало. Ее соседка по парте Лена Станкевич, светлая, коротко остриженная и такая худая, что ключицы выпирали из-под форменного платья, а загорелые, глянцевые на лодыжках ноги казались игрушечными, приделанными от фарфоровой статуэтки, никого близко не подпускала к этому месту. Когда два дня назад учительница математики хотела посадить рядом с ней Ваню, она заплакала в голос: «Анна Львовна, как же так, а Безродная? У нее же ангина, она скоро придет. Мы с ней шесть лет вместе сидим!» Ваня так и остался на своей последней парте, ему, по правде говоря, не очень-то хотелось уходить отсюда и терять такое важное преимущество, как окно, куда можно смотреть, когда становится скучно. И вот, значит, появилась она, эта Безродная…

Он неотрывно смотрел на нежный завиток волос у щеки, на гибкую шею и не понимал, почему все это так волнует его — даже дышать больно, в висках тяжело пульсирует кровь. Конечно, она красива, но, скорее, не столько красива, сколько удивительна, необычна. Хотя, может быть, это ему одному так кажется? Переговаривается же с ней отличник Вовка Вайс и даже для чего-то дает ей свою тетрадь, и она улыбается ему ослепительно спокойно, а он вылупил на нее гляделки и бормочет: «икс… икс…» — будто икает. И Женька Кость все вертится, вертится позади нее, пытается дернуть за косу, она сердито оглядывается, а довольный Женька смеется и тут, словно давится смехом, делает серьезное лицо, потому что учительница грозится выгнать его за дверь. Как они могут так спокойно, так равнодушно обращаться с ней! И она… она терпеливо объясняет что-то Вовке и на Женьку уже не сердится — вот оглянулась и улыбнулась ему: дескать, ничего, не выгонит. И, едва усмехнувшись уголками губ, слегка прикрыв веки, холодным, словно погасшим, взглядом прошлась по Ване. Ему стало вдруг тяжело, кровь в висках застучала быстрее, он в отчаянье подумал: «Ну что я сделал такого, чтобы так на меня смотреть?!»

Когда зазвенел звонок и облегченно захлопали крышки парт, Ваня выбежал в коридор, поманил к себе Сашку Блина, по прозвищу Гном, оглядываясь по сторонам, зашептал:

— Слушай, как эту девчонку звать, на второй парте, черная такая?

— Нинка Безродная, что ли? — Сашка хмыкнул, глаза его лукаво кольнули Ваню. — Нравится, что ли? Давай, она девка в поряде!

И в это мгновение Ваня увидел проходивших мимо Станкевич и Безродную. Он толкнул Сашку под локоть, но было поздно — девочки слышали, что говорил Сашка. Нина взглядом послала на них такую черную волну презрения, что Ваня не выдержал, отвернулся и бросил Сашке:

— Дурррак!

Сашка Елин был самый маленький в классе, худой, белобрысый. Ване не нравились его круглые глаза, нос кнопочкой, выдвинутая вперед нижняя часть лица, припухшие губы. Казалось, Сашка все время держит во рту камень. Он был угрюм, но в классе разыгрывал из себя шута. Ваня понял это в первый же день, когда Женька Кость, заметив в классе нового ученика, щелкнул вдруг Сашку по носу, предупреждающе поднял вверх указательный палец и, стрельнув в Ваню голубыми глазами, ласково прошипел: «Тс-с-с! На место!» — давая этим понять Ване, чтобы он не задавался особенно. Сашка истерически захохотал и тонким, синеватым пальцем погрозил Ване. Женька довольно оскалился.

Жест этот вызвал в Ване раздражение. «А ты-то куда, Гном? Ведь я тебя одной рукой», — подумал он. Но обострять отношений не стал, отвернулся.

Правда, раздражение осталось. Особенно усилилось оно после того, как Сашка сказал про Нину цинично: «Давай, она девка в поряде!» — и Нина услышала их разговор.

С этого дня она не глядела на Ваню. И Ваня не мог отделаться от тревожного, непонятного чувства вины перед ней. Ему хотелось подойти, попросить прощения, но Нина, наверно, осмеяла бы его, весь класс смеялся бы над Ваниным слюнтяйством, и к нему стали бы относиться так, как к Сашке.

С того дня, как он впервые появился в классе, прошло две недели. Однако Ваня ни с кем не успел подружиться. Впрочем, он и не лез ни к кому особенно в дружки. Одноклассников и одноклассниц он вроде бы не замечал, пока не увидел Нину, потому что каждый день с нетерпением ждал окончания уроков, мчался на Сонину квартиру, там они наспех обедали с Егором и бежали на метро. Потоком людей их вносило в вагон, выносило из вагона, втискивало на эскалатор, в дверцу автобуса. Вскоре братьев встречала каменная арка ворот, каменное крыльцо больничного корпуса с белыми колоннами. Они не входили — вбегали в палату, как солдаты, кричали хором «здравия желаем!» и обнимали мать.

Елене Ивановне становилось лучше. Она уже вставала, выходила в сад. Но Егор из суеверия никогда не говорил с матерью об этом и запрещал говорить Ване. Егор рассказывал, как его похвалил профессор за очевидные успехи, которые он сделал за время практики, о том, что задумал серию рисунков «Люди большого города», а Ваня — о школе, о том, что класс хороший и у него много друзей, и пусть Елена Ивановна не волнуется за него.

Это случилось на большой перемене после урока истории. В коридоре было душно, с визгом носились пятиклассники. Ваня стоял у окна. Нина, в трех шагах от него громко смеялась — ей рассказывала что-то Лена Станкевич. Смех у Нины был звонкий, на шее под смуглой кожей перекатывался тугой комочек, и Ване казалось, что в горле у нее бегают и цокаются серебряные шарики.

Мимо прошли Женька Кость, Вовка Вайс и Генка Шебутыкин, самый сильный и задиристый в классе. Генка, словно невзначай наступил Ване на ногу, сказал с ехидной ухмылочкой «пардон!» и, вихляя поджарым задом, изобразил полное к нему презрение. Ваня промолчал, а Нина опять засмеялась, может быть, над ним. Он почувствовал вдруг себя таким одиноким, заброшенным бог весть зачем в эту школу, в этот город, в этот чужой ему мир.

— Ты! — крикнул он Генке, но тот шел, не оглядываясь, сделал вид, что не услышал.

Нина и Лена взглянули на Ваню, как на сумасшедшего, и отошли к другому окну.

Вдруг рядом появился Сашка Елин, толкнул Ваню под локоть, подмигнул:

— Скучаешь? Слушай, давно хотел тебя спросить: ты откуда приехал?

— Иди ты! — сказал Ваня и отвернулся.

— Да ты что, я ведь по-хорошему, — сказал Сашка обиженно. — А на этих, — он махнул рукой в сторону Генки Шебутыкина и его дружков — не обращай внимания.

— А ты почему обращаешь?

— Я? — Сашка смутился, покраснел. — А я не обращаю.

На Сашке были хороший синий костюм с блестящими металлическими пуговицами и модно сшитая голубая рубашка. «Родители, видно, богатые, ишь вырядился! — подумал Ваня неприязненно. — Маменькин сынок. Небось только черную икру лопает, оттого такой дохляк».

— Говорят, ты у нас временно. Да? А зачем ты в Москву приехал?

— Надо было, вот и приехал, — буркнул Ваня, желая, чтобы Сашка поскорее отвязался.

— Ты обижаешься? На меня, да? Ну что ты молчишь? Ну, хочешь, развеселю, а? Смотри внимательно — ловкость рук и никакого мошеннства! — Он так и сказал «мошеннства» и увязался по коридору за толстым высоким мальчиком в очках, тот был, наверное, из параллельного класса. Обогнав его, Сашка резко остановился, очкарик налетел на него, Елин стал громко извиняться, размахивать руками, похлопал мальчика по плечу. Сцена эта разыгралась как раз напротив Нины, и Нина удивленно смотрела на Сашку. «Зачем ему все это нужно? — подумал Ваня. — Странный какой-то.

Через минуту Сашка вернулся, в руках у него была красная авторучка с никелированным колпачком. Лицо расплывалось в самодовольной улыбке:

— Вот, я же говорил, ловкость рук — и никакого мошеннства!

Ваня заметил возвращавшихся по коридору Генку Шебутыкина с дружками, Генка издали ухмылялся недоброй улыбкой, и Ваня вдруг почувствовал всю свою беспомощность, отчаянная злость перехватила дыханье, он толкнул Сашку в плечо и хрипло сказал:

— Верни авторучку!

— Конечно, верну. Я же пошутил! — Сашка улыбнулся. — Скажем ему, что он потерял, а мы нашли.

Генка подходил, и надо было что-то делать. Ваня выхватил левой рукой авторучку, правой ударил Сашку в подбородок. Сашка отлетел к стене, закрыл лицо руками, замычал от боли, должно быть, прикусил язык. Ваня повернулся и пошел к мальчику в очках. Ваня убегал от Генки и его дружков, хотя вокруг никто не догадывался об этом, убегал не позорно, с достоинством, и все-таки убегал.

Очкарик видел, как отлетел к стене Сашка, и когда Ваня протянул ему авторучку, понял все без слов. Он захлопал своими круглыми, увеличенными стеклами очков глазами, сказал:

— Вот гад! Так ему и надо!

«Теперь начнется», — подумал Ваня, с растерянностью глядя вслед бросившему его очкарику. Он спиной чувствовал, как надвигаются на него Генка, Вовка и Женька. Бежать было некуда.

Он резко повернулся, совсем близко увидел Генкины глаза, холодные, бутылочного цвета. Генка хлопнул его по плечу и сказал неожиданно добродушно:

— Хороший ударчик! Боксом занимаешься?

Генка сам подбросив спасательный круг, и Ваня торопливо соврал:

— Занимаюсь. Ну и что?

— Да не, ничего. Хорошо, говорю, отделал! Вообще, ты кореш во! — Он показал большой палец. — Главное что? Честный! За дело! Дай пять! — Он протянул руку. Женька Кость и Вовка Вайс тоже пожали Ване руку.

Вчетвером они возвратились к двери своего класса. Сашка сидел у стены на корточках и пальцами ощупывал язык. В глазах его все еще стояли слезы. Он взглянул на Ваню, отвернулся, и Ваня поежился: столько в глазах было обиды, боли, недоумения и тоски.

Новость о Ванином поступке за одну перемену облетела не только седьмой «б», но и соседние классы. Сашку уличили в воровстве, решили устроить ему коллективную взбучку, но Ваня сказал, что Сашка свое уже получил, вот если за ним заметят еще что-либо подобное, тогда… о, тогда он первый ему покажет такое, что и словами сказать невозможно.

Так он снискал себе в классе уважение. Никто из ребят больше не задирался, а девочки за глаза стали называть «лапушкой» и «красатулей».

Вскоре произошло еще одно событие, которое сделало Ваню школьной знаменитостью.

На уроке математики, вместо того чтобы решать уравнение, Ваня нарисовал в тетради Анну Львовну. Рисунок помучился удачный и смешной, сходство было полное: на лице Анны Львовны удивление, она как бы говорила: «Что-о?! Вы не знаете, как извлекать корень?!» Рисунок пошел по рукам, раздались смешки. Анна Львовна потребовала Ванину тетрадь, полистала ее, увидела свой портрет:

— Что-о?! — Повертела тетрадь в руках. — Не вижу уравнения. Не ви-ижу! Двойка, Темин! После уроков зайдешь ко мне в учительскую. А это я забираю себе на память. Спасибо.

— Не унывай, кореш! Пожужжит и перестанет, — сказал после уроков Генка, провожая Ваню в учительскую. — Здорово ты ее списал, так похоже, ей-бо! Кто знал, что в тебе такие таланты дремлют!

Ваня сам не ожидал, что у него получится так здорово, но лучше бы не получилось, потому что теперь неизвестно, чем все кончится. Может, еще к директору потащат. Тот начнет: «Только из милости к твоей матери я взял тебя в переполненную школу, а ты позволяешь так вести себя!»

Но ничего страшного не произошло. Увидев Ваню, Анна Львовна сказала:

— Вот что, Темин. Я не против того, чтобы ты рисовал, но рисуй в свободное время, а на уроках математики занимайся, пожалуйста, математикой. Я думаю, твои художественные способности от этого не пострадают. Так? И давай рисовать с пользой. Видел нашу школьную стенгазету? Вот тебе бумага, вот краски, будешь художником. Материал для газеты уже есть. — Она протянула Ване несколько исписанных листков.

— Справишься?

— Конечно! — Ваня был рад, что нее обошлось, сияя, схватил протянутые листки.

Вечером он раскатал на письменном столе рулон белой бумаги, закрепил концы и стал думать, с чего бы начать. Наверное, с названия… Называться газета должна была «Ровесник».

Ваня долго решал, как бы покрасивее написать заголовок, чертил карандашом тонкие линии, но ничего интересного не получалось. Писать печатными буквами в одну краску не хотелось, а прописью не выходило. В конце концов он запутался в линиях, которые начертил, и с досадой отшвырнул карандаш.

— Ты чего буянишь? — весело спросил Егор. Он только что вылез из ванны, вокруг его головы было накручено чалмой мохнатое полотенце, от свежего лица исходил свет довольства и добродушия.

— Да вот, поручили! — Ваня с досадой кивнул на газету. — Ничего не получается!

— А ты постарайся.

— Да что я, не старался, что ли!

— Не нервничай, брате, жизнь дается один раз. Давай свою газету!

Через два часа газета была готова. Ваня, не дыша, глядел через плечо Егора, как быстро и легко бегает по бумаге его рука. «Ровесник» Егор написал в две краски — красную и белую, буквы выгибались тугими, широкими лентами и были похожи на рвущиеся на ветру полотнища — знамена или алые паруса. В два приема набросал Егор макет, удивительным почерком с виньетками переписал тушью заметки. Подмигнул Ване и в нижнем правом углу нарисовал человечка, склонившегося над чистым листом бумаги и вытирающего носовым платком огромные капли пота со лба. Под рисунком поставил подпись: «Художник Ив. Темин. 7 «б» кл.».

— Вместо юмора. Доволен?

— Ну ты даешь! — восхищенно выдохнул Ваня, боясь прикоснуться к газете. — Вот спасибо, Егор! Да я десять раз вне очереди полы подмету!

— Ловлю на слове! — засмеялся брат, он тоже, видно, был доволен своей работой.

Газету повесили на первом этаже в вестибюле, прямо напротив дверей, каждому, кто входил в школу, она сразу бросалась в глаза.

Перед началом уроков около газеты собралась толпа человек в двадцать. Ваня издали наблюдал. Посмотрев, одни школьники уходили, подходили новые, толпа гудела, до Вани долетало:

— Кто такой этот Темин? Ты его знаешь?

— Говорят, новенький.

— Да это из нашего класса! Законный парень!

— Вот это да! Газе-ета!

— Гениальность прет из мужика. Здорово!

Сердце Ванн бешено колотилось у самого горла, ноги не стояли на месте, хотелось подбежать, крикнуть: «Да это же я — Темин! Моя работа! Моя!» Чтобы все увидели, узнали, какой он, чтобы девчонки потом шептались за его спиной и показывали ему вслед: «Вон пошел Темин-художник!» Но не мог же он в самом деле подойти и сказать: «Это нарисовал я!» И Ваня стоял и стороне, всем своим видом показывая: «Да, я это сделал, но что тут особенного? Я скромно стою в стороне, я терпеливо жду, когда же наконец заметят меня и похвалят. Ив. Темин — я». И он хмурил лоб, словно старался вывести на нем морщинами свою фамилию.

Когда он вошел в класс, мальчики приветственно загудели, а девочки сладкоголосо заойкали.

— Привет гиганту прессы! — басом сказал Шебутыкин. — Ты не дремлешь. Теперь твой долг — сделать галерею портретов лучших людей нашего класса. Можешь начать с меня.

— Почему это с тебя? Вань, нарисуй меня, нарисуй, а? — подбежала к Ване Лена Станкевич. — Я тебе, знаешь, я тебе книгу подарю — рисунки Шишкина!

— Вань, Вань, меня нарисуй… — неслось со всех сторон. Ваня даже растерялся, но роль художника была ему чрезвычайно приятна и льстила в высшей мере.

На перемене к нему подошла Нина.

— А меня? — спросила она, краснея. — Только я не собираюсь дарить тебе Шишкина или что-нибудь в этом роде.

— Тебя?.. — спросил Ваня осевшим голосом. — Ты тоже хочешь?

Нина кивнула и, взяв его за рукав пиджака, тихо сказала:

— Только меня первой… А лучше — других совсем не рисуй. Хорошо?

— Ладно. Попробую. Сеансы…

— Что-что?

— Будешь ходить на сеансы. — Ваня удивился своей неожиданной смелости. — После уроков… останемся…

— Это зачем еще?

— Ну, рисовать…

— Я не могу ни сегодня, ни завтра, вся неделя у меня занята, знаешь, музыка, а потом — родственники приехали. Может, потом? Попозже? Но мне самой интересно, что получится, ой, я прямо умру от любопытства! Или остаться? Как думаешь? А? Ладно, останусь, только ненадолго. И смотри, чтобы никто не знал, а то будут потом… — Она махнула рукой.

Когда уроки окончились, Ваня вместе со всеми вышел из школы на улицу, прошел десятка три шагов и незаметно свернул за угол, пролез в щель в заборе, через заднее крыльцо проник в школу.

Задыхаясь, помчался по лестнице на третий этаж. Ваня был очень доволен своей конспирацией, он сделал все, как велела Нина, и вышло так ловко, что никто не успел заметить, куда он девался.

Нина стояла у двери класса, нетерпеливо подергивая кончик косы.

— Сколько можно ждать?

— Я же тайно, чтоб никто не знал! — громко шепнул Ваня, словно кто-то мог услышать его в пустом коридоре. — Ну? Никого нет. — Он втолкнул Нину в класс, секунду подумал и запер дверь на ножку стула.

— Открой! — Нина нахмурилась. — Открой, тебе говорю!

— Чтоб никто не зашел…

— Пусть заходят. Открой! — Нина неожиданно толкнула его кулачком в грудь, он отступил на шаг, уперся спиной в стул: «Ты что!» — и совсем близко увидел испуганные Нинины глаза, нежную ямочку на подрагивающем подбородке, ее прерывистое дыхание касалось его лица. — Пусти! Пусти! Пусти, противный! — заколотила она по Ваниным плечам.

Ваня зажмурил глаза. Было сладостно принимать эти удары. Он стоял, улыбался и радовался ее бессилью, ее испугу. Ему хотелось, чтобы так продолжалось всю жизнь…

Но ножка стула выскользнула из дверной ручки, стул с грохотом упал на пол, ударил Ваню по ногам, Нина отшвырнула его, распахнула дверь.

Ваня долго слушал удаляющийся дробный стук девичьих каблучков, растерянно улыбался и думал: «Сумасшедшая… Чего это она? Сама же просила нарисовать».

— Мне некогда, я работаю, поедем завтра.

— Но ведь мама ждет сегодня… Она так радуется, когда мы приезжаем.

— Все это так, брате, но один день ничего не меняет. Я должен работать! Понимаешь, боюсь расплескать то, что у меня есть, здесь вот сидит.

— Поедем, Егор, потом нарисуешь.

— Вот болван! Объяснил же… Не приставай! Надоело! Поезжай сам…

Желтый больничный корпус сиял по всему фронтону солнечными пятнами, стекла горели, слепили глаза, казалось, что больница — раскаленный ком, но внутри было прохладно и сумрачно, в пустынном коридоре гулко звучали Ванины шаги.

— Это ты! — Елена Ивановна сидела на кровати в бумазейном голубом халате в белый горошек, на коленях ее лежали два вскрытых почтовых конверта.

Ваня не крикнул, как обычно, «здравия желаем!». Молча поцеловал мать в седеющий висок, улыбнулся.

— А где Егор? — спросила Елена Ивановна встревоженно. — Почему ты один? Что случилось?

— Нет, нет, ничего, — Ваня успокаивающе погладил мать по руке, — просто он занят, у него срочная работа.

— Срочная работа?

— Ну да.

— Какая у него может быть срочная работа? Он что, устроился куда-нибудь подрабатывать? Так это не нужно — мне присылают зарплату, у него — стипендия, на эти деньги вдвоем вполне можно прожить. — Елена Ивановна заволновалась, на ее впалых щеках выступили красные пятна. — А мне ничего не сказал.

— Да нет, ма, — Ваня поморщился. — Он рисует… И потом у него вдохновение.

— Ах, вдохновение… Да-да, конечно, ему это нужно. — Елена Ивановна положила руку на Ванино плечо, и Ваня удивился: он совсем не почувствовал ее тяжести. За последние месяцы мать похудела, глаза провалились в темные ямки глазниц, но даже оттуда, из глубины, они все еще сияли, как два маленьких зеркальца, и, казалось, жили своей, отдельной от тела жизнью. До тоскливой боли в груди Ваня вдруг почувствовал, как он любит эти бесконечно родные, ясные глаза. Захотелось сказать матери что-то особенное, чего никогда еще не говорил, чтобы она сразу поняла всю меру его любви к ней, не меру, нет, меры не было, и вот об этом он хотел ей сказать. Хотя как скажешь об этом?..

Ваня обнял худые, острые плечи матери, осторожно поправил подвернувшийся воротничок халата.

— Знаешь, на улице прямо лето! — сказал он. — Тебе можно выходить? Пойдем погуляем!

Елена Ивановна кивнула.

— Да, сегодня, говорят, тепло. Видишь, палата пустая — все гуляют. А я не пошла — почту принесли, — Елена Ивановна показала Ване письма. — И здесь разыскали! — Она улыбнулась, но улыбка получилась усталой и горькой. — Вчера два письма и сегодня два.

— От кого?

— От людей.

— От каких?

— От разных. Видно, узнали, что я болею, разыскали адрес больницы и написали.

— И что пишут?

— Да разное. Почитай, если хочешь. — Елена Ивановна протянула Ване письма. — Ты мне должен помочь: здесь нет почтового ящика, нет конвертов. Я напишу ответы и запросы куда надо, а ты пошлешь. Хотя нет редакционных бланков и нет машинки… Но я думаю, меня достаточно знают и помнят. Хоть как-то смогу помочь…

Ваня прочел письма. В одном, написанном крупным, беглым почерком, говорилось о том, что рабочие рядом с домом тов. Петунина Г. вырыли для укладки труб траншею, и вот прошло уже три месяца, трубы не проложены, траншея не зарыта, к дому не подойти. В результате престарелый отец тов. Петунина Г. сломал себе ногу и теперь находится на излечении в больнице. Письмо заканчивалось рассуждениями о том, сколько еще народу может переломать ноги, если траншею не зароют.

Второе письмо было написано едва разборчивыми каракулями на обрывке какой-то ведомости, в нем сообщалось следующее:

Прочитав письма, Ваня пожал плечами:

— При чем тут ты?

— Помнят люди, что помогла, надеются, что еще смогу помочь.

— Мамочка, милая, что ты говоришь, ведь тебе самой помогать надо! — крикнул Ваня. — Тебе лечиться надо, а ты опять занимаешься этой макулатурой!

Елена Ивановна нахмурилась.

— Письма людей — не макулатура. Тем более, когда они взывают о помощи. Если можно помочь…

— Что, Мылькина этого усмирять? Канаву закапывать? Да ты это серьезно?!

— Серьезно. И канава, и мылькины мешают людям жить, треплют им нервы. Если хоть чем-то можно помочь — надо помогать. В самом деле, вдруг кто-нибудь еще сломает ногу, прыгая через эту канаву, или такая дура, как Тоська, жизнь себе покалечит.

— Тебе из них никто не поможет, — тихо сказал Ваня. — Пишут в больницу, и хотя бы кто-нибудь из приличия поинтересовался твоим здоровьем, задал в начале письма маленький такой вопросик: как, мол, чувствуете себя?

— Не суди, Ванечка, да не судим будешь.

— Почему «не суди»? И почему меня не должны судить? Пусть судят. Но и я буду судить!

— Эх, детка, надо быть доброе к людям.

— Да сдались тебе эти  л ю д и! Для меня люди — ты, Егор, ну, товарищи мои, ну, знакомые… А это ведь даже незнакомые! Мылькин какой-то…

Ваня махнул рукой: спорить с матерью бесполезно, у него не хватает слов убедить ее, что бессмысленно, совершенно необязательно, едва оправившись после тяжелого сердечного приступа, лежа в московской больнице за тридевять земель от их городка, жить заботами совершенно чужих людей, которым в высшей степени наплевать: жива и здорова будет его мать или умрет — ведь для них она не столько реальный человек, сколько неведомый, невероятно добросовестный исполнитель их бесконечных просьб — «блаженная».

Он погулял с матерью в больничном парке. Опираясь на его руку, она тихонько шла рядом. Деревья на солнце казались золотыми, глубина осеннего неба над ними была пугающе бездонной.

На прощание Елена Ивановна попросила Ваню принести ей в следующий раз конверты, авторучку и пузырек с чернилами.

— А Егору скажи, пусть занимается. И передай, что я соскучилась. Все-таки не забывайте меня. Хотя, конечно, если нет времени… приходить не надо. Вы только скажите, когда не сможете прийти, чтобы я не ждала. — Елена Ивановна говорила просительным, извиняющимся тоном, и Ване от этого стало больно. — Я, может быть, плохая мать, но я очень люблю вас. Обоих.

Он поцеловал острое, осунувшееся лицо матери и сказал, что не знает, придет ли завтра Егор, но он сам придет обязательно.

На другой день Егор к матери опять не поехал. Ваня дословно передал ему ее слова, сказанные при прощании, и Егор воскликнул:

— Вот видишь, мама понимает меня! Когда работа идет, нельзя терять ни секунды! Передай ей привет и поцелуй за меня.

«Он не слышал тона, каким она сказала те слова, — подумал Ваня, — а как ему это объяснить?..»

— И когда кончится твое вдохновение? — спросил он угрюмо.

Егор вспылил:

— Ты еще мал, чтобы грубить мне! Понял?!

Ваня отвез Елене Ивановне конверты, авторучку, чернила и подождал, пока она напишет письма.

Ему было жалко мать и еще отчего-то неловко за нее. Как она не понимает!.. В голове неотступно вертелось: ну для чего, для чего ей эти мылькины, шатуновы, петунины, когда у нее есть он, Ваня, когда есть Егор, когда в первую очередь ей надо думать о собственном здоровье, потому что ведь жизнь дается один раз и нельзя тратить ее на пустяки, на случайных, чужих людей! Почему-то вдруг вспомнилась беззубая старуха, которую он однажды выгнал из палаты, и при воспоминании о ней Ваня зябко передернул плечами. Подумал: мать часто вроде и не замечала их с Егором: днем — редакция, вечером — письма, а на них, детей, времени почти не оставалось. Правда, мать всегда заботилась, чтобы у них было чистое белье, обед вовремя, но только на это ее и хватало в доме. Хотя, если Ване и Егору случалось заболеть, она ни на шаг не отходила от постели, настороженно прислушиваясь к каждому вздоху. А потом все входило в свою колею, Елена Ивановна опять погружалась с головой в разбирательство мелких происшествий и дрязг, и тогда уже сыновья как бы отходили на второй план, главным становилась работа.

Но все равно больше всех на свете Ваня любил мать. И еще любил Егора. Однако в последнее время с братом творилось что-то непонятное, в разговоре проскальзывали нотки равнодушия и суетливости, словно Егор собирался куда-то уехать, и нет ему уже дела до тех, кто не поедет с ним, а останется на старом месте…

Ваня заметил, что мать закончила писать письма. Теперь она надписывала и запечатывала конверты.

— Фу, устала, — пошевелила она затекшим плечом. — Зато дело сделала. Теперь отдохну.

Мать прилегла, закрыла глаза. Ваня молча погладил ее руку, подумал: «Ну вот, довела себя… А не привези я конверты и ручку, расстроилась бы и обиделась на меня, было бы еще хуже». Хотелось сказать: «Мама, мамочка, ну неужели ты не понимаешь, что все это жестоко по отношению к тебе же самой, ко мне, к Егору, к врачам, которые тебя лечат! Неужели не понимаешь…»

Потом он забрал письма, поцеловал мать и уехал.

Когда вернулся, Егора дома не было. На письменном столе в беспорядке валялись карандашные наброски, сбоку лежала записка: «Поехал к профессору. Егор».

Ваня скомкал записку, прошел в ванную, со злостью швырнул ее в унитаз и спустил воду. «На профессора время есть, и вдохновение не мешает. Или для посещения профессора тоже требуется вдохновение?.. Выкину к черту все наброски! В унитаз! Пусть поищет!..»

Ваня схватил со стола листок и замер. На нем была нарисована мать. Голова матери тонула в подушках, лицо выражало страдание, веки запали так глубоко, как никогда еще наяву не западали, под натянутой острыми скулами кожей легко угадывался череп. Внизу помечено: «Болезнь». Ваня вздрогнул. Взял со стола другой листок. И на нем была нарисована голова матери, но в другом ракурсе. На третьем, на четвертом листках — то же… Первый рисунок производил, однако, самое тяжелое впечатление, вероятно, здесь Егор добился того, чего хотел.

Ваня аккуратно сложил листы стопочкой, первый рисунок под самый низ, и спрятал в стол.

Он был глубоко потрясен увиденным, и не столько самими рисунками, сколько мыслью о том, что в то время, как он ездил к больной матери, Егор сидел дома и по  в д о х н о в е н и ю  старался передать ее страдания, вместо того чтобы попытаться уменьшить их — хотя бы своим присутствием.

Ваня прошелся по комнате, со страхом косясь на ящик стола, куда были спрятаны рисунки. Неужели для Егора на них просто «больная»? Но ведь Егор совсем не такой! Он любит мать!.. Как терпеливо он ухаживал за ней, когда у матери был инфаркт, сколько ночей не спал. Ведь о нем говорили: надо о таком сыне в газету написать. Хотя при чем тут газета? Какое отношение она имеет ко всему этому? Разве нужно демонстрировать свою любовь? Но теперь… Что случилось с Егором теперь?.. Ну профессор хвалит, говорит, что из Егора получится художник, ну что еще… И все? Неужели только из-за этого?.. Да разве может стать художником человек, для которого страдания матери служат вдохновением?! Или он, Ваня, чего-то не понимает?!

С этого дня в Ваниных чувствах к Егору зародилась маленькая, едва заметная червоточинка. Хотя через день брат поехал к матери и потом ездил часто, Ваня не мог простить ему, как он решил, т о г о  предательства. Внешне их отношения оставались прежними, Егор вряд ли о чем и догадывался. Правда, Ваня стал более молчалив, но у Егора не было времени, чтобы обращать на это внимание: он много работал, слушал в институте лекции, к тому же у него были две девушки — одна в Москве, другая в родном городе, с одной он встречался, другой писал письма, а тут иногда профессор приглашал к себе домой на чашку чая. Естественно, Егору было не до Вани. Хотя иногда он хлопал Ваню по плечу и бодро спрашивал: «Как дела? Все еще висит твоя газета?»

Да, газета в школе висела, и за Ваней утвердилось мнение как о способном ученике. Ваня слышал, как однажды сам директор сказал в коридоре Анне Львовне: «Газета прекрасная! Надо больше привлекать этого мальчика к общественной работе».

Ваню выбрали художником школьной стенной газеты, поговаривали, что поручат оформлять и школьный стенд с фотографиями на тему: «Как мы живем».

Свежий номер газеты должен был выходить к каждому празднику. Пока что Ваня чувствовал себя относительно спокойно — до 7 ноября было далеко. Но дни бежали, и иногда Ваня вдруг с тоской задумывался над тем, как оформить следующий номер «Ровесника». Брал лист бумаги, делал наброски, но все выходило так обыкновенно, что от собственного бессилия хотелось разломить карандаш, биться лбом в проклятый белый лист и заклинать: «Ну, нарисуйся же! Нарисуйся!»

Егор, конечно, мог бы помочь, но теперь Ваня не хотел просить брата о помощи. «И тогда ведь не помощь была, а как бы подарок Егора, — думал он. — Я и пальцем не прикоснулся, а все считают, что газету сделал я…»

Мысль о том, что он обманывает одноклассников и всю школу, не давала теперь Ване покоя. В первые дни ему льстило всеобщее внимание. И голова так закружилась, что он искренне начал верить: газету сделал он сам. Он и Нину легкомысленно обещал нарисовать, надеясь этим покорить ее сердце. И теперь как благодарен он был ей за то, что она убежала, ведь его же подстерегал позор, полный позор!

На уроках, прикрывая рукой тетрадь, он рисовал Нину и как ни старался — ничего не выходило. Иногда получалось отдаленное сходство в чертах. Ваня никак не мог поймать выражения (что почти случайно удалось в наброске Анны Львовны). Шебутыкин, Вайс, Лена Станкевич видели, что Ваня рисует в тетради голову какой-то девочки, но им и в голову не приходило, что это была Нина.

Одноклассники напоминали о его обещании, Ваня отмахивался, говорил, что некогда, и после уроков старался поскорее уйти домой. В эти минуты он ненавидел себя за малодушие, но на следующее утро, входя в класс, чувствовал себя человеком особенным, за которым уже издали наблюдают с интересом.

В конце концов это начало угнетать его. Ваня стал замыкаться в себе, на переменах старался быть один. И мужская половина класса решила, что он зазнался, а в глазах девочек Темин приобрел новый ореол — загадочности. Впрочем, последнее Ваню не волновало, он даже не замечал на себе влюбленных взглядов одноклассниц, мысли его занимала только Нина, но, словно по молчаливому сговору, оба старались не замечать друг друга.

Единственный в классе, с кем было Ване легко, был Сашка Елин. После случая с авторучкой, хотя они и не разговаривали, не здоровались, Сашка глядел на Ваню не с презрением, которого, как сам Ваня считал, он вполне заслуживал, а с жалостным укором. Его глаза будто говорили: «Что же ты, что случилось тогда с тобой? Или ты не понял меня? Ведь я шутил…» Этого взгляда Ваня не выдерживал, было до удушья стыдно. Маленький, ни в чем не повинный Елин стал жертвой его, Ваниной, трусости…

Теперь Сашка пребывал в классе на положении отверженного, многие до сих пор на него подозрительно косились. Ваня чувствовал одиночество Елина так же остро, как и свое собственное. И, возможно, это и толкало его к Сашке.

«Какой я жалкий, ничтожный человек, — думал Ваня. — Какое право я имею обвинять Егора, когда сам предал Сашку? Ведь он хотел развеселить меня, а я его ударил. За что? Только чтобы показать силу: боялся — начнет приставать Шебутыкин, надо будет по-настоящему драться. А может, никакой драки и не было бы?.. До сих пор противно! «Боксом занимаюсь», а у самого коленки дрожали… Ничего себе «благородный» поступок — унизить слабого! И ведь это из-за меня все думают, что Елин воришка. Опять, выходит, я соврал, да так подло. Что со мной происходит: вру на каждом шагу!.. В художниках хожу, знаменитость, а стыдно в чужие глаза глядеть…»

— Чего ты к нему лезешь? Обрадовался, что он слабее? Ты меня толкни, меня! Ну, попробуй! — наступал Ваня на Вовку Вайса, тот сопел и, втянув голову в плечи, пятился к двери класса.

— Ты чего взбесился, я же хохмил, — бормотал он, — хохмил я, елки зеленые!

Сашка Елин молча стоял в проходе между партами и исподлобья с недоверием глядел на Ваню. Он проходил к своей парте, когда Вовка с криком: «Не обманывай русскую землю!» — нарочно толкнул его. Сашка ударился животом о спинку стула, скривился от боли, мальчишки, все, кто был в классе, захохотали. И тут неожиданно на Вовку налетел Ваня.

— Хук ему, Ваня, левой! — радостно заорал Генка Шебутыкин. — Дерни ему зуб, нечего слабых обижать!

Услышав крик Шебутыкина, Вовка сник, заморгал глазами, взмолился:

— Да вы что, шуток не понимаете!

Ваня ухватил Вовку за брючный ремень, притянул к себе.

— В следующий раз, когда захочется пошутить, пошути со мной! — сказал он зловеще и оттолкнул нелепо взмахнувшего руками Вайса.

Шебутыкин захохотал, а все другие, притихшие было, тоже засмеялись. Вовка беспомощно оглянулся, пробормотал:

— Ну, ладно, боксер… Посмотрим…

— Так его, суслика, учить надо, — крикнул Шебутыкин чуть ли не в самое Ванино ухо. — Дай пять!

Ваня пожал широкую Генкину ладонь и, твердо глядя в его холодные, бутылочно-зеленые глаза, сказал:

— Ты Сашку тоже не трогай.

— Какой разговор! — Шебутыкин поднял руки к груди. — Я слабых не обижаю. Все слышали? — крикнул он громко. — Кто обидит Елина — во!

Шебутыкин показал кулак, в классе притихли.

Ваня взглянул на Сашку. В его глазах роились радостные, недоверчивые искорки, лицо покраснело. Он был похож на маленькую обезьянку. Потирая ушибленное место, Сашка молча сел за парту и, стрельнув глазами в сторону Вайса, не в силах был сдержать торжествующей улыбки.

Прошла неделя, а Ваня уже не мог себе представить, что вечером он не увидит маленького ушастого Елина, не посидит в его комнате перед освещенными аквариумами, завороженно глядя на рыбок, не будет слушать монотонного перестука швейной машинки. Сашка шил не только рубашки себе, но и блузки матери и младшей сестренке Любаше. Любаша училась в четвертом классе, роста была большого, на полголовы выше Сашкиного плеча, и Саша, косясь на нее, бубнил с досадой: «Эк дуре счастье! Скоро потолок лбом прошибет. И зачем девке столько? Нет, чтоб мне…»

Мать Сашки, Ираида Сергеевна, худощавая, с конопушками на бледном лице, всегда встречала Ваню приветливой улыбкой. Она щурила подслеповатые глаза и спрашивала о здоровье Елены Ивановны. В первый же день их знакомства Ираида Сергеевна расспросила Ваню о семье, о доме и, узнав, почему он в Москве, всплеснула руками, завздыхала, стала просить, чтобы Ваня приходил почаще, дружил с Сашкой, «а то он нелюдимый», и передала Елене Ивановне баночку с брусничным вареньем. С тех пор, когда Ваня собирался к матери в больницу, Ираида Сергеевна каждый раз передавала с ним то испеченные домашние оладьи, то купленные в магазине помидоры, то малиновое, то клубничное, то абрикосовое варенье. В конце концов Ване стало даже неудобно, а он старался заходить к Сашке в такое время, когда Ираиды Сергеевны не бывало дома.

Сашка очень любил мать и был к ней так внимателен, что и Ваню, человека постороннего, трогала эта забота. Когда мать приходила с работы, Сашка наперегонки с Любашей бросался открывать ей дверь, наперегонки они шарили по полу в поисках тапочек Ираиды Сергеевны, находили с радостным криком и вдвоем вводили мать в комнату; вечерами Ираида Сергеевна, сидя на черном дерматиновом диване, покрытом дешевым цветастым чехлом, вязала Любаше носки из грубой шерсти, и Сашка обязательно подставлял ей под ноги скамеечку, зажигал над диваном торшер; когда она говорила Сашке: «Сынок, поставь на плиту чайник, будем гостя чаем поить», — Сашка вприпрыжку бежал на кухню и не только ставил на газ зеленый эмалированный чайник, но накрывал на стол, а после ужина отсылал мать в комнату и сам мыл посуду.

Отец с ними не жил. Говорить о нем Сашка стеснялся. Ваня знал только, что ушел он из семьи пять лет назад, работал на заводе слесарем, пил, когда бывал пьян, скандалил, поэтому Ираида Сергеевна не захотела с ним жить.

Как-то Ваня спросил Сашку, кем работает Ираида Сергеевна. Сашка смутился, покраснел, но сказал с вызовом:

— Уборщицей, а что?!

— Да ничего, — пробормотал Ваня, — чего ты на меня кричишь?

Несколько минут они сидели молча. Сашка тихо сказал:

— Я думал, ты смеяться будешь… И презирать…

— За что? — удивился Ваня.

— Ну, как за что?.. Что моя мама уборщица.

— Ты серьезно? — Тут Ваня в самом деле рассмеялся. — Да ты что, Сашка, как мог ты подумать?! Друг, называется!

Сашка съежился, и в глазах его вдруг мелькнула дикая тоска.

— Меня некоторые в классе за это презирают. «Сын уборщицы… уборщик…» У них матери врачи, инженеры, конструкторы, библиотекари, у тебя мать — журналистка, а моя… Но я не стесняюсь этого, понимаешь, не стесняюсь, что работает моя мама уборщицей. Они и меня «уборщиком» обзывают за то, что я ей помогаю.

— А как не помогать? Она на трех работах, ей не успеть одной всюду управиться, но даже если она будет успевать — разве это жизнь! Ни отдохнуть, ни носков Любке связать, а ведь еще и обед надо сготовить, и к бабушке сходить, помочь по хозяйству. Бабушка старенькая, еле ходит, мы хотели взять ее к себе, но она не хочет, говорит, привыкла к этой квартире, а мы, дети, будем ей мешать, потому что шумим очень. Но это она от старости, а вообще-то она добрая. Так когда же маме успеть все сделать, если я ей не помогу? И я ведь в доме единственный мужчина. Мне нетрудно пойти помыть полы, подумаешь, и не стыдно — ведь в конторе в это время никого уже нет, я прихожу, когда все домой уходят. Запрусь и убираю — всего четыре кабинета, за два часа управляюсь. Мне — раз плюнуть, а маме — сколько она может! Да и потом ей не два, а три часа убирать придется, я ведь быстро, шустро, а она устает на двух работах, да она еще в двух местах работает уборщицей, здесь она только числится, потому что убираю за нее я, она только зарплату получает. А как иначе? Жить-то надо… Мы вон втроем, надо на что-то есть, одеваться, обуваться… Отец алиментов не платит, мама не хочет подавать на него в суд, стыдится, и правильно делает, я ни за что не возьму его денег, ни за что! Видел я его как-то здесь, на углу, недалеко от школы, еле стоит на ногах и матерится на всю улицу. Так мне стыдно стало, так стыдно, ну, думаю, за что мне такой отец достался! Ведь как мама с ним разошлась, он за пять лет всего два раза приходил к нам домой, и то пьяный. Мама первый раз его хорошо встретила, стала чаем поить — из-за нас с Любкой, думает, мы же все-таки его дети, а он начал кричать, ругаться, и она его выгнала.

Сашка замолчал, в глазах его стояли слезы. Ваня чувствовал себя так, словно был в чем-то виноват перед другом. Он вздохнул и похлопал Сашку по плечу.

— Знаешь, — сказал он, — я очень рад, что мы с тобой подружились. И мама у тебя замечательная.

Сашка кивнул, он знал это и без Вани.

— Я тоже очень люблю свою маму, — сказал Ваня, — она тоже много работала. Да и сейчас… как тебе объяснить… ей не нужно, нельзя, а она все равно! Не понимает…

Между деревьями была проложена узкая полоска старого, обкрошившегося асфальта, за дорожкой давно не ухаживали, и молодая поросль березок, осинок, елочек густо обступила ее с обеих сторон.

Было приятно шагать по асфальту в чистом осеннем лесу. Запах прелых листьев, глянцевитый блеск березок, голубые провалы в облаках, легкое дыханье верхового ветра в кронах могучих сосен наполняли Ваню крепкой бодростью, верой в свои силы.

Других посетителей пускали в больницу только в приемные дни, а для братьев этого правила не существовало. Егор и Ваня приезжали проведать Елену Ивановну так часто, что тронутый их усердием главврач сам показал им дорогу в корпус с черного хода. Они проходили беспрепятственно, как свои люди.

Вот и сейчас через служебный вход братья вошли в цокольный этаж здания, поднялись по знакомой лестнице в широкий, ослепительно чистый коридор терапевтического отделения, заглянули в палату. В палате никого не было, койка Елены Ивановны, как и другие койки, стояла аккуратно заправленная.

— Гуляет перед обедом, — решил Егор, — пошли в парк, поищем.

В обширном больничном парке было светлей, чем в лесу, но неуютней. Лишенные поросли, большие деревья стояли отдельно друг от друга и напоминали чужих, незнакомых между собой людей. Посыпанная песком аллея упиралась в глухой нелепый забор. Вдоль забора ходили пожилые мужчины и женщины в теплых пальто, ворошили прутиками опавшие листья, искали грибы, впрочем, здесь им совершенно ненужные.

— Наверное, мама на своей скамейке, — сказал Ваня.

В прошлый раз они долго сидели с матерью в дальнем, глухом углу парка. Ваня хорошо запомнил рыжий глинистый берег, густые кусты ежевики, узкую черную речку, на дне которой лежало много гнилых листьев и веток.

Теперь на скамье сидел важный, нахохлившийся воробей; увидев Егора и Вани, он огорченно чирикнул и упорхнул. Листья ежевики давно облетели, в глубине куста Ваня заметил уцелевшую между веток сухую ягоду, царапая руку, достал ее, положил на язык. Ежевичина была безвкусная, но все равно вспомнилось лето, тот день, когда он обжег на солнце свою бритую голову, перед глазами промелькнули золотистые песчаные дюны, застывшее в штиле море, белая стена зноя над степью, а в ноздри ударил запах молодых огурцов, которые он съел тогда, накупавшись…

— Разминулись, — уверенно сказал Егор, — вернемся в палату.

В больничном коридоре они столкнулись с лечащим врачом Светланой Алексеевной, той самой, что когда-то выгнала их из приемного покоя, а потом, после бессонной ночи, уговаривала ехать домой. Она привыкла к частым посещениям Вани и Егора, встречала братьев дружеской улыбкой, но сейчас почему-то отвела глаза в сторону, суетливо затеребила тесемку на рукаве халата.

— Ой, мальчики, вы пришли… Тут, понимаете, такое дело вышло, но вы не волнуйтесь, только не волнуйтесь — маму вашу перевели в другую больницу.

— Как в другую больницу? Зачем? — испуганно выкрикнул Егор.

Светлана Алексеевна часто-часто заморгала и продолжала скороговоркой:

— Вы не волнуйтесь, мы с ног сбились, два раза консилиум устраивали. Академик ее смотрел — специально привозили, у нее… у нее обнаружилась желтуха. Мы пришли к выводу, что ее надо немедленно изолировать. Позавчера отвезли в Боткинскую, туда ехать до метро…

— Найдем, — глухо сказал Егор и, взяв Ваню за руку, пошел к двери.

Когда они выходили с больничного двора, к воротам подкатило такси. Егор подождал, пока выйдут пассажиры, молча сел рядом с шофером, Ваня — сзади.

— Куда? — спросил шофер, разворачивая машину.

— В Боткинскую.

По дороге они заехали на рынок, и шофер терпеливо ждал, пока Егор не влез в машину с большим букетом белых хризантем. Потом остановились у гастронома.

— Чего он такой сердитый? Цветы покупает, а сам… Или невеста в Боткинскую попала? — спросил шофер Ваню, когда Егор снова вышел из машины.

— Мама.

Шофер, грузно повернувшись на сиденье, тронул Ваню за плечо:

— Извини… — Он был немолодой, с нависшими седыми бровями, с твердым, пристальным взглядом. — Брат? Это хорошо — брат!.. А давно она?

— Нет, вчера, наверно. Сердце у нее, а тут еще желтуха! Она в больнице лежала, в той… а теперь перевели в Боткинскую… — Ване не хотелось говорить, болела голова, но шоферу вдруг стало интересно, он продолжал расспрашивать:

— А отец есть?.. Родственники? Помогает кто?..

Ваня сказал, что сейчас они живут с Егором вдвоем, что они приезжие, и назвал родной город.

— М-да, — шофер закурит сигарету. — Невеселые ваши дела…

Из гастронома Егор принес желтые, словно вылепленные из воска яблоки, вафельный торт, кулек любимых конфет Елены Ивановны «Каракумы», баночку меда.

Громады домов летели по сторонам улицы. Смешанный запах табачного дыма и бензина душил Ваню, его подташнивало. В висках стучало: «Желтуха, желтуха, желтуха…» — и вставало перед глазами жуткое чудище — с желтыми глазами, с желтыми зубами, с желтой, воняющей бензином шерстью.

Ване вспомнилось, как заболела желтухой мать его дружка Славки Вершинина. Ее забрала «скорая помощь», и когда Ваня вошел в их квартиру, там удушающе пахло хлоркой — даже в выварку, что стояла в коридоре с выстиранным бельем, санитары насыпали хлорку. А через две недели Славкину мать хоронили…

«Неужели может случиться, что мама умрет?» — подумал Ваня. Руки его похолодели, сделались влажными. Он глянул в окошко такси, по глазам полоснула вывеска: «Похоронные принадлежности». Сердце сжалось, слезы потекли из глаз, он смахнул их и решил, что теперь уж точно — надо ждать самого худшего.

Когда они вышли из машины, шофер окликнул их:

— Ребята!

Они оглянулись.

— Ребята, я в тринадцатом парке работаю, Силин моя фамилия. Если будет нужна какая помощь — заходите.

Больница оказалась огороженной высоким каменным забором, вход в нее был через маленькую сторожку, где никто не дежурил, и они беспрепятственно прошли на больничный двор. Несколько корпусов — высокие, угрюмые кирпичные здания-близнецы с высокими цементными крылечками — тянулись через весь двор параллельно один другому. Даже выглянувшее солнце не в силах было разрушить мрачную, глухую тоску этого отделенного от нормальной жизни мирка.

Они вошли в один из корпусов. Егор что-то спрашивал у женщины в белом халате — Ваня ничего не понимал, только чувствовал острый, тяжелый лекарственный запах, даже стены, казалось, были пропитаны им.

По цементной, отполированной ногами лестнице поднялись на второй этаж, напротив большой серой двери с окошечком присели на сколоченные в ряд стулья.

— Когда пойдем к маме? — спросил Ваня.

— К ней нельзя, нас не пустят.

Егор был угрюм, подавлен, во всех его движениях проступала несвойственная ему нерешительность.

— Почему не пустят? — воинственно сказал Ваня. — Не пустят — а мы пройдем! Что толку сидеть так?!

— Сиди. В три часа откроется вот это окошко — возьмут передачу. А туда не пускают, болезнь заразная…

В три часа распахнулось окошко в двери.

— Что, детки? — спросила их ласково маленькая, сухонькая старушка в белом халате под горло и в белой, завязанной под подбородок косынке.

— У нас мама… Темина. — Егор встал. — Ее перевели к вам.

— Как же, лежит, есть такая, ждет вас не дождется — за вас переживает.

— Мы не знали, — хмуро сказал Егор.

В горле у Вани запершило. Было трудно поверить, что все, что он пережил в такси, он пережил только в воображении, что мелькнувшая на улице вывеска — просто вывеска сама по себе, не больше.

— Цветы возьму, мед возьму, а больше ничего, — сказала старушка, — не положено.

Егор протянул ей в окошко цветы, баночку меда.

— Вы, детки, записку напишите, я передам.

— Да, да, конечно. — Егор стал рыться в карманах, нашел шариковую ручку. Бумаги, как на грех, ни у него, ни у Вани не оказалось. Разорвав пакет с яблоками, они написали записку на грубом лоскуте.

Через четверть часа санитарка вернулась, подала Егору вырванный из тетради листок. На нем невообразимыми каракулями было начертано:

— Ой, деточки, хорошая у вас мамочка, очень хорошая, но не наша, — жалобно глядя на Ваню, сказала старуха. — Ее как привезли, я глянула и сразу сказала: напутали, намудровали, нету у нее никакой желтухи.

— Как это нету! — разозлился вдруг Егор. — Ее академик смотрел!

— Что ж с того, что академик, я сорок третий год в этой больнице…

— Ну, конечно! — Егор раздраженно хмыкнул. — До свиданья.

Они вышли во двор, миновали пустую сторожку, шаги гулко отдавались в ней, звук рвался вперед, на улицу.

— А может, правда, нет у мамы желтухи? — робко сказал Ваня.

— Нашел кого слушать. — Егор устало махнул рукой.

Ваня сжимал в кулаке записку матери, голова у него кружилась, и звон трамваев едва долетал до его сознания.

Егор достал из сетки два яблока, протянул одно брату, другое вытер о подкладку своего пальто.

— А мыть? Вдруг заразишься! — крикнул Ваня.

— К яблокам микробы не пристают, ешь смело. — Егор с хрустом надкусил желтое яблоко.

В комнате было еще темно, но за окном искрили троллейбусы, наверное, эти вспышки и разбудили Ваню.

Он подумал, что мать сейчас, должно быть, тоже не спит, думает о них с Егором, и вспомнил: сегодня десятое октября — день маминого рождения.

Натянув спортивные шаровары, Ваня побежал в ванную. Облил ледяной водой грудь, плели, плеснул на спину так, что дух захватило, растерся жестким махровым полотенцем, покрасовался перед зеркалом бицепсами и побежал будить брата.

— Сегодня маме сорок два, — сказал Егор за чаем.

— Много. — Ваня вздохнул.

— Дурачок, мало, совсем мало!

— А в прошлом году мы с мамой законно ее день рожденья отпраздновали! Тебя не было, ты же здесь был, и мы вдвоем праздновали. Вечером вдруг свет погас — на линии повреждение. Мы свечку зажгли, достали спирт, помнишь, в шкафчике стояло в графине чуть-чуть спирта, развели водой и выпили. А на закуску — три эклера: мама зарплату не получила, у нас всего рубль остался. Потом я песни пел, такой пьяный, мы сидели в большой комнате, свечка горела, пирожное съели, и я песни пел.

— Ничего. Все наладится, — убежденно сказал Егор. — Еще будем праздновать мамины дни рождения по-настоящему, дома, все вместе!

Позавтракав, они принарядились и отправились в больницу.

На Егоре было пальто цвета маренго, мягкая шляпа, белоснежная рубашка, галстук светлого тона, отлично выглаженные брюки, начищенные до блеска туфли… Глядя на этого франта, никто бы и не поверил, что пальто свое он носит четвертый год, шляпу — второй сезон, а костюм уже однажды перелицован. Туфли Егор тоже практически не снашивал — Елена Ивановна говорила, что у него легкая походка.

Иное дело было с Ваней: обувь на нем буквально горела, штаны рвались по шву и где придется, плечи пальто вечно были обтерты о стены. Егор часто говорил матери: «Как только этот тип входит в дом — в ту же секунду что-нибудь падает, валится, срывается с гвоздя, на котором сто лет висело. Он еще не успевает ничего сделать, а оно само падает!..»

В больнице та же санитарка, теперь они знали, что зовут ее тетя Катя, приняла от них цветы и записку, в которой они поздравляли мать с днем рожденья и сообщали, что у них все хорошо, как писал Егор: «Все идет своим ходом».

Через полчаса тетя Катя вынесла сложенный вчетверо листок бумаги. Егор развернул его, они с трудом разобрали написанные карандашом каракули:

— Неужели, правда, нет желтухи? — растерянно спросил Егор тетю Катю.

— Нету, миленький, нету. Я же сразу сказала: не наша она. А мамочка у вас какая хорошая, какая добрая, душа-человек! Она мне все про вашу жизнь рассказывает, одна таких молодцов подняла… Вы не уходите, Анастасия Петровна, врач наш, хотела вас повидать, она скоро освободится, придет. Посидите тут.

Они сели и молча стали ждать врача. Ваня видел, как у Егора под тонкой, смуглой кожей ходят на скулах желваки, ему стало не по себе, он знал, желваки эти — дурной знак: Егор, если его довести, ни перед чем не остановится.

Перед глазами встала сцена, случившаяся лет семь назад, Ваня ходил тогда в старшую группу детсада, а Егор заканчивал восьмой класс. Как-то, в начале весны, Егор забрал его из детсада чуть раньше обычного, и они пошли к Елене Ивановне на работу, просто так, от нечего делать. Было приятно прогуляться под первым солнышком. Домой возвращались втроем, по улицам бежали ручьи, и настроите была праздничное. На перекрестке, у винницы — их было много в городе, привязался к ним верзила лет сорока, небритый, в грязной клеенчатой куртке.

— Дамочка, обожди, — окликнул он Елену Ивановну.

— Пойдемте быстрей, дети, не надо связываться. — Елена Ивановна взяла под руку дернувшегося было Егора, прибавила шагу.

— Обожди! Эй!

Ваня испуганно оглянулся. Верзила нагонял их, щекастое лицо с мутными, красными глазами нависло над Ваней, и ему показалось, что душные полы клеенчатой куртки вот-вот накроют его с головой.

— Мама! — жалобно пискнул Ваня, изо всех сил уцепился за пальто матери.

— Что вам надо! Вы напугаете ребенка! — Елена Ивановна резко остановилась.

И тут пьяный выругался. Елена Ивановна побелела от гнева. У Егора под тонкой кожей заходили на скулах желваки. Пьяный шагнул к Елене Ивановне, но оступился, одна нога соскользнула с тротуара в желтым поток талого снега, верзила потерял равновесие, в ту же секунду Егор кинулся на него, сшиб с ног. Пьяный грохнулся навзничь. Наверное, в первый момент он потерял сознание, а Егор бросился на него сверху, вцепился в горло, стал остервенело душить. Желтый поток воды обтекал верзилу, тот хрипел, беспомощно бил по воде руками. Быстро собралась толпа, появился милиционер. Егора пытались оттащить от верзилы, но он брыкался, кусался и ни на секунду не выпускал из рук его горла.

Когда Егора наконец оторвали, верзила сучил ногами, потом рассказывали, что его едва привели в чувство.

Домой их доставили в милицейской машине. Егора целый вечер отпаивали валерьянкой, ночью у него поднялась температура до сорока; он провалялся в постели дней десять…

И сейчас, глядя на Егоровы желваки, Ваня испугался за брата.

Серая дверь неслышно отворилась, из нее вышла молоденькая черноглазая девушка с ямочками на щеках.

Егор взглянул на нее хмуро, в другое время он не упустил бы случая и познакомиться, но сейчас ему было не до того.

— Вы не меня ждете? — спросила она.

— Нет, не вас. Врача Анастасию Петровну.

— Значит, меня, — просто сказала девушка.

Егор встал.

— Я привыкла, — улыбнулась Анастасия Петровна, и нежные ямочки на ее щеках дрогнули. — Я веду вашу маму. Произошла ошибка, — голос ее стал строгим, глуховатым, — анализы не подтверждают желтуху.

Егор беспомощно развел руками:

— Зачем же ее перевели к вам?

— Понимаете, внешние признаки желтухи были, но это не желтуха, а лекарственный гепатит — перенасыщение организма лекарствами. Маму вашу просто закормили лекарствами, и это вызвало своеобразное отравление, при котором желтеет кожа и так далее. Но это не инфекционное заболевание.

— Как же так… — Егор побледнел.

— Перестраховались. — Анастасия Петровна вздохнула.

— И что же делать? Она ведь каждую минуту может здесь заразиться!

— Не исключено, — согласилась Анастасия Петровна. — Но мы стараемся делать все, чтобы этого не произошло. Понимаете, раз уж ваша мама к нам попала, она обязательно должна отлежать хотя бы четырнадцать карантинных дней — даже министр не может отменить этого правила. Осталось немножко. Я думаю, все обойдется, и мы вернем вашу маму в прежнюю больницу. Сейчас у нее часты сердечные приступы, мы снимаем их, как можем, но после лекарственного отравления… понимаете, надо быть особенно осторожным: организм ослаблен. Мы, к сожалению, не специалисты по сердечным заболеваниям. Я уже звонила в ту больницу, они в курсе дела, только упрямятся немного — хотят соблюсти реноме. Но я добьюсь, мальчики, не расстраивайтесь, я обязательно добьюсь!..

Черные перила эскалатора тонко поскрипывали под Ваниной рукой, и он подумал, что на разных станциях перила эскалаторов посвистывают на разные тона, как певчие птицы; кажется, что ты в лесу — только закрой глаза…

— Я в институт, — сказал Егор, когда она приехали на площадь Свердлова, — а ты гуляй, все равно в школу не поспеешь. На́ рубль, — он сунул Ване в карман пальто новенькую, хрусткую бумажку, — сходи в кино или куда хочешь.

Ваня согласился без особой охоты.

Ну в кино он так и не попал.

Проплутав по улицам до сумерек и остановившись возле какого-то продуктового магазина с неоновой рекламой, он позвонил из телефонной будки Сашке Елину.

— Где ты пропадаешь? — сказал Сашка. — Почему тебя не было в школе?

— Слушай, Сашка, у меня сегодня такой день… Понимаешь, у мамы день рождения, и я не мог… — Ваня вспомнил серый, пропитанный запахами лекарств коридор Боткинской больницы, представил себе, как задыхается в одном из стеклянных боксов мать, как мечется на подушке ее седая голова, а в соседних боксах лежат желтые женщины, смотрят желтыми равнодушными глазами. Ему стало страшно, он не слышал, что говорил Сашка, в голову глухо ударяло: «Вдруг она заразится? Вдруг заразится?..»

— Алло! — кричал Сашка. — Ты что, оглох?! Алло!

— Да…

Видно, Ванин голос испугал Сашку, он закричал в трубку:

— Вань, что с тобой? Ты где сейчас? Приезжай! А хочешь, я к тебе приду. Только мне надо убрать контору, она здесь рядом, у нас во дворе, я быстро, в один момент, полы мыть не буду, только подмету.

— Сашка, давай я помогу тебе, — сказал Ваня. — Сяду на троллейбус — и через десять минут у тебя. Только встреть меня у ворот.

Ваня толкнул тугую дверь телефонной будки, нащупал в кармане хрустящую рублевку, несколько монет и вошел в ярко освещенные двери магазина.

Через десять минут он трясся в троллейбусе, загораживая от пассажиров выглядывавшее из кармана пальто горлышко бутылки. Когда Ваня спросил в магазине портвейн, пожилая продавщица в застиранном халате взглянула на него подозрительно, но спорить не стала.

Сашка встретил Ваню у ворот, как больному, заглянул в глаза:

— Что случилось? Почему ты не хочешь зайти к нам?

— Потом, Сашка, потом. Пойдем-ка в твою контору.

Они вошли во двор, повернули налево, на стене у первого же подъезда Ваня увидел вывеску: «Жилищно-эксплуатационная контора».

Сашка отпер тяжелую массивную дверь, они вошли в темный коридор, нашарили по стене выключатель, зажгли свет.

— Вот тут я и работаю, — сказал Сашка, улыбаясь. — Сам себе начальник. Сейчас покажу свои «владения».

Он отпер все четыре выходившие в коридор двери, широко распахнул их.

— Пусть проветриваются. Да заходи, чего в коридоре стоишь!

Ваня зашел за Сашкой в кабинет. Там стояли четыре желтых письменных стола. Он вздрогнул: «желтуха»…

— Слушай, пойдем в другой кабинет.

— Пойдем, — согласился Сашка. — А что?

В другой комнате столы были коричневые.

Ваня достал из кармана бутылку портвейна. Сашка удивленно присвистнул.

— Давай выпьем, Сашка. Потом подметем… — Ваня зубами сорвал полиэтиленовую пробку. — Стаканы есть?

— Сейчас, сейчас, здесь графины, я каждый вечер должен наливать свежую воду. — Сашка вышел в другую комнату и вернулся с двумя гранеными стаканами.

— Понимаешь, Сашка, — сказал Ваня, разливая вино по стаканам, — я должен что-то сделать… Утром мы поехали к маме в больницу, а потом я целый день шатался по городу. У мамы, оказывается, нет никакой желтухи, врачи напутали. Но теперь ее из Боткинской не выпустят, пока не отлежит карантина. Она каждую минуту может заразиться, а при таком сердце… У моего дружка Славки Вершинина мать от желтухи умерла. — Ваня вздохнул. — А у мамы сегодня день рожденья. Вот… Я и хочу выпить за ее здоровье. Чтобы она выздоровела и никогда не болела. Пусть лучше я заболею. Эх!.. — Ваня чокнулся с Сашкой и выпил сладкое, обжигающее гортань вино. Каждый глоток давался с трудом, не хватало дыхания, на глаза выступили слезы.

Но ему хотелось принять на себя какую-то муку — казалось, этим хоть немножко он примет на себя страдания матери.

Сашка захмелел мгновенно. Его голубые круглые глаза наполнились слезами, он сморгнул их, умильная улыбки заиграла на толстых губах.

— Вань, я ведь тебя люблю, но скажи, за что ты ударил меня тогда, ты же видел, что я пошутил?

— Сашка, — Ване захотелось обнять друга, но не было сил встать и подойти к нему, — Сашка, черт возьми, я просто испугался! Шебутыкина испугался, да… А теперь я ему за тебя горло перегрызу! Не боюсь я его, никого не боюсь, Сашка! Прости меня. Я подло поступил, подло, да? Я знаю, подло…

— Вань, — закричал Сашка, — все это ерунда, ты мне друг! Не надо! Все нормально! Бывает. Я их тоже боялся, они и приставали ко мне, потому что я маленький и слабый. Но ты знаешь, что я сделал себе дома? Тра-пе-ци-ю! Понял? Я теперь на ней каждый день по часу висну, да еще гантелю к ногам привязываю, чтобы тяжелее было. Вытягиваюсь. Я читал: так делают, чтобы стать выше ростом. Верный способ. Посмотрим, какой я стану через год! Я подтягиваться буду, мускулы разовью. Я им всем покажу, кто такой Сашка Елин! Эх, мне бы только росту, побольше росту! — Сашка ударил по столу маленьким кулачком. — Знаешь, Вань, меня это как раз больше всего подвело. Она говорит мне: «Ты такой маленький, с тобой неинтересно, я на голову выше тебя», — Сашка усмехнулся, — в прямом, конечно, смысле. А я тушевался. Увижу ее и слова сказать не могу, будто немой. А она мне говорит: «Чего привязался? Чего ходишь, мычишь, мелюзга лупоглазая?» Ну, что ей скажешь!

— О ком это ты? — спросил Ваня.

— Да так, была одна… Ну, ничего, я теперь вытягиваться буду, я раньше не знал, что можно от этого вырасти. Вырасту, накачаю силу, и посмотрим. Посмотрим, как она скажет «мелюзга лупоглазая»…

«А мне она этого не скажет. Но почему я думаю, что это Нина? Нет, конечно, не она. Тогда кто? А-а, не все ли равно… Сашка — хороший парень, а она — дрянь, — подумал Ваня. — Черт возьми, я и роста не маленького, и силенка есть, а вот не любит же меня Нинка — даже не глядит в мою сторону! Этого, значит, мало… Но почему я решил, что она не любит меня? Может, наоборот, может, она не решается подойти первая, и в этом все дело… Я ведь тоже не смотрю на нее. Когда прохожу мимо, делаю вид, что мне все равно, стоят она передо мной или нет. Балда несчастная, да как же она узнает, что нравится мне! — Ваня стукнул себя костяшками пальцев по лбу. — Надулся, как мыльный пузырь, и нет же, чтоб подойти, сказать хотя бы «здравствуй». И только…»

— Чего стучишь? — сказал Сашка. — Дубовая, что ли… Слушай, пойдем погуляем, душно здесь. Убирать не будем, не облезут, и так чисто.

Он с трудом поднялся, упираясь руками в стол, пробормотал:

— Фу, черт, голова кружится.

Ваня встал. И странное дело, столы вдруг накренились и поплыли куда-то в сторону, делая вираж. Ваня шагнул к Сашке, вцепился в его плечо и засмеялся:

— Я тоже пьяный! Вот интере-есно!

Поддерживая друг друга, неловко толкаясь локтями, хохоча, они потушили в комнатах свет, закрыли на ключ входную дверь и выбежали на улицу.

Холодный ветер был им нипочем, они прошлись по безлюдному бульвару… Вдруг показалось, что впереди кто-то знакомый. Сердце Вани бешено заколотилось, когда они нагнали Нину. Она шла быстро, не оглядываясь, и Ваня, исполнившись неожиданно озорства и отваги, окликнул ее.

Узнав одноклассников, Нина приостановилась, черные глаза приветливо вспыхнули из-под белого пухового платка.

— А я испугалась, — сказала она радостно, — думаю, кто это гонится за мной? Вы что, гуляете?

Ваня крепко сжал Сашкин локоть, умоляя его ответить, потому что у самого в горло вдруг пересохло.

— Да вот гуляем. — Сашка незаметно ткнул локтем Ваню в бок. — Хочешь — присоединяйся.

— Мне домой надо. Счастливо! — Нина улыбнулась им и на перекрестке свернула в соседнюю улицу.

— Ну что же ты воды в рот набрал! — возмутился Сашка. — Догони, проводи до дома. Так и так, скажи, разреши тебя проводить. И говори о чем-нибудь, ах, звезды, ах, небо, ах, уже осень. Не молчи только. Ну! Да не стой, как пень, беги!

Ваня топтался в нерешительности, вздыхал. Махнул рукой и тяжело побежал за угол.

Он догнал Нину на следующем перекрестке, на светофоре как раз загорелся зеленый свет. Нина оглянулась и, пока Ваня переводил дыхание, удивленно ждала.

— Тебя проводить, что ли? — сказал Ваня небрежно и, деревенея от испуга, сам не поверил своему голосу.

— Спасибо! — Нина насмешливо вскинула голову и побежала через дорогу на красный, жутко мигающий глаз светофора.

Егор и Ваня собирались в овощной за картошкой, как вдруг зазвонил телефон. Звонила Анастасия Петровна: Елену Ивановну перевезли утром в прежнюю больницу, так что пусть братья не волнуются.

Конечно, они не пошли в магазин, а сразу же ринулись в больницу. Денег на такси не было, и они добирались часа два.

От остановки автобуса пошли не через лес, тропинкой, а по шоссе, там было светлей. По низкому небу плыли рваные тучи, раскатанный до блеска шинами автомобилей, весь в рябинках и выщерблинах, тоскливо поскрипывал под ногами выпавший снег.

Братья прошмыгнули в здание, как и прежде, через служебный вход, высоким, гулким коридором прошли к знакомой палате. Больница будто вымерла.

— Наверно, все на ужине, — шепнул Егор. — А здесь тепло, шапку сними.

Елена Ивановна лежала на той же кровати у окна, что и две недели назад. В палате, кроме нее, никого не было, зеленый полусвет мягко скользил от двух настольных ламп, стоявших на тумбочках у кроватей. Глаза матери были закрыты, лицо бледно, веки запали, почернели, сейчас она очень была похожа на себя ту, с рисунков Егора, когда-то поразивших Ваню.

Братья молча остановились у матери в ногах. Открыв глаза, Елена Ивановна узнала сыновей, прошептала:

— А-а, дети… — Облизнув языком сухие губы, шевельнула рукой: садитесь.

Егор присел на стул. Ваня стоял, слезы мешали ему видеть мать.

— Вы, дети, извините… Мне… трудно разговаривать… И глаз не могу открыть…

— Товарищи, что такое? Почему в пальто? Как вы сюда попали? — Голос был такой, как будто скребли ножом по кастрюле. Егор и Ваня обернулись к двери, на пороге стояла Светлана Алексеевна. В зеленом полумраке палаты лица ее почти не было видно — только овал да круглые дыры очков. — Быстро! Быстро! — Она ткнула рукой в сторону коридора:

— Дети, не спорьте, идите… — едва слышно выдохнула Елена Ивановна.

Егор и Ваня оторопело прошли мимо Светланы Алексеевны, в коридоре остановились, думая, что она хочет им что-то сказать, объяснить. Подождали минуту, другую, Светлана Алексеевна не показывалась, тогда Егор заглянул в палату. Лечащий врач стояла у одной из тумбочек и терла пузырек о пузырек. Перехватив взгляд Егора, она тотчас выскочила в коридор.

— Вы еще не ушли? Немедленно уходите. Сию минуту! Кто вас пустил в пальто! Сегодня не приемный день! Я дежурный врач! Я категорически запрещаю! Немедленно уходите! — Она надвигалась на братьев с такой яростью, что они и опомниться не успели, как очутились на больничном дворе. Сухо, зло щелкнула за ними задвижка на двери.

Высоко над головами шумел в голых березах ледяной ветер, в небе бежали мглистые, подсвеченные ущербной луной тучи, из открытой форточки полуподвала валил густой белый пар, пахло вареными тряпками, наверное, там была посудомойка. А им нужно было еще шагать через лес к автобусу на Минском шоссе, ждать его на ветру, потом ехать до метро, и дальше, через всю Москву.

Приближались Ноябрьские праздники, и, как ни тяжело было Ване просить Егора помочь ему сделать новую стенгазету, просить пришлось. Правда, на этот раз Ваня старался что-то рисовать и сам, но больше мешал брату.

Увлекшись, Егор отогнал его от газеты.

Название газеты Егор написал иначе, чем в прошлый раз. Каждая буква была составлена из нескольких барабанных палочек, весь лист внизу изображал огромный барабан, казалось, палочки вращаются в воздухе, бьют в барабан, отскакивают, снова бьют, Ваня восхищенно глядел на брата: новая газета была лучше прежней. Она светилась красками, будоражила торжественной радостью праздника.

Ее повесили там же, в вестибюле первого этажа, и Ваня опять стал героем дня.

После четвертого урока в класс зашел директор школы, маленький, лысый человек в роговых очках, и в присутствии всех объявил Ване благодарность.

— Эту благодарность мы проведем официально, приказом, — сказал он, — и занесем в личное дело. Вот, дорогие мои ученики, берите пример с вашего товарища.

Теперь уже вся школа знала, кто такой Ив. Темин. На переменках ученики показывали на него пальцами, учителя при встрече приветливо кивали.

В классе за Ваней началась настоящая охота. Мальчишки наперебой предлагали свою дружбу и делились с ним всем, что у них было — от жевательной резинки до вырезанных из дерева пугачей, а девочки смотрели влюбленными глазами, вздыхали. Однажды к Ване подошла маленькая, пухленькая Рита Круглова, краснея, заикаясь от волнения, пригласила к себе в гости — у нее дома соберутся мальчики и девочки из другой школы, они хотят познакомиться с Ваней. Ваня, которого это всеобщее внимание начинало угнетать, хмуро сказал, что ему надо ехать к матери в больницу, поэтому прийти он не сможет. Круглова отошла, прикусив губу, со слезами на глазах. В другой раз Ваню пригласила на свой день рождения Лена Станкевич. Ваня сначала согласился, но потом подумал, что у него нет для Лены никакого подарка и денег нет, пока не пришлют зарплату Елены Ивановны. Идти с пустыми руками было неудобно, и он отказался.

Нина на уроках все чаще оглядывалась на Ваню, при встречах здоровалась первой, ослепляя сияньем черных глаз. Ваня краснел до кончиков ушей и сдержанно кивал.

Как-то после уроков Нина догнала его на лестнице:

— Подожди. Я хотела тебе сказать… У меня два билета на «Необыкновенный концерт» у Образцова, подруга пойти не может, не хочешь пойти?

— Я… гм… — Ваня от смущения закашлялся. — Да, спасибо. Хорошо.

— Встретимся в шесть у школы, — засмеялась Нина и, стегнув по Ваниной груди черной косой, не оглядываясь, быстро сбежала по ступенькам.

Задыхаясь от восторга и любви, возвращался Ваня домой. До шести часов было много времени, но он боялся опоздать и поэтому почти бежал.

Егора дома не было. Ваня с грехом пополам выгладил чистую рубашку, думая, что мама сделала бы это куда лучше и быстрей. Вдруг ему стало стыдно своих торопливых приготовлений, и вина перед матерью больно уколола сердце… Но вскоре он об этом забыл. И в четыре часа дня был уже одет и нервно посматривал на себя в зеркало. Ему казалось, что рубашка выглажена безобразно, пиджак маловат, брюки коротки.

В пять часов, не в силах терпеть дольше, Ваня вышел из дому.

Почти час простоял он у школьной калитки. Ему вдруг пришло в голову, что Нина посмеялась над ним, от этой мысли бросило в жар. Он расстегнул пальто и пиджак, холодный ветер защекотал под мышками, но тут Ваня испугался, что рубашка плохо выглажена, торопливо застегнул пиджак.

Нина пришла ровно в шесть. Ваня издали узнал ее коричневое, в красную искру пальто. Задерживая от волнения дыхание, он пошел навстречу.

— Давно ждешь? — спросила Нина так просто и буднично, как будто это было их сотое свидание. — У нас еще уйма времени, можно погулять.

О, какой это был вечер!..

Они прогулялись по бульвару, потом сели в троллейбус и поехали в центр. В театр едва не опоздали, в зал вбежали, когда уже погас свет и маленькая седая женщина-билетер посадила их на места, посветив по креслам фонариком. Весь спектакль Ваня косился на Нину, видел рядом ее блестевшие в темноте глаза, припухшие нежные губы, ему очень хотелось поцеловать Нину, от этого жуткого, сладостного желания кружилась голова, Ваня почти не понимал, что происходит на сцене. А Нина смеялась весело, заразительно, и тогда Ваня чувствовал на своей щеке ее горячее дыхание.

А потом… потом они снова покачивались в троллейбусе, шли по безлюдному бульвару.

Прощаясь в темном подъезде, Нина вдруг приказала:

— Поцелуй меня, ну!

Ваня неловко обнял ее за плечи, прикоснулся губами к сухим, холодным губам. Но тут Нина вывернулась, оттолкнула его, громко шепнула:

— Все, хватит! — И убежала, стуча каблучками.

Хлопнула дверь. Ваня остался один. Странная, звенящая пустота была в его теле. Не хотелось уходить. Он оглядел мутно сереющие стены подъезда. Они все видели, они видели, как только что он поцеловал здесь Нину. Ваня подмигнул в пустоту подъезда и тихо засмеялся.

Но, возвращаясь на Сонину квартиру, он вдруг подумал о матери, и ликованье сменилось тревогой. Он представил себе темную палату, мать на узкой кровати у окна, она не спит, а широко открытыми, полными ужаса глазами смотрит, как за окном трутся о стекло черные ветки деревьев, и ей кажется, что это удавы, которые все время так больно сжимают ей сердце. «Ваня… Егор… — шепчет она. — Где вы?..»

Идиот! Как мог он в это самое время смеяться, бегать в театр, целоваться в подъезде!..

В середине ноября холодный северный ветер принес в Москву первые морозы. Выпал снег, за одну ночь его намело столько, что снегоочистительные машины не успели к утру убрать его даже на центральных улицах и работали без передышки весь день. На колесах грузовых машин появились громыхающие цепи, шедшие ряд за рядом, они напоминали закованных в кандалы каторжников. Хотя Ваня никогда каторжников не видел, разве что в кино, в голову приходило именно это сравнение.

Был последний день каникул.

Проснувшись утром, Ваня долго лежал в постели, вставать не хотелось — стекла замерзли, и в комнате плавал усыпляющий полумрак. Он подумал о матери: как там она? Проснулась и разговаривает с соседками по палате или безучастно глядит в потолок?..

Вчера они с Егором были в больнице. Мать уже оправляется от шока после Боткинской, но чувствует себя еще слабой, с постели не встает.

— Спасибо Анастасии Петровне, — сказала она вчера, — если бы не она… даже подумать страшно! Ведь я там могла заразиться. А она добилась перевода, такой скандал устроила. И уж несколько раз звонила, спрашивала о моем самочувствии… А здесь меня просто закормили лекарствами… Даже нянечка тетя Катя из Боткинской, как увидела меня, сразу запричитала: «Голубушка, да ты ж не наша! За что они тебя сюда?» Вот как перестраховались… А еще консилиум устраивали, академика привозили, тот ко мне даже близко не подошел, видно, инфекционной желтухи боялся, глянул издали: «Да, болезнь Боткина». Как я еще жива осталась, господи! Скорей бы уж как-нибудь на ноги встать — и домой…

«Почему одни стремятся делать добро, а другие бездумно творят зло? — думал Ваня. — И почему тем, кто делает зло, нет часто за это никакого наказания? Почему в Москве рядом с хорошими людьми живут и плохие? Где справедливость? Ведь Москва — это лучший на земле город, значит, и жить в нем должны только хорошие, лучшие люди…»

К категории таких людей он относил Нину, Сашку, Ираиду Сергеевну, Любашу, врача Анастасию Петровну, и нянечку тетю Катю, и того шофера, что однажды вез их с Егором в Боткинскую и просил разыскать его в тринадцатом таксопарке, если нужна будет помощь. Вот человек! Первый раз увидел и сразу: «Ребята, чем помочь?» Только чем он может помочь им? Бесплатно покатать Ваню по Москве?.. Не разыскивать же его из-за этого, пожалуй, еще рассердится…

Но почему рядом с этими людьми живут Светлана Алексеевна, академик, приглашенный на консилиум, Вовка Вайс или Генка Шебутыкин? Или вот недавно шел Ваня утром по улице, и встретился ему мужчина в фуфайке — лицо небритое, глаза мутные, остекленевшие, из кармана торчит горлышко пустой бутылки. «Паренек, Москва проснулась?» А откуда Ване знать — проснулась Москва или нет? Люди идут по улице — значит, проснулась. «Э-э, необразованный, не понял. Часы есть? Одиннадцать скоро?» Оказывается, в одиннадцать винно-водочный открывается, и в это время, по мнению типа в фуфайке, и просыпается Москва.

И почему в Москве таким место? Выселить бы их куда-нибудь в тундру, и пускай себе там живут. А в Москве оставить только хороших, честных людей. Или вот еще — устроить по всей стране конкурс «Лучшие люди» и победителей поселить в Москве. Вот была бы жизнь!..

Оконные стекла озарились вдруг красным светом, словно где-то рядом начался пожар, и веселый солнечный луч скользнул к самой Ваниной кровати.

Ваня улыбнулся, соскочил с кровати и, с удовольствием потоптавшись в солнечном пятне на полу, пошлепал босиком к телефону.

— Алло! Кто это? — Голос у Нины был глухой, недовольный, видно, звонок разбудил ее.

— Последний день каникул, а ты все спишь! — крикнул Ваня с притворным возмущением. — Вставай, пойдем гулять!

— Ой, Ваня, я тебя сейчас во сне видела! Правда, правда! Будто мы с тобой в море купаемся… — Нина засмеялась. Ее смех защекотал Ванино ухо, казалось, она была рядом. Он чувствовал ее горячее, прерывистое дыхание, а от радостного волнения у него перехватило горло.

— Пойдем гулять, а? Пойдем!

— Прямо сейчас?

— Конечно!

— Погоди, — Нина опять засмеялась, — умыться надо. И не могу же я идти голодная. И куда?

— Не знаю…

— Ой, Ваня, пойдем в Ботанический сад! Ты там не был? Ни разу? Пойдем в сад! Конечно, летом там лучше, но и зимой хорошо. Он закрыт, но я знаю одну лазейку…

— Жизнь течет каждую минуту, но люди, к несчастью для себя, не замечают этого. Они не замечают, как сыплется песок в песочных часах. А представь себе: на каждом перекрестке висят большие часы, или нет, в каждом городе есть такая специальная улица, где стоят сто огромных песочных часов — для каждого возраста, для каждого года рождения, — подходи и смотри, в любое время смотри, как убывает песок в твоих часах, как убывает твоя собственная жизнь. Это было бы очень наглядно, и тогда каждый собственной шкурой ощущал бы движение времена, и люди почаще поднимали бы голову к небу, и больше думали о других, и старались сделать меньше подлостей. Понимаешь? А многие не ощущают течения времени, многие уверены, что все для них навсегда. Весь мир — звезды, вода, солнце, трава, магазины, трамваи, кино, другие люди. Потребляй — и будь здоров! Понимаешь? Не ухмыляйся, ты уже не ребенок и, ясное дело, должен понимать такие вещи. Я в твои годы «Тихий Дон» прочел и всего Мопассана. Тринадцать лет — вполне зрелый возраст. И вообще давно известно, что девяносто процентов чувственной и всякой прочей информации человек получает до семнадцати-восемнадцати лет, а потом уже собирает крохи… В том-то и дело, что вот та же материна врачиха, Светлана Алексеевна, она же что, подлая, думает, она думает, что будет жить до трехсот лет, как орел-стервятник, и поэтому ей все до лампочки — лишь бы было тепло, светло и мухи не кусали. Мама сегодня рассказывала, что, когда эта Светлана заходит теперь в палату, на нее даже не смотрит, а если уж, воля не воля, вынуждена разговаривать с нашей матерью, то смотрит в угол или под кровать, а глазки вертятся, вертятся, как у свиньи. Ты видал, как у свиньи глазки вертятся, когда она злая? Сама виновата перед матерью, загнала в Боткинскую, а теперь делает вид, что обижена, что это наша мать перед ней виновата: не выздоравливает, не выписывается из больницы, торчит там живым укором их равнодушию и головотяпству… Но и мать наша чудачка: устроила им скандал. Оказывается, после того, как отправили ее в Боткинскую, из тумбочки выкинули какие-то письма, не то десять, не то пятнадцать их было, мать говорит, важные письма, люди ей доверились, мол, а она, выходит, их обманула. И как она не поймет всю суетность, всю бессмыслицу такой жизни!.. Завтра поедем с тобой к маме. Надо ее потихоньку выводить в сад, на воздух, одной ей тоскливо, тем более что знакомых больных почти не осталось, многие уже выписались.

Слушая Егора, Ваня почему-то вспомнил, как приходил недавно к матери в палату одни генерал, из больных. Пришел и спрашивает: «Елена Ивановна, откройте секрет, как вы таких сыновей воспитали? Почему они вас так любят?» А мать ему отвечает: «Да я никак особенно их не воспитывала, живем себе да и живем, как все люди». Генерал обиделся, подумал, что не хотят ему открыть «секрет». Ушел недовольный, старый, седой, ноги дрожат, очень грустный ушел генерал. У него камни в печени. И за два месяца его ни сын, ни две дочери не навестили в больнице — хотя все трое живут в Москве…

— Да, брате, — продолжал Егор, — жизнь течет, черт возьми, и убегают драгоценные дни. Надо работать! Чем больше мы работаем — тем медленнее бежит время, тем длиннее жизнь. Хотя, кажется, должно бы быть наоборот, потому что, если работа увлекает — время летит незаметно. Великий парадокс! К сожалению, этот парадокс еще не все поняли и оценили, а именно благодаря ему человеческая жизнь становится богаче, осмысленнее, ибо когда работаешь — сразу живешь как бы двумя или даже несколькими жизнями, и потом в памяти остается воспоминание о них. Понимаешь? Кажется, что прожил ты не одну, а десятки, сотни жизней! Поэтому мне и хочется, чтобы ты занимался рисованием, живописью, чтобы из тебя вышел художник, — Егор прищурил глаза, и изнутри их словно осветила магниевая вспышка. — Тогда мы им всем покажем! Мы с тобой еще завоюем Москву!

Ваня усмехнулся. В последнее время Егор словно помешался, все повторяет «завоюем, завоюем». Тоже — Наполеон…

Но почему-то Ване вдруг стало грустно, он знал, что из него вряд ли выйдет художник… Ну не выйдет — и не надо. Значит, нет таланта, не всем же быть талантливыми. И не в этом главное… А в чем главное? Что в жизни важнее всего?..

Ваня подошел к окну, оперся лбом о холодное стекло. Темнело, на улице густыми хлопьями валил снег.

— Егор, что самое главное в жизни? А?

Брат откликнулся сразу, словно давно ждал этого вопроса:

— Удача!

«И все?.. — разочарованно подумал Ваня. — Неужели только удача?..»

— А еще?

— Ну любовь, наверно.

«Да, любовь, как я сразу не догадался! — обрадовался Ваня. — Нина теперь даже не смотрит в мою сторону, а мне все время кажется, что она подглядывает за мной, что у нее есть такой маленький телевизор, по которому она видит все, что я делаю. Она испытывает меня, и я стараюсь не врать, потому что она ведь сразу поймет, что я вру… Все мои несчастья из-за этого! Что на меня такое нашло? Как с ледяной горки летишь и не можешь остановиться — или падай, или катись, а падать больно. Но уж лучше пусть будет один раз больно… Наверно, самое главное в жизни — не врать…»

— Что, брате, задумался? Решаешь мировые проблемы? Что в жизни важнее? — Егор подошел к Ване, ласково потрепал его по голове.

— А я уже решил, — с вызовом сказал Ваня.

— Ну? — Егор усмехнулся. — Так что же?

— Не врать.

— Хм… тоже верно!

— Егор, а ты кого-нибудь обманывал?

— Я? Нет как будто. Ну, может, иногда по мелочи.

— А помнишь, ты однажды не поехал к маме в больницу… Я потом увидел твои рисунки, — Ваня говорил совсем тихо, голос вдруг задрожал, мелко затряслись руки, и он торопливо сунул их в карманы брюк. — Маму ты рисовал… Помнишь? И знаешь, что я подумал? Что ты тогда врал!

— Хм… Вот как! Как же я врал?

— А так! — выкрикнул Ваня. — Рисовал! Как ты мог! Ведь ты тогда врал, что любишь маму!

— Ничего не понимаю. Успокойся и говори нормальным тоном.

Ваня почувствовал, что сейчас расплачется, и отвернулся к окну. Несколько минут они молчали. Ваня запрокинул голову, чтоб набегавшие на глаза слезы не покатились по щекам. Егор за его спиной растерянно вздыхал.

— Ну, расскажи мне, почему ты думаешь, что я не люблю маму? — сказал он наконец. — Может, ты что-нибудь не так понял?

— Я так понял! — сказал Ваня, не оборачиваясь. — Мама тогда нас так ждала… Она ведь совсем одна в этой больнице. Я просил тебя поехать, а ты не поехал, вместо этого рисовал маму — такую… как будто она уже умерла! Если бы ты ее любил, разно ты мог бы? Мог?! — Ваня повернулся к Егору, и слезы, которые он до этого удерживал, покатились по щекам. — Ведь не искусство твое маме нужно было, а просто чтобы ты пришел. А ты…

Егор обнял Ваню за плечи и, как больного, осторожно повел к тахте. Они сели рядом. Егор закурил.

— Ну, давай по порядку. Ты обвиняешь меня в том, что я не люблю маму, что я лгун и лицемер: притворяюсь, что люблю, а на самом деле — нет. Так? Ты решил это потому, что я несколько дней не навещал маму, работал, потому что вдруг почувствовал прилив сил. И кстати, профессор очень хвалил те рисунки.

— Вот именно — т е! — передразнил Ваня. — Как ты мог! Еще профессору показывал.

Егор удивленно посмотрел на Ваню:

— Так… кажется, понимаю… Вот ты о чем! Я и не думал никогда… Понимаю, понимаю. — Он нахмурился, затушил в пепельнице недокуренную сигарету. — Возможно, ты прав. В этих рисунках было что-то нехорошее, я чувствовал, да-да, сам чувствовал, но только сейчас до меня дошло!.. Но разве можно говорить, что я не люблю маму? Я ее люблю так же, как ты, и готов… Да что там! Просто каждый человек бывает однажды так или иначе виноват перед другим человеком, и я грешен, каюсь, я сам чувствовал, что делаю что-то не то, но не мог остановиться, словно кто-то толкал меня под руку! Конечно, если это возводить в те максималистские категории, какими рассуждаешь ты, выходит, я лицемерил. Но, пойми, это все не так просто…

Егор встал с тахты, нервно заходил по комнате.

— А знаешь, что я подумал? — продолжал он. — Я подумал, что наша мать тоже порой лицемерит. Не перед нами. Нет, нет. Ну кому нужны ее письма! Добро бы еще во имя чего-нибудь возвышенного, а то ведь… Я и не знал о них, мне врачи пожаловались: мол, скандалит. Ну, я пошел к главврачу и попросил его не передавать больше матери ни одного письма. Он пообещал, говорит, они думали, это письма от родственников. Не станут же они читать чужих писем! Пока мать была здоровой и занималась всей этой чепухой — еще куда ни шло. Но теперь, когда она так больна, это превращается в лицемерие, бессознательное, возможно, но лицемерие! Комический парадокс — добро наизнанку… Впрочем, может, это еще и от тоски, а? По городу, по работе. Может, ей кажется, что она нужна людям, что без нее не обойдутся?

— Читал я эти письма, — презрительно сказал Ваня, — мылькины и дунькины… Я говорил маме, а она… Ее ведь не переспоришь!

— Что же ты мне ничего не сказал? — Егор укоризненно покачал головой.

— Да ты… тогда… вдохновение… — пробормотал Ваня.

— Ну-ну, ладно. К черту всякие письма! Раз мать этого не понимает, это должны понять мы, верно? Для ее же блага. Хватит, ей давно пора оглянуться и пожить для себя. Черт возьми, мы уже не дети! Станет матери лучше — возьму академический отпуск, и поедем домой, поживу год дома, пока мать не поправится. Она, правда, и слышать не хочет об академическом, боится, что я брошу институт, но это вздор! Не могу же я, в самом деле, отправить вас домой одних. Поработаю в издательстве, поднаберусь опыта. А Москву мы еще завоюем — время есть! Верно?

И в эту минуту Ваня почувствовал, что нет у него на земле никого, кто был бы ближе и роднее Егора.

Ему нравилась Москва, нравились ее широкие улицы, старинный Кремль и расписные купола Василия Блаженного, Ботанический сад и метро, Ленинские горы с университетом, куда однажды его возил Егор, и самая высокая в мире Останкинская телебашня… Но все-таки в большой и прекрасной Москве, где было все, Ване теперь постоянно чего-то не хватало. Может быть, моря? Или пирамидальных тополей? Или чего-то еще? Он не знал. Но чувство этой потери не давало ему покоя.

И если бы его спросили теперь, где он хочет жить: остаться в Москве или вернуться в родной город, — он выбрал бы свой город, потому что было в маленьком его городке что-то такое, отчего не возникало в душе беспокойного чувства потери. Там и знакомые и незнакомые люди были для Вани своими, там все казалось своим — каждое дерево, каждый дом, каждая повстречавшаяся на улице кошка, собака… И еще ему казалось, что там он начал бы новую жизнь и уже никогда больше не врал бы, никогда…

В начале декабря Елену Ивановну выписали. Выглядела она не лучше, чем в первые дни, когда только приехали в Москву.

«Вам надо сменить обстановку, — убеждала Елену Ивановну Светлана Алексеевна, — на вас плохо действует больничная атмосфера. Надо встряхнуться, постараться не думать о болезни. Вы уже почти здоровы, вам нужен только воздух, воздух и воздух. В больнице вам нечего делать…»

Но прошла неделя, как привезли ее на Сонину квартиру, и за это время мальчики дважды вызывали «скорую помощь». Ждать приходилось долго, и Ваня страдал, глядя на измученное лица матери. «Домой… домой… — твердила она. — Хоть бы чуточку стало легче — и домой…»

На занятия Ваня не ходил — боялся оставить Елену Ивановну одну, а Егор досрочно сдавал сессию и хлопотал об академическом отпуске.

Ваня жарил на кухне картошку, варил Елене Ивановне куриный бульон, бегал в магазин за продуктами, подметал и протирал в комнате полы.

Соседи, которым они оставляли ключи, когда уезжали в Москву, прислали Елене Ивановне шубу. Егор повесил шубу в Сонин шифоньер, и каждый раз, когда Ваня открывал его, шуба сверкала черным искусственным мехом и была как живая.

Купили шубу в прошлом году. Откладывали деньги на телевизор, а как-то прогуливаетесь втроем по улице, зашли в промтоварный магазин. «Ой, какая шубка!» — сказала Елена Ивановна. Егор, почувствовавшим себя после смерти отца главой семьи, почти насильно заставил мать примерить шубу.

— Нравится? — спросил Егор. — Давай купим!

— Дети, что вы!.. — Елена Ивановна покраснела. — Что вы!.. Зачем она мне? — Она виновато повесила шубу на плечики и запротестовала: — Нет, нет, ни к чему. У нас и лишних денег нет.

— Как нет? А те, что на телевизор откладывали?

Сердце у Вани замерло. А Егор потрепал Ваню по волосам и сказал:

— Купим матери шубу, а? Или телевизор? Как думаешь? Конечно, ты давно мечтаешь о телевизоре. Но у мамы пальто старое, тяжелое. В общем, решай: как решишь — так и будет.

Ваня мог сказать «телевизор», и ни Егор, ни Елена Ивановна не упрекнули бы его за это, все решилось бы просто: Егор — за шубу, а Ваня и Елена Ивановна — против. Значит, надо купить телевизор, потому что на него уже второй год откладывали деньги, потому что, в конце концов, сами когда-то решили всей семьей: телевизор. Но Ваня почувствовал: скажи он так, старший брат перестанет его уважать. «Эх ты, — скажет глазами Егор, — ребенок!» А глаза у него серые, яркие, увидишь в них себя, такого жалкого, ничтожного, и захочется спрятаться, а куда?

— Шубу… — сказал Ваня, и сердце его словно оборвалось и покатилось вниз по каменным ступенькам: так тяжело и больно забилось оно.

В сорок один год Елена Ивановна впервые надела шубу и почувствовала вдруг себя совсем молодой. Она не ходила, она летала по городу и улыбалась, улыбалась, улыбалась. А когда в первый раз она пришла в шубе в редакцию и никто, по рассеянности или равнодушию, не заметил этого, возмутилась и сказала сидевшим в отделе мужчинам:

— Как не стыдно, да посмотрите вы на меня!

Мужчины удивленно оглядели ее и принялись просить прощения, расхваливать покупку, а один из сотрудников на следующий день принес из дому «рогульку», чтобы Елена Ивановна могла вешать на нее шубу.

Когда Елена Ивановна рассказывала об этом дома, ее глаза сияли таким счастьем, что Ваня не жалел, что купили не телевизор, а шубу.

Обидно только, что поносить ее Елена Ивановна успела всего три месяца…

«Почему такая несправедливость? — думал Ваня. — Всю жизнь у мамы не было шубы, а теперь, когда шуба есть, она не может ее надеть… Почему так устроен мир? Может, мы сами виноваты в этом?.. Какой смысл, например, в том, чтобы маме надрывать свое здоровье, не думая ни о себе, ни о нас с Егором? Зачем помогать всем, кто тебе никогда не поможет, а твою помощь воспримет как должное и даже не всегда скажет «спасибо»? Если бы я раньше, до того, как мама заболела, понял это!.. Прав Егор, когда говорит: надо быть с мамой пожестче, нельзя оставаться смиренным бычком и наблюдать, как без толку транжирит она свою жизнь на пустяки. Надо убедить ее, а нет — как у ребенка отбирают игрушку… Впрочем, и так нельзя! Егор говорит: нельзя любить разом все человечество, человечество начинается с родных, близких, друзей, и в первую очередь надо думать о них. И если каждый на земле поймет это — все будут счастливы… Так просто и так понятно!.. Эх, скорей бы домой! Дома лучше, и мама скорее поправится, увидит тополя — и сразу ей станет легче…»

Было холодно, и, несмотря на то, что на крышах домов, на бульваре лежал ослепительно белый снег, день казался сумрачным и тусклым.

Взобравшись по скользким высоким ступенькам на школьное крыльцо, Ваня взялся за дверную ручку, потянул ее на себя и вдруг почувствовал, что эту дверь он открывает в последний раз.

Он вошел в вестибюль. В глаза бросилась газета «Ровесник».

Ваня бегом поднялся на третий этаж. В коридоре он вдруг остановился и подумал, что никогда больше не увидит этих стен. Он внимательно огляделся, стараясь заметить что-то такое, чтобы запомнить на всю жизнь, но ничего особенного не обнаружил, и от этого ему стало грустно.

Класс был пуст, на исцарапанной доске написано мелом:

Он подгадал, чтобы прийти к последнему уроку…

Что ж, не повезло…

Ваня вышел из класса, прикрыл за собой дверь и медленно побрел по коридору.