У одной женщины было четыре мужчины. Они никогда не встречались. А если бы однажды встретились и начали говорить о своих женщинах, не догадались, что говорят об одном и том же человеке.
Она никого не обманывала и не обижала. Напрасно не обнадеживала. Она просто любила. Нежно, страстно, исступленно и горько.
А может быть, в ней самой было четыре женщины?..
1.0
Когда она появляется на берегу, я понимаю, что день испорчен. Она подходит к воде, швыряет на землю полотенце и, не замедляя темпа, врывается в реку. На ходу она толкает нескольких купальщиков, но даже не оборачивается. У нее рыжие волосы и дрожащие губы. Она шлепает босыми ногами с ярко-красными ногтями, и вода сразу же становится беспокойной. Наполняется тревогой, темной тоской и каким-то холодным, безысходным отчаянием. Рыжая ныряет и с головой уходит под воду. Выныривает у ветлы, которая стоит на отмели прямо в воде, забирается на нижнюю ветку и… То, что она делает, — мой самый страшный кошмар. Теперь придется ждать дождя, чтобы вода успокоилась. И не просто дождя — грозы, с бешеным ветром, яростным громом и молниями во все небо.
Рыжая нервно запрокидывает голову и плачет, слезы текут по щекам и падают в воду. И ведь ничего ей не шепнешь: на женщин мои слова не слишком действуют, особенно днем и в новолуние. Она рыдает в голос и не может остановиться. Мой самый кошмарный кошмар.
У меня нет души и нет памяти. Я водяница. Может, я живу в этой реке несколько тысяч лет, а может, всего пару сотен. Точно не знаю, ведь вся моя память — в воде, а вода постоянно обновляется и поэтому остается свежей и чистой. Мне нельзя выходить из реки. Если я выйду, окажется, что моя память отдельно от меня (или я отдельно от памяти, как вам больше нравится), и тогда я сойду с ума и сгину. Впрочем, никто точно не знает, до какой именно степени водянице нельзя выходить из воды. Говорят, надо, чтобы хоть какая-то связь оставалась, хоть бы самая маленькая. Однажды я пробовала трогать рукой берег и еще один раз наступила лапой на траву, правда, голову на всякий случай держала в воде. И ничего. Моя память осталась со мной. В следующий раз попробую высунуть сразу обе лапы, посмотрим, что получится.
Если вы спросите меня, зачем я сижу в этой реке, придется честно ответить, что я точно не знаю. Но говорят, что вода, при всей ее чистоте и прозрачности, — стихия темная, а потому питается ужасом. И вот именно этот ужас я обеспечиваю. Есть разные методы. Иногда дожидаюсь, пока компания подгулявших дачников придет купаться в сумерки, и проплываю близко-близко к самому горластому. Я задеваю его холодным плечом или спиной, слегка касаюсь волосами. И в то же мгновение крикуна сковывает по рукам и ногам такой леденящий ужас, что на несколько секунд он замирает, опрометью бежит из воды и потом очень долго не решается купаться даже в ванне.
Мне не обязательно к ним прикасаться. Иногда достаточно шепнуть два-три слова, беззвучно шевельнув губами, и они бегут от меня, сами не понимая, что за напасть в такую жарищу гонит их из прохладной реки.
Самым занятным я показываюсь на глаза: бесшумно выныриваю из воды и встряхиваю волосами, в которых запутались кусочки водорослей. Я знаю, что красива, но все-таки каждый раз поражаюсь, когда вижу в их глазах восторг, смешанный с ужасом. У меня очень бледная кожа. Она и не может быть другой, ведь я никогда не выхожу из воды. Глаза темные, почти черные; волосы, разумеется, мокрые. Единственное, о чем я жалею, — так это о бледно-сиреневых губах. Но если уж совсем начистоту, то на цвет моих губ до сих пор никто не жаловался. И если их несколько раз куснуть, они немного оживают. У меня тонкие плечи и руки. Маленькая грудь и темные соски, которые торчат в разные стороны, как кнопочки. Талия очень плавная и нежная, ведь вода не любит угловатые формы. Самое интересное, как вы догадываетесь, начинается ниже талии, хоть это и совсем не то, о чем вы подумали. Я-то говорю о ногах… Мои ноги покрыты густой шерстью, а заканчиваются широкими перепончатыми лапами. Разочарованы? Но на самом-то деле в этом нет ничего удивительного: когда постоянно сидишь в воде, недолго и замерзнуть. И если нет ни плавников, ни хвоста, что, кроме перепончатых лап, поможет мне плавать быстро и бесшумно? Словом, я не в обиде. К тому же совсем необязательно высовывать лапы из воды, чтобы показывать всем и каждому. Вот я и не показываю.
Моя главная сила во взгляде. Говорят, водяница смотрит прямо в сердце, но это ерунда. Я не вижу, что за тайны вы прячете в своем сердце — их чует вода. Она проглатывает вас вместе со всеми вашими секретами и отдает мне. Вот потому-то я знаю, что творится у вас на сердце. Волноваться не стоит: у меня нет ни души, ни памяти, а значит, я не подведу и не разболтаю. А если кто-то очень мне понравится, я могу и помочь. Прошли те времена, когда в каждую полнолунную ночь водянице нужно было заманить в воду молодого мужчину и напитать реку его предсмертным ужасом. Сейчас все проще — хватает обычного переполоха.
Женщин я чувствую лучше, чем мужчин, но трогаю гораздо реже. От них сложнее добиться чистых эмоций, которыми я питаюсь. Испуг, радость, гнев, тоска, вожделение — ничего этого у женщины почти невозможно вызвать в чистом виде. Все у них перемешано и запутано. То ли дело у мужчин: если уж испугался как следует, то почти всегда до микроинсульта.
Рыжая рыдает так долго, что я устаю возмущаться и понемногу начинаю к ней прислушиваться. Вода обнимает Рыжую, вода обнимает меняяяяяяяяя…
Вот уже несколько месяцев рыжая Анна просыпается с улыбкой на губах. Вернее, просыпается-то она с обычным спокойным лицом, но спохватывается через долю секунды после того, как сон оставляет ее складное белокожее тело. Одного этого достаточно, чтобы понять: дела плохи. Но это еще не все. Сразу после вымученной улыбки Рыжая смотрит в окно и говорит себе, что день сегодня замечательный и что именно сегодня ее ждет что-то приятное. А это значит — дела значительно хуже среднего. Хотя бы потому, что по-настоящему счастливые люди не говорят сами с собой, ведь им есть с кем разговаривать по утрам. В глубине души Рыжая, конечно же, это понимает, но скорее будет раз в год до одури рыдать в реке, чем понемногу расстраиваться каждый день.
В ее офисе над входной дверью подвешен колокольчик. Здесь Рыжая рассказывает людям сказки.
Дверь открывается.
Дзыыыынь!
Ее сказки начинаются не словами «жили-были», а непременным вопросом: «Куда вы хотели бы поехать?». На который, кстати, все, кто приходит, отвечают совершенно одинаково, и от одного этого можно разрыдаться. Рыжая сотни раз давала себе слово начинать сказку с какого-нибудь другого вопроса и ровно два раза попробовала это сделать. В первый раз она спросила вошедшего: «Куда бы мне вас послать?», не получила вразумительного ответа, но была оштрафована на десять процентов от зарплаты. Во второй раз она спросила «Что я могу для вас сделать?», получила от посетителя довольно детальный ответ, после которого пришлось вызвать охрану. В итоге она была оштрафована уже на двадцать процентов. Поразмыслив на досуге о достоинствах и недостатках разнообразия, Рыжая вернулась к исходному вопросу: «Куда вы хотели бы поехать?». Но это не значит, что она смирилась с ним навсегда.
Дзыыыыыыыыыыыыынь!
Дверь открывается.
Рыжая достает с полки свои разноцветные каталоги с фотографиями тропических лесов и старинных замков. Раскладывает их на столе и улыбается так, словно всю жизнь ждала вашего появления. Именно вашего, вы не ошиблись. На самом деле вы ей глубоко противны, а в лучшем случае безразличны. Впрочем, если вы мужчина приятной наружности и в самом расцвете лет, не исключено, что вы ей действительно интересны. Но это еще не дает вам повода думать, что она и правда вас ждала. Недавно Рыжая осознала, что научилась видеть своих посетителей насквозь. И если кто и умеет смотреть прямо в сердце, так это она.
— Куда вы хотели бы поехать?
Вошедший переступает с ноги на ногу и ставит на пол пластиковый пакет.
— Нууу, куда-нибудь, где можно хорошо отдохнуть…
Посетитель ей не нравится. Да что там, он из тех, кто ей просто отвратителен, — маленький, жирный, заносчивый слизняк. Внутри у Рыжей все клокочет, но она не подает виду. Ей и без вопросов видно, куда нужно человеку с пакетом. Туда, где он не будет старым полнеющим засранцем с проплешиной на затылке, которая становится все более очевидной. Туда, где можно ощутить себя королем, имея в кармане сотню долларов. Где нет ни высокомерного соседа, который не желает с ним здороваться, ни симпатичной продавщицы из магазина напротив, которая даже не смотрит в его сторону. Рыжая и сама бы не посмотрела, если бы не дверь с колокольчиком.
— Мне кажется, я знаю, что вам нужно.
Она загадочно улыбается и подходит к шкафу, хотя никакой загадки здесь нет. Три верхние полки битком набиты сказками для стареющих путешественников. Для отвода глаз она достает сразу несколько буклетов, отлично понимая, что будет достаточно только одного, с фотографиями маленького тайского острова. Несколько кадров — и глаза вошедшего загораются. Высоченные деревья, разноцветные коктейли в бокалах размером с голову младенца. Смуглые девушки, на вид почти девчонки, радостно замирают на коленях у засранцев, еще более уродливых, чем он сам. Он бы вылетел прямо сегодня, но первый свободный рейс только через 8 дней. Страшно подумать, как он дотерпит. Рыжая рычит ему вслед и брезгливо запихивает каталоги обратно в шкаф. Сказка продана, и Рыжей плевать, что в первую же ночь в романтичном бунгало ее посетителя укусит ядовитый скорпион. Что нога засранца покроется красными пятнами и раздуется так, что он не сможет натянуть штаны. И что его без штанов понесут в носилках до местной больницы, где он проваляется все оставшиеся 14 дней и 14 ночей своего сказочного путешествия, а на пятнадцатый день его в полубреду посадят в самолет и отправят домой. И что, пролетая над океаном, он напьется вдрызг и будет безуспешно вспоминать имя рыжей курвы, которая показывала ему фотографии в каталоге.
Рыжая плачет не над этим. Какое ей дело до чужих сказок? Она только придумывает и продает, а если кто-то принял ее выдумку за чистую монету, так это его сложности.
Дзыыыыыынь!
Дверь открывается.
— Куда вы хотели бы поехать?
— Знаете, мне все равно. Главное, чтобы можно было хорошо отдохнуть.
Ухоженная сорокалетняя дама, определенно с разбитым сердцем, Рыжая ни секунды в этом не сомневается. На лице дамы ни одного изъяна, на руках — ни одного кольца, и, когда она двигается, осколки ее разбитого сердца звенят практически вслух. Рыжая Анна знать не знает, кто разбил это прохладное сердце, впитавшее тончайший аромат дорогих духов. Это тот случай, который ей совершенно безразличен. Но она безошибочно раскрывает каталог на фотографии маленькой греческой деревни на вершине скалы. Крошечный белый домик на скалистом выступе, над огромным синим морем. Там не надо быть на виду, не надо держать себя в руках и совсем необязательно с кем-то разговаривать. Рыжая отправляет даму в этот безлюдный греческий рай, не забыв удвоить свои комиссионные. И ей нет дела до того, что на острове дама встретит юношу, с которым у нее не будет ни одного общего языка, кроме языка любви. Что все ее пять безупречных европейских языков окажутся бесполезны. Что ухоженная дама проведет с пастухом одну-единственную ночь, после которой ее сердце окажется склеено и вновь безнадежно разбито: наутро грек бесследно исчезнет, а окружающие будут делать вид, что его никогда и не было. Что дама будет расспрашивать всех и каждого на пяти своих европейских языках, но в ответ не услышит ни слова: а когда она позвонит в полицию, ее сгоряча сочтут помощницей пропавшего пастуха, которого, оказывается, уже не первый год ищут. Рыжей все равно, что влиятельные друзья смогут вытащить даму из тюрьмы только через три недели, и она вернется домой с нервным срывом и глубокими морщинами вокруг глаз. И еще несколько лет подряд будет просыпаться по ночам от щемящей боли в области сердца.
Рыжей это и в голову не приходит, но все придуманные ею сказки с некоторых пор превращаются в кошмар. Она сажает людей на самолеты, которые падают в океан. Она покупает им билеты на поезда, которые по техническим причинам трое суток стоят среди пустыни. Она бронирует места в пятизвездочном отеле, где повар-араб в знак протеста приправляет континентальный завтрак цианистым калием. Рыжая Анна даже не знает о том, что это случается. Ведь те, кого она отправила отдыхать, почти никогда не возвращаются обратно. А если и возвращаются, то считают свое спасение такими удивительным чудом, что боятся гневить небеса претензиями к туроператору.
Она плачет не поэтому. У нее есть более важное основание для слез: ей скоро двадцать пять, и каждый год из этих двадцати пяти она была одна. Строго говоря, у нее, конечно же, были мужчины. Но откуда они появлялись и главное — куда пропадали, так и осталось для нее загадкой. Рыжая бормочет:
— Как же мне плоооохоооо…
И всхлипывает так, что хочется бежать из воды как можно дальше. И если бы у меня была своя собственная память, я бы так и сделала, не сомневайтесь. Но памяти у меня нет, и я просто опускаюсь на самое дно. Нас с Рыжей разделяют три метра воды, но из глубины я чувствую, как дрожат ее плечи. Она слишком долго не плакала, это понятно. Ладно, пусть рыдает. Не буду ей мешать. Может быть, даже спою ей колыбельную. Конечно, сейчас она ее не услышит, но вечером тихая песенка как будто из ниоткуда всплывет у нее в голове. И Рыжая первый раз за несколько месяцев спокойно проспит до утра.
Пока Рыжая, даже не успев удивиться нахлынувшему на нее умиротворению, незаметно проваливается в сон в бабушкином дачном домике, я буквально не нахожу себе места. Вода наполнилась ее слезами и бурлит. Бурлят отражения деревьев, бурлят силуэты светлых камней на дне, бурлят камыши и дрожат кувшинки. До ближайшей грозы покоя ждать не приходится. Если, конечно, лунной ночью в воде не поцелуются двое влюбленных, причем не просто чмокнут друг друга губами — с тем же успехом в воду можно плюнуть. Поцелуй должен быть настоящим — чувственным, трепетным, нежным. Но на это надежды практически никакой. В наши дни нет желающих мокнуть среди ночи в темной реке, а уж если кто и входит в воду, то уже не до поцелуев: смотрят под ноги, чтоб не наступить ненароком на камень, отбиваются от комаров и торопятся домой под одеяло. Несчастные! Вот подумайте, например: почему в последнее время совсем нет русалок? Многие даже считают, что их никогда и не было, а если находят на дне странную корягу, похожую на девушку с рыбьим хвостом, то тащат ее домой, покрывают лаком и удивляются: надо же, совсем как русалка! Идиоты. Это и есть русалка. Русалка, которая засохла прямо в реке. От тоски. От грусти. От одиночества. Говорят, что коварные русалки заманивают мужчин в воду, чтобы защекотать их до смерти, но это полная чушь. Русалки заманивают их для того, чтобы дать реке новую жизнь: в их руках мужчина хохочет не столько до смерти, сколько до последнего своего оргазма. Благодаря нескольким каплям, которые попадают в воду, появляются на свет маленькие смешливые русалочки. Вернее, должны бы появляться, но их нет. А все потому, что сейчас практически невозможно найти мужчину, который умел бы как следует смеяться. Так, прищуривают глаза, кривят губы в улыбке. А хохотать, забыв все на свете, не могут. Поэтому русалки засыхают, сидя прямо посередине реки, а потом вы наступаете на изогнутый хвост и ругаетесь, потому что оцарапали ногу и теперь наверняка придется делать укол от столбняка. Вот и весь оргазм.
Дзыыынь! Дверь открывается.
Он входит, чуть прищуриваясь и смахивая снежинки с воротника пальто. На волосах снег уже растаял, они стали влажными, свернулись колечками и блестят. Рыжая поднимает на него глаза, в которых ясно читается интерес.
— Куда бы вы хотели поехать?
— Совершенно дурацкая ситуация, но я сам не знаю… Куда-нибудь, где тепло и не очень шумно. А если еще можно плавать с аквалангом. Собственно, я не умею, но если там можно научиться… В Египте, наверное, еще холодно? Может быть, Шри-Ланка? И чтобы улететь прямо сейчас! То есть, — он очаровательно смущается, — прямо на этой неделе, если можно.
Рыжая и сама смущается. С ума сойти, он что… знает, куда хочет поехать? Подождите, может быть, он вообще знает, чего хочет? Рыжая так удивлена, что даже не понимает, с какой полки взять каталог. Спокойно. Главное не спугнуть. Не спугнуть вот это ощущение! Первый раз в жизни ей действительно хочется придумать кому-то сказку, но она, как на зло, не знает, с чего начать. Она открывает наугад несколько страниц, но они кажутся какими-то блеклыми. Она смотрит в монитор, пытаясь загадочно улыбаться, но понимает, что у нее ничего не получается. Наконец она поднимает глаза на вошедшего и еле слышно говорит:
— Я могу отправить вас на Шри-Ланка, без проблем. Но вот только… хочется предложить вам что-нибудь поинтересней. Подождите до завтра. Я перезвоню вам утром и все расскажу.
Рыжая готова к тому, что посетитель будет сердиться. Они все моментально выходят из себя, узнав, что отель с третьей страницы закрылся на ремонт или что за массаж придется платить отдельно. А уж предложение подождать, пусть даже несколько минут, вызывает кошмарные приступы ярости. Рыжая готова к тому, что он сейчас встанет и уйдет, хлопнув дверью. Или еще хуже — тихим холодным голосом нажалуется начальнице. Но он не кричит. Просто встает, протягивает ей карточку с телефоном и уходит, очень аккуратно прикрыв за собой дверь. Рыжая Анна замирает от удовольствия и начинает придумывать свою волшебную сказку. Она ворочается с боку на бок всю ночь, а утром звонит своему вчерашнему посетителю и предлагает поехать в Мексику. Там, на побережье, есть городок, где огромные кактусы растут на песке прямо у воды, черепахи ползают у линии прилива, закапывая свои яйца, а небо такое синее и бездонное, что здравомыслящему человеку никогда не придет в голову надеть акваланг и нырнуть под воду. Все это она говорит ему в трубку, и он отвечает, что в жизни не слышал ничего приятнее.
Рыжая продает ему сказку, забыв о комиссионных. И когда он появляется в ее офисе, чтобы забрать паспорт и билеты, она с трудом удерживается, чтобы не сказать, что будет ждать его возвращения. Он уходит, и только через несколько минут она замечает, что он забыл на стуле книжку — большую, красочную, похожую на детскую. «Энциклопедния вымышленных существ». Рыжая улыбается. Он и сам похож на вымышленное существо: слишком уж хорош для реальной жизни. Она убирает его книжку в шкаф и первый раз в жизни ждет, что путешественник вернется. Несколько недель Рыжая вздрагивает при каждом звоне колокольчика.
Она не знает, что в Мексике ее посетитель, бросив чемодан в гостинице, побежит к морю. Что он увидит кактусы, которые растут прямо у воды, и черепах, которые ползают по линии прибоя. Что он пролежит на песке целую ночь, не в силах сомкнуть глаза. А утром все-таки наденет акваланг и нырнет с ним в воду. И что в воде ему откроется такая красота, по сравнению с которой все небеса на свете — просто какая-то глупость. Что, вынырнув из воды, он выпьет водки, настоенной на кактусах, пытаясь вспомнить имя рыжей женщины, которая рано утром рассказала ему эту сказку посреди заснеженного города. Он подумает, что когда вернется домой, то обязательно позвонит ей и скажет «спасибо». Их мысли друг о друге совпадают, и это прекрасно. Загвоздка только одна: после второго погружения у него произойдет разгерметизация акваланга, и ныряльщик останется в компании кораллов и разноцветных рыбок навсегда.
Через месяц Рыжая решается ему позвонить. Она набирает номер, и неживой металлический голос сообщает ей, что абонент заблокирован и потому временно для нее не доступен. И сама не зная почему, Рыжая понимает, что перезванивать бесполезно.
Разумеется, на следующий день Рыжая появляется на берегу опять. Глаза снова красные и полны слез, но лицо на редкость сосредоточенное. Вот и делай после этого людям добро. Конечно, она решила, что ей так чудесно спалось потому, что она отлично поплавала перед сном. А то, что она не проплыла и ста метров, а только рыдала, сидя на дереве, причем не перед сном, а с самого утра, просто не приходит в ее рыжую голову. Она с разбегу ныряет в воду и начинает сосредоточенно плавать туда-сюда. Ждет, когда же на нее снизойдет долгожданный покой. Покоя, конечно же, нет и в помине, потому что я не собираюсь баюкать ее каждый день, чтобы ей сладко спалось в деревянном бабушкином домике. Я ухожу на дно и закрываю глаза. Пусть плавает. В конце концов, может, ей действительно станет легче. А мне нет дела до того, что снится Рыжей, когда она кладет голову на вышитую подушку и накрывается лоскутным одеялом. Я не разговариваю с женщинами. Но, впрочем, если нет ничего поинтереснее, могу послушать про ее мужчин.
Дзыыыыыыыынь!
Дверь открывается.
— Слушайте, почему у вас петли так скрипят? — Вошедший ставит на пол спортивную сумку и моментально берется за дело. — Масло есть?
Рыжая удивленно раскрывает глаза. Он что, перепутал офисы? Или продает дверную смазку? Или что… просто взял и решил ей помочь?!
— Оливковое, для салата…
— Давай! — радуется он, берет бутылочку, плюет на руки и действительно начинает мазать петли.
С ума сойти. Он плюет на руки! Это так мужественно… Рыжая так радуется, что даже забывает спросить, куда он хотел бы поехать. А между тем спортсмен заканчивает смазку петель, несколько раз закрывает и открывает дверь, чтобы убедиться, что все порядке. Ставит на стол бутылочку с маслом и весело кричит:
— Ну ладно, бывай!
Рыжая еще хлопает глазами от изумления, когда дверь открывается снова.
Дзыыыыыыыыыыыыыыыынь!
— Нет, подождите-ка! — хохочет спортсмен. — Я ж пришел к вам, чтобы вы меня отдыхать отправили! В гооооры!
Рыжая неслушающимися руками достает с полки несколько каталогов и раскладывает по столу. Альпы, Анды, Пиренеи и даже кавказская гора Машук.
— Да все равно мне, красавица! — грохочет спортсмен. — Главное, чтоб было куда забираться и воздух чистый!
В этот раз она берет все в свои руки, от начала и до конца, и решает сама ехать вместе с жизнерадостным спортсменом. И придумывает сказку на двоих: Анды, схематичные рисунки, сделанные тысячи лет назад, каменные фигуры с суровыми лицами, пещеры, подъемы, спуски, молчаливый проводник и палатка за плечами.
— Кстати, — улыбается Рыжая, через две недели вручая спортсмену билет и полис медицинского страхования, — я и сама поеду по тому же маршруту. Рекламный тур…
— Вот и ладненько! — радуется тот. — Не заскучаем!
Они встречаются в аэропорту, вместе проходят таможню и сдают багаж. Вот там-то Рыжая цепляется ногой за ремень сумки, взмахивает руками, падает и ломает левую ногу. И пока ее, рыдающую и уверяющую, что она вполне может сесть в самолет, увозят на каталке, спортсмен в одиночестве проходит паспортный контроль и направляется на посадку. Лежа в ожидании «скорой помощи» на жесткой кровати медпункта, Рыжая видит в окне взлетное поле и огромный белый самолет, который уносит спортсмена и его багаж навстречу Андам и молчаливому проводнику.
Когда Рыжая выходит из воды, у нее довольно ощутимо дрожат руки и ноги. И дело уже не в том, что ей скоро двадцать пять, а в том, что на этот раз она действительно плавала почти полтора часа, практически не останавливаясь. Она с трудом вываливается на берег, забирает свое полотенце и уходит. Вода не становится спокойнее, но сегодня Рыжая хотя бы не рыдала, и на том спасибо. Постепенно сгущаются сумерки, но река по-прежнему бурлит. Из такой реки бежать бы восвояси, да ведь нельзя… Иногда мне кажется, что ни души, ни памяти у водяницы нет как раз для того, чтобы она не сбежала из своей воды и хоть как-то сглаживала настроения последней. Тоска зеленая…
Но если уж на то пошло, то я ведь давно собиралась высунуть из воды сразу две лапы. Я это сделаю сегодня. Прямо сейчас. Лучшего случая и придумать невозможно. Я подплываю к берегу, сначала аккуратно нащупываю землю одной лапой, потом медленно вытаскиваю из воды вторую. Чувствую траву, очень мягкую и теплую, ведь на берегу гораздо теплее, чем в воде. Попадаются камушки и еще что-то удивительное, кажется, шишка. Если подтолкнуть ее лапой к воде, то потом можно будет спокойно рассмотреть. Сейчас рассматривать не получится: голову-то я на всякий случай все равно держу в воде. Я начинаю подталкивать шишку, и вдруг…
— Эй, ты там купаешься или тонешь?
От неожиданности я поднимаю голову высоко из воды и понимаю, что единственное место, которое сейчас объединяет меня с рекой, — это мой живот. В панике я сую голову обратно в воду и прячу лапы, поднимая фонтан брызг. Спокойно, все в порядке. Моя память со мной, ничего не случилось. Я перевожу дыхание и всплываю на поверхность.
— Ну наконец-то! А то я уже собрался прыгать за тобой в воду! Разве интересно нырять в такой темноте? Ничего же не видно.
Лунная ночь, мужчина на берегу — это именно то, что сейчас нужно мне и воде. Еще один глубокий вдох. И еще один. Все, что мне надо сделать, — это как следует его позвать, и тогда… Только через несколько мгновений мне в голову приходит очень странная мысль: он увидел меня в воде! Увидел сам, хотя я совсем не собиралась показываться ему на глаза. Я никогда не слышала о том, чтобы человек мог увидеть водяницу, если она сама этого не захочет. И тем более ее напугать. Хотя и о водяницах, которые высовывают лапы на берег, я тоже не слышала… Может быть, я действительно слишком сильно высунулась из воды и память уже не та, что раньше?
Я встряхиваю головой, и мокрые кудряшки разлетаются в стороны. Раз уж он меня увидел, пусть полюбуется.
— А ты что же, теперь прыгать передумал?
На фоне темнеющего неба он выглядит как высокая стройная тень. Лица не видно. Собственной памяти у меня нет, но почему-то этот силуэт кажется мне знакомым. Как будто я видела его раньше, вот только где? Я прикрываю глаза и жду, когда вода мне подскажет… Вода не подсказывает. Что ж, бывает и такое, значит, то, о чем я забыла, не так уже важно. Большинство купальщиков приходят сюда много раз подряд. Место тут не особенно людное, но если кто-то полюбил купаться именно здесь, где река с обеих сторон окружена тенистыми деревьями, а течение такое быстрое, что вода в любую погоду кажется ледяной, то будет приходить снова и снова. Может быть, они чувствуют присутствие волшебства. А может, просто отдают дань привычкам. Не исключено, что этот мужчина бывает здесь часто. Просто при свете дня я не удосужилась его как следует разглядеть. Водяница не обязана разглядывать каждого мужчину, который входит в воду. В конце концов их много, а я одна. Он не торопясь усаживается на берег и задумчиво отвечает:
— Сам удивляюсь! Я целый день мечтал о том, чтобы искупаться. Специально из Москвы приехал, от машины чуть ли не бегом бежал. А сейчас понимаю, что купаться не хочу. Вот не хочу — и все тут! Странно, да?
— Ничего странного, — говорю я, но больше даже не ему, а самой себе. Так видел он мои лапы или нет? Если видел, почему не убегает? А если не видел, почему не идет в воду?
— А ты уже давно купаешься? Наверное, замерзла, да?
— Я в воде не мерзну.
— Брось, в воде мерзнут все, — говорит он, и его интонация тоже кажется мне смутно знакомой.
— Я — нет.
В сумерках вспыхивает яркий огонек фонарика. Оказавшись на свету, я как можно скорее кусаю губы. Он внимательно смотрит на меня, а потом начинает изучать берег. Оглядывает его, сантиметр за сантиметром, как будто что-то ищет.
— Слушай, — наконец говорит он, и его голос мне очень не нравится, — а где твоя одежда?
— На том берегу, — беззаботно вру я. Водяницам врать не возбраняется.
— Так там же лес! С той стороны нельзя подъехать!
— А я пешком пришла.
— Откуда? На той стороне до самой близкой деревни километров десять!
— А я люблю пешком ходить.
— И обратно пойдешь? Сейчас? В темноте через лес? Где твоя машина? Или велосипед? — его голос становится все более напряженным.
— У меня нет ни машины, ни велосипеда, — совершенно честно признаюсь я. — А в том, чтобы ходить в темноте через лес, нет ничего сложного. Если точно знаешь, куда хочешь прийти, конечно. Вот если не знаешь, то запросто дашь сбить себя с пути…
— И ты не боишься? — тихо спрашивает он.
Я качаю головой. Ночью в реке есть только одно важное правило: не бойся самого страшного. Умение не бояться самого страшного спасало многих, приходивших на этот берег до него, и, наверное, спасет многих после. Но ему незачем знать об этом. Я тихонько смеюсь.
Мужчина поднимается, выключает фонарик, чертыхается и снова включает.
— Знаешь, я пожалуй пойду…
— Да? Уже?
Он не отвечает. Он уходит очень быстро и несколько раз оглядывается, как будто проверяя, не бегу ли я за ним. Все-таки напугала! Даже без помощи воды! Его страх не был ни леденящим, ни смертельным. Он был скорее разумным, ну и что же? Водянице любой страх хорош. Особенно после того, что уже три дня подряд тут устраивает Рыжая. Я ложусь на спину и чувствую, как его страх, остывая, медленно спускается из воздуха в воду. Он накрывает меня, как будто засыпает первым снежком. Вода вздрагивает, покрывается мелкой рябью, и у меня по спине бегут сотни маленьких юрких мурашек. Я закусываю губу, чтобы не застонать от наслаждения. И нечего усмехаться. У каждого свои удовольствия.
Скрииииииииииип…
Дверь открывается. Рыжая с трудом раскрывает глаза и смотрит на мужчину в белом халате, который стоит над ней. Пятница, восемь часов утра, утренний обход с целью выяснить, как заживает сложный перелом пациентки. В первый момент абсолютно реальный доктор смешивается в сознании Рыжей с обрывками очень странного димедролового сна. Она пытается сообразить, чему же верить. Хочет провалиться обратно в разноцветные видения, но доктор наклоняется над ней и улыбается. Доктор смотрит на Рыжую. Рыжая смотрит на него. Ее взгляд цепляется за его взгляд, обнимает, притягивает к себе, обещает, удивляется, удивляет.
— Меня зовут Анна, — шепчет Рыжая.
— Меня зовут Илья, — сам удивляясь своим словам, сообщает доктор, а потом добавляет все еще деловитым тоном, но уже понимая, что мысли его убегают в несколько странном направлении. — Вот что, Анна, я смотрел ваши снимки. Завтра утром вас выписываем. Так что после завтрака, — здесь он уже понимает, что говорит нечто совершенно невообразимое, но остановиться не может, — после завтрака я повезу вас домой на своей машине…
Рыжая только кивает и проваливается обратно в свой димедроловый сон. Успевая вполне трезво подумать, что доктор очень хорош собой и — уже не вполне трезво — что, если было бы можно, она взяла бы его в свое сновидение.
Если еще вчера яркое солнце обещало очень скорый приход весны, то на следующее утро весной и не пахнет. Снег падает небольшими колючими хлопьями, небо абсолютно серое, и нет ни малейшего намека на то, что солнце все-таки появится. Рыжая лежит под одеялом и чувствует себя отвратительно. Во-первых, она почти никогда не видит снов, и вся та чехарда образов, что свалилась на ее рыжую голову под воздействием обезболивающих, просто-напросто сбивает ее с толку. Взять доктора с собой? И ехать с ним домой на его машине? Так ли он хорош, как это показалось накануне? Уставившись в потолок, она в который раз перечисляет про себя причины своего страха. Во-первых, она до сих пор не научилась как следует управляться с костылями, и каждый раз, когда ей нужно подняться, она боится, что они заскользят по полу. И что она, со своим громадным гипсом и неподвижной ногой, свалится на пол. Во-вторых, она с ужасом ждет возвращения боли. И хотя со времени перелома прошло две недели, она до сих пор не может поверить в то, что боль ушла навсегда. В-третьих, Рыжая боится, что доктор не придет. Хотя если бы она потрудилась быть честной с самой собой, то наверняка поставила бы этот третий страх на первое место. Девять утра. Время обхода давно миновало, но к ней никто не зашел. Рыжая тихо лежит в своей одноместной платной палате, пытаясь собрать волю в кулак и подняться. Бесполезно. Она только сильнее боится и все больше жалеет себя. На тумбочке у кровати шампунь и пакет с косметикой. У нее нет сил, чтобы дотянуться до зеркала, но и без него она ясно видит свое отражение: волосы две недели не мыты и ни разу за это время как следует не причесаны. Скатались в тусклые колючие сосульки и торчат в разные стороны. Лицо бледное, под глазами синяки, руки в заусенцах, а взгляд потух. И даже если допустить, что доктор сейчас появится, захочет ли он везти ее, такую, на своей машине домой? Но даже это не так унизительно, как дожидаться его с самого утра при полном макияже и к обеду понять, что он просто не придет.
Когда в одиннадцать доктор появляется в палате, свежий и благоухающий, Рыжая не верит своим глазам. Он смотрит на нее критически и удивляется:
— До сих пор не готова? И даже вещи не собрала?
Рыжая поднимает на него глаза. Она смотрит на доктора. Доктор смотрит на нее. И снова ее взгляд притягивает, обвивается и обещает удивить. Сегодня Рыжая видит, что доктор не только хорош собой, но еще и подозрительно молод. Его светлые волосы весело взлохмачены, а из-под отглаженного халата выглядывают ноги в джинсах и кроссовках. Она думает о том, что если бы могла выбирать, то никогда не стала бы пациенткой такого легкомысленного типа. Он думает о том, что как только она выйдет на улицу, ее нос наверняка покроется кучей веснушек.
— Где ваша сумка? — спрашивает доктор.
Когда они подъезжают к ее дому, снег, вопреки всем утренним ожиданиям, прекращается. Облака рассеиваются, и выглядывает ласковое, совсем весеннее солнце. Рыжая впервые за много дней улыбается и болтает без перерыва. Доктор помогает ей выбраться из машины, открывает дверь и вызывает лифт. На лестничной клетке их ждет сюрприз: невысокий, крепко сложенный молодой человек.
Это спортсмен.
— Ну наконец-то! — радостно объявляет он. — Добралась, болезная! А я в этих горах голову сломал: как ты тут без меня, а? Прямо из аэропорта — к тебе!
Доктор совсем не ожидал такого поворота и явно расстроен. Он грустно смотрит на Рыжую («Ну что же ты раньше не сказала?») и неловко улыбается спортсмену («Извини, не знал, уже ухожу»). После чего молча ставит на пол ее сумку, кивает, без единого слова входит в лифт, двери закрываются. Если бы не костыли, она наверное, бросилась бы бегом с четвертого этажа на первый. Если бы она была смелее, то в ту же секунду спустила бы с лестницы спортсмена, который — очевидно же — виноват во всех ее несчастьях. Но костыли есть, и она — трусиха, поэтому просто дожидается, пока лифт остановится внизу, и кричит изо всех сил:
— Доктор, вы не поняли!
Где-то внизу громко хлопает входная дверь. Он считает, что все понял, а мысль о том, чтобы участвовать в выяснении чужих отношений, кажется ему отвратительной. Ведь на самом деле он не так молод и беспечен, как можно подумать.
На безоблачном лице спортсмена мелькает беспокойство.
— Кажется, неловко получилось… Хочешь, я догоню?
— Как хотите, — вздыхает Рыжая. Она открывает дверь, с трудом поднимает сумку и входит в квартиру. Слышно, как спортсмен, не дожидаясь лифта, бежит по лестнице вниз. Рыжая садится на стул в коридоре и бесстрастно ждет: кто из них вернется?
Минут через пятнадцать становится понятно, что не придет ни один. Рыжая встает, снимает куртку и вешает ее на крючок. Причем, проделывая эту в общем-то несложную операцию, ей приходится держаться за стену, чтобы не упасть.
Примерно в то же время доктор резко жмет на газ и ругает себя последними словами. Только что он видел, как спортсмен выбежал из подъезда, оглянулся по сторонам, заметил доктора в машине, помялся с ноги на ногу и ушел прочь. Доктор недоволен собой. Спрашивается, с чего это он так разнервничался? В самом деле, он ведь не думал, что эта рыжая женщина всю жизнь ждала его появления? Доктор понимает, что надо бы вернуться и как-то объяснить свой уход, но вместо этого резко жмет на газ, выезжая из двора. И потом еще раз — вливаясь в поток машин на проезжей части. Его колесо аккуратно попадает на тонкую полоску льда. И как раз в тот момент, когда Рыжая хватается за стену, чтобы не упасть, машина доктора не успевает остановиться на красный и ударяет в раскрашенный бок троллейбуса. Доктор ругается, сжав зубы. На нем нет ни единой царапины, но двери заклинило. Он пытается открыть все окна и двери попеременно, но без толку.
Через полчаса Рыжей удается найти тапочки и заварить чай. Под окнами собралась непомерная даже по московским масштабам пробка. Машины сигналят и мешают ей сосредоточиться. Она раздраженно закрывает жалюзи и капает в рюмку несколько капель снотворного, представляя, как доктор уносится прочь из ее жизни, даже не успев по-настоящему появиться. Между тем доктор — причина этой непомерной даже по московским масштабам пробки — сидит в машине прямо под окнами Рыжей, в ожидании помощи. Под обманчивым весенним солнцем он проводит три с половиной часа, из них два с половиной — в холодной машине без бензина. Конечно, он мог бы выбить стекло и выйти. Но ему все равно. И еще через две недели, когда Рыжая приезжает в больницу, чтобы снять гипс, в соседнем отделении самая симпатичная медсестра как раз делает доктору укол антибиотиков от воспаления легких. А Рыжую встречает неразговорчивый пожилой врач. «Вот это специалист, которому можно доверять», но это не мешает ей сходить с ума по другому поводу: неужели доктор специально сбагрил ее этому старому пню?
Вода сегодня на удивление приятная — ледяная, прозрачная, все еще пропитанная страхом сбежавшего мужчины. Я растягиваюсь прямо на поверхности, подставляя лицо, живот и лапы прохладному солнцу. Не знаю, может ли водяница загореть, но мне почему-то кажется, что загар мне сейчас не помешал бы. Поблизости — ни души: все-таки для купальщиков слишком холодно, а для водяницы в самый раз. Собственно говоря, очень теплая вода для водяницы даже вредна, потому что в ней трудно дышать, лапам жарко, а вдобавок ко всему слишком долго сохраняются человеческие запахи. Самое лучшее время для водяницы — середина весны, когда снег уже растаял, а вода еще настолько холодна, что кажется, ее капельки хрустят на коже. Вам, наверное, интересно, как водяница чувствует себя зимой? Должна вас огорчить: никак. Когда вода становится слишком хрустящей, я медленно и незаметно засыпаю до весны. Говорят, самые чуткие водяницы могут проснуться, если кто-то купается в проруби. Но в этой реке еще ни разу не делали проруби. Или я не самая чуткая водяница. Или то, что говорят про водяниц, вообще сплошное вранье, но к этой теме мы еще как-нибудь вернемся. А сейчас я лежу в прохладной воде и смотрю прямо на солнце. И вдруг спиной, затылком, мурашками на плечах ощущаю появление человека на берегу. Я медленно поворачиваюсь и выглядываю из-за водорослей. Это тот самый мужчина, который убежал от меня несколько дней назад. Сейчас он меня не увидит, как бы ни старался. Зато я могу при солнечном свете рассмотреть его во всех подробностях. Он высок и при этом несколько тяжеловат. Короткие светлые волосы всклокочены, глаза в лучшие времена, наверное, могут быть голубыми и ясными, но сейчас они красные, воспаленные и почти больные. Лицо осунувшееся и небритое. Широкий подбородок разделен пополам ямочкой. Он, не раздумывая, садится прямо на мокрую после дождя траву, причем делает это плавно и грациозно, чего сложно ожидать от мужчины такого роста. Сквозь плотные заросли камышей я могу сколько угодно изучать его кошачьи движения. Он же внимательно оглядывает воду, изучая ее сантиметр за сантиметром, настораживаясь при малейшем движении. А уж я позабочусь, чтобы эти необъяснимые движения возникали то там, то здесь, и непонятно чем вызванная рябь пробегала в воде у его ног. Я могла бы сказать, что чую его страх за версту, но лукавить не буду: на таком расстоянии от воды мне сложно угадать его чувства. Влажный воздух доносит до меня лишь еле слышные отголоски его напряжения, но я упиваюсь даже ими.
Мужчина достает сигарету и курит. Я заставляю лягушек истошно квакать. После нескольких жадных затяжек он бросает сигарету в траву. Я приказываю лягушкам молчать. Он проводит рукой по волосам. Я посылаю на берег легкий ветерок, который леденит ему шею. Он подходит чуть ближе к воде, внимательно всматриваясь в течение. Я сжимаю кулаки, и река перестает течь. Да, я могу и это, правда, днем и в новолуние — всего лишь на несколько секунд. Но ему этого, кажется, достаточно.
— Ладно, — вдруг говорит он, и хриплый решительный звук его голоса мрачно разносится над рекой. — Хватит. Я знаю, что ты где-то здесь. Выходи!
До чего же это опрометчиво с его стороны — считать, что от его воли здесь что-то зависит! Это еще глупее, чем тащить домой засохшую русалку, чтобы покрыть ее лаком и украсить любимый комод в тещином гарнитуре. Я разжимаю кулаки, и река продолжает свой путь. Я тихонько дую на деревья, которые отзываются легким шелестом трепетных листьев. Я ныряю вглубь и проплываю в нескольких метрах от берега, выгнув спину и разметав волосы, которые струятся, как тонкие подвижные змейки. Я проплываю достаточно близко, чтобы он мог меня заметить, но все же недостаточно медленно, чтобы мог рассмотреть. Кажется, он ойкает и даже хватается за сердце. И волна ужаса — на этот раз совершенно ясного, первосортного ужаса, стремительно опускается в реку. Он боится, и тем не менее его мучительно тянет в воду. Охота началась, и теперь мне остается только ждать, когда желание войти в реку окрепнет настолько, что пересилит даже страх. А ждать я умею. За кувшинками я всплываю на поверхность и расслабляю каждую мышцу тела. Я довольна собой, и наверняка мои глаза горят так, что их можно было бы издалека заметить в темноте. Жаль, что никто их не видит… Больше всего в охоте я люблю именно этот первый азарт, который накрывает тебя с головой, и ты пони маешь, что после такого начала ошибиться уже просто невозможно. И в то же время, замирая от удовольствия на поверхности воды, я не могу избавиться от еще одного ощущения, которое по силе ничуть не уступает первому: что когда несколько дней назад этот мужчина увидел меня в воде и заговорил со мной, то растревожил нечто такое, что не зависит уже ни от него, ни даже от меня.
Он сидит на берегу до тех пор, пока снова не начинается дождь. Крупные капли падают ему на лицо, и он поднимается на ноги.
— Ладно, — все так же хрипло говорит он, — если не хочешь меня видеть, не надо. Но все-таки не стоит целый день сидеть в холодной воде. Слышишь?
Разумеется, я не отвечаю.
Из больницы Рыжая возвращается без гипса и на такси. Ей грустно: проезжая знакомые улицы и перекрестки, она вспоминает, как в прошлый раз здесь же беззаботно хохотала над шутками доктора. И ведь шутки-то были довольно бестолковые, и без хохота вполне можно было обойтись… Она открывает дверь и неуверенно ковыляет по квартире. Гипса уже нет, но ходить пока еще сложно. Рыжая прислоняется лбом к прохладному окну, за которым медленно садится солнце, растапливая последние грязные сугробы. Она думает о том, что где-то за этими окнами наверняка есть мужчина, которому она нужна точно так же, как и он ей. А именно прямо сейчас, целиком и до последнего вздоха, без ограничений и условностей. И тем более за этими окнами наверняка есть и те, кому она нужна с известной долей условий, и это тоже было бы не так плохо с тем условием, что прямо сейчас. Когда-то она читала книжку, в которой автор уверял, что найти этих людей проще простого. Нужно всего лишь представить сотни светящихся нитей, которые связывают твое сердце с сердцем того, кого ищешь. Тогда это предложение показалось Рыжей совершенно бредовым, да и сама книжка была, мягко говоря, странной, начиналась словами «Я не писатель. Но когда приходит время, я пишу книги». Анна тогда зашвырнула этот труд в угол, даже не запомнив имя автора. Сегодня, глядя в окно, она думает, что в принципе можно было бы и попробовать. Она закрывает глаза и пытается представить нити, но все они уходят в никуда, связывая ее с космосом, а возможно, всего лишь с пыльными облаками над Москвой. Рыжая отходит от окна и решает ехать в клуб.
Она возвращается оттуда через три часа в компании мужчины, который говорит ей, что никогда в жизни не видел никого красивее, и утверждает, что за несколько минут сделает ее только что зажившую ногу гораздо чувствительнее, чем прежде. Он не врет. Рыжая действительно хороша, как никогда. Она светится изнутри, разбрасывая вокруг золотые лучи. Скорее всего ее спутник догадывается, что они не предназначены никому в отдельности, но легко пробегая пальцами по ступне, потом по икре к колену и выше к бедру, он дает Рыжей ощущения, которых она раньше не знала. Минуты складываются в часы, и когда она решается открыть глаза, то оказывается, что за окном давным-давно утро, что мужчина с легкими пальцами спит рядом с ней и что она может вскочить с кровати и прыгать на одной ножке, даже если для этого нет очевидных причин, но есть настроение.
Она скачет до холодильника и остается недовольна его содержимым. Рыжая одевается, завязывает волосы в огненный хвост и бегом бежит вниз по лестнице, потом по улице, через дорогу и в магазин. Выбирая баночки с йогуртом (она ведь не знает, что он любит!), она представляет солнечную нить, которая связывает ее сердце с сердцем спящего в ее кровати мужчины.
Когда Рыжая возвращается, дверь ее квартиры подозрительно приоткрыта. Она на цыпочках заходит внутрь и медленно оглядывает единственную комнату, кухню, ванную и маленькую кладовку. Мужчины с легкими пальцами в квартире нет. Точно так же, как нет в ней нового тонкого монитора на маленькой подставке, кошелька, забытого на столике в кухне, и серебряного кольца с большой стекляшкой, отдаленно похожей на бриллиант. Рыжая ставит на пол пакет с продуктами и медленно сползает по стене вниз. Вот тогда-то она и замечает на столе записку: «Не сомневайся. Ты и правда очень красивая».
Она садится на пол и старается порвать золотую нить, которая связывает ее сердце с автором записки. Нить растягивается, становится тоньше, но рваться не желает. Наверное, на самом деле она резиновая. Будет ли компьютеру так же приятно ощущать его легкие пальцы, как и ей? К счастью, звенящий браслет с разноцветными камушками она так и не сняла прошлым вечером. Вот без него Рыжей было бы действительно плохо.
Вечером она умывает холодной водой чумазое от слез и косметики лицо, звонит подруге и едет к ней в гости. В автобусе невысокий молодой человек со смуглым хмурым лицом пристально смотрит ей в глаза. Рыжая отводит взгляд. Представляет себе, каково это: позволить золотой нити связать свое сердце с сердцем этого парня. Она выходит через две остановки. Он выходит за ней. Она ждет, что он улыбнется, что его хмурое лицо вдруг станет ясным и приветливым и золотая нить растянется между ними безо всяких предисловий. Но он не делает ни малейшей попытки приблизиться, и Рыжая идет от остановки к дому подруги. Она даже не слышит, как он догоняет ее во дворе, только успевает почувствовать локоть на ключице и руку, зажавшую рот. «Ну вот и все, — думает она и почему-то еще: — Не бойся самого страшного». Она спокойна и даже рада. Если ее сердце и бьется быстрее обычного, то от неожиданности и оттого, что дышать, когда кто-то давит тебе на горло, не очень-то удобно.
— Давай сумку, — шепчет он прямо ей в ухо, и от горячего дыхания волосы у нее на шее становятся дыбом. Она моментально выпускает сумку из рук, он выпускает Рыжую. Пока он исследует содержимое сумки, Рыжая исследует напавшего на нее мужчину. У нее даже не возникает мысли бежать. И, пока она смотрит, как он перебирает ее ключи, телефон, записную книжку и проездной в прозрачной корочке, внутри ее рыжего сердца вскипает волна.
— Знаете, меня сегодня уже один раз грабили, — говорит она и, повинуясь какому-то дурацкому импульсу, поправляет рукой волосы. В темноте маленькой искоркой сверкает браслет.
— Снимай, — командует он.
Рыжая нащупывает рукой пряжку, но волна уже поднимается из глубины и выносит на поверхность каждое утро, когда Рыжая улыбалась сама себе и говорила, что все будет хорошо; каждый день, когда она обещала себе, что именно сегодня случится что-то волшебное, и каждый день, когда ничего подобного не случалось. Волна поднимает в ней все ее золотые нити, которые становились резиновыми, обрывались и ударяли саму Рыжую прямо в сердце. Вскипая, эта волна превращается в цунами сокрушительной силы. Рыжая очень вежливо говорит:
— А вы не могли бы меня убить?
— Чего?
— Ну, вам было бы сложно убить меня сейчас? Или, может быть, изнасиловать? Точно не знаю, но мне почему-то кажется, от этого тоже иногда умирают. Вы можете меня заразить чем-нибудь смертельным? У вас нет СПИДа?
Говоря все это, Рыжая замечает, что выражение лица нападающего постепенно меняется, хотя и совсем не так, как она представляла себе в автобусе. Хмурое, мрачное лицо наливается страхом. И по мере того, как ужас, капля за каплей, вливается в кровь злоумышленника, он все больше становится похож на маленького напуганного зверька. Он шарахается назад, как будто его ударили. Рыжая уверенно идет к нему. Она понимает, что ситуация становится абсурдной и что внутри ее волна сокрушительной силы превращается в порыв неудержимого хохота.
— Хотя вряд ли, мне говорили, что СПИД найти довольно сложно. Может, хотя бы сифилис? Или нет, скорее гепатит…
Она продолжает приближаться к мужчине, который не знает, что и думать. Рыжая как будто наблюдает за ситуацией со стороны и не может остановиться. Нечто подобное она однажды испытала на работе, спросив у редкостно противного клиента, куда бы его послать. И даже памятный штраф в десять процентов не смог испортить ей удовольствие. Сейчас ее порыв во много раз сильнее, и, сама того не замечая, она начинает нападать.
— Ну так что? Вряд ли для вас это сложно… Может, это будет и не в первый раз…
— Да пошла ты! — кричит мужчина и пятится назад. И понимая, что она не собирается отступать, он изо всех сил швыряет в нее сумкой и бежит прочь.
Сумка больно бьет в голову, задевает плечо и с грохотом падает на асфальт. Ссадина на щеке, синяк на плече, разбитая пудренница и трясущиеся коленки, — над этими потерями Рыжая хохочет с подругой до полного изнеможения. Ей немного не по себе, и по телу то и дело пробегают волны озноба. Она роняет бокал из-под шампанского, пытаясь танцевать. Перед глазами все плывет. Но все это ерунда. Вскипевшая в ней волна смыла все старое, лишнее и ненужное. Засыпая далеко заполночь, она продолжает улыбаться восторженным воплям: «Ты молодчина, Анька! Так его отбрить!» И даже мысль о том, что она не собиралась его брить, а хотела умереть совершенно серьезно, не может опечалить ее рыжую голову.
Утром Рыжая с трудом приподнимается в постели и разлепляет веки. Голова раскалывается, и окружающий мир по-прежнему плывет перед глазами. Она пытается встать, но комната стремительно уносится в никуда, увлекая за собой Анну, смеющуюся подругу и угол одеяла, за который Рыжая хватается в последний момент.
Подруга вызывает «скорую», и то, что вечером казалось эйфорией от шампанского и послевкусием чудесной волны, утром оказывается обычным сотрясением мозга. Через час Рыжая смущенно смотрит в глаза пожилого врача, еще вчера снимавшего ей гипс. Старик удивленно качает головой, глядя в результаты рентгена, и говорит, что все понимает: целый месяц на костылях и желание наконец-то радоваться жизни, но что все-таки надо быть осторожнее. Он хмурит густые белые брови, но это не может никого обмануть: лохматая рыжая девчонка кажется ему очень симпатичной.
— Лупить вас всех надо, — ворчит врач.
В ответ Рыжая только смеется. Мужчина, который не захотел ее вчера вечером ни убить, ни заразить СПИДом, вселил в ее рыжую голову совершенно удивительную мысль о том, что сдаваться, в сущности, рано. И что, в сущности, несколько золотых нитей, которые стали резиновыми, ничем не могут ей помешать.
— До свиданья, — говорит врач. — И постарайся уж больше меня не беспокоить. Домой-то сама доберешься? Или позвонить кому?
— Доберусь, — улыбается Рыжая. Она доходит до дверей и с удивлением понимает, что внутри ее опять вскипает волна. Не такая сильная, как вчера, и, уж конечно, не такая разрушительная. И, повинуясь ей, она оборачивается в дверях:
— Позвонить вашему коллеге, Илье.
Ему даже не приходится звонить. Скользя рукой по стене, Рыжая неуверенно проходит по коридору и стучится в дверь ординаторской, где самая симпатичная медсестра отделения выбрасывает шприц, сделав Илье очередной укол антибиотика. Рыжая открывает дверь и смотрит на доктора. Доктор смотрит на нее. И снова ее глаза притягивают и искрятся, обещая бесконечно удивлять.
— Вы не женщина, а чума, — говорит доктор, и при этом его голубые глаза становятся ярко-синими. — У меня по вашей милости воспаление легких.
— Это фигня, — улыбается Рыжая, и ее волосы вспыхивают на солнце огнем, — меня вчера два раза ограбили и один раз не захотели убить, но я отделалась сотрясением мозга. Правда, не знаю, по вашей это милости или нет.
И она опирается спиной о стену, потому что мир опять норовит унестись от нее в никуда. Но теперь это совсем не страшно, потому что золотая нить протягивается от нее к доктору и не дает упасть.
В субботу в воздухе висит жара и у реки полным-полно купальщиков. Они с разбегу бросаются в воду, вопят на берегу, кидают друг в друга мячами и едят сосиски, запивая их пивом. Они превращают воду в кипящий ад и загоняют меня в самую глубь камышиных зарослей. Там я опускаюсь на глубину и затихаю, представляя, что у меня нет ни глаз, ни ушей, ни ворсинок на лапах. Вы удивлены? Ломаете голову над тем, при чем здесь ворсинки? Они нужны для того, чтобы чувствовать изменения воды. Чем, по-вашему, я улавливаю малейшие колебания речного настроения? У меня нет ни души, ни памяти, а значит, нет и собственных чувств. И это очень хорошо, скажу я вам. Потому что, наслушавшись бесконечных историй, которые вы непременно тащите с собой в воду, могу сказать совершенно точно: ваши чувства и ваша память — вот что сильнее всего портит вам жизнь. Больные суставы, повышенное давление, понос и разводы — это просто жалкие предлоги для того, чтобы не думать о главном. А именно: если бы вам удалось совладать с памятью и чувствами, ни понос, ни разводы не могли бы причинить вам ни малейшего неудобства.
Я думаю об этом, спрятавшись в камышах и изо всех сил стараясь не слушать ваших историй. Не торопитесь меня обвинять, это не потому, что я настроена против вас. Я вообще не настроена. Дело в том, что все ваши истории как две капли воды похожи друг на друга. Сегодня в реке плавают восемь повышенных давлений, двенадцать пониженных, шесть потенциальных разводов, два свершившихся, три свадьбы, рак груди и один понос. Не считая тех, что пока еще жарятся на берегу. Все это случается с вами так часто, что вода не успевает унести ваши истории прочь. А значит, их помню даже я.
Когда день клонится к вечеру, берег пустеет. На небе собираются тучи, и похоже, что духота и тяжесть кончатся грозой. Это значит, что сегодня слезы рыжей женщины наконец-то будут смыты из воды в вечность, ведь ночного поцелуя я так и не дождалась. Когда вокруг становится совсем тихо, я плавно всплываю в камышах. И что же я вижу на берегу? Мужчина, напутанный мной накануне, сидит на траве с книжкой в руках. Рядом с ним — большая бутылка воды и груши в прозрачном пакетике. Он не обращает ни малейшего внимания на тучи, которые собираются над рекой, и внимательно смотрит в книгу. Но время от времени поднимает голову и не менее внимательно всматривается в воду. Последние купальщики складывают свои полотенца и убираются восвояси. Оставшись совсем один, он откладывает книгу в сторону и очень вкрадчиво говорит:
— Ну вот, я вернулся. И сегодня я пришел надолго.
Если этим заявлением он думал меня удивить, то напрасно. Не так-то просто противиться зову водяницы. А сейчас его зову даже не я, а нечто внутри меня, властное и безжалостное, разбуженное им самим несколько дней назад, когда он так опрометчиво увидел меня в воде.
Тучи сгущаются все быстрее, собираясь наверху в огромные черные прорвы; налетает ветер и пригибает к земле деревья. Где-то в лесу слышится треск сорванных веток и упавших стволов. Вдалеке громко воет собака и сразу же — первый и оглушительный раскат грома. В такую погоду люди закрываются в домах, проверяя, плотно ли заперты окна, и любая живность торопится сбежать от стихии. Даже я, если честно, не прочь укрыться на глубине. Но мужчина на берегу не двигается с места и не проявляет никаких признаков беспокойства. Он все так же бесстрастно смотрит то в книгу, то на воду. У него за спиной вновь взрывается гром и черное небо прорезывает молния. Он даже не оборачивается. Поднимает глаза от книги и говорит:
— По-моему, уже хватит прятаться. Вылезай. Давай поговорим!
Я не двигаюсь.
— Что за глупость, — продолжает он, — сидеть в реке в такую грозу! Если тебе очень хочется простудиться или даже поймать молнию, я составлю тебе компанию. Но, по-моему, лучше поговорить. Не бойся… — И дальше его вкрадчивый голос произносит фразу, от которой что-то взрывается в самой середине реки. — Не бойся самого страшного!
Одним движением я выныриваю на поверхность и откидываю мокрые волосы назад. В ту же секунду все вокруг затихает, и в полной тишине я говорю:
— Откуда ты знаешь?
— Откуда я знаю, что ты здесь? Да уж непросто было догадаться…
— Нет, про самое страшное.
— Про самое страшное я знал всегда, — улыбается он. — Скажи лучше, зачем ты тут торчишь, женщина?
И сама не зная почему, я говорю ему все как есть. Может быть, древняя сила воды собирается у моих ног и выталкивает эти слова на поверхность. Может быть, их выманивает надвигающаяся гроза. Может быть — мое собственное удивление. Но так или иначе, я поднимаю на него глаза и признаюсь:
— Я не женщина. И я сохраняю ужас воды.
— Чтооо?
— Может, ты думаешь, что это просто прозрачная быстрая речка, но на самом деле вода — мрачная стихия. Она питается ужасом, а я его накапливаю и сохраняю. Я водяница.
— Понятно, — задумчиво говорит он как будто сам себе, — я что-то в этом роде и предполагал. Значит, русалка?
— Я водяница.
— В чем разница?
— Разница огромная! Русалки хохочут и щекочут мужчин, а я вас пугаю и отдаю этот ужас воде. Русалки мудры и помнят очень многое, а у меня нет ни души, ни памяти, и вся моя мудрость в воде. Поэтому мне нельзя из нее выходить.
— А русалкам, значит, можно? — тихо спрашивает он после недолгого размышления.
— Можно.
— И много вас тут, русалок?
— Я водяница. А русалок тут нет ни одной. Только ты и я.
Что бы ни выталкивало из меня слова, я все-таки не говорю ему главного: что, если он войдет ко мне в воду, я напугаю его совсем, до конца, и что именно этот ужас больше всего нужен воде.
Взглядом он впивается мне в глаза так, как будто хочет вытянуть душу. К счастью, души у меня нет, а значит, и терять нечего. Я подмигиваю ему и слегка покусываю губы. Он разглядывает мое лицо, волосы и бледные, тонкие плечи. Не знаю, видны ли ему прикрытые водой соски, которые торчат в разные стороны, как кнопочки. Но даже я чувствую, как воздух между нами накаляется и становится напряженным. Как и другие, он смотрит на меня с восторгом и ужасом. Я закрываю глаза и говорю:
— Мне нельзя выходить из воды. Но ты можешь войти ко мне.
— Нет.
Он вздрагивает, как будто приходя в себя от чар. Быстро оглядывается по сторонам и замечает, что за несколько минут свинцовые тучи ушли далеко вперед, а деревья распрямились. Гроза прокатилась по небу темным предупреждением и ушла в никуда.
— Мне пора, — почти извиняется он. — Но я приду еще.
Вот в этом я ни секунды не сомневаюсь.
— Как тебя зовут? — небрежно спрашивает он, но почему-то мне кажется, что от моего ответа он ждет очень многого. Зря, потому что имени у меня нет.
— Никак. Я водяница.
— Понятно, — грустно улыбается он.
И уже сделав несколько шагов в сторону дороги, оборачивается:
— У тебя есть хвост?
— Нету. Хвосты у русалок, а у меня — обычные лапы с перепонками.
— Ну конечно, — его глаза искрятся так, как будто он собирается меня чем-то удивить, — значит, лапы с перепонками. Ладно. А меня зовут Илья.
Он уходит, и я медленно опускаюсь на дно. Да, лапы с перепонками, чтобы было удобнее плавать. Про шерсть на лапах я, разумеется, ни слова не говорю. Это сюрприз. Когда придет время, он обнаружит все сам, но боюсь, что удивляться тогда будет уже поздновато.
Странно, но, уходя, он совсем не кажется удивленным или испуганным. Как будто действительно сам догадался, что несколько дней назад разговаривал в сумерках не с женщиной, а с водяницей.
Дзыыыыыыынь.
Дверь открывается. В первый раз после болезни Рыжая входит в свой офис. В маленькой комнатке все по-прежнему — каталоги на полках, шумный кондиционер на стене и телефон, который уже трезвонит. Рыжая игнорирует телефон и изумленно оглядывается по сторонам. Как все здесь могло остаться в точности таким же, как раньше, если вся ее жизнь перевернулась с ног на голову? Когда она в последний раз была здесь, за окном лежал снег, а вчера на город прямо-таки свалилось лето, хотя по календарю вроде бы рановато, еще только апрель. Она ставит в угол раскрытый зонтик, а рядом с ним — насквозь мокрые туфли и босиком подходит к столу. Да, ее мир перевернулся. И только что под проливным дождем Рыжая, держа в руках мокрые, скользкие туфли, босиком бежала от автобусной остановки к дверям офиса. Босиком прошла мимо ошалевшего охранника и расхохоталась в лицо шефу, который осведомился о ее здоровье. Ее здоровье никогда не чувствовало себя лучше. У нее еще побаливает голова, а под глазами — искусно замазанные синяки, да и нога, несмотря на чудодейственный массаж и все его последствия, сгибается не так хорошо, как прежде. Но где-то на другом конце города лежит в кровати взлохмаченный доктор с воспалением легких и высоченной температурой и слышит каждый ее шаг. Закрыв глаза, он пытается представить себе ее передвижения, и золотая нить, обхватившая его сердце, тянет доктора такой трепетной болью, что он даже не замечает самую симпатичную медсестру отделения, а просто поворачивается на бок и снимает штаны для укола.
Дзыыыыынь, дверь открывается.
— Куда вы хотели бы поехать?
Рыжая улыбается так, как будто ей нет до вас ни малейшего дела. Да, вы не ошиблись. Ее мысли витают за тридевять земель отсюда, и все, что вы скажете или сделаете, она забудет еще раньше, чем за вами закроется дверь. Так что можете не стараться. Она смотрит вам в глаза и вроде бы слушает, что вы говорите, но думает только о том, что где-то на другом конце города доктор принимает душ, переодевается в свои любимые джинсы и в первый раз после болезни выходит на улицу. Она внимательно слушает его шаги к цветочному киоску, где он выбирает для нее четыре голубых лилии и пять снежно-белых тюльпанов. И что бы вы ни говорили Рыжей о цели своей поездки и требованиях к отелю, она чувствует только руки доктора, которые бережно несут ей букет. Поэтому не стоит удивляться, если вместо Барселоны вы почему-то окажетесь в Праге, а вместо скромного одноместного номера вам зарезервированы аппартаменты для новобрачных. По крайней мере, вы почти наверняка останетесь живы и сможете предъявить претензии туроператору после возвращения.
Претензий действительно становится больше. Рыжая с улыбкой сидит в своем офисе, мурлычет идиотские слова в телефон, забывает о том, что должна была сделать и хохочет над клиентами, которые пытаются ей хамить. Чем, надо признаться, изрядно выводит из себя и клиентов, и начальство.
Самолеты, на которые Рыжая сажает людей, перестают падать. Автобусы не переворачиваются, повара проходят тщательную проверку при поступлении на работу и не собираются никого травить. И даже поезда не стоят в пустыне по техническим причинам, просто потому, что технических причин для этого больше нет. Но Рыжая хохочет не над этим. Ей, как и раньше, нет дела до того, что происходит с вами, когда дверь закрывается. Три звезды вместо четырех. Чартер на Кипр вместо регулярного рейса на Канары. Откуда, собственно говоря, вы свалились на ее рыжую голову?
Несколько месяцев Рыжая проводит в полусне, наблюдая за плавными движениями доктора, принимая мягкий звук его голоса и тихо замирая от восторга по ночам, ощущая рядом его сонное дыхание. Если вы ее спросите, что она делала в мае, она ответит, что в первый раз гуляла с доктором по пустому городу. Если спросить, какая погода была в июне, Рыжая скажет, что она и доктор купались в реке и потом мокрые очень долго лежали, обнявшись, на берегу, это значит, что было тепло. В июле они случайно прижались друг к другу голыми пупками и одновременно поняли, что это самый удивительный на свете поцелуй. Август — это месяц, когда они вдвоем ходили за грибами, смеясь, чистили их на дачной кухне, а потом приготовили вместо супа удивительно противную на вкус бурду. В сентябре они целовались под зонтом в жуткий холод и оба болели, синхронно шмыгая носами. Что они делали в октябре, она не помнит, и скорее всего никакого октября не было вовсе.
Иногда Рыжая просыпается по ночам и тянется к доктору, проверяя, здесь ли он. Он прижимает ее к себе и шепчет:
— Ничего не бойся.
— Мне страшно, что все это кончится, — всхлипывает она.
— А особенно не бойся самого страшного…
И после этого она засыпает в руках доктора, как испуганный ребенок, уткнувшись носом в его плечо.
Несколько месяцев Рыжая бродит, как сомнамбула, вяло реагируя на то, что происходит вокруг, если только происходящее не связано с доктором.
Она выныривает из забытья неожиданно, от страшного грохота, который раздается совсем рядом, едва не раскалывая ее голову надвое. Она внимательно оглядывается вокруг и с удивлением обнаруживает, что сидит в своем маленьком офисе, совершенно таком же, как и прежде (а именно: полки с каталогами, шумный кондиционер на стене и телефон, который как раз трезвонит). Напротив себя Рыжая видит очень странного мужчину в классическом костюме и галстуке, съехавшем на бок. Лицо мужчины искажено гримасой крайнего раздражения, а в руках он держит стул, которым остервенело колотит об пол. Собственно, это и является источником грохота, который раскалывает ее голову надвое.
— Я в сотый раз вас спрашиваю, когда вы, черт бы вас побрал, подтвердите мне дату вылета?! — бушует мужчина. — И прекратите хлопать своими прекрасными глазами, иначе я за себя не отвечаю!
Рыжая спокойно отмечает про себя, что за свои поступки мужчина не отвечает уже сейчас. Вот только чего он хочет и как сюда попал, она не знает, хоть убейте. И видит его в первый раз, хоть режьте ее прямо сейчас, пусть даже самым тупым ножом, который найдется у нее на кухне. Хотя очевидно, что причина его ярости — именно она, Анна. Рыжая в растерянности. Но иногда, как раз в таких странных ситуациях, годы механических действий и бездумных профессиональных улыбок оказываются очень полезны. Рыжая берет себя в руки и улыбается. Так, как будто всю жизнь ждала именно этого перекошенного мужчину со стулом в руках. Вы не ошиблись.
— Извините, — просто говорит она, слыша, что за дверью уже собираются совершенно ненужные сейчас любопытные коллеги. — Ума не приложу, как оправдаться за свою растерянность. Сейчас я заново запишу ваши паспортные данные, и завтра все будет подтверждено. В противном случае вы полетите за наш счет.
Когда с трудом выпустив стул из рук, перекошенный мужчина выходит за дверь, Рыжая пытается понять, что же с ней случилось. Она выглядывает в окно и видит на улице снег, а компьютер показывает ей совершенно немыслимую дату — 24 января. Послушайте, совсем недавно листья на деревьях становились желтыми и красными… О чем она думала все это время?
Рыжая рассматривает себя в зеркале, отмечая огромные, сияющие глаза, как будто позаимствованные с чужого и очень счастливого лица. Волосы отросли значительно ниже плеч и не собраны в хвост, как обычно, а разлетелись по спине и забавными кудряшками торчат в разные стороны. Об отражении, которое смотрит на Рыжую из поцарапанного зеркала в офисном туалете, она не осмеливалась даже мечтать. Где она провела все это время? И где взяла это длинное черное платье, которое делает ее похожей на ферзя? Рыжая улыбается своему отражению и идет к телефону. Единственное, что связывает то время, которое она помнит, с тем временем, в котором оказалась сейчас, это доктор.
Его голос в трубке согревает и баюкает.
— Знаешь, я только что заметила, что на улице зима, — говорит Рыжая. — Я раньше этого не видела, честно. Какой у меня диагноз, доктор? Шизофрения?
— Шизанька моя. — И Рыжая с другого конца города чувствует, как он улыбается. — До вечера.
Она кладет трубку.
Дзыыыыыыыыыыыынь.
Дверь открывается. Рыжая поднимает глаза на вошедшего и улыбается ему так, как будто всю жизнь ждала именно его. Вот этого идиота с рыжеватыми блеклыми волосами и маленькими глазками, острыми, как ножи. Она спрашивает, куда бы он хотел поехать, но при этом золотая нить, окутавшая ее сердце, натягивается до предела, как будто на другом конце ее изо всех сил стараются порвать.
Следующей ночью Рыжая тянется к доктору и понимает, что его рядом нет. То есть физически он на месте: лежит на спине, раскинув руки в стороны, и очень ровно дышит, слегка приоткрыв рот. И если дотронуться до него пальцами, можно убедиться, что его тело, большое и сильное, очень даже здесь, со всеми потрохами, и, может быть, даже с эрекцией. Но Рыжая не может отделаться от мысли, что его сердце где-то далеко. И как убедиться в этом, не прибегая к помощи острых предметов, она не знает. Она встает с кровати и босиком топает на кухню. Мелкими глотками пьет холодную воду, изучая ярко-красные ногти на ногах. Может быть, вода подскажет ей что-то мудрое? В той же книжке, где Рыжая прочитала про солнечные нити, было что-то и про воду. Кажется, что молекула воды помнит мир со дня его основания. Тогда-то Рыжая смеялась над этим еще больше, чем над теорией золотых сплетений, но сегодня она думает: а вдруг? Она замирает над стаканом, ожидая, не подскажет ли ей что-нибудь вода. Вода не подсказывает. С холодным комком в животе Рыжая возвращается в постель и утыкается носом в плечо отсутствуещего доктора. Он ничего не замечает.
Февраль был месяцем, когда он не ответил на ее звонок и в первый раз рассердился. Она считала гудки целую минуту, пока не включился металлический голос, подтвердивший то, что она уже и сама понимала: абонент для нее недоступен. Вечером доктор был зол и неразговорчив, а в ответ на ее попытки быть нежной, рявкнул «Хватит».
В марте он пропадает на несколько дней, а появившись, выглядит так виновато, что Рыжая впервые рыдает в его руках не от радости, а от отчаяния. В апреле доктор пропадает совсем — без разговоров, ссор или объяснений. Однажды его просто не оказывается дома, и сама не зная почему, Рыжая понимает, что ждать бесполезно. Ее подруга предполагает, что доктор где-то попал в аварию. Но Рыжая даже в своем летаргическом горе сознает, что никто не попадает в аварию, собрав все свои вещи и сменив номер мобильного телефона. В довершение всего золотая нить, согревавшая ее сердце целый год, лопается. Как водится, она оказывается резиновой, и, оборвавшись, бьет Рыжую во много раз больнее, чем все предыдущие бракованные нити.
Поначалу Рыжей кажется, что она всего лишь проснулась от приятного чувственного сна и что по большому счету ничего не изменилось. Она может все так же мечтать о докторе, с той только разницей, что, вернувшись вечером домой, она не увидит его, а просто продолжит мечтать. Но после майских праздников она просыпается утром, улыбается сама себе и, еще не успев сказать, что именно сегодня с ней случится что-то удивительное, чувствует, как в ней вскипает волна разрушительной силы. Она выносит на поверхность потоки слез-жемчужин и каждую порванную нить, когда-либо ударившую Рыжую в сердце.
Рыжая с трудом поднимается с кровати, принимает три таблетки успокоительного и включает телевизор. В новостях показывают арестованного повара-араба, два дня назад приправившего мышьяком континентальный завтрак в пятизвездочном отеле Шарм-Эль-Шейха. Вот тогда-то Рыжая понимает, что в начале недели отправила в этот самый отель шестерых, желавших уехать «хоть куда-нибудь, прямо сейчас». Она садится на постель и понимает: успокоительное просится обратно. Что, в общем-то, логично: разве время сейчас успокаиваться?
На ватных ногах она идет на работу, с ужасом ожидая того, что сегодня случится. Скандал, рыдающие родственники погибших, шесть претензий к туроператору. Она тихонько проскальзывает мимо охранника, отключает звонок телефона и с большим трудом противостоит желанию запереться изнутри. Целый день она замирает от ужаса, но ничего не происходит. Никто не рыдает, не хлопает дверьми и не требует удовлетворения морального ущерба. На следующий день все такая же тишина. И на следующий тоже. После майских праздников всегда затишье, и за два дня ни один посетитель не тревожит колокольчик над ее дверью. Скучая, она листает каталоги, придумывая сказки на будущее, и просматривает невесть откуда взявшуюся «Энциклопедию вымышленных существ» с цветными картинками. Кажется, даже никто из коллег не заметил, что в злополучном отеле жили шестеро желающих уехать «хоть куда-нибудь, прямо сейчас». Рыжая решает забыть обо всем этом, как о еще одном очень странном сне.
На следующее утро Рыжая просыпается с мокрыми волосами. Очень странно, учитывая тот факт, что голову она всегда моет по утрам. Она подходит к зеркалу и перебирает рыжие кудряшки: совершенно мокрые и пахнут не шампунем, а какой-то дрянью. Вдобавок к этому в горле саднит и в носу щиплет. Рыжая заболевает, и вот это как раз совсем неудивительно: она всегда болеет, когда ей грустно. Ведь умной женщине стыдно плакать об ушедшем мужчине. А плакать потому, что у тебя температура, болит горло и от соленого полоскания тошнит, — скорее мило и очень даже трогательно. Странно, что Рыжая заболевает только сейчас. Она идет в кухню и заливает горячей водой лекарство, потом моет волосы и сушит их феном. Собираясь на работу, она достает из обувной тумбочки туфли и замечает рядом свои кроссовки, облепленные грязью. Очень странно. Где в практически летней Москве можно найти такую грязь? Да и когда она в последний раз их надевала? Рыжая не помнит. Она закрывает тумбочку и идет на работу.
Дзыыыыыыыыынь.
Дверь открывается.
Перед Рыжей садится на стул подтянутый мужчина лет пятидесяти, и его лицо сразу кажется ей смутно знакомым. Она уже отправляла его отдыхать? Встречала его на улице? Видела по телевизору?
— Куда вы хотели бы поехать?
— В Индию.
Вот так, коротко и ясно. Если бы все клиенты Рыжей так же хорошо знали, чего они хотят. В считанные минуты она бронирует ему билет на самолет и номер в отеле, берет деньги и просит позвонить через неделю, когда документы будут готовы. Он поднимается, чтобы уйти, и Рыжая не выдерживает.
— Извините меня. Чувствую себя очень глупо, но где я могла вас видеть?
— На обложке, — говорит мужчина, и его лицо озаряется самой удивительной из всех улыбок, которые Рыжей доводилось видеть, — на обложке моей книги.
— Вы писатель? — Анна старательно хмурит лоб, пытаясь вспомнить, что же такого она могла прочитать. Его имя и фамилия ничего ей не говорят.
— Не совсем, — тихо произносит мужчина. — Но я пишу книги.
И тут в сознании Рыжей вспыхивает первая строчка его произведения. Ах да, конечно. «Я не писатель, — говорилось там. — Но когда приходит время, я пишу книги».
— Не вы ли, — вкрадчиво спрашивает Рыжая, — придумали про солнечные нити, которые связывают людей, и про молекулы воды?
— Придумал не я, но написал я! — очевидно, что его распирает от гордости. — Вам это помогло?
В эту же секунду в Рыжей вскипает волна, мгновенно превращаясь в цунами разрушительной силы.
— Помогло?! — орет Рыжая, совершенно забыв о начальнике за тонкой перегородкой. — Ах ты, старый пень! Да я с ног до головы обмотана обрывками твоих дурацких солнечных нитей! А твоя вода не способна ничему научить даже идиота! Таких, как ты, надо заставлять, чтобы пробовали свои бредни на себе!
— Вода способна на многое, — загадочно сообщает не писатель, и Рыжей хочется вцепиться ему в горло, но она ограничивается тем, что швыряет в него каталогом.
— Чушь собачья! Ни на что она не способна!
Такое впечатление, что не писатель откровенно любуется огненной Рыжей женщиной, которая бушует у него на глазах.
— А вы пробовали просить у воды то, что вам нужно? — спрашивает он.
— А похоже, что я ненормальная и буду разговаривать с водой?
— А по-моему, вы пробовали. И что же, разве в последнее время с вами не происходит ничего необычного?
Рыжая открывает рот, но не может произнести ни слова.
— Нет? — переспрашивает не писатель. — Тогда всего доброго.
Ярость Рыжей остывает так же мгновенно, как вскипела. Воспользовавшись паузой, не писатель легко поднимается со стула и уходит, оставляя Анну наедине с ее размышлениями о том, стоит ли считать необычным мокрые волосы по утрам, грязные кроссовки в шкафу, запах тины в квартире и подозрительный насморк, который появляется у нее каждый раз, когда она просыпается с мокрыми волосами.
В этот раз я его поджидаю в тине у самого берега, и как только он подходит к воде, собираясь меня позвать, я выскакиваю прямо у него перед носом. Эффект ошеломительный. Сначала мне даже кажется, что микроинсульт уже получен и моя задача выполнена. Но нет, он вдыхает поглубже, потом выдыхает, медленно поглаживая рукой сердце, и довольно быстро приходит в себя. Его испуг медленно оседает в воду, но это удовольствие я откладываю на потом. Когда мужчина уберется восвояси, у меня еще будет возможность полежать на воде, покрываясь маленькими юркими мурашками. Сейчас не время. Может, мне удастся выманить у него еще немного страха и насладиться всем сразу. Но не будем торопить события. Посмотрим, как пойдет.
— Тебе не скучно здесь одной? — спрашивает он, немного отдышавшись.
— Нет, — говорю я. — У каждого свои развлечения. Но ты ведь тоже всегда приходишь один. Почему?
— Потому что я один, — такое впечатление, что этот вопрос ставит его в неловкое положение. Он опускает глаза и трет пальцем нос. — В смысле, не всегда один, а сейчас… один…
— У тебя нет женщины?
— Нет, — он медлит, все больше смущаясь, — я от нее ушел… к другой женщине…
— Так, значит, женщина все-таки есть?
— Нет, — говорит он и сам смеется, — от той я тоже ушел. И теперь я один… И, честно говоря, чувствую себя отвратительно.
— Н-да? — удивляюсь я. Жаловаться на тяжелую жизнь водянице, которая собирается затащить тебя в воду, — это что-то новенькое, но я в общем-то не против. Так вот, я удивляюсь:
— Н-да? Так вернись к ней, то есть к одной из них. К первой или второй…
— Ко второй не могу. Я не люблю ее совсем.
— А зачем уходил к ней от первой?
— Затем, что это было как удар по лбу. Как ведро воды, которое тебе вылили на голову. Ты не можешь не промокнуть, не можешь сопротивляться. А через некоторое время вода высыхает и ничего не остается. Только одежда становится жесткой и колет кожу. Или как рана от удара заживает, и ты не понимаешь: что это было?
Он проводит рукой по голове, демонстрируя, что раны больше нет, и волосы сразу становятся смешными и лохматыми. Хотя самому ему, видимо, не до смеха. Я думаю, если постараться как следует, он, может быть, даже заплачет. Но я не люблю, когда плачут, я люблю, когда боятся. И я говорю ему:
— Тогда вернись к первой.
Он вздыхает так, как будто хочет сбросить с сердца очень тяжелый груз.
— И к первой не могу. Она меня забыла.
— Нашла себе другого?
— Нет. Совсем забыла. Не помнит меня, как будто ничего и не было. Совершенно искренне не помнит. — И он прижимает ладонь к сердцу, словно пытаясь меня убедить в искренности первой любовницы.
— Это ведь даже лучше! Познакомься с ней заново. — Я очень горжусь своими советами, особенно учитывая, что никогда раньше не сталкивалась ни с чем подобным.
— Я уже познакомился.
— И что?
— Она меня пугает…
— Чтоооо? — Мое благодушие сдувает как ветром. Значит, его путает еще кто-то, кроме меня? Это не входит в мои планы. Кто его пугает и где? Если на суше, в этом нет ничего страшного, отголоски своего страха он все равно принесет мне. Но вот если рядом есть вода… Не попросить ли его как следует закрывать краны в ванной и на кухне, когда женщина снова будет его пугать? Наверное, сейчас не стоит, но как идея на будущее может пригодиться.
— Она ведет себя очень странно, и я никак не могу понять…
— Ну, здесь я тебе не советчик. Я не разговариваю с женщинами и не понимаю их.
— Может быть, иногда ты их слушаешь? Как меня сейчас?
Да, иногда я слушаю женщин, правда, совсем не так, как его. Вода проглатывает их ощущения и отдает мне. И потом, я скорее не слушаю, а чувствую. Я не говорю ему, что так, как его, я еще никого никогда не слушала. Я говорю:
— Расскажи мне о ней.
— Она рыжая, смешная, влюбленная женщина. Когда ей хорошо, она хохочет, и ее глаза горят, как маленькие солнышки. Правда, иногда, когда ей хорошо, она плачет… Она вообще очень много плачет, по каждому поводу и совсем без повода…
Кажется, он довольно долго готов рассказывать о том, над чем плачет его первая женщина, но тут у меня в голове происходит щелчок. Вот так: щелк! Память воды собирается в ручеек и щелкает меня по голове. Ну конечно! Только отсутствие собственной памяти может оправдать то, что я до сих пор не догадалась. Рыжая женщина, которая очень много плачет!
Вот уж действительно, сюрприз так сюрприз. А еще говорят, что водяница смотрит прямо в сердце, и ее, видите ли, ничем нельзя удивить. Хотя если как следует подумать: много ли среди вас есть сердец, в которые хочется заглядывать?
Дзыыыыыыыыыыыынь!
Ночью Рыжая подскакивает от телефонного звонка, который кажется оглушительным. Она протирает глаза и сонно шарит по тумбочке, пытаясь нащупать трубку и сваливая все вокруг.
— Алло.
— Здравствуйте, — очень бодро говорит трубка, — я хотел узнать, все ли у вас в порядке.
— У меня?
— Конечно, у вас, я же вам звоню.
— А зачем? — сонно спрашивает Рыжая.
— Я же говорю: чтобы узнать, все ли в порядке. Ну что вы в самом деле?
— А вы кто? — машинально спрашивает Анна и чувствует, что ее окутывают сразу два очень странных ощущения. Во-первых, ей холодно и как-то неуютно. Во-вторых, она явно проваливается обратно в сон.
— Я? — удивляется голос. — Ах, извините, я не представился. Мы встречались с вами на днях. Я не писатель, но иногда пишу книги. Помните, я к вам приходил?
Рыжая ничего не отвечает, но сон с нее снимает как рукой. Сонные глаза раскрываются, а по телу пробегает волна озноба. И в тот же момент Рыжая понимает причину холода и дискомфорта: она совершенно мокрая, с ног до головы. Мокрые волосы, мокрая футболка, мокрые джинсы. Она сидит в промокшей постели, и холодная одежда окутывает Анну отвратительным коконом. Не говоря уже о том, что она никогда не ложится спать в футболке и джинсах. Рыжая хлопает глазами в темноте, мучительно стараясь сообразить, что же с ней приключилось.
— Алло! — взволнованно кричит трубка. — Вы меня хорошо слышите? Так как у вас там дела?
— Нормально, — отвечает Рыжая, хотя на самом деле она никогда не чувствовала себя более ненормально, чем сейчас.
— Очень хорошо! — радуется не писатель, — а то знаете, у меня какие-то ощущения на ваш счет непонятные. И вот еще что хочу сказать: я с вами в Индию не полечу. В смысле, куплю билет в другом месте.
— Это еще почему?
— Это потому, что мне еще пожить хочется, знаете ли. Вы, кстати, ничего не хотите у меня спросить?
— Не очень, — говорит Рыжая, но это неправда. Вопросов у нее столько, что она не знает, с чего начать. Но что-то останавливает ее от того, чтобы задавать все эти вопросы не писателю, ночью, лежа в своей, но совершенно мокрой постели.
— Ну ладно, — легко соглашается он. — Если передумаете, звоните.
— А где я возьму ваш телефон?
— Это проще простого, — смеется не писатель. — Спросите у кого-нибудь.
— У кого?
— А вот это, милочка, вопрос очень важный. Самое главное — знать, у кого попросить то, что вам нужно. В вашем случае это может быть секретарша, которая записала мой телефон, чтобы позвонить и пригласить меня за билетом и паспортом. Видите, как все просто? Ну, не смущайтесь, что сами не догадались, я же свалился вам на голову среди ночи… Всего вам хорошего.
— До свиданья.
И когда Рыжая уже собирается положить трубку, он добавляет:
— А с водой все-таки будьте поосторожней.
Рыжая включает свет и топает в ванную. Как получилось, что она во сне забралась под душ? Она что, ходит во сне? «Ничего страшного! Со всеми бывает», — говорит себе Рыжая, хотя если начистоту, то она ни разу не слышала, чтобы с кем-то из нее знакомых случалось нечто подобное. Сейчас она снимет мокрую одежду, заберется под горячий душ и наденет теплую пижаму. Потом она перестелет постель, выпьет чаю с медом и будет до утра спать, как младенец, уткнувшись носом… Вот черт, она до сих пор иногда забывает, что утыкаться носом больше совершенно не в кого. И вот черт, из крана не льется вода — ни холодная, ни горячая. Спрашивается: где же она тогда могла промокнуть до нитки? Рыжая переодевается в пижаму, наливает в горячий чай коньяка и стучит зубами от холода и от страха, пока за окном не начинает светать.
Он сидит на берегу, поджав ноги и обхватив руками колени. В сумерках его лицо кажется бледным и по-детски трогательным. Похоже, что за последнее время он похудел и осунулся. Ему грустно. Он грызет травинку и смотрит в никуда.
Я лежу на воде рядом с берегом и смотрю в небо. Редкие облачка там становятся все темнее, а между ними уже проглядывает очень тонкий месяц, который несколько дней назад начал расти.
— Расскажи мне, что с тобой случилось, — говорю я.
Он вздыхает:
— Я не очень люблю рассказывать. Мне нравится слушать и смотреть. А слова подбирать я не умею…
— Со мной не нужно подбирать слова, — вкрадчиво начинаю я, но он перебивает:
— Вы все так говорите!
— Мы?
— Да, вы — женщины.
— Я не женщина, — возражаю я и вижу, как его тело сразу же становится напряженным.
— Ах да, извини…
— И чтобы рассказать мне что-то, совсем необязательно говорить слова. Можно просто войти в воду. Вода почувствует тебя, а я — почувствую воду. Это всего несколько секунд. И тебе сразу станет легче.
Он с сомнением качает головой, как будто чувствует, что я вру. Как будто знает, что стоит ему войти в воду, и его песенка спета. Боится ли он этого? Не знаю, он слишком далеко от воды.
— Я уже говорил тебе, что купаться не хочу. Совсем.
Но не так просто отделаться от водяницы. В разгар охоты я становлюсь и хитрой, и изворотливой, и верные решения приходят ко мне сами собой, как будто приплывают по воде.
— А тебе не обязательно купаться. Сойдет любой контакт с водой. Сиди где сидишь и просто опусти в воду пальцы. Я узнаю все, что ты хочешь рассказать.
Конечно, так я не смогу получить над ним полную власть, но все-таки моя сила заденет его сердце. И в следующий раз ему будет гораздо сложнее мне сопротивляться. Он улыбается:
— Вот так просто?
— Да.
И тогда он опускает в воду руку. Его ладонь большая и сильная, с длинными, красивыми пальцами и обкусанными кончиками ногтей. Такие руки могут быть и страстными, и нежными. Вода вздрагивает и искрит где-то в глубине. Вода окутывает доктора, вода окутывает меняяяяяяяя…
Изо всех сил сопротивляясь желанию взять его за руку и потянуть к себе, я закрываю глаза и слушаю то, что он хочет мне рассказать.
Притворяясь спящим, доктор дожидается, пока Рыжая уйдет на работу. Она поет в ванной, надеясь, что он услышит, встанет и придет к ней. Он не встает. Рыжая порхает по комнате, собирая белье, чулки и платье. Она прыскает на запястья духи, надеясь, что он почувствует их запах, который так ему нравится, и потянется к ней в полусне. Доктор не шевелится. Она разочарованно чмокает его в нос и выходит. Еще несколько минут он неподвижно лежит в постели, а потом встает и начинает собирать вещи. Откровенно говоря, у него не так уж много вещей. Несколько книг, плейер и диски, свитер и джинсы. Он складывает в сумку свою зубную щетку, свои футболки и носки, свою бритву и свой серебристый карманный компьютер. Одевается и быстро оглядывается по сторонам: если что и забыл, не страшно. Нет в жизни таких вещей, которые нельзя было бы купить заново. Доктор заваривает себе зеленый чай на кухне и думает, не написать ли Рыжей письмо. Вообще-то он думает об этом уже несколько дней: стоит ли писать ей письмо, когда он будет уходить? Или, может быть, стоит сказать ей об этом? Лицо доктора сразу же становится грустным и измученным. О чем говорить с женщиной, от которой уходишь к другой женщине? Он аккуратно моет чашку и вытирает ее полотенцем. После чего застилает постель и уходит, заперев за собой дверь. Открепляет два ключа от брелока и опускает их в почтовый ящик. Доктор очень аккуратен и в общем-то честен, и, если вечером Рыжая, швыряя из окна забытые им книги, назовет его бессердечным ослом, это будет несправедливо. У доктора есть сердце, даже слишком чувствительное, чем положено мужчине, и именно поэтому он совершенно бессилен перед велениями своего сердца. Он кладет свою сумку в багажник машины и уезжает, резко надавив на газ и ни разу не обернувшись.
Он открывает окно, закуривает и понимает, что счастлив — окончательно и бесповоротно. Камень в виде влюбленной рыжей женщины снят с его шеи, прохладный весенний ветер треплет волосы, и он может делать все, что ему заблагорассудится. В сущности, он может даже не ехать к той женщине, к которой уходит от Рыжей. Или может ехать не сразу. У него выходной, и сегодня, прямо сейчас, весь мир, хотя бы в радиусе ста километров, принадлежит доктору.
Он останавливается на светофоре и блаженно откидывается на спинку сиденья. Все-таки как это утомительно — любить женщину, которая регулярно плачет, иногда совершенно без повода. И еще утомительнее — быть рядом с женщиной, которая хочет, чтобы ты принадлежал только ей, со всеми потрохами и эрекцией, в то время как ты принадлежишь всему миру, и твоя эрекция, разумеется, тоже. Кажется, та, вторая, к которой он уходит, это понимает. Вот и хорошо.
Доктор выбрасывает окурок, трогается на зеленый и делает музыку погромче, каждой клеточкой своего тела ощущая начало чего-то нового и значительного. Вот тут-то из узкого переулка вылетает маленькая шустрая машинка и бьет чисто вымытый бок докторского автомобиля. После резкого удара доктор несколько секунд сидит без движения. Потом осторожно пробует пошевелить руками и ногами. Они двигаются как обычно. Доктор пытается открыть дверь, но уже догадывается, что будет дальше: двери снова заклинило. И снова вокруг собираются люди, ковыряют замки отвертками и ключами, разводят руками и кричат, что такого не бывает: чтобы ни одна дверь и ни одно окно не открывалось, хоть ты тресни. И он снова три часа сидит в машине в ожидании помощи, став причиной еще одной непомерной даже по московским масштабам пробки. По крайней мере, в этот раз за окном не идет снег и бензина достаточно. Тем не менее доктора не покидает смутная мысль, что его обидно надули в самом начале нового и значительного. Если бы он знал, что именно в этот момент на работу в пятизвездочный отель Шарм-Эль-Шейха довольно небрежно принимают нового повара с сомнительной биографией, тревога доктора стала бы куда более ощутимой.
Когда ему удается выйти из машины, оформить дорожное происшествие и отбуксировать свою машину в автосервис, солнце начинает клониться к закату, и он почти бегом бежит в метро, понимая, что ему как воздух нужна та, к которой он уходит от Рыжей. Он бежит по платформе, потом вверх по эскалатору и по улице. Одним прыжком справляется с тремя ступеньками и врывается в лифт. Он нажимает на кнопку шестого этажа и начинает заранее расстегивать куртку. Вот тут-то, в шахте между вторым и третьим этажом что-то щелкает и заедает. Лифт останавливается и предоставляет доктору сколько угодно пинать закрытые двери и жать на безжизненную красную кнопку аварийного вызова. Аккумулятор его мобильного телефона разряжен, и только через полчаса ему удается установить контакт с внешним миром, докричавшись до хмурой женщины с тяжелыми сумками, которая, проклиная судьбу, пешком тащится наверх. Доктор садится на грязный пол и закрывает глаза, представляя, как буквально в нескольких метрах не находит себе места та, к которой он так торопится. Он даже не вспоминает о том, что Рыжая уже должна была вернуться домой и обнаружить его отсутствие.
И как раз в этот момент в аэропорту Доминиканской Республики, из-за дурацкого недоразумения с билетами, на самолет не пускают русского туриста, который три недели назад оплатил тур в маленьком офисе Рыжей Анны. Турист в бешенстве сжимает кулаки в зале ожидания, глядя, как его самолет берет разбег, поднимается в воздух и на секунду замирает в высоте, окутанный клубами дыма, перед тем как разорваться миллионами маленьких разноцветных огней.
Засыпая вечером в объятиях белокурой женщины, доктор думает о том, что сейчас было бы очень кстати как следует накатить. Как на зло, она любит бегать по утрам и не признает алкоголя. Примерно в это же время незнакомый доктору русский турист падает без чувств в баре аэропорта Доминиканской Республики, оказавшись не в силах и дальше праздновать свое чудесное спасение.
В апреле доктор не видит ничего, кроме белокурых волос на своей подушке. В мае он признается себе, что чувство, поглотившее его сейчас, нельзя даже сравнивать с тем, что испытывал раньше. И даже очевидная полоса невезения не вызывает ничего, кроме мелкой досады. Доктор попадает в пробки, спотыкается на лестнице и обнаруживает, что его любимые сигареты с душистым табаком почему-то сняты с производства. За два месяца он трижды просит самую симпатичную медсестру отделения помочь с перевязкой, один раз сам себе делает укол от столбняка и в конце мая только чудом спасается от зубов бешеной собаки. Доктор не то чтобы совсем не замечает этих происшествий, но они кажутся слишком глупыми и бессмысленными по сравнению с другим — большим и значительным. И конечно же, он никак не связывает снятые с производства сигареты и бешеную собаку с летаргической тоской Рыжей.
И напрасно на другом конце города Анна замирает от каждого телефонного звонка, представляя, что доктор наконец-то осознал свои ошибки. Если доктор и вспоминает о ней, то лишь потому, что до сих пор чувствует себя немного виноватым: ни письма, ни объяснений… Согласитесь, что, как ни крути, это выглядит некрасиво.
Но как-то в начале лета звон будильника прерывает очень правдоподобный сон доктора, в котором он целует Рыжую Анну, одновременно сжимая рукой ее левый сосок. Проснувшись, доктор озадаченно облизывает пересохшие губы и идет в душ. Целый день он не может отделаться от ощущений своего совершенно неуместного сна, а вечером решает навестить Рыжую. Он не звонит ей, чтобы предупредить о своем приходе. Он не знает, поднимется ли к ней в квартиру или ограничится взглядом на светящееся окно. Он даже не думает, зачем, собственно, едет к ней и что собирается делать, если она вдруг окажется дома и захочет впустить его внутрь. После работы доктор ведет машину по темнеющим, пустынным улочкам центра. Окна Рыжей не горят. Ее нет дома? Или она сидит в темноте, и, возможно, вспоминает его? Доктор некоторое время остается в машине, а затем, так и не составив четкого плана действий, выходит и звонит в домофон. Она не отвечает. Ее нет.
Не очень понимая почему, доктор врет по телефону белокурой женщине, что задерживается на работе, и три с половиной часа сидит в машине под темными окнами Рыжей. Она появляется после полуночи. Но выглядит так странно, что доктор не сразу ее узнает. Она проходит в двух шагах от его машины, так близко, что через открытое окно он может уловить движение воздуха вокруг нее. Ее рыжие волосы растрепанные и мокрые, ее глаза горят каким-то маниакальным светом и смотрят в никуда. Но сильнее, чем это, доктора удивляет ее походка. Рыжая не идет, а летит, или, может быть, плывет. Ее руки плавно колышутся в такт движениям тела, а весь ее облик дышит таким ощущением свободы и покоя, что доктор, уже собравшийся было окликнуть бывшую любовницу по имени, растерянно молчит. Он никогда не видел Рыжую такой. Она проходит мимо, не обратив на него ни малейшего внимания, открывает дверь и исчезает в подъезде.
Поздно ночью доктор старательно обнимает белокурую женщину в ее постели, но за десять секунд до оргазма у него перед глазами возникает Рыжая мокрая Анна с глазами, которые смотрят в никуда, и тотчас же мир вокруг доктора взрывается и летит к чертовой матери.
Он уверен, что после всего этого моментально заснет, но не тут-то было. Доктор ворочается с боку на бок, проклиная дурацкие шутки подсознания. Сон сваливается на него только под утро, причем Анна появляется в нем виде смеющейся голой женщины, и запах ее рыжих волос окутывает доктора, затягивая на дно.
Утром оказывается, что будильник не прозвенел и доктор безнадежно опоздал на работу. И вот тут где-то внутри его тоже вскипает волна. Она выносит на поверхность всю его досаду и растерянность, его желание вечно быть свободным и мечту раствориться в женщине, все его благие намерения, его светловолосую любовницу, которая прямо сейчас напевает в ванной, и Рыжую, которая, хоть убейте, не идет из головы с той самой минуты, как он сжал во сне ее левый сосок. Вскипая, волна превращается в цунами сокрушительной силы, и не в силах сопротивляться и не понимая причин, доктор орет на светловолосую женщину, будто она виновата в том, что его словно раздирают надвое.
Вместо того чтобы спешить на работу, доктор хватается за будильник. Стрелки показывают 5.30 и не двигаются с места. Он меняет батарейки, но ничего не происходит. Он пытается влезть в механизм, но, разумеется, ничего в нем не понимает. По дороге в больницу он сдает часы в ремонт, а по дороге обратно выслушивает очень странный диагноз подвыпившего немолодого часовщика:
— Не знаю я, что с вашим будильником. Вроде все в порядке, механизм отличный. А идти не хочет.
— Почему? — удивляется доктор.
— А вот это вы у него спросите, — ухмыляется часовщик и не берет с доктора денег.
Доктор садится в машину и колесит по городу. Медленно петляет по узким улицам центра, проезжает мимо парка, бездумно несется по Кольцевой, наблюдая за тем, как стрелка спидометра уходит далеко за сто двадцать. Вот тогда-то ему в первый раз приходит в голову мысль о том, что новое и значительное оказалось всего-навсего ведром воды. Его выливают тебе на голову, и ты не можешь не промокнуть. Но когда вода высыхает, ничего не остается, и только одежда, которая стала жесткой и царапает кожу, напоминает о том, что было. Поздно ночью доктор снова орет на светловолосую женщину — так, что ей первый раз в жизни становится по-настоящему страшно.
Несколько дней доктор уговаривает себя, что ничего подобного не будет. Что он не поедет больше к Рыжей, не станет караулить ее под окнами и допытываться, откуда она появилась среди ночи с таким лицом. Он оставит ее в покое раз и навсегда, он посвятит себя новому и значительному. После его ухода прошло почти три месяца. Так зачем ворошить прошлое? Зачем нужна реанимация? Он же не верит в реанимацию отношений, сам же об этом много раз говорил и весело смеялся. Примерно с этими мыслями в голове он после работы садится в машину и едет к Рыжей.
Он звонит в домофон, никто не отвечает. Жалея о том, что три месяца назад так опрометчиво опустил ключи в почтовый ящик, док тор сидит в машине, пока не начинает светать. Рыжая в этот раз так и не появляется. Может, она была дома и просто не захотела открыть?
Светловолосая женщина встречает его заплаканными глазами и хмурым молчанием. Доктор обнимает ее и успокаивает, уверяя, что у него и в мыслях не было причинять ей беспокойство. Тем не менее на следующий день, улучив момент, доктор едет к Рыжей на работу. Ее маленький офис с надрывающимся телефоном оказывается пуст. А начальник возмущенно кричит, что и сам хотел бы знать — очень хотел бы! — куда два дня назад подевалась эта женщина, не потрудившись никого предупредить.
Вечером доктор снова караулит Рыжую у дома и видит, как она выходит из подъезда, не обращая на него ни малейшего внимания. Она легко идет по улице, ее волосы развеваются на ветру, а глаза смотрят в никуда. И снова ощущение свободы и покоя пронзает доктора в самое сердце. Он заводит машину и очень медленно начинает двигаться за Рыжей.
— Я вчера читал книжку о водяницах, — говорит доктор, растянувшись на берегу.
— Да? — спрашиваю я, хотя, откровенно говоря, мне не очень интересно. Все это, знаете ли, становится утомительно. Ходит сюда чуть ли не каждый вечер, рассказывает мне свои истории, как будто мне это нужно. Как будто я все это не забуду благополучно после первого же хорошего дождя. Теперь вот он читал о водяницах и сейчас будет мне рассказывать о том, кто я есть. Вот напасть! Иногда мне кажется, что своей памяти у меня нет как раз для того, чтобы я не могла выйти из воды и сбежать от таких вот рассказчиков. Я сегодня не в духе, как вы заметили.
— Там было написано, что водяница сидит на огромном цветке лилии и прячет в нем ноги. Это правда?
— Ну а сам ты как думаешь?
— Не знаю, — мечтательно улыбается он. Идиот. Все-таки хорошо, что у меня нет ни души, ни памяти, потому что байки о водяницах, которые вы рассказываете друг другу, могут свести с ума кого угодно.
— А огромный цветок лилии ты видишь? — возмущаюсь я. — Нет? Тогда как тебе кажется, сижу я в нем или нет?
— Наверное, нет, — хихикает он.
Я жду, когда он спросит, зачем мне прятать ноги, но он почему-то не спрашивает. Было это написано в его книжке или нет? Конечно, сегодня я не в духе и доктор мне порядком надоел, но знать, что мужчина на берегу догадывается про мохнатые лапы с перепонками, это как-то не очень-то приятно. Я стараюсь его отвлечь:
— Что еще там было написано?
— Что водяница ненавидит людей, заманивает их в воду и пугает.
— Тоже чушь собачья. Я вас не ненавижу — мне просто все равно, что с вами случится. Я ведь и пугаю вас не для себя, а отдаю ваш ужас воде.
— Скажи, — спрашивает он, — а ты могла бы полюбить человека?
И, не дождавшись ответа, он опускает пальцы в воду. Вот это уже лучше. Вот после этого мне сразу же становится интересно. Я пускаю по воде легкую искру тревоги, и он вздрагивает. Какой же он, однако, чувствительный. Не исключено, что русалки сошли бы с ума от радости, попади он им в руки. Но, к счастью, он попал ко мне.
— Полюбить человека? А зачем?
— Не зачем. Просто полюбить. Вот случилось бы что-то такое с твоим сердцем… Кстати, у водяницы есть сердце?
— Не знаю, — с сомнением говорю я. — Думаю, что нет. Зачем мне сердце, если у меня нет ни души, ни памяти?
— Хотя бы для того, чтобы качать кровь! — хохочет доктор, и я снова радуюсь тому, что он достался не русалкам: слишком уж хорошо смеется. Но вот с воображением у него, похоже, не очень. Даже зная, что перед ним не женщина, а водяница, не может отвлечься от банальной анатомии, которую с таким трудом выучил. И считает, раз у кого-то есть тело, голова, руки и ноги, если кто-то может плавать, слушать и говорить, то у этого кого-то непременно должна быть кровь. Ну ладно, пусть остается при своих заблуждениях. Оставлю ему его анатомические иллюзии. Доктор тем временем замолкает и задает следующий вопрос только через несколько минут.
— Я хочу спросить у тебя кое-что важное. Можно?
— Можно, спрашивай.
Он молчит еще немного.
— Скажи, если ты такая умная и сидишь в этой реке миллион лет: что нужно сделать, чтобы полюбить и чтобы тебя полюбили?
Ну да, конечно. О чем еще он мог у меня спросить?! Жены у него нет, так что проблема развода для него не актуальна. О поносах и повышенном давлении он наверняка знает гораздо больше моего, так что остается любовь. Разумеется.
— Все очень просто, — говорю я. — Чтобы ты любил и тебя полюбили, надо попросить.
— Попросить?! У кого?! — он, кажется, очень удивлен.
— Не у кого конкретно. У мира. У вселенной. Можно у воды, потому что это маленький космос.
— Вот просто взять и попросить?! — не верит доктор, и я опять выхожу из себя. Да! Просто взять и попросить. В его мире руку, которая болит, надо взять и отрезать. В моем — ласково шепнуть, чтобы не болела, и этим все сказано. Почему люди до сих пор не поняли, как получить любовь, отсутствие которой мучает их едва ли не чаще, чем поносы? Просто взять и попросить. Можно не получить денег, или славы, или возможности отомстить, или еще какой-нибудь бесполезной глупости. Но тот, кто просит любви, получит любовь, разве так сложно это увидеть?
— А если я попрошу любви у тебя? — говорит он очень тихо, и что-то снова искрит в глубине.
— У меня?! А я-то здесь при чем?
— Разве ты до сих пор не поняла? Разве это так сложно увидеть? — спрашивает он, и я понимаю, что моему терпению пришел конец. Я резко хлопаю по воде обеими лапами, так что он подскакивает и ойкает от неожиданности. А после этого я погружаюсь на дно и закрываю глаза. Я сегодня не в духе и терпела его слишком долго. Хватит. Он может шептать на берегу сколько угодно, но я сегодня больше не покажусь ему на глаза, хоть убейте. Но убить меня у вас не получится, потому что души у меня нет, впрочем, это я уже сегодня говорила. Река смыкается надо мной, и вокруг сразу становится спокойно и тихо. Но только даже глубоко под водой меня не покидает ощущение, что хоть я и сбежала от доктора на этот раз, конечный исход не зависит ни от меня, ни тем более от него.
Дзыыыыыынь!
Рыжая открывает глаза и поднимается с кровати. Она улыбается, глядя в окно, и включая телевизор, обещает себе, что именно сегодня с ней случится что-то удивительное. Диктор бодрым голосом сообщает, что сегодня у нас среда, 23 июля, и представляет гостя в студии. Вот тут-то Рыжая понимает, что чудесное уже случилось. Среда? Послушайте, ведь вчера было воскресенье. Она ходила в кино с подругой, а вечером читала и ела чипсы — вот, остатки до сих пор лежат в пакетике рядом с открытой книжкой. Если сегодня среда, то, наверное, были понедельник и вторник? Что она делала в эти дни?! Так и не вспомнив, чем она занималась, Рыжая приезжает на работу.
Дзыыыыыыыыынь!
Рыжая успевает открыть дверь своего офиса, но не успевает войти внутрь. Начальник наскакивает на нее с вопросом: где она пропадала и почему никого не предупредила? Рыжая всхлипывает и моргает глазами. Что она может ответить? Что не помнит? Что и сама очень хотела бы это узнать? Рыжая шмыгает носом и делает единственно возможную в этой ситуации вещь: врет. Про свою старую бабушку, больницу и отсутствие телефона. Начальник обещает закрыть на это глаза в первый и последний раз.
Дзыыыыынь!
Дверь открывается.
Курьер бросает ей на стол свежую газету и уходит без единого слова. На первой полосе фотографии обломков разбитого самолета. Рыжая рассматривает остатки крыла и нечто покореженное, видимо раньше бывшее хвостовой частью. Не спеша она переходит к тексту. В последнее время она с большим удовольствием читает истории о людях, которым значительно хуже, чем ей самой. А ста шестидесяти восьми погибшим пассажирам и трем, находящимся в коме, наверняка хуже, чем Рыжей Анне, которая крутится в кресле и грызет орехи, хотя есть на рабочем месте строжайше запрещено руководством. Так вот, она внимательно читает текст и номер несчастного рейса кажется ей смутно знакомым. Рыжая открывает табличку в своем компьютере и понимает, что орехи застревают в горле: именно на этот самолет она забронировала два билета в позапрошлую пятницу. До самого вечера Рыжая ждет звонков от рыдающих родственников, но ничего не происходит. На следующее утро та же тишина. А еще через день, повинуясь странному импульсу, Рыжая набирает в поисковой системе слово «автокатастрофа» и сверяет номера разбившихся самолетов с данными своей таблички. После этого она набирает слова «теракт», «авария», «массовые отравления» и «исчезновение русских туристов за рубежом». Надо ли удивляться, что почти в каждой заметке находится что-то общее с табличкой Рыжей Анны? Общие имена и цифры пропадают год назад, как раз когда появился доктор, и возникают вновь — как раз тогда, когда он ушел, сменив номер мобильного телефона. Как она могла всего этого не замечать? И как этого не заметил больше никто в компании?! И остался бы доктор с Анной, если бы догадывался о разрушительных последствиях своего ухода? Рыжая знает, что нет. Вспоминает ли он о ней хотя бы иногда? Думает ли о том, что в другое время, в других обстоятельствах все могло бы сложиться совсем иначе? Самое главное — знать, кому можно задать вопрос, сказал не писатель. Рыжей некому задать свои вопросы, и она грустно считает минуты до конца рабочего дня и в одиночестве едет домой. Ей кажется, что она — одна во всем мире. Но если бы Рыжая знала, что в этот самый момент русский турист в Вене подносит ко рту несвежую сосиску, а доктор тихо напивается в ординаторской, проклиная тот день, когда опустил ключи в ящик, чувство глобальной сопричастности наверняка сделало бы Анну менее одинокой.
Вечером она набирает номер не писателя и слышит его бодрый голос в телефонной трубке.
— Здравствуйте, — говорит она, понимая, что не знает, как представиться, — не уверена, что вы меня помните… Вы недавно предлагали ответить на мои вопросы…
— Рыжая, солнечная женщина! — радостно выкрикивает не писатель. — Разве вас можно так просто забыть?! Да вас захочешь — не забудешь!
— Почему? — удивляется Рыжая.
— Потому, — говорит он, и его голос вдруг становится очень серьезным, — что с тех пор как мы с вами в последний раз разговаривали, я один раз сломал ногу, два раза застревал в лифте, три раза меня сбивала машина и еще несколько раз кусали собаки, но я сбился со счета…
Рыжая физически чувствует, как ее сердце уходит в пятки, а руки моментально становятся холодными. Неужели и он тоже? Неужели она приносит несчастья всем, кого встречает?
— Вы молчите? — весело спрашивает трубка. Как он может веселиться?!
— Я не знаю, что сказать, — еле слышно отвечает Рыжая.
— Милочка, извините. Это была шутка! Я не думал, что вы это так воспримете. Со мной все в полнейшем порядке. Но ваша реакция говорит о том, что вы уже заметили, что привносите в окружающий мир некую эээ… толику разрушения?
Рыжая застывает:
— Да как вы можете надо мной смеяться?!
— Извините еще раз. Я смеюсь не над вами. Я вообще — смеюсь, видите ли, это и помогает мне держаться вне вашего влияния, так сказать. Вы, наверное, хотите спросить меня, как приостановить процесс? Так вот, смейтесь больше.
— Я не могу, — мямлит Рыжая и чувствует, как ее глаза наполняются слезами.
— Нет! Только не плачьте! Вот черт! Вы слышали грохот? У меня на кухне сейчас шкаф со стены свалился.
— Из-за меня?
— Шутка! Вам не смешно?
— Слушайте, я ведь позвонила вам, чтобы задать важный вопрос. Вы можете отнестись к нему серьезно?
— Не могу, — эмоционально возражает не писатель. — И вам не советую. Кстати, что вы хотели спросить?
Но Рыжая уже вешает трубку, про себя ругая его последними словами. Заваривая успокаивающий час с ромашкой и мятой, она слышит под окнами отчаянный скрип тормозов и сразу за ним — удар одной машины о другую.
На следующий день она печатает заявление об отпуске по семейным обстоятельствам, звонит начальнику и аккуратно выключает компьютер.
Ей скоро двадцать пять, и каждый год из этих тридцати она была одна. Строго говоря, у нее конечно же, были мужчины, но откуда они появлялись и, что более существенно — куда они пропадали, так и осталось для нее тайной. Совсем уж строго говоря, один год из этих почти тридцати она была не одна, но об этом лучше не вспоминать. Так же, как и о том, что кроме одиночества она вполне может поплакать над словами «теракт», «авария», «массовые отравления» и «исчезновение русских туристов за рубежом». Правда, и об этом она прямо сейчас думать не будет.
Два дня Рыжая проводит дома взаперти, представляя себе автобусы, которые срываются в пропасть, самолеты, летящие в никуда, и маленькие кексики с изюмом и венские сосиски, которые наверняка были такими чудесными на вкус. Она представляет себе, как где-то на другом конце города доктор обнимает женщину, которую она никогда не видела и, будем надеяться, не увидит. Рыжая рыдает так, что слезы скатываются по щекам, потом по шее и груди, оставляя мокрые полосы практически до пупка. У нее нет сил ни одеваться, ни вытирать слезы. На третий день вечером Рыжая умывает свое чумазое лицо, завязывает волосы в хвост и едет в гости к подруге. Наверное, по дороге она не смотрит по сторонам и не замечает ничего вокруг. Иначе как объяснить, что она даже не услышала шагов злоумышленника, который во дворе подошел к ней сзади, обхватив рукой ее шею и мешая дышать? Она не успевает испугаться. Она не успевает даже подумать «Вот и все» или «этому всему» обрадоваться.
— Давай сумку, — говорит очень знакомый голос, обдавая горячим дыханием шею Рыжей и заставляя мелкие волоски на шее встать дыбом.
Волна неудержимого хохота вскипает где-то внутри. Выпуская из рук сумку, Рыжая смеется в голос. Злоумышленник выпускает Рыжую, и, когда она поворачивается к нему лицом, он замирает на несколько секунд, а потом покрывается красными пятнами.
— Послушайте, может вы меня все-таки убьете? — спрашивает Анна, но волны безумного хохота заставляют ее голос дрожать. — Или, может, у вас наконец-то появился СПИД?
Мужчина подходит к ней вплотную и тихо говорит:
— Еще раз мне попадешься, и я правда тебя пришью, сука!!!
После этого он замахивается и очень больно бьет Рыжую сумкой по голове.
Старый врач не узнает Рыжую, но она узнает его. Он промывает ей ранку чем-то вонючим, заклеивает пластырем и смотрит в результаты рентгена.
— Второе сотрясение за год! Не многовато ли, барышня? — сурово спрашивает он.
— Не знаю, — грустно улыбается Рыжая, — на меня опять напали, на том же самом месте, представляете?
— Представляю. Так нечего ходить по таким местам, где на вас нападают. И что это у вас в волосах, скажите на милость? Трава, что ли? Или тина какая-то? Купаться любите?
— Купаться люблю, — говорит Рыжая. — Но в этом году еще ни разу не купалась.
И она громко чихает, потому что в носу щиплет: опять начинается насморк.
— Ну ладно, — качает головой врач. — До дома доберешься или позвонить кому?
Рыжая задумывается на несколько секунд и отвечает:
— Никому. Я доберусь.
Она думает о докторе, и, как всегда, когда она вспоминает о нем, в животе появляется холодный тяжелый комок. Рыжая вздыхает и выходит на улицу, чтобы поймать такси. Ей не приходит в голову мысль заглянуть в ординаторскую, а между тем именно там сидит доктор, который только сегодня опустил три ключа в почтовый ящик светловолосой женщины.
Дома Рыжая звонит подруге, и та приезжает почти сразу же. Помогает сложить вещи, грузит их в свою машину и везет Анну на дачу к бабушке, где можно уткнуться носом в вы шитую наволочку подушки и, обрыдавшись до зеленых соплей, забыть обо всем на свете.
Утром Рыжая просыпается очень рано. Она смотрит в окно и обещает себе, что сегодня с ней наверняка случится что-то удивительное, при этом образ доктора как бы сам собой возникает у нее перед глазами. А сразу после этого она представляет обгоревшие обломки самолета, булочки с изюмом, которые были так хороши на вкус, и поезд, который по техническим причинам несколько дней стоит в пустыне. Она почти видит разрушительные волны, которые разбегаются от нее в разные стороны, как крути на воде, и сносят все на своем пути, и в первую очередь они сносят спокойствие Рыжей. Она пытается улыбнуться, но ее губы дрожат, а глаза становятся красными. Рыжая берет полотенце и почти бегом бежит к реке. Слова не писателя «вы все-таки поосторожнее с водой» крутятся у нее в голове, но она не обращает на них внимания. Она подходит к воде, швыряет на землю полотенце и, не замедляя темпа, врывается в реку. На ходу она толкает нескольких купальщиков, но даже не оборачивается. У нее рыжие волосы и дрожащие губы. Она шлепает босыми ногами с ярко-красными ногтями, и вода сразу же становится беспокойной. Наполняется тревогой, темной тоской и каким-то холодным, безысходным отчаянием. Рыжая ныряет и с головой уходит под воду. Выныривает у ветлы, которая стоит на отмели прямо в воде, забирается на нижнюю ветку и… То, что она делает, — мой самый страшный кошмар. Теперь придется ждать дождя, чтобы вода успокоилась. И не просто дождя — грозы, с бешеным ветром, яростным громом и молниями во все небо.
Рыжая нервно запрокидывает голову и плачет, слезы текут по щекам и падают в воду. И ведь ничего ей не шепнешь: на женщин мои слова не слишком действуют, особенно днем и в новолуние. Она рыдает в голос и не может остановиться. Мой самый кошмарный кошмар.
Я водяница.
— Как становятся водяницами? — спрашивает доктор и выпускает вверх колечко сигаретного дыма. Мне не нравится этот запах, и я морщусь.
— Знаю, — смущенно улыбается доктор, — пахнет отвратительно. Раньше я курил другие сигареты, с ароматическим табаком. Но их больше не делают… Я какой-то в последнее время невезучий. Так откуда появляются водяницы?
— А откуда появляются реки?
— Нууу, не знаю. Какие-то движения земной коры? Круговорот воды в природе? Это не так важно, главное, что они есть.
— Вот и с нами та же история: главное, что мы есть.
— В каждой реке?
— Где-то есть водяница, где-то русалки, где-то водяной…
— А водяница — это ведь жена водяного? У тебя есть водяной?
— Будь в этой реке водяной, ты бы уже здесь не сидел…
Доктор довольно улыбается. Каждому нравится думать, что он делает нечто не вполне дозволенное, и при этом быть уверенным, что наказания не последует.
— Но все-таки как становятся водяницами?
Я молчу.
— В книжке было написано, что это может быть женщина, которая полюбила водяного. Или женщина, которая утонула в реке или провела в ней слишком много времени… Или что водяница появляется в реке вместе с водой… Это правда?
— Правда… — неохотно признаюсь я.
— А что произошло с тобой?
Я опять молчу, на этот раз потому, что в реке начинает происходить что-то странное. Где-то в глубине начинается движение. Я отлично знаю дыхание реки и точно могу сказать: что-то не в порядке. Вода волнуется. И это не обычная тревожная дрожь перед грозой и не приятное беспокойство, когда интересный купальщик входит в реку. Здесь что-то другое, темное и непонятное. Я пытаюсь прислушаться к реке и успокоить ее, но беспокойство все возрастает, как от огромного камня, брошенного в воду.
— Почему ты не хочешь рассказать, что с тобой случилось? — настаивает доктор, его голос доносится ко мне как будто издалека. Я с трудом возвращаю свое внимание к человеку на берегу и отвечаю:
— Я не знаю. У меня нет своей памяти, а воспоминание о том, как я сюда попала, река не сохранила.
— А ты хочешь узнать? Что, если я догадался, как ты сюда попала, и могу тебе рассказать?
Если честно, я бы очень хотела узнать об этом. Но после слов доктора волнение реки усиливается во много раз, превращаясь в мощный водоворот, который тянет меня вниз, повелевая и приказывая. Этой силе все равно, чего хочет водяница. И знаете что? В первый раз в жизни мне самой становится по-настоящему страшно.
— Уходи, — говорю я ему.
— Почему? Разве тебе не любопытно?
— Уходи, — повторяю я, и мой голос звучит глухо и хрипло, — иначе со мной случится что-то ужасное.
Кажется, что в первый момент он собирается возражать. Но потом смотрит мне в глаза и как будто что-то понимает. Доктор поднимается и уходит. И, глядя ему вслед, я замечаю, что первый желтый лист падает с дерева в воду. Это значит, что лето кончилось, и скоро река станет прохладной и колючей, и, сама того не заметив, я усну до весны.
Он приходит ко мне все чаще и остается все дольше. Мы говорим о людях и водяницах, о лесных грибах и леших, о реках и морях. Постепенно я привыкаю к нему, о происхождении водяниц мы больше не разговариваем, и вода успокаивается. Хотя воспоминание о том непонятном волнении, которое вызвал доктор, не до конца смывается из памяти реки. Лето вообще на редкость сухое, дождей практически нет, и потому я помню очень многое. И знаете что? Мне даже нравится доктор и его разговоры. Что он имел в виду, спрашивая, может ли водяница полюбить мужчину? И в чем, собственно говоря, выражается любовь водяницы? Не в том ли, что она перестает пугать и начинает разговаривать? Очень может быть, но времени на выяснение этого вопроса практически не остается: на реку стремительно спускается осень. Вода между тем становится все холоднее, и однажды утром я понимаю, что очень скоро засну до весны. В этот день на берегу опять появляется доктор. Он одет совсем по-осеннему — в теплом свитере и ботинках. Он быстро подходит к самой воде и решительно говорит:
— Хватит. Выходи прямо сейчас. — Эту песню я слышала уже не один раз. Но сегодня он почему-то настроен серьезнее обычного.
— Я не могу. Водяницы не выходят из воды, — отвечаю я и чувствую, как где-то в глубине снова поднимается что-то властное и темное, это уже не дрожь, а очень тихий протяжный вой.
— Можешь, — тихо, но очень уверенно произносит доктор, — ты не водяница.
Я молчу. По двум причинам. Во-первых, от удивления: разве вы не удивились бы, если бы вам вдруг сообщили, что вы — это совсем не вы? А во-вторых, мои глаза уже слипаются и сил на возражения практически нет.
— Разве ты не понимаешь, что все придумала? Ты хотела меня забыть, и забыла! Но я пришел за тобой и без тебя не уйду, хочешь ты этого или нет.
Эти слова вытягивают меня из сна, но вода стонет и крутится подо мной, затягивая в глубину.
— Не я тебя забыла, а Рыжая, — из последних сил отзываюсь я.
— Ты и есть Рыжая! Посмотри на свои волосы!
— Извини, не могу. Я засыпаю. Когда вода становится слишком холодной и начинает хрустеть, водяница засыпает до весны.
— Рыж, ты не засыпаешь, а замерзаешь. Когда ты летом проводила по нескольку часов в воде, еще можно было надеяться, что ты придешь в себя, и играть в твои игры. Но сейчас это уже просто опасно! Выходи немедленно! Шевели ногами!
— У меня не ноги, а лапы с перепонками…
— Ерунда! Ты все придумала! Если ты сейчас же не выйдешь, я вытащу тебя сам и отвезу в сумасшедший дом. Считаю до трех. Раз, два…
— Нет, — кричу я, превозмогая подступающий сон и протяжный вой воды. — Даже не думай лезть в воду! Она тебя убьет. Не зря же ты все лето не хотел купаться.
— Да? А зачем ты мне это говоришь? Если ты водяница, разве ты не должна меня напугать? А раз ты не пугаешь, то…
— Да, я должна, но я не хочу! Не хочу и не буду, а с водой у меня свои счеты. Мы разберемся весной. Я чувствую, что река уже становится хрустящей…
— А ты не чувствуешь, что окончательно спятила?!
С этими словами он начинает срывать с себя одежду. Летом и в полнолуние я могла бы даже на расстоянии напутать его так, что он сбежал бы, не оглядываясь. Но сейчас я, как на зло, ни на что не способна.
— Не входи в воду, — очень тихо говорю я, и мои губы еле шевелятся. Он не слышит, а может быть, не слушает. Он врывается в реку, и через секунду его сильное, гибкое тело оказывается рядом со мной. И неожиданно все встает на свои места. Я ощущаю его как бесценный дар, как возвращение домой. Единственное, что связывает мое настоящее и мое прошлое, — это доктор. Я растворяюсь, и мои руки против желания тянутся к нему. В то же мгновение что-то в глубине реки вспыхивает и взрывается, а протяжный вой становится все громче. Неужели доктор его не слышит? Теперь, когда он вошел в воду, ничто не может его спасти. Вода вытянет из него всю его жизнь и всю его радость, может быть, не сейчас, может быть, даже не скоро, но когда-нибудь — обязательно. Если, конечно, кто-нибудь не будет его защищать. Может ли водяница защитить от воды? Об этом я никогда не слышала.
— Рыж, — говорит он, от звука его голоса во мне что-то сжимается, — пойдем. Не бойся. Не бойся самого страшного.
С этими словами он берет меня на руки и выносит на берег. В первый момент кажется, что мне нечем дышать, что я задыхаюсь и погибаю, но постепенно мир перестает дрожать перед глазами. Становится холодно и мокро. Он заворачивает меня в полотенце и прижимает к себе.
— Посмотри на свои волосы, Рыж, — тихо требует он.
Я беру в руку длинную прядь волос: они совершенно рыжие.
— А теперь посмотри на свои ноги.
Я опускаю глаза и вижу аккуратные пальцы с ярко-красными ногтями. У меня больше нет перепончатых лап, покрытых шерстью. Как же это получилось?! На холодном воздухе моя кожа становится ледяной, и я плотнее прижимаюсь к доктору. У нас за спиной раздается оглушительный треск — это ветла, только что стоявшая на отмели, свалилась в реку без видимых причин. Ведь сейчас даже нет ветра! Я вздрагиваю.
— Вода никогда не простит тебе этого…
— Глупости, это просто старое, гнилое дерево. Хорошо, что оно не свалилось, пока ты была там.
Я могла бы возразить, что, будь я там, дерево не свалилось бы, но он все равно не поверит. Он берет мою голову обеими руками и взъерошивает мои мокрые волосы.
— Я хочу тебя поцеловать, — еле слышно говорит доктор и наклоняется ко мне.
Я поднимаю на него глаза: его лицо, и особенно губы, как будто становятся чуть-чуть бледнее. Но это ничего. Я смогу защищать его от воды. Я научусь не бояться самого страшного, обещаю.
Он основательно располагается в самолете. Ручная кладь на полочке сверху; пиджак на вешалке отдать стюардессе; бутылка воды, газета и книжка в сетчатом кармашке впереди. Он проверяет прочность ремня, тщательно регулирует пряжку и, как предписано правилами, туго застегивает ее на поясе. Он очень уважительно относится к правилам, придуманным другими, а свои собственные и вовсе возводит практически к божественным истинам. Он выключает телефон и принимает таблетку от укачивания. Разумеется, он знает, что по инструкции ее положено проглотить за час до полета, но это как раз тот самый случай, когда его собственное правило превыше всего. На личном опыте он убедился, что лекарство, выпитое прямо в самолете, действует несравненно лучше. На него, по крайней мере. Он закрывает глаза и откидывается в кресле. Салон полупустой: горячий сезон давно закончился и даже сезон бархатный на исходе, и только самые отчаянные или самые равнодушные решают в такое время отправиться к морю. Он закрывает глаза и с удовольствием думает о том, что уже через каких-то несколько часов подставит лицо прохладному ветру, а потом бросится с головой в ледяные волны, которые летом были изумрудно-голубыми, а сейчас, в октябре, уже наверняка стали серыми.
Между тем взлет откладывается. Уже почти пятнадцать минут, как они должны быть в воздухе. Он нервно нажимает на кнопку вызова стюардессы. Никакой реакции. Он недовольно морщится. И почему ему, спрашивается, дали место у прохода? 26 С. Ведь и 26 А, и 26 В остаются пустыми. Кто-то другой на его месте мог бы просто пересесть, но он может решиться на это не раньше, чем все пассажиры займут свои места, а самолет взлетит. Он закрывает глаза. Может быть, попробовать уснуть? Он встал гораздо раньше обычного, так что очень может быть… И, конечно же, как только он начинает погружаться в сон…
— Пожалуйста, поторопитесь. Мы ждем только вас!
Вот и стюардесса. Когда она не нужна, когда ты пытаешься заснуть, она тут как тут и голосит прямо над ухом. Нарочито зевая, он открывает глаза. Прямо над ним стоит стюардесса — полнеющая, седеющая женщина. И почему же миновали те времена, когда в бортпроводницы брали только симпатичных и молоденьких? Откуда взялась эта клуша, с отвратительным, резким голосом? Он критически осматривает ее с ног до головы и переводит взгляд на женщину, стоящую рядом. А рядом…
Рядом с клушей — невысокая, очень тонкая белокурая девушка. В первый момент ему кажется, что она совсем девчонка, но вот она поднимает голову, и он видит ее лицо — взрослое и серьезное. Ее ярко-синие глаза изучают его без всякого смущения. И опасность, исходящую от нее, он чувствует сразу же, а его сердце вдруг издает такой протяжный гул, что он даже забывает демонстрировать раздражение. Она говорит ему:
— У меня 26 А.
Причем выясняется, что голос у нее слишком низкий для такой хрупкой фигурки, чуть хрипловатый, бархатный. Он поднимается, чтобы пропустить ее, и она оказывается так близко, что сигнал опасности становится во много раз сильнее. Он вдыхает запах духов, алкоголя и ее тонкого тела, и его обостренное обоняние отзывается в ту же секунду: она пахнет очень приятно.
Краем глаза он продолжает за ней наблюдать. Ручной клади у нее нет вообще. Вернее, есть несколько маленьких сверточков и пакетиков, которые она бестолково рассовывает по кармашкам передних сидений. После чего она закидывает ногу на ногу (совершенно глупый поступок, когда долго сидишь без движения, от этого может произойти отек), решительно подзывает стюардессу и заказывает коньяк — целую бутылку (поступок еще глупее первого: в салоне с мощнейшими кондиционерами обезвоживание организма обеспечено). И к тому же совершенно очевидно, что она пила и до этого. Он пожимает плечами: о чем она вообще думает? Неужели она даже не выпьет таблетку от укачивания? Он снова закрывает глаза, убеждая себя, что его соседка — совершенно бестолковая, глупая девица. Он достиг в самоубеждении завидных высот и в принципе может при желании убедить себя в чем угодно. Но сейчас у него ничего не выходит. Даже произнося про себя «бестолковая, бестолковая, глупая девица», он понимает, что отрицать случившееся глупо: его сердце еще сжимается и разжимается как и раньше, но временами проваливается куда-то в глубину живота.
Он оглядывает ее с головы до ног: кеды, джинсы с протертыми коленками, обычная белая майка, загорелое лицо и… оказывается, она тоже смотрит на него. Он кашляет. Ну что за придурок! Теперь обязательно нужно что-то сказать.
— Вы хотите таблетку? — спрашивает он, понимая, что в горле почему-то пересохло.
— Таблетку? — лениво выговаривает она.
Ну что за придурок! Он готов провалиться сквозь землю: зачем он, собственно, привязался к ней со своими таблетками? Почему не на шел ни одного более подходящего вопроса? Неужели из всех книг, которые он прочел от корки до корки, или хотя бы из тех, что он сам перевел, нельзя было выудить ни одного более подходящего вопроса? Но деваться уже некуда, надо продолжать.
— Ну да, чтобы не укачало, — это он уже говорит вслух, краснея снаружи и холодея изнутри.
— Ах, вот оно что, — медленно протягивает она, — нет, спасибо. Меня никогда не укачивает.
— Отлично, — отзывается он и тут же закрывает глаза, мысленно отмечая про себя, что ни разу в жизни не встречал человека, который говорил бы «ах, вот оно что». То есть в книгах эти слова встречаются довольно часто, но вот чтобы кто-то их на самом деле произнес… Лингвистический анализ всегда действовал на него успокаивающе. Или может, это просто привычка прятаться от чувств за словами? Даже так: наверняка это привычка прятаться от чувств за словами. Он пытается дышать ровнее. Вдох и выдох, вдох и выдох, это так просто. Воздух в самолете сухой и горячий, глубоко вдыхать здесь не очень приятно, другое дело на море…
Ему тридцать пять. Считая в уме свои вдохи и выдохи, он пытается прикинуть, когда ему в последний раз кто-то по-настоящему нравился. Все эти случаи — уж себе-то самому можно признаться — легко пересчитать по пальцам одной руки. Не говоря уже о том, что за последние лет пять этих случаев было… Да что там, их не было ни одного. Самолет начинает двигаться, набирает скорость и взлетает. Мятный леденец, глотать как можно чаще, чтобы не заложило уши. Вдох и выдох, это очень просто. Не открывать глаз, не бросаться в этот омут. Слишком дорого ему далось его нынешнее спокойствие. Он так старательно изображает полудрему, что, сам того не замечая, начинает проваливаться в самый настоящий сон.
Надо ли удивляться, что, как только сон накрывает его с головой, чья-то рука мягко ложится на его локоть, а бархатный голос возле самого уха произносит:
— Знаете, мне ужасно неудобно. Но меня тошнит, выпустите меня пожалуйста!
Он медленно открывает глаза.
— Черт, уберите ноги, мне нужно в туалет! Меня укачало!
— Можно попросить у стюардессы воды…
— Подвиньтесь!
— Подождите, у меня ведь тоже есть вода, но, правда, нет стаканчика…
— Ну что за придурок! Выпусти меня скорее! Хотя теперь уже, кажется, поздно.
В ту же секунду ее рвет, и он едва успевает поджать ноги. Моментально начинается суета. Пассажиры вокруг недовольно шепчутся, прибегает стюардесса с совершенно бесполезными бумажными пакетами, таблетками и водой. Его заставляют подняться и отойти, наперебой предлагают соседке лекарства и напитки. Ей наливают грейпфрутовый сок, меряют давление и предлагают вызвать врача к месту посадки. Все это время он стоит в проходе, внимательно изучая свою одежду. Все в порядке. На него ничего не попало. Вдох и выдох, вдох и выдох. Хотя учитывая все обстоятельства, это уже не так просто, как раньше.
Когда все успокаивается, он снова усаживается и закрывает глаза, размышляя о том, что непосредственно перед приступом рвоты она в точности повторила слова, которые за несколько минут да этого он сказал сам себе, а именно: «Ну что за придурок!» Но сейчас даже лингвистический анализ не может его усыпить, тем более что соседка продолжает копошиться, пить воду и шумно шмыгать носом. Почему бы ей, собственно, не пересесть? Свободных мест полным полно. Но, похоже, она этого делать не собирается. Она даже переместилась со своего кресла 26 А на 26 В и теперь сидит совсем близко, касаясь острым локтем его рукава. Может быть, ему самому пересесть? Это было бы некрасиво. И к тому же глупо, учитывая те случаи, которые можно пересчитать по пальцам одной руки. Да, ее стошнило, прямо на пол рядом с ним, и он едва успел поджать ноги. Она напилась еще до взлета и не думала о последствиях. Она, похоже, вообще не думает о последствиях. Бестолковейшая, глупейшая девица.
Он открывает глаза. Она старательно трет салфеткой выцветшие голубые джинсы, довольно неряшливые, между прочим. Она не придает большого значения одежде? Если спросить ее, воспримет или она это как комплимент? С женской одеждой ничего нельзя сказать наверняка: какая-нибудь мятая тряпка может запросто стоить кучу денег. И хорош он тогда будет со своими комплиментами.
Она перестает тереть колени салфеткой и плавно произносит:
— Извините, ужасно глупо получилось.
Именно сейчас был идеальный момент для комплимента, и он упущен. Сказать: ерунда, не берите в голову, даже вытирая грязные джинсы, вы симпатичнее всех, кого я встречал за последние лет пять. И главное, ведь это было бы правдой. Но вместо этого он критически оглядывает ее с ног до головы и заявляет:
— Нечего было напиваться.
В ее глазах мелькает очень мрачное выражение, которое, правда, моментально сменяется самой радужной улыбкой.
— Еще раз извините, мне очень стыдно, правда. Я ведь еще и ругалась на вас. Извините… Меня зовут Тата.
— Антон, — говорит он и протягивает ей руку.
Она делает встречное движение, но тут же подается назад.
— Подождите, я вся в каком-то дерьме, вернее, не в дерьме, а… Короче, вы понимаете. Пойду умоюсь. Все-таки выпустите меня, а?
Он поднимается и, глядя, как она медленно идет по проходу и держит руки прямо перед собой, он понимает, что сигнал тревоги уже перекрывает все остальные звуки.
Она возвращается очень быстро, умытая, причесанная и надушенная. Да и беготня стюардесс с освежителями воздуха приносит свои плоды. Уже практически можно жить. Он делает глубокий вдох: если уж он, со своим обостренным обонянием, считает, что в принципе можно дышать, значит, так оно и есть.
Она подходит ближе. У нее светлые пышные волосы до плеч, сейчас она собрала их в хвост, но несколько влажных прядей выбиваются и падают ей на лоб. Видно, что умывалась она очень старательно. Странно, но тот факт, что ее едва не стошнило прямо на него, почему-то не делает ее менее привлекательной. Она улыбается ему и садится на место.
— Знаете что? Давайте свою таблетку, так уж, на всякий случай.
Он протягивает ей небольшую бледно-голубую коробочку и с удивлением слышит свой собственный голос, который совершенно неожиданно произносит:
— А вы давайте сюда свой коньяк. Если вы его весь выпьете одна, никакие таблетки не помогут.
Он делает большой глоток прямо из бутылки, понимая, что больше не придется считать по пальцам женщин, которые ему когда-то нравились. Потому что ничего подобного с ним еще не случалось никогда.
— Спорим на что угодно, ты еще ни разу не напивался в самолете?
Ее бархатный голос у самого уха, резкий переход на «ты» и это «что угодно» сливаются у него в голове в протяжный гул. Он делает еще один большой глоток и с глубочайшим наслаждением отмечает строгий взгляд женщины, сидящей по другую сторону прохода. Еще полчаса назад он так же посмотрел бы на всякого, кто прикоснулся к спиртному в самолете. Сейчас он готов вывернуться наизнанку, лишь бы строгая женщина по ту сторону прохода смотрела на него так же осуждающе. А та, вторая, которая рядом, смеялась бы так же звонко и беззаботно. «Спорим на что угодно?» Да может быть, он пять лет мечтал услышать нечто подобное.
— Я не буду с тобой спорить, — говорит он.
— Не будешь? Почему это?
— Мне отчего-то кажется, что ты будешь жульничать…
В ту же секунду ее глаза ослепительно вспыхивают.
— Угадал, — хрипловато отвечает она. — Жульничать и пудрить людям мозги — это мои самые главные удовольствия.
— Как именно ты это делаешь?
— Я им вру.
И ее глаза при этом впиваются в его лицо без малейшего смущения.
— Внимание, тишина в студии! Начали!
— Дамы и господа, напоминаю вам, что сегодня тема нашей программы — домашнее насилие, и у нас в студии девушка, которая знает об этой проблеме не понаслышке. Как вас зовут?
— Меня зовут Анастасия, — говорит она своим бархатным голосом и без тени смущения смотрит в камеру. Ведущий ей нравится. Все идет замечательно. Несколько десятков человек уже сейчас смотрят на нее не отрываясь, ловят каждое ее слово, не говоря уже о том, что будет потом, когда все это выйдет в эфир. Не говоря уже о том, что за все эти удовольствия ей очень прилично заплатили. У нее уютная чистая квартирка, ей тепло, она причесана, приодета и накрашена, она в жизни не выглядела так хорошо.
— Так что же с вами случилось?
— Когда он ударил меня в первый раз, — говорит она, и ее ресницы, подрагивая, взлетают вверх, — меня больше всего поразил звук. Знаете, такой кошмарный, хлюпающий звук, как будто вы роняете на под большой кусок сырого мяса. И только потом я почувствовала боль. И потом — удивление, ведь мой муж всегда был таким уравновешенным, таким надежным… И вдруг… Это было так неожиданно…
Тут она обводит присутствующих внимательным взглядом, и произведенный эффект ей нравится: зрители застывают едва ли не с раскрытыми ртами, и даже ведущий при словах «сырой кусок мяса» заметно морщится. Она открывает рот, чтобы продолжить. На чем она остановилась? И вдруг… И вдруг с трибуны раздается действительно неожиданный возглас:
— Что за херня у вас творится?! Откуда вы взяли эту дуру?!
— Пожалуйста, успокойтесь! Иначе мы выведем вас из студии!
— Меня?! Да месяц назад я видел, как эта засранка рассказывает, что у нее рак!
Камера дергается, потому что оператор позади нее хохочет, как сумасшедший. Публика недовольно шумит. Ведущий покрывается красными пятнами.
— Где редактор?! Пусть сюда немедленно подойдет редактор!
Впрочем, она не собирается ждать редактора. Она вскакивает со своего удобного кресла и бросается к выходу. На бегу успевает схватить свою сумочку и пальто. Она может казаться трогательной и несчастной или нежной и расслабленной, но об осторожности не забывает никогда. Она ни за что не оставит свои вещи вне пределов досягаемости. Ведь этот псих, который видел передачу про рак, не собирается бежать за ней? Кажется, собирается. Она слышит за собой топот и прибавляет шагу. Какая незадача! Кто бы мог подумать? Кто вообще запоминает придурков, которые рассказывают о своей тяжелой жизни в телешоу? Ждать лифта слишком долго, стуча каблуками, она бежит вниз по лестнице. Судя по шуму, ее догоняют. Интересно, их много? Она пролетает мимо охранника, помахав пропуском посетителя, и выскакивает за дверь. На улице скользко, здесь на каблуках далеко не убежишь. В нескольких метрах дорогая машина с включенными фарами, за рулем мужчина. Собирается уезжать? Или кого-то ждет? На сомнения нет времени, она дергает на себя дверь — открыта. Она прыгает на сиденье и кричит:
— Пожалуйста, помогите! Они хотят меня поймать!
И вот чудо! Он без единого слова трогается с места.
Когда он поворачивает за угол, а ее дыхание становится чуть ровнее, она говорит:
— Вот спасибо. Если бы не вы, они бы, наверное, растерзали меня в клочки! Меня зовут Тата.
И ее глаза при этом без малейшего смущения изучают водителя.
Он улыбается и не называет своего имени.
— Что вы натворили?
— Собиралась рассказать широкой публике о том, как меня бил собственный муж.
— Да? — Он недоверчиво поднимает одну бровь. — И в чем же проблема?
— Проблема в том, что месяц назад я уже рассказывала, что больна раком, но не теряю мужества. А еще раньше, что сделала четыре аборта и души погибших детей не дают мне покоя по ночам. А до этого — что вылечилась от алкоголизма, но все еще страдаю от лудомании…
— Лудомания?
— Это болезненное пристрастие к азартным играм.
Когда он смеется, то правой рукой ерошит непослушные, коротко стриженные волосы, и на безымянном пальце вспыхивает тонкое обручальное кольцо. Она вытягивает ноги, с удовольствием откидывается на удобную спинку сиденья и раскрывает сумочку.
— А зачем? — все еще посмеиваясь, спрашивает он.
— Что зачем? Я собиралась достать сигарету.
— Я спрашиваю, зачем вы все это рассказывали? Курить у меня в машине нельзя. Но если вы хотите, я отвезу вас туда, где можно.
Ни слова больше не говоря и не дожидаясь ее согласия, он резко поворачивает влево.
— Так зачем же?
— Исключительно для острых ощущений, — тихо говорит она, убирая пачку сигарет обратно в сумку. И это первые абсолютно честные слова, которые ее бархатный голос произносит за целый день.
Мужчина с обручальным кольцом привозит Тату в маленькое заведение с вывеской «Чайный клуб», и, сидя на мягких узорчатых подушках, вдыхая дым ароматного кальяна, она начинает замечать, что нервное напряжение постепенно сменяется блаженным ощущением покоя.
Она смотрит в маленькие темные глазки своего спасителя, совершенно четко понимая, что он на крючке. Он может сколько угодно снисходительно улыбаться и иронично поднимать бровь, он может не называть своего имени и даже не разговаривать с ней вообще. Она будет говорить с ним сама, и это ничего не изменит. Не пройдет и нескольких часов, как она будет вить из него веревки. Этот мир принадлежит тем, кто не боится рисковать и выигрывать. Этот мир принадлежит ей.
Придвигаясь к мужчине чуть ближе, она убирает за ухо непослушную прядь светлых, почти прозрачных волос и тихо спрашивает:
— Так как, вы сказали, вас зовут?
— Александр, — так же тихо отвечает он, — Саша. А как ваше полное имя?
— Угадай, — говорит она и глубоко вдыхает дым кальяна.
Этот голос, этот дым и этот резкий переход на «ты» сливаются у него в голове в протяжный гул. Она прекрасно это понимает. И начиная с этой секунды он даже не вспоминает о том, что еще полчаса назад мог смотреть на нее, высокомерно приподнимая левую бровь. Ее очарование спускается на него как волна, как кокон из тончайших узорчатых нитей. А ее полное имя? Он может гадать сколько угодно, хоть до самого утра: у нее очень давно нет никакого другого имени, кроме этого — маленького, юркого и беспечного.
Она смотрит в его глаза так, что ему кажется, будто до этого вечера он ничего в жизни не видел по-настоящему.
— Куда тебя отвезти? — спрашивает он, прикидывая, каковы его шансы услышать именно тот ответ, на который он рассчитывает.
— Это сложный вопрос, — нараспев отвечает она, и, собственно, это практически тот ответ, на который он надеется, — я не могу вернуться домой.
— Почему?
— Долгая история.
Он задумывается всего на несколько секунд.
— Я могу отвезти тебя к себе. Моей жены еще две недели не будет дома.
Она не сомневается даже для вида. Когда они выходят из клуба, на улице темно и промозгло, и от холода она сжимается в машине в комок. По дороге к нему домой они снова проезжают район телецентра. Уже очень поздно, и почти все окна в домах давно погасли, только некоторые светятся редкими желтыми глазками. За одним из ярких окошек Антон как раз заканчивает переводить с немецкого последнюю страницу длинной и запутанной главы детектива и выключает компьютер. А потом стоит у окна и смотрит на размытые огоньки машин, проносящихся мимо в зимнюю слякоть. Он думает о том, что, если бы сейчас рядом с ним была женщина — его женщина, он отдал бы ей все свое тепло, каплю за каплей. Но Тата, разумеется, этого не знает.
У мужчины с обручальным кольцом она проводит ровно десять дней. Он проваливается в эти дни с головой, не думая о будущем и не беспокоясь о последствиях. Она позволяет согревать себя, кормить и баловать. Она не спрашивает его ни о чем и отказывается отвечать на вопросы, и вся ее жизнь до него (точно так же, как и жизнь после) остается тайной за семью печатями. Но по мере того, как заграничная командировка жены подходит к концу, Тата замечает, что он нервничает все больше и больше. На восьмой день он спрашивает, где, собственно, она живет. На девятый два раза интересуется тем, работает ли где-нибудь, и несколько раз пытается расспрашивать о ее занятиях. На десятый день она дожидается, пока он уснет, и медленно поднимается с кровати. Не спеша принимает душ, одевается, прихватив из шкафа нижнее белье его жены — размер почти тот же. Берет с полочки его портмоне и вместительную женскую сумку и выходит за дверь. Какая все-таки глупость, какая прямо-таки по-женски бестолковая непредусмотрительность: держать банковский листок с пин-кодом кредитки в ящике стола рядом с презервативами.
Она пешком доходит до ближайшего банкомата. Лимит — десять тысяч в сутки. Если повезет, рано утром она сумеет снять еще столько же до того, как он проснется. И почему-то она уверена, что об этой пропаже он никогда никому не будет рассказывать. Вот только послушать бы, что он будет врать жене про украденные трусы.
Тата выжидающе смотрит на Антона, но он еще некоторое время молчит. Причем ему кажется, что молчит он целую вечность. Разумеется, задавая вопрос, рассчитываешь на определенную откровенность. Но на такую?! Что теперь с этим делать? И как, скажите на милость, после этого себя вести? Бестолковая девица. Он злится на нее, и на себя, и на этот дурацкий самолет, в котором от нее некуда спрятаться. Совершенно бестолковая. Он смотрит в сторону. Стюардесса везет по проходу тележку с напитками.
Антон не глядя берет два пластиковых стаканчика с соком, апельсиновым для себя и томатным для Таты. Пьет, не чувствуя вкуса. Как на это реагировать? Ну что за придурок!
— Н-да-аааааа, — тихо мямлит он, глядя в пол.
— Если после этого ты захочешь переложить кошелек подальше, я не обижусь.
Он вздрагивает и поднимает глаза: она смеется. Вот тогда-то он и понимает, что влип. Окончательно и бесповоротно. Он комкает свой стаканчик и снова глотает из бутылки — два раза подряд.
— Значит, вот так взяла его деньги и ушла?
— Вот так, взяла и ушла, — беззаботно отзывается она. — Но знаешь, я уверена, что того, что тебе не предназначено, взять нельзя.
— Как это?
— Вот так: могло бы оказаться, что банкомат не работает, а пока я нашла бы другой, он уже проснулся бы и заблокировал карточку. Или на счету не оказалось бы денег. Или меня ограбили бы по дороге… Или еще что угодно. Невозможно взять чужое. А то, что ты можешь взять, — твое.
Произнося эти слова, она улыбается так искренне и открыто, как будто рассказывает о дне рождения бабушки. Он пытается переварить услышанное, но ее глаза, до абсурдного ясные и голубые, смотрят на него, не отрываясь, заслоняя весь мир вокруг.
— Да ты что, так нельзя!
— Можно, — говорит она, залпом выпивает свой сок и тоже с хрустом ломает стаканчик, — в этом мире можно все. К тому же, сняв со счета какие-то двадцать штук, я преподнесла ему бесценный подарок.
— Какой же?
— Сюрприз. Ведь он уже сто лет назад перестал удивляться и сам себя уверил, что неожиданностей не бывает. И тут такое! Да после этого он еще поверит в чудеса! А лет через двадцать, сидя где-нибудь на вилле в Ницце и перебирая в уме всю свою правильную и прибыльную жизнь, первое, что он вспомнит, — это я.
— Да уж, если бы у меня сперли двадцать тысяч, я бы это тоже запомнил.
— При чем здесь деньги? Я заново научила его удивляться, а он уже и забыл, что умеет это делать. Может, хотя бы после этого он будет счастлив. По крайней мере, мне бы очень этого хотелось, — мечтательно выговаривает Тата.
— Офигеть, — это единственное, что ему удается произнести.
А она откидывается в кресле и увлеченно изучает в иллюминаторе ярко-синее небо и до смешного белые облака внизу. Он пытается придумать на все это достойный ответ, но мысли путаются, а женщина рядом кажется настолько притягательной и далекой, что перехватывает дыхание.
— Ты что же, всегда так делаешь?
— Как? — Она улыбается все так же искренне и наивно.
— Пудришь мозги мужикам, а потом их кидаешь? Это и есть твое главное развлечение?
Она укоризненно качает головой и, сознавая абсурдность этого разговора, Антон почему-то чувствует себя так, как будто только что сказал откровенную глупость, причем обидную.
— Неужели ты не понимаешь? Я никого не кидаю, нет! Я помогаю людям взглянуть на свою жизнь другими глазами. А если для этого приходится обвести их вокруг пальца, что ж… Подумай сам, не могу же я подойти к первому встречному и сказать: «Вы живете неправильно, от этого вам плохо, давайте по-другому!» Приходится каждый раз изобретать что-нибудь подходящее.
— Как же ты это делаешь?
— По-разному, — улыбается она, и Антон отчетливо понимает, что набор ее уловок может оказаться гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. — У некоторых я беру за это деньги, мне ведь тоже надо на что-то жить… У каждого свое дело в жизни, и мало кто может сказать, что приносит пользу другим.
— А ты, значит, можешь? — язвительно осведомляется Антон и снова получает от нее взгляд, полный осуждения, — так скажи, пожалуйста, у тебя-то что за дело в жизни?
Она очаровательно смущается и, поднимая на него глаза, слегка краснеет.
— Знаешь, это сложно назвать одним словом, я всегда теряюсь, когда меня об этом спрашивают…
— И все-таки?
— Я… помогаю людям, вдохновляю их, подсказываю… — Она внимательно оглядывается по сторонам, проверяя, не слушает ли кто-нибудь их разговор.
— Для меня это слишком туманно, уж извини.
— Видишь ли, мне сложно, потому что обычно я никому этого не рассказываю. Но сейчас у меня такое ощущение, что тебе нужно это услышать.
— Да что ты?!
— Да, — она еще раз оглядывается вокруг и быстро облизывает губы, — в общем, можно сказать, что я… муза.
— Что???
— Муза. Но это не совсем то, что обычно под этим понимают… Я помогаю людям найти себя, стать счастливыми… Понимаешь?
— Офигеть, — снова говорит Антон, понимая, что девица не просто со странностями — по ней определенно плачет психушка. — Сперла у мужика деньги и помогла?!
— Конечно.
— Ну и на что ты их потратила?
— Ааааа… На машину…
— Остановись! Ты что, идиотка?!
— Разве тебе не нравится?
— Жми на тормоз!
— Разве ты не говорил, что я нравлюсь тебе именно потому, что со мной всегда происходит что-то необычное? Может, для тебя это слишком обычно?
— Черт, ты что, издеваешься?!
— Нет, просто хочу поговорить. А то ведь ты в последнее время совсем со мной не разговариваешь…
Воздух влажный и теплый. На особенно низких участках, у самой земли он густыми хлопьями собирается в туман, и эти белесые пятна — единственное, что можно различить. Вокруг совершенно темно, и сквозь непроглядную влажную темноту она несется с выключенными фарами. Ее машинка маленькая, но очень шустрая, с люком на крыше и мощнейшими колонками внутри. Люк открыт, и ночной ветер неистово рвется в салон, поднимая волосы дыбом.
Мужчина рядом с ней с такой силой вцепился в сиденье, что у него сводит пальцы, все его тело дрожит. В темноте Тата, конечно же, этого не видит, но чувствует его ужас с глубочайшим, острейшим удовольствием. Неровная грунтовая дорога перед ней чуть белеет среди кромешной темноты. Ни звездочки, ни фонаря, ни светлячка.
— Остановись сейчас же!
Она улыбается и чуть сильнее давит на газ.
— Может, включим музыку? Что ты хотел бы сейчас послушать?
— Остановись! Ты же нас угробишь! Выпусти меня!!!
— Выпустить? Разве ты не говорил, что хочешь умереть со мной в один день?
— Ты идиотка! Ненормальная!
— Говорил или нет?
— Я говорил, что хочу жить с тобой, чокнутая ты женщина! Состариться рядом с тобой, а потом и умереть… От старости!!!
— Тогда почему ты уже две недели не хочешь меня видеть? Дожидаешься пенсии? И вообще, тебе не кажется, что умереть вместе гораздо проще, чем жить и состариться… А?
— Слушай, если ты хочешь выяснять отношения, остановись и поговорим! Твою мать! Что это было?!
— Не знаю… Может, кролик… Может, камень… Я не разглядела, а ты? Кстати, не советую тебе дергать за ручник, — задумчиво добавляет она, заметив его судорожное движение, — нас занесет, и тогда мы скорее всего перевернемся.
— Что тебе от меня нужно?!
— Ага! Если ты так ставишь вопрос, то я отвечу. Мне нужно узнать, ты спишь с кем-то еще? — В темноте она не может видеть выражения его лица, но голос его определенно меняется.
— Что это стучит?! Остановись! Давай поговорим спокойно!
— Можешь ответить одним словом: да или нет. Обещаю, что после этого сразу же остановлюсь. Только, пожалуйста, не ври. Иначе я за себя не отвечаю.
Последнюю фразу она говорит очень тихо и вкрадчиво. События последних двух недель вихрем проносятся у него в голове. Что она знает, о чем просто догадывается? Плохо, что способность соображать логически отказывает, если несешься неизвестно куда по ночной дороге, за рулем ненормальная баба, и не знаешь даже, что вокруг — поле или лес? Он больше не чувствует свои пальцы. Но чувствует, что, если не прекратить эту гонку прямо сейчас, она может кончиться очень плохо.
— Только одно слово: да или нет?
— Да!
В ту же секунду она так резко жмет на тормоз, что их обоих прижимает к передней панели.
— У тебя есть пять секунд. Выходи.
— Подожди, как ты…
— Один, два, три…
Он открывает дверь и выскакивает в кромешную тьму. Она включает фары и музыку, разворачивается и очень плавно жмет на газ. Ночной ветер закручивает ее светлые волосы в веселые кудряшки. Вдыхая умопомрачительный запах влажной листвы, она с удовольствием представляет, как оставленный ею мужчина дрожащими пальцами нажимает на кнопки мобильного и пытается объяснить, где же все-таки находится.
— Бедный мужик, — говорит Антон, чувствуя, как по спине пробегают ледяные мурашки, — черт знает где, среди ночи, в дождь…
— Дождя не было, — смеется Тата, — только туман и сыро, как в болоте.
— А куда ты его завезла?
— О, это секрет. Я знаю одно замечательное местечко… Хочешь как-нибудь туда прокатиться?
Она продолжает смеяться, а он борется с сильнейшим желанием совершенно серьезно ответить: «Да, хочу. Хочу с тобой куда угодно». Он молчит, силится смотреть в сторону, но не может оторвать глаз от ее тонкого лица — такого молодого и такого взрослого. Совершенно бестолковая, и явно не в себе. Она ненормальная! Нужно немедленно пересесть подальше. Но вместо этого он спрашивает:
— Ты что же, совсем ничего не боишься?
— А зачем?
— Что значит «зачем», вы ведь действительно могли разбиться!
— Могли, ну и что?
— Вы могли бы умереть.
— И что? Все мы когда-нибудь умрем, так какая разница, днем раньше или днем позже? Если твое время еще не пришло, ничего не случится. А если пришло, можно подавиться коньяком и задохнуться, так и не долетев до моря.
Антон резко опускает бутылку, которую поднес было к губам, чтобы сделать еще один глоток. Бред, конечно, но мало ли…
— Хочешь сказать, что этому ты тоже сделала доброе дело?! — Он заглядывает ей в лицо, пытаясь понять, что она чувствует.
— Конечно, — таинственно улыбается она, — как пить дать.
— Можно узнать, какое именно?
— Наглядно показала, что ему не хватает движения, страсти, риска. Он гнался за острыми ощущениями и менял женщин. Но это ничего не давало: женщины приходили и уходили, а жизнь-то оставалась скучной. Он потому и заинтересовался мной, что я поначалу его развлекала, но ведь недостаточно, чтобы тебе помогали другие. Каждый сам строит свою жизнь, а он не хотел. И как только я перестала придумывать для него приключения, он сбежал к другой…
— А почему же ты перестала, если ты такая добрая и всем помогаешь? Тебе, наверное, и самой надоело?
— Совсем нет. Видишь ли, я не могу сделать человека счастливым. Я могу только показать ему дорогу к счастью, а дальше все зависит от него самого. И потом, дорога, которую вижу я, не единственная, а просто одна из многих…
— Не слишком ли рискованный метод — в темноте, неизвестно где.
— Не-а… Я знаю, что ему понравилось. Просто он понял это чуть позже, вот тогда-то и позвонил мне опять.
— А что ты?
— Ничего. Он уже большой мальчик и вполне может придумывать для себя приключения сам. Так я ему и сказала.
— И больше он не звонил?
— Не знаю. Когда проект заканчивается, я выбрасываю телефон и покупаю новый, — и она лукаво улыбается одними глазами, — конечно, было проще выбросить сим-карту, но мне кажется, это символично: новое дело, новый телефон… Ты так не думаешь?
И, не обращая внимания на его нечленораздельное мычание, она добавляет:
— А еще знаешь что? Очень хочется есть.
И в ту же секунду, как она высказывает свое желание вслух, в проходе появляется стюардесса с тележкой, уставленной пластиковыми контейнерами с едой.
— Офигеть, — в очередной раз говорит Антон, причем это относится в первую очередь к тому, что она называет свои авантюры «проектами».
— Скажи, пожалуйста, что ты хотела бы съесть на ужин? — Он вытирает руки о тряпку, уже и без того перепачканную краской.
— Не зна-аааю, — медленно говорит она и зевает.
— Что тебе приготовить?
— Ничего не нааа-ааадо… Я поем где-нибудь на улице… Ты рисуй, рисуй. — И она зевает опять.
Она живет здесь полгода. Он старше ее ровно на двадцать пять лет, и в последнее время она зевает постоянно — вне зависимости от того, сколько проспала ночью и сколько потом продремала днем. Ей всегда хочется спать и никогда не тянет просыпаться. Вот и сегодня она целый день лежит на диване с книжкой, то проваливаясь в сон, то пытаясь читать.
Когда-то она могла часами сидеть у него за спиной, наблюдая за тем, как расплывчатые пятна превращаются в узнаваемые силуэты, а затем — во вполне реалистичных людей, предметы и пейзажи. Как он это делает? Загадка. Сама она способна нарисовать только кривую елочку и домик с трубой, так как же у него получаются все эти удивительные образы? Беда в том, что через несколько недель образы перестают быть удивительными: он рисует только ее саму, белокурую женщину Тату. Он рисует ее маслом, акварелью и даже разноцветными мелками. На фоне цветов, сидящей в кресле, гуляющей в парке, расплывчатой, как на полотнах импрессионистов. Он рисует ее в виде женщины со звездами в волосах, в виде русалки с мокрым рыбьим хвостом.
— Ты не мог бы нарисовать что-нибудь еще?
— Конечно, мог бы.
И он рисует ее в виде безумной Офелии с пунцовыми цветами в волосах. Кажется, как раз после Офелии с ней впервые случился затяжной приступ зевоты, с которым она ничего не могла и поделать, хоть убейте.
Она смотрит в его озабоченные глаза, которые, похоже, готовы прожечь дырку у нее в животе и пролезть в печенку. Его рот приоткрыт, а сам он весь превратился в слух. С ума сойти, до чего же он сейчас похож на перепуганного младенца!
— Татуля, ты будешь есть на улице? Ты что, уходишь? — Он швыряет на пол тряпку, которой оттирал краску с ладоней, и встает напротив нее, скрестив руки на груди. — Положи книжку! Перестань читать, я с тобой разговариваю.
— Я тоже с тобой разговариваю. У тебя борода в краске. В зеленой.
Он выходит в ванную, намыливает лицо, растирает щеки, лоб, подбородок, при этом мыло попадает в глаза и они становятся красными. Он возвращается к Тате.
— Так нормально?
— Ага, — отзывается она, на секунду подняв глаза и опять погружаясь в книгу.
— Может, теперь ты перестанешь читать? Может, теперь тебя даже можно поцеловать? — Он делает шаг к ней.
— Не-ааааа, — протягивает она, по-прежнему глядя в книгу.
— Почему же? — ледяным тоном говорит он, и становится понятно, что он сдерживается из последних сил. — Борода ведь как будто чистая?
— Теперь она мокрая, — заявляет Тата, захлопывает книгу и резко поднимается с кровати, — я пошла. Мы уже с девочками договорились.
— С девочками?! — Теперь уже становится понятно, что сдерживаться он больше не намерен. — Да ты в жизни никуда не ходила ни с какими девочками!
Она тихо проходит мимо него, садится на стульчик в прихожей и начинает завязывать кроссовки. Он в два прыжка оказывается рядом. Его кулаки сжаты, а немолодое, покрытое морщинами лицо искажается, и сложно сказать, чего в нем больше — гнева или страдания. Впрочем, она на него не смотрит. Она сосредоточенно завязывает шнурки. Если бы она все-таки подняла на него глаза, то увидела бы, что в первые секунды он близок к тому, чтобы броситься на нее с кулаками. Он невысок, но крепок и подтянут, а главное — он готов на все, лишь бы она не могла не замечать его и дальше. Но все-таки он берет себя в руки и достаточно спокойно произносит:
— Я думал, мы поужинаем вместе и потом… ты бы посмотрела, что я сегодня сделал…
— Слушай, я и так знаю, что ты сегодня сделал! Ты меня нарисовал! В миллион сто двадцать пятый раз! — говорит она, сжимая в руках ключи и глядя в сторону двери.
— Зачем ты так?!
— Почему у меня такое ощущение, что я пытаюсь летать, а ты хватаешь меня за ноги и тянешь вниз?
— Я не знаю, — совершенно искренне отвечает он.
После чего она открывает дверь и выходит. А он в сердцах лупит ногой в стену, и на дорогом светлом покрытии остается четкий след не очень чистой подошвы. В ванной он сует седеющую голову под ледяную воду, а потом идет в кухню, чтобы все-таки пожарить баклажаны — с сыром и специями, так, как ей нравится больше всего. А она выходит из подъезда, замахивается, чтобы швырнуть ключи в мусорный ящик, но в последний момент не разжимает пальцы. Как-нибудь она еще обязательно вернется за вещами. Она кладет ключи в карман, но без сожаления швыряет в мусор свой телефон и быстро шагает прочь. Она наконец-то с облегчением вздыхает, в первый раз за последние полгода, ей-богу. При этом тополиный пух забивается ей в ноздри и заставляет чихать.
Но если уж совсем начистоту, Тата просто не знает о баклажанах со специями. Если бы она о них знала, то наверняка задержалась бы. Хотя бы на несколько минут.
Антон наблюдает за тем, как пластмассовым ножом она разрезает пополам булочку, намазывает маслом, кладет сверху сыр и с аппетитом жует. Потом она ест салат и горячее. Потом намазывает горчицей кусочек черного хлеба и тоже отправляет в рот. Потом запивает маленькое пирожное соком. Хрустит соленым печеньицем. Внимательно оглядывает опустевший пластиковый подносик и с грустью отставляет его в сторону.
Раньше Антону не приходилось встречать женщин, которые с таким удовольствием поглощали бы самолетную еду, причем в буквальном смысле до крошки: потому что, отставив подносик, она облизывает палец и подбирает со столика мак, осыпавшийся с соленого печенья.
— Может, ты хочешь съесть мою булочку? — неуверенно предлагает Антон. Поскольку ничего подобного ему еще не встречалось, он сомневается: не покажется ли это невежливым — предложить маленькой хрупкой женщине часть своего самолетного обеда? Вдруг она на это обидится?
— Булочку? — Она моментально отвлекается от созерцания облаков в иллюминаторе, — конечно, хочу. А масло у тебя осталось?
И она снова разрезает булочку пополам и намазывает маслом, хрустит солеными печеньицами с сыром и запивает пирожное коньяком. При этом совершенно очевидно, что она не отказалась бы и от зеленого салата с горячим, но, к сожалению, это Антон уже успел съесть сам.
— Так что это был за персонаж? — спрашивает Антон, когда подносики убраны, а столики сложены. — Тот, с баклажанами?
— Гениальный художник, — улыбается она. — Серьезно, очень талантливый и даже, можно сказать, известный.
— И ему тоже нужна была муза?
— О да, — отвечает Тата и с удовольствием потягивается в кресле, — какая жалость, что в самолетах не разрешают курить!
— А зачем?
— Как зачем? Ведь это же приятно… Хороший табак, знаешь, — это удивительная вещь, способная…
— Да подожди ты со своим табаком, — не очень вежливо прерывает ее Антон, — зачем муза художнику, если он и без того талантлив и даже известен?
— Чтобы он ненароком не превратился в памятник самому себе. А от этого очень хорошо помогает разбитое сердце… Если бы только он больше любил и меньше требовал…
— И что, помогло?
— Еще как! У него четыре выставки было в прошлом году. Я была на всех четырех, и на последней он сказал мне «спасибо». Знаешь, когда твоя любовь уходит от тебя сквозь пальцы, это очень больно, но только поначалу. А потом ты понимаешь, что терять уже нечего, и становится так легко, что хочется летать. А летать — это очень приятно, даже мне…
— В смысле, в самолете?
— В смысле, ты когда-нибудь был влюблен?
Он молчит. В тех книжках, что он читал, и даже в тех, что сам переводил, не было написано, как отвечать на подобный вопрос женщине, которая за какой-то час опутала тебя коконом из тончайших волокон.
— Я не знаю, — наконец как будто бы с сомнением говорит он. Но это только от того, что ему почему-то стыдно признаться: нет, не был. Я никого не любил. Ни по-настоящему, ни понарошку. Я даже начал думать, что мне вообще не дано полюбить. Наверное, стоило бы так и сказать. И добавить: то, что я чувствую сейчас, рядом с тобой, больше всего похоже на то, что я слышал о любви. Помоги мне, потому что я не знаю, как быть. Ты сбиваешь меня с ног, ты лишаешь меня возможности мыслить логически. Ты как будто существо с другой планеты, ты говоришь слова, в которые невозможно поверить, и тем не менее я ни секунды не сомневаюсь в том, что все это — правда. Я прочитал множество книг о любви — у меня дома они стоят в отдельном шкафу за прозрачным стеклом. Но любая из них сейчас, с тобой кажется мне бесполезной. И самое главное — я чувствую, что ты, невесомое, воздушное перышко, которое нигде не задерживается надолго, ты могла бы быть счастлива со мной.
Но все эти прекрасные слова, которые легко мог бы произнести любой из его приятелей, не идут у него с языка. Может быть, потому, что для любого из его приятелей это были бы просто слова? Он не знает. И он молчит.
А она одаривает его взглядом, исполненным глубочайшего сожаления. Действительно, при чем тут самолеты?
Я не знаю, перышко. Не знаю, каким должен быть мужчина, чтобы тебе не хотелось играть с ним в игры. Да и бывают ли такие муж чины? Видела ли ты хоть одного, который показался тебе достаточно сильным? Невесомое, легкое перышко, не потому ли ты нигде не задерживаешься надолго, что ни один из твоих любовников не достоин даже тонкого пальца на твоей нежной руке? Антон глубоко вздыхает, пытаясь прекратить этот разговор с самим собой, а вслух произносит:
— Расскажи мне еще что-нибудь.
— Пожалуйста, дорогая, ты не могла бы сегодня следить за алкоголем? — Он завязывает галстук перед зеркалом. Лицо озабоченное.
— Следить, чтобы никто ничего не выпил?
— Нет, любимая, следи, чтобы ты не выпила лишнего. — Узел галстука получился кривым, и приходится начинать всю процедуру заново. Лицо уже довольно раздраженное и начинает краснеть.
— Лишнего? Так не заказывай лишнего, и я его не выпью.
— Послушай, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Встреча действительно важная, и ни в коем случае нельзя напиваться. Не ставь меня в дурацкое положение.
— Ах, вот в чем дело! — обрадованно восклицает она, как будто до сих пор не догадывалась, что именно его беспокоит. — Ну так я могу просто не пойти…
Плавно изогнувшись, она стягивает через голову длинное черное платье на тонких бретельках. Она замирает среди комнаты в кружевном белье и чулках, и он бросает на нее такой выразительный взгляд, что сначала даже кажется, он перестанет завязывать галстук. Но, оглядев ее с ног до головы, он все-таки продолжает бороться с узлом.
— Ты не можешь не пойти, все будут с женами.
— Ну так я-то тебе, слава богу, не жена, — она улыбается и заваливается на кровать, закинув одну ногу в тонком чулке на другую. При этом ее длинные светлые волосы, над укладкой которых полтора часа бился парикмахер, разлетаются по плечам в совершеннейшем беспорядке. И глупо было бы отрицать, что так Тата выглядит гораздо лучше.
— Прекрати, пожалуйста. Одевайся.
— Не хочу. Я, может быть, наоборот, хочу раздеваться…
— Тебе обязательно выводить меня из себя перед важной встречей?!
— Ты сам выходишь из себя, исключительно по собственной инициативе.
Галстук опять завязан криво, и в сердцах он швыряет его на пол. Она лежит на кровати, покачивая тонкой ногой, и смеется. Их глаза встречаются. Ее — ярко-синие, прозрачные, насмешливые; его — темно-карие, почти черные, раздраженные. И тогда он бросается на нее, как дикий зверь, срывая с себя одежду и нимало не заботясь о том, что почувствует Тата. Она закрывает глаза и изо всех сил сжимает ладони в кулаки.
После выясняется, что его пиджак безнадежно помят. Он надевает брюки, застегивает рубашку. Он больше не смотрит в сторону Таты, которая по-прежнему лежит на кровати, покачивая ногой, вот только глаза ее становятся темными и мрачными.
— Погладь пиджак, пока я покурю. И быстрее, времени совсем нет, — бросает он и, так и не взглянув на нее, выходит в коридор, оттуда в кухню и потом на балкон.
Еще несколько секунд Тата продолжает лежать. Потом поднимается, подходит к шкафу, быстро надевает джинсы, свитер и куртку. Направляется к двери, но на полдороги возвращается. На полу посередине комнаты лежит очень дорогой и безнадежно помятый пиджак. Она расстегивает джинсы, садится на корточки и писает на пиджак, стараясь попасть на правый карман, где — она точно знает, лежит телефон. После чего она одевается и очень быстро выходит за дверь.
Что за глупость, какая типично мужская самоуверенность — разрешить женщине, с которой ты спишь, пользоваться твоим банковским счетом. Если повезет, она успеет опустошить его еще до того, как обладатель помятого пиджака закончит свою действительно важную встречу.
Выйдя на улицу, она слышит нечленораздельные проклятия, которые он посылает ей с балкона. Она машет ему рукой и быстро идет к машине. Этот мир принадлежит ей. Тата с удовольствием представляет, как он нервно переодевается и мчится на свою встречу в дорогом ресторане. Она очень надеется, что телефон у него не работает, а значит, предупредить об опоздании или даже отменить ужин не удастся: номера-то наверняка записаны в память мобильного.
Тихонько напевая, Тата летит в своей маленькой шустрой машинке по центру Москвы. У одного из домов она останавливается. Выходит из машины и бросает в мусорный бак свой дорогой красный телефон.
— Ты просто ненормальная!
Антон хохочет, запрокинув голову. Когда он смеется, то похож на ребенка — таким лучистым и радостным становится его лицо.
Она распускает волосы и улыбается.
— Почему это? Я гораздо нормальнее многих.
— Брось, ты написала на пиджак! По-твоему, нормальный человек может такое сделать?!
— Я делаю то, что хочу. Что может быть нормальней и естественней?
Он потирает пальцем переносицу. Действительно, что можно ответить на такое?
— Ну а в чем же практический смысл этого, с позволения сказать, проекта? — сурово вопрошает Антон.
— Смысл огромный! Этот мужчина очень богат и очень силен. А когда у тебя есть деньги и сила, ты начинаешь думать, будто можешь справиться с кем угодно. Но это ведь не так! Есть и более тонкие методы воздействия…
— Например, написать на пиджак?
— Ага. Написать на пиджак и на телефон, и за несколько секунд сделать тебя совершенно беспомощным. После такого умному человеку приходит в голову мысль о том, что на жизнь можно смотреть совершенно иначе. А он, как ни крути, очень умный человек.
— Неужели после этого он не пытался тебя найти?
— Конечно, пытался, — пожимает плечами Тата. — Но я ведь тоже не дурочка и в тот раз спряталась даже лучше, чем обычно. Через два месяца я послала ему открытку с извинениями. На ней были нарисованы два очень смешных жирафа, а под ними — маленькая лужица. После этого он перестал сердиться. Кстати, на днях я узнала, что на следующих выборах он баллотируется в президенты.
— Н-дааааааааа, — невесело мямлит Антон, — тебе бы поставить все это на коммерческие рельсы, и ты сама могла бы через пару лет нежиться на собственной вилле в Ницце.
— На коммерческие не получится, — тихо отвечает она. — Я помогаю только тем, кому хочу. И только тем, кому это действительно нужно.
— Только мужикам?
— Да, — и ее щеки опять немного краснеют, — с мужчинами у меня как-то лучше получается… Хотя два раза я пробовала и с женщинами, но там все значительно сложнее.
Антон некоторое время раздумывает над ее словами.
— Слушай, — наконец говорит он, — неужели все эти мужики, которых ты очаровываешь и бросаешь, тебе совершенно безразличны?
Ее ресницы взлетают вверх очень быстро, а лицо становится растерянным. Она проводит рукой по волосам и отворачивается к иллюминатору, облака за которым почти исчезают, и видно, что где-то внизу проплывает очень синее море.
— Теперь твоя очередь, — говорит она, глядя в сторону, и ее голос кажется еще более низким и глубоким, чем обычно, — расскажи мне какую-нибудь свою историю.
А чего там? Пан или пропал. Нет смысла врать. Сказать все как есть и посмотреть, что получится.
— Мне нечего рассказывать.
Она с интересом поворачивается к нему.
— Что, совсем никого?
— Совсем. Никого, о ком стоило бы вспоминать.
— Почему-то я так и подумала… Ты похож на человека из космоса.
— При чем тут космос?
— Вокруг тебя космос — пустота, в которую ты никого не пускаешь.
Он чувствует, что краснеет. Почему она решила, что может понять, на кого он похож и что его окружает?!
— Чушь! — говорит он, отмечая про себя, что начинает сердиться. — Я бы очень рад кого-нибудь впустить, но рядом нет никого стоящего!
— Да что ты? — Она произносит это медленно и очень язвительно. — Ну-ка глотни коньячку и вспомни, когда последний раз тебе кто-нибудь нравился.
— Женщина?
— Ну, это уж я не знаю! Мужчины, женщины, дети, — это ты мне расскажи. Хотя бы кто-нибудь, кто тебе запомнился.
Она поднимает ступни на сиденье и кладет подбородок на колени. И в этой ее позе столько хрупкости, что он нутром ощущает: надави на нее чуть сильнее, чем нужно, она сломается и улетит. Только вот он ни за что не решится на нее давить.
— Так что же? — Она обхватывает колени руками и смотрит прямо на него. И вот тогда-то он понимает, что вся ее легкость и уязвимость обманчива. Когда Тата сидит вот так, обхватив руками колени, ее невозможно ни сломать, ни сдвинуть с места, если она того не пожелает. Невесомое, легкое перышко, которое летит только туда, куда само пожелает. Такое странное и такое притягательное.
Пожалуйста, помоги мне. Я знаю все на свете, у меня дома в стеклянных шкафах расставлено несколько тысяч книг, и я прочитал их все, а некоторые сам перевел. Но все они — просто безжизненные тяжелые слова по сравнению с тобой. Всех женщин, которые мне нравились, можно пересчитать по пальцам одной руки, и никто из них не сравнится с твоим мизинцем. Все это вихрем проносится у него в голове одновременно с очень яркой картинкой: запрокинув голову, Тата хохочет над этой напыщенной болтовней. Но ведь надо же назвать хоть кого-то?
— Вообще-то в последний раз это было совсем недавно… — говорит он. — Но ничего особенного — она просто была симпатичной.
— Кто?
— Женщина, которая ехала вместе со мной в лифте.
— Какая она?
— Она… мягкая, — отвечает Антон, с удивлением осознавая, что их разговор превратился в форменный допрос, а он даже не успел заметить, как это случилось. — Очень была красивая, но вроде бы чем-то сильно расстроена…
— И что ты сделал?
— Я спросил, на какой ей этаж, и нажал на кнопку, вот что я сделал.
— И все?
— Все.
— Понятно, — заявляет она, подводя итог и давая понять, что итог этот совсем не утешительный, — значит, не подпустил ее даже близко к своей пустоте. А ведь у тебя может не быть второго шанса!
— Да у меня и первого-то не было!
— Кто знает. — Она задумчиво смотрит в окно. — А чем ты вообще занимаешься?
— Я переводчик, — степенно произносит он, и неторопливая основательность этого слова, как всегда, действует на него успокаивающе. — Да, пусть у меня в жизни случается не так много приключений, но после меня останутся те книги, которые я перевел. А когда есть время, я читаю…
— Тогда уж лучше писал бы сам, — только и говорит Тата, встряхнув головой, и в первый момент он теряется, но потом возмущенно возражает:
— Думаешь, это так просто — взять и писать самому?! Как будто для этого не нужно сначала понять нечто очень важное и только потом уже рассказывать это остальным…
— Мне кажется, что тебе самому нужна муза. — Она говорит это совершенно беспристрастным, профессиональным тоном, как врач сказал бы, что вам не помешает делать зарядку по утрам и вообще больше двигаться и меньше есть.
— Да? — ледяным тоном отзывается Антон. — И что же ты будешь делать? Станешь спать со мной, а потом бросишь? Чтобы разбитое сердце подсказало мне пару тем для романа?
— Какой смысл спать с тобой, если ты никого не пускаешь в свой космос? — устало спрашивает она, отворачивается к окну и продолжает, глядя в сторону: — Неужели ты не понимаешь, что все намного сложнее? Но если тебе этого очень не хватает, а я вижу, что так оно и есть, то могу и спать. Мне это несложно.
— Несложно?! Да ты что, издеваешься надо мной?! — орет Антон, и женщина, сидящая по ту сторону прохода, испуганно вздрагивает, а пассажиры с передних сидений недовольно оборачиваются.
— Я не издеваюсь. Я просто хочу помочь, — еле слышно отвечает она.
— Да? И что же ты можешь мне предложить? Что ты хочешь изменить в моей жизни?
— Вопрос в том, что ты хочешь изменить. Я могу помочь тебе, но понять, что тебе нужно, и принять решение ты должен сам. Никто это не сможет сделать за тебя. Я думаю, чтобы писать книги, надо жить своей жизнью, а у тебя-то ее как раз и нет.
— Да что ты?
— Ага.
Она опять произносит это свое «ага» совершенно бесстрастным голосом. Как будто можно вот так, бездумно выносить приговор незнакомому человеку. Антон чувствует, что внутри у него закипает возмущение — совершенно сумасшедшая девица! Может, она сбежала из психушки? Может, в Москве ее давно разыскивают, чтобы вернуть в палату? И в то же время где-то в глубине души он понимает, что она права, что он действительно живет в космосе, и именно поэтому он так возмущен. Пожалуйста, помоги мне… Не знаю почему, но я чувствую, что ты одна могла бы заполнить этот космос, протяни мне руку, и я никогда больше не отпущу тебя. Пожалуйста, помоги мне, потому что сам я никогда не решусь…
Он молчит. Он никогда не сможет произнести этого вслух. Ее легкая ладонь ложится ему на локоть, и он опять вздрагивает.
— Не торопись, подумай. Ведь если ты согласишься, твоя жизнь изменится навсегда. И я не знаю, легко ли тебе будет справиться со всем этим…
— А ты всегда предупреждаешь человека, прежде чем начать свой «проект»? — ехидно осведомляется Антон.
— Нет, очень редко. На самом деле, это всего лишь во второй раз.
— И чем обязан такой честью?
— Только себе самому. Мне не хочется делать тебе слишком больно. Дело в том, что… Ты мне понравился, — просто говорит она.
— Вот спасибо, — отвечает Антон, и, хотя он пытается, чтобы эти слова прозвучали как можно ироничнее, его голос предательски дрожит. — Я подумаю.
— Подумай. Только не очень долго. Кто знает, что случится с нами в следующую минуту…
И как только своим бархатным голосом Тата выговаривает слово «минута», самолет как будто проваливается в бездонную яму. Он очень резко идет вниз, так что пассажиров встряхивает в креслах. Может, более внимательные заметили что-то странное и раньше, но для Антона это произошло именно так: резкий прыжок в яму. И тут же все вокруг перестают разговаривать, а потом тихое жужжание салона наполняется нервными возгласами. Самолет как будто выравнивается, но в следующее мгновение проваливается снова. И тогда тот факт, что, в сущности, у них под ногами километры прозрачного воздуха, становится до ужаса очевидным. Табло «Пристегните ремни» загорается ярко-красным. И на фоне шума и всеобщих резких движений очень странно звучит бесстрастное сообщение по громкой связи.
— Внимание, с вами говорит командир корабля. Мы вошли в зону повышенной турбулентности.
— Я много раз попадала в зону турбулентности, но никогда не было ничего подобного, — громко говорит женщина по ту сторону прохода. Еще несколько минут назад она смотрела на них осуждающе, но сейчас ее взгляд — это сплошная мольба. — Как вы думаете, мы упадем?
— Может быть, — очень спокойно отвечает Тата, и ее глаза при этом безо всякого смущения изучают Антона.
Он представляет, что через много лет мог бы рассказывать детям о том, как в падающем самолете отвлекал их белокурую маму разговорами, а потом, когда они все-таки приземлились, она уже не представляла, как может дальше жить без него. Ее дочка могла бы быть такой же тонкой и нежной, как сама Тата, с очень светлыми, почти прозрачными волосами, собранными в высокий хвост. И она бы снисходительно улыбалась, в тысячный раз слушая, как отец разглагольствует о «том самом самолете», и это было бы и смешно, и обидно сразу.
Антон глубоко вздыхает. На самом деле все не так. Все наоборот. Его бестолковая, правильная, интеллектуальная жизнь проносится перед ним за считанные секунды. Его книжки, которые он аккуратно расставил на полках, и люди, которым он разрешил пройти мимо, не подпустив их близко. И все те правила, который он придумал для себя сам, а еще те, которые придумали другие, а он, не сомневаясь, принял. Неужели можно вот так пустить под откос всю свою жизнь, почти не сомневаясь, что в конце его ждет… Кстати, что его ждет в конце? «В этом мире можно все», — снова и снова шепчет бархатный голос у него в голове. Нет ничего невозможного. Ничего невозможного нет. И нельзя взять то, что тебе не принадлежит… «Спорим на что угодно, что ты еще никогда не напивался в самолете» и потом это «Можно все»… Впрочем, какой в этом смысл, самолет все равно падает! Он чувствует, как его тело охватывает дурацкая нервная дрожь, и с удивлением замечает, что лицо Таты остается совершенно спокойным. И в довершение всего она сама начинает отвлекать его разговорами.
— Ну ладно, — говорит она, — пока мы тут падаем, я тебе расскажу еще одну историю — о том, кто не был мне безразличен.
Она садится к нему на колени и кладет голову на плечо. Никогда в жизни она не чувствовала такого покоя, такого умопомрачительного счастья, как с ним — сидя у него на коленях и запустив пальцы в его короткие жесткие волосы. Она держит в руках его голову, дотрагивается до лица, прорисовывая тонкими пальцами его каждую черточку, каждую еле заметную морщинку.
— Знаешь, — тихо говорит она, касаясь его уха губами и вдыхая запах его волос, — знаешь, я вчера ждала тебя целый вечер. Я лежала вот здесь, вот на этой кровати, и представляла, как дотронусь до тебя, когда ты придешь. Как я раздену тебя — очень медленно, и как ты забудешь обо всем на свете…
— Я не смог, — так же тихо отвечает он, и звук его голоса окутывает ее, вызывая легкую дрожь.
— Ты мог бы позвонить. Я волновалась…
— У меня был аврал на работе, я не мог даже позвонить! — теперь он говорит значительно громче, и она встает с его коленей и садится рядом.
— Правда?
— Правда! Я весь вечер бегал! Разумеется, мне тоже хотелось тебя увидеть, но больные не должны страдать из-за моих прихотей. Ты же никогда не работала в больнице, ты ведь вообще нигде не работала, ты не знаешь, что это такое! Врач не может просто так взять и уйти, даже если рабочий день закончился!
— А утром?
— Утром я спал! Я ведь не спал всю ночь, понимаешь?! А днем опять бегал! Но зато теперь я здесь, так что, может быть, мы уже прекратим все это?
Она встает и подходит к окну — там снаружи тонкий изогнутый месяц просвечивает сквозь белесые зимние облака. Она делает несколько глубоких вздохов и проводит пальцем по стеклу, оставляя на нем тонкую дорожку.
— Если ты хочешь, можешь уйти прямо сейчас.
— Я не хочу уходить, — раздраженно отвечает он, — что за глупости? Если бы я не хотел тебя видеть, то просто не пришел бы, неужели не понятно?!
И тогда она подходит к нему и проводит рукой по его светлым волосам. Откуда он свалился на ее голову, этот доктор, этот вечно занятой мужчина, которого она постоянно с кем-то делит? Почему все другие приходили и уходили, по-настоящему так и не задев ее сердца, а этот врос в него и пустил корни? И она — невесомое, легкое перышко, рядом с ним ощущает такую тяжесть, что не вырвешься, не улетишь?
Она раздевает его очень медленно, и он, разумеется, забывает обо всем на свете. Потом Тата неподвижно лежит рядом с ним.
Пожалуйста, не засыпай. Пожалуйста, не отпускай меня. Держи меня крепче, не разрешай мне сомневаться. Не позволяй мне даже думать о том, куда и к кому ты уходишь. Будь со мной хотя бы сейчас, хотя бы несколько часов, позволь мне просто быть рядом, дышать с тобой одним воздухом, только не засыпай… Только держи меня… Я могу быть для тебя чем угодно — и водой, и воздухом, и сушей, только держи меня крепче, потому что иначе ветер поднимет меня и унесет, и тогда будет бесполезно тянуть меня за ноги…
Тихо лежа на боку, Тата наблюдает за тем, как он без единого слова проваливается в сон. Его дыхание становится глубоким и ровным. Она дотрагивается до его лица, но он не просыпается. Она подходит к окну и смотрит на изогнутый месяц среди белесых облаков и тусклых звездочек. Она давно наблюдает за его превращениями в идеально ровный диск и обратно. Ей нравится каждую ночь видеть его не таким, как вчера. Только, пожалуйста, не засыпай…
Мужчина, который ей не безразличен, глубоко вздыхает во сне и слегка приоткрывает рот. Тогда она подходит к кровати и достает из тумбочки железную пилку для ногтей. Молниеносным, почти незаметным движением она вскидывает руку вверх и всаживает острый конец ему в руку чуть выше локтя — туда, где еле видна в темноте маленькая круглая родинка. Его тело вздрагивает, а глаза удивленно раскрываются. Она наклоняется над ним и, едва касаясь губами его уха, произносит:
— Извини. Я не могу смотреть, как ты убиваешь мою любовь. Я знаю, что тебе сейчас больно. А ты знай, что мне гораздо больнее.
Она одевается и выходит на улицу. Изогнутый месяц все так же хорош и изящен, а прохладный ветер окутывает ее пылающее лицо. В первый раз в жизни она решает пока не выкидывать телефон — оставить его еще на сутки. Она прячет мобильный в карман джинсов, но следующие 24 часа он не издает ни звука.
— Я надеюсь, это шутка? — спрашивает Антон, стараясь, чтобы в вопросе прозвучала хоть капля иронии.
— А разве это похоже на шутку? — медленно говорит Тата, и низкий звук ее голоса кажется ему мрачным и зловещим.
— Нет, не похоже, я не точно выразился. Я имел в виду другое… Черт, ты что, на самом деле его убила?
— Нет, конечно. Какой-нибудь бестолковый идиот и мог бы умереть от пустячной раны в руке, но он — нет. Он же доктор. И я специально воткнула пилку в левую руку, чтобы правой ему было удобнее накладывать повязку. Никогда не думала, что у человека внутри столько крови. Бррр…
И хотя эти слова в устах хрупкой белокурой женщины кажутся совершенно абсурдными, Антон понимает, что она могла это сделать. И ее тонкая холеная рука не дрогнула бы ни на секунду. Невесомое, легкое перышко, которое летит по ветру только туда, куда само пожелает.
— Ты что же, ранила его у себя дома, и после этого тебя не искала милиция? И преспокойно летишь на море?!
— Я не говорила, что это было у меня дома, — со смешком отвечает она, и Антон явственно ощущает, как мороз пробегает у него по коже, — мы встречались только в квартире, которую он для нас снимал. Так старался, чтобы никто меня не увидел, чтобы никто ничего не узнал… Такой предусмотрительный… А насчет «преспокойно» ты не прав — этим проектом я не очень довольна.
— То есть довольна, но не очень?
— Не серди меня, пожалуйста. Конечно, я помогла ему, но вот сама оказалась не на высоте.
— Да что ты? И как же ты помогла ему?
— Он доктор, а медикам часто кажется, что человек — это просто набор органов. Руки, ноги, сердце, грудь… Они думают, если руки и ноги целы, то и человек в порядке. А ведь это не так. Главное ведь происходит в душе… Я показала доктору, что душевные раны иногда приводят к физическим, и ничуть не менее болезненны. Я просто не могла смотреть, как он убивает мою любовь, понимаешь?
— Понимаю, — глупо соглашается Антон, хотя он уже очень давно перестал понимать в ней хоть что-нибудь, — а давно это было?
— В прошлый понедельник, — просто отвечает она.
— Так, может, твой доктор так и умер?!
— Это вряд ли. Я бы почувствовала. Но по моим ощущениям, у него все в порядке.
И вот тут Антон начинает кашлять, потому что в горле пересохло. Коньяк кончился, и откровенно говоря, слегка тошнит. Ну и что прикажете с ней делать? Сколько детективов о сумасшедших убийцах он перевел? Пятнадцать? Восемнадцать? В них были убийцы-мужчины и убийцы-женщины, но ни одной такой, глядя в глаза которой можно было бы утонуть и взлететь одновременно. Ни одной такой, которая манила бы и пугала так, как эта.
Я так боюсь тебя и так хочу подпустить тебя ближе. Пожалуйста, помоги мне. Наверное, ты права, и вокруг меня космос, но как мне узнать, что ты думаешь на самом деле? Ты — невесомое, воздушное перышко, может быть, ты специально дурачишь меня? Не ты ли говорила, что любишь обводить людей вокруг пальца? А обмануть меня так просто… Антон протягивает руку, чтобы дотронуться до ее светлых, почти прозрачных волос, но его отвлекает очень резкий щелчок где-то внизу.
— Не бойся, — тихо говорит она, — это шасси. Мы садимся.
И тогда Антон понимает, что сопротивляться больше нет смысла. Зачем? Он ничего не теряет. Она летит только туда, куда хочет. Рано или поздно любое перышко куда-нибудь прилетит, так почему бы не к нему? Его жизнь, если уж начистоту, давно лишена всякого смысла, кроме лингвистического. Дотрагиваясь до ее колена в потертых джинсах, он сдается на милость победителя.
— Если я соглашусь, чтобы ты стала моей музой, ты останешься со мной?
— Я останусь ровно настолько, насколько это будет тебе нужно, милый, — улыбается она.
— Я никогда не буду тянуть тебя за ноги. И если ты меня полюбишь, то никогда не увидишь, как умирает твоя любовь. Веришь?
— Да, — отвечает она, — но скоро ты поймешь, что это совсем не главное.
Так просто. Всего два вопроса и два ответа. Стоило для этого читать столько книг и аккуратно расставлять их по полкам в шкафах со стеклянными дверцами? Чтобы вдруг пришла эта сумасшедшая девица, назвала себя музой и перевернула все его представления о том, что хорошо и что плохо? Она ответила «да», и остальное сейчас неважно. Вдох и выдох. Это несложно. Она сама целует его, а потом говорит:
— Напиши мне свой телефон и название гостиницы, я найду тебя.
Как только самолет останавливается на посадочной полосе, она быстро бежит по проходу, игнорируя возражения стюардесс, и первой спускается по трапу. Антон, конечно же, дожидается разрешения подняться с места и расстегнуть ремень безопасности. Выйдя из самолета, он видит, как тонкая фигурка в белой футболке мелькает далеко впереди — у паспортного контроля, потом на секунду появляется за стеклом у таможенной зоны и бесследно растворяется в толпе. Антон протягивает свой паспорт пограничнику, понимая, что даже не знает ее фамилии и что скорее всего Тата и не подумает его искать.
В первый же вечер он кидается с головой в холодные осенние волны, понимая, что покоя ему не будет. Ну что за придурок?! Наговорить какой-то ерунды совершенно незнакомой девице, еще в придачу и ненормальной? Сказать, что будет ждать ее и не станет держать за ноги! Не спросить у нее ни адреса, ни телефона, ни даже полного имени! Позволить себе лишиться того драгоценного покоя, который он обрел ценой стольких усилий. И теперь целых две недели, вместо того чтобы отдохнуть и отвлечься, он будет сидеть на песке и ждать ее появления. Весь отдых насмарку. Ночью он ворочается с боку на бок и, несмотря на усталость, не может заснуть. Ближе к рассвету история в самолете даже начинает казаться ему смешной. И он проваливается в тяжелый, пасмурный сон, говоря себе, что, если бы у него сейчас было хоть немного сил посмеяться над собственной глупостью, он бы непременно это сделал. Непременно.
На следующий день, в понедельник, он моется, бреется и одевается гораздо тщательнее, чем обычно. Он завтракает в отеле и целый день проводит с книгой на шезлонге у бассейна, уговаривая себя, что делает это совсем не для того, чтобы его было легче найти. Просто он не хочет лезть в холодное море — он хочет в теплый бассейн. Но книга кажется совершенно бессмысленной, а сюжет — бессвязным. Единственное, что сейчас способно привлечь его внимание, — это неточности перевода. Антон снова и снова перечитывает первую главу, отыскивая недочеты, и старается не смотреть на дисплей телефона, который остается совершенно безмолвным.
Во вторник он просыпается с мыслью о том, что она, разумеется, не придет. И глупо было даже допускать мысль о том, что ей захочется его разыскивать. Зачем? Что он может ей предложить? Свои непостоянные и не очень-то высокие гонорары за переводы? Свою маленькую квартирку с окнами на небольшой городской парк? Свои книги в шкафах за стеклянными дверцами и свою в общем-то скучную, обычную жизнь — возможно, даже более скучную, чем у других? Ведь нельзя же, в самом деле, серьезно относиться к тому, что она нарассказывала о своих похождениях? Хотя почему нельзя? Сама-то она, кажется, и правда считает себя музой, вдохновительницей мужчин, потому что с женщинами ей как-то сложнее. С ума можно сойти. Так влипнуть в самом обычном самолете мог только он, честное слово. Да, для этого нужно быть Антоном и полным придурком. Разумеется, Тата не придет, и это может означать только одно: ее все-таки нашли и отправили в психушку, где ей, разумеется, самое место.
В среду он начинает ломать голову над тем, правильно ли написал ей название гостиницы. Ведь мог же он ошибиться? Или не мог? Перебирая в уме варианты возможных ошибок, он лишь к вечеру сознается себе в том, что телефон-то он наверняка написал правильно. И будь у нее желание, она легко могла бы все уточнить. Ведь, несмотря на всю абсурдность этой самолетной истории, Тате удалось вселить в него удивительную уверенность, которой раньше не было и в помине: в этом мире возможно все, стоит только захотеть. Но вот захочет ли она? С этой мыслью Антон кидается в холодные волны и плавает до полного изнеможения.
В четверг он уезжает на целый день на экскурсию и все же не может удержаться от того, чтобы не хвататься за мобильный всякий раз, когда ему кажется, что он звонит.
В пятницу он напивается прямо с утра, с отчаянием понимая, что никакой музы нет и не будет, у него по крайней мере. А в субботу, небритый и всклокоченный, он выходит на пляж очень рано. Погода ужасная: над серым морем нависли низкие влажные тучи, резкий ветер гоняет по пляжу колючий песок. Лето кончилось, и только самые отчаянные или самые равнодушные захотят купаться в такую погоду. Антон с тоской разглядывает этот унылый пейзаж. Только одна фигурка видна вдалеке на берегу. Подходя ближе, он различает белую майку и потертые голубые джинсы, маленький рюкзачок и собранные в высокий хвост очень светлые, почти прозрачные волосы. Это Тата.
Он бежит к ней бегом, и ему не приходит в голову мысль о том, что он небрит и взлохмачен, что он даже не чистил зубы, нарушив тем самым одно из своих незыблемых правил. Он изо всех сил прижимает ее к себе и говорит ей такое, что и представить себе не мог еще несколько дней назад. Такое он мог бы прочитать только в книге и сразу же скривиться над этой бестолковой красивостью. Так вот, он говорит ей:
— Мне кажется, я ждал тебя целую вечность.
И как ни странно, она отвечает очень серьезно:
— Спасибо, что дождался.
При этом в ее синих глазах вспыхивают маленькие, очень веселые искорки.
— Когда же ты начнешь вдохновлять меня?
— Я уже начала. Разве ты не заметил?
Она берет его за руку и ведет с хмурого пляжа к торговым улицам, где не слишком многочисленные осенние туристы пережидают непогоду. Они проходят по узким улочкам, заглядывают в темные пыльные магазинчики. На самом людном перекрестке она останавливается и встает на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха.
— Кричи, — тихо командует Тата.
— Как это?
— Вот так: ААААААААААААААА!
И широко раскрыв рот, она орет на всю улицу. Причем Антон моментально покрывается красными пятнами, потому что все глаза тут же обращаются к ним двоим.
— Перестань, пожалуйста.
— Кричи!
— Зачем?
— Я знаю, что тебе нужно. Кричи прямо сейчас и не задавай вопросов.
Антон в нерешительности переминается с ноги на ногу.
— Кричи! Иначе так и будешь всю жизнь сидеть со своими книжками, а по утрам заниматься онанизмом! Кричи!
Кажется, что краснее стать уже нельзя, но все же пятна на его щеках делаются еще ярче. Он сомневается всего несколько секунд. Да что там? Он ничего не теряет. И тогда он закрывает глаза и…
— ААААААА!!!!!!!
— Громче!
— ААААААААААА!
— Еще громче!
Наплевав на все на свете, он стоит посреди толпы и орет во все горло. И как только звук его голоса достигает самых темных уголков магазинчиков, поднимая вверх пыль и вызывая испуг уличных торговцев, на Антона спускается ощущение такого удивительного и яркого восторга, какое он не испытывал никогда в жизни.
— Молодец, — тихо говорит Тата и, обняв его за шею, очень нежно целует в губы.
Ее тело оказывается именно таким, как он себе представлял, — нежным, легким, почти невесомым. И если может один человек беззвучно утонуть в другом, то именно это и случилось с Антоном. Он не задает ей никаких вопросов, и то, чем она занималась прошедшую неделю, так же, как и то, чем она собирается заняться после, остается тайной за семью печатями. Легкое, воздушное перышко, как же хорошо, что хотя бы сейчас ты прилетела ко мне… Подожди, задержись здесь, почему-то я уверен, что именно со мной ты захочешь остаться навсегда. В конце концов, однажды любое перышко куда-то прилетает, так почему же не ко мне? Я никогда не смогу сказать это вслух, но ведь ты все чувствуешь, правда?
Тата резко отстраняется от него и ложится на бок в самом углу. Голову подпирает локтем и внимательно смотрит на Антона, причем ее глаза горят в темноте почти как кошачьи.
— Что такое? — сонно удивляется Антон.
— Ничего. Теперь я буду делать только то, что ты скажешь. Я сейчас подумала, что так будет правильно.
— Ты и так делаешь все замечательно…
— Не замечательно, а именно то, что ты произнесешь вслух.
— Зачем?
— Учись называть вещи своими именами!
— Я попробую…
— Пробуй, прямо сейчас.
— Сейчас не могу… Я практически сплю…
— Слушай, — говорит она, садясь на кровати, — ты почти полжизни проспал, потому что тебе было лень проснуться. По-моему, уже пора! Ты можешь!
— Не могу!
— Ну хорошо.
Она легко поднимается с кровати и начинает одеваться.
— Подожди! Куда ты?
— До свиданья.
— Как это до свиданья?! Ты не можешь так уйти. Еще ничего не получилось! Ты еще меня не изменила! Ты же муза! — кричит Антон, понимая: в этот самый момент действительно верит в то, что она муза, что она знает, как сделать людей счастливыми, и в то, что она может нечто в нем изменить.
Она стоит, прислонившись спиной к стенке, руки скрещены на груди. Белая майка светится в темноте бледным пятном (она что, всегда ходит только в белых майках?), джинсы не застегнуты, волосы растрепаны.
— Знаешь, я муза, но я не волшебница. Я не могу тебе помочь, если ты сам не захочешь.
— Это так сложно!
— Я знаю. Я тебя предупреждала, — в ее бархатном голосе появляются жесткие металлические нотки.
— Иногда я и сам не знаю, чего хочу…
— А ты узнай, — отрезает она и начинает надевать кроссовки.
— Ну пожалуйста, давай чуть позже, я еще не совсем…
— Позже не получится.
Не включая света, она достает из шкафа рюкзачок и складывает туда свои немногочисленные вещи — зубную щетку, баночку с кремом, легкие сандалии…
— Пожалуйста…
— Говори!
В детстве ему снились крайне неприятные сны, в которых он пытался говорить, но звуки застревали во рту и путались, отказываясь складываться в слова. Почти то же самое он чувствует сейчас, с той лишь разницей, что все происходит наяву.
— Сейчас. Я попробую, но это так странно…
— Я знаю, милый. И все-таки говори.
В комнате темно, но он зажмуривается, изо всех сил сжимая веки. Звуки все еще путаются, но я скажу. Я скажу, потому что и сам знаю: иначе так и буду сидеть один, без тебя, среди своих книг, а по утрам…
— Раздевайся.
Сказав это, он приоткрывает один глаз: открыть оба не хватает смелости. Она смотрит на него и смеется, а в комнате становится как будто светлее, потому что где-то за окном, из серой рассветной дымки, начинает медленно подниматься солнце.
— Молодец, — одними губами произносит она и потом чуть громче. — Я сделаю все, что ты скажешь. Понимаешь? Все.
После этого он закрывает глаза и говорит себе, что его жизнь только что кончилась. И началась совершенно другая, которая к прежнему правильному Антону не имеет абсолютно никакого отношения.
— Что мы будем делать сегодня? — Антон бодро распахивает занавески и с удовольствием замечает, что тучи рассеялись и погода прекрасная.
— Я буду спать, закрой окно, пожалуйста, — недовольно буркает Тата.
— Как это спать? А кто будет наставлять меня на путь истинный? Ты что, отлыниваешь?
— Слушай, — хмуро произносит Тата и садится в кровати, — ты за кого меня принимаешь — за экскурсовода? Думаешь, я буду развлекать тебя каждую минуту? Может, ты думаешь, что я Дед Мороз и сейчас буду тебе вытаскивать из мешка фиолетовых зайцев?!
— Никогда в жизни не видел, чтобы Дед Мороз вытаскивал из мешка фиолетовых зайцев, честно.
Она хихикает, но из кровати не вылезает.
— Неважно. Сейчас я хочу спать, а зайцев обсудим потом.
И она накрывается одеялом с головой. Антон спускается вниз и завтракает в одиночестве. Потом медленно идет на пляж, сам не замечая того, что запоминает все, о чем расскажет ей, как только она проснется. Впрочем, он замечает, что каждую секунду думает о ней — тонкой белокурой женщине, которая спит сейчас в его кровати. Прошел всего час, а без нее уже скука смертная. Позвольте, как он собирался провести тут две недели один? Как он вообще умудрился прожить без нее ровно тридцать пять лет и не свихнуться? Без этого удивительного, сладкого ощущения того, что сейчас она спит в его кровати. Хотя кто знает, где она сейчас на самом деле?
Антон вскакивает с шезлонга и бегом бежит к отелю. Конечно, она специально отправила его на пляж одного, чтобы тихонько сбежать. Ну что за придурок! Почему он сразу не догадался? Лифт слишком медленный. Он пешком взлетает по лестнице. Наверняка ее уже и след простыл! Он врывается в комнату и застывает на пороге. Тата нехотя открывает глаза. Ее лицо такое нежное и румяное. Ее светлые волосы рассыпались по подушке. Ее заспанные глаза такие смешные. Она медленно садится на кровати, а он так и стоит в дверях, с трудом переводя дыхание.
— Что случилось? Кто за тобой гнался?
— Никто. Я придурок, — тихо говорит он, — я подумал, ты притворилась, что будешь спать, а сама сбежала.
— И правда, придурок, — смеясь, соглашается она. — А ты нервный… Мне срочно нужна новая пилка — на всякий случай, мало ли чего…
И видя неподдельный ужас на его лице, она смеется в голос.
— Если тебе так страшно, ложись. Поспим вместе.
И уткнувшись носом в его плечо, она моментально засыпает опять.
А он лежит, глядя в потолок и размышляя о том, не называется ли то, что он сейчас сделал, исключительно образной фразой «тянуть за ноги на землю». Она легко и спокойно дышит. Интересно, понимает ли она, какой тяжелой, почти неподъемной, может быть ее легкость? Сознает ли, что каждый раз, когда она исчезает из виду на пару минут, он не знает, увидит ли ее снова? Приходила ли когда-нибудь в ее белокурую голову мысль о том, что, пытаясь показать кому-то дорогу к счастью, она на самом деле отправляет его прямиком в ад? Антон лежит без движения несколько часов, и, когда Тата наконец просыпается, его тело затекло и жалобно ноет. Но даже эта физическая боль во много раз приятнее той, что разрывает его сердце на множество кровоточащих кусочков.
Когда солнце садится и на море спускается непроглядная южная ночь, а городок постепенно затихает, они выходят вдвоем на балкон.
— Посмотри-ка на небо, — говорит Тата, — оно все в звездах, а луны нет.
— Она за каким-нибудь облаком.
— Не за облаком. Ее просто нет.
— Разве так бывает?
— Ага, — отвечает она, лениво развалившись в пластмассовом кресле, — старая луна уже умерла, а новая еще не появилась. Это самые смутные дни, когда начинаются очень странные истории…
— Да уж…
— Ты даже не представляешь.
— Расскажи мне.
— Не-а! — Тата с удовольствием потягивается. — Когда-нибудь ты сам придумаешь такую историю и напишешь ее для меня. А сейчас, знаешь что? Пойдем-ка на море, я хочу тебя искупать.
— Сейчас? В такую темень?
— В такую темень самое оно, — наставительным тоном произносит она и берет его за руку.
А когда, пересилив ужас, он медленно заходит в темную, бездонную воду, ему кажется, что какая-то первобытная, дикая сила вливается в его тело капля за каплей.
— Скажи, когда ты уйдешь? — Он сидит на теплом песке, а ласковое осеннее солнце начинает постепенно клониться к закату.
— Не знаю. Я буду с тобой до тех пор, пока тебе нужна. — Тата лежит рядом, закинув одну ногу на другую и ритмично покачивая ступней.
— Ты мне нужна навсегда!
— Неправда, и ты это знаешь.
Он ложится и погружает пальцы в теплый сухой песок, но через несколько секунд снова поднимается.
— А это будет скоро? Твои «проекты», они надолго?
— По-разному.
— А в среднем?
— Слушай, ты же не пособие по математике пишешь. Никакого «в среднем» тут нет. Самый длинный продолжался почти два года.
— А чем он кончился?
— Пилкой для ногтей!
Опять пилка! Ну что за придурок! Сам спросил, сам нарвался. Невесомое, легкое перышко… Антон пытается думать о чем-нибудь другом, но не может выбросить из головы продолжительность «проектов».
— А самый короткий?
— Несколько секунд. — Она тихонько потягивается на песке и поворачивается на живот. — Я ехала в метро, а он сидел на скамейке на платформе, ждал кого-то. И в его глазах была такая кошмарная тоска… Поезд уже тронулся, и я не могла выйти, да честно говоря, и не хотела.
— И что ты сделала?
— Я просто ему улыбнулась, милый. И он улыбнулся мне в ответ. И, кстати, знаешь, — тихо произносит ее бархатный голос, — я, кажется, поняла, что тебе нужно — тебе нужно писать в пути.
— Где?
— В пути. По дороге — в самолете, в поезде, в машине. Ты все время движешься, едешь неизвестно куда, и ты уже вроде как не ты… Ты уезжаешь от самого себя, становишься кем-то другим, и все делается гораздо проще.
— В этом что-то есть, — улыбается он. Ему действительно нравится эта мысль.
— Да это просто золотое дно! Гениальный рекламный ход: человек, который пишет только в пути, со стареньким ноутбуком в потертой сумке… Сюжеты придумывает только в движении, интервью дает в самолете. Убегает сам от себя — это просто гениально. Дарю тебе эту идею — пользуйся! — И она застывает на песке с совершенно довольным выражением лица.
— А почему ты мне все это говоришь? Ты что, собираешься смыться?
— О боже…
Они поднимаются на самолет вместе, садятся рядом, и она моментально засыпает, положив голову ему на плечо. В этот раз не будет ни коньяка, ни рвоты, ни пугающих историй, ну что ж. Он сидит неподвижно, боясь нарушить ее сон, и перебирает в уме все то безумие, которое случилось с ним в последние две недели. Вот он входит в темную воду, содрогаясь от ужаса и от восторга одновременно. Вот он в пыльной лавочке прячет в карман какое-то дурацкое кольцо, только чтобы понять, что «это совсем не так страшно, как кажется». Вот Тата прыгает с обрыва в воду и пропадает в пенных волнах, а у Антона обрывается сердце: что с ней? Вот она, помахивая розовым пляжным полотенцем, идет босиком в магазин за сигаретами, а он гадает про себя: вернется ли она когда-нибудь назад?
Как могло такое произойти? Как он — спокойный, циничный, привыкший держать себя в руках и быть в одиночестве, — мог принять за чистую монету все, что она ему рассказывала? Она совершенно ненормальная! А он тоже хорош — пошел на поводу у этого сумасшествия.
Но до чего же она хороша во сне. Невесомое, легкое перышко… Знать бы только, куда ты летишь? Но рано или поздно любое перышко куда-нибудь прилетает, так почему бы не ко мне?
А она ни разу не раскрывает глаз, даже для того, чтобы съесть горячий обед, но мгновенно просыпается, как только самолет касается посадочной полосы. Раскрывает глаза и довольно потягивается.
— Нам нужно выйти из самолета по отдельности, — очень деловито заявляет она, и Антон чувствует, что в животе у него сжимается отвратительный ледяной комок. Неужели уже сейчас?!
— Почему? — спрашивает он.
— По кочану! Мне, конечно, кажется, что все в порядке, но я ведь не знаю, что на самом деле случилось с доктором! Вдруг меня уже встречают у выхода? Я не хочу тебя впутывать в эту историю, — невесело улыбается она.
— А я хочу! Мне все равно, что ты сделала! Останься со мной!
— Нет уж, с этим я буду разбираться сама.
— Подожди! Невесомое, легкое перышко, задержись со мной! Твоя дочка могла бы быть такой же нежной и тонкой, как ты сама…
Ну вот и все. Он сказал это вслух, оказывается, это совсем несложно. Вдох и выдох. И еще один глубокий вдох.
Она улыбается ему одними глазами и очень серьезно говорит:
— Я найду тебя, не волнуйся.
И как только самолет останавливается на посадочной полосе, она берет с полки над сиденьем свой маленький рюкзачок и протискивается по проходу. Она первой бежит к трубе, которая соединяет самолет со зданием аэропорта. Антон видит, как впереди мелькает ее тонкая фигурка — сначала у окошек паспортного контроля, а потом у таможенной зоны. Она ни разу не оборачивается назад. Перегнувшись через перила, он со второго этажа смотрит вниз, пытаясь разглядеть Тату среди толпы. Ее действительно встречают. Высокий темноволосый мужчина в очках с большим букетом крупных темно-красных роз. Насколько можно судить издалека, обе его руки абсолютно здоровы. Тата целует мужчину, обнимая его за шею.
И вот тогда-то Антон понимает, что силы медленно, но верно покидают его тело, измученное напряжением последних дней.
«Я помогаю людям взглянуть на свою жизнь другими глазами. А если для этого приходится обвести их вокруг пальца, что ж…» Невесомое, воздушное перышко, было ли хоть слово правды в том, что ты мне говорила? Кто ты на самом деле? Откуда взялась и куда пропала?
На ватных ногах он медленно спускается по лестнице, на нижней ступеньке лежит телефон — ее телефон! Антон поднимает его и не слушающимися пальцами нажимает на кнопки. В памяти мобильного только один номер — его собственный. «Проект» закончен? Но тогда как же история с пилкой, которая не давала ему покоя все это время?
Отвратительный ледяной комок становится больше и протягивает щупальца к сердцу. Невесомое, легкое перышко, неужели ты тоже придумываешь сюжеты в пути, убегая от себя и нигде не задерживаясь надолго?
«Когда твоя любовь уходит от тебя сквозь пальцы, это очень больно, но только поначалу. А потом ты понимаешь, что терять уже нечего, и становится так легко, что хочется летать…»
Вдох и выдох. И еще один глубокий вдох. Это несложно. Старый ноутбук у меня есть, потертая сумка тоже. И я напишу для тебя историю, перышко, — о том, что случается, когда на небе нет луны. Я напишу ее только для тебя. Вот увидишь.
Когда он появляется в первый раз, Настя нисколько не удивляется его присутствию. В конце концов, людям свойственно видеть во сне нечто странное и необычное. Им снится то, чего никогда не было и быть не может, а значит, стоит ли удивляться тому, что ты видишь перед собой маленького взлохмаченного человека, в безразмерной красной куртке, съехавшем на бок шарфе и с ноутбуком в руках? К тому же если ты прекрасно понимаешь, что спишь, а значит, в принципе можешь увидеть все, что угодно? Настя вяло думает о том, что этот сон ей не нравится и неплохо было бы переключиться на что-нибудь другое. Но человечек недовольно кашляет и говорит:
— Подождите! Попрошу минуточку внимания.
Вот тут Настя удивляется. Конечно, людям свойственно видеть во сне нечто странное и необычное, но персонаж сновидения, который требует внимания к собственной персоне, — это уже слишком.
— Это вы мне? — неуверенно спрашивает она.
— Конечно! — тут же отзывается человечек. — Разве вы здесь видите еще кого-нибудь?
Настя оглядывается по сторонам, убеждаясь в том, что поблизости больше нет ни одной живой души и что находится она в своей собственной комнате. Правда, выглядит эта комната как два года назад, еще до того, как в ней сделали ремонт, переклеили обои и поменяли мебель. Пока Настя осматривается, человечек успевает расстегнуть куртку, расположиться за столом и включить свой компьютер.
— Значит, так, — сосредоточенно бормочет он. — Ваш заказ принят 14 февраля… новолуние, Сатурн в трине к Урану… Все правильно. Поздравляю вас, ваше желание выполнено. Сейчас я распечатаю вам квитанцию…
Его пальцы очень быстро щелкают по клавишам, и компьютер тут же начинает тихонько жужжать, выпуская тонкий розовый лист бумаги с темно-красными сердечками.
— Какое желание? Какую еще квитанцию? Я не делала никаких заказов! — испуганно кричит Настя.
К этому моменту она уже перестает осознавать, что спит, и ко всему происходящему начинает относиться очень серьезно.
— Ну как же, — человечек миролюбиво качает головой. — 14 февраля, ровно два года и 12 дней назад! Отправлен заказ на космическую кухню, неужели не помните?
— Нет! — решительно говорит Настя, но на самом деле в этом своем «нет» она не так уж и уверена. Потому что при словах «космическая кухня» в памяти моментально всплывает промозглый вечер дня святого Валентина, когда муж через пару месяцев после свадьбы неожиданно сорвался в командировку и она пила шампанское со льдом, в этой самой комнате, в компании трех подруг, которые тоже, как на зло, остались в этот вечер в одиночестве. И одна из них решительно говорит: «Я, кажется, знаю, что нам нужно делать! Я недавно в книге читала».
— В этой самой комнате, со звенящим ледяным бокалом в руке и в компании трех подруг, которые тоже остались в одиночестве, вечером 14 февраля, — вторит Настиным воспоминаниям маленький человечек, — вы пожелали… Помните, что вы пожелали?
— Неееет, — тихо говорит Настя.
Человечек вздыхает, как будто его очень огорчает такое упорное нежелание признаваться в совершенных когда-то поступках, и терпеливо продолжает:
— Вы пожелали, цитирую «Страстного и романтичного любовника, который сделал бы мою серую жизнь разноцветной. А еще бешеного секса и никаких сложностей». Теперь вспомнили?
— Ну да, что-то такое было…
— Прекрасно! — лицо маленького Настиного гостя озаряется лучезарной улыбкой, и при этом мелкие морщинки на его лице становятся значительно крупнее и глубже, но очень странно — это его совершенно не портит. — Поздравляю вас! Ваше желание выполнено! В ближайшее время вы получите и любовника, и жизнь, раскрашенную во все цвета радуги. И бешеный секс, разумеется. В качестве оплаты я забираю ваш серебряный браслет с изображениями растений и животных, вес сто пятнадцать граммов, проба отсутствует.
В первое мгновение Насте становится приятно. Кто бы на ее месте не обрадовался тому обстоятельству, что его жизнь будет чудесным образом раскрашена, причем без малейших усилий с его стороны? Сначала Насте хочется по-детски захлопать в ладоши, но уже в следующую секунду она понимает, что не все так просто. И к тому же ей совершенно не нравится, что кто-то забирает ее любимый браслет.
— Подождите-ка, — серьезно говорит она. — Это было пять лет назад, с тех пор я успела передумать! И вообще это была минутная слабость, а сейчас у меня интересная работа, полон дом цветов в горшках и я люблю своего мужа! Мне больше не нужен никакой любовник!
Человечек тут же перестает улыбаться, а его лицо делается сморщенным и недовольным.
— Ничего не знаю! Я получил заказ, и я его выполнил. Остальное меня не касается.
— Как это не касается?! Прошло целых пять лет! Сейчас мне ваш любовник совершенно некстати… Меня вот-вот на работе повысят, а еще я хочу ребенка… У меня на вашего любовника и времени-то нет!
— Ничего не знаю, — упрямо повторяет человечек, — это не мой любовник, а ваш. В заказе на космическую кухню не было указано сроков, а значит, время выполнения желания остается на усмотрение кухни.
— Нет, мне все это не нравится, — заявляет Настя. — Вы что же, будете решать за меня, когда и кого мне любить?!
— Если бы вы могли себе представить, сколько женщин мечтали бы о том, чтобы кто-нибудь за них решил, кого и когда им любить, — задумчиво и нараспев произносит человечек. — Вы не принимаете решений, а значит, ни за что не отвечаете. Вы знаете, сколько замужних женщин мечтают оказаться на вашем месте?
— Ничего не знаю! — передразнивает Настя и хотя многим это показалось бы обидным, она каким-то шестым чувством знает, что ее странному гостю такая непочтительная манера обращения как раз очень нравится. — Отмените мой заказ!
— Не могу. Это не в моей компетенции. Я могу получить заявку и распечатать квитанцию…
— И что мне теперь делать?!
— Отправляйте новый заказ.
— А как? — почти со слезами спрашивает Настя.
— Точно так же, как в прошлый раз. Сосредоточьтесь на том, чего хотите, представьте себе космическую кухню и предельно четко сформулируйте заказ.
— Я хочу, чтобы вы забрали своего любовника обратно! Он мне не нужен! И я никому не отдам мой браслет, оставьте его мне, — сквозь зубы произносит Настя, представляя себе космическую кухню в виде огромного светлого помещения с высокими окнами, в котором сидят за компьютерами десятки одинаковых, невысоких человечков.
— Срок исполнения? — невозмутимо спрашивает гость.
— Как можно скорее!
— Прекрасно. Сейчас я вам распечатаю еще одну квитанцию. И это не мой любовник, а ваш.
Его пальцы снова начинают щелкать по клавишам, и через секунду компьютер выплевывает еще один тонкий листочек — на этот раз голубого цвета с кудрявыми белыми облаками.
— Ну и холод тут у вас, — брюзгливо говорит человечек, застегивая куртку.
— На космической кухне теплее? — спрашивает Настя, которой кажется очень сомнительным, чтобы в космосе, пусть даже и на кухне, было легко согреться.
— Это вас не касается, — сквозь зубы произносит человечек и захлопывает крышку компьютера.
— Подождите, вы уже уходите?
— Ну да. Я с вами закончил.
— А я с вами нет! Что, если вы мне понадобитесь?
— Зачем? — довольно язвительно спрашивает человечек. — У вас же все в порядке и цветы в горшках по всей квартире!
Откровенно говоря, Настя и сама не знает, зачем ей может понадобиться этот взлохмаченный человек, но она привыкла обеими ногами крепко стоять на земле и не любит оставлять вопросы неразрешенными, а в этой истории с космической кухней вопросы еще будут, это ей ясно.
— Ну мало ли что… Вдруг мне что-нибудь нужно будет у вас спросить…
— Хорошо, — соглашается человечек. — Но только в крайнем случае, слышите? У нас перед весной всегда очень много заказов. Если вам очень нужно будет меня увидеть, положите вечером квитанцию под подушку — я к вам загляну.
— Какую квитанцию? Розовую или голубую?
Человечек смотрит на Настю уважительно.
— Любую. Какая вам больше понравится.
После чего он поправляет шарф и выходит в окно. Причем в комнату врывается струя ледяного ветра, и Настя понимает, что не застегнуть заранее куртку было бы со стороны гостя крайне непредусмотрительно.
В субботу утром, как всегда на даче, Настя просыпается поздно. Но чувствует себя совершенно измученной и разбитой. Слышно, что внизу, на кухне, уже заваривают чай, жарят яичницу и смеются ее гости — ее друзья, которые накануне вместе с ней приехали сюда на выходные. Настя открывает глаза и видит мужа, который лежит рядом с ней на спине, уставившись в потолок. Смотрит вверх так сосредоточенно, как будто считает на светлых досках мелких мух, чего, конечно же, не может быть на самом деле: на улице зима и потолок пуст. Настя лениво потягивается.
— Ты давно так лежишь, Дрю?
— Не знаю, — точно так же потягиваясь, отвечает он. — Не хотел тебя будить.
Как это похоже на него: неподвижно лежать целый час, а то и два, лишь бы только не потревожить ее сон. И как же это приятно: просыпаться с мужчиной, который даже потягивается точно так же, как и ты. Прямые руки тянет вверх, ноги сгибает в коленках и при этом издает блаженное урчание, похожее на «мррррр». Довольно дурацкий звук, если начистоту, но кого это волнует? Настя внимательно заглядывает в синие глаза мужа. В такие минуты ей очень хочется знать, действительно ли два с лишним года, проведенных вместе, они стали половинками одного целого? Возможно ли, что они притерлись друг к другу до такой степени, что теперь подходят идеально, и нет ни трещинок, ни зазоров? Или это просто иллюзия, которую создает ледяное солнечное утро?
— Дрю, как ты думаешь, мы уже стали половинками, которые идеально подходят друг другу? — шепотом спрашивает она.
— Ну, я не знаю, — с сомнением произносит Дрю, — можно проверить… Как ты думаешь, если бы мы не были двумя очень ровными и круглыми половинками, стал бы я ждать целый час, пока ты проснешься? Вот только — половинками чего?
Он смеется. А Настя в этот момент думает о том, что никогда не сможет расплатиться с ним сполна за такую вот трогательную заботу. Сама она ни за что бы не стала так валяться без дела. Ей бы это даже в голову не пришло. А согласитесь, что чувствовать себя в неоплатном долгу перед кем-то, даже перед собственным мужем, не очень-то приятно.
Поэтому Настя моментально стряхивает с себя остатки сна и спускается вниз, чтобы принять посильное участие в приготовлении завтрака. Так можно и все выходные проспать! Она весело прыгает вниз по лестнице, и браслет мелодично звенит у нее на запястье.
«Вес сто пятнадцать граммов, проба отсутствует…»
Настя передергивает плечами: какая же ерунда снится городским жителям на свежем воздухе, нарочно не придумаешь.
Ни во время завтрака, ни во время обеда она не вспоминает о невысоком взлохмаченном человечке, который выдал ей две квитанции и беззаботно вышел в окно. Она расставляет тарелки и собирает чашки, моет посуду, подметает пол и кусает прямо с шампура душистый шашлык. Разумеется, она не думает о странном человечке и в жарко растопленной деревянной бане, которая за несколько минут превращает тело в огонь.
Только поздно вечером, снова укладываясь в постель, она замечает, что звенящего брас лета на запястье нет.
— Дрю, — лениво говорит она мужу. — В бане я сняла браслет и сунула его в карман куртки. Принеси мне его, а?
Андрей уже успел снять рубашку и свитер, а потому идет вниз в одних джинсах, и, несмотря на собственное беспокойство, Настя замечает, что за последнее время муж заметно пополнел. Может, она его неправильно кормит? Слишком много внимания уделяет своим цветам и слишком мало — мужу? Значит ли это, что, когда мужчина становится идеально подходящей к тебе половинкой, ты как бы перестаешь его замечать? Настя как раз размышляет о том, что неплохо было бы подарить ему ко дню рождения абонемент в спортзал, когда Дрю возвращается и растерянно хлопает глазами:
— У тебя в кармане ничего нет! Только фантики…
— Какие фантики?
— Не знаю. Наверное, от конфет. Не волнуйся, мы твой браслет завтра найдем…
Он уже расстегивает джинсы, когда Настя резко поднимается с кровати.
— Я не ем конфеты! Ты живешь со мной два с лишним года и не знаешь, что я не ем конфеты?!
— Может, ты их ешь потихоньку, когда меня нет, — улыбается Андрей.
Но Настя уже бежит вниз в пижаме и босиком, чувствуя, как пятки становятся ледяными — не столько от холода, сколько от назойливого ощущения, что она попала в какую-то дурацкую историю, из которой совершенно непонятно, как выпутываться.
На вешалке в прихожей ее теплая куртка. В карманах действительно нет ничего, кроме двух фантиков. Настя достает их, и тут же все подробности странного сна проносятся у нее перед глазами, а дурацкая история, в которую она влипла, становится до ужаса реальной. Один фантик розовый, с малиновыми сердечками. Второй — голубой, с белыми кудрявыми облаками. «Браслет с изображениями растений и животных, вес сто пятнадцать граммов, проба отсутствует…» Ваш заказ выполнен, получите квитанции.
И не слушая мужа, который пытается ее успокоить, не отвечая на удивленные вопросы друзей, которые уже было совсем улеглись спать, Настя надевает куртку и босыми ногами влезает в мягкие меховые сапоги.
— Я, наверное, уронила его в снег, когда выходила из бани, а куртку накинула на плечи… Я, наверное, не заметила, как он выпал… Он где-то там, в снегу, он блестит, его очень просто найти…
Она не желает ничего объяснять и больше часа ползает в сугробах, пытаясь отыскать потерянный браслет. Друзья и муж, которые поначалу были не против помочь в поисках, в конце концов возвращаются в дом. Настя остается в снегу одна, в слезах, и, разумеется, не находит в темноте никакого браслета: даже луны на небе нет, хотя оно и покрыто частой сеткой ярких мигающих звезд.
Когда она возвращается, муж демонстративно сопит, повернувшись лицом к стене. «Конечно, я все понимаю, но любому терпению есть предел», — как будто говорит его неподвижная спина. Настя еще недолго шмыгает носом в кромешной темноте, но, понимая, что сочувствия уже не дождется, незаметно погружается в сон. И последнее, что приходит ей в голову, — непонятно откуда взявшаяся мысль, что, если бы на небе была луна, все вышло бы совсем по-другому.
Утром Настя просыпается с заложенным носом и высокой температурой и заставляет гостей еще раз безуспешно перерыть все сугробы. После этого она требует немедленно доставить себя в Москву. Целый день обиженно шмыгает, кашляет и принимает лекарства, а вечером гораздо раньше обычного ложится спать, без выражения чмокнув Андрея в нос. Да и какое выражение может быть у поцелуя, если нос заложен, а дышать можно только открытым ртом, и то через силу?
Насте снится, что она на празднике. Вокруг полным-полно людей, незнакомый мужчина идет через всю комнату, но она сразу же понимает, что направляется он именно к ней. Она улыбается ему и протягивает руку, отмечая про себя, что никогда в жизни не видела таких хитрющих глаз. Как будто угадав, о чем она думает, он еще и прищуривается, глядя ей в лицо. Подходит вплотную, причем оказывается, что она не достает ему даже до плеча, хотя сама Настя всю сознательную жизнь считала себя достаточно высокой. Мужчина игнорирует протянутую для пожатия ладонь, молча берет на руки удивленную Настю и уносит прочь, совершенно бесцеремонно открыв дверь ногой. И если по законам логики за дверью должна бы оказаться еще одна комната, битком набитая празднично одетыми людьми, то главный закон сновидений заключается в том, что логика тут не действует. А потому нет ничего удивительного в том, что, когда дверь с треском захлопывается, Настя попадает прямиком к хитрющему мужчине в спальню. Причем когда он, опять совершенно бесцеремонно и не говоря ни слова, опускает Настю на кровать, выясняется, что вся одежда куда-то чудесным образом пропала. И если наяву такая здравомыслящая женщина, как Настя, непременно выяснила бы, куда делось ее красивое платье, и в особенности дорогое кружевное белье, то сейчас она просто бормочет себе под нос: «Да и черт с ним!», — после чего выжидательно закрывает глаза.
И это только еще раз подтверждает тот факт, что во сне ни один из известных законов логики категорически не действует.
Утром она просыпается очень медленно и приятно. Потягивается, шевелит пальцами на ногах, неслышно переворачивается на бок, с удовольствием прислушиваясь к тому, что ее тело тихонько и радостно звенит. То есть, строго говоря, никаких звуков оно не издает. Но все оно — от кончиков накрашенных ногтей и до корней коротких, безупречно подстриженных волос — наполнено таким искренним ощущением счастья, что человек с воображением вполне мог бы сказать: это очень похоже на звон. А у Насти воображение есть. Так вот, она медленно поворачивается на бок и в нескольких сантиметрах от себя видит серьезные, до смешного синие глаза мужа, которые смотрят на нее, не отрываясь и очень внимательно.
— Ну что? — спрашивает он.
— А что? — отвечает Настя, при этом перед ее собственными глазами все еще мелькают сцены с участием совершенно постороннего хитрющего мужчины.
— Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо, — осторожно отвечает Настя, — а что?
— Что ты заладила свое «а что»?! У тебя что-нибудь болит? У тебя есть температура? Ты выздоровела или собираешься болеть дальше?
— Я пока не знаю. Дай мне, пожалуйста, градусник.
И пока он роется в ящике, Настя понимает, что чувствует себя не очень хорошо, то есть неудобно. Разумеется, человек не в состоянии отвечать за собственные сны. Можно держать себя в руках, контролировать все, что происходит вокруг, не поддаваться на провокации и достойно решать возникающие проблемы — но все это только наяву. Во сне держать себя в руках бесполезно, — это вам скажет каждый, кто хоть немного знаком с популярной наукой психологией. А эротические сны — вещь настолько банальная, что и беспокоиться о них не стоит, — это вам скажет даже тот, кто с психологией не знаком. Но тем не менее Настя чувствует себя неловко.
И выражается эта неловкость прежде всего в том, что вместо измерения температуры она встает с кровати и отправляется на кухню готовить для мужа завтрак. Омлет, йогурт (немного подогреть, но не слишком сильно) и чай с печеньем (проследить, чтобы Дрю не положил в горячий чай мед — это неправильно, а в такой холод вообще опасно для здоровья). Настя провожает мужа на работу, закрывает за ним дверь на ключ и моет посуду, расставляя тарелки на полочке в безупречном порядке. Потом обходит всю квартиру (две комнаты и большая кухня), поливая цветы, которых за последние пару лет действительно стало очень много. Только после этого Настя решает померить температуру, градусник показывает 38,2. Она звонит на работу, чтобы предупредить, что немного приболела, и ложится обратно в постель. Теперь ее совесть спокойна: ведь если невозможно контролировать свои сны, то контролировать свои сны во время жара невозможно вдвойне.
Настя лежит под одеялом с закрытыми глазами и не шевелясь. Иногда ей нравится замирать без движения, но чаще в течение дня она бывает так занята и делает все так быстро, что законченные дела сливаются в сплошную полосу мелких забот, из которых мало что можно вспомнить к вечеру. Причем если говорить начистоту, то иногда Настя делает столько дел одновременно, что о некоторых из них попросту забывает, из-за чего частенько возникают неприятности.
Она медленно потягивается и плотнее заворачивается в одеяло. А совсем близко, за тонким стеклом, лежит на улице снег и бегут закутанные в шарфы пешеходы. И как только Настя закрывает глаза, в памяти возникают картинки из недавнего сна.
Вопреки тому, что вы могли бы о ней подумать, когда она хохочет в субботу вечером с бокалом вина в руках, Настя — очень здравомыслящая женщина. Можно сказать, что она стоит обеими ногами на земле, причем очень твердо. Она безупречно делает балансы, в мгновение ока осваивает нужные ей программы и, работая в достаточно крупной компании помощником главного бухгалтера, успевает подрабатывать еще в двух компаниях поменьше. Она не забивает себе голову ерундой, потому что… просто не забивает. И не думайте, что она не понимает: сны, которые она видела в последние две ночи, — та занимательная, но бесполезная ерунда, которой как раз совсем не стоит забивать голову. Космическая кухня выдает ей квитанцию и забирает браслет, подумать только! Но ведь действительно же была эта история с ледяным шампанским и тремя подругами на 14 февраля. И любимого браслета (вес сто пятнадцать граммов, проба отсутствует) действительно нет. Но вот только был ли он изъят представителем космической кухни, или сама Настя по неосторожности, думая о чем-то своем, уронила его в снег?
Со всем этим очень просто разобраться. В сущности, пропажа браслета, из-за которой она так расстроилась накануне, не стоила потраченных нервов и полученной простуды. Настя представляет себе, как в выходные пройдется по магазинам и купит себе новый браслет — может быть, похожий на тот, что потерялся, а может быть, совсем другой.
Она глубоко вздыхает. Взлохмаченный человек сказал, что любовник появится в самое ближайшее время? Она не будет в ближайшее время никуда ходить без Дрю. Скажите, как у женщины может появиться любовник, если она целый день лежит дома, под одеялом, с градусником под мышкой? Конечно же, она не целый день лежит с градусником, но это не меняет сути дела. Настя будет соблюдать постельный режим и лечиться малиновым вареньем — медленно, но зато наверняка. И никаких резких движений. Ни с кем не знакомиться, гостей не приглашать, подозрительным людям двери не открывать. И ничего не случится. Ей ничего не нужно, у нее все есть. Цветы в горшках и кадках, квартира в идеальном порядке, одна работа в крупной компании и еще две — в компаниях поменьше, ее любимые книжки на полках, ее любимые полосатые тарелки в шкафчике… Не говоря уже о том, что мужчина, который подходит ей — без трещинок и зазоров — каждое утро просыпается рядом с ней. И если все пройдет по плану, то через пару лет у нее родится малыш. Все. Ей больше ничего не нужно и ничего не будет, главное — не выходить из дому «в ближайшее время». Не зря папа уже почти двадцать восемь лет зовет ее честной лисой, которая может обвести вокруг пальца кого угодно.
Настя снова с удовольствием потягивается под одеялом, и ее тело, спрятанное под пижамой с изображением толстых розовых медведей, отвечает ей очень тихим, пронзительным звоном.
А тем временем дачный сосед, который за довольно скромную сумму расчищает на участке дорожки после снегопадов, достает свою лопату и через калитку проходит к бане. Он бросает снег в сторону, стараясь дышать на морозе размеренно и четко. Он так сосредоточен на вдохах и выдохах, что не слышит, как маленький блестящий браслет грустно звякает, ударившись о чугунные ворота, и через отверстие между секциями вылетает на дорогу. Закончив работу (сделанную, надо сказать, на совесть), сосед закрывает калитку и идет к себе. Присыпанный снегом серебряный браслет (вес сто пятнадцать граммов, проба отсутствует), так и остается лежать в белоснежном сугробе, а Настя, прикрыв глаза, лениво потягивается под одеялом в своей московской квартире.
— Привет! — говорит он, а Настя смущенно смотрит в его смеющиеся глаза и молча кивает, не зная, что ответить. Они на ты? Или на вы? Учитывая то, что между ними было, скорее всего на «ты». Но, учитывая то, что она не знает даже, как его зовут, вполне может оказаться, что и на «вы». Если память не подводит Настю, до сих пор они не сказали друг другу ни одного слова. Беспокойство волной пробегает по ее телу и в первый момент Насте это неприятно, но очень быстро она чувствует, что в этом что-то есть. Не знать, что случится в следующую секунду — разве не здорово?
— Ты скучала? Я скучал.
Прекрасно, они на «ты». Но как прикажете отвечать на этот вопрос? «Конечно, скучала, а кстати, как тебя зовут?»
Настя засовывает руки в карманы джинсов. Она всегда так делает, когда не знает, что сказать: джинсы очень узкие, пальцы в карманы пролезают с трудом, и весь процесс занимает достаточно времени, чтобы подумать. Руки до середины ладоней погружаются в карманы, но Настя так и не может придумать ответ. Она стоит во дворе собственной дачи, на зеленой, очень аккуратно подстриженной траве, а птичий гомон перекрывает все остальные звуки. Выходит, что на улице самый разгар лета. Почему же Настя не заметила, как оно разгорелось? Где она была, когда таял снег, вылезали первые травинки, а люди ходили по улицам с совершенно безумными лицами? Что она делала, когда распускались цветы на деревьях и появились самые первые бабочки? На каком празднике жизни она пропадала, если умудрилась не заметить всего этого?
Запрокинув голову, Настя смотрит в смеющиеся глаза мужчины, которому не достает даже до плеча, и по-прежнему не знает, что сказать. Она проводит рукой по коротким, идеально подстриженным волосам и молча улыбается. Замечая, как он делает глубокий вдох, тоже втягивает в себя целый водоворот летних запахов. Ромашки, только что подстриженная трава, угольки от костра, в которых вчера пекли картошку, и еще что-то незнакомое, но очень приятное. Его туалетная вода? Запах его кожи? Ее собственные духи, растворенные в летнем воздухе?
Она все еще раздумывает над тем, удобно ли будет сейчас назвать свое имя, когда он без единого слова берет ее на руки и несет к дому, опять очень непочтительно открывая ногой дверь. Настя успевает подумать о том, что трава во дворе сырая и земля мокрая, а это значит, что на ее чистой белой двери непременно останется пятно, не говоря уже о грязных следах на полу. Значит, нужно отмыть их как можно скорее, пока не засохли. Но за дверью, которая по всем законам логики, должна была бы вести в прихожую, а затем в кухню, оказывается все та же спальня, в которой Настя побывала накануне. И даже тот сомнительный факт, что одежда опять куда-то пропала, Настю почти не удивляет.
В этот раз Настя просыпается резко и сразу же садится в кровати. Она не помнит подробностей своего сна, но очень четким остается ощущение безбрежного потока, который на огромной скорости тянет ее неизвестно куда. Настя растерянно оглядывается по сторонам, замечая, что солнце уже садится. Неужели она проспала весь день? Видимо, температура за это время спала, потому что пижама с толстыми розовыми медведями стала мокрой и отвратительно приклеилась к спине. Все еще протирая глаза, Настя медленно идет в ванную. Ей холодно и противно, но тем не менее на каждое, даже еле заметное движение ее тело реагирует необычным всплеском радости. Звенит. Поет. Разве что не светится от удовольствия в темноте. Настя открывает воду, и, как только горячие капли касаются кожи, по спине пробегают маленькие, очень приятные мурашки. Но пока Настино стройное тело звенит от радости, ее душа переживает не лучшие минуты.
Послушайте, что же это происходит? Сны с продолжением? «Дорогая лиса, это просто неприлично», — сказал бы папа. Раньше ей вообще почти ничего не снилось: она слишком устает на работе и проваливается в сон, как только голова касается подушки. Спит очень крепко, если, конечно, не волнуется перед каким-нибудь ответственным мероприятием. Если она волнуется, то может не заснуть вообще или увидеть кошмар, но чтобы такое…
Получается, что если она срочно не начнет ходить на работу, чтобы отвлечься, то будет каждую ночь видеть во сне такую же ерунду? А может быть, даже получается, что ее специально выталкивают из дому, чтобы она вышла на улицу… А там так много прохожих, и можно встретить кого угодно… Настя — очень уравновешенная женщина, но, когда всего за несколько часов температура скачет туда и обратно, поверишь во что угодно.
Она намыливает волосы своим любимым яблочным шампунем (кстати говоря, это и любимый шампунь Дрю), но сейчас он не доставляет ей ни малейшего удовольствия. Более того, душистый шампунь, который нравится и мужу тоже, только подчеркивает тот факт, что Настино тело и Настин разум сейчас существуют в разных, даже противоречивых состояниях: с одной стороны, ей хочется расслабиться в струях теплой воды, с другой — сны с продолжением кажутся настолько неуместными, что расслабиться нет никакой возможности. Неприлично, что и говорить.
Совершенно расстроенная, Настя торопливо вытирается. Дрю вернется через какой-нибудь час, а по Настиным представлениям, ни высокая температура, ни эротические сны с продолжением не освобождают женщину от приготовления ужина. Но сегодня все валится у нее из рук. Картошка горит, а салат получается кислым от переизбытка лимонного сока. Пока Настя борется с ужином, ее короткие, идеально подстриженные волосы высыхают в совершенном беспорядке. Открывая дверь мужу, она понимает, что очень, очень несчастна. А вдобавок ко всему, в ванной Дрю обнаруживает, что пол залит душистой мыльной водой. Оказывается, Настя не закрыла кран.
— Ты не слышала, что в ванной льется вода? Где была твоя голова, женщина?!
— Ой, — это все, что Настя может ответить ему прямо сейчас.
А пока Настя, закрывая и открывая глаза, с легкостью попадает из собственной квартиры в спальню мужчины с хитрющими глазами и обратно, ее звенящий браслет с изображениями растений и животных все глубже проваливается в подтаивающий мартовский снег. Настя слишком занята отделением снов от реальности, чтобы вспоминать о пропаже, но краешек браслета поблескивает на холодном весеннем солнце. И в первую субботу марта пятилетний мальчик Витя, которого родители вывезли подышать свежим воздухом в выходные, замечает в снегу звенящую ледяную побрякушку, подбирает и прячет в карман. Потом везет это сокровище с собой в Москву, благополучно забывает о нем, а в понедельник, по дороге в детский сад, сует руку в карман, и клюв сказочной тропической птицы очень больно впивается малышу в указательный палец. Широко размахнувшись, Витя швыряет злополучное сокровище на середину дороги.
Сначала в трубке раздается несколько длинных гудков, а потом голос, который кажется настолько родным, что в комнате даже становится теплее. Настя представляет себе, как Дрю сосредоточенно крутит руль, выезжая из двора на улицу. Он предельно аккуратный водитель и никуда не поедет, пока как следует не осмотрится.
— Алло.
— Дрю, ты забыл надеть шарф!
Телефонная трубка несколько секунд молчит, а потом отвечает:
— Я не забыл, я его просто не надел.
— Как это не надел? Почему не надел? Ты замерзнешь!
Трубка молчит еще немного.
— Слушай, мне сейчас не очень удобно говорить… У меня перекресток сложный…
— Возвращайся за шарфом, а то простудишься.
На этот раз трубка молчит несколько дольше.
— Видишь ли, я его не надел специально, на улице тепло, и поэтому возвращаться за ним не буду!
— Ты разве не знаешь, что сейчас самое опасное время? Всем кажется, что весна, и хочется раздеваться, а на самом деле…
— Я не знаю, что там на самом деле с весной, — недовольно буркает трубка, — но тебе точно пора ходить на работу. Я не ребенок! Все, пока.
И тут же голос Дрю пропадает и вместо него появляются короткие резкие гудки. Настя внимательно прислушивается, как будто ждет, что голос мужа вернется обратно, чтобы сказать еще что-нибудь. Но ничего подобного не происходит, и она молча выключает телефон.
Это обидно. Но, наверное, он прав. Когда перестаешь ходить на работу, все, что случается дома, приобретает слишком глубокий смысл.
Фиалка, которая явно чувствует себя не очень хорошо и сбрасывает листья; лимон в ярко-зеленой глиняной кадке, который, по всей видимости, и не собирается цвести, хотя давно пора; муж, который не желает надевать шарф, хотя на улице сыро и холодно… Все это начинает казаться жизненно важным, когда на самом деле есть вещи гораздо важнее. И пока Настя размышляет о важном и неважном, котлеты у нее в сковородке превращаются в аккуратные маленькие угольки.
Между тем браслет, заброшенный мальчиком Витей на середину проезжей части, лежит там совсем недолго. Его поднимает симпатичная девушка, которая любит переходить дорогу совсем не там, где это нужно было бы сделать согласно правилам. Краем глаза она замечает блестящую безделушку, наклоняется, а потом садится на корточки, чтобы выковырять ее из подтаявшего грязного снега. Причем водителю машины, которая в этот момент едет по улице, приходится резко нажать на тормоз, а потом не менее резко крутить рулем, чтобы избежать заноса. К счастью, девушка не слышит тех слов, которые летят ей вслед. Она легко поднимается и, крепко держа браслет в ладони, уходит прочь. Настя и не подозревает, что в тот же вечер ее любимый браслет (с изображениями растений и животных, вес сто пятнадцать граммов, проба отсутствует) украсит запястье изящной, темноглазой, похожей на мальчика брюнетки. Она будет красоваться в нем ровно двадцать минут, сидя в баре, в компании двух шикарного вида мужчин. На двадцать первой минуте она задорно взмахнет рукой, потому что ей нравится, как вспыхивает браслет в разноцветных огнях бара. Тонкая змейка тут же не на жизнь, а на смерть вцепится в тонкую блузку брюнетки, оставляя за собой длинный след побежавших петель. И уходя из бара гораздо раньше, чем хотелось бы, девушка, похожая на мальчика, в сердцах бросит злополучный браслет в пепельницу.
Настя стоит на берегу реки и держит его за руку. Просто стоит и держит. Вода внизу с шумом несется вперед, и, закрывая глаза, Настя представляет, что это они несутся, а вода стоит на месте. Голова идет крутом, и если прямо сейчас не взять себя в руки, то можно ее очень легко потерять.
Дорогие, вы не знаете, что случилось с моей головой? Еще совсем недавно она была на месте, но теперь пропала, и я даже не заметила как. Что, если ее унесло потоком? Что, если ее теперь не найти? Мне нужно помнить о том, когда поливать и пересаживать цветы. Мне нужно помнить, когда забирать из химчистки рубашки мужа, а еще на работе уже несколько дней пылится незаконченный отчет. Мне не справиться без головы! Пожалуйста, если кто-то из вас увидит мою в общем-то неглупую голову с идеально подстриженными волосами, дайте мне знать. Согласитесь, что здравомыслящей женщине жить без головы как-то неловко, хотя нельзя сказать, что неприятно.
Когда он наклоняется и целует Настю в губы, она чувствует, что самый кончик его языка чуть разделен надвое, как жало змеи, но только, конечно же, гораздо теплее и приятнее. Хотя разве она когда-нибудь пробовала целовать змею, чтобы судить о том, тепло или холодно ее жало? Настя крепче сжимает руку мужчины, голова идет крутом, и становится понятно, что помощи ждать неоткуда.
— Тебе плохо? — спрашивает Дрю, и теплая рука ложится ей на лоб.
— Мне хорошооооо, — тихо шепчет Настя, но в ту же секунду просыпается и подскакивает в кровати. — Что случилось?
— Ты разговаривала во сне… Что тебе снилось?
— Я не помню, — еле слышно говорит Настя. — А что я говорила?
— Просто что-то бормотала, — туманно отвечает Дрю, и у Насти почему-то появляется устойчивое ощущение, что бормотала она совсем непросто.
— Извини, пожалуйста, — говорит она. — Ты спи, а я сделаю себе чаю с медом.
В темной кухне она заваривает чай, вот только вместо меда вливает в него приличное количество коньяка. Если так и дальше пойдет, ей действительно нужен будет другой мужчина, потому что этот просто-напросто сбежит. Со снами нужно как можно скорее заканчивать, и сделать это очень просто — вызвать врача, потребовать успокоительное, принять его на ночь, и нет проблем. А еще лучше — поехать к врачу самой, так будет в два раза дешевле. Что делать, если по пути ей встретится приготовленный на космической кухне любовник? Настя усмехается. Как будто здравомыслящая женщина не знает, что делать с любовником, который ей не нужен. Это же просто смешно. Настя улыбается. Честная лиса играючи перехитрит кого угодно. Она допивает чай и делает еще пару больших глотков прямо из бутылки. После чего сворачивается калачиком рядом с Дрю и до самого утра спит крепко и без сновидений.
Настя выходит из дому очень решительно, но, когда поезд приближается к нужной станции метро, внутри у нее что-то тревожно подрагивает. Что, если доктор, к которому она едет, как раз и есть тот, кого приготовили специально для нее на космической кухне? Настя зайдет в кабинет, и, когда он окинет ее с головы до ног оценивающим взглядом, по спине побегут мурашки. Он скажет:
— Я знаю, что вам нужно.
Его голос окажется тихим и чуть хрипловатым, и, недолго порывшись в шкафу, доктор достанет с полки то, что ей нужно. Может быть, это будет в порошке. А может, и — в таблетках. Она положит один маленький кружочек на язык, глотнет воды из чашки, которую доктор уже будет держать в руках, и в ту же секунду мир изменится. Перевернется с ног на голову, разорвется на части, раскрасится во все цвета радуги… И тогда… Настя толком не знает, что будет тогда, но в том, что это будет прекрасно, сомневаться не приходится.
Когда она заходит в кабинет, в ее глазах горят звезды.
— На что жалуетесь?
Невысокий темноволосый мужчина окидывает ее взглядом с головы до ног, и при этом у Насти возникает не очень приятное ощущение, что его маленькие жесткие глазки в упор ее не видят. И еще, может быть, ей только кажется, но его халат какой-то не очень чистый…
— На что жалуетесь? — еще раз говорит врач.
— Я плохо сплю, — говорит она и садится на стул рядом с ним, не дожидаясь приглашения.
— Очень интересно, — заявляет доктор, но по каким-то почти неуловимым признакам Настя догадывается, что это ему неинтересно ни капельки. — Часто просыпаетесь, подолгу не можете заснуть, вздрагиваете во сне?
— Нет. Понимаете, мне снятся сны…
— Я надеюсь, не эротические? — неприятно хихикает доктор, и Настя чувствует, как ее щеки становятся горячими. — Что, эротические? Правда? Да ладно! И давно? Вы замужем?
Доктор оживляется и теперь уже очень внимательно смотрит на свою пациентку.
— Мне снятся кошмары, — сквозь зубы говорит Настя.
— Чтооо?
— Что я убиваю людей, разрезаю на части и прячу в холодильник. А иногда я подсушиваю их на солнце и тогда уже складываю в шкаф. Как правило, мужчин. Но бывает, что и женщин. Мне нужно хорошее успокаивающее средство. — Настя смотрит прямо в глаза доктору. «Только усмехнись еще раз, я и тебя тоже подсушу», — говорит ее взгляд.
Как ни странно, врач все понимает. Он быстро выписывает Насте рецепт, ставит на него печать и желает всего хорошего.
Когда она открывает дверь, доктор еще раз хихикает:
— А может, вам просто не хватает любви?
Настя оборачивается и тихо, но очень четко произносит:
— Придурок.
После чего аккуратно закрывает дверь и от души поздравляет себя с тем, что на этот раз космическая кухня определенно в пролете.
— Дрю, не волнуйся. Я больше не буду будить тебя по ночам, — говорит Настя, стоя на стуле с лейкой в руках. — Доктор выписал мне снотворное, которое хорошо помогает. Ты случайно не поливал на днях мои кактусы? Нет? Очень странно. Такое впечатление, что они вот-вот загнутся… Не понимаю, что им не нравится… И у фиалки осталось всего четыре листочка. Может, на цветы дует из окна?
Настя растерянно трогает руками колючки, которые действительно стали мягкими и подозрительно неагрессивными. Очень странно. Она слезает со стула и ставит свою лейку на подоконник. Эти цветы живут у нее уже несколько лет, и еще ни разу с ними не происходило ничего подобного. Настя вздыхает.
Московское время — 22.00. Пора. Она не спеша идет на кухню и раскрывает коробочку со снотворным. Оно в таблетках. И хотя доктор оказался придурком, будем надеяться, он все-таки дал Насте то, что ей нужно. Она кладет лекарство на язык и делает большой глоток воды из бутылки. Лиса, что и говорить.
Сон приходит к ней медленно, как будто укутывая теплым и невесомым одеялом. И как только она заворачивается в него целиком, подоткнув уголки и удобно свернувшись калачиком, мужчина, которому она едва достает до плеча, нагибается и очень осторожно целует ее в нос.
Настя смотрит на него снизу вверх, и в первый раз ей кажется, что его глаза не хохочут, а ласково улыбаются. Причем оказывается, что греться в его руках гораздо приятнее, чем доверять себя самым легким одеялам или даже подставлять свое тело первым солнечным лучам. Настя делает шаг к хитрющему мужчине, неслышно вступая в свои сказочные пятнадцать часов эротического счастья, подаренные ей доктором и его на редкость эффективным снотворным.
Тем временем официантка в баре убирает со столика грязные стаканы и вытряхивает пепельницы. Конечно же, она оставляет браслет себе. Хотя проба на нем и отсутствует, сразу видно, что это серебро. Официантка незаметно опускает браслет в тонкий кармашек маленького черного платья, и он приветливо звякает, попадая внутрь. Насте вряд ли понравился бы этот приветливый звон, хотя объективно говоря, сейчас ей совсем не до него.
На следующий день с замирающим сердцем Настя открывает дверь подъезда и очень аккуратно делает маленький шаг за порог. Что ее ждет на улице? Ступеньки мокрые и покрыты тонким льдом, но если держаться за перила, то вполне можно спуститься. Она оглядывается по сторонам. Люди бегут, не поднимая глаз, разве что щурятся иногда от яркого солнца, которое отражается в подтаявшем снеге и мутных лужах. Ничего необычного. Глупо было бы ожидать, что любовник, приготовленный для нее на космической кухне и неоднократно показанный ей во сне, вдруг чудесным образом окажется прямо за дверью подъезда. И придется отбиваться от него, когда он молча возьмет ее на руки и потащит неизвестно куда. Настя усмехается. Она взрослая, умная женщина и прекрасно понимает, что ничего подобного не случится. И все же, когда она, стараясь сохранить равновесие, мелкими шажками идет по скользкой дорожке к метро, ее сердце продолжает замирать.
Что, если за скользящими дверьми вагона вдруг окажется мужчина, от одного взгляда на которого весь ее мир и правда перевернется? То, что раньше казалось бессмысленным, вдруг встанет на свои места, а давно понятное потеряет всякую ценность? Хорошее и плохое поменяются местами, трава станет желтой, а солнце зеленым? Как прикажете быть с этим перевернутым миром умной женщине с идеально подстриженными волосами? И какими словами объяснять мужчине, его перевернувшему, что ни желтой травы, ни зеленого солнца ей не нужно?
Настя вздыхает. Никогда она еще не ходила на работу с таким волнением. Даже в самый первый день. Даже тогда, когда нужно было за считанные дни сдать годовой баланс. Даже когда случилась на редкость дотошная проверка, и будущее не только компании и главного бухгалтера, но и самой Насти висело на волоске. Никогда она не испытывала ничего подобного, переступая порог офиса. Но если быть объективной, то никогда еще семейная жизнь Насти — такая приятная и спокойная — так не зависела от этого офиса. Настя врывается в бухгалтерию, бросает всем короткое «привет» и, даже не сняв куртку, включает компьютер. Работать. Срочно работать. Переделать все, что накопилось за время болезни, а если хватит сил, еще и помочь остальным. Устать так, чтобы мозги кипели, а глаза слипались перед светящимся монитором. Прийти домой, свалиться в кровать и даже не выпить перед сном чашку чая, потому что не можешь. Закрыть глаза, моментально заснуть, и пусть покажется, что будильник зазвенел через пять минут. Открыть глаза — а за окном уже утро, и гаснут фонари, и машин становится все больше, и самые первые пешеходы уже бегут к метро, поглядывая вверх, как будто спрашивая: ну что, будет когда-нибудь в этом безумном городе настоящая весна? Космическая кухня определенно останется в пролете. И ни в коем случае не признаваться себе, что от этого тебе в глубине души очень, очень грустно.
Если Настя четко ставит перед собой цель, то, как правило, ее добивается. Вечером она открывает дверь, входит в квартиру и садится на скамеечку в прихожей. Скамеечка совсем рядом с вешалкой, и если прислониться к стене и поджать ноги, то тебя не будет видно за куртками и пальто. Настя расстегивает молнии на сапожках и поджимает ноги. Стоит только закрыть глаза, и перед ними возникает светящийся монитор, колонки, таблицы и цифры, цифры, цифры… Никаких сцен с участием посторонних мужчин. Самая настоящая лиса. И очень сообразительная. Если захочет, то проведет кого угодно, даже саму себя.
— Ты чего там сидишь?
Дрю кричит ей из комнаты, и даже по голосу можно догадаться, что он расстроен. Он не любит, когда вечером его оставляют одного, да еще и без ужина. Настя вешает куртку на крючок и идет к Андрею. Дрю сидит на диване, нахохлившись, похожий на большущего, недовольного воробья:
— Ты знаешь, что мне пришлось сварить себе пельмени? — говорит он, и Настя улыбается, потому что даже его голос звучит гораздо выше обычного и слегка чирикает.
— Знаю, Дрю, но за время болезни столько всего накопилось…
— Могу себе представить, — многозначительно произносит он и переключает с футбола на бокс.
Настя стягивает через голову свитер и бросает на пол джинсы. Умывается, протирая слипающиеся глаза, и думает о том, что даже такой — недовольный и чирикающий — он ее идеальная во всех отношениях половинка, подходящая к ней без трещин и зазоров. Когда Настя ложится в постель, колонки и цифры бегут перед ее глазами на бешеной скорости. Но как только голова касается подушки, что-то щелкает. Вот так: щелк! И светящийся монитор выключается. В ту же секунду нежная рука дотрагивается до ее щеки.
А уже в следующую секунду Настя видит хитрющего мужчину, который склонился прямо над ней и проводит рукой по ее щеке.
Кто ты? Как тебя зовут? Откуда ты взялся на мою в общем-то неглупую, идеально подстриженную голову? Неужели тебя и правда приготовили специально для меня на космической кухне и скоро ты появишься наяву, да так, что будет от тебя ни убежать, ни уехать? Или ты недоразумение, порожденное моей собственной, недостаточно умной головой? Почему ты молчишь? И почему не оставишь меня в покое, ведь видишь же, твое зеленое солнце мне не нужно! Миллионы вопросов вихрем проносятся у Насти в голове, но ни один из них не идет у нее с языка.
— Я так устала, — бормочет Настя и, сознавая всю глупость этого заявления, — добавляет, — я такая дуууура!
— Это ничего, — отвечает низкий, чуть хрипловатый голос, и Настя не понимает, относится ли это к ее усталости или к отсутствию ума. — Я сделаю тебе массаж с мятным маслом.
— Я не хочу! — пытается сопротивляться Настя.
— Я же вижу, что хочешь. Повернись на живот.
— Не надо мне твоего зеленого солнца! Не надо!
После короткой паузы голос с усмешкой произносит:
— Девочка, с чего ты взяла, что я предлагаю тебе зеленое солнце?
И, чувствуя, как щеки становятся горячими, Настя поворачивается к голосу спиной.
Тем временем официантка из бара наряжается, собираясь на день рождения к подруге. Узкие брюки, тонкая маечка и, несмотря на скользкое месиво, — высоченные каблуки. Она прыскает на запястья духи с пряным ароматом и запускает руку в карман пальто. Подождите, а где браслет, который на днях так кстати забыли в пепельнице? Она еще раз исследует карманы и выворачивает на стол содержимое сумочки. Браслета нет. Официантка недовольно морщится и выходит из дому без украшений.
И, пока она, чтобы не замерзнуть, бегом бежит к машине своего приятеля средних лет и средней наружности, браслет ласково позвякивает в картонной коробочке ярко-красного цвета. Коробочка лежит в рюкзаке прыщавого парня, который накануне вытащил браслет из кармана сонной девицы в метро. И если бы Настя догадывалась о том, что и официантка в машине, и прыщавый парень в метро едут на один и тот же день рождения, она бы наверняка от души посмеялась.
Около часу ночи официантка хлопает дверью и вместе с приятелем средних лет и средней наружности входит в ресторан, где все уже давным-давно празднуют. Их окидывают пьяными взглядами и спрашивают, где же пропадали эти двое. Хотя спрашивать об этом совсем необязательно: стоит посмотреть на довольное лицо мужчины средней наружности и растрепанные волосы официантки, как вопросы отпадут сами собой.
Когда эти двое, хлопая дверью, входят в ресторан, а прыщавый парень хлопает глазами, узнав сонную девицу из метро, Настя просыпается у себя в кровати и неподвижно лежит, вдыхая запах мяты, который пропитал ее нежную кожу.
— Ммммм, как ты хорошо пахнешь, — бормочет Дрю и тянется к ней во сне.
Настя выскальзывает из его рук и тихонько идет к столу. В верхнем ящике, в отдельном маленьком конвертике лежат два фантика — розовый с малиновыми сердечками и голубой с белыми облаками. В темноте Насте сложно отличить цвет фантиков, так что она берет первый попавшийся, на цыпочках возвращается в кровать. Все, хватит. Ей все равно, что перед весной у них на кухне слишком много заказов. Она не просила, чтобы они являлись к ней непременно перед весной.
Можете смеяться, но она кладет фантик под подушку. Конечно, глупо и говорит о том, что она совершенно потеряла голову. Но потерявшие голову женщины иногда прибегают и к куда более странным и опасным средствам, чем фантики под подушкой.
— Дрю?
Она берет его за руку, но Дрю уже заснул крепче прежнего и больше не чувствует запаха мяты, который пропитал нежную кожу его жены.
Человечек появляется очень быстро. Кажется, только Настя положила фантик под подушку и закрыла глаза, а он уже тут как тут. Такой же взлохмаченный, та же красная куртка, но шарфа на шее уже нет, что в общем-то понятно: за последние несколько дней на улице здорово потеплело. Человечек входит в комнату, аккуратно закрывает за собой окно и выжидательно останавливается.
— Очень рада, что вы смогли ко мне вырваться, — вежливо говорит Настя.
— Очень рад, что вы сочли возможным ко мне обратиться, — еще более вежливо отвечает гость, но очевидно, что на самом деле он ни капельки не рад и ждет не дождется, когда можно будет уйти, — чем обязан?
— Я хочу у вас кое-что узнать.
— Узнавайте, прошу вас, — великодушно разрешает человечек, но при этом довольно нетерпеливо оглядывается на окно, за которым видна круглая, почти прозрачная луна.
— Мне в последнее время снятся странные сны, — решительно говорит Настя, — и вот я подумала, может быть, вы что-то об этом знаете?
— Я?
— Ну да, вы! Это ведь вы приходили ко мне не так давно и выдали свои квитанции. Я сказала, что мне не нужен ваш любовник, а вы ответили…
— Это не мой любовник, а ваш, — все еще вежливо поправляет гость, но становится понятно, что терпение его на исходе.
— Пожалуйста, не придирайтесь к словам!
— Извините, не могу. Для космической кухни очень важно, чтобы все пожелания были сформулированы предельно четко.
— Ну хорошо, — резко говорит Настя, которая уже и сама начинает нервничать, — так вот я сказала, что мне не нужен любовник, и решила поэтому пока никуда не ходить, чтобы вы не могли мне его всучить, к тому же я все равно заболела. Но эти сны не дают мне жить спокойно! Я обращалась к врачу и пила снотворное, я до полусмерти замучались на работе, но ничего не помогает. Скажите честно, это ваших рук дело? Чего вы хотите добиться?!
Настя произносит все это на одном дыхании, потому что знает: стоит остановиться, и говорить дальше уже не сможет. Она так волнуется, что не обращает внимания на то, как ведет себя ее гость. А между тем выражение его лица из нетерпеливого и раздраженного становится удивленным и немного грустным.
— Поверьте, что в мои планы совсем не входит чего-то от вас добиваться, — тихо говорит он.
— А что входит?! Вы хотите, чтобы я поссорилась с мужем? Зачем вы насылаете на меня эти дурацкие сны? Я уверена, что это вы…
— Разве вы ничего не поняли? Это он и есть.
— Он?
— Ваш любовник.
Человечек грустно улыбается, садится на краешек стула и открывает свой компьютер.
— Мне кажется, я учел все, что вы просили. Неужели он вам не нравится? Я что-то упустил? Страстный и чтобы разукрасил… Никаких проблем и бешеный секс… У меня, видите ли, не очень много опыта, я действительно мог чего-нибудь напутать…
Человечек молниеносно щелкает пальцами по клавишам компьютера, и его лицо становится все более грустным, но Настя не обращает на это ни малейшего внимания. Это он и есть — ваш любовник. Как же она сама не догадалась? Рыжая лиса, которая может перехитрить кого угодно. Не зря эта сказка у папы заканчивалась тем, что лиса потеряла свой хвост. Глупая, рассеянная лисонька: хотела всех обмануть и сама прозевала свой хвост.
— Как же это? — тихо спрашивает Настя, но что можно ответить на такой вопрос? Взлохмаченный человек смущенно смотрит на растерянную женщину, и при этом его глаз начинает заметно подергиваться.
— Вы действительно забрали мой браслет?
— Да, — отвечает гость, и его глаз начинает дергаться в два раза быстрее.
— Зачем?
— Так нужно, — человечек разводит руками, как будто не в силах объяснить Насте глубокий смысл манипуляций, которые совершает космическая кухня.
— Я не понимаю. Как — так?
Человечек тяжело вздыхает, раздумывая над тем, стоит ли что-то разъяснять, и наконец говорит:
— Не знаю, поймете ли вы меня, но все просто: чтобы получить то, что вы очень хотите, нужно отдать то, что вы очень любите.
Вот тут Настин мир действительно переворачивается с ног на голову.
— Я этого не хотела! Вернее, я хотела не этого…
— Здесь я вам ничем не могу помочь. Ведь сколько раз говорили: думайте, чего просите! Сначала уж разберитесь с тем, чего хотите, а потом озвучивайте. Слова, произнесенные вслух, — великая сила!
Человечек легко дотрагивается до нескольких клавиш, и на мониторе появляется изображение грустной молодой женщины на фоне очень красивого, большого дома с башенками.
— Если бы вы знали, сколько проблем у меня бывает из-за того, что вы все сначала говорите, а потом думаете! Вот, пожалуйста: 26 лет, москвичка. Хотела, цитирую «спокойно жить в старинном замке с башенками, делать все, что хочется, и ни в чем себе не отказывать». Я дал ей замок, дал башенки, дал покой и столько денег, что можно совершенно ни в чем себе не отказывать. И что же? Из этого замка она отправилась прямиком в больницу для умалишенных, потому что забыла главное: она хотела не замок, и не покой, а счастье. Счастья она хотела! А просила замок, понимаете?!
Настя кивает:
— Что же здесь непонятного?
— Не знаю! Ей-богу не знаю! — горячится человечек. — Или вот, полюбуйтесь, умнейший человек, медик по образованию.
На мониторе появляется фотография высокого светловолосого мужчины, стоящего, по всей видимости, у какого-то подмосковного водоема.
— Метался между женой с двумя детьми и любовницей, тоже с ребенком. Просил избавить его от непомерного груза ответственности и всех обязательств.
Человечек щелкает по клавишам, и Настя видит другой снимок, на котором тот же мужчина сидит в инвалидном кресле, а его ноги прикрыты пледом в крупную клетку.
— Я его избавил от обязанностей и от груза ответственности. С парализованного какой спрос?!
— Ничего себе, — еле слышно выдыхает Настя.
— Да! — гордо выкрикивает человечек. — Неплохо придумано, да? Я не любитель стандартных решений, но думаете, он был доволен?! Скандалил так, что едва не заработал инфаркт миокарда. На самом деле обязательства ему очень нравились, он просто хотел, чтобы жена и любовница перестали разрывать его на части. Так почему бы не попросить то, чего вы действительно хотите?!
— Я не знаю… И что же, вы можете выполнить любое желание? Совершенно любое?
— Практически да.
— Практически?
— Любое желание человека может быть исполнено, если только противоположное желание другого человека не окажется сильнее, — уверенно говорит Настин гость, как будто цитирует страницу из учебника.
— Почему тогда люди этим не пользуются? — недоверчиво спрашивает Настя, которая все еще не теряет надежды поймать человечка на какой-нибудь неувязке, вывести на чистую воду и убедиться в том, что вся эта история от начала и до конца — просто глупый розыгрыш.
— Это вы мне скажите, почему люди этим не пользуются, — недовольно ворчит человечек. — Ведь возможно все, стоит только захотеть! Но им и захотеть-то как следует не хочется! Если бы не влюбленные женщины, я бы, наверное, вообще без работы остался.
— А я? — спрашивает Настя, которой все же очень приятно сознавать, что она оказалась лучше других. — Я захотела сильно, да?
— Так себе, — морщится человечек. — Я вообще сомневался, стоит ли выполнять ваше желание…
— А как же браслет? Вы же сказали, чтобы получить то, чего очень хочется, нужно отдать то, что очень любишь!
— Чушь собачья! Браслет! Да вы хоть слышали когда-нибудь о любви, дорогая моя?! У нее забрали браслет, подумать только! И что же вы по нему — скучаете? — Человечек поднимается со стула и делает шаг по направлению к Насте, которая не очень уверенно кивает в ответ. — Вы просыпаетесь по утрам с замирающим сердцем от того, что он не с вами? Вспоминаете его каждый раз, когда с вами случается что-то важное, и приходите в отчаяние от того, что не можете ему об этом рассказать? Днем и ночью чувствуете его кончиками пальцев? Вам кажется, что вместе с этим браслетом вам отрезали руку, причем без наркоза?!
Человечек возмущенно наступает на Настю, так что ей приходится пятиться к стене.
— Неееет, — тихо говорит она, потому что ничего похожего на ампутацию руки без наркоза она действительно не чувствует.
— А может быть, вы вообще не в состоянии спать с тех пор, как ваш браслет не с вами? И вы лежите, напрасно сжимая веки и представляя, где он и что с ним? И ваше сердце пусто, и желудок тоже пуст, потому что вас рвет каждый раз, когда вы пытаетесь съесть даже маленький кусочек хлеба?!
Настя испуганно вжимается спиной в стену и выставляет вперед руки, потому что отступать ей больше некуда, а возмущенный взлохмаченный человечек уже подошел к ней вплотную, он ниже ее ростом и кажется, вот-вот начнет подпрыгивать, как обиженная собачка.
— Может быть, вы не хотите без него жить?! — кричит Настин гость, и его лицо становится красным, а глаз дергается еще быстрее.
— Нееееееет, — жалобно тянет Настя.
— Тогда не смейте мне говорить, будто у вас забрали то, что вы любите! Вы просили ерунду, и за работу я взял безделушку! Дурацкую, бесполезную железку!
Человечек делает резкий шаг в сторону, но сразу же прислоняется к стене. Выглядит он, надо сказать, неважно. Лицо очень бледное, волосы стоят дыбом. Глаз, правда, дергается чуть реже, но зато по лбу к переносице течет капелька пота.
— У вас не найдется воды?
Когда он берет из Настиных рук стакан, его пальцы заметно дрожат.
— Что это вы так разволновались?
— Теперь будет проверка, — гробовым голосом сообщает человечек. — Опять… Раз вы не довольны, нужно разобраться, в чем дело… То ли вы заказали не то, чего хотели, то ли я опять ничего не понял… Нестандартные решения не каждый оценит!
— Скажите, — говорит Настя и чувствует, что ее щеки опять становятся горячими. — Раз ваш, то есть мой, любовник появляется только во сне, он ведь ненастоящий, да? Значит, я не изменяю мужу?
Человечек внимательно осматривает Настю с головы до ног, и больше всего на свете в эту минуту ей хочется провалиться сквозь землю. Желательно поглубже.
— Вы что, издеваетесь? — помолчав несколько секунд, говорит человечек, и Настя думает, что, если провалиться прямо сейчас никуда не удастся, наверное, стоит выпрыгнуть в окно.
— Как вы могли подумать… — поспешно отвечает она, успевая заметить, что ее голос кажется по-пионерски тоненьким и звонким. — Но вот я подумала: раз все это не по-настоящему и я ничего не решаю, мне и переживать не из-за чего?
— Это уж, милочка, вы сама решайте, есть вам из-за чего переживать или нет. Разрешение моральных противоречий не входит в мои обязанности. Я получил заказ, и я его выполнил. А ваша совесть — это ваше личное дело! — жестко произносит человечек и, повернувшись к Насте спиной, направляется к окну.
— Подождите! — умоляюще кричит Настя. — Скажите хотя бы, ведь ничего этого на самом деле нет? Это ведь все неправда?! Что-то вроде галлюцинации, да? Переутомление? Или, может, я беременна? Говорят, беременным часто снится всякая ерунда…
— Это уж вам виднее, беременны вы или просто утомились… Что-то наш разговор затягивается. Может, заварите мне чаю?
Причем лицо Настиного гостя снова становится румяным, и выглядит он как человек, который совершенно доволен произведенным впечатлением.
Настя выходит на кухню, которая, как и комната, выглядит в точности как два года назад. А когда возвращается с чайником и сахарницей в руках, оказывается, что взлохмаченный человечек ушел. Через неплотно закрытое окно в комнату врывается прохладный влажный ветер, уже пропитанный ароматами весны. Сбежал! И сбежал так быстро, что забыл на столе свой маленький серебристый компьютер.
— Значит, скоро вернется, — рассудительно говорит Настя и наливает себе чашку душистого зеленого чаю. Не пропадать же напитку.
Затем она на всякий случай подходит к окну и выглядывает наружу — разумеется, в воздухе никого не оказывается. В конце концов, глупо было бы рассчитывать, что сделав шаг за окно, ее гость просто-напросто повиснет в воздухе. Убедившись в том, что, человечка за окном нет, Настя открывает ноутбук и нажимает на самую большую круглую кнопку. На экране сразу же высвечивается надпись: «Введите пароль». Пока Настя ломает голову над тем, какой пароль для входа в компьютер мог придумать полномочный представитель космической кухни, в обычной, земной кухне ее квартиры с оглушительным шумом падают кастрюли. И сразу же раздается возмущенный возглас:
— Ты специально поставила чертовы кастрюли так, чтобы они свалились мне на голову, женщина?!
Настя открывает глаза и понимает, что новый день начался.
Расставляя кастрюли по местам, она обиженно шмыгает носом. Ее, честную лису, обвели вокруг пальца. Думала всех перехитрить, но, как обычно, всего лишь потеряла свой хвост. А заодно и голову. И джинсы, которые сняла прошлой ночью перед сеансом массажа с мятным маслом. Настя проводит рукой по пустой вешалке. Куда, скажите на милость, могли деться джинсы — выстиранные, выглаженные и аккуратно прицепленные к вешалке пластмассовыми зажимами?! Их нет, и от этого становится так обидно, что впору расплакаться. Ей неважно, сколько женщин мечтали бы оказаться на ее месте — чтобы не принимать решений и, значит, не быть ни за что в ответе. Главное, что она сама на этом месте быть совсем не хочет.
Получается, что любовника ей все-таки всучили, а она и не заметила. Она еще раз шмыгает носом.
Не то чтобы мужчина с хитрющими глазами ей не нравился — как раз наоборот. И не то чтобы она не понимала, что у женщины, которая каждое утро просыпается рядом со своей половинкой, не может вдруг случиться романа. Но это безобразие! Разбой среди бела дня, вернее, среди темной ночи — ставить женщину в такую безвыходную ситуацию. Ведь с обычным мужчиной можно просто не видеться, если не хочешь. Но как прикажете не видеться с собственными снами? Ей даже не оставили выбора. А все это так некстати…
Настя прислоняется лбом к прохладному стеклу и чувствует, что ее замученная голова сейчас лопнет на сотни мелких, острых кусочков. Закрыв глаза, Настя представляет себе, во что превратился бы этот суматошный город, если солнце вдруг стало бы зеленым, и еще раз обиженно всхлипывает. Самое досадное, что нельзя пожаловаться Дрю — единственному человеку, который смог бы ее пожалеть и утешить.
Волосы опять высохли в беспорядке, ну и ладно. Настя медленно одевается. Она опаздывает на работу, ну и черт с ней.
Когда Настя выходит из дому, ее глаза смотрят вниз. Она спускается в метро, едет в вагоне и поднимается на эскалаторе вверх, и в это время мир действительно мог бы перевернуться с ног на голову, но Настя вряд ли бы это заметила. Она могла бы встретить по дороге кого угодно — и не обратила бы на него внимания. Ее глаза видят попеременно то два фантика от конфет, то взлохмаченного человечка с компьютером в руках, то смеющегося мужчину с хитрющими глазами. Дорогая лиса, это просто неприлично.
Первое, что она видит, войдя в офис, — это начальница, которая стоит у ее, Настиного стола, скрестив руки на груди. Настя снимает пальто и вешает на крючок. Начальница выразительно смотрит на часы.
— Доброе утро, — говорит Настя и, пройдя в нескольких миллиметрах от нее, включает компьютер.
— Как вы себя чувствуете? — голос главного бухгалтера елейный и не предвещает ничего хорошего.
— Нормально.
— Прекрасно выглядите после болезни. Вы что, волосы покрасили?
— Нет, — невежливо буркает Настя, глядя в монитор.
А когда начальница отходит от стола, смотрит ей в спину и беззвучно, одними губами произносит:
— Старая перечница!
Главный бухгалтер вздрагивает и оборачивается, и Насте в голову приходит мысль о том, не наградила ли ее космическая кухня еще и способностями к телепатии. В качестве бонуса, так сказать.
Настя убирает за ухо короткую, в беспорядке высохшую прядь и открывает таблицу с бесчисленными колонками цифр. Бесполезно бороться с наступающей весной, но Настя — не та женщина, которая сдается без боя.
Вечером Андрей заезжает за ней на машине. И едва Настя выходит из офиса, муж галантно открывает перед ней дверцу.
— Осторожно, не испачкайся! Сейчас такая грязь, что бесполезно мыть машину. Хотя не думай, что я не понимаю: везти такую женщину в такой грязной машине — это преступление. Но я исправлюсь.
Дрю улыбается, помогая ей сесть.
— Может, закажем домой суши? Я вижу, что ты устала…
И в те секунды, когда муж набирает номер, Настя твердо решает, что всему происходящему во сне нужно сегодня же положить конец. Если понадобится, она вообще не будет спать. Она наконец-то прочитает книжку, которая пылится на полке уже несколько месяцев. Она будет читать всю ночь. И космическая кухня определенно останется в пролете.
Поздно вечером Настя тихонько дожидается, пока муж заснет, на цыпочках выходит в другую комнату, забирается в кресло и, накрыв ноги пледом, раскрывает книгу. Иногда это очень приятно — почувствовать себя школьницей и читать всю ночь напролет, надеясь, что родители не проснутся и ничего не заметят.
Настя наливает себе бокал вина и режет на четвертинки два больших зеленых яблока. Ее ждет незабываемая ночь в компании женщины-шпионки, соблазнительной и неуловимой.
Однако вскоре после того, как в конце восемьдесят третьей страницы шпионка выбрасывает в мусорную корзину свой черный парик и ускользает от преследователей на спортивной машине с откидным верхом, Настю обнимают так крепко, что она кажется самой себе маленькой желтой песчинкой, которую сковывает безбрежный океан. Сон накрывает ее волнами, такими свободными и властными, что нет ни сил, ни желания шевелиться.
И Насте даже не нужно открывать глаза, чтобы узнать, что с ней происходит. Она и так все прекрасно понимает, не говоря ни слова и не открывая глаз. Против той силы, которая окутывает ее сейчас, нет ни малейшего смысла бороться. Она всем телом обвивается вокруг мужчины, которому едва достает до плеча, и восторженно замирает.
Тем временем девушка, получившая на день рождения серебряный браслет с изображениями растений и животных, безуспешно пытается избавиться от подарка. Замочек закрылся на ее руке еще несколько дней назад и не желает открываться, хоть ты тресни. Пытаясь снять браслет, девушка портит маникюр, ломает маленькие ножницы и пилочку для ногтей. Ей больше не хочется спать, есть и мыться под мелодичный серебристый звон. Еще ни разу в жизни ни один звук не надоедал ей так же сильно, как это ласковое позвякивание. А потому на исходе четвертого дня девушка заходит в мастерскую металлоремонта и решительно просит приемщицу любыми средствами снять этот чертов браслет, хоть распилить пополам. Приемщица ловко поддевает замочек тонким ножом, и безделушка моментально раскрывается у нее в руках.
— Куда же вы? Что мне с ним делать? — растерянно спрашивает приемщица, глядя вслед удаляющейся девушке.
И еще более растерянно улыбается, услышав в ответ:
— Что хотите! Выбросьте в мусор! Или оставьте себе. Мне эта дрянь не нужна.
Настя долго лежит с закрытыми глазами. Прислушивается к звукам за окном и ощущениям внутри себя, причем то, что происходит в ней самой, кажется гораздо более далеким и непонятным. Может, прав был доктор и ей на самом деле не хватает любви? Настоящей, живой, реальной любви?
Дрю тихонько проходит по коридору из кухни в ванную, а это значит, что уже около восьми и Насте давно пора вставать. Она поднимается и на цыпочках идет в ванную, где муж стоит под струей воды и что-то напевает себе под нос. Бесшумно раздевшись Настя аккуратно ступает в ванну и обнимает мужа.
— Ты проспала? Опаздываешь? — озабоченно спрашивает он.
— Нет, милый. Просто решила заглянуть к тебе.
И, глядя, как до невозможности голубые глаза Андрея становятся круглыми от изумления, Настя говорит себе, что, несмотря на некоторые сложности морального характера, космическая кухня уж наверняка останется в пролете.
Вечером она убегает с работы пораньше и к приходу Дрю накрывает на стол. Высокие прозрачные бокалы, тонкие тарелки и бутылка розового вина, слегка охлажденная до идеальной температуры. Сидя за празднично накрытым столом, она лениво перебирает пряди своих непослушных, но безупречно причесанных волос.
А когда ключ поворачивается в замке, Настя выходит в коридор и обнимает за шею изумленного Дрю.
— Подожди, — говорит он хрипло, как будто только что чем-то подавился. — Дай я сниму пальто.
— Не хочу ждать!
— Тогда хотя бы руки помыть, на улице полно микробов…
— Да и черт с ними! Может, вместо этого возьмешь меня на руки?
И, пока Дрю, так и не снявший холодного пальто и грязных ботинок, несет Настю в комнату, его лицо становится очень красным, а немытые руки дрожат от напряжения. «Странно, — думает Настя, — тот, с хитрющими глазами, кажется, поднимал меня без малейших усилий». Но в конечном счете она понимает, что здесь нет ничего удивительного. Некоторые во сне умудряются сдвигать горы — не то что без малейших усилий носить на руках стройных, идеально подстриженных женщин.
Когда утром Настя тихонько отодвигает занавеску и аккуратно ступает в ванную, Дрю встречает ее без энтузиазма.
— Опять ты? — спрашивает он, как будто вместо Насти в ванной мог бы оказаться кто-то другой. — Не спится?
— Не-а, — говорит Настя, делая воду погорячее.
Вечером он пытается отговориться усталостью, но Настя умеет убеждать. На следующее утро Настя просыпается и понимает, что в квартире пусто. Дрю нет на кухне, нет в ванной и нет в гостиной. Его ботинок и пальто нет, ключи от машины отсутствуют. Сбежал! Вот к чему приводит желание получить побольше любви. Днем на работе звонит ее телефон.
— Сегодня я буду ночевать у мамы. Она заболела! У нее давление!
— Ну ладно… Ты сегодня ушел так рано…
— Извини, работы много, — голос спокойный, но Настя даже по телефону чувствует, что Дрю не по себе.
Сбежал! А она, честная лиса, которая хотела, чтобы у нее не было никаких сложностей, опять потеряла свой хвост. Не говоря уже о кактусах, которые стали совершенно мягкими и свернулись калачиками в своих горшках.
Открывая вечером дверь в пустую квартиру, Настя уже знает, что будет делать. Она скажет любовнику с космической кухни, что это дурацкая ошибка. Что он ей не нужен, что его зеленое солнце раскрашивает ее жизнь совсем не в те цвета, а потому он может убираться восвояси. Он ей очень нравится, так что ничего личного, но все это ей совершенно некстати.
— Уходи! — тихо скажет она, и он, конечно же, все поймет. А если нет?
— Убирайся! — крикнет ему Настя. — Проваливай! Ты мне не нужен!
Она откроет перед ним дверь и, может быть, даже покажет на нее пальцем. Он грустно улыбнется ей на прощание и выйдет вон. А если нет? Если вдруг начнет говорить? Скажет, что очень давно ее искал, наконец-то нашел и так просто не отступится?
— А я, знаешь ли, искала совсем не тебя, — твердо произнесет Настя, и тут уже ему придется уйти в открытую дверь, потому что отвечать на такое будет уже просто нечего.
Может быть, он поцелует ее на прощание, и язык, разделенный надвое, как жало змеи, на секунду еще раз коснется ее кожи. Наверняка он ее поцелует. Это даже приятно. Но она будет непреклонна.
Целый вечер Настя рисует себе картины прощания с мужчиной, приготовленным для нее на космической кухне, перебирая в воображении варианты диалогов. А потому для нее становится полной неожиданностью тот факт, что ночью он попросту не появляется. Он не приходит и следующей ночью. И следующей тоже.
Не переставая поздравлять себя с тем, что все так просто разрешилось, Настя на третий вечер кладет под подушку розовый фантик с малиновыми сердечками и до боли в горле орет на маленького взлохмаченного человечка:
— Где его носит?!
Гость недовольно пожимает плечами.
— Откуда я знаю? Может, у него дети заболели… Или жена… А-ааа, так это у вас я забыл свой компьютер! Очень хорошо, что он нашелся, я без него, знаете ли, как без рук, — смущенно улыбается человечек и быстро пробегает пальцами по клавишам, уставшими глазами вглядываясь в изображение на мониторе. А Настя садится на свой старый диванчик, который аккуратно вынесли на помойку еще два года назад. Оказывается, у него есть дети. Или жена…
— Как это? Почему он мне не сказал?!
Человечек пожимает плечами.
— Как он мог?! О чем он вообще думал?! И много детей? Да это же просто ни в какие ворота не лезет!
Маленький гость сидит молча, терпеливо дожидаясь конца бури.
— А вы тоже хороши! Могли бы меня предупредить, по крайней мере! У него дети или даже жена! Нет, ответьте: почему он мне ничего не сказал?!
— Так вы же не спрашивали, — вполне миролюбиво говорит человечек, понимая, что затишья в ближайшее время не предвидится.
— Он что же, тоже всего лишь видит меня во сне?
— А вы думали, что ваши удовольствия — это его основное занятие в жизни?!
— Кого вы вообще мне подсунули? Что у него с языком? Может, у него еще и копыта имеются?!
— Это вам виднее, — ехидно отвечает человечек, — но я бы на вашем месте на этот счет не обольщался. Копыта, подумать только! Слишком много чести!
От такой наглости Настя на мгновенье теряется, а затем решительно встает с дивана. И надо сказать, что если бы ее гость не умел за считанные секунды выскакивать в окно, ему бы очень не поздоровилось, несмотря на высокое положение в космической кухне.
А утром приемщица из мастерской металлоремонта показывает своей дочери тонкий звенящий браслет с изображениями растений и животных. Пробы на нем нет, но сразу видно, что серебряный.
— Возьми его себе, смотри, какой красивый! А замок я починила, — говорит приемщица.
Ее дочка внимательно оглядывает украшение, перебирая экзотическую птицу с длинным клювом, изогнутую змейку, пальму, распустившийся цветок, пузатую гладкую рыбку…
— Не хочу, — в конце концов уверенно говорит она, — какой-то он дурацкий.
И на следующий день браслет за символическую сумму переходит к соседке, которая торгует всякой мелочью в небольшой палатке посередине очень большого и людного рынка.
— Почему ты не надела мое любимое платье? — спрашивает Дрю, критически оглядывая с головы до ног жену, которая стоит перед ним в брючном костюме. Выглядит она превосходно, но нельзя не признаться, что для выхода в театр гораздо лучше подошло бы платье.
— Какое платье? — спрашивает Настя, хотя у нее, конечно же, нет ни малейших сомнений относительно того, о каком платье идет речь.
— Черное, с камушками.
Ну конечно, то самое. Черное, с буквой Н на плече, выложенной крошечными блестящими бусинами.
Дрю открывает шкаф.
— Может, переоденешься? Где оно?
Настя тяжело вздыхает. Если бы она знала. И какими словами объяснить мужу, что однажды во сне ее красивое черное платье пропало само собой, а когда после этого, уже наяву, она заглянула в шкаф, его там попросту не оказалось? И что она бы очень много отдала за то, чтобы узнать наверняка: где сейчас ее платье?
— Ау! Где ты витаешь, женщина? Где твое платье?!
— Ой… Оно потерялось…
— Где оно могло потеряться?!
— В химчистке. Его потеряли в химчистке, — уверенно говорит Настя и чувствует, что ей самой сразу же становится легче. Как это легко и приятно — знать, что твое платье потеряли в химчистке и что нет ни космической кухни, ни снов с продолжением, ни мужчины, который, как ты думала, приготовлен специально для тебя… Химчистка — замечательное, совершенно понятное место. Вот где потерялось ее платье!
— Это безобразие. Как они могли?!
Дрю все еще возмущается, когда они выходят из дому, садятся в машину и едут в театр слушать оперу. С ума сойти, опера. Настя плотнее закутывается в пальто. Почему из всех мужчин на свете ее угораздило выбрать в мужья того, кто любит оперы?
Пока за окном мелькают расплывчатые желтые фонари, она представляет себе, что будет, когда дети (или жена) мужчины с хитрющими глазами выздоровят, и он снова появится у нее во сне.
— Хватит, — холодно скажет она, и ее платье в этот раз никуда не исчезнет. — С меня хватит! Ты мог бы мне все сказать, и тогда я бы знала, что могу тебе доверять! А так не пойдет! До свиданья!
— Извини, — скажет он. — У меня просто не хватило смелости.
— Очень плохо, — ответит она.
— Дело в том, что я никогда не чувствовал ничего подобного…
Он будет бесконечно засыпать ее словами, но Настя выберется из этого вороха фраз и останется непреклонна, и в конце концов он уйдет. Правда, еще много лет он будет иногда появляться в ее снах, напоминая о том, что все еще тоскует. И может быть, в один прекрасный день она передумает.
Он появляется еще через две ночи на третью. Просто входит в Настину комнату через обшарпанную дверь, которую увезли на дачу еще два года назад, ошкурили, заново покрасили и поставили на чердак. Он прислоняется спиной к стене, скрещивает руки на груди и внимательно смотрит на Настю. Выглядит, надо признаться, довольно усталым, его зеленые глаза в этот раз не рассыпают искр, а скорее медленно тлеют. И больше всего на свете ей хочется прыгнуть ему навстречу, повиснуть у него на шее и по-детски болтать ногами. Может быть, даже кричать «Наконец-то!» и слушать, как он возмущается, потому что от этого визга у него звенит в ушах. Но это невесть откуда взявшееся желание идет вразрез с тем, что она собиралась делать. А потому Настя никуда не прыгает и, уж конечно, не болтает ногами. Вместо этого она строго спрашивает:
— Где ты был?
На всякий случай она придерживает руками клетчатое платье, которое давным-давно перестала носить и, кажется, даже выкинула.
Он молча улыбается, и маленькие хитрые искорки все-таки вспыхивают у него в глазах.
— Где ты был?
Он с интересом осматривается по сторонам, подходит к окну и выглядывает наружу. Насте не нужно смотреть за окно, она и так прекрасно знает, что за ним можно увидеть: узкая, довольно темная улица, маленький магазин на противоположной стороне и — сколько хватает взгляда — бесчисленные светящиеся окошки в высоких, похожих друг на друга домах. Мужчина не спеша задергивает занавески, и окошки исчезают. Интересно, за этими окнами творится такое же безобразие? Или там живут нормальные, разумные люди, которые не имеют никакого отношения к космической кухне, не сидят на диванах, которые были выброшены на помойку два года назад, и уж тем более не видят во сне мужчин с языками, чуть разделенными на конце, как жало змеи?
Настя не успевает додумать эту мысль, потому что ее гость легко дотрагивается до выключателя и в комнате сразу же становится темно, и в желтоватом свете фонарей, который проникает сквозь тонкие занавески, Насте не рассмотреть его лица.
— Где ты был?! Разве так сложно ответить?! Это правда, что у тебя есть дети или даже жена? Почему ты мне ничего не сказал? И не думай говорить, что я не спрашивала!
Пока он медленно приближается к Насте, у нее вдруг появляется ощущение, что извинений не будет, и изо всех сил вцепляется пальцами в свое клетчатое старое платье. Но это бесполезно, ведь во сне законы логики не имеют никакой силы. А потому, когда мужчина подходит к ней вплотную, платья уже нет. Настя продолжает возмущаться и даже машет руками. И тогда мужчина, приготовленный специально для нее на космической кухне, завязывает ей руки голубым шарфом, который она потеряла на море позапрошлым летом. А о том, что он делает дальше, здравомыслящая женщина Настя на следующее утро боится даже вспоминать. А самое обидное, что с завязанными руками ни за что не пощупать его ноги, чтобы узнать, что там — копыта или пятки. Дорогая лиса, это просто неприлично.
Пока Настя, пряча глаза от мужа, собирается на работу, продавщица на рынке выкладывает на прилавок свои незатейливые сокровища, которые — она это прекрасно знает — нравятся очень многим женщинам. Заколки с цветами и разноцветными бусинами. Цепочки с сердечками, листочками и неумело выплавленными знаками зодиака. Вышитые платки, полосатые носочки и один звенящий, слегка потемневший браслет, который кажется абсолютно чужим на этом жизнерадостном ярком прилавке. Похоже на серебро, но кто разберет, из чего он сделан на самом деле? Продавщица, не сомневаясь, выкладывает браслет рядом с золотистыми цепочками. Она знает, что рано или поздно любой товар находит своего владельца. Правда, она не догадывается, что у звенящего браслета своя история и уже через пару часов высокая женщина поскользнется на льду и упадет совсем рядом, опрокинув прилавок. Продавщице придется торопливо собирать разноцветные заколки и блестящие цепочки. А неприметный браслет, который не желает нигде задерживаться надолго, так и останется лежать в слякоти и очень быстро окажется втоптанным в грязный, подтаявший лед.
В семь часов вечера метро похоже на гигантский вонючий муравейник, и чувствовать себя одним из этих мелких, замученных, недовольных созданий не очень приятно. Настя протискивается в вагон и — вот удача-то — садится на свободное место. Она закрывает глаза и вздыхает. Ей еще хуже, чем остальным муравьям, которые торопятся поскорее забиться в свои норы: они, по крайней мере, могут отдохнуть ночью, а вот Насте не положено даже этого маленького муравьиного счастья. Все, что ей достается, — это несколько минут в метро, когда можно отключиться и не думать ни о чем.
— Ой, — громко говорит она, когда сидящая рядом женщина разворачивает газету и больно толкает Настю локтем.
Настя поворачивается к соседке, но не замечает ее, потому что видит крупный заголовок в газете, набранный красными буквами:
«Врач из Москвы исцелил себя сам, хотя медицина была бессильна». И чуть ниже черными буквами помельче: «Я просто очень захотел ходить!»
В первое мгновение Настя поражается глупости крупного заголовка: если врач себя исцелил, путь даже и сам, значит, медицина оказалась на высоте, разве не так? Но потом она видит две напечатанные рядом фотографии: на одной высокий светловолосый мужчина сидит в инвалидном кресле, прикрыв ноги пледом. На второй он стоит на лыжах, в одной руке держит две палки, а другой весело машет в объектив.
— «Я просто очень захотел ходить»! — возмущенно выкрикивает женщина, перехватив Настин взгляд. — Совсем заврались! Могли бы придумать что-нибудь получше!
— Это точно, — улыбается Настя. И перед ее глазами возникает взлохмаченный невысокий человечек, любитель нестандартных решений. Интересно, какого цвета была квитанция? Ведь не может же быть, чтобы мужчинам тоже выдавали розовые бумажки с малиновыми сердцами и голубые с белыми пушистыми облачками?
Настя как раз прикидывает, как смотрелись бы на ярко-синем фоне силуэты дорогих спортивных самолетов, когда кто-то хватает ее за плечо.
— Настя! Наааастяяяяяя! Куда ты смотришь? О чем ты думаешь? Как ты вообще по улицам ходишь?!
Это Дрю.
— Я не знаю, — откровенно признается Настя. — А что ты здесь делаешь?
— Я вернулся домой раньше, скучал по тебе и решил встретить у метро.
И, глядя, как круглое синеглазое лицо мужа становится расплывчатым, Настя не сразу понимает, что плачет посреди улицы.
— Караул, — говорит Дрю, обнимая ее за плечи. — То бросаешься на меня, как сумасшедшая, то плачешь ни с того ни с сего. Срочно в отпуск! Или хотя бы в гости в выходные. И если ты еще раз вернешься с работы позже восьми, твоя старая перечница будет иметь дело со мной. Так ей и передай.
— Передам, — всхлипывает Настя и позволяет отвести себя домой, раздеть и искупать в ванне с душистой пеной. А после этого тихо засыпает, не дождавшись ужина.
— Девочка, хочешь чаю?
Этот вопрос звучит так неожиданно, что Настя вздрагивает. Чаю? С чего бы это? Никогда не предлагал ей ничего подобного и вдруг — чаю? Она смотрит в его глаза, которые разбрызгивают вокруг хитрющие зеленоватые искорки.
— Чаю?
— Ну да.
— Какого?
— Зеленого, с женьшенем.
Ну конечно. Какого еще чаю мог ей предложить мужчина, у которого даже солнце над головой становится зеленым? Настя только молча кивает. То, что он с ней говорит, а она отвечает, кажется таким невозможно странным, что перед глазами все плывет. Дорогие, что же все-таки случилось с моей головой? Вы точно не видели, куда она делась? Может, ее проносило мимо тем беззвучным потоком, который начисто лишает в общем-то неглупую, идеально подстриженную женщину способности соображать?
Настя закрывает глаза и делает глубокий вдох. Она знает, что в таких вот случаях, когда земля уходит из-под ног, это самый верный способ. Вдохнуть побольше воздуха, подольше задержать его в легких, и равновесие моментально восстановится. Ну может быть, не моментально, зато наверняка. Настя честно вдыхает и считает про себя до двадцати. Потом еще раз. И еще. Вдох и выдох, это так просто. Вдох и выдох. Вот только дело в том, что лучше не становится: голова не возвращается, а сама Настя не перестает уплывать все дальше в неизвестном направлении.
— Так что же? Хочешь чаю или нет? Я не думал, что это такой сложный вопрос.
— Я и сама не думала, — виновато улыбается Настя.
— Хочешь или нет?
— Хочу.
Он поднимается из кровати и медленно идет к дверям.
— Если холодно, возьми себе футболку. Вот там — в шкафу.
Ну конечно. Ведь как только она оказывается в его спальне, одежда куда-то пропадает. Настя почти готова к тому, что в его шкафу окажется и ее красивое платье, и дорогое кружевное белье, и узкие джинсы, и много другой пропавшей одежды, но когда она открывает дверцу шкафа, сверху на нее падает что-то скомканное и мохнатое.
— Аааааа! Что за гадость?!
Кусок какого-то светло-коричневого меха. Или грязно-рыжего? Свалявшийся, лохматый и явно совсем не новый.
— Что это?! — кричит Настя.
Но уже выговаривая это последнее долгое «ооо», она понимает. Мама дорогая, да это же хвост! Хвост, который потеряла в сказке бестолковая рыжая лисанька. Честная лиса хотела всех перехитрить, но только опять прозевала свой хвост!!! Как же он мог попасть в шкаф этого мужчины? И сколько лет лежит тут среди его маек и джинсов?
Когда мужчина, приготовленный специально для Насти на космической кухне, приходит с двумя чашками, она сидит на кровати с куском облезлого рыжего меха в руках. С ума сойти… лисий хвост.
— Ты что… ты спер у меня хвост?!
Он не спеша ставит чашки на пол, и Настя в очередной раз поражается тому, как неторопливо и спокойно он движется.
— Почему же спер? — говорит он, и в его глазах вспыхивают зеленые искорки. — Может быть, это мой хвост?
— Это мой! Я точно знаю!
— Откуда же?
— Мне папа всегда рассказывал сказку про лису, которая потеряла свой хвост, а эта лиса — я!
— Ну а может быть, я нашел его и хранил все это время специально для тебя? — спрашивает он, и Настя не находит, что ответить. — Может, твой хвост уже давно был рядом, вот в этом шкафу, но ты не хотела в него заглянуть?
Он наклоняется и очень нежно целует Настю в лоб.
От удивления она просыпается. Весеннее солнце врывается в окно ее комнаты, но Насте совсем не хочется шевелиться. Впрочем, учитывая то, что начиная с этого дня события развиваются очень быстро, желание несколько минут полежать неподвижно кажется вполне разумным.
А тем временем грязный лед исчезает без следа под лучами совсем весеннего солнца, и серебряный браслет (вес сто пятнадцать граммов, проба отсутствует) цепляется за колесико коляски, в которой молодая мама везет по рынку своего веселого малыша. И уже дома, протирая колеса влажной губкой, она замечает какую-то грязную гадость, которая прицепилась к коляске.
— Быр! — вздрагивает она, и осуждать ее за это нет никаких причин: Настин браслет сейчас и в самом деле совсем не похож на украшение.
А Настя тем же утром с неохотой вылезает из-под одеяла. Дрю уже уехал, а она опять опоздала на работу. Она встает с кровати и подходит к окну, за которым плавятся на солнце последние и самые грязные сугробы. Настя прислоняется лбом к прохладному стеклу и вдруг ее накрывает острое ощущение того, что весна все-таки будет даже в этом безумном городе. Замерзшие деревья покроются листьями, и пыльные цветы зацветут, и люди будут ходить с безумными лицами, и смотреть в никуда. И сама она — здравомыслящая женщина Настя — тоже станет частью этой весны. И тоже будет замирать, и болеть, и улыбаться без причины.
От этой весны никуда не деться, даже если очень хочешь решать все сама. Можешь сколько угодно целовать мужчину с языком, раздвоенным, как змеиное жало, или не целовать никого вовсе, можешь даже открыть окно и выйти — это не произведет ни малейшего впечатления на весну, которая наступит в любом случае.
Как же получилось, что ей совершенно некому рассказать об этой странной весне? О космической кухне, о взлохмаченном человечке, о квитанциях, которые днем превращаются в фантики? Как вышло, что она мечется между двумя мужчинами и ни с одним из них не может поговорить? Как будто с первым все темы уже исчерпаны, а со вторым еще не появились и неизвестно — появятся ли. Как же она прозевала тот момент, когда все пошло наперекосяк? Когда запуталась в своих желаниях? Бестолковая рыжая лиса, которая опять потеряла свой хвост. Вернее, теперь уже скорее нашла. Но разве от этого легче?!
Настя одевается и причесывает волосы. Она бегом бежит на работу, ясно представляя, что в этот раз начальница не будет миндальничать и она, Настя, получит по полной программе. Ей не жить. Вот бы старая перечница опоздала сама!
Бегом вниз по эскалатору, растолкать пассажиров, первой влезть в вагон, а потом выскочить и бегом вверх по лестнице. И вприпрыжку по улице, перескакивая через обледеневшие грязные лужи. Вот бы старая перечница опоздала… Вот было бы здорово, если бы она опоздала… И вдруг само собой вырывается:
— Я хочу, чтобы она опоздала!
Настя произносит это вслух, и люди, стоящие рядом у пешеходного перехода, удивленно оглядываются.
— Я хочу, чтобы она опоздала, — еще раз произносит Настя, но теперь очень тихо.
И весь этот неутомимый, беспокойный город вдруг становится для нее всего лишь огромной шкатулкой, собравшей в себя бесчисленное количество человеческих желаний. Выполненных и невыполненных, разумных и бестолковых, благих и разрушительных. Противоположные желания сталкиваются между собой, притираются, изменяются и приспосабливаются, а иногда притягиваются друг к другу с такой первобытной силой, преодолеть которую не смогут даже все представители космической кухни, вместе взятые. Настя слышит эти желания, чувствует их спиной и тонкими, едва заметными волосками у основания шеи. А люди в этом городе всего лишь делятся на тех, кто осознает свои желания, и тех, кто их не осознает… Тех, кто боится своих желаний, и тех, кто не боится… Тех, кто умеет управлять своими и чужими желаниями, и тех, кто управляем ими…
— Я хочу, чтобы старая перечница опоздала! — снова говорит Настя, до крови прикусывая губу.
И пока она бегом бежит по улице, ее собственные желания накатывают на нее темной, неумолимой волной. Ее цветы в горшках и кадках, ее работа в крупной компании и еще две — в компаниях поменьше, ее муж, ее квартира, ее хвост, потерянный много лет назад и оказавшийся в шкафу, и ее любовник, приготовленный на космической кухне… Все это накрывает Настю, как поток, как безбрежный океан, однажды попав в который, уже не представляется возможным выплыть.
Настя переходит дорогу. Наверное, мимо нее идут люди и едут машины. Наверное, грязные московские воробьи прыгают из лужи в лужу и домашние собаки аккуратно перепрыгивают через грязь под руководством своих хозяев. Наверное, ветер дует и голые деревья шевелят ветками на фоне серого неба. Настя всего этого не видит. Она чувствует только, что ее волосы растрепаны, а нос замерз, и еще — что она не хочет никуда отпускать мужчину с языком, чуть разделенным надвое, как жало змеи. Пусть он не желает с ней разговаривать и даже не думает объяснять, где пропадал несколько ночей подряд. Пусть она не знает о нем ничегошеньки, и все это совершенно некстати. И неизвестно, что у него на ногах — копыта или обычные человеческие пятки. Пусть! Зато когда она представляет, как его рука дотрагивается до ее лица, заново прорисовывая черты и черточки, по спине бегут мурашки, а серый город вокруг становится ярким и разноцветным.
— Я хочу, чтобы он всегда был со мной! — кричит Настя, конечно же, имея в виду не город, а мужчину. — Хочу, чтобы он приходил ко мне каждую ночь, чтобы оставался до утра, и мне плевать, что он делает, когда я просыпаюсь!
Ветер уносит ее слова куда-то вверх, к мутным тучам, из которых сыплется мелкий холодный дождь, а люди бегут мимо, не слыша даже своих собственных желаний, не говоря уже о тех, которые выкрикивает посреди улицы растерянная взлохмаченная женщина.
Настя и сама прибавляет шагу и врывается в офис, на ходу расстегивая куртку.
— Не парься, — улыбается секретарша и надувает пузырь из жвачки ярко-розового цвета. — Старой перечницы еще нет.
— Правда?
— Ага. В пробке стоит. Уже два часа. Злая, как черт.
Настя вешает на крючок свою куртку и мысленно говорит спасибо маленькому представителю космической кухни.
Между тем молодая мама бросает странную железку в пластмассовое ведерко с гряз ной водой. В это время малыш начинает плакать, и она бежит к нему, забыв о недомытых колесах. А когда вспоминает, то быстро протирает последнее колесо губкой и аккуратно выливает воду в раковину в ванной. Вот тогда-то отмокший блестящий серебряный браслет с изображениями растений и животных (вес сто пятнадцать граммов, проба отсутствует) и является перед ней во всей красе. Тихо ахнув от удивления, она споласкивает его холодной водой, промакивает полотенцем и надевает на руку.
В субботу вечером Андрей везет Настю в гости к друзьям, и, одеваясь перед зеркалом, она говорит:
— Я хочу новый браслет. Взамен того, что потерялся.
— Хорошо, — соглашается Дрю, которому кажется, что эта фраза обращена к нему, хотя Настя произносит ее, задумчиво глядя в окно, а когда он отвечает, даже слегка вздрагивает, как будто от неожиданности. — Хочешь, завтра пойдем за браслетом?
— Хочу.
— Вот и прекрасно, — улыбается Дрю.
Хотя надо признаться, что вечер, который, как он считал, поможет Насте отдохнуть и отвлечься от работы, проходит не совсем так, как он задумал. Его жена, спокойная, безупречно подстриженная женщина, все время сидит с отсутствующим видом и ни с кем не разговаривает. За несколько часов она раскрывает рот всего два раза. Во-первых, чтобы поздороваться. А во-вторых, когда одна из девушек, рассуждая о бренности всего сущего и покачивая рукой с тонкой, дурно пахнущей сигаретой, говорит:
— Весь мир состоит из иллюзий.
Вот тогда-то Настя вдруг поворачивается к ней и резко возражает:
— Мир состоит из желаний.
— Нууу, желания — это тоже иллюзия, — слегка растерявшись, отвечает девица.
Настя презрительно отворачивается, снова потеряв к разговору всякий интерес, но ее губы беззвучно шевелятся. И Андрей готов поспорить, что в этот момент его уравновешенная жена очень тихо произносит слово «дура».
Ночью, захлебываясь от удовольствия в руках мужчины с хитрющими глазами, она шепчет ему в ухо:
— Я хочу, чтобы ты был со мной всегда! И чтобы нам всегда было так же хорошо, как сейчас!
И в ту же секунду чувствует, как он чуть-чуть, самую малость, отодвигается в сторону. И Настя прижимается к нему ближе, но любой, даже начинающий сотрудник космической кухни с уверенностью сказал бы, что это совершенно бесполезно. Потому что именно в этот момент противоположные желания сталкиваются, пытаясь перебороть друг друга. И нет смысла придвигаться теснее или уходить в сторону, ведь последнее слово все равно окажется за тем, кто сильнее пожелал.
— Как тебя зовут? — спрашивает Настя, а мужчина с хитрющими глазами молча улыбается ей в ответ.
— Сколько тебе лет?
Он молчит.
— Почему ты не отвечаешь на вопросы? Разве это так сложно?
— Разве то, о чем ты спрашиваешь, важно? — тихо говорит он, и Настя кладет голову ему на плечо, понимая, что ответов на простые, но неважные вопросы не дождется.
— Можно мне хотя бы потрогать твою пятку?
— Можно, левую, — великодушно разрешает он, ничуть не удивляясь такому странному желанию.
А утром молодая мама идет гулять со своим малышом. Как обычно, она движется к детской площадке по узкой, ничем не примечательной улице. Она проезжает мимо двенадцатиэтажного дома, из окна которого можно увидеть маленький магазин на противоположной стороне дороги и — сколько хватает взгляда — бесчисленные окошки жилых домов. Разумеется, молодая мама этого не знает, ведь она никогда не выглядывала из окна двенадцатого этажа. И разумеется, она не догадывается о том, что именно в этом доме живет Настя, обеими ногами стоящая на земле, и что именно в эти минуты ее муж Андрей одевается, чтобы выйти во двор, вывести машину из гаража и отправиться со своей женой на поиски нового браслета. А Настя, в свою очередь, не подозревает о том, что в нескольких метрах от подъезда ее дома застежка серебряного браслета с изображением растений и животных незаметно раскроется. И, не успев дойти до гаража, Андрей поднимет этот браслет и со всех ног кинется с ним обратно домой. И так никогда и не поймет, почему его на редкость здравомыслящая жена, вместо того чтобы обрадоваться, вдруг побледнеет и схватится рукой за сердце.
А потом нервно крикнет в раскрытое окно:
— Мне не нужен этот проклятый браслет! Заберите его к чертовой матери! Мне нужен тот, кого приготовили специально для меня на космической кухне!
Целый день Настя слоняется по дому сама не своя. Она передумала и не хочет ехать ни в какой магазин, тем более что ее собственный потерянный браслет таким удивительным образом нашелся. И нет ни малейшего повода сомневаться в том, что это именно Настин браслет или, по крайней мере — точно такой же.
— Ты уверена, что брала его с собой на дачу? Или, может быть, потеряла его здесь, а теперь снег растаял и браслет нашелся? — спрашивает Дрю.
— Я уверена.
— Странно. Я думаю, ты все-таки уронила его здесь…
— А я так не думаю.
Глядя, как его здравомыслящая жена бесцельно слоняется по дому, Андрей предлагает:
— Может быть, отметим чудесное возвращение твоего браслета? Хочешь?
— Нет! — резко отвечает Настя.
Вместо торжественного празднования она принимает три таблетки успокоительного, прописанного ей злополучным доктором, и ложится спать в девять, положив под подушку сразу два маленьких фантика — розовый с малиновыми сердечками и голубой с белоснежными облаками. Несмотря на лекарства, Настя долго не может заснуть и долго ворочается с боку на бок, изо всех сил сжимая веки. Через час она встает и выпивает большую чашку чая с медом. Через два начинает казаться, что сон к ней сегодня не придет вовсе, а потому стоит встать и продолжить читать книжку о приключениях ловкой шпионки. Через три она решает, что нужно выпить теплого молока с медом, но, поднявшись с кровати, оказывается в своей собственной квартире, которая выглядит точно так же, как два года назад, еще до того, как в ней сделали ремонт и переклеили обои.
Настя проходит по комнатам, заглядывая во все укромные уголки и открывая дверцы шкафов. Никого. Сегодня здесь нет ни мужчины с хитрющими глазами и языком, чуть разделенным надвое, как змеиное жало, ни даже представителя космической кухни. Она одна. Вокруг пусто и пыльно, как будто много лет здесь никто не жил и в ближайшее время не собирается. В шкафах нет ни одежды, ни посуды. Только в нижнем ящике стола оказывается небольшой пакет без надписей. Настя достает его, и к ее ногам падает кусок ярко-рыжего пушистого меха и записка.
«Дорогая лиса, ты опять потеряла свой хвост. Я его почистил и причесал. Будь счастлива». Настя подходит к подоконнику, на котором выставлены горшки с цветами. Кактусы, которые еще не успели стать мягкими и понурыми. Фиалка, которая еще не завяла. Лимон, который и не думал сбрасывать листья, а покрылся мелкими душистыми цветами, как бы встречая первые весенние деньки. На одну из веточек нанизана тонкая светло-зеленая бумажка, с елочками. Ваше желание выполнено, получите квитанцию.
Настя всхлипывает и смотрит на улицу. Где-то там, внизу, встречаются желания, притягивают друг друга и сливаются воедино. А может быть, сталкиваются и пытаются переломить друг друга.
Настя открывает окно, в которое моментально врывается вихрь влажного ночного воздуха.
— Эй, космическая кухня! — что есть силы кричит она.
— Аууууууу!
— Я положила под подушку целых две квитанции и требую полномочного представителя!
И, поскольку Настя не слышит ничего, что можно было бы принять за вразумительный ответ, она снимает с запястья звенящий серебряный браслет с изображениями растений и животных (вес сто пятнадцать граммов, проба отсутствует) и швыряет его вниз.
— Забирайте браслет, он мне не нужен! Отдайте мне того, кто приготовлен там у вас специально для меня! Я хочу, чтобы он всегда был со мной! Хочу, чтоб он любил меня и дождь стучал по крыше!
Она захлебывается прохладным весенним воздухом и собственным непонятно откуда взявшимся восторгом. Но поскольку и в этот раз не слышит ничего, что можно было бы принять за вразумительный ответ, то открывает окно пошире и осторожно встает на подоконник, чтобы отправиться на космическую кухню самой. И самой устроить там проверку, которой так опасался маленький взлохмаченный представитель. Она делает шаг за окно. Воздух оказывается мягким и на удивление податливым. Он обволакивает Настю, как теплое молоко, и она даже не сразу понимает, куда движется — вверх или вниз.
Когда во сне Настя стремительно движется к земле, в своей настоящей, не сонной жизни она резко переворачивается с боку на бок и впервые с тех пор, как ей исполнилось пять лет, с шумом падает с кровати. У нее болит коленка и правый локоть, и, пока муж суетится, пытаясь сделать ей холодный компресс, Настя сидит на полу и грустно всхлипывает. Она бормочет что-то насчет лисьих хвостов и полномочных представителей.
— Вот теперь точно в отпуск, — говорит Андрей, прикладывая к ее коленке кусочки льда, завернутые в тонкий носовой платок. — Это уже ни в какие ворота не лезет. И что тебе только снится?! Где это видано — падать по ночам с кровати?
Настя молча кивает головой, соглашаясь с тем, что падать по ночам с кровати — это просто неприлично. Но какими словами прикажете объяснять мужу, что ей снится? Что любовник пропал? Что она осталась одна, что ее квартира пустая, и что только причесанный лисий хвост напоминает о том, как опасно торопиться с желаниями, не думая о последствиях?
Она ложится в кровать и засовывает руку под подушку. Фантики на месте — целые и невредимые. Немного помялись, но разве это повод игнорировать ее как перспективного клиента? Настя лежит с закрытыми глазами и пытается представить себе причину, по которой взлохмаченный представитель космической кухни так некрасиво пренебрег ее вызовом. Он занят чем-то более важным? Или заболел? Или может быть, у него тоже есть дети и даже жена?!
И почему-то ей в голову не приходит мысль о том, что причиной отсутствия полномочного представителя может быть та самая проверка, которой он опасался. А между тем именно это и случилось. Как раз когда Настя кричала перед широко раскрытым окном своей опустевшей квартиры, ее ночной гость нерешительно открывал дверь в кабинет начальника. И надо сказать, что Настя была не права, представляя себе космическую кухню в виде большого светлого помещения, где сидит за компьютерами множество одинаковых невысоких человечков. На самом деле помещение совсем маленькое, ведь полномочные представители все время в разъездах, да и выглядят они совершенно по-разному. Начальник Настиного гостя, к примеру, дородный мужчина в очках, с румяными щеками и лысиной.
— Ну вот, опять на вас жалуются, — укоризненно говорит он. — Что мне с вами делать-то, а?
— Не знаю, — хмуро отвечает Настин представитель, и его глаз начинает дергаться.
— Вы что же, специально издеваетесь над клиентами?! То сумасшедшая в замке с башенками, то истеричка с лисьим хвостом, которая того и гляди, прыгнет из окна… Вы меня под монастырь подведете! — Тут начальник довольно хмыкает, понимая, что попасть в монастырь из космической кухни было бы довольно затруднительно. — Объясните мне, что происходит?!
— Объясню! — выкрикивает полномочный представитель, при этом его уши становятся красными, а глаз начинает дергаться еще быстрее. — Не умею я разговаривать с влюбленными женщинами. Они и сами не понимают, чего им нужно, а я — тем более!
— Да?
— Да!
— А мужчин понимаете?
— Понимаю!
— Точно понимаете? Или опять потом всем коллективом расхлебывать будем? — с сомнением спрашивает начальник, который после истории с парализованным медиком склонен воспринимать обещания подчиненных скептически.
Настин гость в ответ только пожимает плечами, всем своим видом показывая недовольство: хочешь уволить — уволь, но зачем же издеваться?
— Прекрасно, — говорит начальник. — С этого момента будете заниматься только мужчинами. Только потом не жалуйтесь, что без влюбленных женщин вам нечего делать.
— Не буду… А как же она?
— Кто? Эта ваша, с лисьим хвостом? Передам ее кому-нибудь сообразительному. А вам отдаю ее мужа. Он как раз позавчера, в компании трех приятелей, пожелал, чтобы женщины, с которыми они спят, были моложе коньяка, который они пьют. Вот и занимайтесь. Квитанцию можно не распечатывать.
С этими словами начальник раскрывает газету, ясно показывая, что разговор закончен.
Настин гость понуро выходит в коридор. Но грустит он совсем недолго, ведь уже в следующую минуту ему приходит в голову мысль о том, что максимальный срок выдержки коньяка — пятьдесят лет с лишним. Вряд ли Настин муж об этом задумывался. А значит, представителю космической кухни, склонному к нестандартным решениям, есть где развернуться. Он радостно улыбается, и его глаз моментально перестает дергаться.
Андрей едет в магазин не потому, что это так уж необходимо, а просто для того, чтобы хоть немного поднять настроение жене. Шоколад, мандарины, сыр, немного вина — что еще нужно, чтобы порадовать женщину? Он не спеша ходит по магазину, толкая перед собой почти пустую тележку. Вполне можно было бы обойтись маленькой корзинкой, но было бы не так удобно. Он как раз внимательно рассматривает этикетки французских сыров, когда у него за спиной кто-то падает и жалобно вскрикивает.
Андрей оборачивается. Рядом с ним на полу сидит ухоженная женщина лет пятидесяти. У нее стриженые, прямые соломенно-белые волосы, все еще красивое, умело подкрашенное лицо. Она поднимается, и оказывается, что у нее очень неплохая фигура и слишком короткая для такого возраста юбка в черно-белый горошек.
— Уронила! — говорит она и лучезарно улыбается.
— Что, простите?
— Уронила яйца, полюбуйтесь на это!
Она показывает на пол, и тут Андрей замечает, что на полу, там, где она упала, валяется несколько разбитых яиц и раскрытая картонная упаковка.
— Аааа, понятно.
— Просто ужас! — Она театрально закатывает глаза.
— Ничего страшного, бывает, — говорит Андрей, берет первый попавшийся сыр и поворачивает тележку, чтобы идти к кассе.
— У меня вся юбка грязная, и туфли тоже…
— Не переживайте, почти незаметно.
Он уже отходит на несколько метров, когда она кричит:
— Не представляю, как я буду в таком виде добираться домой! Вы, наверное, на машине? Вы меня не подвезете?
Андрей изумленно оборачивается. Она стоит, по-прежнему лучезарно улыбаясь.
— Что за черт! — говорит он.
Но механизм ее желания уже запущен, и она делает вид, что этого не услышала.
Сначала вокруг совсем темно и тихо. Потом кто-то подходит ко мне очень близко и глубоко вздыхает в полной темноте. Это не страшно, а скорее грустно. Так может вздыхать не тот, кто опасен, а тот, кто сам чувствует себя в опасности. Тому, кто так вздыхает, наверняка очень тяжело. Его нужно не бояться, а пожалеть. И я изо всех сил стараюсь. Но согласитесь, что не так-то просто проникнуться сочувствием к кому-либо, когда вокруг полная, кромешная, адская темнота, которую невозможно ни описать, ни представить. Если только, конечно, вы сами не видели чего-нибудь подобного, но тогда вам тем более не нужно описаний: один раз увидев такую темноту, уже не забудешь.
Кто-то вздыхает еще горестнее прежнего и, кажется, переминается с ноги на ногу, потому что слышно, как хрустят суставы. А потом мой папа говорит:
— Я больше сюда не приду! Это невозможно! Мои нервы не выдерживают!
— Придешь как миленький. Если выдерживают нервы твоей дочери, твои и подавно справятся, — это произносит мама, и сразу становится понятно, почему от ее спокойного тихого голоса примерзают к стульям самые беспутные старшеклассники. — Поговори с ней. Тебе же сказали, что она, может быть, все слышит.
— Они наврали, — мрачно отвечает папа. — Чтобы ты от них отстала, понимаешь? Ведь ты же все жилы вытянешь из человека, пока он не скажет то, что ты хочешь услышать!
Папин голос срывается на крик, и наверняка он при этом краснеет. Мама хмыкает, но это хмыканье человека, который доволен собой и ничуть не задет. Да, она такая. И она гордится этим. Она умеет добиться того, что ей нужно от людей и от жизни, что в этом плохого?
— И все-таки поговори с ней.
Из папы даже не нужно тянуть жилы, потому что он прекрасно понимает, что никогда не переспорит маму. В полной темноте скрипит пол, снова хрустят суставы и кто-то (теперь я знаю, что это папа) еще раз тяжело вздыхает рядом со мной.
— Доченька, — говорит он, — ты меня слышишь?
Я слышу. Я слышу даже лучше, чем обычно, но моя проблема в том, что я ничего не могу сказать. Я даже не понимаю, есть ли у меня рот, который может говорить. И есть ли другие части тела? Если есть, то они совсем меня не слушаются, но если их нет, то… Послушайте, если нет тела, то нет и человека, а мои собственные родители ведут себя так, как будто я есть. Что из этого следует? Что я есть? Это напоминает задачи по логике с первого курса, которые мама решала вместе со мной и жутко злилась, потому что вместо того, чтобы по-человечески подготовиться к пересдаче, я вечно пыталась придумать что-то, что опровергнет формулу. Если из А следует В, а из В следует С, верно ли, что из А следует С? Вот например, если родители ведут себя так, как будто у меня есть тело… «Дорогая моя, я говорю вам как педагог педагогу, я испробовала все возможные методики. И должна признаться, что моя дочь безнадежна… Да, конечно, так будет лучше. Удовлетворительно, и больше никаких вопросов. Очень вам признательна…» Собственно говоря, я совсем не безнадежна, но маму сводило с ума то, что я постоянно ухожу в сторону от основной задачи. Вот видите, я даже сейчас отвлеклась. А ведь сейчас-то можно было бы и сосредоточиться на происходящем.
— Доченька, сделай хоть что-нибудь, чтобы мы знали, что ты нас слышишь. Шевельни пальцами, или открой глаза, или… Ну не знаю… Хоть что-нибудь сделай, а? Не лежи ты так! — это папа.
Последнюю фразу он уже выкрикивает, и на самом деле это больше похоже на «не лежи ды дак». Когда он волнуется, он всегда путает буквы. И слова. А иногда даже имена, и говорят, что в первые годы брака ему за это здорово доставалось от мамы.
— Я не уверена, что стоит кричать. Она не виновата, что не может тебе ответить, — очень спокойно говорит мама, и от этой фразы у меня самой по спине бегут мурашки, а ведь я даже не знаю точно, есть ли у меня спина.
— Это ты виновата! Нечего было разрешать девочке жить одной! Я знал, что это добром не кончится! — горячится папа.
— А как же ей было не разрешать? — Я ясно представляю, как с этими словами мамина левая бровь недоуменно изгибается. — Девочке тридцать один.
— Как тридцать один?
— Так тридцать один! Если бы ты иногда отрывался от своих формул, то знал бы, сколько лет твоей дочери.
— Тридцать один? Нет, это невозможно! Это никакие нервы не выдержат!
Торопливые шаги удаляются от меня, а потом открывается дверь.
— Только твоя дочь могла придумать такой дурацкий способ покончить с собой — поджечь квартиру! Подумать только! Куда ты собрался? И за что мне все это?
«Все это» — это, разумеется, я и папа. И обычно мы не прочь подискутировать на эту тему в семейном кругу, но сейчас ничего не выходит. Я не могу говорить. А папа нервно топает уже где-то в коридоре.
Легкие и неспешные мамины шаги удаляются от меня, дверь закрывается. Вокруг опять становится совсем темно и тихо. Я хотела покончить с собой и подожгла квартиру? Я никогда не делала ничего подобного! Такого просто не может быть, это исключается! Такое я бы запомнила, это точно… И тут тот день, когда моя большая любовь сгорела у меня на глазах, возникает передо мной ярко, как на экране.
Я не знаю, зачем даются такие дни — чтобы наконец прояснить нечто важное или чтобы еще больше все запутать. В такие дни просыпаешься с уверенностью, что нет ничего невозможного, а засыпаешь со слезами, потому что все живое повернулось к тебе спиной.
Я проснулась легко и приятно. Солнце капало на меня через открытое окно, а за окном чирикали птицы и дерево на фоне синего неба было до жути зеленым. Я потянулась в кровати и вдруг увидела шкаф. Его дверца была приоткрыта, и наружу выглядывал рукав мягкой рубашки песочного цвета. И сразу же стало понятно, что просыпаться с таким настроением было совершенно излишним, а все горести этого мира сосредоточились для меня на этой самой рубашке. Не думайте, что я удивилась, увидев ее в своем шкафу. Я прекрасно знала, что она там висит, причем висит уже года полтора — с тех самых пор, как мужчина, который никогда не будет моим, спешно собрал свои вещи и ушел, пообещав на днях позвонить. Вещи он собирал впопыхах, и многое так и осталось в моих шкафах и тумбочках. Может быть, именно его вещи в моей квартире помешали мне понять, что он ушел навсегда и больше не вернется? Или его голос в телефонной трубке? Или его письма в электронной почте?
— Даже уйти по-человечески и то не может, — говорит мама, язвительно поджав губы, и это чистая правда. Вот только что чистая правда значит по сравнению с моей большой любовью? По-моему, ровным счетом ничего.
Поэтому я иногда достаю его рубашки из шкафа, стираю, глажу и аккуратно развешиваю заново. Точнее, я развешивала их раньше, а в то утро, когда мне вдруг показалось, что на свете нет ничего невозможного, я встала с кровати и вынула из шкафа четыре рубашки на деревянных вешалках. Если вы думаете, что я долго размышляла над тем, как с ними поступить, вы ошибаетесь. Такое впечатление, что я знала это с самого начала — с того момента, как открыла глаза, а может быть, еще раньше. Я положила рубашки на кровать, чтобы не помялись. Включила компьютер и распечатала все письма от того, кто никогда не будет моим. На тот случай, если бумаги окажется недостаточно, свои самые любимые письма я распечатала по два раза. Я открыла тумбочку и достала оттуда две книжки с детективами, которые он, кажется, так и не прочитал. Несколько пар его носков и один непарный. Пачка сигарет с ароматическим табаком, давным-давно открытая, но все еще душистая. Два галстука. Один ремень. Папка с документами. Старые джинсы. Восемь дисков с медленной музыкой и три — с жесткими фильмами. Клубок шнуров неизвестного предназначения.
Я принесла из ванной эмалированный тазик, который достался мне вместе с квартирой. Смяла письма и положила их на самое дно. Потом книжку. Потом носки. Потом я закрыла все окна, чтобы от ветра огонь не распространился за пределы тазика — как выяснилось позже, в этом и была моя самая главная ошибка, но в то утро я об этом еще не знала.
Я подожгла письмо его зажигалкой, подождала, пока пламя разгорится как следует, и подкинула первую рубашку. Признаюсь, что запах с самого начала был противный, но когда начали плавиться пуговицы, дым стал невыносимо едким. И если бы я не была так уверена, что на свете нет ничего невозможного, я наверняка остановилась бы на сожжении первой рубашки. Но в то утро я подкинула в тазик вторую, и третью, а потом четвертую. Оставшиеся носки. Вторая книжка. Сюрприз: оказывается, шелковые галстуки не горят. Не делают ли для них особую огнеупорную пропитку? На тот случай, если, к примеру, за романтическим ужином мужчина угодит кончиком такого галстука в пламя свечи? Или подожжет свой галстук вместо сигареты? Или… Впрочем, другие варианты показались мне маловероятными даже в то злополучное утро. Я вынула из тазика слегка закопченные, но в общем-то целые галстуки.
Ремень, как ни странно, сгорел очень быстро, выпустив в воздух облако темно-серого дыма. Джинсы медленно тлели, а на них скрючивались и расплавлялись коробки от дисков. Кажется, в этот момент мне первый раз позвонили в дверь. Но я наблюдала за тем, как горит моя большая любовь, и была слишком занята для того, чтобы отвлекаться на соседей. Я прекрасно помню, как пластиковые чехлы от дисков превращались в мутные пузыри, а папка с документами лежала наготове, чтобы отправиться в тазик в тот момент, когда пламя начнет затухать. Звонок моей входной двери уже заливался, не умолкая, но вот успела ли я подкинуть в тазик папку, я, к сожалению, не помню. Моя большая любовь начала гореть у меня на глазах, но догорала она уже самостоятельно.
Пол оказался неожиданно близким и жестким, а мутные огненные пузыри из перевернутого тазика медленно потекли на ковер.
Они возвращаются назад достаточно быстро, впрочем, точно сказать не могу: когда вокруг совершенно темно и тихо, сложно понять, сколько времени прошло. Скрипит дверь, и входит папа — нервно и быстро, а сразу за ним мама — медленно и легко. Что-то гремит, кто-то спотыкается.
— Вот зззарраза, — говорит папин голос. Ну конечно, кто еще мог свалиться в дверях?
— Поставь раскладушку сюда, у окна тебя продует, — это мама. Она, конечно, не теряет здравого смысла, даже когда папа валяется на полу, придавленный раскладушкой.
Подождите, раскладушка? Неужели они собираются спать тут? Ждать, не очнусь ли я ночью и не начну ли звать на помощь? Они будут тут ворочаться с боку на бок и слушать тишину вместе со мной?
Скрипит раскладушка, и кто-то несколько раз входит и выходит.
— Спокойной ночи, — совсем близко говорит мама, — я приеду завтра в десять. Звони, если что.
«Если что» значит, что я могу прийти в себя среди ночи или наоборот, окончательно из себя выйти. Интересно, что все-таки со мной случилось? Я отравилась дымом? Или у меня ожоги? Может, от меня вообще ничего не осталось, кроме мозга, и поэтому я все слышу, но ничего не могу сказать? Или для того чтобы слышать, нужен не только мозг, но и уши? Это занятная мысль, и как-нибудь я обязательно к ней вернусь, но сейчас мне все же кажется маловероятным, чтобы папа собирался спать на раскладушке рядом с измученным мозгом и обгорелыми ушами единственной дочери.
Я слышу, как он устраивается рядом. Садится на скрипучую раскладушку и шумно снимает ботинки — наверняка, пока мама не видит, снимает их без рук, поддев пятку одного ботинка носком другой, а потом как попало бросает на пол. Шуршит фольгой и пьет — принимает лекарства. Дверь открывается.
— Как у вас тут дела? Ничего не нужно? — голос молодой и задорный, скорее всего медсестра и наверняка симпатичная.
— Не беспокойтесь, пожалуйста, — говорит папа с той беззащитно-потерянной интонацией, которая безотказно действует на большинство женщин, вне зависимости от возраста, — как-нибудь устроюсь.
— Ну зачем же как-нибудь? Я вам сейчас подушку принесу и одеяло. Может, чаю хотите?
— Нет-нет, спасибо.
— Ну смотрите, если передумаете, заходите. Я еще долго спать не буду.
Папа молчит, и мелкие электрические искорки носятся по комнате, и их чувствую даже я, а ведь я сейчас не чувствую почти ничего. Папа очень нравится женщинам, что совсем не нравится мне, но вряд ли бы вам удалось вытянуть у меня подобное признание, если бы не полная темнота вокруг. Папа молчит и медсестра тоже молчит.
— Может быть, все-таки заглянете? Вы сегодня целый день ничего не ели, я видела.
Проходит еще несколько бесконечных мгновений, и электрические искорки превращаются в молнии, которые, того и гляди, угодят в кого-нибудь и спалят заживо.
— Нет, — говорит папа. — Не могу.
— Так устали?
— Нет. Не могу… Не могу оставить ее одну.
Спасибо, пап. Ради этого стоило поджечь квартиру. Если бы у меня были глаза, я бы, наверное, расплакалась.
Жаль, что я не могу говорить, иначе рассказала бы тебе о том, как сгорела моя большая любовь. Я знаю — ты бы понял.
Он ушел так быстро, что я не успела заметить, как это случилось. Еще вчера он сидел рядом со мной, положив голову мне на колени, и казалось, что весь мир вместе с ним лежит у моих ног. А на следующий день остались четыре рубашки на деревянных вешалках и клубок проводов неизвестного назначения. В первый момент я даже больше удивилась, чем расстроилась.
— Вот и хорошо, что ушел. Просто замечательно, — бодро говорит мама, потирая ладони. — Выходить замуж за таких, как он, противопоказано. Есть на примете другие варианты?
— Н-даааа, — произносит папа и смотрит в сторону.
— Мало у тебя их, что ли, было? — хитро улыбается бабуля, игнорируя маму, которая мечет громы и молнии, и папу, который краснеет до корней волос. — Перемелется — мука будет.
Я сижу на полу и рыдаю. Я рыдаю несколько часов подряд, не реагируя на родственников, которые со мной разговаривают. Скоро у моих ног соберется небольшая лужица соленых слез, от которых будет щипать пятки, а рядом заквакают наперебой маленькие зеленые лягушки. Именно так и будет, верьте мне. Мои родственники не хотят этого дожидаться. Они выходят с обиженными лицами, и только бабуля на прощание целует меня в лоб ярко накрашенными губами и подмигивает. Наверняка у меня на лбу остается красное пятно, но мне плевать. Я рыдаю ровно до тех пор, пока внизу не закрывается с оглушительным шумом дверь. После этого я встаю, вытираю слезы руками (вернее сказать — размазываю их по щекам), иду в ванную и сую голову под холодную воду. Очень бодрит, можете поверить.
Я сушу волосы феном и щеткой укладываю их мягкими волнами. Причесываю ресницы, крашу губы. А потом беру телефонную трубку и очень спокойно говорю в нее:
— Ты забыл у меня в шкафу свои рубашки, наверное, тебе нужно их забрать?
Его голос кажется таким мягким, как будто он говорит с душевнобольной, в крайнем случае с маленькой глупой девочкой. Он обязательно заберет рубашки, буквально на днях.
— А еще тут твои провода…
Их он тоже заберет, но не прямо сейчас.
— И носки, и ремень, и диски…
Обязательно. Непременно. Все, что захочешь, только чуть позже.
Он вешает трубку, а стекла моей квартиры покрываются мелким ледяным узором, потому что температура на улице падает. Дома тоже становится холодно, так что приходится надеть на себя два свитера и полосатый шарф, но, к сожалению, меня мучает тот холод, против которого одежда совершенно бессильна.
— Алло, я вас слушаю, — говорит папа. — К сожалению, никак не может… Без сознания… Четыре дня, вернее, пять… Несчастный случай, да, большое спасибо. Конечно, перезванивайте, мы тронуты тем, что вы беспокоитесь.
Вот это круто! Они отвечают по моему мобильному! Наверняка это придумала мама, больше никому бы такое просто не пришло в голову. Интересно, кто это звонил? И кто звонил раньше? Жаль, что они не догадались принимать звонки через динамик, тогда бы я все слышала. Кажется, голос был мужской, но поручиться не смогу: папа стоял слишком далеко, а связь, похоже, была плохая.
Он сказал, четыре дня, вернее, пять? Я лежу тут в темноте целых четыре дня? Похоже на то. Как им вообще удалось сюда пролезть? Кто их пустил ко мне в палату и разрешил тут расположиться со своими раскладушками? Скорее всего мама вытянула из больничного начальства все жилы. Или оказалась любимой учительницей кого-то очень важного? С нее станется.
Папа вздыхает и садится рядом со мной. Скрипит и открывается дверь.
— Ну как она? — это мама, легка на помине. Значит, уже утро.
— Так же. Ты думаешь, еще можно на что-нибудь надеяться?
— Я не думаю, я знаю! — бодро заявляет мама, и должна вам признаться, что в таком контексте ее склонность все знать наперед кажется мне достаточно приятной. — Врач был? Не было? Ну, сейчас они у меня попляшут!
Дверь снова скрипит, и я представляю себе врача и нескольких медсестер, которые выписывают кренделя под критическим взглядом мамы. Я не сомневаюсь, что они и правда попляшут. Не исключено, что так они не плясали никогда в жизни и вряд ли повторят что-либо подобное в будущем.
Очень скоро вокруг действительно начинает что-то происходить. Входят и выходят люди, скрипят двери и звенят склянки, а потом в комнате как будто становится чуть теплее. Температура медленно, но верно ползет вверх, и я готова поклясться, что знаю почему. Это значит, что где-то на другом конце города мужчина, который никогда не будет моим, достает телефон и не спеша набирает мой номер. Его пальцы очень теплые и пахнут ароматическим табаком. Они легко касаются клавиш, и вот-вот я услышу звонок. Я понятия не имею, зачем он это делает. И ничуть не удивлюсь, если он этого и сам не знает. Почему вместо того, чтобы попрощаться со мной раз и навсегда, он вдруг достает телефон и извлекает из его необъятной памяти мой номер?
Мама, не бери трубку. Оставь телефон здесь, выйди из комнаты и пропусти звонок. Ты наверняка не знаешь, как проверить, кто звонил, и от этого всем нам будет гораздо спокойнее. Он подумает, что я не хочу разговаривать, а ты подумаешь, что, если нужно, тот, чей звонок ты пропустила, перезвонит еще раз. Просто возьми за руку папу и выйди, а я тихонько полежу здесь одна и ничего не буду трогать, обещаю. Но мама не любит прислушиваться к словам, которые выкрикивают ей прямо в ухо, что уж говорить о мыслях, которые ей пытаются передать на расстоянии.
Если бы я могла, то при звонке телефона сжалась бы в комок.
— Алло, — говорит мама, и ее голос становится металлическим. — Это выыыы?
Кажется, она тянет это «вы» бесконечно, и я почти вижу, каким острым и презрительным в этот момент делается ее лицо. Нет, мама, только не бросай трубку. Раз уж ты ответила, давай продиктуй ему адрес, позволь ему примчаться и полить меня слезами, вдруг это поможет? Давай, мама, ты же кроме учебников по математике наверняка читала в детстве и сказку про спящую красавицу? Или нет? Неужели может быть такое, что ты ее не читала?! Или она показалась тебе недостаточно логичной? Брось, когда твоя дочь лежит тут с измученным мозгом и обгорелыми ушами, можно плюнуть на логику! Хотя бы раз в жизни! В качестве эксперимента!
— И у вас хватает наглости ей звонить?! — мамин голос звучит так, что даже я чувствую себя виноватой. — Что вам нужно? Ах, у вас ощущения неприятные? Так засуньте их себе в задницу! Может, от этого вам станет приятней, хотя я лично в этом сомневаюсь.
Мама удовлетворенно хлопает крышкой телефона, и вокруг снова становится темно и тихо. Папа встает и ходит по комнате из угла в угол. Все-таки удивительно, насколько родители делаются похожими на обычных живых людей, когда думают, что дети их не слышат. Если бы у меня был рот, я бы расхохоталась. Кто бы мог подумать, что моя мама может произнести вслух слово «задница», да еще и упомянуть о том, что связанные с ней ощущения могут быть приятными!
Телефон звонит снова. Папа нервно кашляет. Мама снимает трубку.
— Кажется, я выразилась предельно ясно, и больше ничего обсуждать с вами не собираюсь.
И щелкает крышкой. Телефон звонит. Мама не отвечает. Папа кашляет сильнее, но никто из них не произносит ни слова. Этот мужчина никогда не будет моим и за него противопоказано выходить замуж, но он очень, очень настойчив. Сколько они сидят так в полном молчании, слушая веселенькую мелодию моего телефона? Мне трудно судить, ведь в темноте время течет совсем по-другому. Между тем температура воздуха продолжает неуклонно ползти вверх, и наконец мама не выдерживает.
— Здесь настоящая душегубка. Тебе принести воды? Я быстро.
Скрипит дверь, мама выходит. И тут мой телефон снова вздрагивает и начинает звонить. Давай, пап, у нас совсем мало времени. Сними трубку, скажи ему адрес или хотя бы номер больницы — ему и этого будет достаточно. Когда мама вернется, мы сделаем вид, что все так и было, и мы не двигались с места и ничего не предпринимали без ее одобрения. Не знаю, как тебе, а мне это будет совсем несложно. Помнишь, как тогда, когда ты купил мне восемь мороженых и никто не мог понять, отчего у меня такая жуткая ангина? Папа не двигается, и телефон начинает свою веселенькую мелодию с начала. Ну давай же!
В полной темноте хрустят суставы, и папа очень тихо говорит:
— Алло, вы слушаете? Она без сознания, вы можете записать адрес?
Пока тот, кто никогда не будет моим, торопится ко мне, пытаясь обмануть московские пробки, жара становится нестерпимой. Мне проще: я не уверена, что у меня есть тело, но рядом все мучаются от духоты.
— Это просто безобразие, что у них нет кондиционеров, — говорит мама.
— М-дааааа, — соглашается папа.
— На кондиционеры нет средств, — злорадно произносит медсестра, которая в присутствии мамы превращается в настоящую мегеру. — Но вы можете открыть окно.
В полной темноте папа поднимается и шагает в противоположную сторону комнаты. Щелкает щеколдами и скрипит окном.
— Зззаррраза!
Конечно, только папа может посадить занозу, открывая больничное окно. Но это ничего, пап. Подожди, пока мама уйдет, и медсестра забинтует тебя с ног до головы, вот увидишь.
О чем он думал, складывая свои вещи в большую желтую сумку с красным пятном на боку? Не о том ли, как мы ездили с ней же на шашлыки и разбили бутылку кетчупа, который растекся, образовав на желтой ткани некое подобие африканского материка? Или о том, как бы побыстрее от меня отделаться? Или всего лишь о том, что он будет есть на ужин? Я этого не знаю. Его лицо оставалось таким спокойным, как будто не происходит ничего исключительного. И я не могу понять, как это получилось, но мне даже не пришло в голову заплакать.
— Ты скоро вернешься? — вот и все, что я догадалась спросить.
— Скоро. А вообще как получится. Пожелай мне удачи, а?
— Удачи? Ты пожелала ему удачи?! — говорит мама, и мне первый раз в жизни кажется, что она сейчас закричит. — Ты не сказала ему, чтобы он проваливал и больше никогда не появлялся? Не пожелала свернуть шею на первой же неровной ступеньке? Не послала его к черту?
— Она пожелала ему удачи, — улыбается папа и гладит меня по голове, как умалишенную.
— Умница, девочка, — говорит бабуля. — Теперь точно вернется.
И она шустро выскакивает из комнаты, потому что родители готовы броситься на нее с кулаками.
Я пожелала ему удачи, и, может быть, из-за этого он не хочет оставлять меня в покое. Может, он получил ее, свою удачу, и это случилось благодаря мне? И теперь он считает меня чем-то вроде талисмана и будет до конца дней моих просить меня, чтобы я пожелала ему всего хорошего? Может быть, он даже захочет повесить меня на шею на золотой цепочке и носить с собой, когда предстоит что-нибудь особенно важное? Или поставит меня на полочку у себя в шкафу и станет ласково гладить по голове, чтобы набраться положительной энергии? А мне останется только хлопать глазами и терпеть до тех пор, пока однажды я не соберу волю в кулак и не пожелаю ему проваливать и не возвращаться?
Как бы то ни было, он приходит и уходит. Иногда он пропадает месяцами, и я начинаю думать, что моя удача ему больше не нужна. Но однажды температура воздуха снова медленно ползет вверх, люди начинают обмахиваться листами бумаги и летом жаловаться на жару, а зимой — на парниковый эффект и неисправное отопление. Но я-то знаю, что на самом деле это тот, кто никогда не будет моим, идет ко мне, может быть, еще сам об этом не подозревая.
Мне тридцать один, и только сейчас я начинаю понимать: если ты еще о чем-то не подозреваешь, это совсем не значит, будто этого нет. Нужно только приглядеться как следует.
Благодаря папиным усилиям окно открыто, но прохладнее не становится, и никто, кроме меня, не знает, в чем причина. Можно сколько угодно валить этот неожиданный перепад температур на циклон, озоновые дыры и движения воздушных масс. Но мы с вами знаем, что причина в том, кто сейчас едет ко мне, нарушая все возможные правила дорожного движения. Он никогда не будет моим, но все-таки он им будет, хотя бы сейчас, на несколько минут или даже на одну минуту.
— Запомни, девочка, — говорит бабуля, поправляя рукав своей прозрачной светло-зеленой блузки и покачивая носком подобранного в тон темно-зеленого ботинка на высоком каблуке, — если женщина захочет, мужчина будет с ней. Может, ненадолго, но обязательно будет.
Я слышу его шаги, когда он на другом конце этажа выходит из лифта. И не надо крутить пальцем у виска, я прекрасно знаю, что это невозможно, и тем не менее я его слышу. Его шаги звучат в такт биению моего сердца, и даже не думайте смеяться. Сначала попробуйте посмотреть, как горит ваша большая любовь, потом полежать в полной темноте четыре дня, вернее, пять, а после этого мы посмеемся вместе.
Он идет ко мне, и я замираю. Мне жарко. Мне хочется пить.
Когда открывается дверь, кто-то рядом со мной вздрагивает так, что звенят больничные склянки.
Ну вот, он приехал. Самые близкие люди у постели смертельно больной героини. Не это ли голубая мечта всех безнадежно влюбленных женщин?
Бабуля, разумеется, не приедет.
— Я? В больницу? — говорит она, брызгая на высокую прическу лаком. — Да вы с ума сошли! У меня от всего этого настроение портится!
Родители и любимый мужчина обнимаются, поливая друг друга слезами, а самая горячая слезинка капает мне на нос, отчего я моментально прихожу в себя. А тот, кто никогда не будет моим, говорит, что все это ужасная, ужасная ошибка. На самом деле он и не собирался меня бросать. Его срочно вызвали в командировку, он опять где-то изучал свои нефтяные скважины, он просто не успел мне рассказать. Все так и есть, верьте мне…
Я так размечталась, что пугаюсь, когда мама произносит:
— Выыыыыы?
Готова поспорить, что в этот момент она испепеляет взглядом папу, который нервничает настолько, что даже не может кашлять.
Не обращая ни малейшего внимания на все это, тот, кто никогда не будет моим, приближается быстро и плавно. Он садится рядом и кладет руку мне на лоб, и это самое первое ощущение моего тела. Теперь я точно знаю, что оно у меня есть. И еще — что его ладонь тяжелая, теплая и жесткая. Конечно, когда меня нет рядом, кто будет намазывать его руки увлажняющим кремом?
Запах его кожи заполняет комнату. Вы чувствуете? Или это заметно только мне?
Я растворяюсь в его тепле и в его запахе, впрочем, это не новость. Так было всегда, и, боюсь, так и останется без изменений до конца дней моих. Большая любовь не проходит бесследно, даже когда превращается в пожелание удачи.
— Пусть немедленно уходит! Я вызову милицию! — мамин голос доносится издалека, как будто с другой планеты.
— Оставь его в покое, вдруг он поможет.
— Он? Он по-мо-жет? — мама выговаривает слова по слогам, как для бестолковых учеников, ей кажется, что так прозвучит убедительнее.
— Да! Он! Ты забыла, что из-за него все и случилось?
— Я все прекрасно помню! А ты не забыл, что из-за него твоя дочь без сознания, а ее квартира сгорела?!
Сгорела? Постойте, как? Совсем? Сгорела так, что ничего не осталось? Раньше я не задумывалась о том, что, собственно, случилось с моими вещами. Но сейчас мне становится очень, очень плохо. Гораздо хуже, чем раньше. Это просто удивительно, насколько незначительной может показаться потеря большой любви по сравнению с потерей маленькой однокомнатной квартиры в доме без лифта. Я уже не чувствую ни теплой руки, ни биения сердца и не слышу спора родителей.
Как же это могло случиться? Соседи оказались настолько глупы, что звонили мне в дверь, но не догадались вызвать пожарных? Не может быть, чтобы ничего не осталось. Нет, я в это не верю. Только не моя железная коробочка от печенья, разрисованная заснеженными домиками. Кто-нибудь! Скажите, что она не пострадала!
Но, разумеется, никто не говорит мне ничего подобного.
Тот, кто никогда не будет моим, склоняется надо мной и шепчет мне прямо в ухо:
— Ну и зачем ты все это натворила? И что мне теперь с тобой делать? Отшлепать, что ли?
Вряд ли он всерьез рассчитывает получить ответы на свои вопросы, и я молчу. Тем более что отвечать особенно нечего. Вместе с моей большой любовью сгорела моя маленькая квартира…
— Чего же ты добиваешься? — его голос тихий и вкрадчивый. Родители замолкают. Наверняка пытаются услышать, что он сейчас мне говорит. Но он не так глуп, чтобы это позволить. — Чего ты хочешь?
Я хочу пить.
Дай мне воды! Неужели не видишь, что мои губы сухие и потрескались? Наверняка они поставили мне капельницу с жидкостью, которая не дает мне умереть, но только этого явно недостаточно. Давай пошевели мозгами и налей мне в стаканчик совсем чуть-чуть. Я буду пить осторожно и не обольюсь, обещаю.
— Что же ты хочешь?
Он проводит пальцем по моему лицу, медленно прорисовывая черточки. У меня есть глаза, и рот, и нос, и брови, и подбородок… Этот мужчина никогда не будет моим, но своими прикосновениями он возвращает мне меня.
— Как мне узнать, чего ты хочешь?
Я хочу, чтобы ты дал мне воды, дурень! Подумай! А если не можешь думать, позови на помощь свое воображение, я знаю, оно у тебя есть! Если бы ты лежал тут, в полной темноте, чего бы тебе захотелось? Пиииииить! Вот чего.
Но вместо этого он наклоняется еще ближе и целует меня в лоб.
— Ну хватит! И больше сюда не приходите, — это мама.
Нет, мама, не надо! Пожалуйста, отстань от него. Позволь ему сидеть здесь рядом со мной и держать меня за руку. Ты не знаешь, что я чувствую и слышу. Ты не веришь ни одному слову врачей, которые уверяют тебя, что со мной надо разговаривать. Ведь ты им не веришь, правда? И совсем ты не уверена, что вам еще можно на что-то надеяться, так? И тем не менее позволь ему тут сидеть. Может, моя квартира сгорела только для того, чтобы он ко мне приехал. Может, все, что случилось со мной за последние полтора года, было только для того, чтобы этот мужчина сидел тут и держал меня за руку, так позволь ему тут сидеть!
Медленно скрипят пружины кровати, когда тот, кто никогда не будет моим, поворачивается к маме.
— Вы слышите? — строго говорит она. — Больше сюда не приходите!
— А я еще никуда не ухожу.
— Как это?!
— А вот так, — ласково отвечает он, и мама как будто теряет дар речи от такой наглости.
Некоторое время они стоят молча.
— Хватит, пойдем поедим чего-нибудь, — голос у папы очень усталый: он совершенно не мог спать на этой раскладушке. Не помогли ни одеяло, ни подушка симпатичной медсестры, а искры, которые она тут запустила, наверняка еще и мешали. — Пойдем. А он пусть тут пока побудет.
— И ты тоже?! — задыхается мама.
— И я. Пойдем.
Я не знаю, о чем думает мама. Был ли у нее когда-нибудь мужчина, который никогда не будет ее мужчиной? Ждала ли она его? Звала ли она его каждую минуту? И был ли папа тем, которого она дождалась? Был ли он тем огнем, в котором сгорела ее гордость, ее представления о том, что хорошо и что плохо, ее маленькая квартира, в конце концов? Я этого не знаю, но, откровенно говоря, я никогда не слышала, чтобы наша семейная история была связана с пожарами.
Вокруг совсем темно и тихо. Потом дверь открывается и родители уходят, а тот, кто никогда не будет моим, остается. Он снова садится рядом со мной и кладет ладонь мне на лоб.
— Не волнуйся, все будет хорошо. Я посижу с тобой, пока ты не заснешь.
Вот оно. Я ждала этого полтора года. Чтобы он был рядом, когда я засыпаю, и следил за тем, чтобы все было хорошо. Так почему теперь, когда он сидит тут и держит меня за руку, я не могу заснуть?
Чуда не случилось. Я не вскочила и не бросилась ему на шею. Мой прекрасный принц оказался ненастоящим или моя любовь — недостаточно большой?
Он сидит неподвижно и не говорит ни слова. Мне уже начинает казаться, что он слился с темнотой, когда он медленно проводит рукой по моим волосам и поднимается.
— Очень глупо, что ты хотела умереть, — говорит он. — Когда выздоровеешь, я тебя обязательно отшлепаю.
Все, что угодно, только будь рядом. Не позволяй столбику ртути скатиться вниз, не дай мне замерзнуть без тебя! Если бы у меня был рот, я бы кричала ему эти слова прямо в лицо, и нет мне никакого дела до того, что он терпеть не может женских криков.
Всего несколько легких шагов, а потом дверь открывается и закрывается. Я остаюсь одна в полной тишине и темноте, только его шаги в коридоре отдаются биением моего сердца.
Ты никогда не будешь моим, но я снова пожелаю тебе удачи. Ты уходишь, так иди же легко и приятно. Пусть тебе не попадется ни одной неровной ступеньки, а светофоры сами собой переключаются на зеленый. Открой окошко пошире, и пусть ветер перебирает твои волосы вместо меня. А когда пойдет дождь, можешь остановиться, выйти из машины и подставить лицо каплям. И пусть все вокруг удивляются, но тебе-то ничуть не повредят эти грязные московские капли, и даже покажется, что ты в жизни не чувствовал ничего свежее. А может, когда черные тучи прорвутся грозой, ты будешь уже за городом. И ты закатаешь брюки, чтобы не испачкались, снимешь ботинки, чтобы не промокли, и пройдешь босиком по прохладным прозрачным лужам. Я уверена, что это тебе понравится.
За раскрытыми окнами гремит гром, и в комнате сразу становится свежее. Я пожелала ему удачи, но в одном он ошибается: я совершенно не собиралась умирать.
Скорее наоборот, никогда жизнь еще не была для меня такой яркой и разноцветной, как в ту минуту, когда его синяя рубашка превращалась у меня на глазах в сноп рыжего пламени. С ней горела моя большая любовь, но я ни секунды не сомневалась, что этот огонь откроет дверь для чего-то нового и не менее прекрасного.
Вообще-то я люблю приврать, но сейчас говорю чистую правду, верьте мне. Я не собиралась умирать и до сих пор не собираюсь.
И в том, что я сейчас лежу неподвижно, есть свои плюсы. Я не могу пошевелиться, но зато я могу вспоминать.
— Как ты могла сказать учительнице, что в этой дурацкой коробке сидит живая мышь? — очень тихо спрашивает мама, и ее глаза становятся похожими на две блестящих ледышки.
Эта учительница не выносит ее на дух, о чем маме прекрасно известно, и, конечно, устроит из мышиной истории настоящий скандал. Мама волнуется и только поэтому позволяет себе произнести слово «дурацкий», что, конечно же, совсем не в ее правилах.
— Может быть, ты не знала, что Светлана Ивановна испугается? — продолжает мама, делая акцент на «знала».
Я смотрю себе под ноги. Мне десять лет, но я не собираюсь пользоваться ее подсказками, несмотря на то, что Светлана Ивановна стоит рядом с совсем белым лицом, похожим на маску.
— Я знала, что она испугается. Но я не думала, что она заорет и вскочит на стул перед всем классом.
Мама замирает. Белая Светлана Ивановна бледнеет еще больше. Мы выходим из школы, и по дороге домой я по-прежнему не выпускаю из рук коробку.
— Выброси ее, — коротко командует мама, когда мы проходим мимо помойки.
— Не выброшу.
— Почему? Зачем тебе нужна эта пустая коробка, скажи на милость?
— Она не пустая.
— А что же в ней?
— Мышь. Живая.
— Откуда?
— Я нашла ее утром во дворе. Она серая.
Мама внимательно смотрит на меня несколько бесконечных секунд, а потом поворачивается и идет к дому. В полном молчании мы открываем дверь и входим в квартиру. Я ставлю коробку под кровать и спрашиваю, нельзя ли мне взять сырную корку для мыши. Мама все так же молча отрезает мне кусочек и уходит к себе.
Вечером она говорит папе:
— Твоя дочь считает, что у нее в коробке живет мышь.
— В какой коробке?
— В обувной.
— Это очень странно, — задумчиво произносит папа и возвращается к листку, до середины исписанному мелкими цифрами.
Следующим утром я встаю раньше всех, открываю дверь и выношу свою коробку во двор. Никто так и не решился заглянуть в нее, чтобы узнать, сидит ли там на самом деле живая серая мышь, которая любит сырные корки.
Так в десять лет я узнаю, что, если люди считают себя правыми, они не станут забивать свои головы сомнениями. Им это просто не нужно.
А Светлана Ивановна, насколько мне известно, до сих пор не разговаривает с мамой. И даже не здоровается, если встречает ее в школьном коридоре. Это чистая правда, верьте мне.
Наверное, я действительно засыпаю, прислушиваясь к легким шагам того, кто никогда не будет моим. А когда просыпаюсь, вокруг снова темно и тихо. Слышно, как где-то вдали за окном проносятся мимо машины. Чирикают птицы, и время от времени листья шелестят на ветру. Но на все эти вполне понятные звуки накладывается еще один. Что это? Легкий, едва различимый шорох. Что это такое? Как будто рядом кто-то есть, но он старается вести себя так тихо, чтобы его не заметили.
Точно, вот сейчас человек пошевелился, я слышала. Еле слышное движение ткани — такой звук издают джинсы, когда кладешь ногу на ногу. Кто это? Что происходит? Какое сейчас время суток? Почему рядом никого нет? Мама и папа собирались пойти куда-нибудь поесть, так что помешало им вернуться обратно? А он? Тот, кто никогда не будет моим, как он мог оставить меня тут совсем одну?!
— Совершенно безответственный тип, — констатирует мама, скрещивая руки на груди. — Ни малейшего представления о том, что такое совесть.
Ты права, мама, но ты-то сейчас где? Запиваешь сосиску кислым компотом в больничной столовой? Звонишь по телефону на работу, объясняя, почему не придешь? Отнимаешь у папы мятый листок, который он пытается исписать формулами прямо за обедом? Где ты? Где вы все?!
Человек снова шевелится, и клянусь, что я чувствую его запах — мужской, незнакомый, но приятный. Кто это? Что он тут делает? И что собирается тут со мной делать?!
— Думаете, будто все мужчины на свете только и ждут подходящего момента, чтобы воспользоваться вашим беззащитным положением и на вас наброситься? И когда вы перестанете обольщаться? — иронично вопрошает бабуля, глядя прямо в глаза маме, которая только что очень решительным голосом запретила мне ходить по улицам позже десяти вечера.
Мне восемнадцать, мама несколько секунд молча размышляет, после чего переносит срок комендантского часа на десять тридцать.
Сейчас я мучительно прислушиваюсь, но тот, кто находится рядом, больше не двигается. Тот? Или все-таки та? Я не знаю наверняка даже этого и уж тем более никак не могу повлиять на происходящее. Остается только лежать и слушать. Говорят, что высшая человеческая мудрость заключается именно в этом — прислушиваться к происходящему и никак не влиять на него. Говорят, что даже есть люди, которые именно так живут всю свою жизнь, а не только те четыре или пять дней, которые проводят без сознания в больнице.
Я лежу и прислушиваюсь. Дверь скрипит и открывается.
— А вы кто такой? — резко спрашивает мама, и должна признаться, что никогда еще ее манера без обиняков переходить к сути не казалась мне такой удачной.
— Я? — не очень уверенно отзывается приятный мужской голос.
— Вы. С кем, по-вашему, я еще могу разговаривать?
Голос еще более неуверенно смеется.
— Так что же? — это мама.
— Что?
— Молодой человек, вы глупы или просто надо мной издеваетесь? — мама произносит это ледяным тоном, как будто задает наводящий вопрос бестолковому ученику во время экзамена. — Так что же? Вы ее друг?
— Я? Да.
Он все врет! Я его первый раз, нет, конечно, не вижу, но слышу первый раз в жизни, мам. Давай выгони его взашей, крайне подозрительный тип, наверняка ты и сама это понимаешь. Но иногда мама не понимает самых очевидных вещей.
— Очень хорошо, — гораздо теплее говорит она. — Вы давно знакомы?
— Ээээ, вообще-то мы не знакомы.
— Чтооо?
— Ну, я вас обманул, извините. Мой брат лежит после аварии в соседней палате, и там кошмарная духота — фрамуга сломана, а у вас тут окно открыто, да и девушка симпатичная…
Я готова поклясться, что все это он произносит с милой смущенной улыбкой, и, когда мама отвечает, в ее голосе тоже слышится смех.
— Вам бы все шутки шутить! У моей дочери всегда очень необычные друзья.
Мам, гони его куда подальше! Может, у меня и правда странные друзья, но этот тип к ним не относится, и он совсем не шутит. Даже не думай оценивающе оглядывать его с ног до головы, прикидывая, есть ли смысл выходить за него замуж, ты только напрасно потратишь время. Выстави его вон, закрой за ним дверь, а если он будет упираться, можешь вызывать милицию, которой ты так любишь всем грозить. Неужели ты не чувствуешь, что сейчас это было бы как нельзя более кстати?
Мама этого не чувствует, и когда подозрительный тип хочет сбежать, она даже пытается его удерживать.
— Я пойду, мне пора, — говорит он.
— Ну что вы! Вы совсем не мешаете.
Мам, его ничуть не волнует, мешает он тебе или нет, ты вообще слушаешь, что тебе говорят люди, или довольствуешься своими собственными мыслями?
— Я еще как-нибудь зайду…
— Конечно, приходите. Ей будет приятно. Вы говорили с ней? Она все слышит!
— Ээээ, нет, не говорил. Я не знал.
— Хотите сейчас поговорить? Я могу пока выйти…
Нет, мам, перестань. Что ты затеяла? Закрой за ним дверь и дай мне полежать спокойно.
— Извините, мне и правда пора, — смущенно отвечает тот, кто так понравился маме. Похоже, ему и самому неудобно, но мама, конечно же, этого не видит.
— До свиданья. Приятно было познакомиться.
— Ну да, конечно, — хмыкает он. А потом дверь скрипит и открывается. Он уходит, а мама остается.
Мам, я никогда в жизни не видела этого типа, верь мне. Но надо признаться, мне очень понравилось, как ловко он от тебя смылся.
Этот мужчина похож на сказку. Его волосы цвета воронова крыла, его жилет переливается всеми цветами радуги, но его глаза сияют еще ярче. Ему хлопают так, что тонкие лепестки южных цветов в мгновение ока осыпаются со своих стеблей. Мне четырнадцать, и мы с мамой на море смотрим выступление фокусника. Мы отдыхаем с ней вдвоем, потому что папа в Москве заканчивает диссертацию, и тревожить его нельзя ни в коем случае.
Мы смотрим с ней выступление фокусника, и мама недовольно морщится. Она уже водила меня в археологический музей, местную картинную галерею и на развалины. Она проследила за тем, чтобы я прочитала шесть нудных книг из летнего списка по литературе. Она самым тщательным образом повторила со мной курс математики за восьмой класс, но после этого мама дала слабину — она разрешила мне смотреть на фокусников. Нет никакого сомнения в том, что она уже раскаивается в своем крайне необдуманном решении, но так же нет и сомнений в том, что увести меня в середине представления не получится.
Маленькая сцена, возведенная прямо на берегу рядом с нашей гостиницей, ярко освещена. И мама — единственная из всех — не хлопает, когда фокусник достает из шляпы голубей, и не ахает от ужаса, когда он в мгновение ока опускает на шею добровольца из зрительного зала маленькую, но очень острую гильотину, и вот чудо — гильотина падает, а голова остается на месте.
— Дешевый трюк, — достаточно громко говорит мама, — на самом деле острая средняя часть не упала! Если рассчитать скорость свободного падения, будет понятно…
Ее никто не слушает.
Мы возвращаемся в гостиницу, но волшебство кажется слишком близким, чтобы я могла заснуть. Когда мамино дыхание становится глубоким и ровным, я вылезаю из-под одеяла, натягиваю джинсы и бесшумно выскальзываю за дверь. Я обхожу гостиницу вокруг и приближаюсь к черному ходу, где с самого утра стоит потрепанный «Опель» фокусника. Он сам сидит рядом с сигаретой в зубах. И в свете бледно-желтого фонаря ясно видно, что волосы сказочного мужчины начинают редеть на лбу. Его руки маленькие и красные, а под ногтями грязь. А на жилете, который сейчас и не думает переливаться, а тускло тлеет под фонарем, — большое масляное пятно. Прямо посередине. Еще бы — когда целый вечер жонглируешь факелами и глотаешь огонь, немудрено и запачкаться.
Я молча смотрю на фокусника. Фокусник смотрит на меня.
— Никогда не подпускай чужих слишком близко к своим сказкам, — говорит бабуля, нанося на ногти второй слой бледно-розового лака. — Добра от этого не будет, ты уж мне поверь.
Все так же молча я киваю фокуснику и возвращаюсь в гостиницу. И только у дверей номера мне становится понятно, что ключ остался внутри, и, чтобы войти, придется разбудить маму.
Я тихонько стучу, так толком и не придумав, что буду ей говорить. Но мама ничего не спрашивает. Так в четырнадцать лет я понимаю, что есть истории, в которых совершенно никому не хочется докапываться до истины.
На следующий день мы снова идем на представление фокусника. Он все так же хорош, и ему хлопают все так же яростно. Но когда он опускает маленькую, очень острую гильотину на шею зрителю, наступает мертвая тишина, и только волны продолжают невозмутимо накатывать на берег. А голова добровольца падает на сцену и с глухим стуком катится по ступеням.
— Этого не может быть! — говорит наутро бледный фокусник местной милиции. — Острая часть гильотины всегда остается сверху, попробуйте рассчитать это сами…
Бабуля, как всегда была права, но, к сожалению, милиции ничего об этом неизвестно.
Так в четырнадцать лет я узнаю, что есть люди, которым непременно нужно докопаться до чего-то, хотя бы отдаленно напоминающего истину.
Правда, во время следствия фокусник обучает стареющего милицейского генерала нескольким настолько хитрым способам восстановления эрекции, что уже через две недели оказывается на свободе. Именно так все и было. Об этом писали все местные газеты, верьте мне.
Сегодня со мной ночует мама, а значит, нет ни одеяла, ни подушки, ни огненных искр, которые накануне рассыпала тут симпатичная медсестра.
— Поезжай домой, я справлюсь.
Еще не появился на свет человек, который стал бы спорить с мамой, когда она говорит таким тоном, как сейчас.
А потому папа торопливо выходит и закрывает за собой дверь.
Мама неподвижно сидит на раскладушке, а потом встает и щелкает выключателем. Это значит, что в комнате погас свет, но для меня это абсолютно ничего не меняет. Мама подходит к распахнутому окну, и снова становится тихо. Я представляю, как она всматривается в темноту. Может быть, под окнами растут деревья. А может быть, там стоят фонари, которые разливают вокруг желтоватый свет, прогоняя ночь. А может быть, все гораздо прозаичнее, и за окном всего лишь еще один серый корпус той же самой больницы? Но это, конечно, совсем не так красиво. Есть ли на небе луна?
Я представляю, как мама стоит у окна, опершись руками о подоконник. Она похожа на замечтавшуюся девчонку, а лунный свет падает ей на волосы и в кои-то веки делает ее лицо мягким и трогательным.
И вдруг тишину нарушает звук. Вы можете мне не верить. Я бы и сама ни за что не поверила, если бы не слышала его своими собственными ушами. Щелкает зажигалка. И почти сразу же я чувствую запах сигаретного дыма. Мама курит! Боже мой, что же это творится! Мама курит? И прямо в больничной палате? Интересно, папа знает об этом? Или она всю жизнь прячется от него по темным углам? Что еще она делает, когда думает, что никто не видит и не слышит?
Мама курит… С ума сойти… Чтобы узнать об этом, стоило поджечь квартиру.
И если бы только можно было убедиться, что не пострадала моя железная коробочка от печенья, разрисованная заснеженными домиками, я была бы счастлива.
Одна стена кривовата, но зато остальные три выглядят просто замечательно — украшенные высокими башенками и воротами, ровные, крепкие. Мне шесть лет, и мы с папой на даче строим песочный замок на берегу реки. Вообще-то строит папа, а я его все больше подгоняю. Потому что иначе он, сам того не осознавая, погружается в мир своих загадочных формул, уплывает далеко-далеко от меня и тем более от нашего песочного замка. Именно поэтому одна стена и получилась такой кривой: работая над ней, папа как раз пребывал в параллельном пространстве.
Я подсовываю папе совочки — он послушно копает. Я даю ему камешки разных размеров, он беспрекословно укладывает их по местам. Иногда я толкаю его в бок, и тогда он вздрагивает и начинает копать и раскладывать быстрее.
Он окружает наш замок рвом и делает через него мост — ведь надо же как-то выбираться на прогулки живущей здесь принцессе.
Я вполне довольна происходящим, пока к нам с папой не подходит совершенно чужая девочка. Раньше я ее никогда не встречала, но она ведет себя так, как будто мы знакомы тысячу лет. У нее розовое платье с оборками и длинные кукольные темные волосы. Она садится рядом и тоже начинает копать.
Я молчу. Она пристраивает к нашей стене свою башенку. Я молчу. Она делает в нашем рве маленькую дырочку, выпуская тонкий ручеек. Я молчу. Она протягивает папе камень, и он как ни в чем не бывало кладет его среди наших камней. Скорее всего он просто не замечает, что в нашей компании появился кто-то лишний. И тут я не выдерживаю.
Я не торопясь набиваю мокрым песком свое самое большое ведерко, подхожу к девочке и переворачиваю его как раз над ее головой. Это мой папа, девочка. И только я могу строить с ним замки.
По ее кукольным волосам бегут черные песочные реки, а по рукаву розового платья ползет жирный коричневый червяк. Девочка от ужаса не может сказать ни слова и только стоит неподвижно. Ведь стоит ей пошевелиться, и грязный песок посыплется под ее красивое розовое платье. Она медленно раскрывает рот и кричит так громко, что даже папа возвращается из мира своих загадочных формул.
— Какая гадость, — говорит он. — Где ты так испачкалась, девочка?
А потом он берет меня за руку и ведет домой, чтобы она ненароком не научила меня чему-нибудь ужасному.
— Пойдем отсюда. От этой грязной девочки можно ожидать чего угодно.
Он так и говорит, верьте мне. И до самого дома держит меня за руку очень крепко, потому что я маленькая и меня надо защищать.
Так в шесть лет до меня доходит, что правда и неправда — вещи очень относительные. Хотя будем откровенны: слово «относительный» пока еще слишком длинное, чтобы я смогла его четко произнести.
Я узнаю, что наступило утро, когда со скрипом открывается дверь и звонкие каблуки молодой медсестры входят в комнату.
— Вам цветы прислали, — безо всякого выражения говорит она и, предупреждая возможные вопросы, добавляет: — Вазы нет. Но можете в столовой попросить банку.
И все. Дверь закрывается. Мама задумчиво шуршит оберточной бумагой. Ну же, мама, скажи, кто их прислал! Мне никогда в жизни не присылали цветов, но в кино в букете обязательно бывает маленькая белая карточка. Поищи, может, и здесь есть такая? А если нет, то хотя бы расскажи мне, какой он.
Я знаю, что мы обе думаем сейчас об одном и том же мужчине — о том, кто никогда не будет моим. Расскажи мне, какие это цветы, и я буду знать наверняка. Я узнаю его букет из тысяч, из миллионов букетов, верь мне. Всего несколько слов! Скажи, что ты видишь!
Но, конечно же, мама не делает ничего подобного. Она молча выходит и молча возвращается, со звоном ставит на стол банку с водой и запихивает в нее букет. Мама, ты случайно не налила немного воды для меня? Совсем чуть-чуть, ведь я даже не знаю, сумею ли я ее проглотить, но попробовать всегда стоит, правда? Неужели ты не чувствуешь, что воздух раскалился прямо с утра и с каждой минутой становится все горячее?
Дверь открывается.
— Тридцать два градуса с утра. Ты представляешь? Никакие нервы не выдерживают! — это папа.
Давай, пап, помоги мне еще раз. Посмотри на цветы и спроси, откуда они взялись. Заставь ее произнести это вслух. Поговорите же со мной, в конце концов, вам ведь сказали, что я все слышу!
— Как у вас тут? Врач сказал, что без изменений… — Папа вздыхает.
Как это без изменений? Пап, ты что, не видишь цветов? Ты вообще видишь хоть что-нибудь, кроме своих листков, исписанных многоэтажными формулами?
Папа молча садится рядом со мной, и через несколько бесконечных тихих минут мне приходится признать: он ничего не заметил. Это ничего, все будет хорошо, говорю я себе, но уговоры не помогают. Мне прекрасно известно, что ничего хорошего не будет. Я лежу тут без движения пять дней, вернее, уже шесть. Мой папа не видит ничего, кроме формул. Моя мама умеет курить ночью у открытого окна, но моментально превращается в безупречную статую, когда знает, что хоть кто-нибудь ее видит. А тот, кто никогда не будет моим… Он сидел со мной рядом и держал меня за руку, но чуда не случилось. Я не открыла глаз, не встала и не бросилась ему на шею. Меня не излечила даже моя большая любовь, так есть ли смысл на что-нибудь надеяться?
Мне так обидно, что сердце готово разорваться в мелкие клочья.
— Что это? — вдруг говорит папа.
Неужели он заметил цветы? Неужели?
— Что это? — повторяет он. — Посмотри, она плачет…
И он дотрагивается пальцем до моей щеки, по которой медленно ползет слеза.
Я никогда не думала, что несколько слезинок могут произвести такой переполох в палате интенсивной терапии. Хлопает дверь, мама бежит за врачом, и начинается головокружительная суета. Но время идет, мои слезинки высыхают и становится понятно, что ничего не изменилось. Просто реакция тела. Я умею плакать, но я по-прежнему не могу открыть глаза.
Мне двадцать три, и летом каждые выходные я приезжаю на дачу. Я привожу сливочный торт в коробочке для родителей и пастилу в бумажном пакете для бабули. Я очень горжусь своей первой работой в компании, которая продает шоколад. Я всего лишь отвечаю там на телефонные звонки, но родители этого не знают. Они только знают, что я горжусь, и этого им вполне достаточно.
— Ну что, началась сладкая жизнь? — спрашивает бабушка, откусывая пастилу.
— Какие там перспективы? — интересуется мама.
— Н-дааа, — произносит папа, роняя крошки от торта на листок, исписанный мелкими цифрами.
Мама смотрит прямо на него и становится понятно, что ее терпение на исходе. Она не выносит, когда за столом читают, говорят с набитым ртом и тем более доказывают теоремы. Она смотрит на папу, но он продолжает жевать и писать, роняя крошки на пол, на колени и на мятый, вырванный из школьной тетради листок.
Мама встает и резко дергает бумагу на себя. Папа даже не успевает убрать руку с карандашом, который чертит поперек листка кривую тонкую линию.
— Посмотрите на этого человека, — строго говорит мама. — Посмотрите на него внимательно.
Мы с бабулей смотрим на папу во все глаза, но не видим ничего нового. Он взлохмачен, осыпан крошками торта и очень, очень удивлен.
— Я надеюсь, вы помните, что этот человек в отпуске? — сурово продолжает мама, и мы с бабулей одновременно киваем ей в ответ.
— Раз он в отпуске, он должен отдыхать. Так что считайте, что я вас предупредила: если кто-нибудь привезет и отдаст ему в руки хотя бы один листок бумаги… — на этом месте мама делает выразительную паузу, — будет иметь дело со мной.
Папа бледнеет. Даже бабушка, которая за все лето ни разу не уехала с дачи и при всем желании не сможет ничего привезти, заметно нервничает. Мама смотрит на меня не отрываясь. Я молчу. Папа кашляет.
Не волнуйся, пап. Я привезу тебе маленький разлинованный блокнот. Ты сможешь его очень быстро спрятать в карман, и мама ничего не заметит. А я тебя не выдам. Помнишь, как мы сказали, что никогда не видели девочки в розовом платье, когда вечером ее родители пришли к нам читать нотации? Может, к вечеру ты и правда забыл и девочку, и жирного червя, и даже наш замок, построенный на берегу реки. Да и тот вечер, когда ты сказал, что в жизни не видел этой девочки в грязном розовом платье, наверняка давным-давно исчез из твоей памяти, но я его помню как вчера, верь мне.
Я его помню еще и потому, что именно в тот вечер приняла к сведению, что при помощи иллюзий человеческой памяти правда легко превращается в неправду и наоборот.
Если я скажу вам, что жду того, кто никогда не будет моим, я не скажу ровным счетом ничего. Я застываю в ожидании. Правда, в моем положении это не так уж сложно. Я не могу считать минуты, глядя на часы, но ничего не мешает мне считать вдохи и выдохи. Это совсем несложно.
Через сто шестнадцать вдохов мама уходит «пройтись и развеяться» — может быть, она пошла курить? Еще через тысячу триста четыре вдоха она возвращается. И даже мне понятно, что развеяться у нее не получилось: мама приходит такая же каменная, как ушла.
Через восемьсот двадцать вдохов появляется медсестра. Она что-то измеряет, записывает и сравнивает. Но она не приводит с собой того, кто никогда не будет моим, и не приносит воды, а больше, если честно, меня сейчас ничто не интересует.
Через сорок семь вздохов папа жалобно говорит:
— Дышать нечем. С этим надо что-то делать!
— Например, что? — язвительно уточняет мама.
После этого они молчат ровно шестьсот вздохов. Но жара становится все нестерпимее, и только я знаю, в чем причина того, что температура не снижается даже с заходом солнца. Все просто: тот, кто никогда не будет моим, вспоминал обо мне сегодня ночью. Может быть, он тоже считал вдохи и выдохи, представляя, как войдет ко мне в комнату. Как наклонится и поцелует меня прямо в губы. И после этого огонь пробежит по моим венам, я открою глаза и сяду в кровати. И пока я буду протирать глаза и улыбаться, вода, в которую мама поставила цветы, закипит, а банка лопнет и разлетится на тысячи мелких осколков. Я совсем не завидую медсестре, если она окажется поблизости.
Я скажу ему:
— Ты пришел как раз вовремя. Раньше я обижалась и злилась, но сейчас прошло и то и другое. Так что пора.
— Конечно, пора, — скажет он и возьмет меня на руки.
А может быть, ничего не скажет, а просто уведет меня отсюда, и, если моя железная коробочка из-под печенья, разрисованная заснеженными домиками, осталась невредимой, я покажу ему, что находится внутри.
Через пять тысяч триста семьдесят четыре вдоха родители уходят обедать. И почти сразу — через пятнадцать вдохов — дверь снова скрипит и открывается. Кто это?
Это не мама и не папа: слишком уж осторожно крадется. Это не медсестра: ее туфли стучат каблуками. Это не врач: от него за версту пахнет лекарствами. И тем более это не тот, кто никогда не будет моим: его шаги я узнаю из всех шагов на свете. Незнакомые шаги приближаются ко мне, а потом мужской голос говорит:
— Ну, здравствуй.
И потом:
— Узнаешь меня?
Если бы я могла, то спряталась бы под одеяло с головой. Это вчерашний подозрительный тип.
Проваливай! Я не знаю, зачем ты сюда приходишь, но я жду не тебя, так что не мешай мне. Кажется, твой брат в соседней палате? Иди к нему, говори с ним и морально поддерживай. Моя большая любовь сгорела несколько дней назад у меня на глазах, а вместе с ней — моя маленькая квартира в доме без лифта, так подумай сам: до тебя ли мне? Уходи и осторожно закрой за собой дверь, чтобы она не скрипела. А я никому не скажу, что ты покидал свой пост в соседней палате, обещаю.
Конечно, он и не думает уходить.
— Ну как ты тут? Оооо, цветочки? От поклонника?
Он на три вдоха замолкает, а затем тихонько говорит.
— Странный букет.
Что значит странный? Перед тем как ты аккуратно закроешь дверь и уйдешь, расскажи мне, какой он! Давай! Ты дышишь моим относительно свежим воздухом из моего открытого окна, так что отрабатывай! Какой он?
— Очень странный… Дорогой, но дохлый. Понимаешь, что я имею в виду? Неживой, понимаешь? Розы какие-то малиновые, трава дурацкая… Я бы на твоем месте того, кто приносит такие букеты, и близко бы не подпустил.
Дохлый дорогой букет? И правда, странно. Но как, спрашивается, я могу кого-то не подпускать, когда вот уже пять дней, вернее, шесть, лежу тут не двигаясь? И понятия не имею, кто принес цветы? Спасибо, что рассказал мне про букет. Я признательна, правда. А теперь иди. Разве ты не чувствуешь, что с каждой минутой воздух раскаляется все сильнее, пока тот, кто никогда не будет моим, торопится ко мне?
Может быть, подозрительный тип этого не чувствует. А может, ему плевать. Но, вместо того, чтобы выйти и аккуратно закрыть дверь, он спрашивает:
— А ты давно тут? Что с тобой случилось? Ни одной царапины вроде бы не видно. Может, под одеялом?
Черт! Не трогай меня! Проваливай!
— Ага, испугалась! Не волнуйся, я слишком хорошо воспитан, — смеется он, а откуда-то из детства мне подмигивает бабуля: «И когда вы перестанете обольщаться?!»
— Вообще-то ты симпатичная. Давай дружить, а?
И вот тут… Тут мне почему-то становится легко. Жара отступает и уносится в открытое окно, а в комнату врывается ветер. Он приносит с собой запах бензина и летней пыли, но это ерунда. Я и забыла, как это здорово — не чувствовать ни жары, которую приносит с собой тот, кто никогда не будет моим, ни изматывающего холода, который пробирает до костей. Неужели так и живут женщины, которые никого не ждут? Неужели я и сама жила так же, пока не появился тот, кто от меня ускользает?
Если бы я могла, я бы, наверное, засмеялась. Вы можете мне не верить. Я бы и сама не поверила на вашем месте. Но пока я веселюсь про себя, из моих губ вылетает звук, очень похожий на смешок.
— Что это? У меня галлюцинации или ты смеешься?
Я замираю: и правда, что это было?
Подозрительный тип садится рядом со мной, и я чувствую, что он очень внимательно смотрит мне в лицо.
— Знаешь, что я думаю? — говорит он наконец. — Я думаю, что ты лежишь тут из вредности. На тебе же ни одной царапины нет! Тебе, наверное, нравится, что вокруг тебя суетятся родители и поклонники с цветами… Приятно, что они волнуются, и все такое… А на самом деле могла бы встать и уйти домой, ты просто не хочешь.
Он встает и идет к двери, но на полпути останавливается.
— А может, ты встаешь и прыгаешь тут на одной ножке, когда никто не видит? Может, тебе просто нравится водить людей за нос, а?
Я молчу. Глупо было бы оправдываться в моем положении.
— Ну все, мне пора. А ты будь другом, никому не говори, что я приходил. Мне совершенно не хочется выяснять отношения с поклонниками, которые присылают такие букеты.
Он так аккуратно закрывает дверь, что она почти не скрипит, а я опять остаюсь одна. Я не прыгаю тут на одной ножке и понятия не имею, кто прислал мне дохлый букет, верьте мне. Но не думайте, что я не заметила, как он ловко втерся ко мне в доверие.
— Ты дома? Одна? Не против, если я заеду?
На линии что-то трещит и лопается, а его голос звучит так глухо, как будто он звонит с того света.
— Я забегу ненадолго: освобожусь поздно, а завтра вставать в полшестого. Может, напоишь меня чаем? Кофе не надо, после него я не засну.
Он вешает трубку, а я иду на кухню ставить чайник. Мне двадцать шесть, и к его приходу я приготовлю вкуснейший капуччино, посыпанный корицей. Разумеется, он не сможет от него отказаться, и потом до половины шестого станет проклинать меня последними словами, ворочаясь без сна у себя дома на узком диване, который ему было некогда разложить.
Ровно три с половиной месяца от взаимного признания в симпатиях до первого секса. И еще два с половиной — до второго. Не потому, что он настолько консервативен, а потому, что он слишком занят. Все личное в последнюю очередь — в промежутке между половиной двенадцатого вечера и половиной шестого утра. Он работает на будущее, не исключено, что на наше общее, и я не против. Он появляется поздно, а исчезает рано, и иногда я спрашиваю себя: был ли он здесь или я все придумала?
Пятнадцать минут на вечерние новости. Десять минут на газету. Три минуты на звонок родителям, полторы — на последнюю сигарету. Моя очередь даже после сигарет, и иногда я специально прячу газету, чтобы он потратил десять минут на поиски и выбился из графика.
Он звонит мне из самых невообразимых мест и никогда не говорит дольше минуты. Не потому, что ему жалко денег на оплату мобильного: он просто занят.
— Ты дома? Я не отвлекаю? Я просто очень, очень соскучился.
— Ты уже уходишь с работы? А как ты будешь ехать? Если поймаешь меня на пересечении Ленинградки и Кольца, я поцелую тебя в нос. Тебе удобно?
— Я разбудил тебя? Ты спишь в пижаме? Не могла бы ты ее снять? Мне будет гораздо приятней ехать в аэропорт, зная, что ты лежишь под одеялом без одежды.
— Ты заболела? Тебе грустно? Хочешь, я закажу тебе лекарства в Интернете? А немного шоколада? Вафли? Фруктовый торт? И вот что: я уже выслал тебе по почте десять очень смешных анекдотов.
Один месяц двадцать четыре дня между вторым сексом и третьим. Два месяца ровно между третьим и четвертым. А после этого я меняю номер телефона и адрес электронной почты. И это работает безотказно: он больше не может позвонить или написать, и у него слишком мало времени, чтобы приехать. Это не потому, что ему нет до меня дела. Он просто очень, очень занят. Так и есть, верьте мне.
В конечном счете правда — это всего лишь то, во что хочется верить. В двадцать шесть лет себе уже можно в этом признаться.
Вокруг меня совсем темно и почти совсем тихо. Почти — потому что я слышу, а может быть, не слышу, но чувствую кожей дыхание подозрительного типа. Он сидит рядом со мной и… Я не знаю, что сказать после этого «и», потому что понятия не имею, чем он занимается. Вам интересно, как я определила, что это именно он? Очень просто — по запаху: терпкий, свежий одеколон и немного сигаретного дыма. Кроме него здесь больше никто так не пахнет.
С тех пор как дверь раскрылась и закрылась, до меня не долетело ни единого четкого звука. Подозрительный тип не сел на раскладушку, не подошел к моей кровати, не приблизился к раскрытому окну, из которого пахнет летней пылью. Получается, что он просто остановился у входа? Или бесшумно опустился на пол и сидит сейчас у стены, скрестив ноги? Что ему здесь нужно? Какой он? Как выглядит? Во что одет? О чем так глубоко задумался?
У меня слишком много вопросов, а ответов на них нет и не предвидится: говорить-то я не могу, вы не забыли?
Но странное ощущение вытесняет эти бесконечные вопросы. Как волна, оно очень быстро накрывает меня с головой и тянет прочь. «Все хорошо», — шепчет волна, унося меня дальше и дальше. И что самое смешное — я ей верю. Да, я лежу здесь без движения шесть дней, вернее, семь. Я не могу открыть глаз, а тот, кого я так жду, никогда не будет моим, но это не страшно. Стоит только захотеть, и все изменится. Прямо сейчас, в эту самую минуту возможно все — любые чудеса, мыслимые и немыслимые могут стать явью, потому что пока подозрительный тип неподвижно сидит тут у стены и думает неизвестно о чем, со мной не может случиться ничего плохого. Он меня охраняет, верьте мне. Можете надо мной смеяться. Я и сама бы на вашем месте от души посмеялась.
Я просыпаюсь, когда двери лифта раскрываются, выпуская в коридор того, кто никогда не будет моим. Его шаги ничем не отличаются от сотен других шагов, которые раздаются за дверью. Но я безошибочно узнаю, когда двери лифта раскрываются для него.
Он идет легко и плавно, он не торопится, но и не медлит. Его не пугает то, что лежит впереди, и он делает свои шаги без страха и без сожаления. Может, поэтому он никогда не будет моим: я слишком боюсь его потерять.
Подождите, а как же подозрительный тип? Хороша я буду, если он до сих пор сидит здесь, охраняя мой сон. Если бы только я могла открыть глаза — хотя бы ненадолго, хотя бы на несколько секунд! Но я не могу, и все, что мне остается — это замирать и прислушиваться. Тот, кто никогда не будет моим, открывает дверь и делает еще несколько шагов, подходя ко мне очень близко.
Он молча стоит рядом, и я знаю, что он смотрит на меня. Значит, в комнате никого нет. Я почти вижу, как его глаза тихонько смеются под пушистыми ресницами. Они всегда смеются, когда он на меня смотрит. Может быть, дверной проем слишком низкий, и ему пришлось наклонить голову, когда он заходил в палату. И теперь он так и стоит, слегка наклонив голову вперед. Наверное, он держит руки в карманах широких джинсов, а может быть, скрестил их на груди и еле заметно шевелит губами, бормоча что-то про себя и собираясь с мыслями. Сейчас он наклонится и поцелует меня в губы. А после этого… После этого он, может быть, даст мне немного воды. И тогда бесконечный пожар у меня во рту наконец прекратится, я открою глаза, сяду в кровати и обниму его за шею. Все закончится, как кошмарный сон, мы вместе поедем ко мне и найдем мою коробочку из-под печенья, разрисованную заснеженными домиками и…
И тут он хрипло произносит:
— Не знал, как тебе сказать, но раз у тебя цветы, то все гораздо проще. Есть кто-то еще, да?
И мне становится ясно, что, глядя на меня, его глаза совсем не улыбались. Они метали громы и молнии, но я этого просто не заметила. Поцелуев не будет, и чуда в этот раз не произойдет.
— Конечно, у тебя кто-то есть. Глупо было бы думать, что ты полтора года была одна, правда? Может, я тут вообще ни при чем, а?
Вдох и выдох. Это очень просто. Главное — продолжать дышать. Через шесть вдохов он говорит:
— В общем, я тебя вот о чем хотел попросить: ты уж определись, ладно? Я так понимаю, ты хотела покончить с собой, но теперь ты чего хочешь? Ты собираешься жить или не собираешься? Реши и давай уже что-нибудь сделай. Туда или обратно. — Тут он довольно неловко хихикает. — А то эта история висит на мне, как камень на шее. Я и виноватым себя чувствую, и тебе помочь ничем не могу. А ты же знаешь, как я не люблю чувствовать себя виноватым!
Последние слова он произносит на удивление задушевно и наверняка в этот момент прикладывает руку к груди, подтверждая: помочь мне он действительно ничем, совершенно ничем не может.
— Определись, ладно? Нет ничего хуже неопределенности…
Неопределенность? Вот засранец! Это говорит тот, кто не мог со мной попрощаться полтора года! Собирайся и уматывай!
Если бы я могла, то выцарапала бы ему глаза. И тут кто-то нервно кашляет совсем рядом с нами, и я всем телом чувствую, как вздрагивает от неожиданности тот, кто никогда не будет моим. Это, конечно же, папа. Я не знаю, как он вошел. Как умудрился не скрипнуть дверью, не споткнуться на пороге и не задеть ногой раскладушку у окна. Можете мне не верить, но он вошел без единого звука. Не стесняйтесь, я бы и сама на вашем месте не поверила.
Голос моего папы кричит именно те слова, которые не могу произнести я:
— Вот засранец!
А в следующую секунду я слышу звук удара. Что-то сочно хлюпает, а потом кто-то с грохотом падет, задев мою кровать. Тот, кто никогда не будет моим, ударил папу. Это ужасно. Я знала, что он скор на руку, но чтобы так… Пап, скорее поднимайся, не нужно, чтобы все это увидела мама. Нужно скорее сбегать за медсестрой, она поможет…
— Что за черт?! — возмущенно кричит откуда-то снизу тот, кто никогда не будет моим, и вдруг до меня доходит, что на самом деле это он поднимается с пола.
Что это? Папа его ударил? Ущипните меня. Я лежу тут без сознания пять, вернее, шесть дней, но точно знаю, что это галлюцинация. Это просто невозможно.
— Проваливай, — заявляет папа таким тоном, которому бы позавидовала даже мама. — И больше никогда не возвращайся. Даже не смей к ней приближаться, понял?
Тот, кто никогда не будет моим, не произносит в ответ ни слова. Конечно же, он ничего не понимает и наверняка растерянно хлопает глазами. Как получилось, что его — драчуна и забияку — уложили на пол одним ударом?
— Ну-ну, — тихо говорит тот, кто никогда не будет моим.
А потом он делает то, что делает всегда, если что-то идет не так, как ему нужно: он уходит. Как же все просто — повернуться спиной, закрыть за собой дверь и уйти. Оборачивается ли он, чтобы посмотреть на меня и улыбнуться? Я не знаю, ведь я не могу открыть глаз. Проносятся ли перед ним те дни, когда он был готов отдать половину сердца, чтобы быть со мной рядом? Сожалеет ли он о прошлом, которое остается у него за спиной? Этого я тем более не знаю.
Его плавные шаги быстро удаляются от меня. Хлопает дверь и раскрывается лифт, унося от меня угли моей большой любви, сгоревшей у меня на глазах.
Вот и все.
— Извини, что не сделал этого гораздо раньше, — говорит мне папа и тут же нервно кашляет и хлопает себя по карманам.
— Заррраза! Я где-то потерял свой блокнот… Я быстро…
И он оставляет меня одну — дуть на угли моей большой любви и плакать над тем, что чуда не случилось. Этот мужчина никогда не будет моим, но я снова пожелаю ему удачи.
Пока лифт уносит его от меня прочь, за окнами гремит гром, и наверняка ослепительные молнии прорезают тучи насквозь. Душная жара нескольких последних дней прорывается яростной грозой. Вода хлещет за окном, как из ведра, и прохладные капли долетают даже до меня. Температура медленно снижается, и это значит, что тот, кто никогда не будет моим, уходит все дальше.
Ты снова уходишь, так уходи же легко и приятно. Пусть тебе не попадется ни одной неровной ступеньки и никогда не придется жалеть о дорогах, которые ты выбирал. Я желаю ему удачи и вдыхаю так глубоко, что мое сердце оказывается в желудке. Глупо, правда?
— Очень глупо, девочка, — соглашается бабуля. — Но иначе нельзя.
И пока тот, кто никогда не будет моим, уходит прочь, не сожалея и не оглядываясь, я как в море, купаюсь в моем новом и очень странном чувстве. Как будто и сейчас со мной не может случиться ничего плохого, а все чудеса — мыслимые и немыслимые — лежат у моих ног. Очень глупо, девочка.
Лифт останавливается на первом этаже, его двери открываются и снова закрываются, а мы так и остаемся внутри. Скрипучие створки отгораживают нас от всего мира, и нет такой силы, которая заставит меня оторваться от его губ. Наверное, внутри душно и противно пахнет машинным маслом, но для меня есть только тепло его тела и запах его волос. Вдобавок ко всему гаснет свет, а кнопки с цифрами тускло светятся в темноте, хитро подмигивая кривыми мутно-зелеными глазами, но рядом с ним мне не страшно даже сейчас.
Понимаю ли я, что, несмотря на все это, он никогда не будет моим? Наверное, да. Я обнимаю его чуть крепче, чем нужно, и прижимаюсь чуть ближе, чем следовало бы. Он, конечно, тоже это чувствует. Но тем не менее нет на свете силы, которая заставила бы его выпустить меня из этого лифта. Я не знаю, сколько времени мы провели в духоте и темноте, но мне редко случалось испытывать что-либо более приятное, и это чистая правда.
Скрипучие дверцы закрываются, скрывая от меня все лишнее. Есть только он и я, и нет никакого мира снаружи — ни условий, ни обещаний, ни принципов. Нет офисов со звенящими телефонами и банков с бесшумными аппаратами для выдачи наличных, нет магазинов модной одежды, нет родительской квартиры с завтраком ровно в восемь и бывших любовников с укоризненными глазами. Только он и я. Я растворяюсь в нем до кончиков волос, верьте мне. Растворяются мои кости, ногти и внутренние органы.
И если отбросить мир, отрезанный ржавыми дверьми тесного лифта, важно ли, что этот мужчина никогда не будет моим? Когда двери со скрипом открываются и вспыхивает свет, я парю где-то под потолком.
Представьте себе изумление соседки с третьего этажа, которая нажимает на кнопку лифта, чтобы подняться к себе. Представьте себе ее вытаращенные глаза, ее раскрытый рот, ее пластиковый пакет, который падает на пол, ее помидоры и огурцы, которые катятся во все стороны по грязным коричневым плиткам… Представьте себе ее возмущенный вопль и смеющиеся глаза того, кто никогда не будет моим.
— Да вы что, с ума сошли?! — выдыхает соседка. — Здесь же дети…
— Где? — обеспокоенно спрашивает тот, кто никогда не будет моим, и мы хохочем так заразительно, что соседка тоже криво улыбается, пока мы собираем в пакет ее помятые помидоры.
Мне двадцать девять, но моя большая любовь возвращает меня к благословенной радости пятилетнего возраста. Верьте мне.
Единственное, что нарушает тишину, — это скрип карандаша по бумаге и шуршание листков. Папа пишет, устроившись на раскладушке, а я неподвижно лежу рядом. Я почти вижу, как он в задумчивости грызет кончик карандаша. Он снял очки и положил рядом с собой и, разумеется, будет очень долго искать их по всей комнате, учитывая, что мамы сейчас рядом нет, да и я вряд ли смогу помочь.
Он покрывает листок мелкими, очень ровными рядами цифр и многоэтажными формулами. Что он там считает? Это всегда оставалось для меня загадкой, хотя разгадать ее, пожалуй, было очень просто. Нужно было всего лишь спросить. Что там, на его бесконечных листах и листочках? Формула вечного счастья? Молекула живой воды? Секрет вечной жизни? Я бы ни капли ни удивилась, узнав, что он работает над чем-то подобным. Что же ты пишешь?
Пап, я обязательно спрошу тебя об этом. Это первое, о чем я спрошу тебя, как только опять научусь говорить.
Папа скрипит карандашом, не останавливаясь ни на секунду. Неужели у тебя не устает рука? Да и как ты можешь так спокойно писать, когда совсем недавно, на этом самом месте, отправил в нокаут большую любовь своей единственной дочери? Неужели тебя не гложут сомнения? И ты не ломаешь голову над тем, стоило ли его прогонять, обзывая засранцем? Ты вообще помнишь о том, что здесь произошло? Или с помощью цифр твоя память избавляется от всего, что может хоть самую малость омрачить твое существование?
Дверь скрипит и открывается, а звонкие каблучки медсестры стучат даже задорнее обычного.
— Ну, как вы тут?
— Мы? Тут? — Я почти уверена, что папа уже озирается вокруг в поисках очков. — Мы все так же… Где же?.. Одну минуточку…
— Что вы ищете? Очки потеряли? Вот же они, рядом с вами! Вот. Подождите, я вам сейчас подам…
Каблучки стучат по направлению к папе, и я сжимаюсь в комок. Это мой папа, девочка. Держись от него подальше, иначе я тебе не завидую.
— Спасибо, — говорит папа и наверняка расцветает самой обаятельной из всех своих смущенных улыбок.
— Не за что. А что это вы все время пишете? Я уже давно хотела вас спросить.
Нет! Не говори ей, пап! Ни в коем случае! Пусть это будет наш с тобой секрет. Помнишь, как мы не сказали бабушке, почему ее кошка не слезает со шкафа? Я никому не говорила, что ты по рассеянности на целый день запер ее в этом самом шкафу вместе с книгами, клянусь тебе! Об этом никто не узнал, потому что это был наш секрет, так что не выбалтывай лишнего этой выскочке!
— Так что это у вас? — поет она.
— Это сложно, я не знаю, как вам объяснить.
— А вы попробуйте, я уверена, у вас получится.
— Это формула, над которой я работаю уже много лет, — начинает папа, и я узнаю эту многообещающую протяжную интонацию.
Нет! Не говори ей!
Я захлебываюсь воздухом. Наверное, я задыхаюсь. Я делаю несколько судорожных вдохов и тут…
Апчхи!
В ту же секунду раскладушка скрипит, а папа вскакивает. Наверняка он при этом отталкивает медсестру, которая склонилась над его записями.
— Что это? Она чихнула?
— Кажется, да…
— Это ведь хорошо, да? Она приходит в себя, да?
— Вообще-то, — тихо говорит медсестра, — доктор сказал, вас раньше времени не тревожить, но я считаю, что надо вам рассказать. Она может так лежать годами. Без изменений.
— Как же так?! Этого не может быть! — кричит папа, но на самом деле это звучит как «не божет мыть».
Вот корова! Не верь ей, пап, и гони ее в шею. Вместо того чтобы путаться под ногами, лучше бы она дала мне немного воды.
«Прежде всего расскажите своему мужчине о том, что именно вас тревожит. Ведь он не умеет читать мысли, и, если вы не скажете ему, что вас задевает, есть шанс, что сам он никогда об этом не догадается…»
Мне тридцать один, и я понятия не имею, как мне быть. Возможно, именно поэтому я так удачно отвечаю на письма читательниц в женском журнале и даю им советы. Люди, которые не могут разобраться со своей собственной жизнью, как правило, с большим успехом указывают другим на совершенные ими ошибки. И что самое удивительное, эти наблюдения иногда оказываются чрезвычайно дельными.
После института я перепробовала несколько профессий, но отвечать на письма мне нравится больше всего. Когда я включаю компьютер и открываю почту с письмами, появляется ощущение, что мне дают шанс начать с чистого листа. Неудачный ответ можно удалить нажатием одной кнопки и написать заново. А значит, не нужно ни бояться, ни сомневаться.
«Скажите вашей подруге, что выцарапаете ей глаза, если она еще раз прижмется к вашему мужу. Скажите это со смехом и при этом внимательно посмотрите ей в глаза. И смело царапайте, если она не отстанет: ведь вы же предупреждали».
«Когда соседка опять придет к вам в гости вместе с ребенком, чтобы поиграть с вашим котиком, не открывайте ей дверь. Сделайте вид, что вас нет дома. А если на следующий день она скажет, что видела свет в ваших окнах, отвечайте, что вы заснули, потому что очень устали на работе. Улыбнитесь самой очаровательной из всех ваших улыбок, а вечером опять не открывайте».
«У вас нет ни секунды на саму себя? Исправить это очень просто. Никогда не делайте того, что вам делать не хочется. Не делайте одолжений, не совершайте поступков из жалости или — еще хуже — из самопожертвования. Делайте только то, что хочется лично вам, и у вас моментально станет гораздо больше времени. Правда, вам не на кого будет сваливать вину за ошибки, ведь никто не заставлял вас делать то, что вы делали, не забывайте об этом».
Мне так нравится учить других, что я начинаю напоминать себе свою собственную маму. Я могу найти выход из любой ситуации. Вот только если бы кто-нибудь рассказал мне, как быть с тем, кто никогда не будет моим… Я была бы счастлива, я была бы очень признательна.
«Скажите ему о том, что именно вас беспокоит…»
Интересно, как это сделать, если он исчезает при малейшем намеке на беспокойство? Как быть с тем огнем, в котором сгорели моя гордость и мои принципы, мои убеждения о том, что хорошо и что плохо? Как быть с тем огнем, который пожирает меня изнутри? И скажите на милость, как мне поступить с четырьмя рубашками того, кто никогда не будет моим? И самое главное — с моей железной коробочкой из-под печенья, разрисованной заснеженными домиками. Если бы только был кто-нибудь, кому можно было показать, что находится внутри моей коробочки, мне было бы намного, намного проще.
Мне тридцать один, и только сейчас я понимаю, что рядом с большой любовью даже самые умные слова не имеют ни малейшего смысла.
Я не знаю, можно ли назвать Сахару самой сухой пустыней этой планеты, но я точно знаю, что в моем рту влаги сейчас еще меньше. Если вам когда-нибудь случалось не пить шесть, вернее, семь дней подряд, вы поймете, о чем я говорю. Если же нет, то рассказывать бесполезно. По моему языку катятся миллионы маленьких острых песчинок. Они скатываются в горло, царапая все на своем пути. Мои губы потрескались, и даже хорошо, что я не могу ими пошевелить. Я боюсь и подумать о том, что случилось бы с ними при малейшем движении.
Вокруг меня совершенно темно и тихо, и я даже не знаю, какое сейчас время суток. Может оказаться, что ночь, а мама (или папа?) спит рядом со мной на старой кривой раскладушке. А может быть, сейчас день, и тогда все ушли обедать, оставив меня одну. А может, им просто надоело ждать. Бывает же такое — просидев у постели тяжело больной дочери несколько дней, они убедились в том, что два-три часа не играют никакой роли, и вышли прогуляться. Ведь не должны же они всю свою жизнь провести в больнице только из-за того, что чья-то большая любовь сгорела вместе с маленькой квартирой в доме без лифта?
Если бы мои глаза не были такими сухими, я бы расплакалась в три ручья. Мне остается лежать здесь в полной тишине и темноте… Хотя подождите… Что это было? Еле слышный звук, который издает джинсовая материя, когда кладешь одну ногу на другую… Опять подозрительный тип?
— Интересно, — говорит он, — ты меня слышишь?
Конечно, недоумок! Если тебе ничего не отвечают, это еще не значит, что тебя не слышат!
— Ты хоть что-нибудь чувствуешь?
Еще бы! И я бы с удовольствием тебе рассказала об этом, если бы ты придвинул свое большое ухо поближе.
— Я все думаю, каково это — лежать несколько дней без сознания?
Ничего интересного, приятель. Просто порадуйся, что с тобой ничего подобного пока не случилось, и иди домой. К своим вкусным обедам, в свою теплую постельку, к своим бутылкам, графинам, прозрачным бокалам с водой… Ко всему тому, что больше не имеет ко мне самой никакого отношения. Я бы и сама с удовольствием ушла отсюда, если бы была уверена, что у меня есть ноги.
— Мне сказали, что ты хотела покончить с собой и устроила пожар в квартире. Очень странный способ самоубийства, тебе не кажется?
Очень странный. Даже глупый. К счастью, я не делала ничего подобного, но если твоя собственная большая любовь не сгорела однажды у тебя на глазах, ты вряд ли поймешь, что со мной случилось.
— И еще мне сказали, что тот, из-за кого ты все это устроила, приходил сюда, и твой папа набил ему морду.
Нет, это уже ни в какие ворота не лезет! Кто мог тебе об этом сказать? Это больница или базар, где все только и делают, что пересказывают друг другу последние новости?
— Но это уже полное вранье. Такой человек и муху-то ударить не сможет. Потому что по ней не попадет!
Подозрительный тип хихикает, и я бы тоже с удовольствием посмеялась вместе с ним. Если бы только бесчисленные острые песчинки не катились сейчас по моему горлу, царапая все на своем пути.
— Думал рассмешить тебя, но что-то ты сегодня невеселая. Что бы мне сделать тебе приятного, а?
Ты можешь. Ты можешь сделать для меня безумно приятную вещь, хотя вряд ли мы с тобой думаем об одном и том же.
Я слышу, как рядом скрипит раскладушка, когда подозрительный тип встает. Он делает два шага ко мне. Что-то шипит, и я готова поклясться содержимым своей железной коробочки из-под печенья, — это открывается бутылка воды. Он делает большой и шумный глоток. Это ужасно! Он надо мной издевается! Но он делает еще один шаг и вдруг… Совершенно неожиданно я чувствую его губы на своих губах. И прохладная вода течет по моему горлу, смывая бесчисленные колючие песчинки. Если возможны на этой планете несколько секунд безупречного, идеального блаженства, они меня посещают прямо сейчас. Даже любовный восторг под потолком ржавого лифта не идет ни в какое сравнение с этим. Я знаю, о чем говорю, верьте мне.
Но идеальное блаженство приходит и уходит слишком быстро, это придумано не нами. А потому уже через несколько мгновений вода застревает у меня в горле и я начинаю судорожно кашлять.
Я кашляю так сильно, что нет никакой возможности лежать неподвижно. Я хватаюсь руками за горло, но это не помогает. И тогда я сажусь в кровати.
— О! — говорит подозрительный тип. — Мне понравилось.
— Мне тоже, — отвечаю я и сама удивляюсь тому, как хрипло звучит мой голос.
— Я знал, что ты притворяешься.
Я так привыкла разговаривать сама с собой, что даже не возражаю. Да и зачем? В конце концов, правда — это только то, в чем мы сами себя убеждаем. Неплохо, что в тридцать один год я понимаю хотя бы это.
Между тем ослепительно яркий солнечный свет льется сквозь открытое окно облезлой больничной палаты, заставляя меня щуриться и вытирать слезы. Шутка ли — шесть дней, вернее, семь совсем без света?
И глядя на слезы, которые градом катятся у меня из глаз, подозрительный тип удивляется:
— Что, не притворяешься? Так надо же кого-нибудь п-позвать…
Оказывается, когда он волнуется, то начинает заикаться.
— Ну, я п-пошел…
Мои глаза постепенно привыкают к свету, и мне удается рассмотреть комнату. Она почти пустая и очень унылая. Моя кровать, рядом капельница с пузырьками и тумбочка с какими-то аппаратами. Напротив у окна раскладушка и стул. А на стуле — папин пиджак. И тут у меня появляется мысль, которую я без ложной скромности могу назвать гениальной: в кармане пиджака наверняка лежат ключи от моей квартиры.
— Я п-пошел, — растерянно повторяет подозрительный тип, не двигаясь с места.
Я смотрю на него. Человек, который только что заставил меня пережить несколько секунд идеального блаженства, невысок, но хорошо сложен. На нем темная футболка и джинсы. Его волосы коротко подстрижены и скорее светлые, чем темные. И когда он смотрит на меня немного грустно и очень внимательно, я вдруг твердо понимаю, что теперь с ним тоже не может случиться ничего плохого.
— Я п-пошел, — в третий раз говорит он, но нам обоим уже ясно, что он никуда не пойдет. То есть, в буквальном, физическом смысле, он может приходить и уходить, но в смысле глубинном это совершенно ничего не меняет.
Он поднимает на меня глаза, полные растерянности. Не так-то легко уйти от безупречного блаженства, и еще неизвестно, что приятнее — почувствовать его самому или подарить ближнему. От такого не уйдешь, даже если захочешь. И даже когда все шесть чувств в один голос кричат, что надо бежать, тоже не двинешься с места.
Подозрительный тип стоит совсем неподвижно, кажется, даже не моргает.
А потом он делает еще один глоток из бутылки и снова наклоняется ко мне.
В этот раз нет ни пожара, ни бесчисленных колючих песчинок, но вода — прохладная и немного сладкая на вкус. Его губы смыкаются на моих, а его руки держат меня бережно, как драгоценность.
Подозрительный тип внимательно оглядывает меня с ног до головы.
— С открытыми глазами ты гораздо красивей, — задумчиво произносит он.
Вряд ли я красива после того, как шесть, вернее, семь дней пролежала тут без движения, но если ему нравится… Сам он, откровенно говоря, не в моем вкусе, но что-то симпатичное в нем определенно есть. Этот его растерянный взгляд? Эти взлохмаченные, коротко стриженные волосы? Эти руки, которые держат меня так нежно, как будто боятся сделать больно?
Я не успеваю понять, что именно кажется мне привлекательным, потому что подозрительный тип протягивает руку и опрокидывает бутылку у меня над головой. Вода льется по моим волосам, стекает по лицу, по спине, забивается в нос, попадает в уши.
«С гуся вода, с нашей девочки худоба», — говорит бабуля, заворачивая меня в полосатое полотенце.
С той водой, которая сейчас льется у меня спине, уходит мое напряжение, и мой страх, и моя боль. Кажется, вот-вот зашипят угли моей большой любви, а рядом… Загорится ли рядом что-то другое? Подозрительный тип смотрит на меня все подозрительнее, и я уверена, что он думает о том же самом. Случалось ли ему видеть, как горит его большая любовь? Знает ли он, что значит собирать угли руками и удерживать дым, который уходит в небо?
Конечно же, знает. Но наверняка он знает и другое: об углях, которые обжигают руки, и о дыме, который уходит сквозь пальцы, теперь можно просто забыть. Ведь ничего плохого больше не случится.
— Я все-таки п-пошел за медсестрой…
— Подожди, — говорю я подозрительному типу, хотя он по-прежнему не двигается с места. — Не так быстро.
— Что?
— Как это «что»? Ты разбудил принцессу поцелуем, теперь положено найти сокровища. Такие правила.
Надо признаться, что он задумывается, но всего на несколько секунд. А потом он улыбается, и теплее этой улыбки я никогда ничего не встречала, верьте мне.
— Как выглядит сокровище? — невозмутимо спрашивает он.
— Круглая железная банка из-под печенья, разрисованная заснеженными домиками. В кухне, в шкафчике над мойкой.
— Понял. Где?
— Залезь-ка в верхний правый карман папиного пиджака.
Он запускает руку в карман, и, конечно же, там лежат ключи от моей квартиры. Я не знаю, сгорела она или нет. Но попробовать стоит, ведь правда? Я диктую ему адрес, и он записывает его на листочке, выдранном из папиного наполовину исписанного блокнота.
— Я пошел, — говорит подозрительный тип и уходит прочь с моими ключами.
— И еще одно правило! — кричу я ему вслед. — Ни в коем случае не заглядывать в коробку раньше времени!
А по коридору уже стучат ко мне звонкие каблуки медсестры, обеспокоенной неожиданным шумом.
Примерно через час люди в белых халатах наконец оставляют меня в покое, а медсестра дозванивается до родителей, чтобы сообщить им радостную новость. Я подхожу к раскрытому окну. Пейзаж довольно унылый — несколько облезлых деревьев и большое серое здание напротив. Все точно так, как я себе представляла. Хотя подождите… Все не так… Из низкой тучи начинают капать на подоконник крупные, теплые капли. А на нем, придавленный небольшим белым камушком, лежит фантик от конфеты. Сиреневый, с темно-синими ягодами смородины. И тут та холодная ночь, когда я кричала в раскрытое окно, встает передо мной ясно, как на ладони.
— Дайте мне того, кто приготовлен специально для меня на космической кухне! Я хочу, чтобы он любил меня и чтобы дождь стучал по крыше!
Ваше желание выполнено, получите квитанцию. Неужели они приготовили для меня этого подозрительного типа?
Через несколько минут теплый медленный дождь становится ливнем, а подозрительный тип возвращается ко мне, держа в руках круглую коробку из-под печенья. Она разрисована заснеженными домиками и пахнет дымом — совсем чуть-чуть.
Я открываю крышку и высыпаю на кровать все, что было внутри. Откровенно говоря, сокровищ немного.
Три фотографии.
На одной мои волосы рыжие и непослушные, и я снята в небольшом кабинете на фоне географической карты, утыканной разноцветными флажками.
На второй я смеюсь на фоне серого осеннего моря. Мои волосы светлые и собраны в высокий хвост, и вешу я здесь ровно на двенадцать килограммов меньше, чем на первом снимке. И нечего удивляться: любовь делает с женщинами и не такое.
На третьей фотографии у меня идеально уложенная короткая стрижка, а взгляд совершенно потерянный, как будто я сама не могу решить, где нахожусь — во сне или наяву.
Еще здесь есть заколка, испачканная тиной, маленький ярко-красный мобильный телефон и звенящий браслет, украшенный изображениями растений и животных. Проба на нем, как вы уже догадались, отсутствует. Три фантика — розовый с сердечком, голубой с пушистыми облаками, зеленый с елочками. И сейчас я добавлю к ним четвертый.
Я выкладываю свои сокровища перед подозрительным типом и внимательно заглядываю ему в глаза, которые кажутся удивленными, но не слишком.
Ты разбудил принцессу и принес сокровища. Я расскажу тебе о каждом из них. Я расскажу тебе все свои истории, и не исключено, что некоторые из них будут придуманы специально для тебя. Правда, я понятия не имею, что ты будешь со всем этим делать. Посуди сам, я ведь даже не знаю, как тебя зовут. Но, глядя в твои глаза, я ни секунды не сомневаюсь: с нами больше не может случиться ничего плохого. Все чудеса — мыслимые и немыслимые — лежат сейчас у наших ног. И хотя вообще-то я люблю приврать, сейчас я говорю чистую правду. Верь мне.
{эto modno
У одной женщины было четыре мужчины. Они никогда не встречались. А если бы однажды встретились и начали говорить о своих женщинах, не догадались, что говорят об одном и том же человеке.
Она никого не обманывала и не обижала. Напрасно не обнадеживала. Она просто любила. Нежно, страстно, исступленно и горько.
А может быть, в ней самой было четыре женщины?..
Абсолютно женская книжка. Но редкий мужчина выпустит ее из рук, не узнав, чем же все закончится.
Неожиданная книга. Хочется зачитать ее до дыр!
Наталия Экономцева
Точка Женщины
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.