О Клеопатре, Александре Македонском, адмирале Нельсоне или Генрихе Восьмом написано много книг и снято немало фильмов. «Но что завлекательного можно выжать из жизни Гиппократа или Авиценны?» — думали авторы романов и сценариев.

Если лет тридцать назад кому-нибудь из голливудских воротил сказали бы, что сериал про обычную больницу может с успехом выдержать шестнадцать сезонов, а сериал про гениального врача-социопата обойдет в рейтингах триллеры, детективы и исторические драмы, то ответ был бы таким: «Не надо рассказывать мне сказки!» Но пришло время — и эти сказки стали явью. В обществе пробудился интерес к медицине и всему, что с ней связано, в том числе и к ее истории.

Мне хотелось написать книгу, которая отвечала бы трем главным условиям. Во-первых, моя история должна была быть полной, охватывающей весь период истории человечества. Во-вторых, моя история должна была быть правдивой, объективной, очищенной от вымысла. Это же исторический труд, а не беллетристика. В-третьих, моя история должна была быть не очень длинной и легко читаться. Трехтомная история медицины лучше однотомной, но мало у кого хватит терпения для того, чтобы пройти этот путь от начала до конца. В эпоху Твиттера и Фейсбука краткость в цене.

Кажется, все получилось.

Ну а насколько хорошо оно получилось, судить вам, дорогие читатели.

О каких болезнях может идти речь? Древние люди жили в первозданные, ничем не загрязненные времена. Они дышали чистейшим воздухом, в котором не было ни единого канцерогена… Они питались свежими натуральными продуктами… Они много двигались… Они не курили, не употребляли наркотики и алкоголь, не знали, что такое игровая зависимость и шопоголизм… У них не было психоаналитиков, которые могли бы рассказать им об их проблемах… и не читали Фрейда с Юнгом. Вот он — Золотой век во всей его первозданной красе!

Но известно, что если существует какой-либо процесс, то существуют и проблемы, с этим процессом связанные. Жизнедеятельность организма немыслима без сбоев, потому что ничего идеального и беспроблемного в природе не существует. Тот, кто живет, тот болеет, это аксиома.

Можно допустить, что наши древние предки болели меньше нас, поскольку среди них вряд ли были широко распространены заболевания, которые принято именовать «болезнями цивилизации», например — артериальная гипертония или сахарный диабет.

Но можно допустить и обратное. Да — обратное!

По сравнению с нами первобытные люди жили в гораздо более плохих условиях.

У них не было теплых жилищ и удобной одежды на каждый случай.

У них не было удобных дорог и средств передвижения по ним, за исключением собственных ног.

Они часто голодали. Не надо думать, будто охота и собирательство надежно и стабильно обеспечивают пищей, это же своего рода пищевая лотерея.

Отсутствие понятий о санитарии и гигиене способствовало распространению инфекционных и паразитарных заболеваний.

Про стрессы вообще говорить нечего. Стрессов в жизни первобытных людей было гораздо больше, чем у нас с вами, и были эти стрессы посильнее наших. Вам мешает заснуть просроченная выплата процентов по кредиту или вас сильно уязвил выговор, который сделал вам ваш босс? А теперь представьте, как вы, голодный и невероятно уставший, лежите в пещере на холодных камнях и трясетесь от страха, слушая завывания ветра. Вам кажется, что это воют злые духи или какие-то еще темные силы. Время от времени к этим завываниям добавляется рычание хищных зверей, которое пугает вас еще сильнее, чем все злые духи вместе взятые. В памяти вашей свежо воспоминание о том, как во время преследования антилопы на вас и двоих ваших соплеменников напала огромная саблезубая кошка. Хорошо, что в качестве жертвы она выбрала не вас, а вашего товарища…

Впечатляет?

Или нужно добавить еще немного перца?

Хорошо — пусть будет по-вашему. В ночи раздался громкий крик какой-то птицы, и сердце ваше замерло от ужаса, потому что этот крик очень похож на боевой клич соседнего племени, с которым вы не можете поделить территорию. Двуногие враги — самые опасные. Злые духи больше пугают, чем вредят, да и есть способы обезопасить себя от причиняемого ими зла. Хищник убьет одного или двоих, остальные успеют убежать. А вот соседи-конкуренты перебьют всех мужчин до единого, да и женщин оставят в живых только молодых…

Можно взять и другой пример. Утром вы вышли из дома, сели в машину и поехали на работу, привычно раздражаясь по поводу пробок… Или же вы едете на работу в набитом битком поезде, привычно раздражаясь по поводу многолюдья… Стресс? Да еще какой! А теперь представьте, как вы с деревянным копьем, то есть с заостренной палкой в руке, крадетесь по дремучему первозданному лесу, высматривая какую-либо дичь. Все ваши чувства напряжены до предела. Вам страшно, вы вздрагиваете от каждого шороха, потому что для кого-то вы сами тоже являетесь дичью. От страха у вас темнеет в глазах. Вы не замечаете яму под вашими ногами, падаете в нее и ломаете руку…

Пожалуй, на этом можно закончить с примерами. Первобытные люди болели и получали различные травмы, к которым первобытная жизнь со всеми ее опасностями и неудобствами невероятно располагает. А если были болезни, то должно было быть и врачевание, первобытная медицина. Тем более что в эпоху верхнего палеолита[1], начавшуюся сорок тысяч лет назад, человек уже достиг в своем развитии уровня, позволяющего получать, накапливать и передавать потомству довольно сложные знания.

К огромному нашему сожалению, первобытные люди не сообразили придумать такую удобную штуку, как письменность, а то бы нам могли достаться сборники рецептов или же медицинские трактаты. Тогда мы бы с полной уверенностью в своей правоте рассуждали о первобытной медицине, а в университетах появились бы соответствующие курсы. Увы, до нас не дошло даже наскальных рисунков, посвященных врачеванию, если, конечно, таковые вообще когда-либо существовали. При нашем-то умении делать выводы и строить предположения для создания университетского курса «Первобытное общество и первобытная медицина: аспекты взаимосвязи» было бы достаточно одного-единственного рисунка, на котором древний знахарь накладывал бы шину человеку с переломом ноги или руки… Но и этого у нас с вами нет.

В верхнем палеолите люди достигли невероятного совершенства в изготовлении каменных орудий труда, но никто из них не удосужился оставить нам для изучения набор древних хирургических инструментов, даже в этом нам не повезло.

Чем же можно подтвердить предположение о существовании медицины в первобытном обществе? Разумеется, речь идет не о медицине в нашем современном представлении, а всего лишь о примитивных навыках лечения болезней. Дописьменная эпоха ужасна тем, что проходит бесследно, оставляя потомкам лишь отдельные разрозненные свидетельства-артефакты.

Давайте сразу оговорим, что мы ведем дружескую беседу о канувших в Лету временах, а не собираем доказательства для представления в Суд Короны[2]. Так что не будем слишком уж придирчивыми, договорились? Но и фантазию в свободный полет отпускать не станем, крайности только вредят делу. Так, например, самые смелые исследователи древней старины считают, что первобытные люди умели производить кровопускание, поскольку это умеют делать современные нам племена, находящиеся на первобытном уровне развития. Но подобные параллели следует проводить с большой осторожностью. Далеко не все, что умеют современные «первобытные» люди, было доступно нашим далеким предкам. Кровопусканию «первобытные» люди могли научиться у посещавших их миссионеров или путешественников, ведь этот метод лечения пользовался огромной популярностью на протяжении двух с лишним тысяч лет, вплоть до начала двадцатого века.

Впрочем, легенда о том, как некий первобытный охотник поранил руку до крови и вдруг заметил, что у него перестала болеть голова, тоже выглядит довольно убедительно… Но нам с вами нельзя увлекаться легендами, потому что по этой дорожке можно зайти очень далеко. Мы ведем серьезный разговор о серьезных вещах и не можем позволить себе заштриховывать выдумками пустые места на картине.

Итак, что мы имеем?

В нашем распоряжении есть некоторое количество ископаемых артефактов — кости со следами сросшихся переломов и прижизненных ампутаций и черепа или фрагменты черепов с прижизненными трепанационными отверстиями. Ничто, кроме твердых костей и еще более твердых зубов, не способно пролежать в земле или в пещере десятки тысяч лет и при этом хотя бы частично сохраниться.

Мало?

Очень мало! Ничтожно мало! Но на примере Шерлока Холмса, миссис Марпл и Эркюля Пуаро мы могли убедиться в том, что внимательному и сведущему человеку улики могут рассказать очень многое.

Кости и зубы — это уникальные рассказчики. Кости обладают чудесным, иначе и не скажешь, свойством образовывать наросты в тех местах, где они срастаются после переломов. Нарост на кости свидетельствует о том, что ее обладатель благополучно пережил травму и жил после нее еще некоторое время.

Такие же наросты, в виде утолщений, образуются на свободных краях костей после их частичной ампутации и на краях трепанационных отверстий, проделанных в черепе. По характеру наростов на костях можно делать выводы не только о благополучном лечении травмы, но и о том, сколько времени, хотя бы приблизительно, прожил человек после этого. Ну а если же рядом с травмированной костью будет найден зуб, принадлежащий владельцу кости (родство находок устанавливается по ДНК), то продолжительность жизни можно будет определить довольно точно по степени стертости этого зуба.

В тех случаях, когда травмы приводят к смерти, в местах повреждения края костей остаются ровными, без каких-либо утолщений. Кость попросту не успевает ими обрасти.

Указание на то, что первобытные люди использовали лекарственные травы, было найдено в пещере Шанидар, находящейся в северном Ираке. Эту пещеру по количеству ценных находок можно сравнить с пещерой Аладдина. В процессе раскопок, начатых в середине прошлого века и продолжающихся по сей день, здесь были обнаружены останки девяти неандертальцев[3], живших около шестидесяти тысяч лет назад. Эти люди то ли погибли при обвале, завалившем выход из пещеры, то ли были там похоронены соплеменниками, но что именно произошло с «шанидарцами» не так уж и важно. Важно то, в той же пещере была обнаружена в большом количестве пыльца таких растений, как тысячелистник, алтей, василек, крестовник, то есть растений, обладающих лечебными свойствами. Причем пыльца этих растений находилась в пещере не только россыпью, но и в пыльниках, природных мешочках, расположенных на концах тычинок. Наличие пыльников недвусмысленно указывает на то, что когда-то давным-давно в пещере хранились растения. С потоком воздуха сюда могла попасть только пыльца, но не пыльники.

Особого внимания заслуживает то обстоятельство, что один из обнаруженных неандертальцев, глубокий сорокапятилетний старик, возраст которого вдвое превышал среднюю продолжительность жизни его современников, благополучно пережил ампутацию правой руки, ряд переломов костей и тяжелую травму черепа. Вдобавок этот несчастный страдал артритом, воспалительным поражением суставов. Сложите вместе лекарственные травы с останками престарелого инвалида — и в вашем воображении нарисуется картина первобытного госпиталя или же захоронения, где рядом с покойниками клали укрепляющие здоровье травы, которые могли бы потребоваться им в загробном мире.

Вывод, конечно же, смелый. В суде его бы разгромили в пух и прах, мистер Холмс ядовито бы его высмеял, а месье Пуаро просто бы усмехнулся, услышав нечто подобное — подумайте, какие выдумки! Но вот миссис Марпл наверняка бы призадумалась и сказала, что в этом есть нечто, заслуживающее внимания. Согласитесь, что при систематическом занятии собирательством, которое зачастую давало нашим предкам больше пищи, нежели охота, постепенно накапливаются знания о действии тех или иных растений или плодов на организм. Накапливаются, потому что просто не могут не накапливаться. А раз знания накапливаются, то рано или поздно они будут использованы, не так ли?

У нас есть на что опереться — на пыльники из пещеры Шанидар. Мы не строим предположений на основании того, что ныне существующие племена, остановившиеся на первобытном уровне развития, широко используют свойства растений в лечебных целях. Данные наблюдений за этими племенами не позволяют составить реальное представление об уровне и характере первобытного врачевания. При таком подходе велик риск получить коктейль из унции правды и пинты вымысла[4]. Цивилизация подобна воде. Она просачивается повсюду. Нельзя исключить того, что о лечебных свойствах трав оторванным от цивилизации людям поведал какой-то добрый миссионер.

Скептики могут усомниться в том, что пресловутые травы собирались именно в лечебных целях. Может, обитатели пещеры просто устраивали себе ложе из душистых трав или же хоронили соплеменников с таким вот комфортом. В ложе из травы поверить несложно, потому что на нем спать удобнее, чем на голых камнях. Но почему все травы оказались лечебными? Случайно? Ох, что-то плохо верится в такую случайность.

Что же касается предположений, то весьма вероятно, что в аптечках первобытных врачевателей помимо плодов и трав был жир. Смягчающее действие жира на кожу просто невозможно было не заметить. Съел первобытный человек кусок жирного мяса и вдруг заметил, что у него перестали болеть обветренные губы. В пятый, в десятый или пусть даже в сотый раз появится мысль о том, что жир хорошо действует на кожу.

Итак, о первобытной медицине мы можем судить по найденным костям и по пыльникам лекарственных растений из пещеры Шанидар. Что ж, это уже неплохо. Можно с уверенностью сказать, что даже в те времена существовали терапевтическое и хирургическое направления медицины.

Давайте копнем глубже и подумаем о том, что привело наших древних предков к врачеванию и благодаря чему они смогли этим благородным делом заниматься.

Условная формула первобытного врачевания выглядит следующим образом:

ВРАЧЕВАНИЕ = ИНСТИНКТ × (АЛЬТРУИЗМ + + КООПЕРАЦИЯ) САМОСОХРАНЕНИЯ

Именно инстинкт самосохранения, один из важнейших наших инстинктов, побудил людей заняться врачеванием. Альтруизм же побудил врачевать других и делиться с ними накопленными знаниями. А способность к объединению в большие группы, то есть к кооперации, позволяла обобщать накопленный индивидуальный опыт, превращая множество мелких фактов в большое целостное знание. Согласитесь, что группа, состоящая из двухсот человек, будет обладать гораздо большим совокупным знанием, нежели группа, насчитывающая всего десяток членов. Да и хранить знания для передачи потомкам в большой группе надежнее, чем в маленькой.

Развитие терапии и хирургии шло рука об руку. Хирургические методы применялись там, где без них просто нельзя было обойтись, например для ампутации конечностей, а также в тех случаях, когда терапия оказывалась бессильной.

Если неоднократное поедание плодов, стимулирующих перистальтику кишечника, не избавляло от болей в животе или же если обезболивающие листья не могли купировать головные боли, то врачеватели могли прибегать к трепанации черепа, этой «универсальной» операции, которую в первобытном мире делали практически повсюду. Где только не находили древние черепа со следами этой операции — от Южной Америки до Китая! Операция эта, по сути дела, несложная: надо разрезать кожу на голове, а затем проделать отверстие в черепной кости. Все это можно выполнить при помощи каменных инструментов. В некоторых племенах Океании и Африки трепанацию черепа в лечебных и ритуальных целях делают и в наши дни.

Реальное лечебное значение трепанации черепа в первобытном мире заключалось в удалении осколков костей, образовавшихся в результате травмы. Но наши предки, прекрасно понимавшие, что голова является самой важной частью тела, считали, что именно в голове поселяются вызывающие болезни злые силы (при желании можете назвать их «духами» или «темной энергией», название значения не имеет). Вскрытие полости черепа позволяло этим злым силам уйти, улетучиться, оставив больного человека в покое.

Ископаемый череп с прижизненными трепанационными отверстиями

Кстати говоря, в некоторых племенах трепанацию делают и в «профилактических» целях, для того чтобы увеличить продолжительность жизни. Логика тут простая. При наличии дырки в черепе ни одна злая сила не сможет в нем усидеть, следовательно, человек с дырявым черепом будет меньше болеть и проживет дольше тех, чей череп представляет собой идеальное, то есть закрытое, пристанище для болезней.

Если вы ужаснулись по поводу того, как люди могут жить с дырой в голове, прикрытой всего лишь слоем кожи, то знайте, что головной мозг не обладает болевой чувствительностью. Этот орган, состоящий из множества нервных клеток и их отростков, не имеет собственной иннервации. Так что жить с дырами в голове можно спокойно.

О том, что трепанации черепа часто проводились не в лечебных, а в ритуальных целях, можно судить по двум обстоятельствам. Первое — подобная практика наблюдается у многих современных «первобытных» племен. Второе — это характер трепанационных отверстий. Они могут быть симметричными, могут проделываться в разное время, а есть черепа, на которых эти отверстия только намечены, не доведены до конца, причем если в одном захоронении находятся несколько таких черепов, то эти самые намеки на отверстия у всех них будут располагаться примерно в одних и тех же местах. Можно предположить, что таким образом отмечался переход первобытного человека из одного состояния в другое — достижение взрослого возраста, обретение определенного статуса и т. п. Для подобной цели могли использоваться не только «насечки» на черепе. В некоторых современных «первобытных» племенах достижение взрослого возраста может сопровождаться ритуальной ампутацией отдельных пальцев или же фаланг.

Скорее всего, ампутации в первобытном обществе были освоены гораздо раньше трепанаций. К этому располагала жизнь, полная травматизма. Руки или ноги могли быть сломаны так, что срастить обломки не представлялось возможным, они могли пострадать от зубов хищного зверя, могли быть придавлены упавшим камнем или деревом… Ампутация сама по себе — операция несложная, особенно если не нужно тщательно формировать культю, а делать все по принципу: «Отрезать так, чтобы пациент остался жив».

При переломах костей образуются отломки с острыми краями, которые ранят окружающие их мягкие ткани при любом движении, вызывая сильные боли. Не требуется большого ума для того, чтобы обездвижить сломанную конечность, привязав ее к палке или чему-то еще в этом роде. Люди, сумевшие сделать деревянное копье, сообразят, как из копья можно сделать примитивную шину для сломанной ноги. А сломанную руку на худой конец можно обездвижить, крепко привязав к телу. То, что первобытные люди умели сращивать переломанные кости, доказывают археологические находки — кости с наростами. А раз уж умели сращивать, следовательно, и навыками шинирования обладали.

Хотелось бы добавить еще что-нибудь о первобытной медицине, но пока что добавить нечего. Можно только помечтать о том, как где-нибудь в Танзании или в Иордании археологи найдут пещеру, более богатую артефактами, чем пещера Шанидар, и там, где-нибудь в сторонке будет лежать набор хирургических инструментов, а на ближайшей стене под слоем грязи и копоти окажутся рисунки, иллюстрирующие ампутацию руки или трепанацию черепа… Ах, скорей бы, скорей бы!

Ну а пока что нам пора прощаться с темными первобытными временами и переходить к временам более светлым, которые оставили после себя гораздо больше материала для изучения.

РЕЗЮМЕ.

УЖЕ В ПЕРВОБЫТНОМ ОБЩЕСТВЕ МЕДИЦИНА ДЕЛИЛАСЬ НА ТЕРАПИЮ И ХИРУРГИЮ.

Но речь идет о другом Эдвине Смите, о человеке, который случайно внес огромный вклад в развитие египтологии. Да, именно случайно. Историей Смит занимался ровно настолько, насколько это было нужно для торговли антиквариатом. Он переехал из Соединенных Штатов в Египет не для того, чтобы на месте изучать тайны древнейшей из человеческих цивилизаций, а для того, чтобы приобретать раритеты по дешевке, из первых рук. Во второй половине XIX века интерес к древнеегипетским артефактам сильно возрос, Древний Египет вошел в моду, а османское правительство не предпринимало ничего для того, чтобы сохранить историческое наследие одной из своих провинций. Подавляющее большинство артефактов попадало в руки торговцев, а не в руки ученых и вывозилось из страны.

Смит скупал все древнее, без разбора, в том числе и папирусы, которые сам прочесть не мог. Впрочем, папирусы приобретались не для чтения, а коллекционирования ради. Было модным выкладывать на видном месте в своей библиотеке или в своем кабинете несколько листов, испещренных таинственными значками. Можно было заработать состояние на одной сделке. За примерами далеко ходить не нужно. Папирус Эберса, о котором будет сказано чуть позже, был продан Смитом Лейпцигскому университету за сорок тысяч талеров. Университет представлял немецкий египтолог Георг Эберс, в честь которого и был назван папирус.

В 1873 году, когда была совершена эта сделка, в одном талере содержалось восемнадцать с половиной граммов серебра девятисотой пробы, что в переводе на чистое серебро дает шестнадцать целых и семь десятых грамма. Если умножить эту цифру на сорок тысяч, то получится шестьсот шестьдесят восемь килограммов чистого серебра! По современным биржевым ценам (из расчета восемнадцати американских долларов за унцию) такое количество серебра стоит почти четыреста тысяч долларов. По свидетельству одного из знакомых Смита, некоего Дэниэла Уишоу, сам Смит приобрел этот папирус всего за пять фунтов. Если перевести фунты того времени в современные по курсу один к семидесяти, то получится, что папирус, купленный за триста пятьдесят фунтов, был продан за четыреста тысяч долларов! Неплохая прибыль, не так ли? Разумеется, слова Уишоу ничем не подтверждены, но даже если это и выдумка досужего сплетника, то она близка к истине. Сплетники стараются придать своим фантазиям как можно больше правдоподобия и потому не выходят за пределы допустимого, иначе им никто не поверит.

Эдвин Смит был богат, оборотные средства у него водились в избытке, и потому он мог долго придерживать раритеты, ожидая, пока за них предложат хорошие деньги. Так, например, папирус, приобретенный Лейпцигским университетом, пролежал в ожидании своего часа более десяти лет. А другой папирус, называемый папирусом Смита, пролежал в закромах до смерти почтенного антиквара. Впоследствии его дочь передала этот исторический документ Нью-Йоркскому историческому обществу, которое организовало перевод и назвало папирус в честь Смита.

По иронии судьбы в руки одного и того же человека попали два древнейших медицинских трактата, написанных примерно в XVI веке до нашей эры. При этом папирус Смита представляет собой копию гораздо более древнего текста, который самые смелые историки датируют ХXVII веком до нашей эры, а самые осторожные — ХXII веком. Если бы Смит знал, что за папирус попал к нему в руки, то устроил бы аукцион мирового значения. Но папирус Смита был прочтен лишь спустя четверть века после смерти антиквара.

Папирус Смита дошел до нас в неполном виде, а папирус Эберса сильно пострадал при бомбардировках Лейпцига в годы Второй мировой войны, но и то, что уцелело, содержит много ценнейшей информации.

Папирус Смита представляет собой нечто вроде учебника по травматологии. В нем описано около пятидесяти различных травм с указанием того, как нужно поступать в каждом случае. Папирус Эберса — это нечто вроде медицинской энциклопедии, содержащей не только описание различных болезней и способов их лечения, но и способы приготовления различных лекарств. Примечательно, что в обоих папирусах (преимущественно — в папирусе Эберса) приводятся «лечебные» магические заклинания. Собственно, иначе и быть не могло, ведь все болезни, за исключением травм, древние египтяне считали следствием воздействия злых сил или же проявлением гнева богов. Для того чтобы больной выздоровел, злых духов нужно было изгнать, а богов умилостивить, что и делалось при помощи различных магических ритуалов. Были у древних египтян и отдельные руководства по «магической медицине», например папирус, одна часть которого хранится в Британском музее, а другая — в Лейденском университете, самом старом голландском учебном заведении. И пусть вас не удивляет разделение папирусов на части. Такое широко практиковалось во время «древнеегипетского бума» в целях извлечения большей прибыли.

В целом же древние египтяне оставили нам с десяток папирусов, посвященных медицинской теме. К настоящему времени все они прочтены. Среди них есть руководство по гинекологии (папирус Кахуна, датированный XIХ веком до нашей эры), справочник практикующего врача (папирус Херста, написанный в XVI веке до нашей эры), руководство по педиатрии (папирус Бругша, XV век до нашей эры), руководство по акушерству и неонатологии (папирус из Рамессумы, примерно XVII век до нашей эры). К медицинским папирусам прилагаются различные тексты с упоминанием болезней и врачей, изображения на стенах гробниц, свидетельства древних историков. Так что о медицине Древнего Египта, несмотря на разделяющую нас временную пропасть, мы можем составить достоверное и если не исчерпывающее, то довольно полное представление о медицине Древнего Египта.

Если в первобытном обществе врачевание разделялось только по направлениям на терапевтическое и хирургическое, то примерно за восемь тысяч лет[7], отделяющих первобытных людей от первых граждан Древнего Египта, произошло грандиозное накопление знаний, приведшее к разделению врачей по специальностям. И пускай этих специальностей было не так много, как в наше время, но сам факт значит много, поскольку отражает уровень развития медицины.

Не подумайте, что вывод о наличии у древних египтян различных медицинских специальностей сделан только на основании существования отдельных папирусов, посвященных различным отраслям медицины. В древнеегипетских текстах не раз упоминаются врачебные специальности, об этом же писал и древнегреческий историк Геродот, живший в V веке до нашей эры, на закате древнеегипетской цивилизации. «Врачебное дело так разделено среди них, — писал Геродот, — что каждый врач занимается своими болезнями, не более того. Вся страна переполнена врачами. Одни из них лечат глаза, другие — зубы, третьи занимаются болезнями чрева…» Были в Древнем Египте и стоматологи, которые назывались «охранителями зубов» (дословно — «людьми зубов»), а у стоматологов этих имелись компактные ручные бормашины, изготовленные из двух палочек, крепкой жилы и тонкого кремниевого сверла.

Можно предположить, что стоматология начала развиваться с момента перехода людей к оседлому образу жизни, потому что самые старые зубы с просверленными отверстиями, обнаруженные на территории современного Пакистана, датируются девятым тысячелетием до нашей эры! Остатков каких-либо пломб, сделанных из смолы или, к примеру, из извести, в просверленных отверстиях не обнаружено. Скорее всего они проделывались с той же целью, что и отверстия в черепах — для того чтобы выпустить наружу злых духов, вызывающих боль.

Древнеегипетские стоматологи дошли даже до протезирования зубов. Протезы представляли собой зубы людей или животных, вставленные в изготовленный из золота каркас. Также зубы могли вытачиваться из слоновой кости. По бокам от каркаса отходили крепления, надеваемые на здоровые зубы. Жевать такими искусственными зубами было невозможно, их надевали только ради «эффекта присутствия», в косметических целях.

Древние зубные протезы

Если же зубы начинали шататься вследствие поражения десен (парадонтоза), то их могли укрепить, связывая друг с другом при помощи золотой или платиновой проволоки. Золото и платина использовались в зубопротезировании из-за своей химической инертности. Эти металлы не окислялись в ротовой полости, следовательно, они не темнели и не создавали неприятных вкусовых ощущений.

Просвещенные люди древности не ограничивались изучением одной из наук, а пытались развиваться по разным направлениям. В Древнем Египте врачевание совмещалось с другими занятиями. Так, например, высокопоставленный чиновник Хесир, живший в XXVIII веке до нашей эры, был и доверенным лицом фараона, и главой писцов, и стоматологом, и жрецом. Впрочем, о принадлежности к жрецам можно было бы и не упоминать, потому что знания в Древнем Египте хранили и приумножали жрецы. Какого ученого ни возьми, он окажется жрецом или на худой конец учеником жрецов, изучавшим науки при одном из храмов, которые в Древнем Египте были чем-то вроде высших ученых заведений.

Древнеегипетские стоматологи придерживались консервативной тактики лечения зубов. Лечебные мази и растворы для полоскания рта использовались гораздо чаще, чем сверление. Это можно понять, потому что сверление зубов при помощи примитивного ручного бура было крайне болезненным и при отсутствии техники эффективного пломбирования, которой у древних египтян не было, по сути бесполезным. Если нечем заделать дыру в зубе после очистки его от продуктов распада тканей, то какой смысл сверлить? Для того чтобы положить в просверленное дупло лекарство? Лекарство — это хорошо, но продырявленный зуб сгниет очень быстро… Лучше не сверлить. К тому же зубы, расположенные глубоко в полости рта, были недоступны для ручного сверла, а ведь эти зубы чаще всего и портятся.

Кстати говоря, древние стоматологи могли просверливать не только зубы, но и челюсти. До нас дошло несколько челюстей, принадлежавших древним египтянам, на которых есть отверстия искусственного происхождения. Они проделывались для того, чтобы удалить гной, скопившийся возле корней пораженных кариесом зубов. Примечательно, что больные зубы оставались на месте. Видимо, древнеегипетские стоматологи придерживались правила, согласно которому удалять зубы нужно было только в самом крайнем случае. Надо сказать, что подобная тактика себя не оправдывает, потому что воспаление может переходить с кариозного зуба на десну и челюсть, создавая еще бо̀льшие проблемы.

Ценнейший подарок преподнес египтологам и историкам медицины египетский фараон Хафра, правивший в ХXVI веке до нашей эры. Это тот самый Хафра, или Хефрен, чья пирамида является второй по величине после Великой пирамиды Хеопса. Вместо отсутствующего зуба Хафре изготовили деревянный, который при захоронении мумии фараона был положен рядом с ней. Только внутри пирамиды, в уникальном «консервирующем» микроклимате, кусок дерева мог пролежать в целости и сохранности более четырех тысяч лет. В земле он давным-давно бы сгнил, и мы так бы и не узнали о том, что зубоврачеватели Древнего Египта делали искусственные зубы не только из слоновой кости, но и из дерева. А уж если из дерева делались отдельные зубы, то могли изготовляться и полные зубные протезы. Правда, на сегодняшний день ни в одном из древнеегипетских захоронений комплекта съемных челюстей не нашлось, но можно надеяться на то, что где-нибудь, в очередной Тайной комнате, этот артефакт ждет своего часа.

Но довольно о стоматологии, пора уделить время и другим отраслям древнеегипетской медицины. Надо сказать, что при лечении болезней учитывалось множество факторов, начиная с возраста пациента и заканчивая временем года. Одну и ту же болезнь у ребенка и взрослого могли лечить совершенно разными средствами, и точно так же лечение, проводимое летом, могло отличаться от того, которое проводилось зимой. Погоде вообще придавалось большое значение. Считалось, что ее изменения располагают к болезням или, наоборот, побуждают к выздоровлению, все зависело от конкретного случая.

У каждой древней цивилизации был свой главный орган, к которому сходились все внутренние магистрали организма. У египтян фараоном тела считалось сердце, которое было средоточием жизненной энергии, мыслей и чувств. По сосудам, которые отходили от сердца, по телу распространялись болезни, поэтому во время лечения первым делом нужно было наводить порядок в сосудах. Делалось это при помощи заклинаний. Вот одно из них:

«О, Имхотеп, явившийся к нам в умиротворении! Заклинаю тебя священными именами Ра, Осириса, Селкет и Изиды! Очисть сосуды этого человека от скверны. Исторгни из них болезнь и даруй ему исцеление! Пусть скверна вернется к Анубису, в темное царство мертвых. А это бренное тело наполнится божественным светом Ра, как положено живым! Сказано так и да будет так!»

Заклинание это универсальное, его полагалось читать при многих заболеваниях. Наверное, оно помогало, потому что настраивало больного человека на позитивный лад. Если уж к нему на помощь призываются Верховный бог Ра со своей дочерью и верной помощницей богиней Селкет, а также бог возрождения Осирис и его супруга Изида, то у болезни просто не остается выбора. Она должна немедленно покинуть сосуды и убираться к Анубису, проводящему умерших в загробное царство. При необходимости вы можете испытать действенность этого заклинания на себе. Единственное условие — читать его нужно в светлое время суток, встав лицом к солнцу, олицетворяющему бога Ра.

Явившийся в умиротворении Имхотеп, к которому напрямую обращено заклинание, это великий мудрец и врачеватель, живший в ХXVII веке до нашей эры. Впоследствии он стал считаться богом мудрости и врачевания.

Им-хо-теп… Ас-кле-пий… Эс-ку-лап… Сходство этих имен улавливается ухом быстрее, чем глазом. Да, именно Имхотеп стал у древних греков Асклепием, а у древних римлян Эскулапом. Правда, в отличие от Асклепия, Имхотеп не дерзал воскрешать мертвых. Правом на такое обладали только Ра с Осирисом, и пользовались они таким правом лишь в исключительных случаях.

Удивительно, но регулярные занятия бальзамированием тел на протяжении тысячелетий не побудили древних египтян к изучению анатомии и физиологии человеческого организма. Установившиеся изначально представления о роли того или иного органа оставались неизменными, все болезни воспринимались как следствие нарушения соотношений крови и пневмы, вдыхаемой с воздухом жизненной силы. Кровь при таком нарушении пропорций становилась «плохой» и нуждалась в очистке при помощи лекарств и заклинаний.

Для изготовления лекарственных снадобий использовалось не только растительное сырье, но и минеральные вещества, такие, например, как сода, селитра, глина, сера и ряд других. Лекарства часто запивались не водой, а молоком. Считалось, что молоко усиливает полезное действие лекарств, поэтому его обязательно давали тяжелобольным, а также больным детям. На самом же деле молоко ухудшает всасывание веществ в желудочно-кишечном тракте, но древние египтяне об этом не знали. В качестве основы для лекарств, предназначенных для приема внутрь, часто использовали мед или тростниковый сахар, потому что вкус лекарства имел не меньшее значение, чем его состав. Правильное лекарство должно было вызывать приятные ощущения, поэтому оно не могло быть горьким или кислым. И вообще, для того чтобы выздороветь, нужно было пребывать в приятном расположении духа. А там, где мед был не совсем к месту, добавлялись сладкие финики или, к примеру, инжир.

Надо сказать, что положение больных в Древнем Египте было на редкость завидным. Врачи ни в чем их не ограничивали, а, напротив, советовали поступать так, как хочется, и есть-пить то, что хочется, а заботливые родственники старались по мере своих возможностей организовывать для больного различные увеселения с музыкантами и танцовщицами. Никакого сравнения с нашим временем, в котором общение с врачами начинается с запретов. «Вот перечень того, чего вам нельзя есть, а вот перечень того, чего вам нельзя делать? Вы спрашиваете, где перечень того, чего вам нельзя пить? Проще запомнить, что пить можно только воду, причем без газа!»

Но самым главным достоинством древнеегипетской медицины, ее «сокровищем», как выразились бы сценаристы, была профилактическая направленность. Предупреждению болезней служители Имхотепа уделяли не меньше времени, чем их лечению. Содержать себя, свою одежду и предметы обихода в чистоте, избегать обжорства, есть только свежую пищу, чистить зубы… Для нас с вами все это выглядит само собой разумеющимся, но в древности подобные привычки приходилось насаждать в народе. Примером для остальных служили жрецы, как наиболее просвещенная часть нации. Вот что писал Геродот о привычках египетских жрецов: «Пьют они из бронзовых кубков и моют их ежедневно, при этом именно все, а не только некоторые. Они носят льняные одежды, всегда свежевыстиранные; об этом они особенно заботятся. Половые части они обрезают ради чистоты, предпочитая опрятность красоте. Каждые три дня жрецы сбривают волосы на своем теле, чтобы при богослужении у них не появилось вшей или других паразитов. Одеяние жрецы носят только льняное и обувь из лыка. Иной одежды и обуви им носить не дозволено. Дважды днем и дважды ночью они совершают омовение в холодной воде»[8].

Как вы думаете, чем в Древнем Египте лечили загноившиеся раны? Плесенью, счищенной с дерева или хлеба! Упоминание об этом содержится в папирусе Смита. Нет, вы только подумайте — за шесть тысяч лет до открытия пенициллина этот препарат уже использовался по своему прямому назначению для борьбы с инфекционными воспалительными процессами! Если вы удивились тому, что пенициллин и плесень как-то связаны между собой, то знайте, что именно плесневые грибки вырабатывают это лекарство для того, чтобы не допускать в свою экологическую нишу, в свою «кормушку», другие микроорганизмы.

Обездвиживание конечностей при переломах в Древнем Египте осуществлялось при помощи шины из легкого, но прочного тростника, бинтов, вымоченных в смеси истолченного гипсового камня с водой или же смазанных быстро затвердевающими смолами. То же самое делается и в наши дни, ни метод, ни технология не претерпели никаких изменений. А зачем изменять то, что хорошо работает?

Образно медицину Древнего Египта можно назвать фундаментом, на котором было выстроено здание нашей современной медицины.

РЕЗЮМЕ. В ДРЕВНЕМ ЕГИПТЕ ВОЗНИКЛО РАЗДЕЛЕНИЕ МЕДИЦИНЫ НА УЗКИЕ СПЕЦИАЛИЗИРОВАННЫЕ ОТРАСЛИ, А ТАКЖЕ ПОЯВИЛОСЬ ПРОФИЛАКТИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ.

За свои заслуги, касающиеся не одного только врачевания, Шэнь Нун был обожествлен. Мы сравнили его с Имхотепом, но есть один нюанс — Шэнь Нун никогда не занимался врачеванием. Он изучал свойства лекарственного сырья и способы приготовления препаратов, то есть по сути дела был не врачом, а аптекарем. Об аптекарской специализации говорит и один из титулов Шэнь Нуна — Яован, Князь лекарств. Но зато Шэнь Нун стал божеством, а вот самый знаменитый китайский врач Бянь Цяо, живший в VI веке до нашей эры, такой чести не удостоился, несмотря на то что он создал учение о свойствах пульса и пульсовой диагностике. Так что удачу в лечебных делах и скорейшего исцеления надо испрашивать у Шэнь Нуна, а вот если хочется сделать высший комплимент врачу, его сравнивают с Бянь Цяо.

Но вернемся к «Канону», который, в отличие от Шэнь Нуна, не мифический, а самый что ни на есть настоящий. Изначальный текст «Канона» не сохранился, этот труд известен по упоминаниям в трактатах, относящихся к более позднему времени, поэтому точно определить дату его создания не представляется возможным. Смельчаки датируют «Канон» III веком до нашей эры (веком, а не тысячелетием), а скептики склоняются к I веку нашей эры, но надо понимать, что в «Каноне» были обобщены знания, накапливаемые в течение многих столетий, поэтому можно смело говорить о том, что в нем отражено состояние китайской медицины первого тысячелетия до нашей эры. А о том, насколько развитой была эта медицина, можно судить всего по одной-единственной детали. В «Каноне» рекомендуется лечить зоб, заболевание щитовидной железы, вызванное недостатком йода, морскими водорослями, в которых йода содержится много. Оцените правильность лечения и наблюдательность лекарей, его разработавших.

В Древнем Китае все было примерно так же, как и в Древнем Египте, да не совсем. И медицине здесь покровительствовал бог-аптекарь, а не бог-врач, и концепция, лежащая в основе лечебного дела, была не столько мистической, сколько философской, основанной на мировой гармонии, на единстве двух противоположных начал — Инь и Ян, Земли и Неба — источник возникновения всех вещей во Вселенной, их сочетание и взаимодействие определяют собой чередование космических явлений. Инь — это женское начало, символ Земли, холода и покоя. Мужское начало Ян олицетворяет Небо, движение, жар.

Все очень просто — если болезнь вызвана преобладанием холодного начала Инь, то ее нужно лечить «согревающими» лекарствами, содержащими Ян, и наоборот. Корень имбиря — это «согревающее» лекарство, а листья бамбука — «охлаждающее». Возможно, у европейского читателя такой подход вызовет ироническую улыбку, но лечебная система «Инь-Ян» работает, потому что лекарственные препараты делятся на «согревающие» и «охлаждающие» по тому эффекту, который они оказывают при определенных заболеваниях. Классификация и систематизация — это всего лишь инструменты, помогающие достичь желаемого эффекта.

Гармонию Инь и Ян олицетворяет известное графическое изображение темного и светлого начал в круге, которое называется Тай Цзи — Великое единое

Инь и Ян породили пять стихий, из которых состоит Вселенная, — воду, огонь, дерево, металл и землю. Число «пять» — это главное число китайской медицины. Человек проходит через пять состояний — рождение, взросление, изменение, увядание и смерть. В теле его есть пять основных органов — печень, сердце, легкие, почки и селезенка. Человеку свойственны пять добродетелей — гуманность, мудрость, верность, справедливость и соблюдение ритуалов (не удивляйтесь последнему качеству, китайцы придают ритуалам и традициям огромное значение). Человек способен испытывать пять эмоций — радость, раздумье, печаль, гнев и страх…

Добродетели и эмоции упомянуты не случайно. В традиционном китайском представлении излечиться от тяжелого заболевания могут только добродетельные люди, а эмоции обладают лечебным действием.

Вот исторический анекдот, демонстрирующий силу эмоций и самоотверженность китайских врачей. В китайском царстве Сун в IV веке до нашей эры жил знаменитый врач по имени Вэнь Чжи. Однажды его призвал к себе правитель царства Ци, страдавший кожной болезнью, которую не могли вылечить придворные врачи. Осмотрев правителя, Вэнь Чжи сказал его сыну, что болезнь излечима, но для этого придется умертвить врача.

— Почему? — удивился сын правителя. — Ведь того, кто вылечил, положено награждать.

— Эту болезнь можно излечить только сильным гневом, — ответил Вэнь Чжи, — а тот, кто вызовет гнев правителя, должен быть предан казни, так велит закон.

Сын правителя заверил Вэнь Чжи в том, что в случае исцеления он вместе со своей матерью уговорит правителя пощадить врача, действовавшего из благих побуждений.

Вэнь Чжи исполнил задуманное. Приступ сильного гнева, спровоцированный врачом, исцелил правителя, но тот не внял мольбам жены и сына и приказал сварить Вэнь Чжи в кипятке. Казнь продолжалась трое суток, в течение которых Вэнь Чжи оставался жив, надеясь на то, что правитель изменит свое решение. Когда же он понял, что пощады не будет, то велел накрыть котел крышкой, после чего умер[9].

То, что в Древнем Египте и Древней Греции называлось «пневмой», китайцы называют «ци», но трактуют это понятие гораздо шире. Ци — это не просто жизненная сила, растворенная в воздухе. Ци — это энергия, которую человек получает из трех источников. Первый источник — это энергия, получаемая от рождения, второй — это энергия воздуха, то есть собственно пневма, а третий источник — энергия ци, получаемая с пищей. Если правильно родиться (то есть родиться в положенный срок и от здоровых добродетельных родителей), правильно дышать и правильно питаться, то можно прожить жизнь, ни разу не заболев. К сожалению, редко кому это удается.

Учение о Инь и Ян создал великий мудрец-император Фу Си, живший в первой половине III тысячелетия до нашей эры, то есть примерно в одно время с императором Шэнь Нуном. Скорее всего (и да простят автору китайцы эти слова) Фу Си был таким же мифическим персонажем, что и его коллега Шэнь Нун. Оба императора дополняют друг друга как врач и фармацевт. Фу Си изучал строение человеческого тела, но на своеобразный манер — его интересовали жизненные каналы, по которым энергия ци перемещалась по организму, и расположенные на поверхности тела активные точки, позволяющие управлять этими перемещениями. Согласно легенде, наличие таких точек было открыто случайно. Некий крестьянин, страдавший постоянной головной болью, во время работы в поле ударил себя по ноге мотыгой и тут же ощутил облегчение — головная боль исчезла. Он поделился этим открытием с односельчанами. Так в деревне появился обычай лечить головную боль ударами камней по ногам. Мудрый Фу Си заинтересовался этим и в результате появились техники иглоукалывания и прижигания активных точек…

Неувязка лишь в том, что Фу Си жил в глубокой древности, а первое документальное упоминание о воздействии на активные точки относится к гораздо более поздним временам — к периоду между V и III веками до нашей эры. Оно содержится в первой медицинской энциклопедии Древнего Китая, которая называется «Каноном Желтого императора о внутреннем».

Традиционно принято считать древние трактаты трудночитаемыми, написанными сложным для понимания языком, но «Канон Желтого императора» представляет собой исключение из этого правила. Он читается словно увлекательный приключенческий роман (конечно же, при условии, что вас интересует состояние медицины в Древнем Китае). «Канон» написан в виде диалога между мифическим Желтым императором Хуан-ди, предком всех китайцев, и одним из его придворных врачей по имени Ци Бо. Он состоял из двух частей, одна из которых называется «Основные вопросы», а другая — «Духовный стержень». В «Основных вопросах» изложены основы древней китайской медицины и использовавшиеся в те времена диагностические методы, а в «Духовном стержне» подробно рассматривается учение об активных точках и воздействии на них.

В «Каноне Желтого императора» уйма интересного, но, пожалуй, самым интересным и исторически ценным сведением является знание о замкнутой системе кровообращения. «Сердце безостановочно гонит кровь по кругу, и судить о движении крови можно по пульсу», говорится в этом трактате. Пульсовой диагностике китайские врачи придавали огромное значение. Можно сказать, что до ХХ века этот диагностический метод оставался в Китае ведущим. Неудивительно, что в III веке нашей эры врач Ван Шухэ (реальный человек, а не мифический персонаж) написал десятитомный «Канон о пульсе», в котором подробно рассмотрел двадцать четыре типа пульса.

«Канон о корнях и травах», «Канон Желтого императора» и «Канон о пульсе» — вот те три слона, на которых стояла древняя китайская медицина. Впрочем, нет — слонов было не три, а четыре. Четвертый слон — это трактат «Необходимые рецепты, стоящие тысячу золотых монет», написанный в VII веке нашей эры врачом по имени Сунь Сымяо, которого китайцы почитают наравне с Шэнь Нуном и так же называют Яованом, Князем лекарств.

«Рецепты, стоящие тысячу золотых монет» — медицинский трактат с особой историей и особым предназначением.

В отличие от всех прочих трудов на медицинскую тему, он предназначен не только врачам, но и людям, не имеющим к медицине никакого отношения. В простой и доступной для понимания форме Сунь Сымяо излагает правила диагностики и лечения различных заболеваний, приводит рецепты лекарственных препаратов и способы их приготовления, раскрывает основы иглоукалывания, дает рекомендации по правильному питанию. Да — и по питанию тоже. Одна из глав «Рецептов» называется ««Лечение едой». Это очень важная глава, которая доказывает существование в древней китайской медицине такого направления, как диетология. Также заслуживает внимания отдельное описание автором женских и детских болезней. Выделение гинекологии и педиатрии в отдельные направления свидетельствует о высоком уровне развития медицины в Древнем Китае.

Поступок Сунь Сымяо, поведавшего медицинские тайны непосвященным, был очень смелым для того времени. В Древнем Китае не было медицинских школ. Обучение лечебному делу носило индивидуальный характер — наставник обучал ученика или же контролировал и направлял его учебу. Согласно принятым правилам, ученик должен был поклясться в том, что не станет разглашать полученные от наставника знания никому, кроме собственных учеников. Клятва подкреплялась магическим ритуалом, который должен был обеспечить нарушителю договора различные страдания как в этом, так и в загробном мире. А Сунь Сымяо не только разгласил тайные знания, но и лишил своих коллег заработка. Обладатель «Рецептов» мог преспокойно обойтись без врача.

Давайте представим визит китайского врача, да хотя бы и самого Сунь Сымяо, к пациенту.

Взаимодействие врача с больным всегда и везде начинается с жалоб, разве что за исключением тех случаев, когда больной пребывает в бессознательном состоянии. Выслушав жалобы, врач спрашивал, в какой год и в какое время года родился пациент. Астрология имеет огромное значение в традиционной китайской медицине. Человека, родившегося в год Огненной лошади, нужно лечить совсем не так, как человека, родившегося в год Водяной змеи. Двенадцать животных (мышь, вол, тигр, заяц, дракон, змея, лошадь, овца, обезьяна, петух, собака и свинья) в сочетании с пятью стихиями (вода, огонь, дерево, металл и земля) определяют шестидесятилетний цикл традиционного китайского календаря. Знак, под которым рожден человек, определяет наиболее благоприятное состояние его тела. Лекарство, подходящее для Огненной лошади, может оказаться ядом для Водяной змеи.

После расспросов врач приступал к осмотру пациента. Прежде всего он внимательно, словно путешественник карту, рассматривал кожные покровы пациента, обращая внимание на то, как меняется цвет на различных участках. При этом работали не только глаза, но и нос — врач в прямом смысле слова принюхивался к пациенту. Язык изучался не менее тщательно, чем кожа. После осмотра врач прикасался рукой к некоторым участкам, проверяя их температуру, а затем долго, примерно в течение четверти часа, прощупывал пульс в разных местах. При этом он не смотрел на часы, которые в Древнем Китае были водяными — в чаше с водой плавал сосуд в виде половины шара, постепенно наполнявшийся водой через отверстие в нижней части. Часы врачу были не нужны, потому что он отсчитывал нужный интервал времени по дыхательным движениям — своим или пациента. Оцените сложность задачи, ведь нужно было одновременно следить и за пульсом, и за дыханием!

После оценки пульса наступала очередь пальпации, то есть прощупывания. При помощи обеих рук врач исследовал тело пациента, причем пальпация проводилась не только в положении лежа, но и в сидячем. Врач мог надавить на какие-то активные точки, чтобы посмотреть, как отреагирует на это пациент.

Закончив осмотр, врач просил пациента помочиться в чашу и приступал к исследованию мочи — оценивал цвет и запах, а затем пробовал ее на вкус. Да — на вкус. Эта часть исследования напоминала дегустацию вина — мочу некоторое время держали во рту, прислушиваясь к ощущениям, затем выплевывали и отпивали следующую порцию для того, чтобы составить полное впечатление о ее вкусе. По завершении дегустации рот прополаскивали чаем.

Кстати говоря, в средневековой европейской медицине исследование мочи пациентов было главным диагностическим методом, а нередко и единственным. Единственным! Врач вообще не расспрашивал и не осматривал пациентов. Диагноз ставился на основании осмотра мочи. Считалось, что моча может «рассказать» не только о том, чем болен человек, но и о его возрасте, поле, темпераменте и прочих индивидуальных особенностях, причем рассказать подробно… В это трудно поверить, но средневековые врачи были способны различать примерно три дюжины разновидностей мочи по цвету и еще больше — по запаху. Оценивался не только естественный запах мочи, но и то, как он изменяется при нагревании. Налитая в сосуд моча условно делилась на три слоя: верхний слой «рассказывал» о заболеваниях головы, средний — о заболеваниях грудных органов, а нижний — об органах брюшной полости. В целом же вся эта наука, на 90 % бесполезная, была настолько сложной, что на овладение ею требовались годы. Разумеется, здравомыслящих врачей такое положение дел не устраивало, они выступали против постановки диагнозов на основании одного лишь осмотра мочи и призывали отказаться от такой практики. Мы еще уделим внимание этому вопросу, когда станем говорить о Королевской коллегии врачей, а пока что давайте вернемся в Китай.

Занимаясь пациентом, китайский врач непременно составлял представление не только о его физическом состоянии, но и о психическом. Даже если речь шла о банальной простуде, лечение флегматичного и раздражительного пациентов было разным.

Дав пациенту необходимые рекомендации, врач обещал в такой-то день и час прислать лекарство собственного изготовления или же писал «рецепт» — записку к аптекарю. Иногда больному приходилось ждать своего лекарства по нескольку дней, потому что готовить лекарства полагалось в благоприятное время — астрология, астрология и еще раз астрология.

Трудно поверить, но уже в Х веке в Китае существовало некое подобие вакцинации. У больных натуральной оспой брались корочки оспенных пузырей, которые высушивались в темном прохладном месте, чтобы солнечный свет или тепло не «испортили» бы их, то есть не привели бы к гибели всех болезнетворных микробов. Но при этом микробы ослаблялись и уже не могли вызвать заболевание в выраженной форме. Высушенные корочки растирали в порошок, которым посыпали тампоны, вводимые в ноздри прививаемых. После такой вакцинации обычно развивалась легкая форма болезни, оставлявшая после себя пожизненный иммунитет.

Если сравнить развитие терапевтического направления в Древнем Китае с хирургическим, то результат сильно удивит. На фоне замечательно развитой терапии, включавшей в себя даже диетологию и вакцинацию против натуральной оспы, хирургия выглядит, мягко говоря, бледно. Можно сказать, что дальше безопасной кастрации, то есть такой, после которой подавляющее большинство прооперированных выживали, китайские хирурги не продвинулись. Причиной стало распространение конфуцианства, которое неодобрительно относилось к хирургическим методам лечения. Согласно конфуцианским представлениям, человек должен быть похоронен таким же, как и родился, в целом, неповрежденном, виде. Например, ради этого евнухи всю жизнь хранили свои отсеченные яички, которые клались в гроб при погребении.

Вскрытие тел с целью изучения приравнивалось к осквернению трупов. Исключение составляли те случаи, когда вскрытие проводилось по приказу правителей или судей, например — для установления факта отравления или же для выявления причин эпидемии.

Терапевтическое лечение считалось занятием уважаемым, даже не столько занятием, сколько искусством, а хирургия — делом, не достойным благородного мужа. Нередко хирургией занимались не врачи, а цирюльники, массажисты или лекари, специализировавшиеся на животных. Примерно такое же положение дел наблюдалось и в средневековой Европе.

Но при таком плачевном финише старт у китайской хирургии был хороший. Так, например, знаменитый врач Хуа То, живший во II веке, по свидетельству современников, умел удалять пораженные болезнью части внутренних органов и даже опухоли головного мозга, причем проводил все эти операции под анестезией — пациенту давалась смесь рисового вина[10] с истолченными в порошок сушеными соцветиями и листьями конопли.

Те, кто читал роман «Троецарствие» или смотрел «Битву у Красной скалы», помнят злодея Цао Цао[11]. Согласно легенде, Цао Цао мучили приступы сильной головной боли, справляться с которыми мог только Хуа То при помощи особых, ведомых только ему, приемов иглоукалывания. Если Цао Цао отпускал врача от себя, то ненадолго и по веским поводам. Однажды Хуа То отпросился для того, чтобы навестить болевшую жену, и вернулся позже оговоренного дня. За этот проступок Цао Цао приказал казнить Хуа То.

Эта история не выдерживает никакой критики. Поверить в нее мог разве что инспектор Лестрейд. Цао Цао мог приказать выпороть Хуа То или же наказать его как-то еще, но ни за что бы не стал казнить единственного врача, способного избавлять его от мучительных головных болей. Так мог поступить только дурак, а Цао Цао был умным человеком, прекрасно понимавшим, в чем состоит его выгода.

Хуа То был последним из известных хирургов Древнего Китая. Можно сказать, что китайская хирургия развивалась до III века, а затем развитие сменилось упадком. Главной хирургической операцией стала кастрация. В Китае традиционно существовал большой спрос на евнухов, которые использовались не только для охраны гаремов императоров и высокопоставленных сановников, но и в качестве чиновников. Считалось, что евнухи посвящают все свои силы делу, не думая о развлечениях, а также меньше запускают руки в казну и берут меньше взяток, поскольку у них нет детей, которым можно было бы передать накопленное состояние. Вдобавок императоры могли приближать к себе евнухов, не опасаясь конкуренции с их стороны. Евнух, считавшийся неполноценным человеком, не мог занять трон.

В ХХ веке древняя традиционная китайская медицина сдала свои позиции, уступив современной научной медицине, которую начало внедрять в Китае коммунистическое правительство. Приоритет современной медицины подтверждается Той, С Кем Невозможно Спорить, — статистикой. Согласно статистическим данным, с начала перехода на современную медицину в одна тысяча сорок девятом году средняя продолжительность жизни китайцев увеличилась с тридцати пяти до семидесяти трех лет. Dictum sapienti sat est[12].

РЕЗЮМЕ.

МЕДИЦИНУ ДРЕВНЕГО КИТАЯ МОЖНО БЫЛО БЫ НАЗВАТЬ САМОЙ ПЕРЕДОВОЙ ИЗ МЕДИЦИН ДРЕВНОСТИ, ЕСЛИ БЫ НЕ СУЩЕСТВЕННОЕ ОТСТАВАНИЕ ХИРУРГИИ.

Ассирийский царь Ашшурбанапал, последний правитель Великой Ассирии, удостоился памятника на противоположной стороне земного шара — в городе Сан-Франциско — как основатель первой в мире библиотеки. Дело было в VII веке до нашей эры. Библиотека собиралась в течение трех десятков лет в столичном городе Ниневии. До нас дошла всего лишь часть ее, но — значительная часть, насчитывающая около двадцати пяти тысяч глиняных табличек, покрытых клинописью — черточками, которые выдавливались на сырой глине деревянной или тростниковой палочкой. Среди этих табличек нашлись и записи медицинского характера. Немного, всего тридцать три таблички, но по ним можно составить представление об уровне медицинских знаний того времени. В VII веке до нашей эры ассирийцы (а стало быть, и вавилоняне) знали о лечебных свойствах многих растений, начиная с горчицы и заканчивая пихтой, из хвои и шишек которой получали пихтовое масло. Кроме растительного сырья в состав лекарств могло входить молоко и нефть. Если в Древнем Египте нефть использовалась только в препаратах, предназначенных для бальзамирования тел, то ассирийцы и вавилоняне находили в ней лечебные свойства. Например, считалось, что нефть избавляет от жара и помогает при половом бессилии. Хотя уж если говорить по существу, то нефть могла помочь, реально помочь, только при некоторых кожных болезнях, причем — при наружном применении. Выпитая нефть ничего, кроме вреда организму, не приносила. Можно предположить, что вера в лечебное действие нефти была вызвана ее горючестью. Огонь в древности повсеместно был сакрализирован, поэтому горючая жидкость, вытекающая из недр земли, не могла не наделяться какими-то особенными свойствами.

Выраженным целебным действием древние вавилоняне наделяли волосы. В их представлении волосы обладали магической силой. Сочетание разных волос могло увеличить эту силу в разы. Лечебные амулеты изготавливались из волос разных животных, взятых с различных частей их тел, а также человеческие волосы. Мелко порубленные волосы могли входить в состав различных снадобий, которые принимались внутрь или использовались наружно.

В качестве лекарства могли использоваться даже кал с мочой. Логика тут была простая — то, что неприятно больному, будет неприятно и засевшему в нем злому духу. Неприятные снадобья были частью ритуала по изгнанию злых духов. Никакого, надо сказать, сравнения с гуманными правилами лечения, принятыми в Древнем Египте, где врач старался сделать жизнь больного человека как можно приятнее!

Кроме практических сведений в табличках из библиотеки царя Ашшурбанапала есть описания магических ритуалов, которые нужно было совершать для исцеления больных, и приведены заклинания, изгоняющие болезни. О ритуалах и заклинаниях сказано гораздо больше, чем о лекарственных растениях. Это неудивительно, поскольку в VII веке до нашей эры лечение в Ассирии и Вавилоне представляло собой ритуал, к которому мог добавляться какой-нибудь травяной настой или другое лекарство. Но нередко лечение ограничивалось одним лишь ритуалом. Более ранние записи позволяют сделать вывод о том, что магическое начало преобладать над практическим примерно в XVI или в XV веке до нашей эры. Достигнув определенного уровня развития, медицина начала деградировать. Да — деградировать, потому что исцелить при помощи ритуала невозможно, что бы там ни говорили адепты магических практик. Ритуал может быть хорош лишь как дополнение к практическому лечению, как психотерапевтическое средство, настраивающее больного человека на позитивный лад.

В тот период, когда медицинским знаниям было положено разделяться по специальностям, в Ассирии и Вавилоне началась специализация богов и духов.

До этого лекари обращались только к богине врачевания Гуле, бывшей не только покровительницей лекарей и избавительницей от болезней, но и воплощением справедливости, — Гула могла насылать болезни на тех, кто совершал плохие поступки. Гуле покровительствовала триада верховных богов — бог неба Aпy, бог земли Энлиль и бог воды Эа. Последний по совместительству считался богом мудрости и покровителем Гулы, ввиду чего и поминался в молитвенных обращениях к богине врачевания.

Но постепенно и другие боги ассирийско-вавилонского пантеона начали вовлекаться в лечение болезней. Так, например, богиня плодородия, любви и войны Иштар (этакий гибрид Афродиты-чаровницы и Афины-воительницы) стала заодно и богиней-исцелительницей. Изображения и статуи Иштар значили для больных больше, чем все лекарства вместе взятые. Слава Иштар была настолько велика, что ее статуи «выдавались напрокат» болеющим правителям сопредельных стран. Сохранилось свидетельство о том, что статуя Иштар была послана египетскому фараону Аменхотепу III, правившему в XIV веке до нашей эры. После исцеления статую богини нужно было вернуть в тот храм, где она постоянно пребывала.

Бог Луны Син, в некоторых местностях считавшийся отцом Иштар, мог помочь с определением прогноза заболевания. Прогноз определялся при помощи гадания на внутренностях жертвенных животных. Наиболее «информативным» органом была печень, которую в древности считали моделью Неба, вложенной в тело человека. Гадание по печени было распространено у многих народов. Оно просуществовало до принятия христианства и ислама (обе религии осуждают подобные языческие гадания). Если печень «говорила» о том, что лечение может закончиться исцелением, врач брался лечить больного. Если же прогноз получался неблагоприятным, врач отказывался заниматься больным. Никаких гуманистических норм, предписывающих облегчать страдания больного и в безнадежных случаях, в то время не существовало. Более того, тяжело больных, то есть безнадежных пациентов, врачам было запрещено посещать, чтобы не нанести ущерба своей репутации. «Если человек болен сильно, так что поражены его голова, лицо, все тело и даже корень его языка, то врачу не следует прикасаться к такому человеку, потому что ему суждено умереть и ничто не поможет ему выздороветь», написано на одной из глиняных табличек, датируемой примерно XIV веком до нашей эры.

Бог Солнца Шамаш почитался меньше Сина, так как владел не первой, а второй половиной суток, которые у ассирийцев и вавилонян начинались с вечера, то же самое можно наблюдать и у евреев. Но тем не менее это был могущественный бог (Иштар, Син и Шамаш стояли ниже верховной тройки богов, но выше всех прочих богов), которому приписывались не только способность исцелять больных, но даже и воскрешать мертвых.

Гадание по внутренностям или какое-то другое гадание, например по звездам, а также обращение за помощью к богам составляли лишь половину «лечения». Оценив прогноз и заручившись божественной поддержкой, нужно было сделать самое главное — изгнать, заклясть или как-то еще подействовать на злых духов, наславших болезнь. Каждая часть тела находилась в ведении отдельного духа. Например, считалось, что дух Гигин насылает болезни в живот, а дух Идпа — в голову. Кроме того, некоторые распространенные болезни, такие как лихорадка или головная боль, насылались «своими» духами. Поняв, к кому именно нужно обращаться, врач просьбами или угрозами вынуждал духа оставить больного человека в покое.

Примечательно, что со временем произошло разделение врачей на заклинателей, проводящих ритуалы, и составляющих лекарства, причем первые имели гораздо более высокий статус, нежели вторые, потому что они преимущественно принадлежали к почитаемому жреческому сословию. Заклинатели назывались «ашипу», а врачеватели — «асу». В дошедших до нас глиняных табличках содержится множество заклинаний и описаний обрядовых действий, которые заклинатель должен был совершать у постели больного. Это была целая наука, к сожалению — совершенно бесполезная.

Со временем врачеватели-асу перестали вообще считаться врачами, поскольку их снадобья только облегчали состояние больного, но не могли избавить от болезни совсем. От болезней избавляли только заклинатели-ашипу, которые могли изгнать злые силы, эту болезнь вызвавшую. А в поздний период существования Вавилона, примерно к Х веку до нашей эры, практическое врачевание как таковое полностью исчезло. Последние упоминания о врачевателях-асу встречаются на табличках, датированных XI веком до нашей эры. Оставшиеся в обиходе лекарственные снадобья можно было бы сосчитать при помощи пальцев одной руки — обезболивающее, снотворное, послабляющее и, наоборот, укрепляющее кишечник, вот и весь ассортимент. Ассирийско-вавилонская медицина вернулась туда, откуда она начала развиваться — к полному и абсолютному незнанию. Как сказал один из выдающихся знатоков истории Древней Месопотамии[14] Адольф Лео Оппенгейм, «престижным стало то, что мы сейчас называем ненаучной медицинской спекуляцией».

Почему так получилось?

Потому что при низком уровне знаний есть два пути — дальнейшее накопление знаний с их систематизацией и замена недостающих знаний магическими ритуалами. Третьего не дано. Ощутив на каком-то этапе развития свое бессилие перед болезнями, врачи Ассирии и Вавилона ударились в бесполезную мистику, казавшуюся им могущественной, способной решить все проблемы.

К слову о решении проблем — в Вавилоне существовал обычай, которого нигде больше не было. Во всяком случае, до нас не дошло упоминаний о наличии чего-то подобного в других странах. Если лечение, то есть проведенные ритуалы, не помогали, то приходилось обращаться за помощью к коллективному разуму. Больного человека выносили на ложе в какое-то бойкое, многолюдное место — на площадь или на перекресток — для того, чтобы он мог получить полезный совет от прохожих. Геродот, описавший этот обычай, уточняет, что молча проходить мимо больного человека запрещалось, каждый прохожий должен был спросить, чем тот болен. Можно представить, какие диалоги происходили при этом.

— Что с тобой, достопочтенный муж? Какая болезнь тебя мучает?

— Страдаю я болями в животе, добрый человек. Боль жжет мое нутро уже больше года. К кому только я не обращался за помощью! Сколько ночей провел я у статуи матери нашей Иштар, умоляя ее исцелить меня! Сколько мудрых заклинателей пытались одолеть злого демона Гигина, наславшего на меня эту ужасную болезнь! Но все усилия пошли прахом. Боль продолжает терзать меня, и вот я вынужден просить помощи у незнакомых мне людей. Можешь ли ты помочь мне?

— Думаю, что могу. С братом моей жены приключилась похожая беда. Он испробовал все средства, но они не помогли ему точно так же, как не помогли и тебе. Даже всемилостивейшая Иштар отвернула от него свой солнцеподобный лик. И тогда кто-то подсказал ему, что нужно принести в жертву богу Сину черного барана, черного козла и черного петуха и что лучше всего сделать это в храме Эгишнугаль, что в Куллабе. Он последовал совету и исцелился. Поступи так, и ты тоже исцелишься, только помни, что жертвенные животные должны быть крупными, здоровыми и без единого изъяна, чтобы не прогневить могущественного Сина…

Можно представить, сколько разной чепухи приходилось выслушивать несчастным больным людям от прохожих. Но дело не столько в этом своеобразном обычае, сколько в выводах, которые можно сделать, оттолкнувшись от него. Восторженные гуманисты сейчас захлопают в ладоши и начнут восхищаться замечательными людьми, жившими в древности в Вавилоне, которые всегда были готовы помочь ближнему своему, хотя бы и советом. Но лучше посмотреть на этот обычай глазами циничных скептиков, так будет правильнее, потому что цинизм и скептицизм располагают к объективным оценкам.

И что же мы увидим? А увидим мы, что лечебное дело, хоть ритуально-заклинательное, хоть практическое, ценилось в Вавилоне невысоко и статус у тамошних врачевателей-заклинателей тоже был невысокий, раз уж считалось, что любой посторонний человек может помочь там, где не справился врач. Невозможно представить, чтобы врачи Древнего Египта обращались бы за советом к первому встречному. Если им требовался совет, они спрашивали их у других врачей или у жрецов — носителей высшей мудрости, но не у прохожих на улице.

Но, подобно тому, как в притирании всегда найдется муха[15], в плохом можно найти крупицу хорошего. Деградирующая вавилонская медицина сумела сохранить правильное представление о гигиене. Тем, кто хотел избежать болезней, предписывалось избегать грязи во всех ее проявлениях — содержать тело, одежду и жилище в чистоте, пить только чистую воду, есть только свежие продукты, содержать животных отдельно и т. п. Такие представления в Древнем мире были особенно ценными и полезными, поскольку от свирепствовавших тогда эпидемий можно было защититься только посредством соблюдения правил гигиены. Но при всем том в ассирийских и вавилонских городах, даже в столичных, не было никакой канализации. Все отходы попросту выбрасывались или выливались за порог жилища.

Само собой разумеется, что ассирийские и вавилонские врачи не стремились проникать в тайны человеческого тела. Какое может быть дело врачу до функций того или иного органа, если это знание не помогает исцелить пациента? Если пациент жалуется на боль в груди, то врачу нужно изгнать оттуда злого духа, насланного коварным демоном Алалом. Знание устройства органов грудной полости и их функций врачу не пригодится, а вот какое-нибудь мощное заклинание окажется весьма кстати. При таком подходе физиологией человеческого тела врачи не интересовались совершенно, а об анатомии имели самое примитивное представление. Органы животных, используемые в ритуалах гадания, были знакомы врачам гораздо лучше человеческих органов. Поскольку в гаданиях чаще всего использовалась печень, этот орган считался главным. Кстати говоря, в Китае печень тоже традиционно считалась главным среди пяти основных органов, средоточием жизненной силы и местом рождения эмоций. Печень китайцы называют матерью сердца, а сердце, по их представлениям, является отцом желудка и селезенки, такая вот анатомическая генеалогия.

Хирургия, как и следовало ожидать при таком уклоне в сторону мистицизма, в Ассирии и Вавилоне не развивалась совершенно. К тому же хирургией занимались не заклинатели-ашипу и даже не врачеватели-асу, а те, кого можно назвать ремесленниками, — цирюльники, содержатели постоялых дворов, служители при банях. Чистоплотные вавилоняне любили мыться в общественных паровых банях и там же получали хирургическую помощь.

Довольно примитивную, надо сказать, хирургическую помощь. Обработка ран сводилась к смазыванию их мазями на основе нефти или жира. Проводились вскрытия нарывов, кровопускание и обрезание. Кастрация, как и в Древнем Китае, стояла особняком — эта операция была востребованной везде, где были нужны евнухи. Интересно, что долгое время кастрацию проводили ветеринары, называемые «скотскими лекарями». У них была хорошая практика, потому что им приходилось постоянно кастрировать скот, а практика в хирургии значит очень много. Но со временем кастрация людей вылилась в отдельное ремесло, потому что люди требовали к себе особого отношения. Не по гуманистическим, а по экономическим соображениям. Кастрировали в основном рабов, а раб мужского пола стоил в несколько раз дороже бычка.

А ведь потенциал для развития когда-то был, и неплохой. Так, например, еще в XIII веке до нашей эры практиковалось введение лекарственного порошка в мочевой пузырь посредством бронзовой трубочки, которая вставлялась в мочеиспускательный канал. Для того времени это была передовая, можно сказать — революционная технология.

Принято считать, во всяком случае подавляющее большинство историков придерживаются такого мнения, что плачевное положение хирургии было обусловлено не только низким статусом тех, кто ею занимался, но и тогдашними законами. Так, в широко известном своде законов вавилонского царя Хаммурапи, правившего в XVIII веке до нашей эры, предусматривались суровые кары для хирургов, допустивших оплошность в работе. Вот, например: «Если лекарь сделает человеку тяжелый надрез бронзовым ножом и причинит этому человеку смерть или снимет бельмо бронзовым ножом и повредит глаз человека, то ему должно отрезать руку»[16]. Надо понимать, что в то время отсечение руки на деле было разновидностью смертной казни. Во-первых, никакой серьезной медицинской помощи при этом не оказывалось и наказанный мог умереть от кровопотери или же от инфекционных осложнений, вызванных попавшими в рану микробами. Во-вторых, лишение руки означало лишение профессии, лишение возможности зарабатывать себе пропитание. Хорошо, если заботу о несчастном брали на себя родственники. Иначе бы ему пришлось просить подаяние, а прожить этим в те скудные времена было очень сложно.

Справедливости ради нужно заметить, что законы царя Хаммурапи предусматривали и большую награду в случае удачной операции. Читаем: «Если лекарь сделает человеку тяжелый надрез бронзовым ножом и излечит этого человека или снимет бельмо человека бронзовым ножом и вылечит глаз человека, то он должен получить десять сиклей серебра». Сикль, он же шекель, в разное время весил по-разному, да вдобавок он делился на обычный «легкий» сикль и «тяжелый» двойной, часто называемый «царским». Но если даже речь шла о «легком» вавилонском сикле, то он весил от восьми с половиной до одиннадцати граммов. Десять сиклей составляли около четверти фунта серебра, по меркам того времени — небольшое состояние. На один сикль можно было купить сто пятьдесят литров зерна!

Врачу, который срастил пациенту сломанную кость или же вылечил болезненную опухоль, полагалась плата в пять сиклей серебром, что тоже было весьма неплохо. Можно сказать, что одна благополучно сращенная кость давала врачу и его жене пищу на целый год. Да, разумеется, не зерном единым сыт человек, но, имея в закромах четыреста пятьдесят литров зерна, купленные на пять сиклей, можно с уверенностью смотреть в будущее, не так ли?

Бедственное положение вавилонско-ассирийской медицины не отражало общего состояния наук в этих древних государствах. Например, в математике и астрономии, науках, свободных от влияния жрецов, вавилоняне достигли больших, если не сказать — огромных, успехов. Знатоки считают, что вавилонская математическая наука в своем развитии опережала древнегреческую. Вавилонские математики умели решать уравнения с тремя неизвестными и могли извлекать не только квадратные, но и кубические корни из чисел! Если бы вавилонская медицина соответствовала по уровню своего развития математике, то вавилонские врачи могли бы выполнять такие сложные операции, как резекция желудка или удаление желчного пузыря.

К слову будь сказано, что отголоски шестидесятеричной числовой системы, принятой в Вавилоне, дошли до нас. Час мы делим на шестьдесят минут, минуту на шестьдесят секунд, а окружность — на триста шестьдесят градусов.

РЕЗЮМЕ. МЕДИЦИНА ВАВИЛОНА И ТЕСНО СВЯЗАННОЙ С НИМ АССИРИИ ОЧЕНЬ СКОРО УТРАТИЛА СОДЕРЖАВШЕЕСЯ В НЕЙ РАЦИОНАЛЬНОЕ ЗЕРНО И ПРЕВРАТИЛАСЬ В СИСТЕМУ СОВЕРШЕННО БЕСПОЛЕЗНЫХ РИТУАЛОВ.

Индуистский пантеон многочисленный, и больному человеку порой было трудно выбрать, у кого именно следует испрашивать исцеления. Кроме близнецов Ашвини, божественных лекарей и покровителей медицины, можно было молиться Варуне, верховному хранителю справедливости и богу воды, и его брату Индре-громовержцу. Эти два бога-вседержителя, занимающие высшее место в божественной иерархии индуизма, могли помочь практически в любом деле, если, конечно, просящий заслуживал помощи. Но в том случае, когда болезнь была тяжелой и призрак смерти маячил на пороге, неплохо было бы заручиться благосклонностью Рудры, одного из воплощений бога Шивы, который мог как исцелять, так и насылать смерть. Помочь общаться с богами мог бог огня Агни, благоволящий людям и часто берущий на себя роль посредника в их общении с богами. Не следовало забывать и о Дханвантари, воплощении бога Вишну, основателя аюрведической медицины, о которой будет сказано чуть позже. А по большому счету можно молиться кому угодно, потому что большинство последователей индуизма считают, что бог один, только проявляет он себя в различных формах.

Вы обратили внимание на слова «в первую очередь»? Помимо божественной помощи больному человеку требовалась и помощь врачебная. Необходимость ее подтверждалась легендой о том, что врач был одной из четырнадцати драгоценных вещей, которые боги подарили людям. В священных Ведах содержится довольно много полезной информации медицинского характера, но существует еще и дополнение к Ведам, которое называется «Аюрведа», или «Знание жизни». Аюрведа это не только собрание медицинских трактатов, но и название индийской традиционной медицины. В современном западном мире аюрведа подвергается критике и даже объявляется ненаучной, но в Индии ее позиции остаются крепкими, можно даже сказать — непоколебимыми.

Но историков интересует не научность аюрведы, а состояние медицины в Древней Индии. Если попытаться охарактеризовать его одним словом, то лучше всего подойдет слово «завидное». Да, именно — завидное. Здесь не было того, что наблюдалось в Вавилоне и Ассирии, где ритуалы полностью подменили собой рациональную сущность медицины. Мистическое и рациональное развивалось в Индии параллельно, не мешая друг другу. «Уповая на помощь высших сил, сделай и сам все возможное для того, чтобы твое желание исполнилось» — таков главный принцип индуизма. Да, болезни приносятся всякой нечистью — злыми духами и демонами, но помимо их изгнания нужно еще и восстановить в организме больного человека нарушенный баланс трех основных субстанций — воздуха, огня и воды, которые дополняются двумя другими — землей и эфиром.

Примечательно, что на всем протяжении своего существования индийская традиционная медицина обходилась и продолжает обходиться этим понятием о нарушении баланса трех субстанций, совершенно не соответствующим западным представлениям о физиологии человеческого организма.

Вот вам краткое и упрощенное изложение сути. Воздух с эфиром образуют «воздушную» субстанцию под названием «вата». Огонь и вода, при всей их кажущейся несовместимости, образуют «огненную» субстанцию, которая называется «питта». Сущность у «питты» огненная, поскольку в ней доминирует огонь. А вот субстанция «капха» — водная, потому что образующая ее вода преобладает над землей.

Воздух, он же — вата, представлен в организме человека тем, что движется, — нервной системой, дыхательной системой, системой кровообращения, а также пищеварительной и выделительной системами. В результате пищеварения и связанном с ним процессе обмена веществ в организме рождается тепло — питта, носителем которого является желчь. Вода, или если точнее, то слизь — капха, образует наше тело и обеспечивает связь между органами. Гармонию трех субстанций в человеческом организме индусы сравнивают с приготовлением пищи на огне — огонь, нагревающий котел и его содержимое, разжигается и поддерживается при помощи воздуха и гасится водой, не дающей ему выйти за пределы очага и устроить пожар.

Вот вам и вся физиология человеческого организма в сжатом виде. Достопочтенный Уильям Оккам[17] сказал бы в восхищении: «Вот объяснение, в котором нет ничего лишнего!»

У индусов нет знаменитого врача, который после смерти был обожествлен и стал богом медицины. Но зато у них был Дживака, легендарный врач, лечивший самого Будду. И пусть вас не смущает то, что буддизм и индуизм — это разные конфессии. Индуисты считают Будду одним из воплощений бога Вишну. Согласно легенде, во время путешествия по Юго-Восточной Азии Дживака встретил Будду, еще не достигшего в то время просветления. Будда тоже путешествовал, и с ним произошло несчастье — на него упало дерево. Дживака приготовил компресс из трав, приложил его к ранам Будды и тот сразу же исцелился. Это был первый, но не единственный случай, когда Дживака лечил Будду, но при этом он не стал буддистом.

Легендарный Дживака не внес никакого вклада в развитие индийской медицины. Правда, его считают основателем системы тайского массажа, но, во-первых, тайский массаж — в Таиланде, а во-вторых, нет никаких документальных свидетельств того, что Дживака действительно приложил к этому руку. Да и существовал ли он вообще — тоже спорный вопрос. А вот по поводу существования достопочтенных Чараки и Сушруты сомневаться не приходится, потому что каждый из них оставил после себя фундаментальный аюрведический трактат. Именно что фундаментальный, заложивший основы аюрведы. Формально таких трактатов существует три, но третий — «Аштанга-хридая-самхита», созданная еще одним древним врачом Вагбхатой, во многом повторяет труды Чараки и Сушруты.

Трактат, написанный Чаракой, называется «Чарака-самхита». Это наиболее ранний трактат по аюрведе, созданный примерно в VIII веке до нашей эры и дополнявшийся в течение многих столетий. Окончательный вариант «Чарака-самхиты» датируется V веком нашей эры. Такие труды, дорабатывавшиеся многими поколениями, представляют для историков особую ценность, потому что они отражают реальное положение дел, рисуют картину, полностью соответствующую действительности.

Трактат написан в форме диалога между мудрецом по имени Пунарвасу Атрейя и его учеником Агнивеши. Собственно, на это указывает и название, потому что слово «самхита» переводится с санскрита не только как «трактат», но и как «комментарий». Мудрец комментирует, поясняет то, о чем говорит ученик, а не просто отвечает на вопросы.

Надо понимать, что серьезный трактат, который пишется в VIII веке до нашей эры, обобщает все накопленные к тому времени знания. Так что по «Чарака-самхите» можно судить о состоянии индийской медицины начиная как минимум с Х века до нашей эры.

И что же там было?

Давайте пройдемся по восьми разделам «Чарака-самхиты», так будет удобнее, тем более что этот трактат превосходно систематизирован. Сразу чувствуется, что писал его человек практического склада ума, заботящийся не только о том, чтобы изложить все нужные знания, но и о том, чтобы его творением было бы удобно пользоваться.

Первый раздел содержит сведения общего характера, начиная с перечисления обязанностей врача и заканчивая диетологическими рекомендациями. Обязанности индийского врача во многом совпадают с представлениями современной медицинской этики. Врач должен был быть добродетельным, сострадательным, чистоплотным, вежливым. «Врач, который желает добиться успеха в своем деле, — говорится в «Чарака-самхите», — должен быть здоров, опрятен, скромен и терпелив. Ему подобает коротко стричь бороду, тщательно чистить и коротко обрезать ногти, носить белую одежду, надушенную благовониями, выходить из дома, имея при себе палку и зонт, а особенно ему следует избегать пустой болтовни».

О пустой болтовне упомянуто не просто так, между делом. Считалось, что врач не должен разглашать сведения, полученные от пациентов и их родственников. Что же касается палки, которую следовало иметь при себе врачу, то ею полагалось отгонять бродячих собак, которые могли испачкать чистые белые одежды врача.

В Древней Индии врач должен был являться к больному в любой час по первому зову и должен был сделать все возможное для исцеления больного даже в том случае, если ему не могли заплатить… Так, во всяком случае, предписывалось принятыми этическими нормами, а уж конкретное частное решение оставалось на совести врача, который его принимал. Если же поискать отличия между древнеиндийской и современной врачебными этиками, то их найдется всего два. Древняя индийская медицина предписывала врачу устраниться от лечения в том случае, если он не мог помочь больному. Не надо понимать это дословно, как запрет на оказание паллиативной помощи. Это предписание носит экономический характер и «переводится» следующим образом: «Не бери денег с тех, кому не можешь помочь». Услуги ученого врача всегда стоили недешево. Второе отличие тоже экономическое. Индийское общество было устроено по кастовому признаку, и врачам запрещалось брать плату за свои услуги с браминов, представителей высшего сословия.

Впрочем, есть и третье отличие — индийский врач не должен был сообщать пациенту сведения, которые могли бы сильно его огорчить, помешав тем самым выздоровлению. Согласно аюрведическим представлениям, спокойное расположение духа является основой выздоровления. Современные же правила предписывают врачам всегда говорить пациентам правду, какой бы горькой она ни была.

Второй раздел «Чарака-самхиты» посвящен симптоматике различных болезней. Описаны не только симптомы соматических (телесных) болезней, но и психических. Примечательно, что симптомы психических расстройств рассматриваются Чаракой в соответствии с типом индивидуальной конституции человека. Это свидетельствует о высоком уровне развития древнеиндийской медицины. На начальных уровнях развития лечение всегда «отталкивается» от симптомов и только от них, а уже позднее приходит понимание того, что ко всем подряд нельзя подходить с одной и той же меркой.

Среди прочих диагностических приемов в «Чарака-самхите» описывается и «провокация» болезни — намеренное ее обострение на короткий срок для выявления скрытых симптомов. Больше нигде в Древнем мире такой прием не применялся. Во всяком случае, о нем не упоминается ни в одном историческом документе, за исключением индийских медицинских трактатов. «Выманивание болезни из логова» (таково одно из названий этого приема) — дело сложное, требующее от врача больших познаний, то есть доступное при высоком уровне развития медицины, ведь лечить болезнь в самом ее разгаре гораздо сложнее.

Третий раздел посвящен пище, аспектам течения болезненных процессов в организме и обследованию пациентов. По мнению Чараки, для правильной диагностики врачу требуются три качества — знания, умение наблюдать и способность делать правильные выводы. «Врач, не способный проникнуть во внутреннее состояние своего пациента сияющим светом своего разума, не сможет его излечить», говорится в трактате. Также Чарака призывал врачей делиться своим опытом с коллегами, помогать им советами и вообще считать их не соперниками, а товарищами.

В четвертом разделе трактата содержатся сведения по анатомии и внутриутробному развитию человека. Сведения довольно подробные, примерно соответствующие европейским представлениям XVI–XVII веков. Высокое развитие анатомии было обусловлено традициями, не запрещавшими и не осуждавшими исследования трупов умерших людей в научных целях. Там, где развивается анатомия, будет развиваться и хирургия, потому что эти науки связаны друг с другом, как сиамские близнецы, но хирургией мы займемся, когда речь пойдет о следующем трактате.

Пятый раздел посвящен «чувственному восприятию» — интерпретации данных, полученных при обследовании пациента и оценке прогноза заболевания. В наше время это называется «пропедевтикой». Древняя индийская пропедевтика и вообще пропедевтика аюрведическая существенно отличается от современной западной, но дело тут не в разных уровнях развития, а в разных подходах, разных концепциях, которые отличаются друг от друга так же сильно, как дерби отличается от стипл-чейза[18], несмотря на то что в обоих состязаниях участвуют лошади.

Шестой раздел «Чарака-самхиты» посвящен лечению отдельных болезней, среди которых есть и такие опасные инфекционные болезни, как чума, холера, туберкулез, натуральная оспа и малярия. Логическим продолжением шестого раздела являются два последних раздела, в которых описываются свойства лекарственных средств и их влияние на организм.

«Чарака-самхита» — это древнеиндийское руководство по терапии в широком смысле этого слова, охватывающее все терапевтические («безножевые») направления медицины того времени, в том числе и психиатрию. Дополнением к этому трактату служит руководство по хирургии, написанное врачом по имени Сушрута, жившем не то в IV, не то в V веке нашей эры. В «Сушрута-самхите» описано более трехсот хирургических операций, которые выполнялись разнообразными хирургическими инструментами, многие из которых были изготовлены не из бронзы или железа, а из стали. Попутно с уровнем развития древнеиндийской медицины можно оценить и развитие древнеиндийской металлургии. Сушрута упоминает в своем трактате сто двадцать пять хирургических инструментов и говорит, что это еще не предел, и призывает врачей изобретать новые инструменты. Среди этих ста двадцати пяти есть такие «узкопрофильные» инструменты, как нож для операции катаракты[19], ланцет, предназначенный для удаления зубного камня, пила для костей, инструмент для прокалывания мочки уха. Игл для наложения швов в Древней Индии существовало несколько видов — одними ушивали кожу, другими мышцы, третьими желудок и кишечник. Нити, вдеваемые в эти иглы, тоже были разными. Они делались из конского волоса, жил, льна и пеньки.

Нет, вы только представьте — более трехсот хирургических операций примерно в V веке нашей эры! То есть к тому времени все эти операции были отработаны и прочно вошли в хирургическую практику, а разрабатываться они начали гораздо раньше. Индийские хирурги делали не только полостные операции, но и пластические. На пластику лица в Древней Индии был большой спрос. Во время поединков с использованием холодного оружия часто отсекались носы и уши, делались большие разрезы, после заживления которых оставались уродливые шрамы. Вдобавок отсечение носов, губ и ушей часто применялось в качестве меры наказания. Описанный Сушрутой способ восстановления носа с помощью лоскута кожи, взятого со лба или щеки, получил в современной пластической хирургии название «индийского метода».

Развитие хирургии невозможно без развития анестезиологии. Оперируемый не должен ощущать боли или же эта боль должна быть слабой, такой, чтобы ее можно было бы вытерпеть, иначе человек умрет от болевого шока. Для обезболивания применяли опиум, препараты, приготовленные из конопли и белены, а также алкогольные напитки.

Вот интересный пример того, как совершенно разными путями можно прийти к одинаковому результату. Для того чтобы операция прошла успешно, хирургические инструменты должны были содержаться в состоянии ритуальной чистоты, в особых шкатулках, а перед операцией их следовало вымыть в горячей воде и погрузить в огонь.

Ритуал есть ритуал и его нужно соблюдать. Вот так, не имея никакого понятия о микробах, древние индийские хирурги стерилизовали свои инструменты. Мотивы не важны — важен результат.

Впрочем, в «Атхарваведе», той части священных Вед, в которой говорится о медицине, упоминаются живые существа (по сути дела — микроорганизмы), которые вызывают некоторые болезни. Эти существа называются по-разному — дурнама, ятудханья, крими. Для того чтобы победить болезнь, лекари должны найти и убить эти существа при помощи различных лекарств.

Жесткого разделения на хирургов и терапевтов, подобного тому, которое наблюдалось в Древнем Китае, в Древней Индии не существовало, потому что и терапия, и хирургия были почтенными врачебными занятиями. Любой древнеиндийский врач мог и должен был при необходимости сделать ту или иную операцию, начиная с удаления помутневшего хрусталика и заканчивая кесаревым сечением. Конечно же, можно допустить, что среди прочих были особо искусные хирурги, к которым пациенты приезжали из дальних краев, и были такие, у которых старались не оперироваться. Но в целом индийский врач был специалистом широкого профиля, вдобавок ко всему разбиравшимся в лечебных растениях и умевшим готовить лекарства. «Врач, не умеющий оперировать, — говорится в «Сушрута-самхите», — впадает в замешательство у постели больного, а врач, который умеет только лишь оперировать, но не имеет достаточно знаний, вообще не заслуживает уважения и способен подвергнуть опасности даже жизнь царей. Каждый из таких врачей владеет лишь половиной своего искусства и потому подобен птице, имеющей только одно крыло».

Заслуживает внимания весьма интересная деталь, характеризующая гуманизм древнеиндийского общества. Сушрута писал, что врач должен лечить всех нуждающихся в его помощи точно так же, как он лечил бы своих близких, и что врач не имеет права отказывать в помощи кому-либо. И тут же уточнял, что можно, без урона для репутации, отказывать тем, кто погряз в грехах и не желает раскаиваться, а также охотникам, которые сделали своим ремеслом убийство, и птицеловам, посягающим на чужую свободу.

Трактат Сушруты пользовался известностью не только в Индии, но и в арабском мире. В VIII веке он был переведен на арабский язык. Отдельные фрагменты переводились на персидский и китайский языки. Это неудивительно, ведь ничего подобного «Сушрута-самхите» в те времена не существовало.

Если сравнить то, что описывал Сушрута, с европейской медициной, то мы снова попадем примерно туда же, куда нас привело сравнение «Чарака-самхиты», — в XVII век, а по ряду операций даже в XVIII век. Иными словами, развитие древней индийской медицины соответствовало Новому времени[20]. Одно только описание операции кесарева сечения, дополненное рекомендациями по послеоперационному уходу за матерью и ребенком, заслуживает аплодисментов, потому что полностью укладывается в рамки современных представлений. Но давайте вспомним, что мы с вами живем в ХXI веке, а Сушрута жил в IV или V веке, более чем полторы тысячи лет назад.

Так и напрашивается вопрос: почему же индийская медицина остановилась в своем развитии практически сразу же после Сушруты, то есть где-то в VI веке нашей эры?

Причин было две — обилие завоевателей, последними из которых стали мы, британцы, и кастовая система, разделявшая индийское общество на множество социальных групп, в которых помимо прочих ограничений существовали и ограничения по выбору профессии. О том, какой ущерб обществу наносят завоевательные войны, говорить нет смысла. Что же касается кастовой системы, то она, с одной стороны, впихивает человека в прокрустово ложе разрешенных профессий, не учитывая при этом личностных предпочтений, а с другой — убивает всяческую инициативу. Зачем стремиться к чему-то особенному, если и ты, и твои сыновья, и твои внуки будут занимать в обществе точно такое же положение, что и твои деды с прадедами? Заработай на жизнь себе и своему семейству и на этом можешь успокоиться. Это, конечно, сказано образно и отчасти утрированно, но суть передана ясно — кастовая система тормозит развитие общества по всем направлениям.

РЕЗЮМЕ. ИНДИЙСКАЯ МЕДИЦИНА В ПРАКТИЧЕСКОМ СМЫСЛЕ БЫЛА САМОЙ ПЕРЕДОВОЙ В ДРЕВНЕМ МИРЕ, НО ЭТА ПЕРЕДОВАЯ ПРАКТИКА ОСНОВЫВАЛАСЬ НА НЕВЕРНЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ О ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ОРГАНИЗМЕ.

Если спросить у десяти выбранных наугад людей: «Кто такой Махаон?» — то все десять ответят: «Это такая большая красивая бабочка». Только некоторые историки и знатоки классической греческой поэзии вспомнят знаменитого врача Махаона. Этот Махаон, не раз упомянутый в «Илиаде» Гомера, и есть настоящий, «первозданный» Махаон. А бабочка-махаон появилась лишь в середине XVIII века. Шведский ученый Карл Линней, тот самый, который создал единую систему классификации растений и животных, назвал в честь древнегреческого врача одного из представителей семейства парусников.

«Стоит многих людей один врачеватель искусный, — писал Гомер. — Вырежет он и стрелу, и рану присыплет лекарством»[21].

«Илиада» ориентировочно датируется IX веком до нашей эры. Ее, вместе с «Одиссеей» и рядом других произведений, принято приписывать Гомеру, но точно установить авторство не представляется возможным. Да и неизвестно — существовал ли вообще Гомер или это некий собирательный образ. Однажды Томаса Карлейля[22] спросили о том, существовал ли Гомер.

— Мы не можем сказать наверняка, кто создал историю о Тристане и Изольде[23], — ответил Карлейль. — Что же говорить о гораздо более древних временах?

Но нам не так уж и важно, а если говорить начистоту — то совсем не важно, кто написал «Илиаду» и существовал ли Гомер. Нам важно иметь свидетельство того, что уже в IX веке до нашей эры в греческом обществе были профессиональные врачи. Да, Махаон и его родной брат Подалирий[24], были не только врачами, но и воинами, участвовавшими в сражениях. Однако первое же упоминание о них сопровождается словами: «Славные оба врачи, Асклепия мудрые дети». Врачи! Другое дело, если бы о них было сказано так: «Доблестные воины, умевшие врачевать раны». Да и отец Махаона и Подалирия Асклепий назван в «Илиаде» «врачом безупречным».

Надо уточнить, что в «Илиаде» идет речь не о боге-враче Асклепии, сыне Аполлона, а о его «прототипе» — правителе одного из греческих государств, который отправил на осаду Трои тридцать кораблей с воинами. Богом Асклепий станет только в VII веке до нашей эры, когда его начнут почитать по всей Греции. Став богом, легендарный врач обрел нового родителя, бога Аполлона, одним из «титулов» которого был Акесий — Целитель, и нового учителя — мудрого кентавра Хирона. Храмы бога Асклепия, называемые «асклепионами», стали подобием больниц, в которых асклепиады, жрецы-врачи, лечили страждущих. В отличие от своих вавилонских коллег, асклепиады использовали не только магические ритуалы, но и практические методы лечения, вплоть до хирургических вмешательств. В асклепионах впервые в Древнем мире в качестве лечебного средства стали использовать гимнастические упражнения. Египетские или вавилонские врачи не шли в своих рекомендациях дальше прогулок, потому что ни там, ни там не было такого культа физического совершенства, культа тела, который существовал в Древней Элладе. Служители Асклепия разрабатывали целые комплексы лечебных упражнений для различных заболеваний, так что Древнюю Грецию по праву можно считать родиной такого направления медицины, как лечебная физкультура, а Асклепия можно «назначить» покровителем фитнеса.

Но давайте вернемся пока к «Илиаде», а то мы что-то слишком забежали вперед. Если же набраться смелости и вспомнить, что Троянская война была не то в XIII, не то в XII веке до нашей эры, то можно «привязать» появление в Греции врачебной профессии к этому периоду.

В «Илиаде» сказано, что Махаона с Подалирием обучил врачебному ремеслу их отец. Индивидуальное обучение было распространено на всем протяжении существования древнегреческой цивилизации, но наряду с этим в VII веке до нашей эры врачей начали готовить в специальных школах. Не в храмах Асклепия, обратите внимание, а в светских школах. Этот факт свидетельствует о том, что потребность во врачах была велика, что профессия врача была востребованной настолько, что потребовалось перейти от индивидуального обучения к групповому. Вполне возможно, что медицинские школы появились и раньше, но первая школа, упоминание о которой дошло до нас, была открыта в начале VII века до нашей эры в греческом городе Книд, находившимся на территории современной Турции. Параллельно с распространением культа Асклепия и строительством новых храмов-асклепионов, в греческих городах создавались медицинские школы. Светская медицина не конкурировала с храмовой, а дополняла ее. Даже в период наибольшего расцвета «асклепизма» жрецы-асклепиады не могли оказывать помощь всем нуждавшимся. Жрецы были замкнутой кастой, в которую мог попасть далеко не каждый желающий. Не будучи же жрецом, обучиться врачебному делу при храме было невозможно, потому что жрецы бережно хранили профессиональные секреты от посторонних. С другой стороны, далеко не все люди, испытывавшие склонность к врачеванию, желали становиться жрецами, потому что жречество накладывало на человека много ограничений и требовало беспрекословного подчинения суровой храмовой дисциплине, которую можно было сравнить с армейской.

Можно сказать пациенту, что он выздоровел благодаря молитвам, а те снадобья, которые ему давались, лишь в малой степени помогли выздоровлению. Пациент поверит, потому что древние греки привыкли верить жрецам. Но как быть, если пациенту нужна операция? То есть как скрыть от пациента факт хирургического вмешательства, действия тайного, о котором никому из посторонних знать не нужно?

Все делалось очень просто, причем так, что одним камнем убивалось сразу две птицы[25] — сохранялась тайна и укреплялся божественный авторитет.

Любой больной человек, обратившийся к жрецам-асклепиадам за помощью, вне зависимости от его диагноза и состояния, должен был провести в храме ночь. Считалось, что сны, которые ему снились в эту ночь, насылаются богами. Сны толковались жрецами, и на основе этих толкований назначалось лечение. Каждый пациент получал от жрецов некое питье, которое должно было помочь установить контакт с богами, а на деле являлось усыпляющим. Если жрецы видели, что пациенту нужна операция, они давали ему особое питье, которое не просто усыпляло, а вводило в бесчувственное состояние наркоза. В таком состоянии пациенту проводили операцию. Наутро, когда пробудившийся пациент с удивлением смотрел на послеоперационный шов, ему объясняли, что это дело рук бога, Асклепия или кого-то еще. Мол, ночью, пока пациент спал, бог просунул руку в его живот, и извлек оттуда опухоль (или, к примеру, удалил пораженную язвой часть желудка), а затем зашил рану… Одураченный пациент рассказывал всем о чуде, которое с ним произошло, восхвалял исцелившего его бога, рекламировал храм… Число пациентов возрастало, соответственно, увеличивались и прибыли. Бедняки, которых жрецы лечили бесплатно, составляли малую часть пациентов. Большинство платили за лечение и вдобавок делали храму подарки.

Иногда снадобье не отключало сознание полностью, и пациент помнил какие-то обстоятельства операции, например как его крепко связывали или же как тело его резали ножом. Жрецы «объясняли», что пациенту посчастливилось увидеть самого Асклепия… Желая сохранить память о таком чуде (мало кому доводилось видеть богов собственными глазами) на века, счастливчик записывал рассказ о случившемся на глиняной табличке и приносил ее в храм вместе с какими-нибудь дарами. Табличку размещали на видном месте для того, чтобы любой зашедший в храм мог бы ее прочесть. Несколько таких табличек дошло до нас.

В храмах Асклепия существовал запрет на оказание помощи умирающим. Попытка лечения умирающего приравнивалась к попытке воскрешения, а это уже было святотатством, вмешательством в божественный промысел. И потом, раз уж боги решили, что дни человека сочтены, то как можно просить их помочь ему? Примечательно, что, согласно легенде, сам Асклепий был наказан Зевсом-громовержцем за то, что дерзал воскрешать умерших. Наказание было истинно олимпийским, полностью соответствовавшим вспыльчивому характеру владыки Олимпа[26]. В порыве гнева Зевс убил Асклепия молнией, а когда успокоился — оживил его. Асклепий усвоил урок и больше воскрешениями не баловался. Согласно одной из версий происхождения Асклепия, которая рассматривает его не как сына Аполлона, воспитанного кентавром Хироном, а как обычного человека, именно после воскрешения Зевс сделал Асклепия богом врачевателей. В другой легенде рассказывается, что дерзость Асклепия заключалась не в воскрешении умерших, как таковом, а в том, что он попытался воскресить знаменитого охотника Ориона, навлекшего на себя гнев богов. Вместо воскрешения Орион был превращен в одноименное созвездие.

Запрет на помощь умирающим был очень выгоден жрецам, потому что позволял им отказываться от лечения тех, в чьем исцелении они не были уверены. Заодно сохранялась незапятнанной репутация Асклепия и прочих богов, якобы откликавшихся на просьбы жрецов о помощи. Получалось, что если уж жрецы-асклепиады оставили человека переночевать в храме, то он может быть уверен в своем исцелении. Гарантия была практически стопроцентной. Светские же врачи помогали всем, кто был в состоянии им заплатить, и далеко не все их пациенты выздоравливали. Вдобавок светские врачи лечили пациентов открыто, не скрывая того, что они делали. Иначе и быть не могло, ведь платили им за сделанную работу. Чудеса всегда выглядят привлекательнее и ценятся дороже, а стопроцентные гарантии невероятно нравятся клиентам, поэтому репутация жрецов-асклепиад была гораздо выше репутации светских врачей. Однако все знаменитые врачи Древней Греции были именно светскими врачами. Жрецы ничем не обогатили медицинскую науку.

К V веку до нашей эры древнегреческая медицина достигла своего расцвета. Практически в каждом греческом городе были не только храмы Асклепия, выполнявшие роль общественных больниц, но и светские больницы, содержащиеся на общественные средства, а также значительное количество частнопрактикующих врачей. Те из них, кто пользовался известностью, принимали пациентов на дому, а врачи поплоше предлагали свои услуги в банях, которые у древних греков были не только местом для помывки, но и подобием поликлиник. В бане можно было получить консультацию врача, сделать массаж или кровопускание, вскрыть нарыв, сменить повязку на ране.

Кстати, о ранах. Ранения и переломы костей в храмах не лечили, этим «презренным» делом занимались светские врачи или же костоправы, занимавшиеся только лечением травм. Процент травматизма у древних греков с их любовью к спорту и склонности к войнам всегда был высоким. Уровень травматологии тоже был высоким. В исторических документах, хотя бы и в той же «Илиаде», содержится много упоминаний о том, что воины после ранения возвращались в строй.

Чем примечателен V век до нашей эры?

Тем, что во второй его половине на острове Кос, который находится в Эгейском море, родился великий врач древности Гиппократ, которого неверно называют «Отцом медицины».

Почему неверно?

Да потому, что отцом можно называть создателя чего-либо. Если уж учреждать почетный титул «Отца медицины», то его нужно присваивать Имхотепу, потому что он был первым знаменитым врачом в той древней системе, из которой выросла современная западная медицина. О каком «отцовстве» Гиппократа можно говорить, если к моменту его рождения медицина в Древней Греции была хорошо развита и полностью удовлетворяла потребность общества в лечебных услугах. Кроме лечебного имелось и развитое профилактическое направление — активно пропагандировался здоровый образ жизни, сочетавший обязательные занятия спортом с умеренностью в еде и питье, да и во всем остальном тоже. И пусть вас не удивляет то обстоятельство, что в древнегреческих текстах сплошь и рядом упоминается вино. Вино было принято разбавлять водой наполовину, а то и больше. В результате получался напиток, содержащий около пяти процентов этилового спирта. Никакого сравнения с джином или виски, не так ли?

Гиппократ не «отец медицины», а великий врач, очень много сделавший для развития этой науки. Так будет правильно.

Биография Гиппократа сильно приукрашена потомками. Достаточно сказать, что его происхождение возводится к самому Асклепию, причем не через Махаона, больше специализировавшегося на лечении ран, а через Подалирия, знатока болезней. Но достоверно известно, что отец и дед Гиппократа были жрецами-асклепиадами. Они передали свои знания Гиппократу, несмотря на то что тот не собирался становиться жрецом. Правила правилами, а для родственника всегда можно сделать исключение. Можно предположить, что юный Гиппократ не собирался идти по стопам отца и деда, потому что свое обучение он продолжил у известного философа-материалиста Демокрита Абдерского. Попутно Гиппократ изучал софистику — искусство красноречия и ведения споров. Не исключено, что он готовил себя к политической стезе, но в конечном итоге победила склонность к медицине. Образование Гиппократ пополнял в путешествиях, которым посвятил бо́льшую часть своей жизни.

Надо сказать, что путешествия в древности были далеко не настолько комфортными и безопасными, как сейчас. Редко кто путешествовал ради собственного удовольствия. Гораздо чаще людей гнала с места на место необходимость. Почему представитель жреческого рода, уважаемого и явно не бедствующего, вдруг начал скитаться по Греции? Получив начальное врачебное образование у отца и деда, можно было дополнить его в каком-то одном месте, а не путешествовать годами.

И почему вдруг потомок жрецов выбрал себе в учителя философа, полностью отрицавшего существование богов? Стоит только задуматься над этим, как приходит на ум мысль о конфликте между отцом-жрецом и сыном-вольнодумцем.

Уж не изгнал ли отец из дома непутевого сына, отказавшегося от жреческой карьеры и пожелавшего учиться у философа-безбожника? Если допустить это, то становится ясен мотив путешествий Гиппократа — его гнал с места на место поиск работы. Такое было в обычае у древнегреческих врачей. Полечив пациентов в одном месте, они переезжали в другое, когда спрос на их услуги падал.

Заслуги Гиппократа перед медициной — это отдельная тема, достойная отдельной книги. Для того чтобы прославиться и вписать свое имя в историю медицины, было достаточно и десятой части его свершений.

Чего стоит одно только введение в европейскую медицинскую практику понятия о пульсе! Дело, начатое Гиппократом, продолжил другой греческий врач по имени Герофил, родившийся спустя полвека после смерти Гиппократа. Герофил доказал, что пульс обусловлен сокращениями сердца, а не является каким-то особенным, индивидуальным свойством артерий. Также он разработал классификацию пульса на основании таких основных его признаков, как сила, частота и ритм. Впоследствии изучение пульса продолжил древнеримский медик Гален, завершивший создание учения о пульсе, принятом в западной медицине. Но началось-то все с Гиппократа!

Кстати говоря, пульс — это далеко не самая главная заслуга Гиппократа. Главными его заслугами были создание этического кодекса врача, получившего воплощение в знаменитой клятве, разработка и совершенствование методов обследования больных, а также отделение материалистического от мистического, то есть стремление объяснять все заболевания природными причинами.

Представление древних греков о здоровье человека было в чем-то сродни индийскому. Оно зависело от баланса четырех жидкостей, четырех телесных соков — крови, флегмы и желчи, черной и желтой. Этим жидкостям соответствовали четыре стихии — воздух, вода, земля и огонь. Учение о четырех стихиях изложено в трудах известного древнегреческого философа Аристотеля, который, подобно Гиппократу, происходил из рода потомственных жрецов-асклепиадов. Задачей врача было восстановление нарушенного баланса телесных соков — увлажнить пересохшее, согреть охладившееся, охладить горячее… По представлениям древних греков причиной многих болезней был избыток крови, поэтому самым распространенным методом лечения стало кровопускание. Гиппократ мог бы совершить поистине революционный прорыв в медицине, если бы стал искать причины болезней не в соотношении телесных соков, а в нарушениях функций тех или иных органов. Но, к сожалению, он такого прорыва не совершил, упустил шанс стать «Отцом физиологии»[27]. Это сделали другие люди в другое время.

Врачам интересны все труды Гиппократа, в том числе и те, научность которых впоследствии была опровергнута, поскольку опровергнутое показывает, как развивалась наука и к чему от чего она шла. Но для историков наибольший интерес представляет текст врачебной клятвы, созданной Гиппократом. Этические нормы, изложенные в ней, помогают составить представление о медицине позднего периода существования древнегреческой цивилизации. Пройдет каких-то триста лет, и греческие города будут завоеваны римлянами… Начнется другая история.

Разумеется, любая клятва в той или иной степени идеалистична, поскольку в ней говорится о том, к чему нужно стремиться, то есть о желаемом. Но желаемое тесно связано с действительным и тоже может дать полезные сведения.

Приносящий клятву обещает почитать того, кто научил его врачебному искусству наравне с родителями, делиться с ним своими средствами и при необходимости всячески помогать ему. Потомков учителя следует считать своими братьями (речь шла только о потомках мужского рода, поскольку женщины в Древней Греции были существенно ущемлены в правах) и обучать их врачебному искусству безвозмездно. Также можно было обучать своих сыновей и учеников, давших обязательство о неразглашении полученных сведений. Отсюда ясно, что даже в светском обществе врачебное ремесло было знанием скрытым, корпоративным, доступным только посвященным, тем, кто поклялся хранить все узнанное в тайне. Ничего похожего на «Рецепты» Сунь Сымяо в Древней Греции появиться не могло. Возможно, этот запрет не столько служил увеличению доходов врачей, сколько предназначался для борьбы с шарлатанством, ведь там, где есть врачи, непременно будут и шарлатаны.

Обещание не делать сечения, то есть операции, у страдающих каменной болезнью, предоставив это людям, которые этим делом занимаются, свидетельствует о том, что в Древней Греции существовала профессия «извлекателя камней» и что это дело не считалось врачебным. В организме человека камни могут содержаться в почках, а также в мочевом и желчном пузырях. В клятве Гиппократа речь определенно идет о камнях мочевого пузыря, поскольку операция по их извлечению является довольно простой. Непонятно, почему древнегреческие врачи не занимались этим делом. Но факт есть факт — не только не занимались, но и давали обещание не делать сечения. То ли извлечение камней считалось делом малодостойным, принижающим авторитет врача, то ли исторически сложилось такое вот разделение сфер и за его соблюдением строго следили извлекатели камней, блюдущие свой корпоративный интерес.

Также врачи клялись не давать никому просимого смертельного средства, не указывать путей для самоубийства и не давать женщинам абортивного пессария, изготовленного из бронзы или камня, приспособления, которое провоцировало выкидыш, будучи введенным во влагалище. Иначе говоря, к эвтаназии и абортам в Древней Греции относились плохо.

Слова «чтобы я ни увидел или ни услышал при лечении или без лечения из того, что не следует разглашать, я разглашать не стану, считая это тайной» нужно понимать гораздо шире, чем требование по соблюдению врачебной тайны. «Чтобы я ни увидел или ни услышал при лечении или без лечения», сказано в клятве. Врачу вообще не подобало сплетничать, и это требование перекликается с нормами, принятыми в Древнем Китае и в Древней Индии. Человек, которому люди должны доверять, по определению не может быть сплетником.

При чтении клятвы, созданной Гиппократом, в воображении возникает симпатичный, располагающий к доверию образ врача. Прошли тысячелетия, а этические нормы не изменились. Разве что удаление камней из мочевого пузыря стало считаться врачебным и только врачебным делом. А в остальном — все то же самое.

Если изучить «под лупой» структуру Национальной службы здравоохранения Великобритании или аналогичную систему любой другой европейской или американской страны, то станет ясно, что корни тянутся в Древнюю Грецию, туда, откуда, собственно, и началась европейская цивилизация. «Все мы знаем, чем мир обязан Греции и греческому народу», сказал в одной из своих речей предыдущий президент США Барак Обама. Да почти всем обязаны, в том числе и той медициной, которую имеем.

РЕЗЮМЕ. СОВРЕМЕННАЯ ЗАПАДНАЯ МЕДИЦИНА — ПРЯМАЯ НАСЛЕДНИЦА ДРЕВНЕГРЕЧЕСКОЙ МЕДИЦИНЫ.

Начнем с того, что на протяжении первых пяти веков существования римского государства, то есть с VIII по III век до нашей эры, врачи были представлены лишь хирургами-костоправами, которые оказывали помощь при травмах и ранениях. С этого ранняя римская медицина начиналась и на этом же она заканчивалась. Лекари, занимающиеся лечением внутренних болезней, были не востребованы, поскольку все болезни традиционно лечились в банях, холодной или горячей водой. Культ бань, называемых здесь термами, римляне переняли у греков, а вот врачей, предлагающих в банях свои услуги, заимствовать сразу же не стали. Что не получалось вылечить водой, лечили дома народными средствами. Вот отрывок из трактата о сельском хозяйстве, написанном в III веке до нашей эры древнеримским политиком Марком Порцием Катоном (Старшим). Катон был известным борцом с роскошью, каковой помимо всего прочего считал и греческих врачей. По его мнению, лечиться следовало тем, что дает земля. И в первую очередь — капуста. «Капуста есть первая из всех овощей, — писал Катон. — Натерев ее, прикладывай к любым ранам и нарывам. Капуста очистит и излечит все язвы… И если у тебя почернела желчь, если вздулась селезенка, если болит сердце, или печень, или легкие, или диафрагма, то все это она вылечит… Кроме того, собери мочу человека, который постоянно ест капусту, нагрей ее и искупай в ней больного. Таким лечением ты его быстро исцелишь, это проверено на деле. И если ты вымоешь этой мочой маленьких мальчиков, то они никогда не будут расти слабыми. Тем, у кого глаза плохо видят, надо смазывать глаза этой мочой, и зрение улучшится…» Это всего лишь малая часть того, что писал Катон о полезном действии капусты, но для понимания, каким было домашнее лечение в Древнем Риме, этого вполне достаточно.

Отдельные оригиналы из числа богачей, не боявшиеся упреков в чрезмерной роскоши, приглашали к себе лекарей из греческих земель, но эти единичные случаи не делали погоды. Лишь с III века до нашей эры в Древнем Риме появилась медицина, храмовая и светская. Первые храмы Эскулапа (так римляне изменили имя Асклепий) строились для того, чтобы обуздать очередную эпидемию чумы. Они были полной копией греческих асклепионов. Светская медицина поначалу тоже была греческой, поскольку своих врачей брать было неоткуда. Если раньше врачей приглашали в частном порядке, то в III веке до нашей эры этим занялось государство. В хрониках сохранилось упоминание о греческом враче по имени Архагат, первом из тех, кто был приглашен римскими властями. По приезде Архагат сразу же получил римское гражданство, что было невиданной льготой для чужеземца, а в придачу к гражданству — большой дом, в котором ему предстояло жить и работать. Поначалу к Архагату относились хорошо, но проводимые им хирургические операции составили ему репутацию «живодера». Римское общество оказалось не подготовленным к таким новшествам, как хирургические операции. Понадобилось определенное время для того, чтобы оценить пользу хирургии и научиться отличать ее от живодерства.

Главным достоинством древних римлян была способность совершенствовать все хорошее и полезное, что попадало к ним в руки. Убедившись в том, что медицина — штука очень полезная, римляне активно принялись за ее создание. Прежде всего требовалось сделать профессию врача привлекательной. Этого достигли при помощи экономических стимулов — врачи освобождались от ряда налогов и повинностей. Трудно поверить, но уже в первой половине III века до нашей эры в Древнем Риме можно было обучиться врачебной профессии бесплатно в специальных медицинских школах! Обучение проводили архиатры — врачи, состоявшие на государственной службе. Помимо преподавания архиатры занимались лечением, а также помогали правительственным чиновникам-эдилам контролировать соблюдение санитарных норм. Помимо государственных медицинских школ имелись и частные, но в них, как вы понимаете, обучение было платным. В городах и провинциях появились врачебные коллегии, род цеховых врачебных союзов, а в армии — своя медицинская служба.

Знаете ли вы, кого называли «депутатом» в римской армии? Санитаров, которые занимались сбором раненых после сражений. Депутаты объезжали поле битвы на конях, а не бегали по нему с носилками. Они были не просто сборщиками, но и сортировщиками — определяли перспективы раненых и забирали только тех, у кого были шансы на выживание после оказания медицинской помощи. Тем же, у кого шансов не было, депутаты давали питье с ядом, чтобы несчастные умерли сразу, не испытывая лишних страданий.

Оснащение армии хирургами было очень хорошим. На двести пятьдесят сухопутных воинов приходился один штатный врач. На флоте врачи распределялись по одному на корабль, причем здесь им полагалось двойное жалованье.

В военных лагерях были госпитали для лечения тяжелораненых, в которых оказывалась медицинская помощь более высокого уровня — делались операции, накладывались фиксирующие повязки с использованием алебастра и т. п. Для сравнения — медицинская помощь в британской армии достигла подобного уровня лишь в конце XVII века!

В пантеоне богов тоже произошли изменения. Богиня здоровья Салута, опекавшая римлян до появления Эскулапа, была отодвинута на задний план. Упоминание о ней сохранилось лишь в приветственном слове «салют». Иначе и быть не могло, ведь всегда побеждает сильнейший, а у Эскулапа была мощная поддержка в виде храмовых больниц. От служителей Салуты римлянам, по сути дела, не было никакой пользы, они только молились богине и совершали жертвоприношения. А жрецы Эскулапа лечили, оказывали не только психологическую, но и практическую помощь.

Среди приглашенных греческих врачей был человек, который совершил настоящую революцию в медицине, а если точнее, то начал ее совершать, но до конца не довел. Звали его Асклепиадом, родился он во II веке до нашей эры, а умер в первой половине следующего века. Как и многие древние врачи, Асклепиад сочетал изучение медицины с изучением философии и был сторонником атомистской теории, согласно которой все сущее состояло из мельчайших частиц — атомов. Этой теорией Асклепиад пытался объяснить возникновение болезней, но не сумел разработать на этой основе полноценного учения. Но сама мысль о том, что причиной заболеваний являются негармоничные движения частиц, из которых состоит человеческое тело, была революционной, потому что она уводила от традиционного представления о возникновении болезней вследствие нарушения баланса между телесными соками.

Другое новшество, предложенное Асклепиадом, было не менее смелым. В то время когда психически больные люди рассматривались как одержимые злыми духами и обращение с ними было очень суровым, если не сказать — жестоким, Асклепиад считал, что психические болезни представляют собой болезни, а не одержимость, и использовал для их лечения гуманные способы — ванны, массажи, диеты, а не голод и бичевание кнутом.

Из-за столь передовых взглядов и оригинальных методов лечения заболеваний многие коллеги считали Асклепиада шарлатаном, не имеющем понятия о «настоящей» медицине. Надо сказать, что лечил Асклепиад необычно. Так, например, паралич он рассматривал как застой частиц, приведший к неподвижности конечностей. Для того чтобы снова привести частицы в движение, парализованных больных клали на ковры и раскачивали. Очень необычно даже для нашего времени, в котором как только не пытаются лечить.

А теперь давайте обратимся к документам. Начнем с «доврачебной» эпохи, с так называемых «Законов двенадцати таблиц» — римского кодекса, составленного в середине V века до нашей эры. «Законы двенадцати таблиц» дошли до нас лишь частично, но историкам удалось восстановить их содержание по упоминаниям в других исторических документах, благо упоминались они часто.

В V веке до нашей эры в Риме не было медицины, а вот санитария была, причем санитарные требования вошли в первый римский законодательный сборник. «Законы двенадцати таблиц» запрещали хоронить или сжигать покойников в черте города, а также устраивать погребальные костры или могилы близко к строениям без разрешения их владельцев. Нельзя было хранить останки, их следовало предавать земле или огню как можно скорее. Исключение делалось лишь для тех, кто умер вдали от дома, например — на поле битвы. Также были установлены ограничения на приобретение земельных участков, на которых осуществлялось захоронение или сожжение трупов.

Для стока нечистот в Риме уже VI веке до нашей эры начали сооружать особые каналы, называемые «клоаками». Остатки этой первобытной канализации сохранились до сих пор. Из тех рек, в которые открывались клоаки, запрещалось брать воду для питья. Разумеется, древние римляне не имели никакого представления о микробах. В основе запрета на использование воды лежали соображения ритуального характера — нечистоты оскверняли воду.

Самым интересным и содержательным медицинским документом римской эпохи является восьмитомный трактат «О медицине», написанный в начале I века нашей эры ученым-энциклопедистом Авлом Корнелием Цельсом. Этот трактат был частью огромной энциклопедии под названием «Искусства», который задумывался Цельсом как описание философии, риторики, юриспруденции, медицины, военного дела и сельского хозяйства. К радости историков медицины, медицинский раздел цельсовской энциклопедии дошел до нас, а вот все остальное — нет.

Повторим, что трактат «О медицине» — это энциклопедия. Цельс изучил и обобщил все мало-мальски ценное, что к тому времени было написано на медицинскую тему, и добавил свои комментарии. Начинает он с обзора истории медицины и трех основных направлений, существовавших в ней.

Эмпирики считали основой любого познания свой опыт, свои наблюдения, а там, где опыта недоставало, подменяли его вымыслами. Рационалисты-методики, такие как Асклепиад, искали во всем материальные причины, не принимая в расчет домыслы с догадками. Догматики, бывшие последователями Гиппократа, опирались прежде всего на философию, пытаясь объяснять все происходящее в организме с философских позиций.

«Медицина — это искусство, основанное на предположениях и догадках, — тонко иронизирует Цельс. — Метод предположений у нее таков, что при преобладающих правильных ответах иногда случаются ошибки». Но тут же добавляет: «Если медицина и ошибается в одном случае из тысячи, это не имеет значения, потому что она помогает огромному множеству людей». Это очень важная фраза. Она показывает, что древние римляне доверяли своим врачам, несмотря на периодически случавшиеся ошибки. Следовательно, уровень развития медицины был достаточно высоким и отвечал потребностям общества. К сожалению, в древности не проводили статистических опросов населения, и потому нам приходиться делать выводы на основе косвенных данных. Хорошо, что хотя бы эти данные у нас есть.

Первая книга начинается с того, как нужно вести себя для того, чтобы не болеть. По тому, что пишет Цельс, видно, насколько хорошо было развито профилактическое направление в древнеримской медицине. Особого внимания заслуживает фраза: «Но насколько необходимыми и полезными являются физические упражнения и соответствующая пища, настолько же неприемлемы нормы, установленные для атлетов». Атлетами в Древнем Риме называли профессиональных спортсменов. Разделение физических упражнений на оздоравливающе и «профессиональные», которые далеко не всегда идут на пользу здоровью, существовало уже в Древнем Риме. В профилактике использовался дифференциальный подход, подчеркивающий высокую степень ее развития. Третья глава первого тома называется «Замечания в связи с особенностями телосложения, возраста и времени года».

От того, как нужно вести себя здоровым людям, Цельс переходит к образу жизни людей, страдающих теми или иными заболеваниями. Даваемые им рекомендации весьма научны. После небольшой редакторской правки первый том цельсовского трактата можно было бы издать в наше время. И он, скорее всего, имел бы успех.

Во втором томе рассматриваются общие, то есть основные, признаки болезней, общие способы их лечения и содержатся рекомендации по питанию при различных заболеваниях. Третий и четвертый тома посвящены специализированному лечению болезней, причем рассматриваются и сравниваются различные способы лечения. К болезням Цельс возвращается и в шестом томе с оговоркой: «Я говорил о тех болезнях, которые распространяются по всему телу, теперь же я перехожу к тем болезням, которые появляются только на отдельных частях тела, начиная с головы». В общей сложности в третьем, четвертом и шестом томах трактата содержится семьдесят восемь глав, и каждая глава посвящена отдельной теме.

Пятый том посвящен лекарственным препаратам и формам, в которых они применяются. Много внимания Цельс уделяет компрессам и пластырям, которые пользовались в Древнем Риме огромной популярностью. Можете назвать причину такой популярности? Для правильного ответа на вопрос нужно подумать о том, какого способа введения лекарственных препаратов в организм не было в древности.

Компрессы и пластыри, накладываемые на кожу, заменяли инъекции! Люди давно заметили, что далеко не все лекарственные средства оказывают действие при приеме внутрь. Причина в том, что пищеварительные ферменты, а также соляная кислота, вырабатываемая клетками внутренней оболочки желудка для переваривания белков, разрушают лекарства до того, как они успевают всосаться в кровь. Когда же лекарство всасывается через кожу (а кожа обладает хорошей всасывающей способностью), никакого разрушения не происходит.

Некое подобие шприца изобрел Гиппократ. Он вставлял тростниковую трубочку в мочевой пузырь свиньи и при помощи этого устройства вводил через надрез на вене лекарственные препараты в кровеносное русло. Но широкого распространения этот метод не получил. Древним врачам он казался слишком сложным, а пациентов попросту пугал. Одно дело — выпустить немного крови через надрезанную вену и совсем другое — вводить себе в кровь что-то постороннее. Кровь была сакрализирована, она считалась носителем жизненной силы. Кровь животных пили как укрепляющее лекарство, и на крови приносили самые веские клятвы, кровь использовалась в магических ритуалах… Введение каких-то травяных настоев в кровь на этом фоне выглядело кощунством. Вдобавок не все пациенты хорошо переносили подобные «инъекции». Свиной пузырь с трубочкой остался одной из «причуд» Гиппократа, о которой человечество вспомнило лишь в середине XIX века, после того как британец Александр Вуд[28] изобрел тот шприц, которым мы пользуемся и поныне.

Большинство пластырей в Древнем Риме были весьма сложными по своему составу. Вот пример из цельсовского трактата: «Наилучшим средством для вытягивания гноя служит пластырь, который… содержит мирру, шафран, ирис, прополис, смолу винной пальмы, зерна граната, волокнистые и круглые квасцы, трюфели, медную руду, сваренный сапожный зеленый купорос, панацею, нашатырь, омелу, медную окалину, смолу терпентинного дерева, воск и бычье или козье сало…» Непонятно, какое растение Цельс называл «панацеей», лекарством от всех болезней. А вот наличие трюфелей в составе пластыря не удивляет. Трюфели в Древнем Риме не только считались деликатесом (правда, более доступным, нежели в наше время), но и наделялись различными лечебными свойствами, начиная с усиления потенции и заканчивая противовоспалительным действием. Трюфели неоднократно упоминаются в трактате, в том числе и в составе препаратов, предназначенных для лечения глаз: «Лекарство, которое называется цезарианским, содержит зеленый сапожный купорос, трюфели, белый перец, маковые слезки, камедь, мытую кадмию, сурьму. Хорошо известно, что эта мазь годится при всяких глазных заболеваниях, за исключением тех, которые излечиваются слабыми лекарствами»[29].

Седьмой том, посвященный хирургии, интересен не меньше, чем «Сушрута-самхита». Цельс описывает, пусть и в общих чертах, без подробной детализации, множество операций, начиная с рассечения нарывов и заканчивая пластическими операциями на лице. Приводятся и требования, которые предъявлялись к хирургам в Древнем Риме: «Хирург должен быть молодым человеком или же не далеко ушедшим от молодого возраста. Он должен иметь сильную, крепкую, руку, которая не знает дрожи. Левая рука его должна быть такой же умелой, что и правая. Он должен обладать острым и проницательным зрением, а также бестрепетной и сострадательной душой, сострадательной настолько, чтобы он желал излечить того, за чье лечение он взялся, и, чтобы он, будучи встревожен криками больного, не спешил бы сильнее, чем того требуют интересы дела, но и не оперировал бы дольше необходимого. Пусть он делает свое дело так, как будто не слышит криков больного».

Набор операций, которые выполнялись в Древнем Риме в самом начале нашей эры, соответствует тому, что делался в Европе и Америке в… начале ХХ века.

Последний, восьмой том трактата посвящен костям и суставам, переломам и вывихам. После рассмотрения общих вопросов Цельс переходит к частным, начиная с переломов свода черепа: «В том случае, когда пробит череп, нужно немедленно выяснить, была ли у этого человека рвота с желчью, лишился ли он зрения, утратил ли он способность говорить, наблюдалось ли у него кровотечение из носа или ушей, не терял ли он сознания». То же самое можно встретить в любом современном медицинском руководстве. Скреплять кости между собой при помощи скоб или винтов врачи древности не умели, у них не было ни методик, ни материалов, из которых можно было изготовить такие скобы или винты. Лечение переломов сводилось к совмещению костных отломков и их фиксации при помощи повязок и шин. При переломах костей свода черепа могли применяться специальные пластыри, которые накладывались на трещину. Пластырь покрывался куском полотна, а сверху накладывалась смоченная в уксусе овечья шерсть, причем только что состриженная. Уточнение по поводу «свежести» шерсти позволяет понять, что она использовалась не только для защиты места перелома, но и для скорейшего заживления (вспомните, что было сказано выше о магических свойствах волос).

Дополнением к трактату «О медицине» служит трактат «О лекарственных веществах», написанный современником Цельса военным врачом Педанием Диоскуридом.

Диоскурид описал в своем труде более восьмисот видов растений, которые не просто были известны римлянам, а использовались в медицинской практике. Надо сказать, что вплоть до XVIII века трактат Диоскурида считался в Европе наиболее полным и самым достоверным справочником по лекарственным растениям, за неимением ничего лучшего.

Также в этом трактате рассматриваются лекарственные средства животного и неорганического происхождения. Всего в фармакологическом справочнике Диоскурида описано более тысячи лекарств. По современным представлениям это не так уж и много, но надо учитывать два обстоятельства. Во-первых, речь идет о справочнике двухтысячелетней давности, а во-вторых, в нем одно и то же лекарство не повторяется под двумя дюжинами разных коммерческих названий.

Апогеем развития древнеримской медицины и вообще всей древней европейской медицины в целом стал трактат «О назначении частей человеческого тела», написанный выдающимся врачом и, как полагается, философом Галеном. Впоследствии, уже в эпоху Возрождения, Галена назвали Клавдием, превратно истолковав буквы «Cl», стоявшие перед его именем. На самом же деле эти буквы являются сокращением от «Clarissimus» — «Достославный муж». Так назывался высший сенаторский титул в Древнем Риме, который носил Гален, грек, ставший самым знаменитым врачом за всю историю древнеримской цивилизации. Впрочем, нет, не самым знаменитым врачом за всю историю, а самым известным в наше время. Между этими двумя понятиями есть существенная разница.

Почему трактат Галена стал апогеем, высшей точкой развития древней европейской медицины? Если добавить, что Гален писал свой труд на основании изучения трупов животных — обезьян, свиней, собак, — потому что препарировать тела умерших людей в его время не разрешалось, то слово «апогей» будет выглядеть издевкой… Но на самом деле это действительно высшая точка. Да, в трактате Галена было много неточностей, потому что мы существенно отличаемся даже от наших ближайших родственников — обезьян, но эти неточности не помешали ему оставаться главным источником знаний по анатомии человека вплоть до середины XVI века. Разумеется, сыграл свою роль многовековой застой в развитии естественных наук, который наблюдался в Европе в Темные и Средние века, но согласитесь, что научный трактат, остающийся востребованным в течение полутора тысяч лет, должен обладать какими-то вескими достоинствами. За неимением ничего лучшего выбирается лучшее из того, что есть.

Достоинств у трактата Галена было много.

Вот слегка адаптированный отрывок, отражающий главное из них: «Думать, что мозг был создан для охлаждения сердца, совершенно бессмысленно. В том случае если бы это было верно, природа не стала бы помещать его так далеко от сердца, а сделала бы из него оболочку для сердца или, по крайней мере, поместила бы его в грудной клетке и не стала бы прикреплять к головному мозгу начала всех органов чувств…[30] Но она не разъединила бы эти два органа двумя столь толстыми и прочными покрышками, как череп и грудная клетка, и, конечно, не поместила бы шеи между этими двумя органами… Кроме того, зачем надо приготовлять в головном мозгу охлаждение для сердца при наличии постоянного и непрерывного дыхания, которое может охлаждать сердце двояко — при вдохе и выдохе?»

Доводы Галена могут показаться наивными современному человеку, знающему о предназначении головного мозга. Что тут рассуждать, когда и так все ясно? Зачем молотить воздух?[31] Но до Галена, практически на всем протяжении развития европейской медицины, берущем начало в Древнем Египте, считалось, что головной мозг — это железа, предназначенная для охлаждения крови, текущей к сердцу или, в другом варианте — к желудку. Ученые древности не могли понять назначения этого органа, вот и придумали такое, которое казалось им наиболее логичным, а управление организмом и высшую нервную деятельность — мысли и чувства, приписали сердцу. Придумали — поверили — продолжали верить в течение столетий. Так считал потомственный асклепиад Гиппократ, так считал потомственный асклепиад Аристотель, так считал энциклопедист Цельс… И только пытливый Гален посмотрел на мозг с другой стороны, отринув традиционные шоры. Посмотрел — и совершил очередную революцию в медицине!

Гален не только предположил, что головной и спинной мозг управляют всем организмом. Он доказал это опытами на животных — перерезал спинной мозг поперек на различных уровнях, а также разрезал его вдоль и наблюдал за последствиями своих действий. Поперечный разрез приводил к потере чувствительности и параличу на участках тела, расположенных ниже места разреза. Продольный же разрез спинного мозга, даже если он делался по всей его длине, ни двигательных, ни чувствительных расстройств не вызывал. Перерезка спинного мозга в месте его перехода в головной мозг приводила к немедленной смерти животного.

Опыты довольно простые и очень наглядные, но никому до Галена не пришло в голову их произвести. Ученые люди как заведенные твердили, что мозг — это охлаждающая железа, а как сказал Аристотель, «часто повторяемое действие становится природным свойством».

Неврология, как наука, началась с Галена, который открыл истинное назначение мозга и нервов («без нервов нет ни одной части тела, ни одного движения, названного произвольным, и ни единого чувства»). Галена можно с полным на то правом называть «Отцом неврологии». И если уж началась раздача титулов, то и «Дедушкой анатомии». «Дедушкой», а не «отцом», потому что при всех своих передовых взглядах Гален во многом придерживался традиционных представлений и допустил в своем трактате о назначении частей человеческого тела множество неточностей. Отчасти это было вызвано различиями в строении между человеком и животными, трупы которых изучал Гален, а отчасти и тем, что он порой не понимал того, что видел и не представлял, что именно ему нужно найти. Так, например, Гален создал первую в истории медицины теорию кровообращения, доказав, что по сосудам течет кровь, перекачиваемая сердцем, а не какая-нибудь «пневма» или другая субстанция. Но при этом Гален не объединил артерии и вены в единую систему. «Подобно тому, как артерия, вышедшая из левого желудочка сердца, служит как бы стволом для всех артерий живого существа, — писал он, — так как все артерии берут свое начало от нее. А все вены, рассеянные по телу живого существа, берут начало из полой вены, как от единого ствола». Артериальную и венозную кровь Гален считал разными жидкостями. По его представлениям, артериальная кровь разносила по организму «движение, тепло и жизнь», а венозная занималась тем, что на самом деле делает кровь — питала органы. Гален не смог установить наличие в организме двух кругов кровообращения — большого, по которому насыщенная кислородом артериальная кровь разносится по организму, и малого, по которому содержащая углекислый газ венозная кровь течет от сердца к легким. А если бы установил все верно, то мог бы стать и «Отцом кардиологии». Но, несмотря на все недочеты, Гален существенно приблизил учение о строении и функциях человеческого тела к реальности. Он создал научную концепцию, содержащую ряд ошибок, взамен ошибочной, в целом — ненаучной концепции. Благодаря Галену медицина Древнего Рима может считаться самой правильной, самой научной медициной древности.

Если бы в Римской империи у Галена нашлись достойные последователи, которые смогли бы продолжить и развить то, что он сделал, то в медицине Древнего мира произошел бы невероятный прогресс, сопоставимый с научно-техническим прогрессом ХХ века. Но, к сожалению, этого не произошло, да и вообще после Галена ничего существенного в древнеримской медицине не происходило. А в середине V века Рим был разорен вандалами…

Память о Галене сохранилась в фармакологии, где настойки и экстракты называются галеновыми препаратами. Мы, сами того не сознавая, ежедневно отдаем должное памяти этого великого ученого, когда готовим чай или кофе, ведь обычный заваренный чай или сваренный по-турецки кофе представляют собой настои, а их растворимые гранулы — экстракты.

На этом мы заканчиваем знакомство с медициной Древнего мира. Правда, в следующей главе, посвященной тибетской медицине, о ней будет немного сказано, потому что нельзя изучать растение в отрыве от его корней, но в целом на этом с древностью можно распрощаться. Мы вступили в нашу эру и впереди нас ждут рассказы о еще более интересных событиях и еще более невероятных приключениях. Да и о приключениях тоже, ведь без них история обойтись не может.

РЕЗЮМЕ. МЕДИЦИНА ДРЕВНЕГО РИМА — ЭТО САМАЯ НАУЧНАЯ МЕДИЦИНА ДРЕВНОСТИ.

Вы заинтригованы? Если — да, то это хорошо. Вы будете читать эту главу с неослабевающим интересом. Если же нет, то тоже ничего страшного, ведь вы читаете не приключенческий роман, а книгу по истории медицины, в которой интрига не так уж и важна, важен интерес к теме. Особенно к такой уникальной теме, как тибетская медицина.

История Тибета, уходящая корнями в незапамятные времена, «проявляется» с VII века нашей эры. Именно к этому периоду относятся первые из дошедших до нас тибетских исторических документов. Раньше они просто не могли появиться, потому что до VII века у тибетцев не было письменности. Однако же монарх, или по-тибетски «цэнпо», Сонгцэн Гампо, правивший в первой половине VII века, был уже тридцать третьим по счету в своей династии. Тридцать третьим! И не факт еще, что эта династия была первой из правивших.

Но о том, как жили тибетцы в глубокой древности и чем они лечили болезни, сведений нет. Можно только строить предположения, но на предположениях далеко не уедешь. Опять же, при отсутствии письменности, когда знания передаются в устной форме, от учителя к ученикам, нельзя говорить о какой-то общей, всетибетской, системе знаний, потому что множество отдельных ручейков не имеют возможности слиться в полноводную реку. Разумеется, у тибетцев были какие-то представления о лечении, возможно, что они перенимали понемногу, отрывочно, медицинские знания у своих соседей — индусов и китайцев, поскольку, несмотря на свое горное расположение, Тибет никогда не находился в изоляции. Но каких-либо артефактов, оттолкнувшись от которых можно делать выводы, у нас нет. Есть только предания, но в этих преданиях правды обычно столько же, сколько и в сказке о Джеке Хэннефорде[33].

Ясно одно — в VII веке потребность в медицинских знаниях была большой. Сразу же после того, как появилась письменность, на тибетский язык были переведены основные китайские и индийские медицинские трактаты.

Вы уже знаете, что китайская традиционная медицина довольно сильно отличается от индийской. Совместить их на первый взгляд просто невозможно, потому что у двух этих систем совершенно разные «фундаменты». Индийская медицина трактует болезнь, как следствие нарушения баланса трех субстанций — вата, питта и капха, основу которых составляют воздух, огонь и вода. В представлении китайцев гармонию всего сущего образуют два начала — холодное Инь и горячее Ян. Разве получится вместить три субстанции в рамки двух начал? Такие задачи кажутся выполнимыми только в воображении. Химеру[34] несложно представить или нарисовать, но невозможно получить ее в реальности, скрестив льва, козу и кобру.

Задача невыполнима? А что если немного ее усложнить? Согласно представлениям тибетцев, у каждого человека есть так называемые «вместерожденные», или «лха», — духи, или, если хотите, те божества, которые сопровождают человека на протяжении всей его жизни. Количество «вместерожденных» в разные периоды и по разным представлениям сильно варьировалось, но, согласно наиболее распространенному мнению, их пять. Обитают «вместерожденные» в жизненно важных центрах тела. Шанг-лха обитает под мышкой слева, Пхо-лха — под мышкой справа, Юл-лха — на голове в области макушки, Срог-лха — в сердце, а Дра-лха — в области правого плеча. От «вместерожденных» зависит не только состояние здоровья человека, но и его подверженность воздействию факторов окружающей среды, потому что пять духов управляют пятью элементами или пятью стихиями — воздухом, эфиром, водой, огнем и землей. Если в отношениях человека и его невидимых спутников возникают осложнения, вызванные каким-то неблаговидным поступком или чем-то еще, то человек заболевает.

Но не одни лишь «вместерожденные» могут вызывать болезнь. В тело человека так и норовят проникнуть различные злые духи, способные поражать как весь организм, так и отдельные его органы.

Вам ничего это не напоминает? Не возникают ли какие-то ассоциации с западной медициной?

«Вместерожденные» — это причины, вызывающие внутренние болезни в нашем западном понимании, а злые духи — инфекционные и повреждающие агенты, попадающие в организм извне. Сходство отдаленное, но оно все же прослеживается. Правда, по представлениям тибетцев, инфекционные болезни могут объясняться нарушением внутренней гармонии, а внутренние болезни могут вызываться духами-пришельцами.

Три субстанции, два начала, пятерка «вместерожденных» и злые духи-пришельцы… Попробуйте объединить все это в единую систему, и вы получите тибетскую медицину, в которой первопричинами болезней являются сверхъестественные силы, болезни проявляются нарушением баланса между тремя внутренними субстанциями, а для лечения используются «холодные» и «горячие» лекарства.

Врачевание в Тибете традиционно считается монашеским занятием, но кроме буддийских монахов им могут заниматься и обычные люди. В прежние времена монахи находились в привилегированном положении, поскольку знания были преимущественно сосредоточены в монастырях и распространялись среди своих — в кругу монахов. Сейчас к знаниям может получить доступ любой желающий, но тем не менее статус врача-монаха и в современном Тибете традиционно выше статуса светского врача.

Обратите внимание на одно весьма существенное обстоятельство, отличающее тибетскую медицину от медицины Вавилона и Ассирии. И там, и здесь считалось, что болезни вызываются духами. Но если в Вавилоне лечение тоже было основано на мистике, то у тибетских врачей оно носит сугубо практический характер. Ритуал, как таковой, заканчивается после определения первопричины, вызвавшей болезнь. Дальше следуют практические действия.

Тибетская диагностика начинается с гадания, для которого использовались различные предметы, например панцирь черепахи. Гадание по нижнему (брюшному) щиту черепашьего панциря пришло в Тибет из Китая, где оно в древности было весьма популярно, но в начале нашей эры постепенно вышло из обихода. В «Исторических записках» китайского историографа Сыма Цяня, где описывается история Китая от мифических времен до начала нашей эры, приводится ритуал такого гадания. Панцири использовались всего один раз, то есть для каждого гадания нужно было убить одно животное. Можно только радоваться тому, что этот способ гадания утратил былую популярность. Перед гаданием панцирь подвергался ритуальной очистке, причем делать это следовало в день новолуния. Нужно было облить панцирь чистой водой, затем очистить при помощи сырого птичьего яйца, затем нагреть на огне, протереть зерном и снова очистить яйцом. Готовый панцирь прижигали, при этом на его поверхности образовывался рисунок из трещин, по которому и проводилось гадание. Прижигание сопровождалось довольно длинным заклинанием: «О Наставник Черепаха, о Наставник Черепаха! То, что выявил огонь на твоем панцире, хранится у тебя в сердце, то, о чем тебя спросят, ты знаешь заранее. Наверху ты достигаешь небес, внизу опускаешься в бездну и нет равных тебе среди духов. Ныне благоприятный для гадания день…» Затем называлось имя человека, ради которого проводилось гадание, и говорилось о том, что если гадание сбудется, то он возрадуется, а если не сбудется — будет огорчен.

В Тибете был создан и свой, местный ритуал гадания по черепашьему панцирю, сильно отличавшийся от традиционного китайского. По сути дела — это совершенно другой ритуал, в котором используется не нижняя, а верхняя часть панциря, причем используется многократно. В перевернутый панцирь, словно в чашу, наливали небольшое количество воды и делали выводы по тому, как она распределялась по разным участкам панциря. Гадание могло дополняться составлением гороскопа.

Тибетский врач не только устанавливал конкретных виновников произошедшего, но и выяснял, как с ними следует поступать. Если причиной болезни стал конфликт человека с его «вместерожденными», нужно было достичь примирения, восстановить внутреннюю гармонию. Злого духа-пришельца можно было изгнать с помощью одних лекарств или умилостивить при помощи других, а то и вовсе уничтожить — отравить. На этом мистическая часть процесса завершалась. Определившись с тактикой, врач приступал к лечению.

Для изгнания духов-пришельцев в первую очередь применялись средства рвотные или слабительные, выбор конкретного лекарства зависел от того, где именно находился дух. Некоторые духи устраивались в организме настолько прочно, что их приходилось ослаблять при помощи ядов. Яды в тибетской фармакологии занимают если не ведущее, то во всяком случае одно из первых мест. Тибетские врачи виртуозно умеют рассчитывать дозировки ядов в зависимости от возраста пациента, его пола, телосложения и прочих индивидуальных особенностей. Нужно же ослабить или уничтожить злого духа, но не нанести вреда больному человеку.

Разгневанных «вместерожденных», а также особо сильных духов-пришельцев приходилось успокаивать при помощи «успокаивающих» средств. Речь идет не о препаратах седативного действия, а о тех, которые уменьшали проявления болезни, приводили к исчезновению симптомов. «Успокаивающие» лекарства делились на «согревающие» и «охлаждающие» — след, оставленный китайской медициной.

Для восстановления нарушенного баланса трех субстанций использовались средства, восполняющие недостающее и уменьшающие излишнее. Эта задача была сложной, и для ее решения чаще всего требовались сложные по составу лекарства.

Уникальной особенностью тибетской фармакологии стало представление о лечении, как о прямом сражении с болезнью. Сложное лекарство рассматривалось как воинство, во главе которого стоял правитель или полководец — ведущий препарат, которому помогали справиться с болезнью «советники», «офицеры» и простые «воины». Для того чтобы лекарство дошло до того органа, которому оно предназначалось, мог потребоваться знающий дорогу «проводник», или «герольд», который расчищал путь.

Одно и то же лекарственное вещество может выступать в различных ипостасях. «Одиноким путником» или «одиноким воином» его называют, когда дают больному в чистом виде, без каких-либо примесей. Если же к веществу добавляется сахар, который, по тибетским представлениям, обладает способностью ускорять продвижение лекарств по организму, и какие-то дополнительные средства, усиливающие действие основного, то такое лекарство сравнивается с вооруженным (добавками) богатырем, который сидел на коне (конем считался сахар). Чем больше добавок, тем выше становится статус основного препарата. Как говорится, королем делает свита. Наиболее сложные по составу лекарства сравнивались с владыкой, стоявшим во главе огромного войска.

Учитывался и характер ведущего лекарственного вещества. Лекарства, изгоняющие или поражающие злых духов, считаются «воинами», «полководцами» или «владыками». А лекарства успокаивающие — «путниками», «советниками» или «владычицами», которых сопровождает не агрессивное войско, а свита, состоящая из увещевающих советников.

Последняя группа лекарственных средств представлена «укрепляющими» препаратами, при помощи которых восстанавливали силы исцеленного человека. К подобным лекарствам также относятся и высококалорийные пищевые продукты, такие, например, как крепкий и жирный мясной бульон или же молоко с добавлением сахара.

Хирургическое направление в тибетской медицине развито хуже терапевтического. Отношение к хирургии здесь ближе к китайскому, а не к индийскому, несмотря на то что один из составителей первого тибетского медицинского трактата, персидский врач по имени Галенос, был весьма сведущ в хирургии. Дело было в первой половине VII века, вскоре после появления тибетской письменности. Помогали Галеносу индус Бхаратраджа и китаец Хань Ваньхан. Каждый из врачей перевел на тибетский язык один трактат из своей национальной медицины, который считал наиболее важным. Эти три перевода составили трактат под названием «Оружие бесстрашия», легший в основу Старой, добуддийской медицинской школы.

В VIII веке на тибетский язык перевели «Аюрведу», на основе которой сформировалась Новая медицинская школа. С позиций нашего времени эти школы выглядят одинаково древними, но в Тибете их продолжают называть «старой» и «новой». Повышенный интерес к индийской медицинской литературе был вызван утверждением буддизма в качестве государственной религии — «Аюрведа» являлась основой буддийского медицинского канона.

В тибетской медицине возник «перекос». Если в старой школе существовал баланс между индийской и китайской концепциями, которые дополнялись знаниями, полученными с Запада, из персидских источников, то новая школа стала аюрведической, преимущественно индийской, с весьма небольшим вкраплением китайского. Такое нарушение равновесия не устраивало многих тибетских врачей, которые быстро разделились на две партии — индийскую и индо-китайскую. Эти партии активно враждовали между собой. До потасовок дело, к счастью, не доходило, врачи ограничивались дискуссиями, но этот раздор тормозил развитие тибетской медицины и подрывал авторитет врачей в глазах общества. Создавшуюся ситуацию можно сравнить с войной Алой и Белой розы[35]: распри затянулись надолго и в результате обе стороны оказались в тупике, из которого не было выхода.

Выход из тупика нашелся только в XII веке, когда знаменитый врач Ютогба Ендон-Гонбо взялся за создание единой медицинской системы знаний, в которую вошло бы все ценное из Старой и Новой школ, а также и то, что осталось за их рамками. В результате этого титанического труда была создана уникальная национальная медицинская концепция, основы которой излагаются в трактате с вычурным названием: «Сердце амриты — восьмичленная тантра тайных устных наставлений». «Амритой» индусы называют аналог греческой амброзии — дарующий бессмертие напиток богов, а одно из значений слова «тантра» — учение, свод правил. Так что название можно перевести как «Учение о бессмертии, состоящее из восьми частей». Но четырехтомный трактат Ютогбы более известен под своим кратким названием «Чжуд-ши» — «Четыре тантры».

Добрый Ютогба написал свой труд в стихотворной форме для того, чтобы легче было заучивать его наизусть. Впрочем, формально автором «Чжуд-ши» считается не Ютогба, а сам Будда, от лица которого излагаются знания. Согласно преданию, «Чжуд-ши» был поведан Буддой четырем группам людей — сторонникам буддийского учения и тем, кто к ним не относился, а также ученым мудрецам и божествам. То, что сказал Будда, каждая группа поняла по-своему, в результате чего возникли четыре различные медицинские традиции. После того как трактат был написан, его спрятали в колонне одного из буддийских монастырей, где он был впоследствии найден…

Но при чем тут Ютогба? Какова его роль и в чем его заслуга?

Заслуга в том, что Ютогба сделал «Чжуд-ши», прежде хранившийся в тайне, достоянием просвещенной общественности. На такой шаг он решился, поскольку понял, что его современники готовы к этому божественному знанию.

Большинство историков сходятся на том, что «Чжуд-ши» написан Ютогбой, но вполне вероятно и то, что Ютогба на самом деле не был автором «Чжуд-ши», а просто отредактировал, прокомментировал и «выпустил в свет» какой-то древний трактат, написанный несколькими столетиями ранее. Но так или иначе, дело не в авторстве и времени создания «Чжуд-ши», а в том, что в XII веке в тибетской медицине был наведен порядок. «Чжуд-ши» положил конец дискуссиям между сторонниками разных школ и дал всем тибетским врачам единую систему медицинских знаний. Надо сказать, что канон, установленный «Чжуд-ши», не связывает руки тибетским врачам, не ограничивает их в действиях. Врачи вольны лечить пациентов по своему усмотрению, врачи могут изобретать сложносоставные лекарства для каких-то конкретных случаев и проявлять свою индивидуальность как-то еще, но при этом должны руководствоваться одними и теми же правилами. Как сказал однажды сэр Томас Мор[36]: «Хорошие законы дают человеку свободу, а плохие отбирают ее». Тибетские врачи считают «Чжуд-ши» «хорошим законом».

«Слушайте, о великие мудрецы, — обращается к читателям автор от имени Будды. Я поведаю вам четыре тантры — Тантру основ, Тантру пояснений, Тантру наставлений и Дополнительную тантру. Я расскажу вам о восьми членах, это: болезни тела, детские болезни, женские болезни, болезни, вызываемые демонами, ранами, ядами и старостью, а также научу, как увеличить половую силу…»

Тантра основ излагает сущность тибетской медицины, дает сведения об основных болезнях и способах их лечения. Тантра пояснений представляет собой теоретическую часть трактата, а Тантра наставлений — практическую, то, что мы называем «клинической медициной». Дополнительная тантра рассказывает о лекарствах и основных лечебных процедурах, начиная с кровопускания и заканчивая иглоукалыванием.

В «Чжуд-ши» много китайских «следов» — деление лекарств на «горячие» и «холодные», иглоукалывание и прижигание, учение о пульсе, отождествление пяти самых важных органов (печени, сердца, легких, почек и селезенки) с пятью первоэлементами, причем данными в китайской традиции — огонь, вода, металл, земля и дерево. Но «стержень» при этом остается аюрведическим — система знаний основана на учении о балансе трех субстанций.

В трактате уделено много внимания злым духам (они же — демоны). Иначе и быть не могло, ведь это тибетское медицинское учение. Вот немного адаптированный с целью облегчения восприятия рецепт снадобья, помогающего избавиться от бхутов, низших и потому не очень-то могучих демонов, которые стараются брать количеством, а не силой. «Возьми камфору и прочие вещества из числа «шести хороших» — мускус, ферулу, ватику[37], аир и другие лекарственные растения, обладающие резким запахом, а также арсенит[38], реальгар[39], серу, дельфиниум[40], добавь шерсть, помет, мочу, когти и желчь животных, обладающих запахом, а также от хищных птиц, сюда же положи мясо лягушки, головастика, змеи и рыбы, положи пахучие зерна и плоды, влей крови разной, смешай, раздели и сделай пилюли. Если окуривать себя дымом этих пилюль или же выпить воду, на них настоянную, или же принять пилюли внутрь, то все бхуты сразу же покинут тело».

Бхутов можно понять — «угощение» им приготовлено крайне неаппетитное. В этом рецепте столь любимая тибетскими лекарями камфора выступает в роли владыки, ведущего войско против демонов. Надо сказать, что это далеко не самый сложный тибетский рецепт. Никаких ограничений по количеству ингредиентов в тибетской медицине не существует, все определяется желанием врача и его фантазией.

Кстати говоря, мясо и кровь в составе лекарства — это еще один китайский след, причем след, который встречается очень часто. Вот рецепт лекарства, излечивающего от действия мясного яда, то есть от отравления, вызванного употреблением в пищу испорченного мяса. «Возьми печень, мясо с икр мужчины, убитого мечом, мясо еще слепого щенка и пестрого молочного козленка, свиные легкие, печень ястреба, мясо павлина и пестрой курицы, причем следи, чтобы все это мясо было свежим. Нужно взять всего по кусочку, размером с пилюлю, и прибавить по одному тхуну[41] кала новорожденных ребенка, щенка и жеребенка, листьев донтостемона, павлиньего мяса, а также желчи козла, свиньи и медведя». «Мясо с икр мужчины, убитого мечом», да вдобавок свежее — ужасный ингредиент. Получается, что для излечения одного человека нужно убить другого. Но в Тибете вам объяснят, что намеренно, ради получения мяса или чего-то еще, людей никогда не убивали. Для приготовления лекарств использовались тела казненных преступников, которые могли долго храниться в особых ледниках. А под свежим мясом в рецептах подразумевается неиспорченное, не успевшее протухнуть.

Завершается «Чжуд-ши» так: «Не существует средства лечения, которое не было бы здесь упомянуто. Милосердие божества всеобъемлюще, оно не знает границ, а люди воспринимают его в меру своего благоговения. Так луна сияет на небе одна, но разные воды отражают ее по-своему».

«Чжуд-ши» — не просто основа современной тибетской медицины. «Чжуд-ши» — это и есть современная тибетская медицина. Все медицинские труды, написанные позднее XII века, представляют собой комментарии и пояснения к этому трактату. Мы говорим «современная», но, по сути дела, тибетская медицина «законсервировалась» на уровне XII века, и в этом заключается особая ее ценность для историков.

Что же касается научности тибетской медицины и ее соответствия современным западным медицинским представлениям, то в этом вопросе много спорного… Впрочем, научный анализ к нашим задачам не относится, мы изучаем историю и только историю медицины.

РЕЗЮМЕ. ТИБЕТСКАЯ МЕДИЦИНА — ПРИМЕР ТОГО, ЧТО ПРИ ЖЕЛАНИИ МОЖНО СОВМЕСТИТЬ ДАЖЕ НЕСОВМЕСТИМОЕ.

Но при всем том древние греки за все время существования их цивилизации не переняли ничего из индийской медицины, а ведь определенно было что перенимать — хотя бы из уже знакомой вам «Чарака-самхиты». Даже при несовпадении концептуальных взглядов и различных трактовках основных моментов всегда можно почерпнуть у зарубежных коллег что-то ценное. Примером может служить тибетская медицина, «нанизавшая» китайские жемчужины на аюрведическую нить. В Тибете это могло произойти, но в Индии и Китае ничего подобного не было, несмотря на тесные торговые и дипломатические связи между китайскими и индийскими государствами.

Почему?

Главных причин две.

Во-первых, при разных взглядах на основы очень трудно перенимать чужой опыт. И это естественно, ведь в своей обуви ходить удобнее, чем в чужой. Свои, привычные, взгляды кажутся правильными, а чужие, непривычные, понимания не вызывают. Вряд ли кому-то из древних греков захотелось бы тратить время на перевод «Чарака-самхиты» или же на детальное изучение «Аюрведы». А если бы даже такой перевод и появился, то вряд ли он стал бы востребован у греков, которые лечили так, как завещал Асклепий.

Во-вторых (и эта причина, наверное, важнее первой), медицина — наука особенная, тесно связанная с общественным мнением и во многом от него зависящая. Пифагор, которому принято приписывать авторство известной теоремы, утверждающей, что квадрат гипотенузы прямоугольного треугольника равен сумме квадратов катетов, на самом деле не был ее создателем. Так, во всяком случае, принято считать в наши дни, потому что это знание было известно в Древнем Вавилоне за тысячу лет до VI века до нашей эры, в котором жил Пифагор. До нас дошли подтверждающие это глиняные таблички с математическими расчетами.

Математика от общественного мнения не зависит — Пифагор дал грекам знание, полученное от вавилонян, и греки начали его использовать, попутно восхваляя Пифагора. Но если бы Пифагор предложил жрецам-асклепиадам использовать вавилонские заклинания, то его бы попросту высмеяли — смотрите, какой чудак! То же самое произошло бы, если бы Гиппократ начал лечить пациентов аюрведическими методами или, скажем, иглоукалыванием. Про иглоукалывание упомянуто просто для примера, если с Индией у греков были контакты, то с Китаем их не было, контакты китайцев с Западной Европой установились лишь во II веке до нашей эры, когда был проложен Великий шелковый путь[42], то есть уже во времена Древнего Рима.

Точно так же не встретил бы понимания у пациентов индийский врач, вздумавший использовать в практике какие-то греческие методы лечения. А что означает «не встретить понимания»? Потерять клиентуру, лишиться заработка. Консерватизм врачей и их приверженность устоявшимся традициям имеют экономическую основу. В Тибете, на «нейтральной» территории, получилось скрестить китайскую медицину с индийской, приправив ее тибетской «демонологией». Но ни в Индии, ни в Китае такой «гибридизации» произойти не могло. Соединять несовпадающее, а то и взаимопротиворечащее можно только на нейтральных территориях.

Одной из таких «нейтральных территорий» стал Арабский халифат, который в середине VIII века нашей эры, в пору наивысшего расцвета, простирался от Пиренейского полуострова на западе до Кабула с Самаркандом (и даже немного дальше) — на востоке. Государство арабов выросло до таких пределов за очень короткий, по историческим меркам, срок — сто с небольшим лет. Завоевывая новые территории, арабы получали доступ к новым знаниям и распоряжались этим богатством крайне разумно — все тщательно изучалось, и то, что казалось полезным, перенималось.

Греко-римскую медицину арабы получили от Византии или Восточной Римской империи, государства, сформировавшегося в конце IV века нашей эры после распада Римской империи на западную и восточную части. Западная Римская империя просуществовала всего восемьдесят лет, и Византия осталась единственной хранительницей греко-римских традиций и наук. От граничившей с халифатом на западе Индии арабы переняли индийскую медицину. Особо их заинтересовал хирургический трактат «Сушрута-самхита», потому что при религиозном табу на вскрытие трупов развитие арабской хирургии шло очень медленными темпами. «Сушрута-самхита» была переведена в конце VIII века, то есть сразу же после того, как попала в руки к арабам. Перевод не раз дополнялся комментариями, поэтому в арабском мире он известен не только как «Kитаб-и-Сусурд» («Книга Сушруты»), но и под разными другими именами. Точно так же были переведены греческие и римские труды по анатомии, начиная с того, что написал Гиппократ, и заканчивая наследием Галена.

Известный хирург Абу аль Касим аз-Захрави, упоминаемый в европейских источниках как Альбукасис, с горечью писал о том, что в его стране искусная хирургия совершенно отсутствует, хирургическое знание почти исчезло и исчезли даже его следы, сохранились лишь отрывочные сведения в книгах древних авторов, которые искажены переписчиками.

Книгопечатание в то время еще не было изобретено, тексты приходилось размножать переписыванием. Переписчики иногда допускали ошибки или же могли истолковать непонятное слово на свой лад. В результате после нескольких переписываний смысл написанного мог исказиться до неузнаваемости.

Раз уж мы вспомнили про Абу аль Касима аз-Захрави, то давайте с него и начнем, поскольку он является одним из четырех героев этой главы, одним из четырех арабских ученых времен халифата, чей вклад в медицину был наиболее весомым. Только называть его станем Альбукасисом, так удобнее.

Альбукасис жил в Х веке в Кордове, которая в то время входила в состав халифата. Его можно назвать самым выдающимся врачом Арабского Запада. Альбукасис прежде всего известен как создатель первой медицинской энциклопедии, написанной на арабском языке. Назывался этот фундаментальный труд «Руководство для того, кто не в состоянии такое составить» и состоял из тридцати томов! В арабских источниках его часто называют просто по имени автора — «Китаб аз-Захрави» («Книга аз-Захрави»). У Альбукасиса были и другие труды по медицине, но не настолько объемные и не получившие столь широкой известности, поэтому в названии «Китаб аз-Захрави» без уточнения, о какой именно книге идет речь, ничего удивительного нет.

Два тома «Руководства» целиком посвящены хирургии. В двадцать третьем томе рассказывается «о перевязках всех ран на теле, начиная с головы и до пят», а в последнем, тридцатом, томе излагаются сведения, касающиеся хирургических методов лечения: прижигания, рассечения, прокалывания, восстановления и удаления. Два тома из тридцати, или меньше семи процентов, — какой вывод можно сделать на основании этой пропорции? Разумеется, вывод о том, что в арабской медицине времен халифата ведущим и доминирующим направлением было терапевтическое. Помимо хирургии в «Руководстве» освещаются вопросы офтальмологии, диетологии, ортопедии, стоматологии. Очень большое внимание уделено фармакологии, в том числе и лечебным свойствам минералов.

Вера в лечебные и магические свойства минералов уходит корнями в древнейшие времена. Греческий философ и естествоиспытатель Теофраст, живший в конце IV — начале III века до нашей эры, придал этой вере видимость научности в своем трактате «О камнях». Древнеримский энциклопедист Плиний Старший, который жил в I веке нашей эры, дополнил то, что сделал Теофраст. В тридцатисемитомной «Естественной истории» Плиния о лекарственном действии минералов сказано довольно много. Верили в это и в Персии, и в Индии, и в других странах, поэтому совершенно неудивительно, что эти знания перешли к арабам. Лекарственное питье лучше всего было пить из хрустального или золотого сосуда, потому что золото и хрусталь усиливали действие лекарств. Куски магнитной руды носили на груди, поскольку то, что притягивало железо, могло притягивать к сердцу жизненную силу. Серебром очищали воду. Украшения из аметиста «прописывались» душевнобольным, которые могли позволить себе такое дорогостоящее лечение. Бирюзу прикладывали к глазам для улучшения зрения. Розовый кварц помогал доносить плод без проблем и благополучно родить его… Короче говоря, минералы использовались арабами очень широко.

Альбукасис написал свое «Руководство», опираясь на труды греческих и римских ученых, а во второй половине XII века «Руководство» было переведено на латынь и в течение пяти последующих столетий оставалось востребованным у европейских врачей — вот всего лишь один пример того, как арабские ученые обеспечивали преемственность знаний между Древним миром и Средневековой Европой. В Европе в Средние века изучать анатомию на трупах тоже запрещалось, так что ее приходилось учить по Галену или по Альбукасису. «Руководство» не просто повторяло и обобщало уже известное, в нем содержится много нового, того, что открыл или установил сам автор. Так, например, Альбукасис первым в истории описал гемофилию — болезненную склонность к кровотечениям, вызванную нарушением свертываемости крови и передающуюся от здоровых матерей к детям мужского пола. А еще, подобно многим великим хирургам, Альбукасис создавал новые хирургические инструменты. В частности, он изобрел особые зонды для исследования мочеиспускательного канала, инструмент для осмотра уха, крючок для извлечения инородных тел из глотки и пищевода. Считается, что именно Альбукасис открыл, что кетгут — хирургическая нить, изготавливаемая из кишок мелкого рогатого скота, растворяется в организме. Кетгут был известен еще древним грекам и римлянам, в частности, о нем упоминал Гален как о материале, пригодном для полостных операций, но не было известно о том, что кетгут растворяется.

Сохранился рассказ о том, как было сделано это открытие. Альбукасис любил играть на уде, струнном щипковом инструменте, похожем на средневековую лютню или современную гитару. На уде были редкие струны, сделанные из кетгута, которые издавали особо чистые звуки. Однажды обезьяна, которую Альбукасис держал для забавы, украла уд, сорвала с него струны и проглотила их. Разгневанный Альбукасис, которому эти струны были очень дороги, убил несчастное животное и вспорол ему живот, чтобы извлечь струны. По другой версии, в которую хочется верить, он не убил обезьяну, а сделал ей хирургическую операцию, которую она благополучно перенесла. Но дело не в способе извлечения струн, а в том, что сделано это было не сразу же после проглатывания их, а спустя некоторое время. Вместо целых струн Альбукасис нашел лишь единичные их фрагменты и на основании этого сделал вывод о том, что кетгут растворяется в организме. Так оно и есть, но правильный вывод был сделан исходя из неверных предпосылок, ведь струны находились в пищеварительном тракте обезьяны, где на них действовали агрессивные пищеварительные ферменты, а не в брюшной полости. Но и в полостях организма, вне пищеварительного тракта, кетгут тоже растворяется спустя некоторое время после операции, потому что там тоже есть ферменты, подобные пищеварительным, только не настолько агрессивные.

Арабские медики, в том числе и Альбукасис, внесли большой вклад в фармацевтику, разработав новые способы приготовления лекарств и существенно дополнив те, что были известны ранее. В частности, в «Руководстве» Альбукасиса подробно описываются сублимация (очистка вещества переводом его из твердого состояния сразу в газообразное, минуя жидкое) и декантация (отделение твердой фазы смеси от жидкой посредством сливания раствора с осадка). Декантация, к слову будь сказано, широко используется виноделами и сомелье.

Вторым арабским ученым, внесшим крупный вклад в развитие медицины, стал Абу Али аль-Хасан ибн аль-Хасан ибн аль-Хайсам аль-Басри, известный в западном мире под сильно сокращенным именем Альхазен. Альхазен, живший в Басре и Каире в конце Х — начале XI века, не был врачом, он занимался математикой, астрономией и физикой, преимущественно оптикой и механикой. Тяга к ученым занятиям была настолько высока, что ради них Альхазен отказался от должности визиря, которую он в течение некоторого времени занимал в родной Басре. Впоследствии его пригласил в Каир египетский халиф, мечтавший построить нечто вроде современных Асуанских плотин[43], защищающих Египет от ежегодных летних наводнений. Халиф узнал, что Альхазен разрабатывал подобные проекты. Так оно и было, вот только мысль ученого сильно опережала возможности того времени — возведение плотины оказалось не по силам строителям Х века. Ученый попал в опалу, которая сопровождалась конфискацией имущества. От грозившей ему казни Альхазен спасся при помощи уловки — он симулировал сумасшествие до смерти халифа, пригласившего его в Каир. Следующий халиф вернул ученому доброе имя и то, что было конфисковано.

Альхазена заслуженно именуют «отцом оптики», потому что именно он разработал основы этого направления физической науки. Попутно Альхазен изучал устройство и физиологию глаза. Его семитомный трактат «Книга оптики» в латинском переводе XII века получил более подобающее название — «Сокровище оптики». Для того времени это знание и впрямь было сокровищем.

Продолжив дело, начатое Галеном, Альхазен предположил, что лучи света влияют на глаз, создавая те картины, которые мы видим. Это предположение шло вразрез с распространенным заблуждением о том, что глаз сам испускает лучи, которые ощупывают предметы. О лучах, исходящих из глаза, говорили такие авторитетные ученые древности, как Платон и Евклид. Обратной точки зрения (такой же, что и Альхазен) придерживались Пифагор и некоторые другие ученые Древнего мира, но их возражения широкого распространения не получили. Только Альхазен заставил ученый мир посмотреть на работу глаза с другой точки зрения. А заодно этот великий ученый заложил фундамент оптики. Альхазена с полным на то правом можно называть не только Отцом оптики, но и Отцом офтальмологии, потому что развитие учения о глазных болезнях в европейской медицине опиралось на его труды.

Абу Бакр Мухаммад ибн Закария ар-Рази, известный в Европе под именем Разес, родился во второй половине IX века в городе Рей, близ Тегерана. По национальности он был узбеком, но труды свои писал на арабском языке и прославился в Багдаде, так что можно считать его арабским ученым. Помимо медицины Разес увлекался философией и алхимией, присуствие которых ощущается в его медицинских трактатах. Почти в одно время с Альбукасисом, но не на западе халифата, а на востоке, Разес написал два энциклопедических медицинских трактата — «Всеобъемлющую книгу по медицине» и «Медицинскую книгу, посвященную аль-Мансуру», которая в латинском варианте называлась «Liber almansoris». Примечательно, что труды Альбукасиса и Разеса переводил на латынь один и тот же человек по имени Герард Кремонский, который перевел с арабского на латынь более семидесяти книг.

Труды Разеса во многом созвучны с трудами Альбукасиса, что неудивительно — ведь оба жили примерно в одну и ту же эпоху, писали об одном и том же и опирались на одни и те же источники. Разница лишь в том, что Разес меньше внимания уделяет хирургии. Но не надо думать, будто он не умел оперировать. Разес не только хорошо знал хирургическую науку, но и обогатил ее, описав новые способы выполнения некоторых операций и придумав несколько хирургических инструментов.

Нет ничего удивительного в том, что фундаментальные руководства по медицине появлялись в разных частях халифата в одно и то же время. Это не случайное совпадение, а закономерная необходимость. Возникла потребность обобщить и систематизировать накопленные знания, причем на государственном арабском языке, доступном всем жителям халифата. Можно предположить, что таких фундаментальных трудов было написано гораздо больше, чем нам известно, потому что многое из арабского научного наследия было безвозвратно утеряно. В допечатную эру, когда книги тиражировались при помощи переписывания, количество экземпляров любого труда, особенно многотомного, было не просто малым, а ничтожно малым — десять или, скажем, двадцать. А многие трактаты и вообще существовали в одном-единственном экземпляре.

Разес ввел в практику много полезных новшеств. С одним из его изобретений современные врачи имеют дело постоянно. Более того — они не представляют своей работы без этого изобретения. Также это изобретение пользуется большой популярностью у адвокатов, специализирующихся на медицинских тяжбах…

Вы можете угадать, что это за изобретение?

Если нет, то вот вам подсказка — изучение этого изобретения доктор Грегори Хаус предпочитает непосредственному общению с пациентами.

Разумеется, это история болезни, или карта пациента, медицинский документ, который заводится в лечебных учреждениях на каждого, кто обратился за медицинской помощью! Когда Разес руководил больницей в Багдаде, он установил там правило заводить документацию на каждого пациента. Что бы еще назвать из сделанного Разесом? Он активно проводил оспопрививание с использованием материала, полученного от больных, и даже написал трактат «Об оспе и кори», в котором подробно объяснялось, чем одно заболевание отличается от другого. По тем временам, когда оспу часто путали с корью, это был очень нужный «справочник», позволявший врачам ставить правильные диагнозы. Если вы сейчас улыбнулись и подумали: «Вот уж достижение, так достижение — объяснить, чем одна болезнь отличается от другой!» — то имейте в виду, что натуральная оспа, которую в ХХ веке вывели подчистую, представляет собой смертельно опасное заболевание, а корь хотя и опасна, но далеко не так, как оспа. Даже в те времена, когда оба заболевания лечили совершенно одинаково — уходом и симптоматическими средствами[44], правильный диагноз имел очень важное значение, потому что инфекционных больных следует изолировать от общества, а также от больных другими инфекционными заболеваниями, чтобы не добавлять к оспе корь, или наоборот.

Медицинских трактатов Разес написал много, но среди них есть один, который не имел аналогов в арабской медицине (во всяком случае, нам о таких неизвестно). Это трактат под названием «Медицина для тех, у кого нет врача», который представлял собой пособие по самостоятельной диагностике болезней и самостоятельному же их лечению. Вспомните, что нечто подобное — «Необходимые рецепты, стоящие тысячу золотых монет» — написал в VII веке нашей эры китайский врач Сунь Сымяо. Подобные труды, нарушавшие интересы всей врачебной корпорации в целом, были редчайшей редкостью и свидетельствовали об огромном человеколюбии их авторов, которые разжигали костры под собой[45] для того, чтобы помочь бедным людям. Нарушение корпоративных интересов проявлялось и в требовании разделения врачей по специальностям, чего в то время не было. Разес написал труд под названием «Один врач не может лечить все болезни», в котором доказывал необходимость специализации врачей и перечислял выгоды, которые получат от этого пациенты.

Однако наибольшее недовольство у коллег, да и у всего общества в целом, вызывали материалистические взгляды Разеса, который утверждал, что служить надо Истине, а не Богу, и объявлял все религии ложными на том основании, что их было много, а истинное всегда одно. А занятия алхимией вообще создали Разесу репутацию колдуна — не самое лучшее дополнение к репутации безбожника. В результате ученому пришлось оставить Багдад и вернуться в родной Рей, где он основал больницу наподобие той, которой руководил в Багдаде. Применительно к нынешним реалиям это означало бы возвращение из Лондона в Куинсфери[46]. Багдад в то время был столицей уже начавшего распадаться халифата, который назывался Багдадским или Аббасидским, по имени правящей династии. Но, несмотря на распад государства, от которого то и дело откалывались новые и новые куски, Багдад продолжал оставаться политическим, культурным и научным центром халифата и всего мусульманского Востока в целом.

Сохранилось предание о том, как Разес выбирал место для постройки больницы в Багдаде. Желая выбрать наиболее здоровое место из тех, что ему предлагали, он развешивал повсюду куски свежего мяса и наблюдал за тем, когда оно начнет протухать. То место, в котором мясо сохранялось дольше всего, было самым подходящим. У современного читателя этот способ может вызвать усмешку, но не надо забывать о том, что дело было в давние времена, когда не имелось возможности брать пробы воздуха.

Четвертый герой этой главы известен гораздо лучше Альбукасиса с Разесом и несравнимо лучше Альхазена, о котором в наше время помнят разве что некоторые физики, математики и историки. Многие читатели, наверное, уже догадались, что сейчас речь пойдет о Абу Али Хусейне ибн Абдуллахе ибн аль-Хасане ибн Али ибн Сине, известном европейцам как Авиценна. Он родился в конце Х века, а умер в начале XI века, то есть условно может считаться современником тех ученых, с которыми мы уже познакомились. И он тоже написал пятитомную медицинскую энциклопедию под названием «Канон врачебной науки» (на арабском — «Китаб ал-Канун фи-т-тибб»). Этот фундаментальный труд дополняется трактатом «Лекарственные средства», который можно считать не только лекарственным справочником, но и первым в мире руководством по кардиологии. Здесь Авиценна много пишет о функциях сердца и его болезнях. Третий по важности медицинский труд Авиценны — это «Трактат о пульсе», в котором учение древних греков и римлян соединено с китайскими представлениями о пульсе. Авиценна не указывает те источники, которые он использовал в работе над этим трактатом, но в тексте явственно прослеживаются оба следа. Всего же Авиценна написал около дюжины трудов на медицинскую тему самой разной направленности — от трактата о сексуальных нарушениях до руководства по кровопусканию. Разносторонность его интересов поражает, но глубина познаний в каждом из направлений поражает еще больше… Однако медициной Авиценна не ограничивался, он также был философом, математиком, физиком, химиком и поэтом, способным излагать в стихотворной форме даже «сухой» научный материал. Считается, что Авиценна написал около пятисот трудов по различным наукам, но до нас дошло немногим более половины его наследия. Кстати говоря, в исламском мире Авиценна в первую очередь известен как философ, а не как врач. Более того, он считается наиболее выдающимся исламским философом Средневековья. В западном же мире о его философских изысканиях мало кому известно, мы знаем великого врача Авиценну.

Авиценна родился в небольшом селе, расположенном около древнего города Бухары. Согласно преданиям, он с раннего детства поражал окружающих своим умом и феноменальной памятью. В том возрасте, когда другие дети только учились читать, Авиценна уже приступил к изучению наук, среди которых была и медицина. Предания часто преувеличивают или преуменьшают, а также пренебрегают тем, что было, и упоминают о том, чего не было, но вот достоверный факт — в шестнадцатилетнем возрасте Авиценна стал придворным лекарем эмира, правителя Саманидского государства[47], образовавшегося в процессе распада Арабского халифата.

Придворным поэтом или, к примеру, музыкантом можно стать благодаря своим связям, без особого таланта к поэзии или музыке. Но лекарь — профессия особая, лекарю доверяют здоровье и жизнь. И если уж шестнадцатилетнему юноше было оказано такое доверие (пусть даже он и не был единственным эмирским лекарем), то это уже говорит о многом.

При дворе эмира Авиценна оставался в течение шести лет, и одно лишь это свидетельствует о том, что он превосходно справлялся со своими обязанностями. Тех, кто не справлялся, в лучшем случае ожидало позорное изгнание, но такой исход был проявлением милости, обычно дело заканчивалось отсечением головы или посадкой на кол, обычаи в те времена были суровыми. Когда же в Бухару пришли тюркские племена и свергли эмира, Авиценна был вынужден уехать из родных мест. Бо́льшую часть своей жизни он провел при дворах разных правителей. Статус придворного лекаря и прилагавшееся к нему жалованье давали Авиценне возможность заниматься науками и писать свои труды. Последние годы жизни Авиценна провел в персидском городе Исфахане при дворе эмира Ала ад-Даула, который настолько ценил ученого, что после его смерти похоронил в своей усыпальнице.

Славу Авиценне-врачу сделал «Канон врачебной науки», который многократно переводился на латынь и стал самым известным арабским медицинским трудом в Европе. Самым известным и самым востребованным. В Средние века, за неимением своих учебников, европейцы изучали медицину в первую очередь по Авиценне. Его «Канон» был самым передовым и наиболее полным из всех существовавших в то время медицинских руководств. «Наиболее полным» не означает «наиболее объемным». Ценность научного труда зависит от его содержания, а не от количества слов в нем. Авиценна подробно рассматривает общие и частные вопросы медицины и столь же подробно пишет о лекарствах, простых и сложных.

Авиценна был сторонником учения о «четырех жизненных соках», последователем Гиппократа и Аристотеля. В «Поэме о медицине» (есть среди его трудов и такой) он писал:

«Все, что содержится в природе,

В природу тела тоже входит.

Прав был Гиппократ,

Когда учил, что тело состоит

Из воздуха с землей,

И из воды с огнем.

Здоровье — в равновесии стихий,

Избыток иль нехватка — путь к болезни».

Однако в том, как Авиценна развивал это учение, явственно ощущается влияние «Чарака-самхиты» и всей аюрведической медицины в целом. А то, что Авиценна писал о хирургии, во многом перекликается с «Сушрута-самхитой».

Следуя учению о четырех стихиях, или соках, в основополагающих вопросах, Авиценна свободно смотрел на все остальное и выдвигал весьма смелые для своего времени предположения. Например — предположение о том, что многие заболевания вызываются какими-то очень мелкими и потому невидимыми глазу существами. Значение такого предположения, пускай и не доказанного по причине отсутствия микроскопов, трудно переоценить, потому что оно побуждало усилить меры по изоляции больных инфекционными заболеваниями. Логично же — раз уж болезнь вызвали какие-то мельчайшие существа, то нужно сделать так, чтобы они не переходили на здоровых людей. Маска чумного доктора, о которой пойдет речь впереди, порождена гипотезой Авиценны.

В трактате, посвященном пульсу, Авиценна описывает девять разновидностей ритмичного пульса, среди которых есть и такие сугубо китайские, как «горячий», «холодный» и «уравновешенный по ощущению». Среди названий пульсов с нарушенным ритмом встречаются «пульс газели», «волнистый пульс», «муравьиный пульс», «червеобразный пульс», «пульс, похожий на мышиный хвост». В разнообразии названий и их образности также проявляется китайский след.

Не так давно врачи из Бромптона[48] попробовали оценить «Трактат о пульсе» с точки зрения современных медицинских представлений. Вердикт был таким: «Труд Авиценны не утратил своего клинического значения». Вы только представьте — не утратил! Несмотря на расстояние в тысячу лет!

Труды Авиценны — квинтэссенция арабской медицины времен халифата. Они отражают то самое лучшее, что было в этой системе знаний, причем отражают в связи с другими традиционными системами — аюрведической, китайской, греко-римской, персидской… Кстати говоря, Авиценна по национальности был не арабом, а таджиком или персом. Таджики и персы — это очень близкие народы, которые говорят на разных диалектах одного и того же персидского языка, что дает право считать их и единым народом. Ряд своих трудов Авиценна написал не на арабском, а на персидском языке. Но узбеки тоже считают его своим, потому что Бухара, близ которой родился великий ученый, находится на территории современного Узбекистана… Чтобы не запутаться, нужно последовать совету Джона Милля[49], который сказал, что выдающиеся люди принадлежат не своим нациям, а всему человечеству в целом.

В отличие от монголов, некогда завоевавших добрую половину мира, арабы бережно относились к любому знанию, как к своему, так и к чужому. Арабские ученые сохранили греко-римское наследие, развили его и дополнили знаниями, полученными от разных народов.

РЕЗЮМЕ. АРАБСКАЯ МЕДИЦИНА ВРЕМЕН ХАЛИФАТА — ЭТО СВЯЗУЮЩЕЕ ЗВЕНО МЕЖДУ ДРЕВНЕЙ И СОВРЕМЕННОЙ МЕДИЦИНОЙ.

Кельт мог позаимствовать у римлянина только его оружие и ничего больше. Стойкость похвальна, стремление к свободе еще похвальнее, но кельтам можно было провести три с половиной века с большей пользой для себя и научиться у римлян чему-то полезному, благо что было чему учиться. Но чего не произошло, того не произошло. Приобщение Британии к европейской культуре началось уже в позднем Средневековье, после того как она была завоевана норманнами[52].

До прихода римлян и при римлянах лечением у кельтов занимались жрецы, которые назывались «друидами». О друидах нам известно очень многое, в книгах и фильмах их жизнь показана в мелочах, но на самом деле девяносто девять с половиной процентов нашего знания о друидах взято из того места, о котором упоминать неприлично[53]. Реальных сведений о кельтских жрецах ничтожно мало, и все они взяты из римских источников. Вот что пишет о друидах Цезарь в своих «Записках о Галльской войне»[54]: «Друиды принимают деятельное участие в делах богопочитания, наблюдают за правильностью общественных жертвоприношений, истолковывают все вопросы, относящиеся к религии; к ним же поступает много молодежи для обучения наукам, и вообще они пользуются у галлов большим почетом. А именно — они ставят приговоры почти по всем спорным делам, общественным и частным; совершено ли преступление или убийство, идет ли тяжба о наследстве или о границах — решают те же друиды; они же назначают награды и наказания… Их наука, как думают, возникла в Британии и оттуда перенесена в Галлию; и до сих пор, чтобы основательнее с нею познакомиться, отправляются туда для ее изучения»[55].

Далее Цезарь упоминает о том, что люди, страдавшие тяжелыми болезнями, приносили человеческие жертвы и что заведовали этим делом друиды. Логика подобных жертвоприношений была простой — жизнь одного человека выкупалась у богов ценой жизни другого. В жертву старались приносить преступников, но, если таковых не было, могли убить и невиновного.

Плиний Старший в «Естественной истории» описывает церемонию сбора друидами омелы[56], необходимой для приготовления целебного напитка. В полнолуние друиды, облаченные в белые одеяния, срезали золотым серпом омелу с дуба, который считался у них священным. В римских источниках можно найти и другие указания на то, что друиды занимались целительством. Но даже если бы этих указаний и не было, то такой вывод напрашивался бы сам собой: кому еще заниматься лечением, как не жрецам? Повсюду, куда ни взгляни, медицина начиналась с ритуала, а ритуалы проводят жрецы.

На основании упоминания Цезарем о том, что друидство возникло в Британии, британские историки поспешили объявить свою страну родиной друидов. Национальная гордость достигла таких размеров, что некоторые британцы на вопрос о том, какова их национальность, с гордостью отвечают: «Я принадлежу к друидам!» Да простят автора друиды и члены Королевского исторического общества[57], но на основании одной-единственной фразы из древнего документа, причем фразы уклончивой, содержащей оговорку, такие выводы делать нельзя. «Их наука, как думают, возникла в Британии и оттуда перенесена в Галлию», пишет Цезарь. Внимания заслуживают слова «как думают». Цезарь и сам не очень-то уверен в том, что он написал, поэтому и ссылается на «общественное мнение». Также внимания заслуживает и другое обстоятельство — профессия Цезаря. Гай Юлий Цезарь, в отличие от Плиния Старшего или, скажем, Плутарха, не был профессиональным историком. Он был государственным деятелем и полководцем, а историей интересовался постольку-поскольку. Поэтому он и не «вцепился» в такой удивительный факт, как получение галлами жречества от бриттов, и не задался вытекающими из этого вопросами. Почему так произошло? Были ли жрецы у галлов до появления друидов? Ну и так далее. Здесь есть над чем подумать. Скорее можно предположить обратное. Сначала была заселена континентальная Европа, а уже после первобытные люди двинулись на Британские острова. Таким образом, жречество было принесено с континента в Британию, а не из Британии на континент.

И если уж мы верим одной-единственной фразе Цезаря, то почему не верим профессиональному историку Гаю Светонию Транквиллу, автору биографического сборника «Жизнь двенадцати цезарей». Как известно, покорение Британии осуществил император Клавдий, приходившийся дядей печально известному Калигуле[58]. Светоний пишет о Клавдии, что тот совсем уничтожил нечеловечески ужасное богослужение друидов, но в это никто из историков не верит. Римляне преследовали друидов, видя в них организаторов антиримского сопротивления, они запрещали друидам проводить ритуалы, но друиды не исчезли, а ушли в подполье. У римлян не было возможности тотального контроля над завоеванной Британией, они могли контролировать только крупные поселения и порты, поэтому друидам было где укрыться.

Даже принятие христианства не смогло уничтожить институт друидов полностью. Перестав быть жрецами, друиды превратились в лекарей, которые лечили при помощи магических ритуалов и лечебных растений. Можно с уверенностью предположить, что медицина друидов была примитивной. О единой системе знаний не могло быть и речи. Каждый друид передавал своему преемнику только то, что знал сам.

Историки, отличающиеся особой смелостью при создании гипотез, бестрепетно протягивают нить к друидам от индийских браминов и на этом основании приписывают им все традиционные индийские знания, в том числе и касающиеся медицины, но такая смелость просто ужасает. Историку более пристало быть осторожным трусом, который по нескольку раз взвешивает все доводы, прежде чем что-то сделать, то есть предположить. Почему именно от браминов произошли друиды? Потому что брамины — жреческое сословие? Так давайте не будем мелочиться и объявим потомками браминов всех жрецов, включая и древнеегипетских! И вообще, как можно сравнивать несравнимое? Брамины — это сословие, группа каст, в которую входят жрецы. Брамином нельзя стать, брамином можно только родиться. Друидами же не рождались, а становились. Представлять друидов потомками браминов так же смешно, как и объявлять их носителями некоей протохристианской религии, как это сделал почтенный Уильям Стьюкли[59], подаривший нам легенду о Ньютоне и яблоке.

Но кроме римлян были еще и норманны, которым в XI веке удалось завоевать Британию. Но контакты бриттов с норманнами и вообще с викингами, скандинавскими морскими десантниками, начались гораздо раньше, примерно в VIII веке. А в IX веке под властью викингов временно оказалась северо-восточная часть Англии, известная как Денло[60]. Викингам «повезло» гораздо больше, чем римлянам. Бритты сопротивлялись им не так ожесточенно, как римлянам (можно сказать, что сопротивление заканчивалось на уровне королевского двора), и у них перенимали то, что выглядело полезным, включая и медицинские знания. Правда, знания эти были далеко не такими передовыми, как у римлян. По сути дела, уровень скандинавских лекарей не отличался от уровня британских друидов. Разве что можно предположить, что в лечении ран и переломов скандинавы разбирались немного лучше, потому что воевать им приходилось чаще, чем бриттам.

В старинном исландском сказании, датируемом концом XI века — «Саге об Олаве Святом», рассказывающем о жизни норвежского правителя (конунга) Олава Харальдссона, приведен интересный способ диагностики ран живота. Лекари готовили сильно пахучее варево из лука и трав, которое давали раненым, а затем принюхивались к ране, определяя, не пахнет ли их нее варевом. Если запах ощущался, то это свидетельствовало о тяжелом ранении с прободением пищеварительного тракта. Такие раны в то время считались смертельными, поскольку содержимое желудка и кишечника при излитии в брюшную полость вызывает выраженный воспалительный процесс. Упоминаются в «Сказании» и клещи, которыми вытягивали из ран наконечники стрел. В древнескандинавских исторических документах в качестве хирургических инструментов упоминаются только нож, клещи и иголка, при помощи которой зашивали раны. Столь скудный «ассортимент» дает возможность судить о низком развитии хирургии. Да и способ с луковым варевом при всей своей хитроумности не очень-то прогрессивный. Например, у индуса Сушруты, жившего в IХ веке, имелись специальные инструменты для осмотра ран.

Что же касается лука, то его древние скандинавы считали не только полезным лекарственным растением, но и амулетом, оберегающим от различных напастей. В древнеисландском эпосе «Старшая Эдда»[61] содержится совет использовать лук для обезвреживания колдовских зелий. А легендарный герой Сигурд сравнивается в эпосе со стеблем лука, поднимающимся над травой.

Впрочем, при тщательном изучении скандинавских преданий в них можно найти и нечто передовое, а если выражаться точнее, то скорее уж сверхъестественное. Так, например, один из исландских вождей по имени Снорри Годи обладал способностью определять глубину раны по вкусу крови. В «Саге о Людях с Песчаного Берега» рассказывается о том, как, попробовав на вкус сгусток крови, Снорри установил, что кровь эта вылилась из глубокой раны, которая вдобавок оказалась смертельной.

Что можно сказать по этому поводу? Или это выдумка, или же вкусовая диагностика основывалась на разности вкусов артериальной и венозной крови. Вкус на самом деле разный, поскольку артериальная кровь содержит кислород, а венозная — углекислый газ. Вены расположены более поверхностно, чем артерии, поэтому из поверхностных ран течет венозная кровь, а из более глубоких — артериальная. Но венозная кровь также отличается от артериальной и по цвету. Артериальная кровь светлее, она алая, а венозная — темнее, с синюшным оттенком. Кроме того, артериальная кровь бьет из ран фонтаном, потому что в артериях высокое давление, а венозная просто вытекает. Так что во вкусовой диагностике крови практического смысла не видно. Зачем пробовать кровь на вкус, если и без этого видно, насколько глубока рана? Ну а уж установление по вкусу крови того, что рана оказалась смертельной — это фантазия, просто фантазия и ничего, кроме фантазии. А может, и вся эта история со сгустком крови была придумана лишь для того, чтобы продемонстрировать сверхъестественные способности вождя Снорри. Кровь — жидкость магическая, и тот, кто способен по ее вкусу делать выводы, тоже маг или хотя бы одаренный человек. Не случайно же волшебный напиток, дарующий человеку поэтические способности, сделан из крови и меда.

Легенда обретения этого напитка, называемого «медом поэзии», такова. В скандинавской мифологии есть два клана богов — асы и ваны. Эти кланы долго враждовали между собой, но все же заключили мир, и в знак мира каждый из богов плюнул в чашу, а затем из божественной слюны был сделан человек по имени Квасир.

Мудрость Квасира была настолько велика, что не существовало вопроса, на который он не мог бы дать ответ. Злые карлики Фьялар и Галар убили Квасира, слили его кровь и смешали ее с медом. Питье получилось волшебным, всякий, кто его пил, становился скальдом.

Кровь неспроста смешали именно с медом. Мед практически у всех народов считается целебным продуктом. Мед вкусен и питателен, он легко усвояется и потому подходит для больных. В дошедших до нас скандинавских преданиях мед упоминается в качестве лекарства. Его добавляют в снадобье из трав, его смешивают с элем, им смазывают раны… Скорее всего, смазывание ран медом — это поэтический оборот, подчеркивающий качество проводимого лечения, а не отражение реального факта. Мед не ускоряет заживление ран и не дезинфицирует их. Скорее наоборот — он «засоряет» раны сахаром, который представляет собой питательную среду для микроорганизмов. Сам мед и чистый сахар не портятся при хранении, потому что высокая концентрация сахара для микроорганизмов губительна (слишком много хорошего — это плохо), но если мед нанести на рану, то в целом концентрация сахара понизится до благоприятных для бактерий пределов.

Основу терапевтического лечения у скандинавов составляли лечебные растения. В «Старшей Эдде» сказано о том, что валькирия, дева-воительница, сопровождающая погибших героев в Вальгаллу, скандинавский аналог рая, должна научить героя Сигурда «мудрым рунам, чужим языкам и целебным травам». У викингов, живущих набегами на чужие земли, знание иностранных языков ценилось очень высоко — на уровне магического и лечебного знания. Этим они отличались от римлян, которые, кроме своей латыни и греческого, никаких других языков знать не хотели. «Кому нужно с нами общаться, тот выучит латынь, а со всеми остальными можно разговаривать на языке меча» — так считали римляне. Языковой барьер — непреодолимое препятствие в общении между народами. Он не давал возможности бриттам даже при наличии желания перенимать знания от римлян. Другое дело — викинги, с которыми можно было общаться без особых проблем.

Если собрать вместе все растения, о лечебных свойствах которых упоминается в скандинавских преданиях, то станет ясно, что в дело шло практически все, что растет в Северной Европе, от лука с можжевельником до крапивы с полынью. Это неудивительно, ведь холодные северные земли не очень-то богаты растительностью. Если в Месопотамии или Индии можно чем-то пренебрегать, то в Скандинавии приходится дорожить тем немногим, что есть в распоряжении. В преданиях упоминается о том, что воины или путешествующие имели при себе травы, насколько можно судить — сушеные, для лечения ран. При необходимости эти травы пережевывались и полученная кашица прикладывалась к ране. Слюна, подобно крови, наделялась магическими свойствами. Слюной скрепляли клятвы, слюной рисовали на теле больных руны, способствующие выздоровлению, слюну использовали в ритуалах наложения проклятий. Но гораздо шире в магических ритуалах древних скандинавов, лечебных и не лечебных, использовалась кровь. Кровь пили для того, чтобы выздороветь или же для прибавления сил, по сути — для профилактики болезней. Смешивая кровь, братались, на крови гадали, из крови с элем готовили напиток для торжественных случаев. В «Старшей Эдде» рассказывается о том, что бог Хеймдалль «взял силу земли, моря и свиной крови», то есть получил магическую защиту при помощи перечисленных ингредиентов. Но при необходимости ценную кровь могли и выпускать наружу. Лечебное кровопускание не раз упоминается в скандинавских преданиях. Кровь имела значение и в человеческих жертвоприношениях, которые были довольно распространены среди викингов, правда, нужно отметить, что в жертву приносились либо преступники, либо захваченные в плен враги. Приносимого в жертву человека подвешивали над алтарем и делали на его теле несколько надрезов, причем делали таким образом, чтобы кровь из них вытекала бы медленно. Жестокая процедура сопровождалась чтением заклинаний, приглашающих богов к пиршеству. При лечебном кровопускании тоже обязательно читались заклинания, которые не давали вытекающей крови уносить с собой часть жизненной силы. Такую «нейтрализованную» кровь не жаль было и потерять.

Вообще магия, в том числе и лечебная, занимала в жизни скандинавов большое место. Для излечения перепрыгивали через огонь (тех, кто не мог это сделать, переносили на руках), ходили босиком по земле, окунались с головой в воду, посыпали себя солью… Хорошей защитой от злых духов-альвов[62], которые могли вызвать болезни, служили человеческие экскременты. Способ воздействия на злых духов чем-то неприятным встречается у всех народов. Хороший знахарь или же выдающийся человек, например тот же святой Олав, мог излечивать болезни наложением рук. А знаменитый лекарь Храфн сыне Свейнбьерна, которому посвящена отдельная сага, лечил больных прижиганием — выжигал на голове, на груди и между пальцами магические кресты.

Кроме «Старшей Эдды» у скандинавов есть еще и «Младшая Эдда», также называемая «Эддой в прозе». Между «Эддами» есть много общего, но у «Младшей», в отличие от «Старшей», есть автор — исландец Снорри Стурлусон, который в первой половине XIII века решил написать нечто вроде учебника для поэтов, содержащий примеры — цитаты из древних поэтических сказаний. Но получился не учебник, а нечто большее — руководство по германо-скандинавской мифологии. Некоторые сюжеты из «Младшей Эдды» дают представление о медицине древних скандинавов.

Во время поединка с великаном Хрунгниром бог грома Тор серьезно пострадал — в его голове застрял осколок камня, служащего для заточки оружия, который Хрунгнир бросил в Тора. Извлечением осколка занялась провидица по имени Гроа, которая пела над Тором свои заклинания до тех пор, пока точило не начало шататься. Но в этот момент Тор рассказал провидице о том, что ее странствующий муж скоро вернется домой. Гроа настолько обрадовалась, что позабыла все заклинания и потому Тор до сих пор вынужден жить с камнем в голове. Налицо магический ритуал, осуществляемый если не жрецом, то провидицей, человеком из той же ритуально-магической сферы. Почему бы ей попросту не взять клещи и не вытащить ими осколок? Видимо, потому, что осколок засел в голове и грубое извлечение его могло представлять опасность для Тора. Становится ясно, что там, где не могли помочь практические меры, древние скандинавы обращались к колдовству, вместо того чтобы развивать терапию и хирургию.

В «Младшей Эдде» среди шестнадцати скандинавских богинь упомянута Эйр — богиня врачевания. «Никто не способен лечить лучше, чем она», сказано в тексте. Перечень богинь начинается с главной — Фригг, супруги верховного бога Одина. Следом за Фригг идет богиня прорицания Сага, а на третьем месте стоит Эйр. Третья из шестнадцати — это символически отражает значение врачевания в жизни древних скандинавов.

Если у древних греков богам давали бессмертие нектар, который они пили, и амброзия, которую они ели (никто точно не знает, что это такое), то у скандинавских богов были волшебные омолаживающие яблоки[63]. Потому и обычные яблоки считались особой едой, исцеляющей, дарующей силу. Примечательно, что одним из вариантов названия сердца у скальдов, скандинавских поэтов, было «яблоко груди». Сердце скандинавы считали главным органом. Голова же звалась более прозаично — «ношей шеи».

Имеет значение не только то, о чем упомянуто в исторических документах, но и то, о чем в них не упоминается. Ни в обеих «Эддах», ни в каких-то других древнескандинавских текстах не говорится о роли того или иного органа. Например: «Осколок вонзился в голову Тора, отчего мозг перестал охлаждать кровь и та вскипела в жилах». Или так: «Удар пришелся в печень, отчего Тора охватила безумная ярость». Никто не вправе ожидать от древних скандинавов чего-то похожего на «Чарака-самхиту» или авиценновскую «Поэму о медицине», потому что появление текстов такого уровня было просто невозможным, но элементарные представления о функциях органов вполне могли появиться на той стадии развития. Но этого, насколько мы можем судить, не произошло.

Ни бритты, ни древние скандинавы не смогли продвинуться до создания какой-либо практической теории, объясняющей происхождение болезней. Все причины сводились к злым силам, сглазам и проклятиям. Терапия была «магическо-растительной», а хирургические методы применялись только для лечения ран. Во всяком случае, до нас не дошло ни одного упоминания о том, что в древности лекарями бриттов или скандинавов производились хирургические операции при каких-либо болезнях, а не при травмах. Можно допустить, что от скандинавов бритты получили какие-то отдельные знания по врачеванию, но общего состояния дел эти знания изменить не могли, поскольку уровень развития медицины у скандинавов и бриттов был одинаковым.

Нашим предкам не повезло, они упустили тот шанс, который могли дать им римляне. Пришлось создавать свою медицину буквально «с нуля», на основе примитивных знаний, в которых практическое мешалось с магическим. Вроде бы с этой задачей удалось справиться. На сегодняшний день только в Национальной службе здравоохранения Великобритании[64] заняты свыше полутора миллионов человек. И еще около пятисот тысяч работают в сфере частной медицины. Если сложить обе цифры, то получится два миллиона медиков. Два миллиона на шестьдесят шесть миллионов британцев! Получается, что каждый тридцать третий гражданин Королевства имеет отношение к медицине. И пускай эта медицина не всегда оправдывает надежды пациентов, лучше все же иметь ее, чем не иметь.

РЕЗЮМЕ. НЕ БЫЛО В РАННЕСРЕДНЕВЕКОВОЙ БРИТАНИИ МЕДИЦИНЫ КАК ТАКОВОЙ, БЫЛИ ТОЛЬКО ЗАЧАТОЧНЫЕ МЕДИЦИНСКИЕ ЗНАНИЯ, СМЕШАННЫЕ С МАГИЧЕСКИМИ РИТУАЛАМИ.

В том, что возрождение европейской медицины началось там же, где она и была похоронена — на земле Древнего Рима, можно увидеть воплощение некоей высшей справедливости, а можно и вникнуть в причины.

Падение Западной Римской империи под натиском варваров сопровождалось культурной деградацией общества, но, к счастью, эта деградация не была полной, многое из римского культурного наследия сохранилось, в том числе и медицинские знания. Варвары не оценили римскую поэзию или скульптурное искусство, но то, что приносило практическую пользу, они охотно перенимали. Знатные люди старались заполучить к себе римских врачей или римских поваров, которые умели готовить различные сложные блюда, а не просто жарить мясо на вертеле. Спрос рождает предложение, поэтому римские школы, в которых обучали врачей, пережили падение великой империи. Можно предположить, что качество обучения в них существенно ухудшилось и в течение длительного периода, исчисляемого веками, не происходило никакого научного развития, но маленькая рыбешка лучше, чем пустая тарелка[65]. Главное, что медицинские школы сохранились, пускай и не все и не в прежнем виде, но сохранились. Даже плохая школа лучше индивидуального обучения у хорошего наставника, поскольку один человек, будь он хоть трижды гением, не способен обеспечить такое качество обучения, как коллектив преподавателей. Да и медицина в Древнем Риме достигла такого уровня развития, что одному человеку невозможно было одинаково хорошо специализироваться по всем направлениям. По самому скромному счету, требовались четыре преподавателя — по терапии, по хирургии, по акушерству и женским болезням и по аптечному делу. Это был minimum minimorum[66], который нельзя было уменьшить, но можно и нужно было расширять.

Вместе с медицинскими школами или с пониманием их необходимости на бывших римских землях сохранились врачебные корпорации, немного изменившиеся по структуре, но сохранившие свою сущность. Изменения заключались в том, что римские врачебные корпорации были государственными органами, которые возглавлялись государственными чиновниками — врачами, состоящими на службе у властей, и выполняли предписанные им функции. После исчезновения государства корпорации превратились в цеховые союзы, объединявшие врачей и аптекарей, то есть в общественные организации, которые защищали интересы людей определенной профессии.

Кстати говоря, известный знатный флорентийский род Медичи, давший Риму четырех пап, а Франции — двух королев, по легенде, ведет свое происхождение от придворного врача короля франков и лангобардов Карла Великого[67]. Оцените, насколько высок был статус врача, если правители Флоренции не гнушались вести от врача свою родословную. Статус аптекаря тоже был высоким, есть версия происхождения Медичи от некоего богатого флорентийского аптекаря, который получил прозвище Medico — «врач» и сделал его, во множественном числе, своим родовым именем. Нет ничего удивительного в том, что аптекаря звали врачом. Средневековые аптекари выполняли и врачебную работу — ставили диагнозы, назначали лечение, вскрывали нарывы, делали кровопускания. А средневековые врачи, в свою очередь, были знатоками лечебных растений и обладали всеми навыками, необходимыми для приготовления лекарств.

Что же касается представителей рода Медичи, то они еще в XII веке предпочли медицине гораздо более прибыльное ростовщичество, но фамилию оставили прежнюю. Такую измену фамильным традициям понять нетрудно. Медицина в те времена была уважаемым и прибыльным занятием, хороший врач или владелец крупной аптеки был богатым человеком, но ни медицинская практика, ни аптечная торговля не давали возможности сколотить крупное состояние, сделать, как говорил Генри Форд[68], «настоящие деньги». А вот банковское дело такую возможность дает.

А теперь давайте перенесемся в окрестности Неаполя, а именно в прибрежный городок Салерно, который от Неаполя отделен Везувием и Помпеями, погребенными под толстым слоем вулканического пепла…[69]

Дело было в далеком IX веке, а может статься, что и в VIII. Однажды во время сильного ливня под раскидистым деревом встретились четыре странника — итальянец, грек, араб и еврей. Разговорившись, странники открыли удивительное совпадение — все они оказались врачами, искавшими место в каком-нибудь богатом доме. «Неспроста провидение собрало нас здесь, — решили четверо врачей. — Это знак, ниспосланный свыше! Мы должны открыть в Салерно врачебную школу!» Решили — и открыли. Итальянец стал преподавать терапию, араб — хирургию, грек — акушерство, а еврей — аптечное дело. Со временем в школе прибавилось преподавателей, и она, продолжая называться по-прежнему, на деле превратилась в университет, первый университет в средневековой Европе, где не просто обучали врачебному и аптекарскому делу, а давали фундаментальное образование.

Прежде чем приступить к основному обучению — пятилетнему медицинскому курсу, нужно было изучить так называемые «семь свободных искусств» или «семь свободных наук», — грамматику, логику, риторику, арифметику, геометрию, астрономию и музыку. На это уходило три года.

Не спрашивайте — зачем врачу нужно знать музыку или астрономию? В современных программах обучения врачей таких курсов нет. Но в Средние века существовал стандарт обучения, единый для всей Западной Европы. Приступать к учебе на одном из трех основных факультетов того времени — медицинском, юридическом или богословском — было возможным только после знакомства с семью свободными науками. Нередко к семи наукам добавлялась восьмая, вернее, курс логики расширялся до философии в целом. По сути, все семь свободных наук отвечали только требованиям богословского факультета, только священнослужителям они были нужны в полном объеме. Грамматика — для чтения и письма, астрономия — для вычисления дат праздников и постов, музыка — для богослужений, риторика с логикой — для проповедей и дискуссий, а арифметика с геометрией — для хозяйственных нужд. И пусть вас не удивляет геометрия, ведь Церковь владела большим количеством земель. Но сложилось так, что богословский учебный стандарт стал общим учебным стандартом.

Окончившие обучение врачи оставались в школе еще на год, в течение которого они занимались практикой под наблюдением своих учителей. В наше время это называется «базовой специализацией»[70]. Таким образом, учеба в школе длилась девять лет. Репутация Салернской медицинской школы в Средние века была настолько высокой, что ее называли civitas Hippocratica — «город Гиппократа». То был весьма почетный, хоть и неофициальный титул, потому что Гиппократа в Европе считали «отцом медицины» и просто боготворили его.

Год-другой учебной практики, имеющий важное значение в наше время, средневековым врачам был необходим как воздух, потому что во время основного обучения никаких практических занятий не проводилось. В это трудно поверить, но за весь период обучения студенты ни разу не видели реального больного и уж тем более — не присутствовали на вскрытии трупов. Иногда больного, для пущей наглядности, мог изобразить ассистент преподавателя, а изучение строения тела на трупах ограничивалось вскрытием собак. Лишь в первой половине XIII века, в период наивысшего расцвета школы, уже официально считавшейся университетом, император Священной Римской империи Фридрих Второй разрешил вскрывать человеческие трупы, но обставил это разрешение множеством ограничений. Так уж и быть, если надо — то получайте такую привилегию, но сильно не радуйтесь. Для того чтобы понять, насколько ценна эта привилегия, ее нужно сравнить с другой, данной императором примерно в это же время, — исключительное право выдачи врачебных лицензий.

Попробуйте представить, что вождению автомобиля вас учили теоретически, а вся реальная практика сводилась к тому, что вы крутили в руках рулевое колесо, сидя на скамье в аудитории. Далеко ли вы сможете уехать после такого обучения? Максимум — до ближайшего дерева. Средневековые врачи, вышедшие из школ, в которых не было практического обучения, в начале своей практики были такими же беспомощными. На помощь более опытных коллег рассчитывать не приходилось — те только радовались неудачам конкурентов-неофитов. Возможных путей было два — или идти к профессионализму по трупам своих пациентов или же поступать в «подмастерья» к опытному врачу. Такие «подмастерья» отличались от обычных помощников тем, что не им платили жалованье, а они оплачивали возможность практиковаться. При подобном положении дел возможность годичной практики при учебном заведении являлась одним из главных его достоинств. В тысяча двести двадцать четвертом году Фридрих Второй издал указ, по которому годичная практика после обучения стала обязательной для врачей.

О Фридрихе Втором нужно сказать особо. Пожалуй, не было в средневековой Европе другого правителя, уделявшего столько внимания медицинским вопросам и научным проблемам вообще. Мало кто, за исключением историков, знает, что именно Фридрих разделил врачей и аптекарей на две разные профессии и установил законы, регламентирующие работу аптек. До середины XII века аптекари могли делать все, что им вздумается, не ощущая за собой никакого надзора, а заодно и заниматься врачебной практикой. Однако то, что было приемлемым в Х веке, со временем стало неприемлемым — уровень развития медицины и фармацевтики не позволял одному человеку, если, конечно, он не был гением, подобным Леонардо да Винчи, профессионально заниматься и тем, и другим. Фридриха можно назвать «отцом фармацевтики», потому что он выделил фармацевтику в отдельную профессию и дал ей свой собственный кодекс.

Деятельность Фридриха Второго на поприще организации средневековой медицины заслуживает отдельной главы, а то и отдельной книги. Кроме явных достижений, отраженных в указах и законах, у него были и скрытые. Например — запрет на проведение операций монахами, наложенный церковным собором, состоявшемся во французском городе Ле Мане в тысяча двести сорок седьмом году. Формально то было сугубо церковное дело, но фактически собор закрепил пожелание императора, которому не нравилось подобное совмещение профессий. Да, когда-то монастыри, за неимением лучшего, выполняли функции медицинских центров, но прогресс диктовал свои требования. В частности, то, что хирургии надо обучаться целенаправленно и постоянно практиковаться в ней, совершенствуя свои умения. В монастырях же обучение лечебному делу велось по старинному обычаю — монах-врач обучал преемника перед тем, как удалиться на покой. Практика монастырского врача была ограниченной, он больше времени проводил в молитвах, а не у операционного стола. Контактов с мирскими врачами у него не было, все новое проходило мимо… Скажите честно — доверили бы вы удаление своего драгоценного аппендикса хирургу, который делает четыре операции в год? Или же выбрали бы того, кто оперирует дюжину пациентов в неделю? Вот и Фридрих рассуждал примерно так же.

Но вернемся в Салерно. Репутация здешней медицинской школы была настолько высока, что в ней лечился старший сын Вильгельма Завоевателя Роберт, герцог Нормандии. Как известно, Роберт никогда не был королем Англии, потому что английский престол Завоеватель завещал другому своему сыну — Вильгельму. Но вот одна интересная деталь. Иоанн Миланский, бывший ректором школы в то время, когда там лечился Роберт, называл его «правителем англов». Это обращение фигурирует у Иоанна. «Anglorum regi scribit schola tota Salerni…»[71] — писал Иоанн, обращаясь к Роберту в начале своего трактата, посвященного принципам здорового образа жизни. А на самом деле королем Англии тогда был Вильгельм Второй. Такой опрометчивый поступок мог бы стать причиной конфликта между двумя государствами, но, к счастью, при дворе Вильгельма Второго были популярны рыцарские баллады, а не научные труды.

В Салерно было написано много медицинских трудов, причем подавляющее большинство их носило практический характер. Это были учебники по различным разделам медицины, начиная с пропедевтики и заканчивая женскими болезнями, причем последний был написан женщиной по имени Тротула. Тротула была далеко не единственной женщиной среди преподавателей и авторов трудов, написанных в Салерно. В отличие от других средневековых школ, здесь могли работать и учиться женщины. Наиболее известной из выпускниц и преподавательниц Салерно стала Ребекка де Гуарна, жившая в XIV веке. Она прославилась и как терапевт, и как хирург, и как ученый. Научные интересы Ребекки были невероятно широкими. Среди написанных ею работ есть трактаты об эмбриональном развитии, о дифференциальной диагностике лихорадок, о диагностическом исследовании мочи. Последняя работа во многом спорная, поскольку в ней были отражены средневековые представления о моче, как о «царице диагностики», дающей исчерпывающую информацию о пациенте и его болезнях. Но в то же время там содержится изрядное количество полезных сведений.

В реестре выданных в Салерно врачебных лицензий женские имена встречаются довольно часто. Разумеется, по данным из Салерно нельзя рассчитать, какую долю составляли женщины среди врачей позднего Средневековья. Во-первых, до нас дошли неполные сведения, а во-вторых, несмотря на императорские указы, многие врачи в то время преспокойно работали без лицензий. Лицензию обязаны были иметь те, кто именовал себя дипломированным врачом и практиковал в крупных городах, где имелись медицинские корпорации, блюдущие чистоту своих рядов. Где-нибудь в глуши можно было обойтись и без лицензии, также можно было оказывать врачебные услуги, назвавшись цирюльником или, к примеру, повитухой. Те, кто занимался лечением животных, преимущественно лошадей и крупного скота, потому что тратить деньги на лечение коз и овец было невыгодно, нередко оказывали услуги и людям. Как говорится, мало издать хороший закон, нужно еще и обеспечить его исполнение.

Наибольшую известность среди всех трактатов, написанных в Салерно, получил «Салернский кодекс здоровья», созданный в начале XIV века известным испанским врачом и алхимиком Арнольдом из Виллановы. С появлением книгопечатания этот труд, написанный в популярной в те времена стихотворной форме, начал регулярно издаваться. Издается он и в наше время, но уже не как практическое руководство, а как памятный исторический документ.

Высокая популярность «Кодекса» неудивительна — в нем содержатся рецепты долголетия, а какой человек не хочет жить долго?

Начинается «Кодекс» с отсылки к трактату Иоанна Миланского, о котором было упомянуто выше:

«Школа салернская так

королю англичан написала:

Если ты хочешь здоровье вернуть

и не ведать болезней,

Тягость забот отгони

и считай недостойным сердиться.

Скромно обедай, о винах забудь,

не сочти бесполезным

Бодрствовать после еды,

полуденного сна избегая.

Долго мочу не держи,

не насилуй потугами стула.

Будешь за этим следить –

проживешь ты долго на свете.

Если врачей не хватает,

пусть будут врачами твоими

Трое: веселый характер,

покой и умеренность в пище…»[72]

От советов общего характера автор скоро переходит к частным вопросам:

«Сладкие белые вина гораздо питательней прочих.

Красного если вина ты когда-нибудь выпьешь не в меру,

То закрепится живот и нарушится голоса звонкость.

Рута, чеснок, териак и орех, как и груши, и редька,

Противоядием служат от гибель сулящего яда…»

Да, неумеренное употребление красных вин действительно может приводить к запорам, но вот перечень противоядий у современного читателя вызовет только улыбку. Ну а такой вот совет просто ужасает:

«Мучить морская болезнь никого уже больше не сможет,

Если с водою морскою вина перед этим отведать».

Если вы не видите в этом совете ничего ужасающего, то, значит, вам неведом вкус морской воды. Попробуйте — и вы все поймете.

А по этому отрывку можно судить о фундаментальных медицинских знаниях того времени:

«Флаги такие известны, что каждому цвет доставляют.

Цвет образуется белый из флегмы в телах. А из крови

Красный; из желчи же красной рождается цвет красноватый

Черная желчь награждает тела окраскою мрачной;

Смуглого цвета обычно, в ком желчи подобной избыток.

Крови излишек — краснеет лицо, а глаза выступают…»

Со времен Гиппократа прошло семнадцать столетий, а взгляды на природу болезней не изменились. В средневековой медицине царило представление о четырех основных жидкостях — крови, слизи (она же флегма) и желчи, черной и желтой. Научная революция в медицине наступит ой как нескоро… Средневековая европейская медицина опиралась на четыре столпа — Гиппократа, Галена, Цельса и Авиценну.

История — дама капризная. Свои затейливые пасьянсы она часто раскладывает не по правилам. Человек, написавший самый известный салернский трактат, имел к Салернской школе весьма малое отношение. Он оказался в Салерно по воле случая и провел здесь не так уж и много времени. А «Салернский кодекс здоровья» вполне мог стать «Кодексом здоровья из Монпелье».

Город Монпелье стал для Франции тем, чем стал для Италии Салерно. О нем будет рассказано в следующей главе, а пока что достаточно знать, что именно в Монпелье после долгих странствий по научным центрам Средневековья осел Арнольд из Виллановы. Он преподавал в здешнем университете медицину и попутно занимался алхимией, которая навлекла на его голову гнев святой инквизиции. От костра, на котором обычно заканчивали свой земной путь все, кто был обвинен в колдовстве, Арнольда спасло заступничество папы Климента Пятого. Папа знал Арнольда как хорошего врача и пользовался его услугами. Костра удалось избежать, но надолго ли? Инквизиция славилась своей настойчивостью. Понимая, что в Монпелье и вообще во Франции ему не дадут жить спокойно, Арнольд перебрался в Салерно и закончил там трактат, который начал писать еще в Монпелье. Надо сказать, что переезд заметно отразился на его статусе. В Монпелье Арнольд заведовал кафедрой медицины, то есть руководил всем учебным процессом на медицинском факультете, а в Салерно он стал простым преподавателем, хотя и с пышной репутацией.

Примечательно, что Климент Пятый, спасший Арнольда от костра, спустя несколько лет невольно стал причиной его гибели. В тысяча триста одиннадцатом году корабль, на котором Арнольд плыл из Салерно в Авиньон к тяжело больному Клименту, затонул в Средиземном море. Не надо удивляться тому, что папа римский пребывал в Авиньоне, ведь с тысяча триста девятого по семьдесят восьмой год именно там находилась папская резиденция[73].

«Тот, кто попробует докопаться до корней любого итальянского университета, наткнется на медицинскую школу», — шутят историки. Но это утверждение — всего лишь шутка. Так, например, университет в Болонье, считавшийся в средневековой Италии вторым по значимости медицинским вузом после Салернского университета, вырос из юридической школы. Приверженность Фемиде была в Болонье настолько сильной, что на всем протяжении XIII столетия студенты, изучающие медицину, и те, кто ее преподавал, формально относились к юристам, потому что в университете, считавшемся юридическим, других факультетов не было. Медицинский факультет появился в Болонском университете только в XIV веке.

Обратите внимание на различия в терминологии. В Средние века факультеты было принято называть «университетами», а университет в нашем нынешнем понимании — «студиумом». Таким образом, в Болонье существовало несколько университетов — юридический, медицинско-философский и теологический, объединенных в Болонский студиум.

От Болонского университета в начале XIII столетия «отпочковался» Падуанский университет. Причиной послужили внутренние распри. Часть преподавателей, недовольная университетскими порядками, переехала из Болоньи в Падую, уведя за собой часть студентов. В Падуе их встретили с распростертыми объятиями, поскольку наличие университета сильно повышало престиж города и увеличивало его доходы, привлекая студентов из разных мест. Благотворительных стипендий и грантов в то время не было, все студенты принадлежали к состоятельным семьям. За пять-шесть лет учебы (столько в среднем продолжалось тогда обучение в университете) каждый студент оставлял в Падуе прорву денег. Разве плохо?

В начале XIV века в Болонском университете произошло сверхзнаменательное, можно сказать — революционное событие. Профессор Мондино де Луцци, которого смело можно назвать лучшим хирургом средневековой Италии, сумел получить разрешение на изучение человеческих трупов у папы Климента Пятого. Эта привилегия, данная всего лишь с одним ограничением — использовать для изучения тела казненных преступников, послужила мощным толчком к развитию анатомии, застрявшей на «свино-обезьяньей» анатомии Галена. Правда, сам Мондино не смог внести в анатомию существенного вклада. Написанный им учебник анатомии был кратким и не слишком информативным. Но дело не столько в учебнике, сколько в том, что Мондино ввел в обиход публичное изучение трупов. «Главное — это начать», как говорил советский лидер Михаил Горбачев.

А вот университет в городе Пиза, известном своей падающей башней, начался с медицинской школы, к которой впоследствии добавилась юридическая. У этого университета, основанного в середине XIV века, была непростая судьба. В тысяча четыреста третьем году тосканскую Пизу захватили флорентийцы. Разорение города привело к закрытию университета. Спустя шестьдесят лет один из представителей упомянутого выше рода Медичи по имени Лоренцо восстановил университет. Пиза к тому времени вернулась к Тоскане, но положение ее оставалось неустойчивым — войны здесь сменялись мятежами. В конце XV века университет снова закрылся и был вторично восстановлен в середине следующего века под окрепшей рукой Тосканы, которой правили Медичи.

Самым известным из выпускников Пизанского университета считается Галилео Галилей[74], но тем, кто изучает историю медицины, более интересен хирург Уго да Лукка, то есть Уго из Лукки, небольшого тосканского городка, известного миру как родина известного оперного композитора Джакомо Пуччини. В начале XIII века Уго да Лукка применял крепкие спиртные напитки для обработки ран и усыплял пациентов перед операциями при помощи губок, пропитанных одурманивающими веществами. По сути дела, то был первый ингаляционный[75] наркоз в европейской медицинской практике. Знаете, какими были альтернативные варианты предоперационного обезболивания? Пинта чего-то сравнимого по крепости с виски или же удар деревянной колотушкой по голове. Далеко не все пациенты могли удержать в желудке большое количество крепкого алкоголя, ну а про удары по голове и вообще говорить нечего. На этом фоне вдыхание одурманивающих паров выглядело наиприятнейшим занятием.

На Пиренейском полуострове вплоть до конца XV века присутствовали арабы. Государство их, отколовшееся от Арабского халифата, в разные периоды называлось по-разному — то эмиратом, то халифатом и имело разные размеры. С одной стороны, арабы постоянно воевали с сопредельными христианскими государствами, находившимися в северной части полуострова — королевствами Леон и Наварра, графствами Кастилия, Рибаргоса и Барселона. С другой стороны, они вели торговлю с рядом европейских государств, а бонусом к торговле всегда прилагается обмен знаниями. Европейские медицинские школы не имели прямых контактов с кордовскими, но косвенные были — переводились медицинские труды, из одного учебного заведения в другое переходили преподаватели. Европейские врачи, желавшие углубить свои познания в медицине, посещали Кордову, Толедо, Севилью, Лиссабон, Гранаду. Препятствий им не чинилось — веротерпимость в арабской Кордове была широкой. Иначе и быть не могло, ведь там жило много христиан.

Своеобразным посредником между арабским и европейским научными мирами стал университет, основанный в середине XIII века в отвоеванном у арабов городе Саламанка по повелению короля Кастилии и Леона Альфонсо Десятым. Короля Альфонсо звали Альфонсо Мудрым, Альфонсо Ученым или же Альфонсо Астрономом. Вряд ли нужно уточнять, что это был очень образованный правитель. Саламанский университет очень быстро приобрел репутацию одного из лучших в Европе и по статусу сравнился с Болонским, который в ученом мире служил эталоном. Саламанка внимательно следила за всеми учеными новостями арабов и передавала эти новости в Болонью, Падую и другие университетские города. Так, например, через Саламанский университет попала в Европу «История врачей», написанная в XIII веке врачом по имени Ибн Абу Усайбиа. В этом энциклопедическом труде, весьма популярном у историков, собраны биографии знаменитых врачей мусульманского Востока.

Средневековые университеты отличались от прочих учебных заведений тем, что в придачу к дипломам давали своим выпускникам право преподавания в любом учебном заведении. Такое же право дают университеты в ряде стран и в наши дни. Такое право являлось очень ценным бонусом, поскольку преподавательская работа хорошо оплачивалась и статус преподавателя в обществе был высоким.

Новые университеты появлялись двояким образом. Уже существующая школа могла превратиться в университет, если имела репутацию заведения с высоким уровнем преподавания, как, например, Салернская школа. Или же университеты учреждались папами и королями.

В заключение — о том, что стало с Салернским университетом, учебным заведением, стоявшим у истоков средневековой европейской медицины. В начале XIII века у Салернского университета появился серьезный конкурент поблизости — в Неаполе. Неаполитанский университет примечателен тем, что он стал первым итальянским университетом, основанным без разрешения римского папы. Император Фридрих Второй, пребывавший в состоянии перманентной конфронтации с Ватиканом, использовал любой удобный случай для того, чтобы утвердить свой приоритет, свое право единолично управлять делами в империи, которая хоть и называлась Священной Римской, но по существу была светским государством. Захотел — и основал университет в Неаполе, не спросив позволения у папы. Неаполитанский университет быстро пошел в гору и затмил своего салернского соседа. К XVII веку от былой славы Салернского университета практически ничего не осталось, он превратился в захолустное и непрестижное учебное заведение, но тем не менее продолжал работать и прекратил свое существование лишь в начале XIX века. Sic transit gloria mundi[76].

РЕЗЮМЕ. СРЕДНЕВЕКОВАЯ МЕДИЦИНА ПОЯВИЛАСЬ ТАМ ЖЕ, ГДЕ ЗАКОНЧИЛАСЬ ДРЕВНЕРИМСКАЯ, — В ИТАЛИИ. И ЭТО НЕ СЛУЧАЙНО, ПОСКОЛЬКУ НА САМОМ ДЕЛЕ НИЧЕГО НЕ ЗАКАНЧИВАЛОСЬ И НЕ НАЧИНАЛОСЬ, А ПРОСТО ПЕРЕТЕКЛО ИЗ ОДНОГО СОСУДА В ДРУГОЙ.

Изначально правом преподавания в медицинской школе обладали только христиане, но в конце XII века лорд Монпелье Гийом Восьмой отменил это ограничение. «Каждый, вне зависимости от его происхождения и вероисповедования, волен обучать медицине, если он докажет, что сведущ в этом деле», — говорилось в указе. Скажем проще — любой врач, могущий подтвердить свое образование, мог читать лекции студентам. Заодно Гийом Восьмой отменил ограничения на медицинскую практику для иноверцев. Результат не заставил себя ждать — к славе оживленного торгового центра Монпелье быстро добавился титул «столица медицины». Сюда приезжали лечиться и обучаться медицине из других мест, порой и из весьма отдаленных. Получив возможность привлекать к преподаванию врачей любого вероисповедования, медицинская школа отобрала лучших из лучших и повысила уровень преподавания настолько, что в тысяча двести двадцатом году стала университетом, по-тогдашнему — медицинским университетом Монпелье. То был первый медицинский университет на французской земле. В середине XIII века к медицинскому университету добавились юридический и богословский, образовав студиум.

Обучение в Монпелье было организовано по стандартной для той поры схеме — три года на факультете искусств и пять лет на основном факультете. Несмотря на наличие довольно тесных связей с Салернской медицинской школой, в Монпелье не переняли такой полезной «фишки», как годичная практика после окончания обучения. Для того чтобы набраться опыта, молодым врачам приходилось работать помощниками у более опытных коллег. С практической точки зрения такая индивидуальная практика была хуже организованной, потому что наставники были разными, у одних можно было перенять много полезного, а у других — мало. Но с экономической точки зрения картина казалась обратной. Университетская практика не давала никакого дохода, а только отбирала деньги, потому что была платной, как и все обучение в целом. А в помощниках у опытного врача был шанс что-то заработать, тут все зависело от того, как договориться. Можно было работать даром, да еще и приплачивать патрону за науку, а можно было и какое-то жалованье получать.

Главным конкурентом медицинского университета (или по-нынешнему — факультета) Монпелье был Universitas Magistrorum et Scholarium Parisiensis — Парижская корпорация магистерских и школярских университетов, то есть Парижский университет, где медицину преподавали с начала XIII века. Париж был столицей Франции и первым среди средневековых европейских городов. Столичный статус давал Парижскому университету огромное преимущество, но врачи, бывшие выпускниками университета Монпелье, ценились в средневековой Франции, да и во всей средневековой Европе в целом, гораздо выше врачей, получивших образование в Париже. Если вам хочется доказательств, то вот самое веское — среди придворных врачей французских королей в XIII–XVII веках преобладали выпускники университета Монпелье. И как преобладали — на четверых «монпельенцев» приходился всего один «парижанин»! Причина крылась не в том, что Парижский университет был хуже своего собрата в Монпелье, а в приоритетах. Парижский университет вырос из богословских и философских школ, то есть фундамент у него был гуманитарным. А в университете Монпелье царила медицина, его можно было назвать медицинским учебным заведением с расширенным изучением других наук. К тому же в Парижском университете могли преподавать только христиане, а в Монпелье подобной дискриминации с конца XII века не было. Имел значение и экономический фактор. Королевский Париж был очень «дорогим» городом, далеко не каждый обеспеченный человек мог позволить себе такую роскошь, как обучение в столице. В Монпелье же жизнь была гораздо дешевле как минимум вполовину, поэтому отбор студентов здесь производился не столько по богатству, сколько по уму.

В немедицинских кругах университет Монпелье в первую очередь известен благодаря Нострадамусу[77], который в первой половине XVI века поступил сюда, желая изучать медицину, но вскоре был с позором изгнан. Те, кто не знает причины, ни за что не смогут ее угадать. На ум приходят дерзкое поведение, невозможность внести плату за обучение, совершение какого-то вопиюще недостойного поступка, но причина совершенно иная, причем весьма ценная для историков медицины…

Нострадамуса изгнали из Монпелье за то, что до поступления в университет он некоторое время работал аптекарем. Дело не в том, что у каждой из двух профессий — врачебной и аптекарской — были свои правила, а в том, что в XVI веке аптекарство стало считаться «презренным» ручным трудом, таким же, как труд цирюльника или хирурга. Да — и хирурга тоже. Аптекарь, возжелавший стать врачом, был подобен жабе, захотевшей превратиться в лебедя. А ведь еще три века назад на медицинских факультетах преподавались и терапия, и хирургия, и фармация, причем — на совершенно равных правах.

Впрочем, исключение Нострадамуса из Монпелье — дело темное. Далеко не все тут ясно. В реестре поступивших студентов сохранилась запись от третьего октября тысяча пятьсот двадцать девятого года, в которой указано, что Мишель де Ностре-Дам предстал перед прокуратором студентов (по-нынешнему — деканом) Гийомом Ронделем для того, чтобы зарегистрироваться в качестве студента. Рядом с этой записью на полях есть приписка, сделанная рукой Гиойма Ронделя о том, что данный студент был аптекарем и плохо говорил о врачах, за что и был исключен из университета. Об аптекарском прошлом Нострадамуса сообщил какой-то аптекарь, имя которого не указано. Но между двумя записями — промежуток в четыре года. С трудом верится, что после четырех лет обучения Нострадамуса могли исключить из студентов по такой мелкой, по сути дела, причине. Скорее всего, она была использована в качестве удобного предлога. Но факт налицо — к XVI веку статус терапии вырос, а статус хирургии и фармации — понизился до ремесленного. «C’est la vie», как говорят французы.

Если вглядеться, то всегда можно увидеть причину. Статус аптекарей начал понижаться с момента разделения врачебной и аптекарской профессий. Мудрый врач, находивший причину заболевания и назначавший нужное лечение, стоял в глазах общества много выше аптекаря, который по указанию врача смешивал одно с другим, добавлял к смеси третье и выдавал покупателю. Мало кто, а точнее — совсем никто из непосвященных в тонкости аптекарской профессии, не задумывался о том, сколь большие знания нужны для того, чтобы правильно сделать правильное лекарство. Что же касается хирургии, то ее деградация была вызвана запретами или строгими ограничениями на вскрытие трупов, а также на установившихся в позднесредневековом обществе взглядах, согласно которым вторжение в человеческое тело, пусть даже и с лечебной целью, было сродни колдовству. Ну а о том, где заканчивали свой жизненный путь те, кого обвиняли в колдовстве, уже было сказано — на костре. В результате хирургия в средневековой Европе опустилась до кровопусканий и примитивного лечения ран с переломами.

На медицинском факультете Парижского университета преподавание хирургии, как «ремесла, недостойного высокого звания врача», было прекращено в самом начале XIV века. То же самое и примерно в то же время произошло и в других европейских университетах. Одновременно шло исключение хирургов из «ученых» врачебных корпораций. Хирургам пришлось создавать свои отдельные профессиональные объединения, которые считались не учеными, а ремесленными. Прошло немного времени, и хирургией, как сопутствующим ремеслом, начали заниматься цирюльники.

Вот пример того, насколько плохо обстояло дело с практическим изучением анатомии в университете Монпелье в XVI веке. Ежегодно (ежегодно, а не ежемесячно!) здесь проводилось от двух до пяти вскрытий трупов. То были тела казненных преступников или же самоубийц, и нужно было хорошенько постараться для того, чтобы их заполучить — подкупить палача или же выкопать свежезахороненное тело ночью. Даруя университетам право на вскрытие трупов, то есть сказав «А», короли и императоры не говорили «Б», не помогали получать трупы. В обществе же к «надругательству над мертвыми» относились крайне отрицательно, и даже тело казненного преступника можно было заполучить лишь в том случае, если у него не было родственников и если палач был заинтересован в передаче тела университету. Кражу тел из могил совершить было проще, но пугали последствия. Обвиненные в таком преступлении, как осквернение могил, попадали в руки палачей, а университет, уличенный в использовании краденых трупов, мог лишиться права на учебные вскрытия. Неспроста же в правилах каждого средневекового университета содержался запрет на самовольные действия с трупами. Вот, к примеру, что было написано в статутах Болонского университета медицины: «Поскольку анатомирование трупов привлекает внимание учеников и увеличивает пользу, приносимую занятиями, а поиски и добывания трупов обычно сопровождаются ссорами и распрями, было установлено, что ни один преподаватель, студент или кто-то еще не имеет права приобретать какое-либо мертвое тело для вскрытия, если только он не получил на это разрешение от ректора или не совершает этого по долгу службы. Также ректор требует и настаивает при выдаче разрешения преподавателям и студентам на том, чтобы после того, как упомянутое разрешение будет получено, неукоснительно бы соблюдались порядок и достоинство».

Средневековая европейская медицина была схоластичной, оторванной от реальности. Университетское преподавание основывалось на лекциях. Практических занятий не было вообще, ну, разве что можно считать такими редкие вскрытия трупов, да и вскрытия проводились в лекционном формате — преподаватель препарировал труп и давал пояснения. Вскрытые тела не изучались досконально, студентам демонстрировались внутренние органы и некоторые мышцы человеческого тела. Наиболее добросовестные преподаватели обращали внимание на расположение крупных кровеносных сосудов. Можно сказать, что польза, извлекаемая из исследований трупов, составляла лишь четверть того, что можно было извлечь. На общем фоне сверкала бриллиантом медицинская школа в Салерно, в которой не признавали схоластического переливания из пустого в порожнее и предоставляли свежеиспеченным врачам возможность годичной практики под присмотром преподавателей.

Ничтожно малое количество анатомического материала не давало возможности создавать информативные анатомические атласы, не говоря уже о столь нужных хирургам атласах по топографической анатомии, в которых отражено взаиморасположение органов. Упомянутый выше учебник анатомии Мондино де Луцци и несколько аналогичных средневековых трудов не могли совершить прорыва в анатомии, поскольку основывались они на устаревших трудах Галена.

Схоластика царила повсюду. Научные работы посвящались не проникновению в тайны человеческого тела, а толкованию, то есть бесконечному «пережевыванию» трудов Гиппократа, Галена, Авиценны и ряда других античных или арабских авторов, а все эти труды научной основы под собой не имели, они базировались на высосанном из пальца представлении о четырех жидкостях или на чем-то подобном. Правильному же знанию было неоткуда взяться, потому что в средневековой науке правил бал не опыт, а диспут. Вместо того чтобы изучать новое и совершать открытия, ученые старались перещеголять друг друга в знании того, что было написано основоположниками медицины. Ученые дискуссии велись не ради поиска истины, а только для того, чтобы поразить оппонентов своей образованностью. Побеждал в них тот, кто лучше других умел жонглировать цитатами.

Французский драматург Жан Батист Мольер в комедии «Мнимый больной», созданной во второй половине XVII века, то есть в уже довольно просвещенную эпоху, писал о врачах следующее: «Они сведущи в гуманитарных науках, прекрасно владеют латынью, знают греческие названия всех болезней, могут определять болезни и отличать одну от другой, но вот лечить их они не умеют… Все их достоинства заключаются в пустопорожней чепухе, которую они изрекают с важным видом, подменяя дела словами и давая пациентам вместо помощи одни лишь обещания».

По сути дела, настоящими врачами в Средние века были как раз хирурги, низведенные до положения ремесленников. Они делали операции, основываясь не на каких-то вымышленных теориях, а на знании реального строения человеческого тела. И пусть эти знания были не такими уж и совершенными, но все же они были реальными, а не фантазийными. Кусок пудинга, лежащий в тарелке, в тысячу раз лучше мечты о никогда не виденном королевском обеде, разве не так?

Четвертый Латеранский собор, состоявшийся в тысяча двести пятнадцатом году, известен тем, что на нем было принято решение об обязательной ежегодной исповеди. Но мало кто знает, что на этом соборе с благословения папы Иннокентия Третьего был вынесен приговор средневековой хирургии. Сославшись на то, что христианские догмы осуждают любое кровопролитие, собор запретил врачам, принадлежащим к монашескому сословию, производить любые хирургические операции. Таким образом, хирургия была официально выброшена из медицины. Светские врачи-терапевты не замедлили воспользоваться тем козырем, который пришел к ним в руки, и отмежевались от коллег-хирургов.

Отцом какой-либо науки может считаться не только тот, кто ее основал, но и тот, кто вернул ей утраченную славу, кто вернул ее на пьедестал, с которого она была сброшена. В этом смысле отцом хирургии нужно считать французского хирурга Ги де Шолиака, жившего в XIV веке. Он изучал медицину в четырех университетах — в Монпелье, в Тулузе, в Париже и в Болонье. Слава Шолиака была настолько высока, что он стал придворным врачом папы Климента Шестого и сохранял эту должность при двух его преемниках — Иннокентии Шестом и Урбане Пятом. Согласитесь, что врач трех пап должен быть профессионалом высочайшего класса. К одному патрону еще получится подольститься или пустить ему пыль в глаза, но с тремя такой номер вряд ли пройдет.

Шолиак написал главный и практически единственный правильный средневековый трактат по хирургии под названием «Большая хирургия» (в оригинале «Chirurgia Magna»), который был переведен на многие европейские языки и регулярно переиздавался вплоть до XVII века[78], до распространения трактатов другого французского хирурга — Амбруаза Паре, о котором речь пойдет впереди.

Труд Шолиака представляет собой хирургическую энциклопедию, в которую вошло все, что автор считал полезным. К сведениям, полученным от предшественников, Шолиак добавил и свои новшества, которых у него было довольно много. Он изобретал хирургические инструменты (например, акушерское зеркало), совершенствовал технику уже известных операций и создавал новые методики, новые способы наложения швов и т. п.

Шолиак активно пропагандировал обезболивание при операциях, считая, что долг врача заключается не только в том, чтобы прооперировать пациента, но и в том, чтобы избавить его от страданий, вызванных операцией. Современному человеку трудно, а скорее — невозможно представить, что когда-то, не так уж и давно, считалось нормой оперировать без обезболивания. Главными человеческими добродетелями в Средние века считались смирение и терпение. Все страдания расценивались как ниспосланные свыше, и тот, кто пытался уменьшить свою или чужую боль, вмешивался в промысел Божий. Шолиак же использовал для обезболивания метод, который предложил Уго да Лукка — губки, пропитанные одурманивающими веществами, причем рекомендовал заготавливать такие губки впрок для того, чтобы они всегда были под рукой. Зачастую хирургические операции проводились экстренно и у хирургов просто не было времени для того, чтобы изготовить многокомпонентный одурманивающий раствор. Шолиак предложил заранее пропитывать губки раствором, а затем высушивать их. При необходимости такую заготовку достаточно было смочить теплой водой — секундное дело.

Шолиак был «всесторонним» врачом. Он интересовался не только хирургией, но и терапией. Однако если в области хирургии, в том числе в акушерстве и стоматологии, он сумел сделать много нужного и полезного, то в области терапии не преуспел нисколько. Иначе и быть не могло, ведь в хирургии Шолиак отталкивался от реальной анатомии, а в терапии — от принятых в то время ненаучных представлений.

Энциклопедическая образованность и острый ум сочетались у Шолиака с самоотверженностью. Во время эпидемии чумы, охватившей Европу в середине XIV века он, тогда еще не бывший придворным врачом, испросил у папы Климента Шестого дозволение на вскрытие трупов умерших чумных больных. Шолиак надеялся, что исследование тел умерших поможет ему установить причину чумы. Причину найти не удалось, вдобавок сам исследователь заболел чумой, но, к счастью, выжил.

Надо отметить, что в Средние века было написано несколько трудов под названием «Большая хирургия». Никакого плагиата в этом нет. Слово «большая» отражало полноту трактата, указывало на то, что он посвящен всей хирургической науке в целом, а не отдельным ее частям. Стоит упомянуть «Большую хирургию», написанную итальянским врачом Бруно из города Лонгобукко, известным за пределами Италии как Бруно да Лонгобурго. Бруно изучал медицину в Салерно, а затем пополнил свое образование в Болонье, где надеялся получить место преподавателя. Но по каким-то причинам с Болонским университетом у Бруно не сложилось. Он переехал в Падую и стал преподавать медицину там. Разделяя взгляды Гиппократа и Галена в целом, Бруно выступал с критикой того, что считал неправильным. Так, например, он доказал, что нагноение не является условием быстрого заживления ран, как утверждал Гален. Для ускорения заживления Бруно советовал накладывать на рану швы, что было очень умно. В качестве перевязочного материала Бруно использовал материю, выдержанную в кипящем вине, то есть простерилизованную. О микробах Бруно не имел понятия, он просто попробовал такой способ и заметил, что при этом раны нагнаиваются гораздо реже. Лечение ран было всего лишь одним из направлений исследований Бруно. Он делал самые разные операции, начиная с удаления катаракты и заканчивая лечением прямокишечных свищей, причем все, что делал, стремился улучшить, оптимизировать.

Бруно да Лонгобурго создавал свой трактат на основе хирургического раздела «Руководства для того, кто не в состоянии такое составить» Альбукасиса, но его «Большая хирургия» — это не компиляция, а оригинальная научная работа, опирающаяся на ранее написанный труд. К тому, что писал Альбукасис, Бруно добавил много из своего личного опыта. Спустя несколько лет после завершения работы над «Большой хирургией» Бруно написал дополнение к ней, которое назвал «Маленькой хирургией» (в оригинале — «Chirurgia parva»). Если «Большая хирургия» была двухтомным руководством, предназначенным для изучения хирургии, то «Маленькая» представляла собой однотомный практический справочник хирурга.

Надо сказать, что помимо научно-практической ценности средневековые труды по хирургии имели еще и идеологическое значение. Самим фактом своего существования они «реабилитировали» хирургию, доказывали обществу, что хирургия — это наука, а не ремесло. К сожалению, понадобилось несколько столетий для того, чтобы вернуть хирургии незаслуженно отнятое у нее доброе имя. Лишь во второй половине XIX века на хирургов перестали смотреть свысока как на «недоврачей». Знаете ли вы, что в начальный период правления королевы Виктории[79] хирургов не принимали в светском обществе, поскольку они занимались «презренным ручным трудом». Родись Джон Ватсон на полвека раньше, он ни за что не смог бы написать столько рассказов о своем друге-сыщике, поскольку в большинстве домов, ставших местами преступлений, его бы не пустили дальше порога. Хирургов «замечали» только тогда, когда были нужны их услуги. И это несмотря на то, что король Генрих Восьмой оказал членам гильдии хирургов и цирюльников великую честь, запечатлевшись с ними на одной картине, написанной его придворным живописцем Гансом Гольбейном-младшим[80]. К слову будь сказано, что объединение цирюльников и хирургов в одну гильдию, закрепленное парламентским актом от тысяча пятьсот сорокового года, стало для хирургов радостным событием, поскольку статус цирюльников в то время был выше статуса хирургов. O tempora, o mores![81] В качестве бонуса хирурги получили разрешение на ежегодное вскрытие четырех тел казненных преступников! Король Генрих, часто прибегавший к услугам врачей, был о них не очень-то высокого мнения, но он не мог упустить шанс сделать еще что-то наперекор римским папам[82]. Просил же короля об объединении хирургов с цирюльниками его придворный хирург Томас Викер, написавший первый учебник по анатомии человеческого тела на английском языке.

Но все, о чем только что было сказано, произошло уже в XVI веке, в начале Нового времени, а в Средние века к хирургам в Англии относились точно так же, как и по всей Европе, и английская медицина столь же сильно погрязла в схоластическом болоте.

До XIII века, когда в Оксфордском университете появился медицинский факультет, английские врачи уезжали учиться на континент. Надо сказать, что преподавание медицины в Оксфорде, как и в отпочковавшемся от него Кембридже[83], мягко говоря, не было блестящим. Да и откуда взяться блеску, если Англия находилась на задворках Европы, вдали от тех путей, по которым шел обмен знаниями? К тому же в обоих университетах приоритет отдавался богословию, после которого шла столь любимая англичанами юриспруденция, а медицина и философия по значимости находились на последнем месте, в роли нелюбимых падчериц, связанных по рукам и ногам схоластическими путами.

В доказательство высокого качества обучения медицинским наукам в Англии рьяные патриоты любят ссылаться на то, что подавляющее большинство придворных королевских врачей обучались в Оксфорде или Кембридже. Раз уж короли считали возможным доверять им свое здоровье, значит — они были наилучшими специалистами в Европе. Но давайте сконцентрируем внимание на доверии, поскольку вся суть в этом. Могли ли английские короли доверять иностранцам больше, чем своим соотечественникам, про которых было известно все и у которых обычно имелись родственники — заложники, служащие гарантией лояльности? Добавьте к этому постоянные раздоры наших монархов с иностранными, и вы поймете, что лучше своего английского врача для английского короля быть не могло. Тем более что в Средние века лечить умели лишь единицы, а подавляющее большинство подменяли лечение схоластикой. Время Гарвея, Вартона, Гаймора, братьев Хантеров и сэра Персиваля Потта[84] еще не пришло…

К месту можно вспомнить выражение, которое приписывают Эдуарду Третьему[85]: «Врачам могут доверять только дураки или же те, кто никогда не болел». Короля можно понять. Вот описание лечения мужчины, половой член которого «начал опухать после соития и причинять сильные страдания жжением и болью, а на кончике плоть его омертвела». Недолго думая, врач отрезал отмершие ткани ножом и прижег послеоперационную рану… негашеной известью. Негашеной известью называют оксид кальция, который при взаимодействии с водой превращается в гидроксид кальция — едкую, агрессивную щелочь. Удалив омертвевшую ткань, врач причинил в месте операции сильный ожог, следствием которого должно было стать еще большее омертвение. Правда, описание этого случая из практики завершается сообщением о том, что пациент благополучно выздоровел, но в это как-то не очень верится.

Случай из собственной практики описал не кто-нибудь, а английский хирург Джон из Ардерна, живший в XIV веке, тот самый, которого одни историки называют «отцом английской хирургии», а другие — «первым выдающимся английским хирургом». Выдающийся Отец лечит сифилис и гонорею (скорее всего, именно этими болезнями страдал пациент) при помощи скальпеля и едкой щелочи. Браво!

Однако справедливости ради нужно заметить, что Джон из Ардерна, обучавшийся медицине в университете Монпелье, был не только известным хирургом своего времени, но и ученым, внесшим вклад в развитие хирургии. Джон специализировался на лечении ран и «военных» болезней, которые часто возникали в походах, например абсцессов промежности и ягодиц, вызванных длительной верховой ездой в тяжелых доспехах. Эти абсцессы часто переходили в незаживающие гноящиеся свищи. Джон пишет, что при оперировании таких свищей у него выживал каждый второй пациент. Для нашего времени пятидесятипроцентная смертность при операциях по поводу анальных свищей — это ужасающий показатель, но для XIV века, вдобавок в полевых условиях, показатель был невероятно хорошим. К своим пациентам Джон относился гуманно (давайте не станем заострять внимание не прижигании негашеной известью). Он обезболивал пациентов перед операциями с помощью настоя опия, а бедных лечил бесплатно, говоря, что за них заплатят богатые.

Джон из Ардерна написал много трудов по хирургии. До нас дошло около пятидесяти его трудов. Самым известным из них стала «Хирургическая практика», датируемая тысяча триста семидесятым годом. Этот трактат мог стать первым учебником по хирургии, написанном на английском языке, но, к сожалению, Джон написал его на латыни, международном ученом языке средневековой Европы.

Был ли отец у английской медицины? Разумеется — был! Его тоже звали Джоном, и жил он в том же XIV веке, только родом был не из Ардерна, а из Гаддесдена, городка, расположенного на границе Хартфордшира и Бэкингемшира[86]. Джон из Гаддесдена учился в Оксфордском университете, а затем открыл практику в Лондоне и прославился там настолько, что к нему обращались особы королевских кровей.

В самом начале XIV века Джон из Гаддесдена написал трактат по медицине под названием «Роза Медицины». Название было символическим, потому что трактат состоял из пяти частей подобно тому, как цветок розы состоит из пяти чашелистиков. Объяснив это в предисловии, автор без лишней скромности добавляет, что его труд превосходит все труды по медицине точно так же, как роза превосходит все цветы. Название трактата явно было навеяно трудом французского врача Бернарда де Гордона «Лилия Медицины», который был написан в Монпелье за несколько лет до «Розы».

Некоторые историки стараются представить соперничество между «Лилией медицины» и «Розой медицины» как полемику между французской и английской медицинами в целом, но это чересчур преувеличено и не соответствует историческим реалиям. Если лилия в начале XIV века уже была геральдическим цветком французских королей и символом Франции, то геральдическая роза появилась в Англии только в середине XV века, во время Войны роз.

Самое приятное занятие для историка — рассказ о подвигах и достижениях его соотечественников. Хотелось бы написать о том, что «Роза медицины» затмила все аналогичные средневековые трактаты, вписав имя своего автора в историю большими золотыми буквами. Но историкам положено быть беспристрастными и рассказывать обо всем без преувеличений и искажений. Если говорить начистоту, то трактат Джона из Гаддесдена представляет собой грамотно составленную компиляцию из разных авторов, начиная с Диоскурида и заканчивая Авиценной, с добавлением собственных замечаний автора. Многие из приведенных в «Розе» рецептов просто фантастичны. Чего стоит только рецепт средства, обеспечивающего безболезненное удаление зубов. Джон упоминает о том, что за этот рецепт он получил много денег от цирюльников, занимающихся удалением зубов. Волшебным средством является жир древесной лягушки. Жиром надо смазать зуб перед тем, как его вырывать, тогда операция пройдет безболезненно. В подтверждение своего фантастического рецепта автор приводит не менее фантастический довод — дескать крупный рогатый скот теряет свои зубы из-за того, что поедает этих лягушек вместе с травой. Здесь кроется сразу три ошибки. Во-первых, древесные лягушки не живут в траве. Во-вторых, коровы не едят лягушек. Насколько бы быстро корова ни поедала траву, лягушка всегда успеет избежать печальной участи быть съеденной, потому что лягушки очень проворны. Если же в рот к корове каким-то образом все же попадет лягушка, то можно смело ставить фунт против пенни на то, что корова ее выплюнет. В-третьих, зубы у травоядных животных быстро стираются и даже выпадают по причине большой нагрузки, ведь им постоянно приходится перетирать жесткую траву.

Разумеется, никто из зубодеров не стал бы платить деньги за рецепт снадобья, предварительно его не испытав. Так что тут почтенный Джон соврал. Соврал ради того, чтобы придать вес своим словам. Непонятно только, на что он рассчитывал, приводя в своем труде подобные рецепты, да еще и убеждая читателей в том, что они помогают… И надо признать, что подобной чепухи, годящейся для трудов, написанных в IV нашей эры, но не в XIV веке, в «Розе медицины» много. Но тем не менее с наступлением эпохи книгопечатания «Роза медицины» была напечатана и несколько раз переиздавалась. Впервые она вышла в Павии в конце XV века, а в последний раз была напечатана через сто лет в Аугсбурге. Надо признать, что это весьма неплохой результат для весьма среднего труда по медицине, среднего даже по меркам Средних веков.

Называть Джона из Гаддесдена «отцом английской терапии» или «отцом английской медицины» можно лишь за неимением других претендентов на этот титул. Среди слепых одноглазый — король[87], разве не так?

P.S. Существовал ли где-нибудь в Европе благословенный оазис, в котором хирургию не отделяли бы от медицины и не объявляли бы ремеслом?

Да — существовал. На востоке. В России, придерживающейся православного направления христианства, постановления католических соборов и буллы[88] римских пап не имели никакой силы. Поэтому там не произошло разделения медицинской науки на благородную терапию и презренную хирургию. Русские цирюльники могли делать кровопускание, а банщики — вправлять грыжи, но это не равняло их с хирургами. Возможно, именно в этом равноправии двух медицинских направлений кроется причина того, что именно русский хирург Николай Пирогов, о котором еще будет сказано позже, стал основоположником топографической анатомии, науки, без которой в наше время невозможно представить хирургию.

РЕЗЮМЕ. СРЕДНИЕ ВЕКА БЫЛИ НЕ САМЫМ УДАЧНЫМ ПЕРИОДОМ ДЛЯ ЕВРОПЕЙСКОЙ МЕДИЦИНЫ, КОТОРАЯ НЕСКОЛЬКО ВЕКОВ «ТОПТАЛАСЬ НА МЕСТЕ», БЕЗ КАКОГО-ЛИБО СУЩЕСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ.

В этой главе речь пойдет об эпидемиях чумы и о том, что делали при этих эпидемиях средневековые врачи.

Тяжелых инфекционных заболеваний, к сожалению, существует много. И не только чума смертельно опасна. И не только чума вызывает эпидемии. Эпидемии холеры или натуральной оспы тоже уносят множество жизней. Но если говорить образно, то холера или оспа уносят жизни в горсти, а чума — в охапке. Если положить на одну чашу весов все болезни, как инфекционные, так и неинфекционные, а на другую чашу — одну лишь чуму, то чума перевесит. От чумы в средневековой Европе умерло больше народа, чем от всех войн вместе взятых.

С VI века нашей эры чума стала самой главной медицинской проблемой. В той или иной мере ей уделяется внимание практически в каждом из медицинских трудов, написанных в Средневековье. А впервые чума упоминается в Библии: «Филистимляне же взяли ковчег Божий и принесли его из Авен-Езера в Азот… И отяготела рука Господня над Азотянами, и Он поражал их и наказал их мучительными наростами, в Азоте и в окрестностях его. И увидели это Азотяне и сказали: да не останется ковчег Бога Израилева у нас, ибо тяжка рука Его и для нас и для Дагона, бога нашего. И послали, и собрали к себе всех владетелей Филистимских, и сказали: что нам делать с ковчегом Бога Израилева? И сказали: пусть ковчег Бога Израилева перейдет в Геф. И отправили ковчег Бога Израилева в Геф. После того, как отправили его, была рука Господа на городе — ужас весьма великий, и поразил Господь жителей города от малого до большого, и показались на них наросты. И отослали они ковчег Божий в Аскалон; и когда пришёл ковчег Божий в Аскалон, возопили Аскалонитяне, говоря: принесли к нам ковчег Бога Израилева, чтоб умертвить нас и народ наш. И послали, и собрали всех владетелей Филистимских, и сказали: отошлите ковчег Бога Израилева; пусть он возвратится в своё место, чтобы не умертвил он нас и народа нашего. Ибо смертельный ужас был во всем городе; весьма отяготела рука Божия на них. И те, которые не умерли, поражены были наростами, так что вопль города восходил до небес…»

«Наросты», о которых идет речь в пятой главе Первой книги Царств — это, вероятнее всего, бубоны, увеличенные в результате воспаления лимфатических узлов. На то, что речь идет именно о чуме, указывают не только «наросты», но и фразы, свидетельствующие о тотальном распространении болезни: «Поразил Господь жителей города от малого до большого», «И те, которые не умерли, поражены были наростами, так что вопль города восходил до небес». Только чума поражала всех подряд, во время эпидемий натуральной оспы или холеры такого не происходило. Да и смертность от оспы и холеры была гораздо меньшей, чем от чумы.

Если древнеримской медицине посчастливилось дойти до следующих поколений, то древнеримские гигиенические представления исчезли вместе с породившем их государством. Культ чистоты, общественные бани, водопровод, канализация, запрет на выливание нечистот и выбрасывание мусора на улицу и много другого полезного исчезло за ненадобностью. У кельтов, германцев и других «варваров» были свои понятия о чистоте, радикально отличавшиеся от римских. Суть этих понятий можно было выразить шуткой Бенни Хилла[89]: «Мытье — бесполезное занятие, ведь когда грязи накапливается много, она просто отваливается».

Cлова Гиппократа о том, что «для больных полезно, если их питье, пища и все, что они видят, будет чисто», в Средние века воспринимались с иронией. Большинство средневековых врачей твердо знали, что мытье и смена белья, как нательного, так и постельного, ослабляет организм больного человека. Принятие ванны считалось крайне рискованным занятием, поскольку от теплой воды расширялись кожные поры, через которые в организм вместе с водой могли проникнуть разнообразные болезни.

А знаете ли вы, откуда в Европе взялась мода на широкополые шляпы? Поля должны были защищать от выливаемых из окон нечистот. Если уж это неизбежно, то пусть лучше грязь останется на шляпе, не запачкав лица и одежды… Объедки тоже было принято выбрасывать за порог, где они разлагались и благоухали. Такой роскоши, как уборщики улиц, в Средние века не знали. По всей Европе улицы убирал Мастер Дождь.

Да что там далеко ходить за примерами! Достаточно вспомнить вспышку холеры в Сохо[90] в 1854 году. В Лондоне, столице великой империи, над которой никогда не заходило солнце, во второй половине просвещенного XIX века были районы, не имевшие канализации. Нечистоты из выгребных ям сбрасывались в Темзу, туда же, откуда брали и воду для питья. Запрета на использование воды из тех рек, куда сливались стоки, в тогдашнем Лондоне не существовало. В отличие от Древнего Рима, где нечистоты сливали в одни водоемы, а воду для питья и мытья брали из других.

Вдобавок забота о чистоте тела еще в раннем Средневековье стала считаться греховной. С одной стороны, не стоило потакать таким низменным прихотям тела, как потребность в мытье, а с другой — неизбежное созерцание при этом собственного обнаженного тела могло вводить в искушение. Богословские трактаты советовали мыться как можно реже, а лучше всего — вообще не мыться, ибо здоровому телу это вовсе не требуется. Таким образом получалось, что приверженцы телесной чистоты регулярно совершали не только опасный для здоровья, но и греховный поступок. Задавшись вопросом: «Мыться или не мыться?» — средневековое общество решило не мыться. Ну а чем больше грязи, тем больше инфекционных болезней — это аксиома.

Надо сказать, что Древнему миру крупно повезло. В нем не было пандемий, то есть огромных по масштабам эпидемий чумы. Во всяком случае, нам ни о чем таком неизвестно.

Первая пандемия чумы, начавшаяся не то в Египте, не то Эфиопии, а затем охватившая все средиземноморские страны, произошла в VI веке нашей эры. Нет, правильнее было бы сказать не «охватившая», а «опустошившая», потому что эта пандемия, как считают историки, унесла жизни ста миллионов человек — невероятно огромная цифра для VI века. В столице Византии Константинополе в разгар пандемии ежедневно умирало от пяти до десяти тысяч человек.

Эпидемии чумы описывались множество раз разными людьми в разное время, но все эти описания похожи друг на друга. Они проникнуты ужасом и безысходностью. Вот, например, что писал в XVII веке португальский монах, которому посчастливилось пережить очередную вспышку чумы: «Среди всех прочих бедствий чума, вне всякого сомнения, является наиболее страшным и самым жестоким. Ее, с полным на то правом, можно называть «Злом» с большой буквы, поскольку нет на земле зла большего, чем чума, и ничто не в силах с ней сравниться. На улицах и площадях, в церквях лежат трупы, и картина эта настолько ужасна, что те, кто ее наблюдает, завидуют мертвецам, для которых все страдания остались позади. Нет жалости даже к близким, потому что жалость опасна и неуместна. Дружба и любовь позабыты, все люди разобщены, родителям нет дела до детей, мужьям до жен, братьям — друг до друга».

Первая пандемия чумы растянулась более чем на полвека. Судя по описаниям, чума VI века протекала в бубонной и септической формах… Впрочем, нужно немного углубиться в медицину, чтобы лучше понимать историю.

Чума может протекать в разных формах и передаваться она может по-разному. При укусе блохи — переносчика заболевания, или при контакте чумная палочка попадает под кожу, откуда с лимфой поступает в кровеносную систему и разносится по организму, поражая различные органы. Распространение по всему организму с кровью — это септическая форма чумы. В более благоприятном случае чумная палочка задерживается в лимфатических узлах, которые фильтруют лимфу, очищая ее от разного «мусора», в том числе и от находящихся в ней микробов. Борьба с микробами вызывает в лимфатических узлах воспалительный процесс. Узел распухает, краснеет, становится болезненным. В таком случае речь идет о бубонной чуме. При септической и бубонной форме заболевание распространяется двумя путями — через блох, передающих возбудителя от больных к здоровым и при контакте с больным человеком, или его выделениями, или предметами, на которых больной оставил чумную палочку.

Но есть еще и легочная форма чумы, которая страшнее прочих форм как по тяжести, так и по скорости своего распространения. Воздушно-капельный путь передачи, при котором возбудитель заболевания выбрасывается из дыхательных путей больного в воздушную среду и поступает в организм здорового человека с вдыхаемым воздухом, — это самый быстрый и наиболее массовый способ распространения инфекционных заболеваний. Чихнул один раз — заразил десять человек, чихнул еще — заразил двадцать.

В VI веке, к счастью, обошлось без легочной формы чумы. В «Церковной истории» антиохийца[91] Евагрия Схоластика, который и сам переболел чумой, но остался жив, указаны такие симптомы, как опухшее лицо, понос, горячка, опухоль в паху, черные язвенные нарывы, помешательство. «Способы получения этой болезни были настолько разнообразны, что не поддавались счету, — писал Евагрий. — Одни умирали лишь от того, что разговаривали с больными или же ели с ними за одним столом. Другие могли умереть от одного лишь прикосновения к больным или только побывав в доме, где жил больной… но были и такие, которые жили вместе с больными, прикасались не только к ним, но и к умершим, однако же при всем том оставались совершенно здоровыми».

Было ясно, что чума передается от больного человека к здоровому. Начиналось все с одного, или двух, или нескольких заболевших, но уже очень скоро заболевали почти все. Врачи пытались найти причину, вскрывая тела умерших от чумы или исследуя гной, выделявшийся из нарывов, но без микроскопа их поиски не могли оказаться успешными, поскольку увидеть чумную палочку невооруженным глазом невозможно.

Однако же Авиценна и без микроскопа предполагал, что болезни могут вызываться мельчайшими невидимыми глазу существами. Аналогичные догадки могли приходить в головы других врачей. Но большинство сошлись на том, что чума передается некими «смрадными миазмами», витающими в воздухе. Прямой контакт с больным человеком, с его вещами и вообще с предметами, к которым он прикасался, приводил к передаче этих «миазмов» не по воздуху, а «с рук на руки». Для того чтобы не заболеть, следовало не дышать одним воздухом с больными людьми, а также не прикасаться к ним и их вещам, не посещать домов, в которых они находились, и т. п.

Совершенно верные представления, не так ли? Современные правила профилактики инфекционных заболеваний рекомендуют поступать точно так же.

Но можно ли сказать, что, осмыслив опыт первой пандемии, средневековые врачи оказались готовыми к встрече со второй пандемией чумы, нагрянувшей в Европу в середине XIV века?

Разумеется — нет. Чума снова застала всех врасплох. В XIV веке она погубила около двадцати пяти миллионов человек (четверть от всего европейского населения!), а затем периодически устраивала «жатвы» меньшего масштаба, которые продлились вплоть до первой половины XIX века. К бубонной и септическим формам заболевания добавилась легочная, смертность при которой была стопроцентной.

Шли века, но ничего не менялось. В «чумных» хрониках XVII или XVIII веков столько же ужаса и столько же безысходности, что и в хрониках VI века.

Даниэль Дефо, известный большинству людей как автор «Робинзона Крузо», первого английского романа, также написал книгу под названием «Дневник чумного года, содержащий наблюдения и воспоминания о самых замечательных событиях как общественных, так и сугубо личных, произошедших в Лондоне во время последнего великого испытания в одна тысяча шестьсот шестьдесят пятом году».

«Дневник» — это художественное произведение, а не личные воспоминания автора. В тот страшный год Дефо было пять лет, и вряд ли он мог запомнить то, что так красочно описывал. Но «Дневник» создавался на основе воспоминаний очевидцев, среди которых был и младший брат отца автора Генри Фо. По сути дела, то была попытка обобщения, осмысления и литературной обработки опыта людей, которым посчастливилось пережить очередную эпидемию чумы. Вдобавок Дефо обладал хорошим слогом и пытался показать чуму со всех ее неприглядных сторон. Для того чтобы получить впечатление о том, как проходили эпидемии чумы в XVII веке, нам проще прочесть то, что писал Дефо, чем делать эту работу заново.

«Были использованы все средства и все оказалось бесполезным, — писал Дефо, — чума распространялась с сокрушительной силой… сжигая все на своем пути с такой яростью, что люди… сидели в оцепенении и смотрели друг на друга, подавленные отчаянием; целые улицы казались вымершими; и не только из-за запертых домов, а просто их обитателей не осталось в живых; двери в опустелых домах были распахнуты, рамы раскачивал ветер, и некому было протянуть руку и прикрыть их. Короче, люди начали поддаваться страху, что все попытки противиться болезни тщетны, что нет надежды и всех ждет одно только горе»[92].

То же самое, только другими словами, описывали те, кому посчастливилось пережить первую пандемию чумы. Море трупов, вымершие города, ужас ожидания смерти… Во второй половине XVII века Англия, тогда еще — просто Англия[93], была одним из самых передовых государств Европы и всего мира. И что же делалось английскими врачами и английскими властями для того, чтобы остановить эпидемию чумы? А ничего не делалось. Читаем «Дневник» Дефо дальше: «Уличных огней не зажигали; на несколько дней, когда был сильный ливень, они вообще потухли; но дело было не только в ливне: некоторые доктора настаивали на том, что огонь не просто бесполезен, но и опасен для здоровья. Это вызвало бурные протесты и было доведено до сведения лорд-мэра. Другие, и не менее известные, доктора, наоборот, говорили, что огонь усмиряет буйство болезни. Не могу привести доводы противоборствующих сторон, помню только, что они очень яростно сражались друг с другом. Одни были за огонь, только жечь нужно дерево, а не уголь, и даже определенные сорта дерева, лучше всего ель и кедр из-за сильных испарений скипидара; другие стояли за уголь, а не дерево, из-за серы и битума; а третьи — ни за то, ни за другое. В конце концов мэр отдал распоряжение отказаться от огня, более всего из-за того, что чума так разгулялась, что стало очевидно: никакие средства ее не берут, а скорее наоборот — заставляют свирепствовать еще пуще. Это бездействие магистрата проистекало, скорее, от невозможности применить какие-либо действенные средства, чем от нежелания потрудиться или взять на себя груз ответственности, потому что, надо отдать властям справедливость, они не жалели ни собственных трудов, ни самих себя. Но ничто не помогало: зараза бушевала, и люди были угнетены и напуганы до последней степени…»

Дискуссия о полезности уличных огней — это не выдумка Дефо, а реальный факт. Да и все остальное, что описано в «Дневнике», происходило в реальности. Дефо просто объединил многих очевидцев в одного автора.

«Дневник» Дефо — это своеобразный приговор средневековой медицине, приговор, в котором доказываются ее никчемность и бесполезность.

Вместо того чтобы давать какие-то полезные советы, например — изолировать больных от здоровых, установить карантин и т. п., врачи решают, нужно ли зажигать уличные огни и если нужно, то какое дерево следует для этого использовать или лучше взять уголь… Во второй половине XVII века завершалась научная революция, начавшаяся в тысяча пятьсот сорок третьем году с публикации трудов Коперника («О вращении небесных сфер») и Везалия («О строении человеческого тела»). За этот революционный период человечество совершило огромный рывок вперед, но лондонский магистрат оказался таким же безоружным перед чумой, как и константинопольские власти тысячу с лишним лет назад. Но неужели за тысячу лет нельзя было разработать элементарные профилактические меры? Практические меры, а не какую-то схоластическую чепуху… Основа для этого наличествовала — было ясно, что чума передается контактным и воздушным путями.

Но о чем полезном, о чем практическом можно было говорить, если средневековая медицина погрязла в схоластике вместе с другими науками и полностью оторвалась от реальности?

Эдвард Гиббон, автор знаменитой «Истории упадка и разрушения Римской империи», писал в конце XVIII века: «Школы Оксфорда и Кембриджа были основаны в темный период ложной и варварской науки, и до сих пор они остаются зараженными этим своим порочным происхождением. Их примитивная дисциплина была установлена для подготовки священников и монахов, власть по-прежнему остается в руках духовенства, в руках людей, далеких от современного мира…» Эти горькие слова можно отнести к любому тогдашнему европейскому университету. Характеристика окажется справедливой для всех без исключения.

Идея защитного костюма, снижавшего опасность заражения врача, который контактирует с чумными больными, что называется «лежала на поверхности» с VI века. Но появился такой костюм только в начале XVII века! Создал его известный в то время французский врач Шарль де Лорм, служивший при дворах многих правителей, начиная с тосканских герцогов Медичи и заканчивая Людовиком Четырнадцатым.

Костюм состоял из длинного до пят плаща, брюк, перчаток и шляпы с широкими полями. Все это шилось из вощеной кожи, которая легко поддавалась мытью. Существовал и дешевый вариант, в котором кожа заменялась на пропитанный воском холст. Костюм дополнялся характерной маской с длинным, загнутым вниз клювом. То был простейший респиратор, предназначавшийся для очищения воздуха от мифических чумных «миазмов» и реального смрада, издаваемого разлагающимися трупами. Делалось это при помощи высушенных ароматных трав, которые вкладывались в кончик клюва… Никакого сравнения с современным противочумным костюмом, но все же костюм де Лорма давал какую-то минимальную защиту, был лучше, чем ничего. И представьте, что на создание такого достаточно простого защитного средства, прообразом которого, по признанию самого де Лорма, послужили солдатские доспехи, понадобилась добрая тысяча лет. А более-менее эффективные карантинные меры так и не были разработаны… Единственным полезным профилактическим средневековым советом можно считать совет как можно быстрее бежать из чумного очага и переждать вспышку чумы в каком-то уединенном месте. Все прочее, начиная с окуривания дымом и заканчивая советом не ложиться спать при свете дня, было схоластической чепухой. Авторы подобных советов не проверяли правильность своих предположений на практике, а просто изощрялись в фантазиях. Правило «сначала проверь — потом предлагай» в средневековой Европе не действовало. Уже известный вам Ги де Шолиак в практическом лечении чумы продвинулся дальше своих современников. Он вскрывал бубоны, а затем прижигал их раскаленным железом, но толку от этого не было никакого, все равно что использовать лягушачий жир для обезболивания при удалении зубов.

Даже то, что было преподнесено им «на блюде», то есть в готовом к использованию виде — гигиенические правила древних римлян, средневековые врачи не использовали. Соблюдение элементарных правил гигиены, устройство примитивных стоков для нечистот и прочие гигиенические меры могли бы снизить распространение эпидемий и уменьшить процент смертности, но об этом никто не думал. Страх перед чумой и подобными ей заболеваниями был настолько велик, что любые правители пошли бы на введение новшеств, помогающих обуздывать эпидемии, но никто им ничего подобного не предлагал. Элементарное мытье рук перед едой, принятое в Древнем Риме[94], вернулось в европейский обиход лишь в ХХ веке!

Иногда бывало так, что предпринимались правильные противоэпидемические меры. В середине XIV века, в начале второй пандемии чумы, власти Венеции устроили для всех прибывающих в город путешественников сорокадневный карантин в особо отведенных для этой цели домах. Корабли с той же целью выстаивали сорок дней на рейде, при этом их команды снабжались водой и провизией за счет города. Но это разумное новшество не получило широкого распространения и не было развито. Упоминание о чумном карантине можно встретить и в других источниках, в том числе и у Шекспира. Так, в «Ромео и Джульетте» монах не может вовремя доставить письмо, поскольку оказывается запертым в доме из-за чумы. Но все эти безусловно правильные меры были единичными, половинчатыми, плохо продуманными и потому существенной пользы не приносили. А ведь после того, как сделан шаг в правильном направлении, продвигать дело гораздо легче. Но чего не произошло, того не произошло. И виной тому — проклятая схоластичность средневековой медицины, полная оторванность ее от реальной жизни.

Вот еще один штрих. В тех исторических документах, где говорится о чумном карантине, нет упоминаний о врачах, предложивших, организовавших или же хотя бы принимающих участие в организации карантина. Карантинами занимались гражданские или военные власти. Можно, конечно, возразить, что врачи не упоминались по причине своей незначительности в глазах составителей документов. Возможно, что и так, но на возражение можно ответить контрвозражением — если бы вклад какого-то врача в организацию карантинных мероприятий был бы значительным и мероприятия принесли бы пользу, то, скорее всего, имя было бы упомянуто.

Dictum sapienti sat est.

РЕЗЮМЕ. СРЕДНЕВЕКОВАЯ МЕДИЦИНА В ЦЕЛОМ БЫЛА БЕСПОЛЕЗНОЙ, ПОТОМУ ЧТО ДЕЛА В НЕЙ ПОДМЕНЯЛИСЬ СЛОВАМИ, А ОПЫТ — ФАНТАЗИЯМИ. ВВИДУ ЭТОГО ОБЩЕСТВО ВСЯКИЙ РАЗ ОКАЗЫВАЛОСЬ БЕЗОРУЖНЫМ ПЕРЕД ЭПИДЕМИЯМИ.

Европейская медицина ждала своего героя очень долго. Но все же дождалась, причем не одного, а троих! Если вы не знаете, кого следует благодарить за ту медицину, которая сегодня у нас есть, то вот вам имена: Парацельс, Везалий, Паре. Парацельса можно сравнить с королем Артуром, Везалия — с сэром Гавейном, а Паре — с непобедимым Ланселотом[95].

В 1493 году в немецкоязычном швейцарском кантоне Швиц в семье врача и патронажной сестры родился мальчик, которому было суждено стать основателем современной медицины. Настанет день, и Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм возьмет себе скромное имя Парацельс, под которым войдет в историю. «Пара-Цельс» можно перевести с латыни как «приблизившийся к Цельсу», но Филипп фон Гогенгейм поскромничал, когда назвался так. Он заслуживал имени «Суперцельс» — «возвысившийся над Цельсом» или «превзошедший Цельса».

Реформаторы бывают простыми и великими. Простые реформаторы преобразуют, изменяют, реорганизуют. А великие разбивают старое вдребезги и строят на этих осколках новое, зачастую не имеющее ничего общего со старым.

Парацельс занимался не только медициной и философией, но и алхимией, а жизнь алхимиков, особенно — алхимиков известных, окутана легендами так сильно, что до правды иногда совсем невозможно добраться. Но точно известно, что медицину Парацельс изучал в двух университетах — Базельском и Феррарском, что он много путешествовал и одно время был военным хирургом. В тридцатичетырехлетнем возрасте Парацельс вернулся в Базель, где получил место городского врача, а также стал профессором здешнего университета.

Лекции Парацельса сразу же привлекли всеобщее внимание. Во-первых, новый профессор читал лекции на немецком языке, а не на традиционной «благородной» латыни. На вопросы и упреки следовал один ответ: «Так понятнее». Во-вторых, вместо традиционной компиляции из Галена, Гиппократа и Авиценны Парацельс преподавал совершенно другое знание, основанное на собственных взглядах и личном опыте. Он учил тому, в правоте чего имел возможность убедиться сам, а об античных авторах отзывался с пренебрежением и советовал студентам избавляться от их трудов как от ненужного хлама. Студенты — народ молодой и потому веселый. Они не могли просто выбросить труды «классиков медицины». Им захотелось устроить из этого шоу с сожжением книг на центральной площади города. Парацельс сожжение одобрил и даже принял в нем участие, но у других профессоров, у университетского руководства и у городских властей такой поступок вызвал осуждение. Кроме столь вызывающего посягательства на основы основ у Парацельса был и другой «грех», не менее значимый, — он говорил то, что думал и не особо стеснялся в выражениях. На критические замечания коллег Парацельс отвечал, что мнение невежд для него ничего не значит, а тех, кто высказывал сомнения в его учености, едко высмеивал.

Вот характерный пример парацельсовской риторики: «Вы, которые изучали Гиппократа, Галена, Авиценну, думаете, будто все знаете, а на самом деле вы ничего не знаете! Вы прописываете лекарства, но не имеете представления о том, как их приготовляют! Только химия способна решить задачи физиологии, патологии и терапии, а без химии вы обречены на блуждание в потемках. Вы, врачи всего мира, итальянцы, французы, греки, сарматы[96], арабы, евреи — это все вы должны следовать за мной, а не я должен следовать за вами. Если вы с полной искренностью не присоединитесь ко мне, то не будете достойны даже того, чтобы на вас испражнялись собаки».

Студенты обожали Парацельса, а коллеги — ненавидели.

Работу в должности городского врача Парацельс начал с наведения порядка в аптеках. Он проверял знания аптекарей, изучал их ассортимент и даже вмешивался в святая святых — в ценообразование. Идеал, к которому стремился Парацельс, можно выразить так: «Знающий аптекарь продает действенное лекарство за умеренную цену». Действия нового городского врача вызвали возмущение аптекарей. Что ж, их тоже можно понять. Представьте себя на месте почтенного владельца аптеки, которую основал еще ваш прадед. Вы — член гильдии, уважаемый человек, получивший «классическое» образование и торгующий «классическими» лекарствами. И вдруг какой-то «мальчишка», явившийся в ваш город невесть откуда, обвиняет вас в невежестве и требует выбросить на помойку три четверти ваших товаров. А еще он требует снизить цены на то, что останется в продаже. И подобным образом этот выскочка поступает не только с вами, но и с вашими коллегами. А ведь если посчитать, сколько денег поступает в городскую казну от аптекарей в виде налогов и пошлин, то…

Базельский магистрат посчитал и принял сторону «несправедливо обиженных» аптекарей. Парацельс одновременно лишился обеих своих должностей, а взамен приобрел репутацию шарлатана и интригана. С этим замечательным багажом он уехал во французский город Кольмар, находившийся примерно в сорока милях[97] от Базеля, где занялся врачебной практикой, совмещая это занятие с написанием научных трудов. Но надолго там не задержался, и до конца жизни переезжал с одного места на другое.

До нас дошло довольно много историй о Парацельсе, но далеко не все они заслуживают доверия. Сам Парацельс мог приукрасить действительность, сочинив, к примеру, историю о некоем татарском хане, который в благодарность за исцеление сына помог Парацельсу получить вожделенный философский камень. Сочиняли истории и современники. Кроме этого у Парацельса были «двойники» — мошенники, которые дурили народ, выдавая себя за знаменитого врача и алхимика. Если собрать все истории о Парацельсе, то получится толстая книга, но если задаться целью отделить зерна от плевел, то останется очень мало. Да и то, что останется, не всегда ясно, взять хотя бы историю с изгнанием Парацельса из Базеля. Формальным поводом для увольнения с должности городского врача и профессора университета послужило отсутствие диплома об окончании университета. Но вроде бы Парацельс получил его в Феррарском университете… Правда, списка окончивших курс с его фамилией в распоряжении историков нет, есть только указания на то, что он там учился и примерно в тысяча пятьсот пятнадцатом году завершил обучение. Но как могли принять на столь значимые должности человека, который не смог подтвердить свое образование? Это кажется невероятным, но, с другой стороны, есть сведения, что Парацельсу покровительствовал Иоганн Фробен, известный базельский книгопечатник, человек богатый и уважаемый. Не исключено, что ручательство Фробена могло стать заменой отсутствующему диплому. Но можно предположить и другое, что диплом у Парацельса был, что в Базеле он его предъявлял, но, когда понадобился повод для увольнения, диплом объявили поддельным. При желании всегда можно найти повод для придирок, особенно если речь идет о документе, выданном в другом городе.

Вы запутались? О, биография Парацельса — это настоящий лабиринт, в котором одна загадка дышит в затылок другой. Идти приходится на ощупь, в потемках, тщательно ощупывая руками каждый найденный факт.

По законам драматического жанра после незаслуженного изгнания наступает черед триумфального возвращения. Те, кто кричал «вон отсюда!», пытаются перещеголять друг друга в славословиях, враги повержены, друзья торжествуют… Но у истории свои законы, а если честно — то никаких законов у нее нет, люди просто находят их потому, что хотят найти. Не было никакого триумфального возвращения, да и вообще к преподаванию Парацельс больше не возвращался. Он без конца переезжал из одного города в другой, лечил, писал свои труды, дискутировал с коллегами… Параллельно с медициной Парацельс занимался алхимией. Как бы странно это ни звучало, но алхимия помогла Парацельсу лучше узнать медицину, потому что в основе идеалистической и ненаучной алхимии лежит сугубо научная химия. Под конец жизни (а умер он рано, в сорок семь лет) Парацельс осел в Зальцбурге. Относительно его смерти существует несколько версий — умер от болезни, был убит в драке, был убит наемным убийцей, которого подослали не то завистники, не то враги.

Парацельс написал около пятидесяти трудов по медицине, главными из которых стали «Лабиринт заблуждающихся врачей», «Большой трактат о врачевании ран» и «Парамирум» — медико-философский трактат о происхождении и течении различных болезней. Медицинские труды принесли Парацельсу великую посмертную славу. Ах, если бы ректор Базельского университета мог бы понять, какой бриллиант послало ему Провидение, и оставил бы Парацельса в профессорах! Тогда бы в Базеле возникла новая медицинская школа… Впрочем, мечтать и фантазировать можно сколько угодно, но случившегося мечтами не изменить. Давайте лучше посмотрим, что такого значимого для медицины сделал Парацельс.

Парацельс считал, что живые организмы состоят из химических элементов, которые в здоровом организме находятся в равновесии. В больном же организме это равновесие нарушается. Парацельс первым начал использовать для лечения химические вещества, а не какие-то сложносоставные снадобья. Испытывая действие разных химических элементов на организм, Парацельс заложил основу современной фармацевтики. Образно говоря, Парацельс поставил медицину на химический фундамент, что дало ей возможность развиваться в правильном направлении. Поставил на фундамент, обратите внимание! Парацельс не просто отверг давно устаревшее учение о четырех соках человеческого тела, но и предложил ему замену, правильную замену.

Парацельс сам не верил признанным авторитетам, таким как Гален или Авиценна, и призывал других следовать его примеру. Основой познания он считал опыт и проверял все знания опытным путем прежде, чем использовать их на практике. Слепое следование догмам Парацельс осуждал. «Теория врача — это опыт, — говорил он. — Никто не может стать врачом без знаний и опыта». И он оказался прав, ведь при проверке на практике девять десятых «классического» медицинского знания оказались чепухой. Странно, что никто раньше не пришел к таким взглядам, но тем значимее выглядят заслуги Парацельса. «Вы идете не в том направлении!» — сказал Парацельс врачам и указал им путь к настоящему знанию. Разумеется, многие из его взглядов были ошибочными, а занятия алхимией так вообще располагали к ненаучным выводам, но надо учитывать время, в которое он жил. XVI век это вам не просвещенный XX век. Но все заблуждения Парацельса может перечеркнуть одна-единственная сказанная им фраза: «Врач должен быть слугой Природы, а не ее врагом». Понимать эти слова нужно так, что в своей деятельности врач должен руководствоваться природными законами, а не выдумками, которые этим законам противоречат. Браво!

Уильям Боумен[98], основатель Британского офтальмологического общества, метко сравнил Парацельса с мальчиком из сказки датского писателя Ханса Андерсена о голом короле. В этой сказке рассказывается о том, как два мошенника шьют королю платье из ткани, которую могут увидеть только умные люди, для глупцов она невидима. Никакого платья на самом деле нет, мошенники обманывают короля, прекрасно понимая, что никто, и в том числе сам король, не рискнет выставить себя глупцом, все будут восхищаться невидимым платьем. Так оно и происходит, и только маленький мальчик, увидев короля в несуществующем платье, говорит: «А король-то голый!»

«Все, во что мы верили веками — чушь! — сказал Парацельс. — Надо искать новое, правильное знание!» Кто-то должен был произнести эти слова, с которых началась настоящая медицина.

В отличие от Парацельса, в биографии Андреаса Везалия практически нет белых пятен. Родился он в богатом брюссельском семействе в тысяча пятьсот четырнадцатом году. Отец Везалия был придворным аптекарем, дед и прадед — известными врачами, прапрадед — ректором университета и придворным врачом. Везалий изучал медицину в Левенском университете (том самом, где ректором был его предок), а также в университетах Парижа и Монпелье. Преподавал он в Италии, в университетах Болоньи, Падуи и Пизы. В Падуанском университете Везалий получил степень доктора медицины. После изгнания из Падуи, о причинах которого будет сказано чуть позже, Везалий был придворным хирургом императора Священной Римской империи Карла Пятого и его сына, короля Испании Филиппа Второго.

Смерть Везалия была трагичной. Корабль, на котором он вместе с другими паломниками возвращался из Иерусалима, затонул в Ионическом море близ острова Закинф. Везалий оказался на берегу, то ли сумел доплыть, то ли выбросило волной, где вскоре умер, не дожив двух месяцев до пятидесятилетия.

В отличие от Парацельса, Везалий занимался медициной, только медициной и ничем кроме медицины. Любимой его областью была анатомия. Везалий брал труды древних авторов и проверял, насколько их утверждения соответствуют действительности.

Вот характерный пример, показывающий, насколько слепо древние и средневековые врачи следовали утверждениям признанных авторитетов и насколько все эти врачи были оторваны от реальности. Да и сами авторитеты, надо сказать, были не лучше — смело сравнивали петуха со свиньей[99] и на этом основании делали «научные» выводы.

Однажды мудрый Аристотель решил пересчитать зубы у лошадей. У жеребцов он насчитал сорок зубов, а у кобыл — тридцать шесть. Так оно и есть, потому что четыре клыка — два вверху и два внизу, вырастают только у жеребцов. Затем Аристотель пересчитал свои собственные зубы, которых было тридцать два, и решил, что у женщин их должно быть на четыре меньше, то есть двадцать восемь. Он записал это, и с IV века до нашей эры по XVI век нашей эры, то есть около двух тысяч лет, врачи твердо знали, что у женщин на четыре зуба меньше, чем у мужчин. Перепроверить это утверждение догадался только Везалий. Вот что после этого можно сказать хорошего о средневековой медицине?

Другой пример. Гален писал о том, что в перегородке, разделяющей желудочки сердца, имеется отверстие, через которое кровь перетекает из правого желудочка в левый. На самом же деле такое отверстие существует только в период внутриутробного развития, когда оно необходимо из-за особенностей кровообращения плода. Но вскоре после рождения отверстие зарастает и желудочки сердца не сообщаются между собой. Никто до Везалия не удосужился проверить это утверждение Галена, просто верили написанному и все.

В общей сложности Везалий внес в анатомию более двухсот поправок. По сути дела, он переписал и перерисовал анатомические атласы, которые основывались на трудах Галена и куда перекочевала куча ошибок из трудов более древних авторов. Если вы думаете, что коллеги сказали спасибо человеку, проделавшему такой титанический труд, то сильно ошибаетесь. После выхода семитомного трактата «О строении человеческого тела», который был напечатан в Базеле в тысяча пятьсот сорок третьем году, Везалия обвинили в кощунстве, в клевете на Галена, Гиппократа и других великих ученых.

Врач Яков Сильвиус, бывший преподавателем Везалия в Парижском университете, назвал своего ученика «чудовищем, нечестивое дыхание которого заражает Европу» и написал против него длинный памфлет из двадцати восьми глав под названием: «Опровержение клеветы некоего безумца на анатомические работы Гиппократа и Галена, составленные Яковом Сильвиусом, королевским толкователем по медицинским вопросам в Париже». Разумеется, памфлет этот был написан на латыни. Вместо положенного «Vesalius», Сильвиус писал «Vesanus», что в переводе означает «безумный».

Безумному гордецу, клевещущему на тех, кому он и в подметки не годится, пришлось уйти из Падуанского университета, где он в то время руководил кафедрой. Самый сильный удар нанес Везалию его друг, ученик и ассистент Реальдо Коломбо. Коломбо помогал Везалию препарировать трупы и полностью разделял его новаторские взгляды. Но, когда перед Коломбо появилась возможность сместить Везалия и самому возглавить кафедру, он из новатора превратился в консерватора и принялся осыпать Везалия нападками.

Дискутировать с оппонентами было невозможно. Везалий приглашал их на вскрытия, чтобы доказать свою правоту, а они в ответ цитировали Галена. Как можно вести дискуссию с теми, кто притворяется слепым и глухим, чтобы не признавать собственную неправоту? Потрясенный Везалий прекратил всю научную деятельность и поступил на службу к Карлу Пятому. Сначала он был главным военным хирургом императорской армии, воевавшей с французами, а когда война закончилась[100], стал придворным врачом.

Не все ясно с причинами, побудившими Везалия совершить паломничество к Гробу Господню, которое оказалось для него роковым. Широкое распространение получила версия о том, что совершил он его не по своей воле, а по приговору священной инквизиции в наказание за то, что во время одного из вскрытий зарезал живого человека. Якобы инквизиторы требовали для Везалия смерти, но благодаря заступничеству короля Испании Филиппа Второго (дело было в Мадриде) приговор смягчили.

Версия выглядит не очень-то правдоподобной. Во-первых, опытный врач, регулярно проводящий вскрытия (а Везалий провел не одну сотню), всегда отличит живого человека, даже находящегося в летаргическом состоянии, от мертвого. Во-вторых, при первом же надрезе на теле живого человека из раны потечет кровь, чего у мертвых не бывает. Так что случайно зарезать во время вскрытия живого человека невозможно. Но возможно, что у инквизиторов были определенные претензии к постоянно препарирующему трупы Везалию и ученому пришлось отправиться в паломничество, чтобы доказать свою приверженность христианской вере.

Пример Везалия оказался заразительным. Врачи начали самостоятельно выяснять, кто прав — авторитетный Гален или безумный клеветник Везалий, и всякий раз обнаруживали, что прав «клеветник». Трактат «О строении человеческого тела» стал одним из наиболее востребованных медицинских трудов в XVI–XVIII веках. Можно сказать, что Парацельс раскачал лодку «классической» медицины Галена и Гиппократа, а Везалий эту лодку опрокинул, заодно научив анатомов производить тщательные, скрупулезные вскрытия тел. Не все, чему учил Парацельс, можно было сразу же проверить, в отличие от анатомических поправок Везалия. Уже в конце XVI века наиболее передовые европейские университеты перешли на преподавание анатомии по трактату Везалия.

Парацельс совершил революцию в терапии, Везалий — в анатомии. Европа ждала врача, который сделал бы то же самое в хирургии, и скоро дождалась. В тысяча пятьсот сорок пятом году вышел трактат о способах лечения ран, написанный цирюльником-хирургом Амбруазом Паре. Классического медицинского образования Паре не получил, университет ему заменила двухгодичная хирургическая школа при одной из парижских больниц, и труды свои он писал на французском языке не по каким-то соображениям, а вследствие незнания латыни. Но при всем том труды цирюльника-хирурга Паре пользовались популярностью, сравнимой с популярностью анатомического трактата доктора медицины Везалия. Паре сделал то же самое, что и Везалий с Парацельсом — смог увидеть то, чего не видели другие.

Паре был не первым хирургом, которому не хватило растительного масла для обработки ран (в Средние века было принято заливать раны кипящим маслом, считалось, что это улучшает заживление). Но только Паре заметил, что раны, которым не досталось «целебного» масла, заживают быстрее.

Проблема кровоточащих сосудов стояла перед каждым хирургом. Для того чтобы остановить кровь, сосуды прижигали. Ампутации конечностей совершались раскаленными ножами, чтобы не было кровотечения из крупных сосудов, с этой же целью по завершении операции культю погружали в кипящее масло. Но только Паре догадался перевязывать сосуды выше места операции, что было проще, действеннее и совсем не травматично. Примечательно, что о перевязке сосудов упоминалось и у Галена, но этот метод казался средневековым хирургам слишком сложным и потому не прижился. Да, действительно — с технической точки зрения проще резать пациента раскаленным ножом и лить в рану кипящее масло, чем аккуратно выделить сосуд и перевязать его. Но, с точки зрения самого пациента, безболезненная перевязка сосудов в тысячу раз предпочтительнее.

Паре разработал и ввел в практику много разных операций, начиная с ушивания «заячьей губы»[101] и заканчивая внутриутробным поворотом плода, который называется «поворот на ножку». Да, кроме хирургии Паре занимался и акушерством. Суть «поворота на ножку» состоит в том, чтобы развернуть плод, расположившийся поперек матки, таким образом, чтобы ноги его были бы направлены к выходу из матки. Такой поворот делает возможными рождение плода естественным путем. Подобно перевязыванию сосудов, этот метод был известен в древности, а потом благополучно забыт.

Главным трудом Паре стал трактат под названием «Пять книг о хирургии», который во многом сохранил свою актуальность до наших дней. Показателем того, насколько высоко ценились труды Паре, был перевод многих из них на благородную латынь, язык ученых врачей. Главная заслуга Паре заключается в том, что он заменил бесполезное на полезное да вдобавок еще и умножил это полезное. Правда, справедливости ради нужно заметить, что на фоне многочисленных достижений были у Паре и некоторые заблуждения. Так, например, он предлагал разрезать младенцам десны для того, чтобы рост молочных зубов происходил бы безболезненно. На самом же деле такие разрезы ничего, кроме вреда, не приносят. Отличались своеобразностью методы лечения истерии, которые предлагал Паре, например — волочение по земле за волосы или же постановка пиявок на шейку матки. Не надо удивляться тому, что Паре занимался лечением истерии, этим занимались все акушеры, потому что в те времена господствовало древнее убеждение в том, что истерию вызывают заболевания матки. Слово «истерия», впервые встречающееся в трудах Гиппократа, произошло от слова «гистерос» — названия матки на греческом языке. Считалось, что истерия вызывается спазмами матки или ее смещением.

Был свой медицинский «революционер» и в Англии. Звали его Томасом Линакром. Потомки не удосужились поставить памятник этому великому человеку, но зато его имя носит один их колледжей Оксфорда. Линакр изучал медицину в Оксфорде, а затем продолжил свое обучение в Италии. Степень доктора медицины он получил в Падуанском университете. Вернувшись на родину, Линакр активно внедрял в Оксфорде новые, более близкие к практике принципы европейского обучения.

Взойдя на престол, король Генрих Восьмой сделал Линакра придворным врачом, но на этой должности Линакр пробыл недолго. Вскоре он принял сан священника и получил приход в Мерстаме. Врачебной практикой Линакр больше не занимался, в отличие от организаторской деятельности по улучшению английской медицины, которой он уделял время до конца своих дней.

В тысяча пятьсот восемнадцатом году в Лондоне по предложению Линакра и с благословения Генриха Восьмого была основана Коллегия врачей, впоследствии ставшая Королевской коллегией. Большинство в Коллегии принадлежало прогрессивно мыслящим врачам, которые начали наводить порядок в английской медицине и устанавливать стандарты, по которым следовало работать врачам. В частности, Коллегия запретила проводить лечение пациентов без осмотра, которое широко практиковалось в то время. Все необходимые данные о пациентах врачи получали, исследуя их мочу (выше об этом уже говорилось). Один лишь этот запрет стал огромным достижением, способствующим искоренению шарлатанства в медицине, а таких запретов коллегия установила множество. Одновременно с запретами вредного и ненаучного шло внедрение в практику полезных новшеств. Так, например, Коллегия рекомендовала английским врачам анатомический трактат Везалия и другие труды, в которых пересматривались устаревшие взгляды. Благодаря такому подходу английская медицина быстро прогрессировала и к XVIII веку стала одной из передовых в мире. А ведь все могло бы быть иначе, если бы члены Коллегии вместо того, чтобы заниматься делом, вели бы друг с другом схоластические диспуты. Но, к счастью, этого не случилось. Линакр и те, кто возглавлял Коллегию после него, были практиками, а не схоластами. Томас Линакр по праву заслужил титул Отца-организатора британской медицины. Основанная им Коллегия являлась прообразом современного Министерства здравоохранения. Собственных научных трудов Линакр не писал, он занимался переводами, в частности перевел на английский язык некоторые труды Галена и Аристотеля. XVI век стал веком заката латыни как ученого языка. Мертвый язык активно вытеснялся живыми. Парацельс читал лекции на немецком, Паре писал свои трактаты на французском, а англичане благодаря Линакру получили возможность читать древних авторов на родном языке.

Европейскую медицину XVI века можно сравнить с лошадью, стоящей у линии старта в ожидании сигнала. Вот-вот прозвучит колокол и лошадь помчится вперед, набирая скорость…

РЕЗЮМЕ. XVI ВЕК СТАЛ ВЕКОМ МЕДИЦИНСКИХ «РЕВОЛЮЦИЙ», ВЕКОМ ОТКАЗА ОТ СТАРЫХ НЕНАУЧНЫХ ДОГМ И СОЗДАНИЯ НАУЧНОЙ МЕДИЦИНЫ.

Все древние и не очень древние ученые, пытавшиеся заниматься физиологией человеческого организма, начиная с Гиппократа и Аристотеля и заканчивая Авиценной, прежде всего были логиками. Логика помогала им выходить из ментальных тупиков и объяснять необъяснимое. Примеров того, как далеко от реальности может увести логика, выше было приведено достаточно. Можно вспомнить хотя бы, что головной мозг считался органом, предназначенным для охлаждения крови.

Не надо думать, что для изучения физиологии человеческого организма непременно нужен определенный уровень развития науки вообще. Да, разумеется, чем больше у ученых возможностей, тем глубже проникают они в тайны человеческого организма. Но всегда же надо с чего-то начинать, а изучение физиологии начинается с тщательного и вдумчивого изучения строения тела. Анатомия дает первые ответы на главные физиологические вопросы. Если головной мозг предназначен для охлаждения сердца, то почему он находится так далеко от него? И что это за волокна, ветви которых распространяются по всему организму, отходят от головного и спинного мозга? Ставьте правильные вопросы, изучайте материал — и вы получите правильные ответы. Если же изощряться в логике, отталкиваясь от неверных представлений, то ни к чему правильному вы не придете.

Вот простой пример. Печень можно «назначить» вместилищем жизни, а можно досконально изучить ее и выяснить, что в ней образуется желчь, которая по протокам стекает в желчный пузырь, сообщающийся с начальным отделом кишечника. Назначение кишечника, в который из желудка поступает съеденная пища, ясно на все сто процентов и двух мнений тут быть не может — в кишечнике продолжается переваривание съеденного. Ну а если желчь поступает в кишечник, то зачем она нужна, как по-вашему? Разумеется — для пищеварения. Следовательно, основной функцией печени является пищеварительная. К такому выводу несложно было прийти и в III веке до нашей эры, когда Архимед закладывал основы механики, развивал математику и совершал свои гениальные открытия. Почему бы и нет? Ведь в XVII веке, с которого началось научное изучение физиологии, общий уровень знаний примерно соответствовал античному, а в чем-то и уступал ему.

Если задаться целью исследовать кровеносные сосуды и выполнить эту работу в полном объеме, то станет ясно, что артерии и вены представляют собой части единой кровеносной системы и что в организме существует два круга кровообращения — большой и легочный, которые «замыкаются» в сердце… Всего-то и нужно, что выставить мисс Логику за дверь до тех пор, пока ее старшая сестра мисс Практика не закончит свое дело. Логика должна привлекаться тогда, когда детально изучен весь материал.

Французский ученый Рене Декарт, родившийся под конец XVI века, известен прежде всего как основатель аналитической геометрии и создатель философской концепции механицизма, которая рассматривает мир как сложно устроенный механизм и сводит все происходящее в нем к механике. Но благодаря своей привычке смотреть на все через призму механики, Декарт смог открыть наличие рефлексов — непроизвольных стереотипных реакций живых организмов на внешнее раздражение. Механицизм здесь заключался в неучастии души, высшей психической деятельности. Рефлекс осуществляется необдуманно, по заложенному природой «механизму». Мы касаемся чего-то очень горячего, тотчас же отдергиваем руку и только после понимаем, что произошло.

Декарт не заложил основы рефлексологии, науки о рефлексах. Это было сделано много позже, в конце XIX — начале ХХ века, русскими учеными Ильей Сеченовым, Иваном Павловым и Владимиром Бехтеревым. Но Декарт указал путь для развития. «Вот вам рефлексы, господа, — сказал Декарт ученому миру. — Знайте, что они существуют и изучайте их!»

Открытие Декартом рефлексов — пример того, что не обязательно быть врачом, чтобы совершить открытие в сфере медицины. Достаточно быть умным человеком и смотреть на вещи непредвзято.

А теперь давайте перенесемся туда, где музы обрели свободу ради общего счастья[102] и понаблюдаем за тем, как и в каких муках рождалась наука физиология, которую по праву рождения можно считать англичанкой.

В тысяча шестьсот третьем году в Королевскую коллегию врачей обратился за выдачей лицензии двадцатипятилетний доктор медицины Уильям Гарвей, учившийся в Кембридже и Падуе. Докторская степень, дающая право на преподавание медицины в европейских университетах, не давала автоматом права на врачебную практику на английской земле. Будь ты хоть трижды доктор, тебе все равно придется подтверждать свои знания. Надо сказать, что это было абсолютно правильно. В практической медицине нигде и никогда не могло быть порядка без единой системы лицензирования.

Экзаменом, дающим право практиковать, Гарвей не ограничился. Честолюбивый доктор медицины хотел стать действительным членом Коллегии, для чего ему пришлось выдержать второй, гораздо более серьезный экзамен, на звание кандидата в члены, а затем ждать избрания. Статус действительного члена Королевской коллегии врачей, да еще и обладающего ученой степенью доктора медицины, открывал перед сыном содержателя почтовой станции в городе Кентербери самые широкие возможности. Свое положение Гарвей упрочил женитьбой на дочери Ланселота Брауна, личного врача короля Якова Первого, правившего в то время[103]. Принадлежность к врачебной элите означала хорошую практику, а хорошая практика давала хорошие деньги, позволявшие Гарвею заниматься научными исследованиями. Грантов и стипендий в те благословенные времена не было, а короли и лорды не имели привычки спонсировать какие-либо научные работы, кроме алхимических, имевших целью превращение неблагородных металлов в благородные. Почти все отцы-основоположники были не только самоотверженными энтузиастами науки, но и ее бескорыстными спонсорами.

Гарвей лечил по-своему. Он не пичкал пациентов сложными по составу и бесполезными на деле лекарствами, в которые входило все, что только можно было туда включить, начиная с древесной коры и заканчивая высушенными насекомыми. Гарвей был сторонником простых, но действенных лекарств, а ставку в лечении делал на внутренние резервы организма. Лечение по Гарвею заключалось в создании благоприятных условий для выздоровления и назначении тех препаратов, которые реально помогали. Большое значение Гарвей придавал правильному питанию.

Поставьте себя на место человека, живущего в XVII веке. Вы заболели — у вас появились боли в животе, сопровождаемые запорами. К вам пригласили двух врачей. Один назначил вам дорогую и очень сложную по своему составу микстуру, секрет которой знают только избранные и которую, если верить слухам, пьет при болезни сам король, а другой посоветовал вам регулярно проветривать спальню, избегать жирной пищи и принять морскую соль для очистки кишечника (первый врач, к слову будь сказано, в еде вас не ограничивал и выстуживать спальню не заставлял). У кого из врачей вы предпочтете лечиться? Скорее всего — у первого. Правда, если вы узнаете, что второй врач помог выздороветь многим из ваших знакомых, то чаша ваших личных весов склонится в его сторону.

Коллеги, завидовавшие успехам Гарвея, обвиняли его в невежестве, в незнании основ медицинской науки. Знали бы они, что собирается сделать с этими основами «выскочка-невежда»… Но пациенты придают результату больше значения, нежели слухам, а результаты у Гарвея были куда лучше, чем у его коллег. Врачебное мастерство Гарвея получило наивысшую по тем временам оценку — король Яков сделал его своим придворным врачом, а затем так же поступил сын и преемник Якова несчастный король Карл Первый[104].

В апреле 1618 года Гарвей прочел в Лондоне лекцию о том, что артерии и вены составляют единую замкнутую кровеносную систему, в которой кровь движется по двум кругам — малому, или легочному, и большому. Понимания у коллег эта лекция не нашла, потому что она противоречила Галену, который учил, что артериальная и венозная кровь представляют собой разные жидкости — первая разносит по организму тепло и жизненную энергию, а вторая питает органы.

Спустя десять лет во Франкфурте-на-Майне был напечатан трактат Галена под названием «Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных», в котором излагались новые представления о кровообращении. Впервые в истории медицины был полностью прослежен путь крови в организме, единой крови, текущей от сердца по артериям и возвращающейся к нему по венам. Обратите внимание на то, где был напечатан трактат известного лондонского врача, и вспомните заодно, что первая английская типография, основанная Уильямом Кэкстоном, появилась еще во второй половине XV века. Каких-либо соображений престижного характера, вынудивших издавать свой труд во Франкфурте, у Гарвея не было и быть не могло. Были только лишние хлопоты. Ученому, живущему в Лондоне, гораздо проще печатать свои труды дома, это аксиома. Но, видимо, никто из местных издателей не взялся печатать такую «чушь», вот и пришлось Гарвею договариваться с более склонными к риску немцами. Именно что к риску, поскольку издатели всегда делили прибыли и убытки с авторами.

Гарвей подтверждал свои выводы доказательствами, но догматикам, которые на него ополчились, не было до них дела. Повторялась ситуация с Парацельсом, Везалием и многими другими новаторами, дерзнувшими бросить вызов признанным авторитетам. На Гарвея нашелся свой Яков Сильвиус, причем — тоже в Парижском университете, который в XVI–XVII веках стал оплотом научной реакции, цитаделью консерватизма и догматизма.

Оппонента Гарвея звали Жан Риолан-младший. Он был известным врачом и лучшим анатомом медицинского факультета Парижского университета, сыном известного врача (Жана Риолана-старшего) и личным врачом королевы Марии Медичи[105]. Иначе говоря, по статусу оппонент был равен Гарвею, а по известности в научных кругах превосходил его. Пикантности происходящему добавлял факт личного знакомства. Риолан сопровождал вдовствующую королеву Марию во время ее поездки в Лондон, где и познакомился с Гарвеем.

Считается, что именно трактат Гарвея сподвиг Риолана на написание своего «Руководства по анатомии и патологии», которое было напечатано в тысяча шестьсот сорок восьмом году, спустя двадцать лет после выхода скандального труда Гарвея. Риолан поступил очень мудро — он не отрицал учения Гарвея огульно, а подверг его тщательному и предвзятому разбору. То был очень тяжелый удар по Гарвею. Отрицание чего-либо без разбора всегда вызывает недоверие у умных людей, а вот аргументированному отрицанию все склонны вверить. И мало кто сумеет разобраться в том, что аргументы тщательно подбирались с целью дискредитации нового учения. И даже то, что в защиту Гарвея выступило несколько видных ученых, например тот же Декарт, не могло спасти репутацию ученого. Гарвей оставил изыскания по физиологии и занялся эмбриологией, наукой о внутриутробном развитии человека.

В тысяча шестьсот пятьдесят первом году был издан трактат Гарвея под названием «Исследования о зарождении животных», в котором впервые высказывалась мысль о том, что все живое происходит из яйца. Гарвей и голландский ученый Волхер Койтер, живший в XVI веке, считаются основателями эмбриологии. Гарвей не знал об описании развития куриного зародыша, проведенного Койтером[106], и по сути дела его вклад в эмбриологию гораздо весомее койтеровского, но приоритеты в истории расставляются в первую очередь по датам, а Койтер провел свое исследование задолго до рождения Гарвея. Но если уж говорить начистоту, то заслуга Койтера состоит лишь в том, что он первым бросил пенни в копилку эмбриологии. Гарвей был вторым, но его вклад в развитие эмбриологии можно оценить в гинею, поскольку исследования его были масштабными и сопровождались научными выводами.

Разумеется, Гарвея сильно угнетала реакция научного сообщества на его трактат о кровообращении. Но через тучи, затянувшие небо, то и дело пробивались лучи солнца. Гарвея поддержал Декарт, не только широко известный, но и весьма уважаемый ученый. Гарвея поддержал итальянский ученый Санторио Санторио, более известный под своим латинским псевдонимом Санкториус. А в тысяча шестьсот пятьдесят четвертом году Гарвея единогласно избрали президентом Королевской медицинской коллегии, что было ценнее всех прочих признаний вместе взятых. Таким образом лондонские врачи выказали Уильяму Гарвею свое уважение, признали его выдающиеся заслуги перед медицинской наукой. Гарвей в то время уже был тяжело болен, и все понимали, что исполнять президентские обязанности он не сможет, но важно было именно выказать уважение.

Парацельс, Везалий, Гарвей и другие новаторы-первопроходцы, такие, например, как ученик Везалия Габриэль Фаллопий или испанский ученый-самоучка Мигель Сервет, задолго до Гарвея, еще в середине XVI века, говоривший о существовании малого круга кровообращения, не нашли широкого признания своих взглядов при жизни (а несчастного Сервета так вообще сожгли на костре как инквизитора). Но их заслуги были признаны потомками — история все расставляет по своим местам, пускай и не сразу. Помимо научных достижений у всех этих новаторов есть еще и политическое, если так можно выразить. Своими работами они расшатали замшелые догмы, дискредитировали устаревшие взгляды и зародили в сознании научного сообщества мысль о том, что «классическое» знание может быть неверным, зародили сомнения. А с сомнений-то и начинается развитие науки. Стоит только задаться вопросом: «А так ли это на самом деле?» — как начнешь доискиваться до истины. Если выражаться языком химии, то Парацельс, Везалий и прочие новаторы стали катализаторами научного прогресса в медицине, теми, кто этот прогресс запустил. А прогресс подобен снежной лавине. Если уж он начался, то его не остановить.

Среди пациентов Гарвея был известный философ Фрэнсис Бэкон, основоположник эмпиризма. Эмпиристы познают мир посредством своих чувственных ощущений, а прочие источники знания игнорируют. Бэкон был не только ученым, но и видным государственным деятелем. При короле Якове Первом он занимал должности лорда-хранителя Большой печати и лорда-канцлера[107] и по сути был правой рукой короля до тех пор, пока не утратил королевское доверие[108]. Характер у Бэкона был резкий, неуживчивый, можно сказать, что и грубый. Он постоянно высказывал упреки Гарвею, намекая или даже говоря прямо о том, что врачи не умеют лечить, потому что они больше склонны упражняться в схоластике, нежели к практическому познанию. «Все медицинское искусство заключается в наблюдениях», любил повторять Бэкон. Анекдотичность этой ситуации состояла в том, что Бэкон обвинял в схоластичности и нелюбви к практическим наблюдениям Гарвея, ученого, который, образно говоря, дышал практикой и пил ее вместо воды. Бедному Гарвею доставалось с обеих сторон — и от схоластов-догматиков, и от их противников. Можно только посочувствовать врачам, которым достаются такие пациенты, как Бэкон. К слову будь сказано, недовольство врачами и пренебрежение их советами стоило Бэкону жизни. В возрасте шестидесяти пяти лет он был тяжело больным человеком, склонным к частым простудам. Врач (в то время уже не Гарвей, поскольку Бэкон жил не в Лондоне, а в своем имении) рекомендовал Бэкону избегать переохлаждений и вообще стараться меньше бывать на холоде. Но Бэкон, занятый изучением влияния холода на сохранность продуктов, ставил много опытов со снегом и льдом. В результате он в очередной раз простудился и умер от воспаления легких. Этот трагический случай является весьма показательным. К XVII веку люди настолько разуверились во врачах, что совсем не придавали значения их советам, даже если советы были разумными.

Возникает вопрос: зачем тогда вообще нужны были врачи и почему к ним все-таки обращались? Имела значение традиция, а также надо было понимать, что в минуты крайней необходимости оказываются хороши все средства. Недаром же говорится, что утопающий готов и за соломинку ухватиться, лишь бы спастись.

Справедливости ради нужно отметить, что одного важного момента Гарвей в своем учении о кровообращении прояснить не смог. Он не установил связи между артериями и венами, не изучил капилляры, самые мелкие сосуды, диаметр которых тоньше волоса. Но Гарвей и не мог их изучить, не имея в своем распоряжении микроскопа.

Рождение человека — знаменательный факт. Но человек заявляет о себе и проявляет свои способности не сразу после рождения, а много позже. То же самое произошло и с физиологией. Родившись в тысяча шестьсот двадцать восьмом году, когда был напечатан трактат Гарвея «Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных», физиология более ста пятидесяти лет «взрослела». Во второй половине XVII века и на протяжении всего XVIII века накапливались знания по физиологии, только вот объяснялись они с позиций других наук — анатомии, физики и даже химии. Физиологии как отдельной науки пока еще не существовало. Точнее, она уже была, но, поскольку она была ребенком, ученые ее в упор не замечали. И продолжалось это до середины XVIII века, когда были опубликованы работы швейцарского ученого Альбрехта фон Галлера-старшего.

Если Уильяма Гарвея можно считать отцом физиологии, то Альбрехт фон Галлер стал попечителем этой юной науки, человеком, который взрастил физиологию, поставил ее на ноги и выпустил в жизнь.

В отличие от Гарвея, Галлер, как ученый, был счастливчиком, которому от судьбы доставались только лавры с аплодисментами. Правда, и жил он в другое время — в просвещенном XVIII веке, когда утверждения античных авторов всерьез уже не воспринимались. «Как ученый» — эта оговорка сделана неспроста. Галлер имел все, о чем только может мечтать ученый, — известность, авторитет, признание, расположение королей, деньги, возможность свободно заниматься научными исследованиями. Но вот в личной жизни ученого далеко не все было гладко, несчастья сыпались на него одно за другим.

В четырехлетнем возрасте Галлер потерял мать, а в тринадцатилетнем — отца. Первая жена его трагически погибла, а вторая умерла при родах. Из Геттингенского университета, в котором Галлер работал с момента его основания и для которого сделал очень много, его изгнали как иностранца. Причем изгнали не сразу, а на семнадцатом году пребывания в университете, что было в сто раз обиднее. Судите сами — человек старается на благо университета, участвует в создании его репутации, основывает в нем анатомический театр и ботанический сад, создает филиал Королевского научного общества и редактирует газету, издаваемую этим обществом, основывает журнал, в котором публикует свои и чужие рецензии на научные труды… Человек настолько привязывается к Геттингену, что начинает считать его своей родиной, а себя — саксонцем[109]. И вдруг коллеги-профессора, с которыми Галлер в течение семнадцати лет (!) жил в ладу, вспоминают о его швейцарских корнях (родился Галлер в Берне) и отказываются работать вместе с ним. В нацистской Германии подобный случай не вызвал бы удивления, но дело было в середине XVIII века, в совершенно другое время. Галлеру пришлось покинуть Геттинген и вернуться в Берн. Это было изгнание, недостойное, позорное, обидное. Такое испытание не могло не сказаться на психике. Галлер убедил себя в том, что все случившееся было заслуженным наказанием за его «еретические», то есть естественно-научные, взгляды, наказанием, ниспосланным свыше. Он замкнулся в себе, впал в депрессию и пристрастился к настойке опия, которая улучшала настроение и отвлекала от горьких дум.

Вы хотите знать настоящую причину изгнания Галлера из Геттингена? Все произошло по воле первого куратора университета барона Герлаха Адольфа фон Мюнхгаузена, который был министром Ганновера[110] при курфюрсте[111] Георге-Августе, более известном как британский король Георг Второй[112]. Король Георг считается основателем университета в Геттингене, но он только высказал свою волю и выделил средства, а всю работу по созданию университета проделал барон фон Мюнхгаузен. Характер у барона был крутым. Он руководил не только административными делами, но и вмешивался в научные, в которых далеко не всегда оказывался компетентным. Возражений барон не терпел, от неугодных профессоров избавлялся. В один несчастливый день у Галлера возник спор с всесильным куратором из-за нового профессора-химика, который не имел необходимых для преподавания знаний. Барон фон Мюнхгаузен воспринял критику в адрес профессора как личное оскорбление, потому что это он пригласил неуча преподавать. Галлер преподавал на пяти кафедрах — анатомии, физиологии, хирургии, ботаники и химии, вел большую научную работу, редактировал газету и журнал, то есть был несравнимо ценнее профессора, который плохо разбирался в химии. Но личное возобладало у куратора над деловым, и он организовал травлю Галлера, ухватившись за такой удобный предлог, как его иностранное происхождение (можно подумать, что между саксонскими и швейцарскими немцами есть большая разница!). Галлера не спасло даже хорошее расположение к нему короля-основателя, который за пять лет до изгнания сделал Галлера своим придворным врачом и государственным советником. Обе должности были сугубо номинальными, данными в качестве награды. К сожалению, Георг Второй находился далеко в Лондоне, а вдобавок он безгранично доверял своему ганноверскому министру.

В Берне Галлер завел врачебную практику и продолжал вести научную работу. Вскоре после переезда он опубликовал самый известный свой труд — восьмитомный трактат «Элементы физиологии человеческого тела», а через несколько лет — «Анатомические рисунки», трехтомное исследование по эмбриологии и тератологии, науки, изучающей врожденные уродства.

«Анатомические рисунки» стали последним научным трудом Галлера. В последние годы жизни он писал поэмы. В одной из них, философско-дидактическом рассуждении под названием «О происхождении зла», много говорится о совершенном устройстве человеческого тела, которое Галлер-философ считает доказательством любви Бога к человеку. «Бог любит нас. Кто знает тело свое? Скажите, чего недостает в нем для полезности и увеселения?.. Каждая часть печется о себе, но печется и о других… Может ли Он поставить телу целию благо, а духу злощастие?.. Нет! благость Твоя, Боже мой, весьма явна! Все творение показывает любовь Твою»[113].

Галлер интересовался не только физиологией, но и вообще всеми естественными науками, а также философией, мимо которой не мог пройти ни один ученый того времени. Он не ограничивался научными изысканиями вкупе с врачебной практикой, он вдобавок наводил порядок в науке, можно сказать — произвел тотальную инвентаризацию всего научного наследия, составлял обзоры наук, а также следил за новинками и каждой давал оценку. Одних только рецензий за всю свою жизнь Галлер написал около десяти тысяч. Обзоры научных трудов Галлер объединял в сборники, которые называл «Библиотеками» — «Библиотека медика-практика», «Библиотека анатома», «Библиотека хирурга», «Библиотека ботаника».

Современному человеку, привыкшему к поисковикам, каталогам и прочим благам цивилизации, заложенным во Всемирной паутине, невозможно представить, насколько трудной была жизнь ученых в XVII–XVIII веках. Каталоги имелись только при библиотеках, и были они малоинформативными — имя автора да название труда. Прежде этого было достаточно, потому что веками изучались одни и те же работы нескольких древних авторов, а также широко известные комментарии к ним, сделанные в последующее время. Плюс еще Авиценна и несколько трактатов других арабских медиков, вот, пожалуй, и все. Но с XVIII века ситуация изменилась — новые труды стали публиковаться один за другим. В этом «море» без хорошего лоцмана можно было утонуть. Да и с древними авторами тоже не все было ясно. Хотелось понимать, какие труды хотя бы частично сохранили свою ценность и могут в чем-то оказаться полезными, а какие можно вообще не читать. Галлер стал таким лоцманом.

Людская память коротка. После смерти Галлера о нем быстро забыли. В наше время Галлера помнят только физиологи и ученые. Почему так произошло? Потому что навсегда остаются в истории только основоположники, вроде Гарвея и Везалия. Те же, кто развивает дело, начатое другими, обычно пребывает в тени даже в том случае, если вклад его много больше вклада первопроходца-начинателя.

Вклад Галлера в физиологию заключался не только в научной инвентаризации трудов, написанных другими учеными. Он создал теорию о раздражимости и чувствительности, в которой распределил ткани и органы по степеням раздражимости и чувствительности. Он написал первый в истории учебник по физиологии «Основы физиологии человека» и первое же руководство по физиологии «Элементы физиологии человеческого тела». Кстати говоря, научные труды Галлер предпочитал писать на латыни, которую знал блестяще.

«Мудрый Веруламий[114] рекомендовал составлять обзоры наук, считая, что это идет на пользу государству, — этими словами начинаются «Элементы физиологии». — Если отмечать все, что было сделано за каждое столетие в области науки, отметив в какой-то таблице долю истины, которая стала известной в то время, то это будет сильно способствовать развитию наук… — писал Галлер. — Пока еще никто из врачей не знает функций человеческого организма (к великому ущербу для человека), и поэтому будет полезно для медицины устроить некую кладовую, откуда новички смогут брать элементы этой благороднейшей науки. Именно такую работу я собираюсь написать…»

«Элементы физиологии человеческого тела» включают в себя восемь томов, общий объем которых примерно равен четырем тысячам страниц. Каждый из томов посвящен какому-то отдельному разделу физиологии. Восхищение вызывает не только объем и обстоятельность изложения материала, но и то количество научных трудов, которые изучил Галлер для создания «Элементов». В них содержатся ссылки на тринадцать тысяч работ разных авторов. Тринадцать тысяч! О, сколько песка пришлось перебрать ученому для того, чтобы найти золотой слиток — создать свой трактат.

Собственно говоря, наука только тогда может считаться наукой, когда есть учебник и руководство по ней. До того можно говорить только об определенном направлении исследований, но не о науке как таковой. Таким образом, Гарвей при небольшом участии Декарта основали физиологию, а Галлер сделал ее полноценной наукой.

Между Гарвеем и Галлером был один ученый, которого образно можно назвать «связующим звеном». Нет, это не Фрэнсис Бэкон, которого Гарвей лечил, а Галлер упомянул в «Элементах физиологии» в качестве мудрого советчика. Связующим звеном стал Фрэнсис Глиссон, современник Гарвея и Бэкона, профессор медицины Кембриджского университета, известный анатом, обладатель живого практического ума. Именно Глиссон первым описал такое физиологическое явление, как раздражимость — способность реагировать на раздражение. Как врач, Глиссон первым описал рахит. Как анатом — первым полностью, до мельчайших деталей, изучил строение печени и кишечника. Не случайно же именем Глиссона названа соединительнотканная оболочка, покрывающая печень, — глиссонова капсула, или глиссонова сумка.

Глиссон считал, что все части тела образованы волокнами, способными воспринимать внешние воздействия и отвечать на них различными действиями, например сокращением. Замените слово «волокна» на слово «клетки», и вы получите современную, абсолютно научную и единственно верную клеточную теорию. Но у Глиссона не было возможности рассмотреть клетку, поскольку в его время еще не было микроскопов, речь о которых пойдет в следующей главе. Вот и приходилось дополнять практику логикой. Но, по сути, выводы Глиссона были верными, ведь под волокнами он подразумевал мельчайшие структурные единицы, из которых состоят органы, то есть клетки.

РЕЗЮМЕ. В XVII ВЕКЕ ПОЯВИЛАСЬ НАУКА ФИЗИОЛОГИЯ, КОТОРАЯ ВМЕСТЕ С АНАТОМИЕЙ И ГИСТОЛОГИЕЙ[115] СОСТАВЛЯЮТ ОСНОВУ СОВРЕМЕННОЙ МЕДИЦИНЫ.

Линзы, прозрачные тела, ограниченные с обеих сторон криволинейными поверхностями, были известны человечеству с незапамятных времен. В Британском музее хранится линза, изготовленная в VIII веке до нашей эры из горного хрусталя и дающая трехкратное увеличение. Предположения относительно ее использования варьируются от детали древнего телескопа до элемента декора.

Древние греки умели добывать огонь при помощи выпуклого стекла, концентрирующего солнечные лучи в одной точке. Об этом упоминается в комедии известного драматурга Аристофана «Облака», написанной во второй половине V века до нашей эры. А римский император Нерон в I веке нашей эры использовал шлифованный изумруд для коррекции близорукости.

Во второй половине XIII века в Италии были изобретены очки. Их существование подтверждается многочисленными документальными свидетельствами того времени, начиная с документов гильдий стекольщиков и заканчивая изображениями людей с очками. Первые очки предназначались для коррекции дальнозоркости, линзы, которые в них использовались, были выпуклыми. Очки для близоруких с вогнутыми линзами появились только в XVI веке. Заодно в XVI веке мастера научились шлифовать линзы настолько хорошо, что их стало возможным совмещать для получения бо́льшего увеличения. Совмещаемые линзы должны быть прозрачными и не должны давать искривлений, иначе изображение получится мутным или искривленным.

На вопрос о том, кто именно изобрел микроскоп, ответа не существует.

Теоретически его изобрел венецианский ученый — врач, философ, математик и астроном — Джироламо Фракасторо в первой половине XVI века. Именно Фракасторо первым высказал мысль о возможности совмещения двух увеличивающих, то есть двояковыпуклых, линз. Но дальше этого дело не пошло, воплощать свою идею на практике Фракасторо не стал.

Раз уж речь зашла о Джироламо Фракасторо, то надо сказать о нем несколько слов, тем более что он этого заслуживает. Фракасторо можно считать основоположником, точнее — одним из основоположников, науки эпидемиологии, которая изучает закономерности возникновения и распространения заболеваний, причем не только инфекционных. Фракасторо создал теорию распространения инфекционных болезней, которая предполагала наличие живого и способного к размножению болезнетворного фактора, который выделялся больными людьми. Мысли свои Фракасторо изложил в трехтомном трактате «О контагии, контагиозных болезнях и лечении», который можно считать первым в мире руководством по инфекционным заболеваниям. В этом трактате впервые появляется термин «инфекция», которым Фракасторо обозначает проникновение болезнетворного начала в организм. А печально известное заболевание сифилис получило свое название от поэмы Фракасторо «Сифилус, или О галльской болезни», в которой рассказывалось о том, как пастух по имени Сифилус разгневал богов-олимпийцев и был за это наказан ужасной болезнью, покрывшей его тело сыпью и язвами.

Можно предположить, что Фракасторо пытался создать прообраз микроскопа для того, чтобы увидеть возбудителей инфекционных болезней, но это ему не удалось. Зато удалось голландцам Иоанну Липперсгею и Захарии Янсену, мастерам из города Мидделбурга, который был центром стеклодувного дела. В конце XVI века один из них (а кто именно, так и не ясно) изобрел подзорную трубу, устроенную по тому же принципу, что и микроскоп. А в начале XVII века Галилео Галилей продемонстрировал оптический прибор из двух линз, который его приятель, врач и ботаник Джованни Фабер, назвал «микроскопом». Сам Галилей назвал свое изобретение «оккиолино», что в переводе с итальянского означает «маленький глаз». Другой голландец — Корнелиус Дреббель — усовершенствовал изобретение Галилея и создал прибор, который более походил на известный нам микроскоп…

Можно назвать еще полторы дюжины людей, приложивших ум и руки к созданию микроскопа, но для историков медицины самым важным «микроскопистом» является великий физик Роберт Гук, который усовершенствовал микроскоп настолько, что смог рассматривать в него клетки.

Диапазон интересов Гука был невероятно широким, а перечень его изобретений и открытий растянется на несколько страниц, но нас интересует только то, что способствует прогрессу в медицине. Гук увидел в свой микроскоп клетку и дал ей имя.

Примечательно, что при всей своей разносторонней любознательности Гук совершенно не интересовался медициной, всеми помыслами его владела физика и только физика. Однажды, уже после изобретения своего усовершенствованного микроскопа, Гук решил установить причину невероятно высокой плавучести коры пробкового дерева. Он делал тонкие срезы и рассматривал их под микроскопом.

Оказалось, что пробка состоит из множества маленьких ячеек, которые вызвали у Гука ассоциации с монашескими кельями[116], небольшими по размеру и расположенными впритык друг к другу. В честь кельи он и назвал эти ячейки.

Разумеется, ни один настоящий ученый (а Роберт Гук был самым настоящим из всех настоящих) не сможет пройти мимо возможности сделать открытие, даже если это открытие будет принадлежать к наукам, которыми он не занимается. Начав с изучения пробки, Гук продолжил делать наблюдения, итогом которых стал труд под названием «Микрография», опубликованный в тысяча шестьсот шестьдесят четвертом году. Гук описал разные живые клетки, сопроводив свои описания иллюстрациями, но, будучи физиком, не стал сильно углубляться в строение клетки. Но главное не в этом, а в том, что было открыто окно в микромир и была обнаружена клетка — структурная единица, из которой состоит все живое. Наука наконец-то «докопалась до корней», дошла до первоосновы всего живого.

Дело, начало которому положил физик Гук, сразу же продолжили два врача — итальянец Марчелло Мальпиги и англичанин Неемия Грю.

Марчелло Мальпиги изучал медицину в Болонском университете, там же получил докторскую степень и начал преподавать. Время от времени он покидал родную Болонью ради преподавания в других университетах, но всегда возвращался обратно. Окончательно он покинул Болонью лишь в тысяча шестьсот девяносто первом году, когда стал личным врачом папы Иннокентия Двенадцатого. Короче говоря, Мальпиги был известным ученым, которого переманивали из одного университета в другой, и отличным врачом. Высокая репутации Мальпиги в ученом мире подтверждается и его членством в Королевском обществе[117], которое в то время только что было создано.

Мальпиги поставил точку в учении Гарвея о кровообращении, открыв капилляры и установив тем самым связь между артериями и венами. Ему несложно было сделать это, поскольку он использовал микроскоп со стовосьмидесятикратным увеличением! Такое совершенное устройство помогло Мальпиги проводить самые разнообразные исследования, начиная со строения почки и заканчивая током веществ в растениях. По сути дела, Мальпиги стал первым исследователем клеточного мира, первым ученым, который серьезно и досконально изучал строение живых организмов под микроскопом. Мальпиги с полным на то правом можно назвать отцом гистологии, поскольку именно он заложил основы этой науки.

Мальпиги не только изучал строение органов или, скажем, насекомых, но и пытался понять, как работает то, что он открыл. Все свои открытия он рассматривал через призму физиологии, что на порядок увеличивало ценность его работ. Многовековым блужданиям в потемках, всем этим ненаучным гипотезам, пытающимся объяснить, как устроено все живое, пришел конец — клетка заняла полагающееся ей место в науке.

Мальпиги изучал строение всего живого, и растений в том числе. Растительные клетки крупнее животных клеток и потому легче поддаются изучению. Двухтомный трактат «Анатомия растений», написанный Мальпиги, стал не только руководством по строению растений, но и веским доказательством научности клеточной теории строения живых организмов.

Англичанин Неемия Грю начал с медицины, но впоследствии увлекся ботаникой и написал труд под тем же названием, что и Мальпиги. Обе эти «Анатомии растений», написанные примерно в одно и то же время — во второй половине XVII века, — дополняют друг друга и вместе образуют фундамент современной ботаники. Надо сказать, что трактат Грю более информативен, чем трактат Мальпиги, в нем содержатся более подробные описания, но это неудивительно, ведь для Мальпиги исследование растений было одним из направлений научной деятельности, а Грю только растениями и занимался.

Мальпиги и Грю не доказали, что все органы всех исследованных ими растений состоят из клеток. Отсюда сам собой напрашивался вывод о том, что вообще все живое состоит из клеток, но многим ученым того времени такое предположение показалось обидным и даже оскорбительным. Ну разве можно сравнивать человека с какими-то «ничтожными былинками»? Разве можно утверждать, что человек устроен точно так же (если брать в целом), что и растения? Исследования в области эмбриологии тоже вызывали возмущение у ученых дураков (да простится автору такая резкость, но иначе сказать невозможно). Дураки отказывались верить в то, что человеческий зародыш развивается по тем же правилам, что и куриный. И лишь к середине XIX века гистология вместе с входящей в нее эмбриологией развились настолько, что сомневаться в их научности и правомерности стало невозможно.

К месту можно вспомнить одну историю, касающуюся Мальпиги и Грю. Оба ученых были членами Королевского общества, а Грю вдобавок еще и его секретарем. Оба ученых публиковали сообщения о результатах своих исследований в журнале, издаваемом Обществом. Иногда, когда дело касалось растений, эти сообщения были сильно похожи друг на друга, что вызывало удивление у читателей. Грю даже подозревали в том, что он отправляет часть своих сообщений от имени ученого-итальянца. Делалось это якобы из соображений престижа. Те выводы, в правильности которых Грю уверен полностью, он подписывал своим именем, а все сомнительное, что может быть опровергнуто или оспорено, — отдавал итальянскому коллеге. Эта сплетня не выдерживает элементарной проверки логикой, но тем не менее в нее верили настолько, что считали нужным упомянуть в мемуарах…

Обратили ли вы внимание на то, что никто из вышеупомянутых персон не был назван «отцом научной микроскопии», а казалось бы, что Гук, или Мальпиги, или Грю вполне заслужили такой титул. Но отцом научной микроскопии, а также главным микроскопистом того времени (XVII век и начало XVIII века) считается голландец Антоний ван Левенгук, который, если уж говорить начистоту, настоящего микроскопа в глаза не видел. Ну, во всяком случае, не пользовался им в работе и никогда ничего подобного не создавал. Вот такой получается исторический парадокс, с которым нужно разобраться.

Начнем с конца — с приборов, которые делал Левенгук. С одной стороны, они позволяли рассматривать объекты в сильно увеличенном виде, то есть по сути были микроскопами. С другой же стороны, они представляли собой одну-единственную линзу, укрепленную на штативе, а в классическом микроскопе линз должно быть две. Но здесь можно вспомнить слова, сказанные королем Георгом Третьим об адмирале Нельсоне: «Мне нет дела до манер этого отважного моряка, меня интересует только то, как ловко он громит врагов». Пусть «микроскопы» Левенгука состояли всего из одной линзы, то есть являлись не микроскопами, а лупами, но зато они давали такое увеличение, которое не мог дать ни один из современных им оптических приборов. Сам Левенгук писал, что создал микроскоп, дающий пятисоткратное увеличение, но этот прибор, к сожалению, до нас не дошел. А лучший из тех девяти, что сохранились до наших дней, увеличивает примерно в триста раз. Но давайте вспомним, что Мальпиги пользовался гораздо менее мощным микроскопом. Сто восемьдесят или почти триста — это огромная разница.

До сих пор неясно, как в XVII веке Левенгуку удавалось создавать столь совершенные линзы. Все попытки изготовить нечто подобное с использованием инструментов того времени проваливались. Есть мнение, что Левенгук сочетал тщательнейшую шлифовку линз с термической обработкой. Но это только гипотеза, секрет великого голландского мастера пока еще не раскрыт.

В течение полувека Левенгук отправлял в Королевское общество отчеты об увиденном в свои приборы. Он не был врачом или ботаником, поэтому просто описывал то, что увидел, не делая выводов и не создавая теорий. Но благодаря своим уникальным линзам видел Левенгук очень многое.

Великие открытия часто совершаются случайно. Однажды Левенгук решил установить причину острого вкуса перца. Ему казалось, что в перечном настое он сможет найти нечто особенное, то, чего нет в настоях других плодов. Но вместо этого он увидел мельчайшие живые организмы. Так были открыты микробы. Заинтересовавшись, Левенгук начал искать их повсюду — и везде находил. «Некоторые из них в длину были раза в три-четыре больше, чем в ширину, — писал Левенгук в Королевское общество, — хотя они и не были толще волосков, покрывающих тело вши. Другие имели правильную овальную форму. Был там еще и третий тип организмов, наиболее многочисленный, — мельчайшие существа с хвостиками, которые находились в постоянном движении».

С момента основания Королевского общества в нем установлено правило ничего не принимать на веру без подтверждения и ничего не отрицать без оснований. Сообщению Левенгука в Лондоне не поверили. Согласитесь, что тому, кто никогда в жизни не слышал о микробах, трудно поверить в то, что нас окружают какие-то невидимые мельчайшие существа. Но от сообщения Левенгука не отмахнулись как от чепухи, а отправили к нему в голландский город Делфт делегацию, которой предстояло проверить правдивость изложенных сведений. Возглавлял делегацию уже знакомый вам Неемия Грю. Левенгук показал «инспекторам» микробов и к знанию о клетке добавилось знание о микроорганизмах. Так родилась микробиология, основателем которой может считаться Левенгук.

Заслуги Левенгука перед наукой были настолько велики, что в тысяча шестьсот восьмидесятом году его избрали действительным членом Королевского общества, несмотря на отсутствие образования и незнание латыни. Свои научные сообщения Левенгук писал на голландском языке, но в Королевском обществе их принимали без каких-либо оговорок.

Левенгук был первым и единственным членом Королевского общества, который нигде никогда не учился. Он был галантерейщиком, а на досуге интересовался науками. После прочтения «Микрографии» Роберта Гука, Левенгуку захотелось сделать микроскоп и заняться исследованиями. Он научился изготовлению линз и сделал свой первый микроскоп… Воистину энтузиазм не знает никаких преград! Для того чтобы в полной мере оценить мастерство Левенгука, надо знать, что его линзы были размером с чечевичное зерно. И такие мелкие линзы получались у этого самоучки абсолютно симметричными, не дававшими никаких искажений!

В тысяча шестьсот девяносто пятом году сообщения, которые присылал в Королевское общество Левенгук, были изданы на латыни отдельной книгой под названием «Тайны природы, открытые Антонием Левенгуком при помощи микроскопов». Немного позже вышел сборник на голландском языке.

Тайн Левенгук открыл много, начиная с клеток крови и заканчивая строением мышечных волокон. Но в XVIII веке некому было продолжить исследования микромира на таком уровне. Лишь в XIX веке появились микроскопы, дающие примерно то же увеличение, что и линзы Левенгука. Итогом всех исследований микромира стала клеточная теория строения живых организмов, которую во второй половине XIX века сформировали немецкие зоологи Маттиас Шлейден и Теодор Шванн, а затем дополнили другие ученые. Согласно этой теории, все живое состоит из клеток, размножение представляет собой образование новых клеток, а все болезни вызываются процессами, происходящими в клетках.

Современные электронные микроскопы способны увеличивать в миллион раз. Принцип работы электронных и оптических микроскопов по сути один и тот же, только на образец направляется не световой луч, а пучок электронов. Первый электронный микроскоп был создан в тридцатых годах прошлого века, через двести сорок лет после того, как появился первый двулинзовый увеличивающий оптический прибор. Весьма неплохие темпы развития, если учесть, что от первой известной нам линзы до создания оптического микроскопа прошло более двух тысяч лет.

РЕЗЮМЕ. ПОЯВЛЕНИЕ ПЕРВЫХ МИКРОСКОПОВ ПОЛОЖИЛО КОНЕЦ ВСЕМ НЕНАУЧНЫМ ГИПОТЕЗАМ, ПЫТАВШИМСЯ ОБЪЯСНИТЬ СТРОЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ТЕЛА, А ТАКЖЕ ПОЗВОЛИЛО ОТКРЫТЬ СУЩЕСТВОВАНИЕ МИКРОБОВ И НАЧАТЬ ИХ ИЗУЧЕНИЕ.

Самым лучшим, а не самым результативным в смысле прогресса — между этими понятиями есть большая разница. Наиболее результативным пока что считается ХХ век, но уже видно, что наш XXI век его обгонит. Но золотого века, поры буйного расцвета после многовекового застоя, у медицины уже не будет. Золотой век — он как юность, бывает только один раз.

В XVI веке были сброшены цепи, сдерживающие развитие медицины.

В XVII веке медицине указали путь, по которому ей нужно идти, правильный, научный путь. Сойди, Моисей, в землю Египетскую…[118]

XVIII век начался с попытки обуздать такое грозное заболевание, как натуральная оспа. Мы много говорили о чуме и совсем немного о холере, а оспа осталась где-то в стороне. Многие читатели могут вспомнить о том, что натуральная оспа оставляла после себя многочисленные уродующие шрамы. Но шрамы были лучшим вариантом исхода. Это вирусное заболевание убивало каждого третьего из заболевших, а порой — и больше. Смертность от натуральной оспы составляла около 30 %! К счастью, во второй половине прошлого века оспу удалось победить окончательно. Прошло более сорока лет с тех пор, как был зарегистрирован последний случай этого заболевания.

А начиналась борьба в XVIII веке, причем начиналась дважды.

В 1701 году врач Джакомо Пиларини, бывший венецианским консулом в османской Смирне, познакомился с восточным способом вакцинации оспы, который был известен в Индии и Китае с древних времен и о котором выше уже говорилось. В Константинополе Пиларини провел вакцинацию детям британского посла Эдварда Уортли Монтегю.

Принято считать, что объекты для прививок были выбраны Пиларини весьма удачно, ведь супругой посла оказалась писательница, та самая Мэри Уортли-Монтегю, «Турецкие письма»[119] которой вызывают интерес по сей день. Как говорится, удар пришелся по шляпке гвоздя[120]. Но на самом деле это леди Мэри обратилась к Пиларини с просьбой защитить ее детей от оспы тем способом, который был распространен в Османской империи.

Вакцинация прошла благополучно. Точнее, не вакцинация, а вариоляция, потому что именно так, от латинского слова «вариола», обозначающего оспу, принято называть вакцинацию, проведенную материалом, взятым от больного оспой человека.

По возвращении в Лондон леди Мэри начала активно пропагандировать этот простой способ защиты от оспы. Дошло до того, что вариоляция была проведена королевской семье (королем тогда был Георг Первый, отец основателя университета в Геттингене).

Начавшее распространяться в Британии оспопрививание привлекало внимание ученых из других стран. Вот что писал Вольтер в своих «Философских письмах»[121], которые также известны под названием «Письма об англичанах»: «В христианской Европе потихоньку именуют англичан глупцами и сумасбродами: глупцами — потому что они прививают оспу своим детям для того, чтобы помешать их заболеванию этим недугом; безумцами — потому что они с легким сердцем заражают своих детей неизбежной страшной болезнью, имея в виду предотвратить сомнительную беду. На это англичане, в свою очередь, возражают: «Все европейцы, кроме нас, — трусы и извращенцы; трусы они потому, что боятся причинить малейшую боль своим детям, извращенцы же потому, что дают им в один прекрасный день умереть от оспы». Дабы можно было судить о том, кто прав в этом споре, я изложу историю этой пресловутой прививки, о которой за пределами Англии говорят с таким ужасом…» Далее Вольтер описывает вред, который наносит оспа, делает краткий исторический обзор оспопрививания и заключает письмо словами: «Если бы во Франции существовала практика прививок, была бы спасена жизнь тысячам людей»[122].

Однако не все, что хорошо начинается, хорошо продолжается (историки сейчас усмехнутся, вспомнив короля Генриха Восьмого). Иногда привитые умирали, и пускай смертность среди них составляла около двух процентов, то есть в пятнадцать раз меньше, чем при заболевании оспой, все равно такой исход отталкивал людей от прививок. Одно дело, умереть от случайного заболевания, и совершенно другое — от добровольно сделанной прививки. Вдобавок вариоляции могли приводить к возникновению эпидемий оспы, потому что их проведение не сопровождалось надлежащими карантинными методами. Уильям Геберден, известный потомкам прежде всего как первый исследователь стенокардии, подсчитал, что за сорок лет вариоляции в Лондоне от оспы погибло на двадцать пять тысяч человек больше, чем за сорок предшествующих лет. В результате вариоляцию постепенно перестали делать, а во Франции ее даже запретили парламентским актом.

Здесь уместно вспомнить талантливого хирурга и прекрасного анатома Генри Грея, который за свои заслуги был избран членом Королевского общества в двадцатипятилетнем возрасте (невероятное событие даже для нашего, изобилующего вундеркиндами, времени). Грея помнят прежде всего как автора простого и недорогого студенческого учебника под названием «Анатомия Грея: описательная и хирургическая теория», переиздаваемого в Британии и по сей день. Несчастный Грей умер на тридцать четвертом году жизни от оспы, которой заразился от своего десятилетнего племянника. Болезнь оказалась неожиданностью для Грея, которому в детстве была сделана вариоляция. Однако иммунитет оказался нестойким…

Казалось, что оспу никогда не удастся одолеть, но во второй половине XVIII века выяснилось, что люди, заразившиеся оспой от коров и лошадей и переболевшие ею в легкой форме, натуральной оспой уже не заболевают. Впервые на это обратили внимание два провинциальных врача, Джон Фьюстер и Уильям Суттон. Они сообщили о своих наблюдениях в Королевское медицинское общество, но там к сообщению отнеслись несерьезно и никаких уточнений делать не стали. Но идея не погибла. Она витала в воздухе и была реализована другим провинциальным врачом — Эдвардом Дженнером, практиковавшем в своем родном Беркли[123]. Именно что провинциальным, потому что столичные врачи, и в первую очередь — члены Королевского медицинского общества, были далеки как от коров, так и от коровьей оспы.

Дженнер не стал стучаться в запертую дверь, то есть не начал дискутировать с учеными о коровьей оспе и ее течении у человека, а попросту вышиб эту дверь. В мае 1796 года он привил восьмилетнего Джеймса Фиппса оспенным материалом, взятым от доярки, заболевшей коровьей оспой. После того как Фиппс переболел коровьей оспой в легкой форме, Дженнер попробовал заразить его материалом, полученным от больного натуральной оспой, но Фиппс не заболел.

Оставим в стороне правомерность проведения медицинских экспериментов на детях (дело было в XVIII веке, когда на многое смотрели иначе) и поаплодируем решительному доктору Дженнеру, одним махом вписавшему свое имя в историю медицины. Спустя два года после этого эксперимента Дженнер опубликовал брошюру с описанием коровьей оспы и своего метода вакцинации. Примечательно, что труд этот ему пришлось издавать за свой счет, потому что Королевское медицинское общество отказалось его публиковать.

Во второй половине XIX века Эдварду Дженнеру, который спас больше жизней, чем любой другой врач, установили памятник в Итальянских садах[124]. По этому поводу доктор Сидней Рингер, изобретатель популярного физиологического раствора[125], сказал, что памятник следовало установить у здания Общества, причем так, чтобы Дженнер сидел к нему спиной.

В тысяча восьмисотом году, завершавшим XVIII век, труды Дженнера получили признание на высшем государственном уровне — в британской армии (а также и на флоте) была введена обязательная вакцинация против оспы «коровьей» вакциной. Очень скоро признание стало международным — в Баварии ввели всеобщее обязательное оспопрививание, а затем этому примеру последовали и другие страны.

Противооспенная вакцинация имела не только огромное практическое значение, но и такое же научное. Она способствовала развитию таких направлений медицинской науки, как изучение инфекционных болезней и микробиология, а также заложила фундамент для иммунологии, появившейся во второй половине XIX века.

Но не одной лишь вакцинацией примечателен XVIII век. Бурными темпами медицина развивалась по всем направлениям. Писались научные труды, закладывались основы новых наук, накапливались знания, которым вскоре предстояло «выстрелить» выводами. Пожалуй, быстрее всех прочих направлений прогрессировало фармакологическое. Для науки о лекарствах химия стала рельсами, по которым можно было без помех двигаться вперед. Вместо экзотических и сложных по составу снадобий, которые якобы влияли на соки организма, изучалось реальное практическое действие препаратов. И результаты такого подхода не замедлили появиться. Так, например, экстракт наперстянки стали применять при сердечной недостаточности, плодами цитрусовых начали лечить цингу, заболевание, развивающееся при недостатке витамина С, а повсеместно распространенные кровопускания пробовали заменять растительными препаратами, обладавшими мочегонным действием.

Свой вклад в копилку медицины вносили не только врачи. Анестезирующие свойства газообразной закиси азота описал известный химик Хэмфри Дэви, учитель великого Фарадея[126]. Во время опытов с закисью азота Дэви пришел в необычайно веселое расположение духа, заинтересовался этим обстоятельством и стал его изучать. В ходе изучения выяснилось, что закись азота не только веселит, но и снимает боль — у Дэви вдруг перестал болеть зуб. После опубликования сообщения об этом исследовании закись азота стала использоваться для обезболивания в хирургии и стоматологии.

Главным достижением XVIII века в терапии стало не разделение этой науки на множество специализированных направлений, а внедрение в медицинскую практику научных методов обследования пациента, таких, например, как перкуссия.

Перкуссию, суть которой заключается в анализе звуков, появляющихся при выстукивании различных участков тела, первым начал применять австрийский врач Леопольд Ауэнбруггер. Метод был прост, как все гениальное. Здоровая легочная ткань при выстукивании дает звонкий звук, а воспаленная, словно бы пропитанная жидкостью — глухой. Таким образом можно при помощи пальцев и уха устанавливать диагноз пневмонии, воспаления легких. Это только один из примеров, причем достаточно грубый. Звуки, образующиеся при выстукивании, позволяют не только выявлять поражения внутренних органов, но и определять их границы (у каждого органа свой звук). Перкуссия служит превосходным дополнением для пальпации или прощупывания.

Новое, даже если оно безусловно полезно, далеко не всегда бывает принято сразу. Труд о перкуссии под названием «Новый способ, как при помощи выстукивания грудной клетки человека обнаружить скрытые внутри груди болезни» Ауэнбруггер опубликовал в тысяча семьсот шестьдесят первом году, а широко применять перкуссию стали только в первой половине XIX века.

Другому методу обследования пациентов — аускультации, или выслушиванию, повезло больше. Будучи предложенной в начале XIX века, она стала применяться практически сразу же. Ничего удивительного в этом нет, потому что время уже было другое, более прогрессивное, не склонное противиться внедрению новых методов.

Французский врач Рене Лаэннек изобрел не только аускультацию, но и специально предназначенный для нее инструмент — стетоскоп. Если сама аускультация была плодом наблюдений и размышлений, то стетоскоп был изобретен случайно. Однажды Лаэннеку понадобилось выслушать молодую даму. Он постеснялся прикладывать ухо к ее груди, как он делал обычно, и воспользовался трубкой, которую сделал из бумажного листа. Оказалось, что через бумажную трубку сердечные шумы были слышны лучше, чем при прикладывании уха к телу. Так появился стетоскоп — деревянная трубка для выслушивания. Первый стетоскоп Лаэннек сделал собственноручно из орехового дерева, которое было выбрано им за свои акустические свойства. Первоначально прибор назывался «цилиндром», а затем стал «стетоскопом». Вы не находите ничего необычного в этом названии? Греческое слово «скопио» означает «смотрю». На «-скоп» обычно оканчиваются названия медицинских инструментов, предназначенных для осмотра — ларингоскоп, бронхоскоп и т. п. «Стетоскоп» переводится как «осматривающий грудь», хотя на самом деле это выслушивающий грудь инструмент, которому больше подходит название «стетофон».

Судьба Лаэннека — типичный пример врачебной самоотверженности. Специализируясь на болезнях сердца и легких, он, в частности, занимался изучением туберкулеза и первым в истории детально описал клинику туберкулеза легких и изменения, происходящие в них при этом заболевании. Вскрывая трупы умерших от туберкулеза, Лаэннек заразился этой болезнью и умер от нее в сорокапятилетнем возрасте.

Детальные описания отдельных болезней, сделанные с научных позиций, — это особенность или, если хотите, «фишка» XVIII и XIX веков, особенность, которая отличала этот период от прошлого времени, когда в моде были энциклопедии и руководства. Но, как известно, нельзя объять необъятное. Если изучать заболевания с научных позиций, то есть подтверждать каждый вывод многочисленными наблюдениями, а каждое описанное изменение в организме — многочисленными примерами, то на изучение множества болезней просто не хватит жизни. Другое дело — если создавать учение посредством одной лишь логики. Гипотезы выдвигаются гораздо быстрее, чем подтверждаются.

Золотым веком хирургии стал не XVIII, а XIX век, о котором пойдет речь в следующей главе. Но и в XVIII веке было немало сделано для развития этого направления медицины. Главное событие произошло в тысяча семьсот тридцать первом году в Париже, где была основана Королевская хирургическая академия. Хирурги стали считаться врачами, а хирургия — одной из медицинских наук. О былом «родстве» с цирюльниками хирургам можно было забыть, как о страшном сне. Спустя двенадцать лет академия была уравнена в правах с университетами и могла присваивать докторские степени! Многие из первых претендентов на докторскую степень начинали свою практику еще в качестве цирюльников-ремесленников.

«Ремесленником» был и Жан-Луи Пти, один из основателей и первый директор Королевской хирургической академии. Пти по праву считался лучшим хирургом своего времени, что подтверждается его членством в Парижской академии наук, причем произошло это задолго до основания Королевской академии наук, в тысяча семьсот пятнадцатом году, когда хирурги еще не считались врачами.

Вклад Пти в развитие хирургии трудно переоценить. Он совершенствовал анатомические знания, разрабатывал новые методы лечения грыж, а также новые методы операций на желчном и мочевом пузырях и на кишечнике, занимался операциями на суставах. Много внимания Пти уделял военной хирургии, по какому поводу даже удостоился внимания короля Людовика Четырнадцатого, правда, внимание это носило ироничный характер.

Пти был рьяным сторонником ампутаций конечностей. Он считал, что лечить следует только те травмы рук и ног, которые хорошо поддаются лечению, а во всех сомнительных случаях лучше сразу делать ампутацию. Нельзя сказать, что Пти был прав на все сто процентов, но он так считал и внедрял такой подход в практику военных хирургов. Людовик же однажды сказал, что ножи французских хирургов гораздо опаснее для рук и ног французских солдат, чем вражеское оружие.

Некоторые идеи Пти сильно опережали свое время. Например, он предложил убирать подмышечные лимфатические узлы при раке молочной железы. Правда, он ошибался, путая причину со следствием. Пти считал, что в лимфатических узлах находится причина болезни, а на самом деле там могут находиться метастазы раковой опухоли. Но в то время онкологии вообще не существовало, так что правильного объяснения Пти дать не мог.

Если раньше европейская хирургия была преимущественно «хирургией ран», то теперь она стала превращаться в «хирургию болезней», или, если точнее, в «хирургию болезней и ран». Новые способы полостных операций начали активно разрабатываться во всех европейских странах.

Одним из примечательных хирургических событий XVIII века стало первое в истории удаление воспаленного аппендикса (отростка толстой кишки), которое выполнил в тысяча семьсот тридцать пятом году в Лондоне королевский хирург и руководитель госпиталя Святого Георгия Клод Амьян. Не удивляйтесь французскому имени, Амьян был одним из французов-гугенотов[127], переехавших в Англию из религиозных соображений.

На самом деле эта операция была не простым удалением воспаленного аппендикса, а операцией по поводу паховой грыжи[128], в которую входил воспаленный отросток. Случай был сложным, да вдобавок пациенту было всего одиннадцать лет, но операция прошла благополучно, и мальчик выздоровел. Кстати, паховая грыжа, в которую проник воспаленный аппендикс, носит название «грыжа Амьяна», потому что именно Амьян первым описал ее.

Французские врачи с ревностью следили за успехами своего соотечественника-эмигранта. Разумеется, в этом деле сказывалось и вечное соперничество между англичанами и французами. После того, как был опубликован отчет о проведенной Амьяном сложной операции, известный парижский хирург Жан Местивье решил сделать то же самое, но его постигла неудача — пациент умер на операционном столе.

РЕЗЮМЕ. XVIII ВЕК — ВЕК СТАНОВЛЕНИЯ НАУЧНОЙ МЕДИЦИНЫ.

Если начать перечислять факты по очереди, то первым важным хирургическим достижением XIX века стала перевязка общей сонной артерии, осуществленная в тысяча восемьсот пятом году британским врачом Эстли Купером, главным хирургом лондонского госпиталя Гая[129]. Незадолго до этого Купер опубликовал труд под названием «Анатомия и хирургическое лечение паховых и врожденных грыж», который принес ему европейскую известность.

Возможно, что тем, кто далек от хирургии и вообще от медицины, перевязка сонной артерии достижением не покажется. Но речь идет не о перевязке сосуда как таковой, а о доступе к сосуду и выделении его (отделении от окружающих тканей). Это сложная операция, которая проводится по определенной методике. Впоследствии Купер разработал метод перевязки другой крупной артерии — подвздошной[130].

Почти каждый выдающийся хирург того времени обогатил ассортимент хирургических инструментов какими-то изобретениями. Купер изобрел иглу для перевязки сосудов (лигатурная игла Купера), хирургические ножницы с изогнутыми и закругленными концами (ножницы Купера) и еще несколько инструментов.

Но перечислить в одной главе всех хирургов, разработавших и внедривших в практику методы тех или иных операций, нет возможности, потому что в XIX веке, а особенно — в первой его половине, таких методов было разработано великое множество. Можно сказать, что вся современная оперативная хирургия уходит корнями в XIX век.

Если говорить о развитии направлений хирургии, то в первую очередь нужно сказать о пластической хирургии. Пластическая хирургия примечательна своей сложностью. Ликвидация различных дефектов должна проводиться таким образом, чтобы оставить после себя как можно меньше следов. Пластическая хирургия — это своеобразный индикатор уровня развития всей хирургии в целом, показатель ее возможностей.

В XIX веке наиболее крупный вклад в развитие пластической хирургии внес немецкий хирург Иоганн Диффенбах, человек с очень непростой судьбой. В юности Диффенбах изучал богословие, но не завершил обучения, затем некоторое время служил в армии, после чего начал изучать медицину в Кенигсбергском университете и продолжил обучение в Бонне, Париже и Монпелье. Степень доктора медицины Диффенбах получил в Вюрцбургском университете. Ему предлагали остаться работать в университетской клинике, но он отказался, уехал в Берлин и занялся там частной практикой. Такое решение было продиктовано не стремлением к обогащению, как может показаться на первый взгляд, а желанием иметь большую и разностороннюю операционную практику. Частнопрактикующий врач — сам себе хозяин, он может оперировать столько, сколько сочтет нужным, и волен отбирать те случаи, которые ему интересны. В университетской же клинике Диффенбаху пришлось бы работать под руководством более опытных врачей и делать то, что ему велят.

Диффенбаха можно назвать отцом пластической хирургии. Он разработал методы многих пластических операций, начиная с восстановления носов и ушных раковин и заканчивая пластикой век, а также целый набор хирургических инструментов для этого направления хирургии. «Бог управляет руками Диффенбаха», — говорили современники, потому что результаты его пластических операций выглядели совсем как естественные. Один из его учеников, Максимилиан Брайденбах, вспоминал о том, что Диффенбах во время демонстраций своих достижений помимо прооперированных пациентов мог пригласить в операционную посторонних людей, которым никаких пластических операций не производилось, и предлагал зрителям определить, кому из нескольких стоящих перед ними человек была произведена, к примеру, пластика носа. Понятно, каким уровнем хирургического мастерства нужно обладать для того, чтобы проводить подобные демонстрации. Недаром Диффенбаха называли волшебником. Заслуга Диффенбаха не только в том огромном вкладе, который он внес в пластическую хирургию, но и в его выдающейся педагогической деятельности. Клиника Диффенбаха в Берлине стала чем-то вроде университета для пластических хирургов, съезжавшихся сюда из разных стран.

Если же говорить о грандиозных, наиболее важных и самых значимых хирургических событиях XIX века, то таких событий было три — наркоз, топографическая анатомия и асептика.

Начнем с наркоза, ибо он появился раньше топографической анатомии и асептики.

Наркозом называют полное обезболивание, при котором пациент вообще ничего не чувствует. Методы обезболивания с использованием наркотических растительных препаратов или алкоголя были известны с древнейших времен, но полноценного обезболивания с их помощью достичь не удавалось. Боль только притуплялась, но не исчезала совсем. Давать же обезболивающее в таких дозах, которые обеспечивали полную потерю чувствительности, было опасно, потому что большие дозы опия или, к примеру, алкоголя вызывают тяжелое отравление, могущее закончиться смертельным исходом. Оригинальный метод обезболивания при ампутациях конечностей придумал Амбруаз Паре. Он очень тугого перевязывал конечность выше места разреза. При этом нервы сдавливались, проводимость импульсов нарушалась и к мозгу не поступали болевые сигналы из операционной раны. Но тугое перевязывание срабатывало далеко не всегда, и вдобавок само оно причиняло сильную боль и травмировало ткани, так что этот способ обезболивания в практике не прижился.

Несовершенное обезболивание связывало хирургам руки. Им приходилось оперировать очень быстро, потому что длительную пытку болью пациенты выдержать не могли. А быстрота в хирургии чревата различными осложнениями. Впопыхах можно некачественно прижечь или перевязать кровеносный сосуд, удалить опухоль не полностью или же допустить еще какую-нибудь оплошность. Да и не всякую операцию можно сделать в считаные минуты. В воспоминаниях хирургов «донаркозной» эпохи можно прочесть о том, как пациенты сбегали с операционных столов в разгар операции, или же о том, как они умирали от болевого шока.

Хирургам как воздух (именно — как воздух, без преувеличения) было нужно полное и безопасное обезболивание, причем хорошо управляемое, такое, которое быстро наступало, позволяло быстро изменять дозировки и столь же быстро прекращалось, когда необходимость в нем отпадала.

Самой хорошей управляемостью обладали газы. При вдыхании молекулы газообразных обезболивающих веществ сразу же попадали в кровь и оказывали свое действие. Увеличением или уменьшением подачи газа можно было легко изменять дозировки, а после прекращения подачи пациент быстро приходил в себя. Разумеется, кроме достоинств у наркоза с использованием газов, который называется ингаляционным, есть и недостатки. В наше время ингаляционное введение препаратов обычно комбинируют с внутривенным. Но начиналась современная анестезиология, наука об обезболивании, с ингаляционного эфирного наркоза.

Вообще-то «эфирами» называют три группы химических веществ, а для наркоза используют диэтиловый эфир, или этоксиэтан, но в медицине укоренилось его упрощенное название, и мы станем придерживаться этой традиции, называя диэтиловый эфир просто эфиром.

Наркотизирующее действие эфира открыл в начале XIX века великий физик Майкл Фарадей. Эфир оказался очень удобным обезболивающим веществом — он действовал быстро, довольно хорошо и не был сильно токсичным. Не надо забывать и о том, что в XIX веке не было аппаратов для дачи наркоза. Лицо пациента накрывали тканью, сложенной в несколько слоев, и капали на нее жидкий эфир, который тут же испарялся. Вещество, даваемое подобным образом, должно было быть жидким, но летучим, очень быстро испаряющимся.

Первые опыты по обезболиванию эфиром провели представители той врачебной специальности, которых вопросы обезболивания заботят больше всего — стоматологи.

Первые хирургические операции (не удаление зубов, а именно «полноценные» операции) были проведены в тысяча восемьсот сорок шестом году в Соединенных Штатах и Великобритании. Пионерами стали американцы. Шестнадцатого октября стоматолог Уильям Мортон провел в Бостоне, в Массачусетском госпитале, обезболивание при операции по удалению сосудистой опухоли шеи, которую выполнил главный хирург госпиталя Джон Уоррен. Операция закончилась благополучно. На следующий день в том же госпитале другой хирург удалил под эфирным наркозом опухоль плеча… Девятнадцатого декабря сразу две операции с использованием эфирного наркоза были проведены в Великобритании. Одну из них сделал известный хирург Роберт Листон, которого прозвали «самым быстрым скальпелем в Британии» за скорость, с которой он проводил операции. Так, например, на ампутацию нижней конечности Листон тратил две минуты или немногим больше. В следующем году эфирный наркоз распространился по всей Европе…

До эфира были попытки использовать закись азота, тот самый газ, веселящее действие которого открыл Хэмфри Дэви. Именно с «веселящего газа» началась анестезиология. В том же Массачусетском госпитале с ним экспериментировал стоматолог Гораций Уэллс, которого считают основателем анестезиологии. Но эти попытки успехом не увенчались из-за несовершенств методики дачи наркоза закисью азота. Несчастный Уэллс, уставший от неудач и вызываемых ими насмешек, покончил с собой, вскрыв вены. Примечательно, что с целью обезболивания он предварительно надышался парами эфира.

Начало было положено. На смену эфиру пришел хлороформ, затем выяснилось, что закись азота можно использовать в смеси с кислородом, чуть позже появились обезболивающие препараты, которые вводились внутривенно… На сегодняшний день арсенал анестезиологии исчисляется сотнями препаратов. Но началось все с эфира, первого средства для наркоза в медицинской практике (неудачные эксперименты с закисью азота в расчет можно не принимать, ибо значение имеют только удачи).

Одну из первых операций под эфирным наркозом в России провел хирург Николай Пирогов, которого считают основоположником русской хирургии. Если Роберт Листон считался «самым быстрым скальпелем в Британии», то Пирогов был самым быстрым хирургом России, проводящим в считаные минуты сложные хирургические операции.

Заслуг у Пирогова много, но самой большой его заслугой является создание топографической анатомии — науки, без которой в наше время хирургию просто невозможно представить.

Каким образом мы объясняем дорогу до какого-либо объекта? Обязательно — в привязке к окружающим объектам. «Доезжайте до перекрестка и сверните направо, а после бензоколонки поверните налево и езжайте до церкви, а там поверните направо…» Попробуйте объяснить другому человеку, где находится ваш дом, не упомянув при этом ни одного ориентира. Один фунт против сотни на то, что у вас ничего не получится.

Хирургам нужно знать не только, где именно находится данный орган, но и что его окружает, как нужно орудовать скальпелем, чтобы случайно не повредить другие органы, кровеносные сосуды или нервы. Проще говоря, хирургам нужна точная карта строения человеческого тела. При помощи обычного вскрытия трупов точную карту создать невозможно, потому что любой разрез вызывает какие-то смещения и вдобавок открывает доступ внутрь тела воздуха, который тоже приводит к смещениям. Для создания точной карты, не содержащей никаких искажений, требовалось заглянуть внутрь тела, не делая разрезов, что было невозможным. Но Пирогов нашел выход. Он замораживал трупы, для того чтобы зафиксировать расположение органов и всего прочего, а затем распиливал их на различных уровнях и изучал. Результатом исследований Пирогова стал атлас под названием «Топографическая анатомия замороженных распилов человеческого тела, сделанных в трех направлениях», в котором содержалось около тысячи рисунков, дающих точное представление о взаимном расположении всей «начинки» человеческого тела. Для того чтобы в полной мере оценить объем работы, которую проделал Пирогов, надо знать, что для создания каждого рисунка нужно было произвести несколько десятков распилов и выбрать «среднее значение». Атлас Пирогова публиковался в течение семи лет, начиная с тысяча восемьсот пятьдесят второго года.

Третье грандиозное новшество хирургия получила в конце XIX века. В тысяча восемьсот девяностом году на десятом конгрессе хирургов, проходившем в Берлине, немецкий врач Эрнст фон Бергманн предложил использовать такие методы обеззараживания инструментов и перевязочного материала, как кипячение, обжигание и обработка горячим паром под давлением. К тому времени опасность попадания микроорганизмов в операционную рану была ясна всем хирургам, и каждый по мере своих возможностей пытался этому препятствовать, но именно Бергманн предложил целую систему методов, положившую начало асептике — мероприятиям по предотвращению загрязнения ран микробами. Также Бергманн вместе со своим учеником Куртом Шиммельбушем сконструировал первую в истории паровую машину для обработки хирургических инструментов.

Помимо асептики, Бергманн разрабатывал методы неоперативного лечения ранений коленных суставов и серьезно занимался изучением лечения черепно-мозговых травм. Его труд «Учение о повреждении головы» является одним из фундаментальных трудов, заложивших основы нейрохирургии. Примечательно, что этот довольно много сделавший для развития хирургии человек изначально не собирался становиться врачом. Будучи сыном лютеранского пастора из Риги, Бергманн собирался поступать на богословский факультет Дерптского университета[131]. Но к моменту поступления Бергманна русский император Николай Первый резко сократил число студентов во всех университетах своей империи, сделав исключение только для медицинских факультетов (Россия тогда испытывала острую потребность во врачах). В результате Бергманн не смог выдержать высокого конкурса в богословы и поступил на медицинский факультет. Впоследствии Бергманн переехал из Дерпта в Вюрцбург, а оттуда — в Берлин, где заведовал кафедрой в университете и был главой Немецкого хирургического общества.

В современной медицине стерилизация также проводится при помощи ультрафиолетового и ионизирующего излучения, ультразвука и химических веществ, но основу асептики и сейчас составляют методы, предложенные Бергманном.

У асептики была старшая сестра — антисептика, которая представляет собой не предотвращение попадания микробов в рану, а уничтожение уже попавших туда. Основоположником антисептики стал британец Джозеф Листер, выпускник Лондонского университета. В тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году Листер опубликовал в медицинском журнале «Ланцет» работу под названием «О новом способе лечения переломов и гнойников с замечаниями о причинах нагноения», в котором предложил использовать карболовую кислоту для обработки ран.

Неожиданно получился скандал. На Листера посыпались обвинения в присвоении результатов чужого труда. Оказалось, что семью годами раньше о применении карболовой кислоты писал французский фармацевт Жюль Лемер. Правда, работа Лемера не получила широкой известности, о ней мало кто знал, да вдобавок Листер не собирался патентовать свое открытие, а просто поделился сведениями с коллегами.

Подоплека скандала была совершенно не научной. У Листера не сложились отношения с одним из маститых коллег — Джеймсом Симпсоном, известнейшим хирургом и акушером того времени, профессором и заведующим кафедрой Эдинбургского университета (кстати говоря, именно Симпсон открыл усыпляющее действие хлороформа и начал применять его для наркоза). Это Симпсону принадлежит известное высказывание, как нельзя лучше характеризующее состояние хирургии в доантисептический период. Он говорил, что у солдата во время битвы при Ватерлоо было больше шансов выжить, чем у человека, попавшего в больницу. И тут же пояснял, что больной в хирургическом отделении подвергается опасности со стороны соседа по палате, который выделяет «заразительные вещества».

У Симпсона был «заклятый друг» — другой известный шотландский[132] хирург Джеймс Сайм, которого совершенно заслуженно называли «Наполеоном от хирургии». Сайм был хорошим хирургом, можно сказать — корифеем, но вот характер у него был, мягко говоря, сложный. Вдобавок двум хирургам такого уровня, как Симпсон и Сайм, в Эдинбурге было тесно, как двум королям на одном троне, и потому они вечно грызлись между собой. Листер же был учеником Сайма, причем — одним из самых любимых. Вскоре после публикации в «Ланцете» Сайм пригласил Листера выступить с докладом на заседании Британского врачебного общества, а Симпсон в ответ устроил травлю. Он просто не мог упустить такую удачную возможность свести счеты с Листером и лишний раз укусить Сайма.

Симпсон знал, на что ему нужно делать ставку — на консерватизм, эту главную национальную черту всех британцев. Мы традиционно гордимся нашей приверженностью к традициям, а все остальные нации над нами за это подтрунивают… Метод Листера, изложенный в докладе «Об основах антисептики в хирургической практике», требовал от хирургов существенных изменений в работе, и многим это не понравилось. Трудно менять то, к чему привык.

Что же касается «присвоения результатов», то исследования фармацевта Лемера не шли ни в какое сравнение с огромным трудом хирурга Листера, который не просто открыл и описал обеззараживающее действие карболовой кислоты, а всесторонне изучил его и разработал метод практического использования. Так, например, Листер применял очищенную карболовую кислоту, потому что неочищенная оказывала сильное раздражающее действие на кожу, причем для промывания ран использовал водный раствор, а для ухода за заживающими ранами — масляный… Были и другие практические нюансы.

Время расставило все по своим местам. Листер заслуженно считается отцом антисептики, которая стала неотъемлемой частью хирургии. Кстати, свою долю признания Листер получил еще при жизни. Когда страсти вокруг карболовой кислоты улеглись, хирурги начали сравнивать статистику и поняли, что применение антисептики крайне полезно, и начали внедрять ее в практику.

По правде говоря, к трем грандиозным новшествам можно добавить и четвертое, имевшее не менее важное значение для развития хирургии. Кровопотеря всегда представляла большую проблему. Потеря половины имеющейся в организме крови приводит к смерти. Мысль о том, что потерю крови можно компенсировать ее вливанием, приходила в головы многих врачей, но в медицине между «придумать» и «сделать» иногда пролегает пропасть. В тысяча восемьсот восемнадцатом году британский акушер Джеймс Бланделл осуществил первое в истории удачное переливание крови от одного человека к другому. Пациентке с сильным послеродовым кровотечением Бланделл при помощи шприца ввел около четырех унций[133] крови, взятой у ее мужа. Впоследствии Бланделл провел еще десять переливаний, пять из которых завершились удачно, а другие пять — нет, пациенты умирали после переливания или же их состояние резко ухудшалось. «Я испробовал все, что только пришло мне в голову, но так и не смог понять, что приводит к получению вреда вместо пользы, — писал в своем дневнике Бланделл. — Могу сказать только одно — виной всему не моя небрежность, а какая-то причина, скрытая в самой крови».

Причина была установлена в последнем году XIX века австрийским врачом Карлом Ландштейнером, который открыл группы крови и получил за это Нобелевскую премию. К тому времени в лабораториях появились центрифуги, позволявшие разделять неоднородные смеси на фракции при помощи центробежной силы. Ландштейнер использовал центрифугу для того, чтобы отделить сыворотку, то есть жидкую часть крови, от эритроцитов. В эксперименте использовалась кровь шести человек. Смешивая разные образцы сыворотки с разными образцами эритроцитов, Ландштейнер увидел, что иногда происходит склеивание эритроцитов друг с другом, а иногда — нет. Эх, если бы у Бланделла была центрифуга…

Открытие Ландштейнера позволило внедрить переливание крови в широкую практику. Из лотереи, ставкой в которой могла стать жизнь, оно превратилось в безопасный метод лечения.

В XIX век хирургия вступила юной, мало что умеющей, да вдобавок и откровенно пугающей пациентов сильной болью при операциях. К концу века юная неумеха превратилась в зрелую науку, обладающую широкими возможностями. Операции делались без боли, хирурги имели полное представление о том, по какому пути им нужно вести свои скальпели, а использование стерильных инструментов снижало риск послеоперационных осложнений.

РЕЗЮМЕ. В XIX ВЕКЕ ХИРУРГИЯ СТАЛА ТАКОЙ, КАКОЙ МЫ ЕЕ ЗНАЕМ СЕЙЧАС.

«Мало подобрать с земли палку, нужно еще и понять, что с этой палкой делать», — говорил Эрнст Геккель[134], имея в виду обезьяну, которой предстояло стать человеком. Мало узнать, что живые организмы состоят из клеток, нужно научиться использовать это знание.

В истории медицины много значимых вех, которые разделяют ее на периоды «до» и «после». Догаленовская и послегаленовская медицина, догарвеевская и послегарвеевская… Но среди всех этих вех есть одна самая главная, которая не просто изменила медицину, а дала ей правильную основу, — теория клеточной патологии Вирхова, согласно которой любое патологическое, то есть болезненное, изменение в организме вызвано каким-то отклонением от нормальной жизнедеятельности в его клетках.

До Вирхова медицинская наука не имела под собой твердой опоры. Одна теория возникновения болезней сменяла другую, лучшие умы изощрялись в предположениях, но все предположения были неверными, потому что не основывались на реальном знании.

Можно предположить, что вся суть скрыта в клетке, и не сделать ничего для подтверждения своей догадки. Но Вирхов создал теорию, полноценную теорию, а не просто родил гипотезу.

Изучению клетки Вирхов посвятил всю свою жизнь. После окончания Берлинского университета он устроился на работу в патологоанатомическую лабораторию известной берлинской клиники Шаритэ[135] и начал свои исследования.

Надо сказать, что в то время (в середине XIX века) клеточная теория не пользовалась большой популярностью в научном мире. Она не отвергалась, но воспринималась поверхностно, без должного внимания. О’кей, все живое состоит из клеток и что с этого?

Отчасти клеточная теория заслуживала подобного отношения, потому что была «сырой», не оформленной до конца. Маттиас Шлейден, с работ которого она началась, считал, например, что клетка может образоваться из протоплазмы другой клетки без процесса деления. Одни клетки, по мнению Шлейдена, образовывались делением, а другие словно бы появлялись сами по себе. Всесторонне Шлейден клетку не изучал, он в основном занимался только ее ядром. Но исследования Шлейдена вдохновили Теодора Шванна к дальнейшему изучению клетки. Вот как рассказывал об этом Шванн в одном из своих выступлений: «Однажды, когда я обедал с господином Шлейденом, этот известный ботаник указал мне на важную роль ядра в развитии растительных клеток. Я сразу же вспомнил, что видел похожий орган в клетках спинной струны[136], и в тот же момент понял крайнюю важность, которую получит мое открытие в том случае, если я сумею показать, что в клетках спинной струны это ядро играет ту же роль, что и ядро растений в развитии их клеток… Я пригласил господина Шлейдена пройти со мной в анатомический театр и показал ему там ядра клеток спинной струны. Он сразу же установил полное сходство с ядрами растений…»

Ядром оба исследователя заинтересовались не случайно. Ядро — это главный орган клетки, содержащий наследственную информацию в виде хромосом. Шлейден и Шванн ничего не знали о хромосомах, но они видели под микроскопом, что деление клетки начинается с ядра, и делали выводы.

Результатом исследований Шванна стали несколько статей, впоследствии объединенные в труд под названием «Микроскопические исследования о соответствии в структуре и росте животных и растений», который был опубликован в тысяча восемьсот тридцать девятом году. В предисловии Шванн изложил суть своего исследования: «Всем отдельным элементарным частицам всех организмов присущ один и тот же принцип развития, подобно тому, как все кристаллы, несмотря на различие в их формах, образуются по одним и тем же законам».

Но ценность исследования Шванна не только в этом. Он первым в истории разработал классификацию живых тканей, основанную на таком признаке, как особенности строения клеток, эту ткань составляющих. То, что классификация Шванна была принципиально неверной, не умаляет ее значения. Шванн показал ученым единственно верный ориентир, точку, от которой нужно отталкиваться для того, чтобы совершить переворот в естествознании, — клетку. На этом, собственно, все и заканчивалось. Начало было положено, и юная клеточная теория ждала «интеллектуальных спонсоров», которым предстояло внести вклад в ее развитие и дать ей то положение в научном сообществе, которого она заслуживала.

Вирхов был убежден в том, что все болезни начинаются с клетки, и усердно искал этому подтверждение. У него был очень сильный противник, а если точнее, то оппонент — чех Карл Рокитанский, профессор кафедры патологической анатомии Венского университета, которую он сам же и организовал. Профессор Рокитанский считался в Европе лучшим специалистом в своей области. Он был из тех, кто совмещает научную работу с практикой, помимо работы на кафедре заведовал прозектурой в одной из венских больниц и часто выступал в роли судебного эксперта. Авторитет Рокитанского в медицине середины XIX века можно сравнить с авторитетом Уинстона Черчилля в политике.

Рокитанский считал, что все болезни вызываются нарушением состава жидкостей организма, то есть жизненных соков, а клеточные изменения являются вторичными. Сначала из-за дисбаланса соков возникает болезнь, а уже после вследствие этой болезни нарушается жизнедеятельность клеток. Свои взгляды Рокитанский изложил в фундаментальном труде «Руководство по патологической анатомии», в котором впервые в истории сравнивал и анализировал результаты микроскопических исследований.

Надо отметить, что у ученых первой половины XIX века, этих первопроходцев микроскопии, были только микроскопы, причем далеко не самые совершенные. Красители придумывались «на ходу», в процессе работы, срезы для исследования делались не специальными микротомами, а при помощи обычной бритвы, результаты приходилось долго и тщательно зарисовывать, потому что не было аппаратуры для их фотографирования… И в таких сложных, можно сказать — первобытных, условиях создавались великие теории!

В гуморальной концепции Рокитанского было всего одно рациональное зернышко — представление о взаимосвязи болезней и клеток, но голова и хвост в этом представлении были перепутаны местами. В остальном же Рокитанский недалеко ушел от Платона, определявшего болезнь как «расстройство элементов, создающих гармонию здорового организма». Однако же у Платона были только слова, предположения, а Рокитанский подкреплял свою концепцию множеством микроскопических свидетельств, делавших ее весьма и весьма убедительной.

Закулисных интриг, подобных тем, которые отравляли жизнь Джозефу Листеру, в этой истории, к счастью, не было. Да и ожесточенных перепалок с обвинениями в мыслимых и немыслимых грехах тоже. Просто Рокитанский придерживался своей точки зрения, а Вирхов — своей, согласно которой болезни начинались с клеточных изменений. Свои взгляды Вирхов излагал в основанном им журнале «Архив патологической анатомии, физиологии и клинической медицины», который продолжает издаваться и по сей день под названием «Вирховского архива».

В 1858 году (вот он, рубеж, отделяющий довирховский период от послевирховского) был опубликован двухтомный труд Вирхова под названием «Клеточная патология как учение, основанное на физиологической и патологической гистологии». В переводе на обычный язык название выглядит так: «Болезненные изменения в клетках, выявленные сравнением клеток здоровых и больных органов». В дополнение к этой работе Вирхов издал сборник своих лекций, посвященных клеточной патологии. В предисловии к лекциям Вирхов отметил, что главной его целью было «довести до всеобщего сознания единство жизни во всем органическом мире и в то же время противопоставить тончайшую механику и химию клетки столь же одностороннему пониманию вульгарного механического и химического направления». Также он написал, что противопоставляет теорию клеточного строения всего живого «односторонним гуморальным и неврологическим представлениям, возникшим еще в древних мифах и перешедшим в новейшее время». Заявление это выглядело как приглашение к дискуссиям, а если точнее — как вызов сторонникам устаревших представлений и в первую очередь — Карлу Рокитанскому.

Рокитанский поступил так, как положено поступать настоящему ученому. Спустя некоторое время, понадобившееся на изучение и осмысление «Клеточной патологии», он признал правоту взглядов Вирхова и отказался от гуморальной концепции, как от ненаучной. Надо сказать, что авторитет его от этого нисколько не пострадал. Умение с достоинством признавать свои ошибки высоко ценится в научном мире.

Когда известного бактериолога Алмрота Райта, того самого, который послужил Бернарду Шоу прототипом для Колнесо Риджена в пьесе «Дилемма доктора», спросили, в чем состоит главная заслуга Роберта Вирхова, Райт ответил: «Он ввел в практику морфологический метод». Можно сказать и так, ведь суть морфологического метода заключается в непосредственном изучении предметов, а все учение Вирхова о клеточной патологии основано именно на наблюдении за клетками с последующим осмыслением результатов. Если сказать проще, то суть морфологического метода заключается в требовании говорить только о том, что видел. Вот как только врачи начали говорить о том, что видели, и перестали строить предположения на пустом месте, темпы развития медицины невероятно ускорились. Послевирховский период начался всего сто шестьдесят лет назад. А сколько всего было сделано за это время…

Всякая клетка происходит от клетки.

Клетка — это краеугольный камень в твердыне научной медицины.

Все болезни нужно сводить к изменению в клетках.

Научное сообщество встретило публикацию трудов Вирхова с огромным интересом. Труды эти практически сразу же после выхода в свет были переведены на английский, французский, русский и испанский языки. Вирхов вправе был ожидать триумфа, но триумфа не вышло. Несмотря на то что каждое утверждение Вирхова было сделано при помощи морфологического метода, то есть все выводы подтверждались вескими научными доказательствами, от которых невозможно было отмахнуться, многие ученые все же сделали это и объявили учение о клеточной патологии ненаучным. И дело было совсем не в Рокитанском и его гуморальной концепции. Ученым не понравился сам подход, сводящий уникальный и неповторимый человеческий организм к простому сообществу клеток. Такое «упрощение» в глазах многих выглядело даже не глупым, а кощунственным. Врачи привыкли рассматривать организм как нечто целостное, да и сами болезни располагали к таким взглядам, поскольку любая болезнь в той или иной мере, много или мало, но отражается на всем организме. Если уж говорить начистоту, то тем, кто осуждал Вирхова, не хватало широты взглядов и глубины мысли для того, чтобы понять его теорию.

Вихров говорил о том, что все болезни вызываются изменениями, происходящими в клетках, а его оппоненты понимали это как разложение организма на части или сведение болезней к проблемам отдельных клеток, без оценки состояния всего организма. Сильнее всего возмущались те, кто специализировался на изучении нервных болезней. Ко второй половине XIX века господство нервной системы, объединяющей организм в единое целое, не вызывало сомнений, а об эндокринной системе, которая помогает нервной руководить всеми процессами в организме, сведений пока еще было накоплено мало. И вдруг кто-то дерзает покушаться на священные устои…

Вирхову повезло. Нападки на учение о клеточной патологии прекратились еще при его жизни. К концу XIX века никто из ученых, за исключением отдельных лиц, которым принцип был важнее дела, не оспаривал взглядов Вирхова. Клеточный приоритет утвердился в медицине in aeternum[137], как говорили древние римляне.

Говоря о вкладе Вирхова в развитие медицины, нельзя не отметить еще один вклад, не всеобщего, а местного значения. Вирхов занимался не только медициной, но и политикой, в которую его привели забота о бедных людях[138] и обеспокоенность состоянием санитарного дела в немецких княжествах, а впоследствии — и во всей Германской империи. В том, чем является современная Германия, есть частица труда Роберта Вирхова, не только ученого, но и гуманиста.

Примерно в одно и то же время с созданием учения о клеточной патологии в истории медицины произошло еще одно революционное событие — в январе тысяча восемьсот сорок девятого года в Соединенных Штатах появилась первая дипломированная женщина-врач (настоящий врач, а не акушерка!). Звали счастливицу Элизабет Блэкуэлл, и была она англичанкой, которую родители в детстве увезли в Америку. Медицинское образование она получила в Женевском медицинском колледже Нью-Йорка, где была первой и единственной студенткой. Поступление в колледж оказалось для Элизабет серьезным испытанием. Декан отказывал, она настаивала. Поняв, что отделаться от столь настырной особы ему не удастся, декан предложил поставить вопрос о приеме на голосование — классический пример ухода от личной ответственности под видом приверженности демократическим ценностям. Голосовать предстояло студентам, как наиболее заинтересованным или не заинтересованным в том, чтобы рядом с ними обучалась женщина. Декан предупредил Элизабет, что одного голоса, поданного против нее, будет достаточно для отказа. Но студенты единогласно проголосовали «за». Впоследствии некоторые из них говорили Элизабет, что приняли всю эту историю с голосованием за розыгрыш. Но, так или иначе, Элизабет была принята в колледж, прошла полный курс обучения и получила врачебный диплом. Профессиональный путь доктора Блэкуэлл был непростым, она не раз подвергалась дискриминации по гендерному признаку, но невзгоды ее не сломили. В Нью-Йорке она открыла лазарет для лечения бедных женщин и детей, при котором впоследствии устроила медицинский колледж для обучения женщин. Несколько раз она бывала в Лондоне, а в 1875 году переехала сюда и стала преподавать гинекологию в новой Лондонской медицинской школе для женщин. О своей жизни Элизабет Блэкуэлл рассказала в автобиографической книге «Пионерская работа по открытию женщинам пути в медицину».

Одним из самых стойких противников теории Вирхова был русский ученый Иван Сеченов, который занимался физиологией, и в частности физиологией головного мозга. Труды Сеченова и его ученика, нобелевского лауреата Ивана Павлова, имели огромное значение для развития физиологии, как нормальной, так и патологической. Неприятие Сеченовым теории Вирхова на первый взгляд может показаться удивительным, ведь в науке невозможно быть «правильным на пятьдесят процентов» — или ты практик-рационалист, или догматик-схоласт. Можно ошибаться, но нельзя переступить через свои принципы.

«Клеточная патология, в основе которой лежит физиологическая самостоятельность клеточки, или по крайней мере гегемония ее над окружающей средой, как принцип ложна. Учение это есть не более как крайняя ступень развития анатомического направления в патологии», — написал Сеченов в тысяча восемьсот шестидесятом году, то есть через двенадцать лет после публикации «Клеточной патологии» и прилагавшихся к ней лекций. К тому времени правильность взглядов Вирхова не вызывала сомнений у большинства ученых, в том числе и у Карла Рокитанского…

Странно?

На самом деле ничего странного нет. Просто Вирхов и Рокитанский были анатомами и гистологами, изучавшими строение организма, а Сеченов был физиологом и изучал работу организма. Для гистолога конечной (или отправной, это зависит от того, с какой стороны посмотреть) точкой является клетка, а для физиолога — молекула, потому что все процессы, протекающие в организме, представляют собой химические реакции. И вдобавок, как шутят медики, все физиологи в какой-то степени являются сторонниками гуморальной теории, поскольку все эти химические реакции происходят в водной среде, в биологических жидкостях.

Второй причиной была нервная система, изучением работы которой Сеченов в основном и занимался. Собственно, все современное представление о функционировании нервной системы основано на работах Сеченова и Павлова. Воспринимая организм как единое целое, управляемое нервной системой, трудно «сузить» свое представление до отдельных клеток… Примерно такое же взаимное непонимание можно наблюдать между сторонниками хард-рока и классической музыки. По сути дела, музыка едина, но у каждого она своя. А еще любая разумная критика (разумная, а не огульная!) приносит пользу концепциям. Критика — это тот хирургический скальпель, который отделяет все ненужное и ошибочное. Человеку свойственно ошибаться, и гении не составляют исключения из этого правила. В теории Вирхова были ошибки, слабые места, которые впоследствии исправили другие ученые.

Перечислять то, что сделал в физиологии Сеченов, можно долго. Проще будет назвать самые главные его достижения, касающиеся работы нервной системы.

Сеченов доказал, что передача нервных импульсов происходит химическим путем. Он открыл наличие тормозящих центров в головном мозге и установил, что нервная деятельность состоит из двух процессов — раздражения и торможения, а не из одного раздражения, как считалось раньше. Это открытие имело для физиологии и неврологии такое же значение, как изобретение парового двигателя для механики. Итогом работ Сеченова по изучению работы нервной системы стали фундаментальные труды «Рефлексы головного мозга», «Физиология нервной системы» и «Физиология нервных центров».

Выдвинутое Сеченовым положение о рефлекторной основе психической деятельности развил его ученик Иван Павлов, разделивший рефлексы (стереотипные реакции организма) на безусловные или врожденные и условные, которые приобретаются после рождения. Но Нобелевскую премию Павлов получил за исследования по физиологии пищеварения. Впрочем, эти исследования были тесно связаны с нервной деятельностью. Известный психиатр Макс Гамильтон[139], тот самый, кто разработал шкалу для оценки депрессии, сказал однажды, что Павлов своими исследованиями расстроил всех владельцев домашних животных — до Павлова люди воспринимали то оживление, с которым их встречали питомцы, как проявление любви, а Павлов объяснил, что это всего лишь предвкушение кормежки.

Подобно Эрнсту фон Бергманну, Павлов сначала хотел пойти по стопам своего отца и стать священником. Но незадолго до завершения обучения в семинарии он прочел работу Сеченова «Рефлексы головного мозга» и понял, что его призвание — физиология. В Российской империи действовали ограничения, касающиеся обучения бывших семинаристов. В частности, нельзя было перейти из семинарии на медицинский или естественно-научный факультет университета. Павлову пришлось вначале поступить на юридический факультет Петербургского университета, и уже оттуда, спустя некоторое время, он смог перейти на естественное отделение физико-математического факультета. По окончании обучения в университете Павлов поступил на третий курс петербургской Медико-хирургической академии, которая в то время считалась одним из самых авторитетных учебных заведений Российской империи. Когда Павлов закончил учиться, ему было уже тридцать лет — довольно солидный возраст для начинающего врача. Но гениям свойственно быстро наверстывать упущенное (русские по этому поводу говорят, что они долго запрягают лошадь в повозку, но зато быстро едут). В тридцать четыре года Павлов защитил докторскую диссертацию, посвященную изучению сердечной иннервации. После защиты он уехал в Германию для продолжения образования, а по возвращении стал заведующим кафедрой фармакологии в академии. Для сорока одного года — хорошая карьера. Заодно Павлов стал заведовать физиологическим отделом в Петербургском институте экспериментальной медицины. Ему удалось продолжить свою исследовательскую работу и после Октябрьского переворота — до конца своей жизни он руководил советским Институтом физиологии[140].

Современное представление о высшей нервной деятельности опирается на работы Сеченова и Павлова, а современное представление о физиологии пищеварения — на работы Павлова. Если Вирхов внедрил в практику морфологический метод (прежде всего для гистологов), то Павлов внедрил в физиологию лабораторный метод, согласно которому выводы следовало подтверждать экспериментами с участием лабораторных животных. Лабораторный метод — это волшебный амулет, который предохраняет от ненаучных выводов вроде того, что головной мозг служит для охлаждения крови, ведь признавать можно только то, что подтверждено делом, опытным путем.

Вот пример, показывающий, какое важное значение придавал эксперименту Павлов. Для изучения физиологии пищеварения был нужен искусственный канал, соединяющий желудок подопытного животного (в основном Павлов использовал собак) с внешней средой. Такой канал позволял следить за интенсивностью выделения желудочного сока и легко получать пробы для исследования.

Нельзя просто сделать разрез на животе собаки и вставить туда металлическую трубку. Животному предстоит долго жить с этим искусственным каналом, поэтому формировать его следует так, чтобы он не причинял никакого неудобства. А желудочный сок содержит соляную кислоту и весьма агрессивные пищеварительные ферменты, что обуславливает его раздражающее действие на кожу и другие ткани организма[141].

На то, чтобы разработать методику создания фистул, правильных фистул, которые функционируют долго и беспроблемно, Павлову понадобилось более десяти лет. Более десяти лет! Только на подготовку эксперимента! А если бы понадобилось разрабатывать ее вдвое дольше, то Павлов бы пошел и на это, потому что без правильного эксперимента не может быть правильного исследования.

Можно сказать, что в XIX веке терапия и вся медицина в целом были поставлены с головы на ноги. Одной из ног стал морфологический метод, внедренный в практику Робертом Вирховым, а другой — лабораторный метод, внедренный Иваном Павловым. В результате медицина стала доказательной — любое утверждение принимается только после подтверждения и никак иначе.

В 1864 году произошло событие, не имеющее прямого отношения к медицинской науке, но весьма значимое в социально-историческом плане. В Женеве был образован Международный комитет Красного Креста, задачей которого стало предоставлять защиту и оказывать помощь пострадавшим в разного рода вооруженных конфликтах. Комитет стал первой межгосударственной гуманитарной организацией в истории человечества.

А началось все с книги «Воспоминание о битве при Сольферино»[142], которую написал швейцарец Жан-Анри Дюнан, бывший свидетелем этой кровавой бойни, в которой французы с союзниками сражались против австрийцев. Страдания раненых воинов произвели невероятно сильное впечатление на Дюнана. Будучи человеком со средствами, он открыл поблизости от поля битвы лазарет, в котором раненым оказывали первую помощь, а после описал свои впечатления.

«Сколько агоний и невообразимых страданий!.. — сокрушался Дюнан. — Раны, состояние которых ухудшилось из-за жары, пыли, отсутствия воды и ухода, стали еще болезненнее. Болезнетворные испарения витают в воздухе… Недостаток фельдшеров и прочего персонала ощущается все сильнее, а обозы с ранеными прибывают… каждые четверть часа. Как ни быстро работает главный хирург и два-три человека, занятые организацией отправки раненых… как ни велика активность местных жителей, имеющих собственные экипажи, которые сами приезжают за ранеными… отбывающих значительно меньше прибывающих, и раненых собирается все больше… Теснота такая, что у них нет ни сил, ни возможности двинуться с места. Всюду раздаются крики, брань и проклятия…»

Завершились «Воспоминания» вопросом: почему бы главам военных ведомств разных стран не выработать какие-нибудь международные, договорные и обязательные правила, которые послужили бы основанием для создания Обществ помощи раненым в разных государствах?

Публикация книги сопровождалась выступлениями Дюнана, его статьями в газетах и письмами различным адресатам из числа влиятельных особ. Дело получило большой резонанс, который, к счастью, не прошел впустую, а воплотился в создание Комитета. Все современные гуманитарные организации могут считать себя «внуками» и «внучками» Жан-Анри Дюнана.

РЕЗЮМЕ. В XIX ВЕКЕ МЕДИЦИНА СТАЛА ДОКАЗАТЕЛЬНОЙ, И ЭТО САМОЕ ЛУЧШЕЕ, ЧТО МОГЛО С НЕЙ ПРОИЗОЙТИ ЗА ВСЕ ВРЕМЯ ЕЕ СУЩЕСТВОВАНИЯ.

«Миазмы» или микроорганизмы?» — вот такой вопрос стоял перед учеными. И пусть слово «миазмы» не вызывает у вас улыбки. Все очевидное когда-то таковым не казалось. Это мы, современные люди, слышащие о микробах с детства, воспринимаем их существование как нечто само собой разумеющееся. А если бы нам с детства вместо «вымой руки с мылом», твердили «закрой окно, а то надышишься миазмов», то мы бы точно так же воспринимали миазмы…

Как вы думаете, можно ли в просвещенном XIX веке внести огромный вклад в медицину и основать новое направление медицинской науки, не будучи врачом? И даже не будучи биологом?

В порядке исключения — можно. Это доказал французский химик Луи Пастер, создатель микробной теории инфекционных заболеваний.

Может ли ученый, поставивший долгожданную точку в вопросе о причинах инфекционных заболеваний и внесший огромный вклад в развитие микробиологии, навлечь на свою гениальную голову гнев врачебного сообщества? Хорошо, пусть не всего сообщества, а только его части. Возможно ли такое?

Возможно. И тоже в порядке исключения. Если такой «благодетель» доказывает, что родильную горячку распространяют сами врачи, то у многих врачей это вызовет недовольство…

Все началось в 1854 году, когда тридцатидвухлетний Луи Пастер, недавно получивший профессорское звание, стал деканом факультета естественных наук в Лилльском университете. Лилль — город крупный, промышленный. Не было ничего удивительного в том, что профессор Пастер получал заказы от местных фабрикантов. Особенно с учетом того, что средств для проведения экспериментов вечно не хватало.

Значительную долю в местной промышленности занимало производство спирта, вина и уксуса, поэтому многие заказы были связаны с процессом брожения, который интересовал Пастера и прежде. Когда ему впоследствии намекали на то, что к великим открытиям привела работа в Лилле, он отвечал: «Случай имеет значение лишь тогда, когда попадает на подготовленную почву».

В середине XIX века господствовала теория, созданная шведским химиком Йенсом Берцелиусом и немецким химиком Юстусом фон Либихом. Это были великие ученые, которые очень много сделали для развития химии. В частности, Берцелиус ввел современные символы химических элементов, открыл такие элементы, как церий, селен и торий, разработал химическую классификацию минералов, ввел в науку ряд важных понятий, начиная с катализа и заканчивая органической химией. Либих же заслуживает памятника уже только за то, что разработал современный метод обучения химии, ориентированный на лабораторную практику. До Либиха студенты преимущественно обучались на лекциях, им почти ничего не показывали и не давали самостоятельно проводить опыты, а только рассказывали, рассказывали и рассказывали. Либих изобрел аппарат для определения содержания углерода, водорода и кислорода в органических веществах, что послужило мощным толчком к развитию органической химии. Либих был основоположником агрохимии, именно с его работ началось применение химических удобрений в сельском хозяйстве. Либих создал и доработал ряд теорий… После того как умер Берцелиус (это произошло в тысяча восемьсот сорок восьмом году), Либих стал ведущим специалистом по органической химии в Европе, а можно считать, что и во всем мире. В сравнении с ним мало кому известный профессор из Лилля выглядел как десятилетний ребенок перед Диллианом Уайтом[143].

И что делает этот «ребенок»? Он осмеливается утверждать, что Берцелиус и Либих ошиблись, когда сочли брожение (расщепление органических веществ на более простые) обычным химическим процессом. Это не просто химический процесс, а результат жизнедеятельности мельчайших организмов.

Согласно Берцелиусу и Либиху, процесс брожения запускался кислородом, присутствовавшим в воздухе. «До соприкосновения с кислородом составные части вещества остаются в покое, не оказывая никакого влияния друг на друга, кислород же нарушает это состояние покоя и равновесие сил притяжения, которые связывают элементы в частице вещества. Вследствие этого нарушения происходит распад», — писал Либих в своем фундаментальном труде «Химические письма».

Некоторые органические вещества были настолько стойкими, что не поддавались действию кислорода, но на них, по мнению Либиха, можно было воздействовать продуктами распада менее стойких веществ. Так, например, для того чтобы сок свеклы начал бродить, в него нужно добавить немного перебродившего сока — чистая химия и ничего больше. Можно заменить перебродивший сок кусочком мяса, результат будет таким же.

Но у Пастера было другое мнение. Для чисто химического процесса брожение было странным, слишком непредсказуемым и зависящим от совершенно нехимических факторов. Так, например, если «закваску», то есть те продукты распада, которые должны запустить брожение, предварительно нагреть, причем не до очень высоких температур, то они потеряют свою силу. Химические вещества так себя вести не должны. И почему вообще осадок, образующийся в результате брожения, может служить катализатором, запускающим этот процесс? Ведь осадок можно считать конечным продуктом брожения…

Исследовав под микросопом осадок, образовавшийся при скисании молока, то есть при молочнокислом брожении, в результате которого молочный сахар превращается в молочную кислоту, Пастер увидел скопища маленьких шариков. То были бактерии, вызывающие брожение. «Брожение — это процесс, вызванный жизнью и организацией дрожжевых телец, а не их разложением и гниением. Также это не явление соприкосновения, при котором превращение сахара совершается в присутствии телец-ферментов, ничего им не давая и ничего от них не получая», — написал Пастер в своем первом отчете о спиртовом брожении.

Публикация отчета вызвала немедленную ответную реакцию Либиха, не терпевшего критики в свой адрес, тем более от каких-то никому не известных практиков.

«Эти бактерии самозародились в результате брожения, — ответил Либих. — А новое брожение вызывают не они, а те продукты распада, которые переносятся вместе с ними. Господин Пастер путает причину со следствием».

В то время еще продолжали верить в самозарождение всякой мелочи, вплоть до мух. Это сейчас ученые ломают свои умные головы над тем, как получить самозародившуюся клетку из органического субстрата, а тогда просто верили, что такое возможно.

Дальнейшее напоминало судебный процесс над главарем мафии, в ходе которого прокурор выдвигает одно обвинение за другим, а адвокаты подсудимого всячески пытаются его опровергнуть.

Пастер установил, что при нагревании ферментного материала, а именно — вина, до 60° его ферментативные свойства исчезают.

«Ничего удивительного, — отвечал Либих. — Нагревание изменило свойства ферментного вещества, потому-то и нет брожения».

Пастер в ответ на это оставлял нагретое вино на некоторое время в соприкосновении с воздухом — и в нем начиналось брожение, потому что бактерии попадали в вино из воздуха.

«Это пример действия кислорода», — отвечал Либих.

Гипотезу, выдвинутую Берцелиусом, Либих превратил в стройную и гибкую теорию, которую он постоянно дорабатывал в свете новых научных открытий. Вдобавок Либих был блестящим оратором, а любой выдающийся оратор в глубине души немного демагог. Другой бы на месте Пастера уступил или пошел бы на компромисс, но Пастер был невероятно упрямым человеком. Он видел, что идет по правильному пути, и не собирался ни останавливаться, ни поворачивать назад.

Слабые удары валят большие дубы[144]. На тринадцатом году полемики с Пастером Либих написал брошюру о брожении, которая на самом деле была посвящена разоблачению «возни» Пастера. Да — возни. «Исследование Пастера дробится на возню с отдельными деталями, — писал в брошюре Либих. — Главное, общее для всех этих процессов, упускается из вида…» Под «главным» он имел в виду свою теорию.

Пастер отвечал лаконично: «Процесс брожения есть явление, которое вызывается микроорганизмами и сопровождает их жизнь и деятельность».

Сокрушительным ударом по теории Берцелиуса и Либиха стало открытие Пастером брожений, которые происходят без участия кислорода, потому что вызываются микроорганизмами, не нуждающимися в нем.

Исследованием брожения Пастер занимался около двадцати лет. К окончанию этого срока от теории Берцелиуса и Либиха и камня на камне не осталось. Пастер доказал ее ненаучность полностью и со всех сторон. Либиха к тому времени уже не было в живых. Он умер побежденным, но не сдавшимся, так и не признавшим ошибочность своих взглядов.

Заодно с исследованиями брожения Пастер открыл и описал множество разных микроорганизмов, доказал невозможность их самозарождения[145], разработал метод предохранительных прививок от таких опасных заболеваний, как сибирская язва и бешенство, предложил технологию обеззараживания пищевых продуктов, получившую название пастеризации…

Но главнейшим научным достижением Пастера стала микробная теория инфекционных заболеваний, в создании которой также участвовал немецкий врач Роберт Кох, открывший возбудителей сибирской язвы, холеры и туберкулеза[146]. Считается, что в микробиологию Коха привела его жена Эмми, подарившая ему микроскоп в день рождения. Коху понравился подарок, и он понемногу втянулся в исследования микромира. Разумеется, это всего лишь легенда, исторический анекдот. С таким же успехом Кох мог бы стать прославленным охотником на львов, если бы жена подарила ему ружье. На самом деле молодой доктор Кох никак не мог найти своего места в медицине. С частной практикой у него не складывалось, служба в армии тоже не приносила удовлетворения, а путешествиями в микромир он увлекся еще до того, как получил от жены столь ценный подарок. Именно что ценный. Микроскоп в то время стоил примерно столько же, что и хороший автомобиль в наши дни.

Пастер и Кох работали порознь, но в одном и том же направлении. Пастер был ведущим в этом тандеме, а Коха можно считать его последователем, но последователем самостоятельным, проводящим свои отдельные исследования.

Свела их вместе бактерия, вызывающая сибирскую язву. Ее чаще называют бациллой, что тоже верно[147]. С этим микробом произошла история, достойная внимания Шерлока Холмса.

Первыми увидели тонкие палочки в крови животных, умерших от сибирской язвы, французские врачи Казимир Давейн и Пьер Рейе. Было это в тысяча восемьсот пятидесятом году. Давейн и Рейе тогда не поняли, что перед ними — возбудитель заболевания. Лишь спустя тринадцать лет, будучи знакомым с работами Пастера, Давейн сообразил, кем были увиденные им «палочки», и сделал сообщение об этом. Но у него (а заодно и у Пастера) нашлись оппоненты, которые экспериментировали с кровью животных, ставших жертвами сибирской язвы. Эту кровь, в которой не было палочек, вводили кроликам. Кролики заболевали и гибли, однако в их крови палочек не обнаруживалось. Эту кровь вводили здоровым кроликам, которые тоже заболевали и гибли… Но палочек в крови все равно не находили.

Вывод напрашивался сам собой — увиденные Давейном палочки никакого отношения к сибирской язве не имеют. Оппоненты были настолько любезными, то есть настолько уверенными в своей правоте, что пригласили Давейна принять участие в их экспериментах. Давейн принял приглашение и убедился, что оппоненты правы.

Знаете, что отличает настоящего ученого от человека, интересующегося научными исследованиями? Настоящий ученый, будучи уверенным в своей правоте, ищет доказательства ее подтверждения даже в том случае, когда ему предъявляют убедительнейшие контрдоводы.

Пастер, в отличие от Давейна, был настоящим ученым. И Кох тоже, но только настоящим, а не гениальным. Кох подтвердил, что «палочки» Давейна являются возбудителями сибирской язвы, но не смог объяснить, почему кровь, не содержащая палочек, вызывает заболевание у здоровых животных. Если в крови мертвых животных «палочки» обнаруживались, их убивали кислородом, после чего вводили очищенную кровь здоровым животным, которые заболевали и гибли.

Научность микробной теории инфекционных заболеваний не просто подвергалась сомнению, она начисто отрицалась этими опытами.

«Возможно, что вся причина кроется в каких-то неизвестных науке субстанциях», — сказал бы на это доктор Ватсон.

«Смотрите в корень, Ватсон! — посоветовал бы Холмс. — Преступлений без преступника не бывает. Если у мадемуазель Палочки есть железное алиби, то надо искать другого виновника, а не выдумывать какие-то несуществующие «субстанции»!»

Первым делом Пастер подтвердил, что сибирскую язву вызывают бациллы сибирской язвы. Он размножал бациллы, выделенные из крови больных животных, в жидкой питательной среде. Одним здоровым животным вводились бациллы, а другим — жидкость, не содержащая бацилл (при отстаивании они оседали на дно). Бациллы вызывали заболевание, а «чистая» жидкость — нет.

Затем Пастер начал искать других виновников и нашел их. Оказалось, что гибель животных вызывали микроорганизмы, размножавшиеся в крови уже после гибели животных, когда начинался процесс гниения. Эти микроорганизмы, имевшие форму шариков, а не палочек, вызывали у здоровых животных не сибирскую язву, а сепсис — воспаление, возбудители которого распространяются по организму с током крови. Оппонентам Давейна (да и ему самому тоже) следовало обращать внимание на клинику заболевания, развивавшегося у здоровых животных после введения крови, не содержащей «палочек», а не сосредотачивать внимание на самом факте заболевания.

«Для того чтобы разбить врага, нужно сначала его обнаружить», — говорил фельдмаршал Монтгомери[148]. Это утверждение справедливо не только для военного дела. Любую болезнь можно успешно лечить лишь после того, как станет ясна ее причина. Открытие микроорганизмов положило начало эффективному лечению вызываемых ими болезней. Заодно человечество научилось привлекать своих маленьких соседей к полезным делам. Микробная теория инфекционных заболеваний, которую часто (и не совсем точно) называют «микробной теорией болезней», стерла с медицинской карты последнее белое пятно. По крайней мере теперь мы знаем всех врагов нашего организма в лицо.

В тысяча восемьсот восемьдесят пятом году химик Пастер занялся непосредственным лечением пациентов — он ввел вакцину против бешенства нескольким людям, укушенным собаками. Одной из получивших вакцину была одиннадцатилетняя Жюли-Антуанетта Пуон, лечение которой было начато с опозданием и потому оказалось неэффективным. Но те, кто получал вакцину вскоре после укуса, выжили. Случай Пастера был уникальным в истории медицины. Человек, не имевший медицинского образования, не просто занимался лечением, а смог победить болезни, ранее считавшиеся смертельными, — сибирскую язву и бешенство.

В заключение нужно сказать о родильной горячке, то есть о послеродовых инфекционных заболеваниях, которые в былые времена убивали каждую двадцатую роженицу, и это в лучшем случае. А в худшем — и каждую третью, все зависело от места и условий.

Парадоксальным выглядел тот факт, что со второй половины XVIII века смертность от родильной горячки в Европе и Соединенных Штатах резко возросла. Казалось бы — медицина развивается, устраиваются родильные дома, в которых женщины могут получить квалифицированную медицинскую помощь, значительно отличающуюся от той, которую они могли бы получить в домашних условиях, а случаев горячки становится больше и смертность от нее все растет и растет.

Ну а как же ей не расти, если в одном месте собирается много рожающих женщин, а врачи и акушерки работают в режиме нон-стоп, переходя от одной пациентки к другой и разнося попутно возбудителей родовой горячки? Да вдобавок еще и студенты толпами ходят…

Руки в те не такие уж и далекие времена врачи мыли не по потребности, а по необходимости, то есть тогда, когда считали это нужным. Врач мог перейти от секционного стола в перевязочную, оттуда пройти на прием, а затем начать осматривать роженицу и ни разу за все это время не вымыть рук. А зачем? В конце концов, если руки запачкались, их можно вытереть о фартук или халат… Не удивляйтесь, в доантисептическую эпоху подобное было в порядке вещей.

Британский акушер Чарлз Уайт, описавший родильную горячку среди прочих расстройств беременных и рожающих женщин, высказал предположение о ее заразности еще во второй половине XVIII века, но тогда на это никто из врачей не обратил внимания. Да и самого Уайта помнят в наше время не как основателя Манчестерской королевской больницы и не как одного из выдающихся акушеров своего времени, а как человека, который добрых полвека хранил у себя дома в часовом шкафу мумию…[149]

В середине XIX века венский акушер Игнац Земмельвейс снова высказал предположение о заразном происхождении родильной горячки. Дело было так. После окончания венского университета Земмельвейс поступил на работу в акушерскую клинику профессора Клейна. В процессе работы он заметил, что смертность при родах в клинике Клейна была в три-пять раз выше смертности в другой университетской акушерской клинике, которую возглавлял профессор Бартш.

Раздумывая над причиной такой разницы, Земмельвейс предположил, что причина кроется во врачах, а если точнее, то в разной организации работы врачей в двух клиниках. В клинике Клейна работали врачи, совмещавшие прием родов со вскрытиями трупов и ведением пациенток «воспалительного» отделения, а врачи клиники Бартша занимались исключительно приемом родов и ничем более. Ясно же, что горячку пациенткам приносят врачи.

Придя к такому выводу, Земмельвейс ввел в клинике Клейна обязательную обработку рук раствором хлорной извести для тех сотрудников, которые имели дело с беременными и рожающими женщинами. Это привело к быстрому снижению смертности в клинике Клейна до уровня смертности в клинике Бартша.

Земмельвейс поделился результатами своих наблюдений с коллегами, но вместо признания и благодарности получил кучу проблем.

Коллегам Земмельвейса сама мысль о том, что врач может стать причиной смерти пациента, казалась кощунственной или в лучшем случае глупой. Земмельвейса называли «дураком, который выдумывает разную чепуху вместо того, чтобы заниматься делом».

Давайте вспомним, что все это происходило в культурной Вене в середине просвещенного XIX века, а не в Древней Спарте… Уму непостижимо, но никто из врачей не удосужился вникнуть в то, что говорил Земмельвейс. Все только смеялись или негодовали.

Вдобавок попытка публикации нелицеприятных статистических данных вызвала гнев директора клиники профессора Клейна. В результате Земмельвейс лишился места и был вынужден переехать из Вены в свой родной Пешт (по национальности он был венгром). «Это заставило меня почувствовать себя таким несчастным, что даже жизнь потеряла для меня всякий смысл», — писал впоследствии Земмельвейс. До конца своей жизни он пытался убедить врачей и акушерок в том, что надо мыть руки перед тем, как заниматься пациентками. Земмельвейс издал за собственный счет труд «Этиология[150], сущность и профилактика родильной горячки», писал статьи, отправлял гневные письма видным европейским акушерам, но так и не смог добиться признания своей правоты. В конце концов у несчастного Земмельвейса развилось психическое расстройство. Умер он в возрасте сорока семи лет в клинике для душевнобольных. Это обстоятельство (пребывание в клинике) окончательно убедило врачебное сообщество в том, что концепция Земмельвейса — чепуха.

А ведь надо было сделать немногое — попробовать то, что предлагал Земмельвейс и сравнить статистику заболеваемости родильной горячкой до внедрения обязательной обработки рук и после нее. Однако же никто не стал этого делать.

В Соединенных Штатах был свой «Земмельвейс» — акушер Оливер Уэнделл Холмс, который в 1843 году, за несколько лет до Земмельвейса, опубликовал статью под названием «О заразительности послеродовой горячки», в которой писал о том же самом. Холмса не травили так, как Земмельвейса, но широкого распространения предложенные им профилактические меры не получили.

И вышло так не потому, что все без исключения врачи были недалекими и консервативными, а потому, что ни у Земмельвейса, ни у Холмса и тем более ни у Уайта не было главного и бесспорного доказательства правоты своих взглядов — присутствия возбудителей инфекционных заболеваний на руках врачей и акушерок.

Доказательство нашел Пастер. И ему тоже досталась своя порция неодобрения от врачей, правда, не такая большая, как Земмельвейсу. А следом за исследованиями Пастера разработал антисептику Джозеф Листер…

Точка в этой довольно печальной истории была поставлена только в начале ХХ века, когда Земмельвейсу в Будапеште на деньги, пожертвованные врачами разных стран, был установлен памятник с лаконичной и трогательной надписью: «Спасителю матерей».

РЕЗЮМЕ. МИКРОБНАЯ ТЕОРИЯ ИНФЕКЦИОННЫХ ЗАБОЛЕВАНИЙ СТЕРЛА С МЕДИЦИНСКОЙ КАРТЫ ПОСЛЕДНЕЕ БЕЛОЕ ПЯТНО.

Если создание мощных оптических приборов, позволяющих проникнуть в тайны микромира, занимало многие умы, то никто даже и не задумывался о создании аппарата, просвечивающего человеческое тело. Слишком уж невероятной казалась такая мысль… Впрочем, еще в восьмидесятые годы прошлого века никто и представить не мог, что телефон, калькулятор, фонарик, диктофон, радиоприемник, телевизор и компьютер можно объединить в аппарат размером с небольшую плитку шоколада.

Шарлатанов, утверждавших, что они «видят насквозь», известно много. Некоторые из них обладали таким сильным даром убеждения, что становились приближенными царствующих особ. Достаточно вспомнить хотя бы Григория Распутина, который был не только личным лекарем последнего русского императора Николая Второго, но и его советником. Но то шарлатаны, а ученые считали «просвечивание» невозможным.

Великое открытие было сделано самым что ни на есть случайным образом. Заведующий кафедрой физики Вюрцбургского университета Вильгельм Конрад Рентген проводил эксперимент по прохождению электрического разряда сквозь разреженный газ, находившийся в запаянной стеклянной трубке. На обоих концах трубки находились электроды. При подключении электродов к электрической цепи с высоким напряжением отрицательно заряженный электрод испускал электроны, которые неслись через трубку к положительно электроду.

Эксперимент как эксперимент, ничего особенного. Но Рентген заметил, что при прохождении электрического разряда через трубку начинал светиться зеленоватым светом находившийся неподалеку бумажный экран, покрытый слоем кристаллов тетрацианоплатината бария[151]. При отключении трубки свечение прекращалось.

Дело было вечером, Рентген работал в лаборатории при плотно задернутых шторах, а сама трубка была помещена в футляр из плотной черной бумаги. Рентген догадался, что при прохождении тока через трубку возникают какие-то лучи, вызывающие свечение экрана…

Здесь можно вспомнить слова Луи Пастера: «Случай имеет значение лишь тогда, когда попадает на подготовленную почву». Трубка, с которой экспериментировал Рентген, называлась «трубкой Крукса» по имени ее изобретателя, известного британского физика Уильяма Крукса, и широко использовалась в экспериментах разными учеными. После открытия Рентгена некоторые из этих ученых вспоминали о том, как во время прохождения тока через трубку в лаборатории начинали светиться колбы с какими-то растворами или стеклянные перегородки, но они не обратили внимания на это явление. Также никто не задумывался о том, почему оказывались засвеченными фотопленка или фотобумага, находившиеся поблизости от трубок Крукса. Проще было отправить претензию поставщику фотоматериалов, чем пошевелить мозгами. Все гениальное просто, нужно только уметь его увидеть.

Неизвестные лучи Рентген назвал «Х-лучами», по аналогии с математическим символом «икс», которым принято обозначать неизвестные величины. Изучая свойства Х-лучей, он выяснил, что они способны проходить через различные материалы, в том числе и через мягкие ткани живых организмов. А вот кости или, к примеру, свинцовые пластины становились для Х-лучей препятствием, то есть поглощали их.

На первом в истории медицины рентгеновском снимке запечатлена правая рука супруги ученого Анны Берты Рентген. По тому, как четко на нем были видны кости, сразу же стало ясно, что лучи могут помочь в диагностике переломов и костно-суставных заболеваний.

Рентген сообщил о своем открытии в статье «О новом виде излучения», которая была опубликована в журнале «Анналы физики и химии», издававшимся в Вюрцбургском университете. Кроме этого он отправил письма с информацией об открытии ряду европейских ученых. К каждому письму прилагался снимок руки Анны Берты. Сам Рентген не акцентировал внимания на применении Х-лучей в медицинской практике, и потому некоторые историки считают, что эта мысль вообще не приходила ему в голову. Но вряд ли это так. Человек, догадавшийся о существовании Х-лучей и столь тщательно их исследовавший, не мог не увидеть того, что прямо бросалось в глаза — теперь можно видеть кости! Просто он описывал свое открытие в целом, не углубляясь в практические рекомендации по его использованию.

Сообщение было сделано через месяц после открытия Х-лучей, а в следующем месяце, в январе тысяча восемьсот девяносто шестого года, Х-лучи были впервые использованы в медицинской диагностике. Это произошло в Соединенных Штатах, в Нью-Гемпшире. Метод получил название рентгеновского исследования, или рентгенографии, в честь профессора Рентгена. Быстро выяснилось, что рентгеновский метод может быть полезен в диагностике заболеваний легких. Легочная ткань богата воздухом и потому хорошо поглощает Х-лучи.

Примечательно, что профессор Рентген отказался патентовать свое открытие по принципиальным соображениям. Он считал неприемлемым заявлять свои права на результаты научных исследований, ведь наука должна служить на благо всего человечества и научные открытия принадлежат всему человечеству. К слову будь сказано, что таким же бессребреником был и Луи Пастер. А вот Роберт Кох не считал зазорным запатентовать и продавать по высокой цене туберкулин, белковый экстракт получаемый из культуры туберкулезных палочек. Не имея на то практических оснований, Кох утверждал, будто туберкулин способен излечивать туберкулез. На самом же деле туберкулин губительного действия на туберкулезную палочку не оказывает, а у больных туберкулезом вызывает аллергические реакции. Благодаря этому свойству туберкулин стали использовать для диагностики туберкулеза.

Первоначально получение рентгенограмм (так называют рентгеновские снимки) было довольно сложным делом, требующим длительного облучения пациента. На рентгеновское исследование такой тонкой части тела, как кисть, уходило около десяти минут, а для получения снимка грудной клетки требовалось более часа облучать пациента. Виной тому было примитивное оборудование и низкая чувствительность пленки. Но затем пленку начали располагать за экранами, которые усиливали излучение, да и рентгеновские аппараты стали более совершенными.

Следом за рентгенографией — получением снимков с использованием Х-лучей — появилась рентгеноскопия, при которой результаты просвечивания тела оценивались в режиме реального времени. Интересно то, что рентгеноскопия существовала до появления телевизоров! Для ее проведения был нужен картонный экран, покрытый флюоресцирующим веществом, то есть таким, которое начинало светиться при попадании на него Х-лучей. Пациента располагали между экраном и излучателем, врач рассматривал картины, которые возникали на экране. Видимость была плохой. Перед исследованием врачам приходилось около четверти часа проводить в темноте для того, чтобы их зрение «настроилось» на исследование. Поэтому вскоре после появления телевизоров их приспособили к рентгеноскопии, и этот метод исследования стал называться рентгенотелескопией.

Вильгельм Рентген не только открыл Х-лучи, но и указал путь для дальнейших исследований — поисков лучей, способных «просвечивать» человеческое тело. При всей ценности рентгеновского исследования возможности его довольно ограничены. Можно видеть кости, легкие и сердце, а при введении контрастных веществ — пищеварительный тракт и кровеносные сосуды. Но всегда хочется большего, и новые возможности только разжигают аппетит. Вдобавок у рентгеновского метода обследования есть такая неприятная особенность, как опасность радиоактивного облучения. Приходится вести подсчет доз облучения, полученных пациентом, и при достижении максимально допустимого порога отказываться на время от дальнейших рентгеновских обследований даже в том случае, если они нужны…

Итальянский натуралист Ладзаро Спалланцани, живший в XVIII веке, прославился своими исследованиями по физиологии животных, а весь его вклад в медицину заключался в больном мочевом пузыре, который он завещал для исследований: «Выньте его после моей смерти и сохраните, возможно, это поможет вам открыть что-то новое, касающееся заболеваний мочевого пузыря». Но, изучая летучих мышей, Спалланцани открыл удивительный факт — мыши, лишенные зрения, преспокойно ориентировались в пространстве, а вот мыши с залепленными воском ушами этого делать не могли. Спалланцани предположил, что летучие мыши испускают некий звук, не воспринимаемый человеческим ухом, улавливают его эхо и таким образом ориентируются в пространстве. Это явление впоследствии назвали «эхолокацией», а звуки, которые испускают летучие мыши, — «ультразвуком». Приставка «ультра-» указывает на высокую частоту этих звуков.

В конце XIX века французский физик Пьер Кюри, прославившийся своими исследованиями радиоактивности, вместе со своим братом Жаком открыли пьезоэлектрический эффект — возникновение электричества в кристаллах, подвергающихся сжатию. Заодно генерируются ультразвуковые волны. Во время Первой мировой войны другой французский ученый, Поль Ланжевен, использовал пьезоэлектрический эффект для генерации ультразвуковых волн в воде. Так были созданы первые аппараты для подводной локации. Потребность в них остро обозначилась после гибели «Титаника», который столкнулся с айсбергом, а начавшаяся война еще сильнее стимулировала исследования в этом направлении.

Странно, но идея использования ультразвука в целях медицинской диагностики была реализована только в сороковых годах ХХ века. Первая попытка оказалась не совсем удачной. Два австрийца, врач-невропатолог Карл Дуссик и его брат Фридрих, физик, при помощи ультразвука смогли обнаружить опухоль мозга. Однако впоследствии выяснилось, что никакой опухоли у пациента не было. То, что Дуссики приняли за опухоль, оказалось отражением ультразвука от черепной кости. Вместо триумфа ультразвукового метода получилась его дискредитация.

Но ультразвуковые волны все же проникали в организм и отражались от его структур, поэтому исследования по их применению в медицине продолжались. В разных странах появлялись сообщения на эту тему, а в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году был создан первый ультразвуковой аппарат, позволявший исследовать брюшную полость. «Исследовать», а не «производить осмотр», потому что первые ультразвуковые аппараты были «одномерными» — на мониторе врач получал не изображения органов, а всего лишь график в прямоугольной системе координат. Но и график мог рассказать многое тому, кто знал, на что направлен луч ультразвука. Врач получал сведения о плотности тканей, через которые проходил луч, и делал выводы.

После того как чувствительный элемент ультразвукового датчика стало возможным вращать так, чтобы волны расходились бы веером, стало возможным получать двухмерное изображение исследуемых тканей. Это важное событие, произошедшее в семидесятые годы ХХ века, сделало ультразвуковую диагностику популярной, поскольку информативность ее резко возросла. Впоследствии вращающийся элемент заменили на совокупность мелких элементов, работающих в автономном режиме — вместо вращения электрические импульсы подавались то к одним, то к другим элементам. Это дало возможность получения высококачественных двухмерных изображений.

Но каким бы качественным не было двухмерное изображение, трехмерное будет лучше. Ультразвуковые аппараты, способные давать трехмерное изображение исследуемых органов, вошли в арсенал медицины только в начале нынешнего века. Переход от двухмерного изображения к трехмерному занял гораздо больше времени, нежели переход от одномерного к двухмерному. Это связано со сложностями, которые нужно было преодолеть разработчикам. Главных проблем было две — датчик не мог быть слишком громоздким, иначе врач просто не смог бы удержать его в руке, и получение изображения не должно было занимать много времени.

От движущихся объектов ультразвуковые волны отражаются с разной частотой. Если приближается к датчику, то частота волн увеличивается, а если удаляется, то уменьшается. Это явление, получившее название «эффекта Доплера» в честь открывшего его австрийского физика Кристиана Доплера, используется для определения направления тока крови при ультразвуковом исследовании сердца и сосудов.

Ультразвуковое исследование стало замечательным дополнением к рентгеновскому. Казалось бы — ну чего еще можно желать? То, что нельзя увидеть при помощи Х-лучей, помогут увидеть ультразвуковые волны. Но всегда хочется большего, так уж все мы устроены…

В частности, с момента появления рентгенологического метода исследования врачи начали задумываться о том, каким образом можно рассматривать отдельные органы или же делать снимки тканей, расположенных на определенной глубине. Например, на обычной рентгенограмме видна тень в легком. Надо бы рассмотреть ее поближе, так чтобы не мешало то, что расположено впереди и позади… Или же хочется пристальнее рассмотреть сердце… Как это сделать?

В тысяча девятьсот четырнадцатом году австрийский врач Карл Майер сделал на врачебном конгрессе в городе Львове доклад «Рентгенография сердца, свободная от посторонних теней». Для того чтобы «выделить» сердце, Майер во время снятия рентгенограммы перемещал рентгеновскую трубку и, соответственно, кассету с чувствительной пленкой по дуге таким образом, чтобы центр вращения находился на уровне сердца. Нужный участок сердца на снимке получался хорошо видимым, а все остальное было размытым и не мешало анализировать изображение, не накладывалось на него.

Вскоре после конгресса началась Первая мировая война, которая отвлекла внимание врачебного сообщества от метода Майера. И только после ее завершения, в начале двадцатых годов прошлого века, французский врач Андрэ Бокаж разработал и запатентовал рентгеновский аппарат, предназначенный для послойной рентгенографии, в котором был использован принцип, предложенный Майером, — одновременное и взаимно противоположное сочетанное перемещение рентгеновской трубки и кассеты с пленкой вокруг пациента. В результате такого перемещения можно было получать послойные изображения внутренних структур человеческого тела (или любого другого исследуемого объекта). Эти послойные изображения были идентичны тем, которые получал создатель топографической анатомии Николай Пирогов, распиливая предварительно замороженные трупы.

Аппарат Бокажа был громоздким, сложным в эксплуатации и дорогим. Но вскоре его усовершенствовали, то есть упростили, и метод Майера стал широко применяться на практике. В первую очередь для уточняющей диагностики заболеваний легких. Метод получил название «линейной томографии», или просто «томографии» (слово «томография» можно перевести с греческого как «получение изображений срезов»).

В пятидесятых годах прошлого века молодому американскому невропатологу Уильяму Олдендорфу пришла в голову идея создания устройства, которое сканировало бы голову пучком рентгеновских лучей и давало бы цельное представление о том, что происходит внутри, вплоть до реконструкции трехмерной картины. Олдендорф работал в Уодсвортском госпитале для ветеранов[152], где ему часто приходилось проводить сложные в исполнении и сильно травматичные исследования головного мозга, которые вдобавок были еще и малоинформативными.

К сожалению, изобретенный Олдендорфом аппарат для сканирования головного мозга не был запущен в производство. Производители рентгеновской аппаратуры сочли его коммерчески неперспективным — не делает ничего, кроме «просвечивания» головы, а стоит очень дорого. По этому поводу можно вспомнить известное французское выражение «si jeunesse savait, si vieillesse pouvait»[153]. Если бы бизнесмены поняли, какое сокровище предложил им Олдендорф, и если бы Олдендорф после двух-трех отказов не сложил бы руки, то первый компьютерный томограф появился бы в начале шестидесятых годов прошлого века, а сам Олдендорф мог бы получить за свое изобретение Нобелевскую премию…

Но Нобелевская премия досталась британскому инженеру Годфри Хаунсфилду и американскому физику Аллану Кормаку. Хаунсфилд воплотил в жизнь теоретические разработки Кормака, а спонсором работ стала известная британская компания Electric & Music Industries, руководство которой смогло увидеть перспективу, которую проглядели американские конкуренты. Как тут не вспомнить слова Редьярда Киплинга, сказанные им на одном из публичных выступлений: «Взгляд Британии устремлен в будущее!»

Первый компьютерный томограф, предназначавшийся только для исследования головы, появился в 1973 году. Его можно считать прадедушкой современных томографов, представляющих собой уже четвертое поколение этих замечательных диагностических аппаратов. Современные компьютерные томографы позволяют быстро, качественно и практически безо-пасно обследовать тело с головы до пят…

Но компьютерная томография — это рентгеновская томография. Собственно, так ее и нужно было назвать, но почему-то акцент сделали не на Х-лучах, а на использовании компьютера. А рентгеновские лучи плохо подходят для исследования мягких тканей…

В тысяча девятьсот семьдесят третьем году американский ученый Пол Лотербур опубликовал статью «Создание изображения с помощью индуцированного локального взаимодействия; примеры на основе магнитного резонанса». Суть метода, предложенного Лотербуром, заключалась в том, что различные структуры по-разному поглощают или отражают электромагнитные волны. Это явление называется ядерным магнитным резонансом, потому что непосредственно отражают или поглощают волны ядра атомов.

Британский физик Питер Мэнсфилд дополнил то, что сделал Лотербур. В результате оба ученых стали отцами магнитно-резонансной томографии и лауреатами Нобелевской премии.

Возможно, вам бросилось в глаза одно несоответствие. Эффект, положенный в основу метода, называется «ядерным магнитным резонансом», а сам метод — «магнитно-резонансной томографией». Почему в названии метода нет слова «ядерный»? Оно было, но после чернобыльской катастрофы его убрали, чтобы не травмировать психику пациентов, поскольку все «ядерное» стало вызывать у людей страх.

Справедливости ради нужно заметить, что у магнитно-резонансной томографии есть и третий «отец» — американец Реймонд Дамадян, который работал над этой проблемой с начала семидесятых годов прошлого века, опубликовал ряд статей и изобрел свой вариант магнитно-резонансного томографа. Но тем не менее разработка Мэнсфилда и Лотербура оказалась более востребованной, чем разработка Дамадяна, и Нобелевскую премию Дамадян не получил. Что ж, история науки знает множество примеров параллельной работы в одном и том же направлении и таких вот споров об авторстве.

Магнитно-резонансная томография стала идеальным дополнением компьютерной рентгеновской томографии, потому что она хорошо визуализирует мягкие ткани. Вдобавок электромагнитные волны не обладают ионизирующей способностью, то есть не облучают организм. Два этих метода позволяют до малейших деталей рассмотреть наш внутренний мир, но наличие таких замечательных возможностей еще не означает стопроцентно верной диагностики болезней.

Еще совсем недавно, в конце прошлого века, на волне компьютерного прогресса бытовало мнение о том, что очень скоро компьютеры смогут заменить врачей. Но жизнь и доктор Грегори Хаус доказывают, что это невозможно или пока еще невозможно. В медицинской сфере искусственный интеллект не может составить достойную конкуренцию человеческому разуму.

Менее ста лет потребовалось человечеству, чтобы дойти от открытия Х-лучей до современных томографов с их поистине невероятными возможностями. Сейчас ведутся работы по созданию томографов третьего типа — ультразвуковых. Предполагается, что абсолютно безопасные для пациентов ультразвуковые томографы заменят облучающие рентгеновские.

РЕЗЮМЕ. НАШ ВНУТРЕННИЙ МИР БОЛЬШЕ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ТАИНСТВЕННЫМ И НЕПОСТИЖИМЫМ БЛАГОДАРЯ КОМПЬЮТЕРНОЙ И МАГНИТНО-РЕЗОНАНСНОЙ ТОМОГРАФИИ.

Однажды британский микробиолог Александр Флеминг вернулся в свою лабораторию после длительного отсутствия и стал просматривать чашки с бактериальными культурами. В одной из чашек с культурой стафилококка (так называются круглые бактерии, собирающиеся в структуры, напоминающие виноградную гроздь) Флеминг обнаружил пятна плесени. Его внимание привлекло интересное обстоятельство — вокруг пятен плесени не было стафилококков. Флеминг понял, что плесень действует на бактерии губительным образом, и занялся выделением этого антимикробного вещества. Когда вещество было получено, Флеминг назвал его «пенициллином» в честь «родителя» — грибка из рода Пенициллум.

«Нет такого нового обычая, который не был бы старым», — говорил Джефри Чосер[154]. Если бы Флеминг изучил историю применения плесени, то смог бы сделать свое открытие не в 1928 году, а лет на двадцать раньше.

Давайте прежде всего вспомним папирус Смита, в котором упоминается о лечении загноившихся ран плесенью, счищенной с дерева или хлеба. Упоминание о подобном использовании плесени содержится и в древнекитайских источниках. Но Флемингу не обязательно было забираться так далеко в древность. О губительном действии плесени на микроорганизмы писали в конце XIX века несколько ученых. Русский врач-дерматолог Алексей Полотебнов опубликовал в Петербурге труд о патологическом значении плесени, в котором описал ее лечебное действие на гнойные раны. Итальянец Бартоломео Гозио получил из плесени микофеноловую кислоту, которая губительно действовала на возбудителя сибирской язвы. А французский военный врач Эрнест Дюшен вплотную подошел к открытию пенициллина. Во время службы в Северной Африке Дюшен обратил внимание на то, что арабы соскребают плесень с седел и наносят ее на раны, полученные лошадями. В экспериментах, проводимых на морских свинках, Дюшен установил, что плесень уничтожает бактерию, вызывающую брюшной тиф. Антагонизму между плесенью и микробами Дюшен посвятил свою докторскую диссертацию, которую отправил в Париж, в институт, основанный Пастером (самого Пастера к тому времени уже не было в живых). Никакого отклика на это открытие не последовало. Примерно в одно время с Дюшеном, в начале ХХ века, русский ветеринар Михаил Тартаковский опубликовал сообщение о том, что вещество, выделяемое плесенью, убивает бактерию куриной холеры… И это еще не все, что было опубликовано до открытия Флеминга о действии плесени на микроорганизмы.

У каждого научного открытия или изобретения своя судьба, счастливая или не очень. Одни открытия сразу же получают известность, а другие не привлекают к себе никакого внимания. Иной раз происходит нечто совсем непонятное — человек, открывший или создавший нечто полезное, всячески пытается привлечь внимание общества к тому, что он сделал, но в ответ получает игнорирование или, что еще хуже — насмешки. За примерами далеко ходить не нужно. Достаточно вспомнить хотя бы Игнаца Земмельвейса, безуспешно призывавшего коллег к такому простому действию, как антисептическая обработка рук, или же самого Парацельса, которого оценили по достоинству только после смерти. Кстати говоря, в трудах Парацельса тоже можно встретить упоминание о лечебном действии плесени.

На пенициллине, столь нужном человечеству, словно бы лежало какое-то колдовское проклятие. Его могли открыть еще в восьмидесятых годах XIХ века, но открыли гораздо позднее, а в медицинскую практику внедрили лишь в сороковых годах ХХ века, во время Второй мировой волны. Почему произошла такая задержка? Да потому что химия отставала от микробиологии, не было возможности выделить из культуры плесени чистый пенициллин, пригодный для лечения. В деле получения лекарственных препаратов из биологического сырья вопрос очистки стоит на первом месте. Недаром же химики шутят, что проще синтезировать сто новых препаратов, чем очистить один-единственный.

Массовое производство лекарственного пенициллина началось в Соединенных Штатах и Советском Союзе лишь к концу Второй мировой войны, примерно через восемьдесят лет после того, как человечество познакомилось с микроорганизмами. Все это время люди могли только предохранять себя от заражения или же уничтожать микроорганизмы при помощи средств для наружного применения или для промывания. Противомикробного препарата, который мог бы разноситься по организму с кровью и убивать микробы повсюду, где бы они не находились, не существовало… По сути человечество занимало по отношению к микроорганизмам оборонительную позицию. Люди уже научились защищаться, но не могли побеждать. Лечение инфекционных заболеваний было сугубо симптоматическим.

Обратите внимание на одну весьма примечательную деталь. В литературных произведениях, созданных до начала второй половины ХХ века, часто описываются кризисные моменты инфекционных заболеваний, их напряженное ожидание и чувство облегчения, которое посещает больного человека и его близких после того, как кризис благополучно миновал. В более поздних произведениях такого уже не встретить, потому что больному сразу же назначают антибиотики и до кризиса дело не доходит.

В начале своего применения пенициллин давал настолько замечательные результаты, что казалось, будто бактериальные инфекции скоро будут побеждены полностью и навсегда. Именно бактериальные, поскольку на вирусы антибиотики не действуют[155]. Но впоследствии выяснилось, что сказки не будет. Оказалось, что пенициллин действует не на все бактерии и что бактерии могут вырабатывать к нему устойчивость… В живых организмах постоянно происходят мутации, изменения в генах, некоторые мутации делают бактерии нечувствительными к действию антибиотика. А еще выяснилось, что, несмотря на высокую степень очистки, пенициллин, как и многие другие лекарственные препараты, способен вызывать аллергические реакции. Поэтому пришлось создавать новые антибиотики… На сегодняшний день счет им идет уже не на сотни, а на тысячи, и постоянно создаются новые. Приоритеты изменились — теперь человечеству остро необходимы действенные противовирусные препараты.

Другим «бичом» человечества, не менее страшным, чем инфекционные болезни, был сахарный диабет — заболевание, при котором поджелудочная железа вырабатывает недостаточно гормона инсулина или же у клеток организма снижается чувствительность к этому гормону. Инсулин — очень важный гормон, участвующий в обмене жиров и углеводов. Проблемы с инсулином приводят к расстройству всего обмена веществ.

В древних источниках не раз встречаются упоминания о тяжелой болезни, для которой характерна неутолимая жажда, вызванная большой потерей жидкости. Греческий врач Деметриос Апаманский, живший во II веке до нашей эры, назвал эту болезнь «диабетом» от греческого слова «диабайно», означающего «прохожу насквозь». Так оно и есть — при диабете вода проходит насквозь, не задерживаясь в организме.

«Сахарным» диабет стал в XVII веке, когда английский врач Томас Уиллис, бывший одним из основателей Королевского общества, установил, что при повышенном мочевыделении моча может быть сладкой и несладкой. В XVIII веке другой английский врач Мэтью Добсон писал о том, что кровь диабетиков тоже сладкая на вкус и что причина этого заболевания находится не в почках… Истинная причина сахарного диабета была установлена только ХХ веке. Первым предположил ее известный британский физиолог Эдвард Шарпей-Шефер, считающийся отцом эндокринологии, и он же придумал слово «инсулин».

Справедливости ради нужно заметить, что Шарпей-Шефер был не первым ученым, связавшим сахарный диабет с поджелудочной железой. Первыми сделали это немецкие физиологи Йозеф фон Меринг и Оскар Минковски, которые еще в конце XIX века наблюдали симптомы диабета у собак с удаленной поджелудочной железой.

Что представляет собой инсулин (он является белком) и какова его формула, в начале ХХ века не знали и не могли определить. Но возможности науки позволяли выделять этот гормон из поджелудочной железы, правда, это было очень непростым делом. Очень непростым и очень нужным, ведь никакого специфического лечения сахарного диабета не существовало. Единственным, что могли порекомендовать врачи, была строгая диета с ограничением жиров и углеводов, но она не решала проблемы. На фоне отсутствия лечения у людей, страдающих сахарным диабетом, быстро развивались различные осложнения, и в итоге все заканчивалось фатально. Слова «сахарный диабет» были смертельным приговором.

Задача усложнялась тем, что поджелудочная железа является железой смешанной секреции. Основные ее клетки вырабатывают пищеварительные ферменты, которые по выводным протокам выделяются в двенадцатиперстную кишку. А инсулин образуется в небольших, но многочисленных скоплениях клеток, называемых островками Лангерганса, по имени открывшего их ученого. Островки разбросаны по всей железе в виде вкраплений. Свой продукт они выделяют непосредственно в кровь. Название «инсулин» Эдвард Шарпей-Шефер образовал от латинского слова «инсула», означающего «остров».

Инсулин — это белок, а среди пищеварительных ферментов поджелудочной железы есть и такие, которые расщепляют белки. Нечего даже пытаться выделить инсулин из измельченной железы при помощи каких-то разделяющих на фракции методов, потому что под действием ферментов инсулин сразу же начнет распадаться. Выделение инсулина представляет собой такое же сложное действие, как и поимка группы вражеских шпионов в многолюдном городе.

В двадцатые годы прошлого века канадский врач Фредерик Бантинг, занимавший должность преподавателя кафедры анатомии и физиологии университета Западного Онтарио, заинтересовался получением инсулина и придумал оригинальный план, суть которого заключалась в «выключении» секреции пищеварительных ферментов поджелудочной железы посредством перевязки ее выводных протоков. При этом пищеварительный сок, содержащий агрессивные ферменты, застаивался в железе и вызывал атрофию ее клеток. Попросту говоря, ферменты разрушали клетки поджелудочной железы, которые их вырабатывали, но островки Лангерганса при этом оставались целыми и из них можно было получить экстракт, содержащий инсулин. Бантинг был подлинным энтузиастом от науки. Он продавал свое имущество для того, чтобы получить средства на проведение экспериментов, в которых сначала участвовали собаки, довольно дорогие лабораторные животные, а впоследствии — еще более дорогие быки.

Бантинг быстро добился успеха. Полученный им экстракт поджелудочной железы хорошо действовал на собак, у которых эта железа была удалена. Для того чтобы экстракт можно было вводить людям, потребовалась качественная очистка, которую произвел известный биохимик Джеймс Коллип. Испытав очищенный инсулин на себе, в январе тысяча девятьсот двадцать второго года Бантинг ввел его четырнадцатилетнему добровольцу по имени Леонард Томпсон, страдавшему тяжелой формой сахарного диабета. Инсулин оправдал ожидания и очень скоро стал широко применяться. Годом позже Бантинг и профессор Джон Маклеод, в лаборатории которого проводились эксперименты по получению инсулина, получили Нобелевскую премию.

Вручение премии вызвало довольно громкий скандал. Бантинг был возмущен тем, что вместе с ним был награжден Маклеод, который не принимал участия в исследованиях, а только предоставил для них лабораторию, причем с большой неохотой. Весь вклад Маклеода заключался лишь в том, что тот привлек к очистке инсулина Джеймса Коллипа, но этот вопрос Бантинг мог бы решить и самостоятельно. Был бы пудинг, как говорят англичане, а за едоками дело не станет. В то же время в число лауреатов не был включен ассистент Бантинга Чарльз Бест, выполнивший добрую половину работы по получению инсулина. Коллип тоже выразил недовольство тем, что его обошли, причем весьма обоснованное недовольство, поскольку очистка инсулина была очень трудным делом. В результате Бантинг отдал половину полученной денежной премии Бесту и во всех выступлениях рассказывал о той роли, которую его ассистент сыграл в получении инсулина. Этот благородный жест вынудил Маклеода отдать часть своей премии (но далеко не половину) Коллипу. В результате все остались не очень-то довольными, но это были мелочи. Главное, что медицина получила инсулин — действенное средство для компенсации сахарного диабета. Именно что для компенсации, а не лечения, поскольку инсулин не устраняет диабет, а лишь помогает компенсировать обменные нарушения, вызываемые этим заболеванием.

Сейчас перед учеными стоит другая задача — создать удобную в использовании и недорогую форму инсулина для приема внутрь. Инсулин, как уже было сказано, представляет собой белок, который при приеме внутрь благополучно переваривается в пищеварительном тракте. Нужно создать для инсулина такую оболочку, которая защитит его от переваривания в желудке и верхних отделах кишечника, а также найти вещества, которые будут способствовать быстрому его всасыванию в нижних отделах кишечника. Предполагается, что к две тысячи тридцатому году таблетированный инсулин будет создан, ну а пока диабетикам приходится вводить его инъекционным способом, несколько раз в день.

По данным Всемирной организации здравоохранения, в наше время сахарным диабетом страдают более четырехсот миллионов человек. Значительная часть их получает инсулин, созданный Бантингом и Бестом.

К чести всех причастных к созданию инсулина нужно отметить, что они не стали извлекать выгоду из своего изобретения, а передали права на него Торонтскому университету за символическую плату в один канадский доллар.

Во второй половине ХХ века инсулин принес ученым еще две Нобелевские премии, такой уж это богатый на премии гормон. За определение точной последовательности аминокислот, образующих молекулу инсулина, премию получил британский биолог Фредерик Сенгер. Кстати говоря, инсулин оказался первым белком, структура которого была полностью «расшифрована». А немного позднее британский химик Дороти Кроуфут-Ходжкин определила пространственное строение молекулы инсулина и была награждена за это Нобелевской премией. Не исключено, что создатели таблетированного инсулина тоже могут быть удостоены этой награды. Избавление сотен миллионов людей от необходимости ежедневных инъекций, причем неоднократных, заслуживает всяческих наград.

РЕЗЮМЕ. ПЕНИЦИЛЛИН И ИНСУЛИН — ДВА САМЫХ ВАЖНЫХ ЛЕКАРСТВЕННЫХ ПРЕПАРАТА, ПОЛУЧЕННЫХ В ХХ ВЕКЕ.

Проблема очистки крови волновала человечество с незапамятных времен. Например, древние египтяне с этой целью пили вино с добавлением пряностей, а древние китайцы — хвойный отвар. Но на самом деле, если почки не справляются со своей задачей, кровь можно очищать только экстракорпорально, то есть вне организма, а затем возвращать обратно.

Способ очистки крови разработал британский химик Томас Грэм, бывший одним из основателей и первым президентом Лондонского химического общества[156]. В середине XIX века Грэм опубликовал свой известный труд «Осмотическая сила», в котором описал применение мембраны из пергаментной бумаги для разделения сложных коллоидных растворов, в которых одни растворенные вещества присутствуют в виде молекул (ионов), а другие — в виде более крупных частиц, твердых или жидких. Если сделать в мембране отверстия, через которые смогут проходить только молекулы, то они перейдут через нее в раствор, в котором их концентрация будет более низкой, потому что в сообщающихся растворах концентрации веществ стремятся к выравниванию. А вот более крупные частицы или гигантские молекулы через мембрану проникнуть не смогут, потому что их размеры больше размеров отверстий. Такое разделение растворов получило название «диализа».

Конечные продукты обмена веществ, выводимые почками, такие как креатинин или мочевина, имеют небольшие молекулы и кровь от них можно очищать методом диализа. Это очень удобно: ненужное уходит, а нужное — клетки крови, крупные молекулы белков и пр. — остается. Врачи очень быстро сообразили, что диализ можно приспособить для очистки крови при плохой работе почек, и начали работать над созданием такого аппарата. К счастью, эти работы совпали по времени с внедрением в медицинскую практику антисептики и асептики, требования которых учитывались при разработках. Страшно даже представить, что могло бы быть, если бы при диализе кровь «обогащалась» различными микроорганизмами.

Пионером гемодиализа (так называется диализ крови) стал американский биохимик Джон Абель, профессор фармакологии Школы медицины балтиморского Университета Джонса Хопкинса. Абель и его ассистенты Леонард Раунтри и Бенджамин Тернер не просто создали первую в истории искусственную почку, но и доказали возможность гемодиализа. Правда, эта первая искусственная почка предназначалась только для собак. Размеры мембраны не позволяли проводить очистку бо́льших объемов крови. Но размеры — дело решаемое. Главное то, что искусственная почка была создана и что она работала, очищала кровь собак, у которых были удалены обе почки.

В XIX веке было сделано множество открытий в сфере медицины. Многие из этих открытий были весьма неожиданными. Поэтому Абель, приступая к работе над созданием искусственной почки, не был уверен в том, что из этой затеи выйдет толк. А вдруг возвращенная в организм кровь окажется функционально несостоятельной? Вдруг она во время очистки лишится не только «мусора», но и каких-то своих нужных качеств? Чем больше накапливается знаний, тем более осторожными становятся экспериментаторы.

Большие опасения разработчикам искусственной почки внушала «реакция Абдергальдена» — выработка неких защитных ферментов при попадании в кровь веществ, которых в норме в ней быть не должно. Контакт с мембраной мог запустить выработку этих ферментов, и неизвестно, как это отразилось бы на организме. Впоследствии было установлено, что концепция защитных ферментов крови, созданная швейцарским биохимиком Эмилем Абдергальденом, является ошибочной, но в начале ХХ века в это верили.

Крупной проблемой, реальной проблемой, стало свертывание крови. Свертывание — это очень полезное защитное качество, предохраняющее организм от потерь значительных количеств крови. Но иногда это полезное качество оказывается вредным. Для того чтобы предотвратить свертывание крови, Абель вводил в нее гирудин, противосвертывающее вещество, вырабатываемое пиявками. Пиявки пьют кровь долго, и им нужно сделать так, чтобы она не свертывалась.

Абель был химиком, а не врачом. Его интересовала сама возможность гемодиализа, а не создание аппарата, который можно было бы внедрить в практику. Он доказал, что это возможно, разработал метод в общих чертах, и на этом дело закончилось.

Спустя несколько лет в той же Школе медицины было сделано еще одно важнейшее открытие, касающееся гемодиализа. Талантливый студент по имени Джей Маклин, работавший в лаборатории известного физиолога Уильяма Генри Хауелла, выделил из печени собаки противосвертывающее вещество, которое «по месту рождения» было названо «гепарином»[157]. Хауеллу не удалось получить чистый гепарин, который при введении не вызывал бы нежелательных реакций. Эта задача была решена в Торонто с участием уже известного вам по истории получения инсулина Чарльза Беста.

Это может показаться очень странным, но после создания первой искусственной почки не возникло бума по ее совершенствованию, несмотря на то что врачи очень сильно, просто отчаянно нуждались в таком аппарате, ведь никакого другого способа очистки крови не было.

Практически одновременно с Абелем созданием искусственной почки занимался другой человек — молодой немецкий врач Георг Хаас. Отец Хааса владел чугунолитейным и машиностроительным заводами, и Георг с детских лет привык иметь дело с различными машинами, то есть обладал инженерными задатками. Аппарат, сконструированный Хаасом, был гораздо совершеннее аппарата Абеля. Вдобавок целью Хааса было не просто создание искусственной почки, а создание аппарата, пригодного для практического использования.

В октябре тысяча девятьсот двадцать четвертого года Хаас с помощью хирурга Мартина ван Хултена провел первый в истории гемодиализ у человека. Это был пробный, не полный гемодиализ, который продолжался четверть часа. Процедура прошла хорошо. В феврале следующего года Хаас провел полноценный диализ ребенку с хронической почечной недостаточностью. В качестве противосвертывающего средства Хаас, подобно Абелю, использовал гирудин, которым был не очень-то и доволен. Из-за плохой переносимости гирудина процедуру гемодиализа нельзя было проводить дольше одного часа, а за это время аппарат Хааса не мог очистить всю кровь пациента, поскольку в нем была установлена довольно примитивная и не очень большая мембрана.

Хаас разработал свой собственный метод очистки гепарина и начал использовать его вместо гирудина. С гепарином он провел гемодиализ еще троим пациентам.

Все пациенты перенесли гемодиализ удовлетворительно, никто не умер во время процедуры. Аппарат Хааса довольно хорошо очищал кровь, пусть и не так хорошо, как современные искусственные почки, но результаты очистки позволяли обсуждать вопрос о внедрении аппарата в практику. В тысяча девятьсот двадцать седьмом году Хаас выступил с докладом о проделанной работе в Висбадене, на конгрессе немецких врачей…

Хотелось бы рассказать о лаврах, которыми увенчали Хааса коллеги, о громком триумфе, выпавшем на долю этого гениального изобретателя (именно что гениального, без какого-либо преувеличения), и о том, что в его честь был назван аппарат искусственной почки…

Но ничего подобного не было. Прослушав доклад Хааса, коллеги не восхитились, а вознегодовали. Вместо ожидаемых (и, надо сказать, вполне заслуженных) аплодисментов на Хааса обрушилась волна жесткой критики. Известный немецкий терапевт Франц Фольхард, считавшийся лучшим специалистом по заболеваниям почек в Германии, дошел до того, что назвал эксперименты Хааса «безнравственными и несовместимыми со званием врача». Вина Хааса, по мнению коллег, заключалась в том, что он подвергал опасности своих пациентов, не будучи в силах помочь им должным образом.

Какой абсурд! Да, искусственная почка Хааса не излечивала от хронической почечной недостаточности, а «всего лишь» выполняла работу по очистке крови, с которой не справлялись почки пациента. Но где сказано, что нельзя помогать больному, если не можешь вылечить основное заболевание?

Да, к сожалению, все пятеро больных, которым Хаас проводил гемодиализ, впоследствии умерли от самоотравления организма, поскольку искусственная почка не была еще внедрена в практику. Существовал всего лишь один экспериментальный образец аппарата, который требовал доработки, как и сам метод. Но с чего-то ведь нужно начинать, верно? Ни один аппарат не запускается в производство и ни один метод не внедряется в практику без тщательной предварительной проработки, особенно в такой сфере, как медицина.

Не хочется плохо думать о людях, да еще и о представителях такой уважаемой профессии, но из-за всей этой истории с травлей Хааса так и высовываются длинные уши зависти. Да — зависти. Коллеги позавидовали успехам Хааса и решили как следует ошельмовать его. И у них это получилось. Хаас погрузился в административную деятельность и преподавание. К гемодиализу он больше не возвращался, разве что наблюдал за тем, как развивается это направление.

Жаль, что так получилось, потому что Хаас практически вплотную подошел к практической реализации гемодиализа. Он создал аппарат с большой мембраной, сконструировал оригинальный насос для перекачки крови и первым начал применять гепарин.

После разгрома Хааса в исследованиях на тему гемодиализа возникла пауза, растянувшаяся примерно на десять лет. Однако появление целлофановых мембран для диализа дало толчок новым работам в этом направлении. В тысяча девятьсот тридцать седьмом году ученик Джона Абеля Вильям Толхаймер создал аппарат искусственной почки с целлофановой мембраной, правда, предназначался этот аппарат для собак. Толхаймер не собирался разрабатывать человеческую искусственную почку, он всего лишь хотел узнать, подходят ли для гемодиализа целлофановые мембраны. Оказалось, что прекрасно подходят.

В годы Второй мировой войны голландский врач Виллем Кольф усовершенствовал аппарат, разработанный Георгом Хаасом. Кольф намотал мембрану, имевшую форму трубки, на барабан, отчего мембрана с большой поверхностью стала компактной. Нижняя часть горизонтально расположенного барабана опускалась в диализирующий раствор, барабан вращался вокруг своей оси.

Почечная недостаточность может быть хронической, а может развиться остро, например — в результате отложения в почках кристаллов при лечении сульфаниламидными противомикробными препаратами или при сепсисе. Хаас не думал о применении искусственной почки при острой почечной недостаточности. Точнее, он просто не успел об этом подумать, ведь работа его была прервана на середине. А Кольф преимущественно применял искусственную почку именно для лечения острой почечной недостаточности и доказал ее эффективность при этом состоянии. Справедливости ради нужно заметить, что сначала Кольфа преследовали неудачи. Из пятнадцати пациентов, которым он проводил гемодиализ, выжил только один, причем такой, который мог бы выжить и без искусственной очистки крови. Но Кольф не сдавался, а продолжал работать. И в сентябре тысяча сорок пятого года его старания были вознаграждены — искусственная почка спасла жизнь шестидесятисемилетней женщине с острой почечной недостаточностью. Случай был тяжелым, и без искусственной очистки крови эта пациентка непременно бы умерла. Получив в руки такой козырь, Кольф сделал сообщение о своей работе. Теперь он уже мог со всей уверенностью утверждать, что искусственная почка — очень нужный врачам аппарат. В следующем году Кольф опубликовал работу под названием «Новые пути лечения уремии», в которой подробно рассказывалось о гемодиализе. По сути то было руководство по гемодиализу, учебник для врачей.

Историки не оперируют словами «если бы…», но здесь можно сделать исключение. Если бы коллеги восприняли сообщение Георга Хааса позитивно, внедрение гемодиализа в клиническую практику произошло бы лет на пятнадцать раньше.

Первые же попытки проведения регулярного гемодиализа пациентам с хронической почечной недостаточностью, выявили одну крупную проблему. При хронической почечной недостаточности очистку крови надо проводить очень часто, в среднем один раз в три дня. Частые прокалывания кровеносных сосудов приводят к их рубцовым изменениям. Сосуды сужаются и становятся непригодными для медицинских целей. Врачам требовался надежный и безопасный сосудистый доступ, позволяющий избежать постоянного травмирования кровеносных сосудов. Такой доступ появился лишь в конце пятидесятых годов ХХ века, когда появились мягкие, практически не травмирующие стенки сосудов катетеры из тефлона, мягкого, но прочного полимерного материала. А впоследствии для гемодиализа стали создавать артериовенозную фистулу — прямое соединение артерии с веной, позволяющее за короткий срок переливать большие количества крови[158]. Эта фистула была названа «фистулой Чимино» в честь изобретшего ее американского врача Джеймса Чимино, которому помогли сделать это изобретение двое коллег — Майкл Брешиа и Кеннет Аппель. Чимино, руководивший отделением диализа в одной из нью-йоркских больниц, в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году представил фистулу коллегам на съезде Американского общества искусственных внутренних органов, но внимания к себе она тогда не привлекла. Чимино понадобилось приложить немало сил для того, чтобы врачебное сообщество по достоинству оценило его изобретение. Причиной такого равнодушия было непонимание. Тем, кто не занимался гемодиализом, важность изобретения была непонятна. «Какие-то чудаки зачем-то решили соединить вену с артерией, делать им больше нечего», думали члены общества.

Лишь в семидесятые годы ХХ века, более чем через полвека после создания Джоном Абелем первой искусственной почки, гемодиализ стал широко применяться для лечения пациентов с хронической почечной недостаточностью. Развитие этого метода оказалось долгим и изобиловало сложностями, но, к счастью, все их удалось преодолеть. В наше время гемодиализ представляет собой рутинную, хорошо отработанную процедуру. Ведутся работы по созданию портативных аппаратов искусственной почки, которые избавят людей с хронической почечной недостаточностью от необходимости частого посещения клиник.

Кстати говоря, Клайд Шилдс, первый пациент, которому в тысяча шестидесятом году начали проводить систематический гемодиализ, прожил еще одиннадцать лет и скончался в пятидесятилетнем возрасте от инфаркта миокарда. А второй пациент по имени Харви Джентри протянул на гемодиализе восемь лет до пересадки почки, с которой прожил еще девятнадцать лет. Впечатляющие результаты, не так ли?

Гемодиализ — одно из важнейших медицинских достижений ХХ века. В Великобритании на сегодняшний день искусственная почка продлевает жизнь более чем одиннадцати тысячам человек. А вот другое важное достижение — кардиопульмональная или сердечно-легочная реанимация — возвращает людей к жизни, можно сказать, что воскрешает их. Собственно, слово «реанимация» можно перевести с латыни как «воскрешение».

Кардиопульмональная реанимация включает в себя электрическую дефибрилляцию сердечной мышцы, непрямой массаж ее посредством ритмичных нажатий на грудную клетку и искусственное дыхание. Пожалуй, в цивилизованном мире нет взрослого человека, который хотя бы раз не видел этих манипуляций в кино. Практически в каждой картине или в каждом сериале на медицинскую тему есть «реанимационный» эпизод, в котором врачи самоотверженно кого-то воскрешают. Сценаристы, режиссеры и продюсеры очень любят такие эпизоды, любят настолько, что включают их и в фильмы, действие которых происходит в XIX веке…

Напрасно они так делают, потому что кардиопульмональная реанимация появилась только в ХХ веке! Врачи шли к ней очень долго, несмотря на то что еще Андреас Везалий пробовал проводить искусственное дыхание через тростинку, вставленную в трахею. «Чтобы к животному вернулась жизнь, надо сделать отверстие в стволе дыхательного горла, туда вставить трубку из камыша или тростника и дуть в нее, чтобы легкие поднимались и доставляли животному воздух», — писал Везалий в своем труде «О строении человеческого тела». А Уильям Гарвей пытался запускать остановившиеся сердца подопытных животных посредством прикосновений к ним.

Во второй половине XVIII века лондонский врач Чарльз Кайт сделал в Королевском обществе доклад о применении электрического тока для оживления внезапно умерших людей при помощи электрического аппарата собственного изготовления. Аппарат Кайта был примитивным — лейденская банка, представлявшая собой простейший электрический конденсатор[159], да два электрода, но Кайт утверждал, что он успешно позволял оживлять людей. А другой британец, Джон Сноу, живший в XIX веке и прославившийся работой по ликвидации упомянутой выше вспышки холеры в Сохо в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году, в своей работе «О хлороформе и других анестетиках» описал пятьдесят случаев реанимации при остановке сердца, возникшей в результате обезболивания хлороформом. Сноу ближе прочих подошел к современной кардиопульмональной реанимации. Он использовал искусственное дыхание «рот в рот», сдавливание грудной клетки и даже электрический ток. Однако большого интереса у коллег методы Сноу не вызвали и распространения не получили. Впоследствии все пришлось изобретать заново. Сыграло роль и то, что эта работа была опубликована уже после смерти Сноу и автор не мог ничего сделать для продвижения своих достижений. Кстати говоря, Джон Сноу обезболивал хлороформом роды королевы Виктории при рождении принца Леопольда. Это произошло в тысяча восемьсот пятьдесят третьем году, всего через пять лет после первого применения хлороформа. К счастью, все прошло хорошо и королева не стала пятьдесят первой реанимированной пациенткой Сноу.

До начала ХХ века был довольно хорошо разработан, но не был внедрен в широкую практику, только один метод из трех, составляющих кардиопульмональную реанимацию, — метод искусственного дыхания.

Создателем первого дыхательного аппарата можно считать Парацельса, который в первой половине XVI века проводил искусственную вентиляцию легких через специальный ротовой воздуховод при помощи кожаных мехов, которые использовались для раздувания огня. В начале XVIII века французский хирург Жан-Жак-Жозеф Леруа д’Этуаль изобрел дыхательный мех с мерной линейкой, показывающей объем выдуваемого воздуха, а в середине того же века Парижская академия наук рекомендовала метод дыхания «рот в рот» для возвращения к жизни тех, кого вытащили из воды.

Параллельно шло развитие метода интубации трахеи, при котором в трахею через рот вводилась трубка, обеспечивающая надежную связь с внешней средой и не позволяющая языку перекрыть вход в гортань, как это часто случается при бессознательном состоянии. Кстати говоря, первым в истории интубацию трахеи выполнил в XIV веке уже известный вам французский врач Ги де Шолиак. А другой француз, Франсуа Шоссье, в начале XIX века изобрел трубку для интубации с раздувающейся манжеткой. После того как трубка вставлялась в трахею, манжетку раздували через тонкую трубочку, сделанную из соломинок. Раздувшаяся манжетка надежно фиксировала трубку в трахее и не позволяла воздуху проходить мимо трубки. Американский хирург Джозеф О’Дуайер разработал методику интубации трахеи при дифтерии, заболевании, сопровождающемся отеком глотки, который может привести к удушью. Также О’Дуайер в конце XIX века изобрел аппарат искусственного дыхания с ножным приводом. В то время, когда электричество не было распространено повсеместно, ножной привод являлся очень ценной особенностью. Приводить дыхательный мех в движение с его помощью было легче, чем руками, да вдобавок руки высвобождались и их можно было использовать для чего-то другого. Аппарат О’Дуайера — самый совершенный аппарат для искусственного дыхания, изобретенный до наступления ХХ века. Он применялся не только для реанимации, но и во время операций на легких.

Несмотря на то что было описано довольно много успешных случаев реанимации посредством искусственного дыхания, изолированное применение этого метода большой пользы не приносило. К жизни возвращались лишь единицы, потому что игнорировался такой важный фактор, как работа сердца. Можно сколько угодно нагнетать в легкие воздух, но, если сердце не работает, кислород так и останется в легких, не будучи усвоенным. Основу жизни составляют два процесса — дыхание и работа сердца. Правильные реанимационные мероприятия должны быть направлены не только на восстановление дыхания, но и на восстановление или на нормализацию сердечной деятельности. Джон Сноу был абсолютно прав.

Первая в истории успешная реанимация посредством непрямого массажа сердца имела место в тысяча девятьсот первом году. Ее осуществили норвежские врачи Карл Ингельсруд и Петер Кристен. Но их сообщение имело сугубо историческое значение, не более того. Врачебное сообщество не спешило включать непрямой массаж сердца в число обязательных реанимационных мероприятий. Лишь шестьдесят лет спустя необходимость непрямого массажа сердца была признана всем медицинским сообществом, и произошло это благодаря Питеру Сафару, основателю современной кардиопульмональной реанимации, которого трижды номинировали на получение Нобелевской премии, но, к сожалению, он эту премию так и не получил.

Питер Сафар родился в Вене, в семье врачей. Отец его был офтальмологом, а мать — педиатром. Юность Сафара пришлась на то время, когда Австрия оказалась присоединенной к нацистской Германии. Из-за еврейских корней матери Сафар мог пострадать, но ему удалось скрыть их и даже приступить к изучению медицины.

Вот интересная биографическая деталь. По возрасту Сафару грозил призыв в гитлеровскую армию, но обострение экземы[160] (вероятнее всего произошедшее на нервной почве) помогло ему получить отсрочку от призыва. Когда обострение прошло, Сафар начал втирать себе в кожу туберкулиновую мазь, используемую для диагностики туберкулеза. Сыпь, появившаяся в результате подобных втираний, поставила нацистских врачей в тупик, и Сафар получил полное освобождение от военной службы. Рассказывая об этом, Сафар всегда добавлял: «Видите, как важно уметь разбираться в медицине».

После войны Сафар переехал в Соединенные Штаты. Изначально он намеревался стать хирургом, но передумал и окончил резидентуру по анестезиологии в Пенсильванском университете. В развитие анестезиологии Сафар внес двойной вклад — и как неутомимый организатор, и как теоретик-практик. Не удивляйтесь такому сочетанию слов. Сафар был именно теоретиком-практиком, он разрабатывал новые практические методы и проводил исследования старых, оценивая их полезность. Так, например, Сафар доказал, что распространенный в то время метод реанимации нажатием на грудную клетку с подтягиванием рук является неэффективным и предложил свой метод — искусственное дыхание «рот в рот» и непрямой массаж сердца. Любой врач знает тройной прием Сафара, с которого начинается реанимация и азбуку Сафара[161], регламентирующую последовательность реанимационных действий.

Искусственное дыхание «рот в рот» к тому времени было основательно забыто. Считалось, что воздух, выдыхаемый проводящим реанимацию, содержит недостаточно кислорода и не может обеспечить адекватное содержание кислорода в крови реанимируемого. Типичный случай — кто-то однажды сказал это и все ему поверили, не удосужившись подвергнуть утверждение проверке. А проверка была простой — взять да измерить содержание кислорода в воздухе, выдыхаемом сразу же после глубокого вдоха. В тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году нью-йоркский врач Джеймс Элам убедительно доказал, что дыхание «рот в рот» эффективно. Спустя два года Сафар и Элам вернули этот метод в практику, подарили ему вторую жизнь.

Величайшая заслуга Сафара состоит не столько в том, что он разработал много полезных методов и приемов, сколько в том, что он внедрил все разработанное в практику и активно способствовал его распространению. А еще Сафар считал, что не только врачи должны уметь оказывать реанимационную помощь. Реанимационные навыки пригодятся любому человеку. Правда, к этой замечательной идее Сафара привела трагедия. Его двенадцатилетняя дочь Элизабет умерла от удушья во время приступа бронхиальной астмы. Если бы рядом с ней оказался человек, обладающий навыками реанимирования, то девочка была бы спасена. Спустя год после смерти дочери Сафара в Питсбурге была создана служба скорой помощи, ставшая первой гражданской службой скорой медицинской помощи в Соединенных Штатах. До того момента эта обязанность лежала на полиции и пожарных. Специального обучения сотрудников не проводилось, общих стандартов оказания помощи не существовало, и вообще дело было поставлено очень плохо.

Идею об оказании высококачественной неотложной медицинской помощи населению выдвинул Филипп Халлен, президент Медицинского фонда Мориса Фалька, который оплачивал медицинские счета малоимущих людей. Халлен нашел деньги и выпросил у полиции два автомобиля, а создал службу Сафар, и он же организовал обучение сотрудников-парамедиков, которых вначале было всего две дюжины… Эта служба, созданная на базе компании Freedom House Enterprises, проработала с тысяча шестьдесят седьмого года по семьдесят пятый, когда была заменена городской службой скорой помощи. Можно сказать, что службы скорой помощи и отделения интенсивной терапии во всем мире работают «по Сафару».

Метод дефибрилляции развивался своим, особым путем. Но прежде, чем рассмотреть его, нужно ознакомиться с сутью. Если вы думаете, что электрический разряд побуждает остановившееся сердце сокращаться, то сильно ошибаетесь. Электрический разряд останавливает неправильно сокращающееся сердце, создавая тем самым возможность для восстановления нормального ритма. Дефибриллятор переводится как «устраняющий фибрилляцию», а фибрилляцией называются хаотические подергивания волокон сердечной мышцы, не приводящие к результативному сокращению. Сердце не сокращается, оно подергивается, трепещет, и кровь при этом не перекачивается. Подавляющее большинство угрожающих жизни состояний вызвано именно фибрилляцией, а не истинной остановкой сердца, поэтому дефибрилляторы так часто применяются при оказании реанимационного пособия.

Первый в истории дефибриллятор создал упомянутый выше Чарльз Кайт, не имея при этом никакого представления о фибрилляции. Ход мысли Кайта был таков — раз электрический ток вызывает сокращение скелетных мышц, то должен вызвать и сокращение сердечной мышцы.

Кстати говоря, к использованию электрического тока в реанимационных целях Кайта подтолкнул один случай, отчет о котором был представлен в Королевское общество. В июле тысяча семьсот семьдесят четвертого года некий мистер Сквайерс, живший в Сохо, увидел, как из окна дома напротив выпала маленькая девочка. Казалось, что девочка умерла. Факт смерти подтвердил владелец аптеки, находившейся рядом с местом трагедии. Но Сквайерс, ставивший в домашней лаборатории опыты с электричеством, предложил родителям девочки испробовать оживление электрическим током. Те согласились. Сквайерс принес из дома несколько лейденских банок и начал обрабатывать электрическими разрядами разные участки тела девочки. После обработки грудной клетки у девочки появился пульс и восстановилось дыхание.

В самом конце XIX века два профессора Женевского университета Жан-Луи Прево и Фредерик Бателли решили повторить опыт, поставленный около пятидесяти лет назад немецкими учеными Карлом Людвигом и Морицем Хоффа. Те пропускали сильный электрический разряд через сердце живой собаки и наблюдали, как сердечные сокращения сменяются «трепыханием». Прево и Бателли хотели узнать, что будет с сердцем после повторной «обработки» электричеством. Оказалось, что повторный разряд тока с более высоким напряжением, чем первоначальный, восстанавливает нормальный сердечный ритм, возвращает собаку к жизни. Но Прево и Бателли ограничились описанием открытого ими феномена. О его практическом применении они не подумали.

Но зато об этом подумала американская физиолог Луиза Рабинович, которая в начале ХХ века детально исследовала действие электрического тока на сердце, разработала первый метод дефибрилляции и создала, правда, только на бумаге, портативный дефибриллятор… К сожалению, труды Рабинович оказались напрасными. Коллеги не обратили внимания на ее сообщение и не оценили его значимости. Очередной физиолог, да вдобавок еще и женщина[162], написала очередной отчет, посвященный опытам с электричеством — ну и что с того?

Следующий шанс появился у дефибрилляции спустя двадцать лет, к началу тридцатых годов ХХ века, когда электрические компании серьезно обеспокоились высоким процентом смертности от ударов током среди сотрудников, протягивающих и обслуживающих линии электропередачи.

Декан Инженерной школы Университета Джона Хопкинса профессор Уильям Коувенховен разработал модель дефибриллятора и стал считаться его изобретателем (мало кому известные статьи Луизы Рабинович и изобретенный ею прибор были к тому времени окончательно забыты).

Все снова пошло по тому же кривому пути… Фирмы-производители не спешили приобретать патент на изобретение Коувенховена, а врачи не собирались использовать дефибрилляторы. В первом дефибрилляторе Коувенховена (как и в так и не созданном дефибрилляторе Луизы Рабинович) электроды следовало накладывать непосредственно на сердце, что было весьма неудобно. Причина заключалась в том, что в дефибрилляторе использовался переменный ток от электрической розетки. Такой ток даже после преобразования в ток более высокого напряжения оказывался недостаточно сильным для того, чтобы подействовать на сердце, пробившись к нему через кожу, подкожный жировой слой, мышцы и кости.

Всерьез заинтересовался дефибриллятором Коувенховена только кливлендский хирург Клод Бек, в свое время обучавшийся в Университете Джона Хопкинса и потому внимательно следивший за всеми тамошними научными разработками, касавшимися медицины. Бек понял, какой нужный прибор создал Коувенховен, и приложил очень много усилий для его продвижения, но дело двигалось туго, а если точнее, то совсем не двигалось. Бек привез экспериментальный образец дефибриллятора в Кливленд и начал применять его, но в течение нескольких лет все попытки реанимации с участием дефибриллятора оказывались неуспешными, что все сильнее и сильнее убеждало коллег Бека в бесполезности этого аппарата.

Причина неудач заключалась в том, что дефибриллятор использовался слишком поздно, когда уже ничего нельзя было сделать. В то время еще не существовало четких временных стандартов реанимации, а необходимость накладывания электродов прямо на сердце сильно затягивала время.

Первые десять лет (целых десять дет!) использования дефибриллятора были неудачными, и только в тысяча сорок седьмом году удача улыбнулась Беку. Впрочем, не «улыбнулась», потому что никакой удачи не было, была большая проблема, которая могла закончиться смертью четырнадцатилетнего подростка, лежавшего на операционном столе.

Операция по устранению деформации грудной клетки не относится к очень сложным хирургическим вмешательствам. Бек уже накладывал последние швы, когда сердце пациента вдруг остановилось. Вскрыв грудную клетку заново, Бек начал проводить прямой массаж сердца — сжимать сердце в кулаке. В течение 45 минут ничего не происходило. Бек уже собирался прекратить массаж, как вдруг сердце начало подергиваться. К счастью, дефибриллятор находился близко. Бек наложил электроды прямо на сердечную мышцу и дал разряд напряжением в сто десять вольт. Ничего не произошло. Тогда Бек дал второй разряд. Сердце на мгновение замерло, а затем стало сокращаться как обычно. Пациент выжил. Впоследствии Бек с иронией вспоминал о том, как написали об этом случае газеты. В их интерпретации все выглядело иначе. Пациент умер на операционном столе, хирурги объявили об этом матери, та начала просить Господа вернуть жизнь ее сыну, и спустя час мальчик вдруг ожил. Вроде бы все так и было, но не совсем так.

Успешная дефибрилляция, проведенная Беком, вызвала интерес у врачебного сообщества. Дефибрилляторы начали применяться в других клиниках, и за последующие пять лет было описано около сотни случаев их применения. Примерно в 45 % случаев дело заканчивалось успешной реанимацией. Это был хороший показатель, но распространение дефибрилляторов сдерживала необходимость их применения на открытом сердце. Врачи хотели иметь такой прибор, который мог бы эффективно действовать через грудную клетку.

В тысяча девятьсот пятьдесят первом году профессор Коувенховен получил грант на создание дефибриллятора наружного применения от Института Эдисона, ассоциации, представляющей все частные электрические компании Соединенных Штатов. Коувенховен формулировал задачу, стоящую перед ним и его сотрудниками, следующим образом: «Мы должны создать портативный, эффективный, простой в управлении и не травмирующий прибор, действующий через грудь человека». Перспективным выглядело использование постоянного тока и конденсаторов высокой емкости, но в то время таких конденсаторов еще не существовало. Поэтому после Коувенховену вынужденно пришлось продолжать работы с переменным током. Шестью годами позже он представил дефибриллятор, который мог давать серии последовательных разрядов напряжением в четыреста восемьдесят вольт. Портативностью пришлось пожертвовать — прибор весил сто двадцать килограммов. Но главное было не в этом, а в том, что в самом начале клинических испытаний, проходивших в клинике Университета Джона Хопкинса, новый дефибриллятор дважды сработал успешно.

Двумя годами раньше Коувенховена американский кардиолог Пол Морис Золл создал свою модель «наружного» дефибриллятора с использованием переменного тока, который давал разряды напряжением от четырехсот сорока до семисот двадцати вольт. Дефибриллятор Золла успешно прошел клинические испытания, но в истории медицины Золлу досталось место в тени — создателем первого прибора для наружной дефибрилляции большинство людей считают Коувенховена. Слова «создатель первого дефибриллятора» автоматически воспринимаются как «создатель первого наружного дефибриллятора».

В конце сороковых годов ХХ века в европейских и американских медицинских журналах начали появляться статьи по теме дефибрилляции, написанные советскими учеными. В начале пятидесятых годов ХХ века в Советском Союзе было начато промышленное производство первого дефибриллятора, разработанного Наумом Гурвичем, а спустя несколько лет Гурвич разработал портативную версию своего прибора. Промежуточное место по размерам между двумя моделями Гурвича занимал дефибриллятор, созданный чешским кардиологом Богумилом Пелешкой.

В тысяча девятьсот шестьдесят первом году Коувенховен и его сотрудники представили первый реально портативный наружный дефибриллятор, весивший «всего» сорок пять фунтов[163], который помещался в небольшой чемоданчик. Это событие имело почти такое же важное значение, как и создание первого дефибриллятора, — теперь стало возможным проводить дефибрилляцию вне клиник. Не случайно спонсором создания портативного дефибриллятора стала питсбургская копания Mine Safety Appliances Incorporated, занимающаяся производством того, что необходимо людям, работающим в опасных условиях.

К слову будь сказано, что в том же шестьдесят первом году Коувенховен внес еще один вклад в развитие кардиопульмональной реанимации. Вместе со своими сотрудниками Джеймсом Джудом и Гаем Никербокером он опубликовал в журнале Американской медицинской ассоциации статью, в которой доказывал пользу непрямого массажа сердца.

А еще в том же году в клинике Питсбургского университета начал работать профессор Питер Сафар…

РЕЗЮМЕ. КАРДИОПУЛЬМОНАЛЬНУЮ РЕАНИМАЦИЮ РАЗРАБОТАЛ И ВНЕДРИЛ В ПРАКТИКУ АМЕРИКАНСКИЙ ВРАЧ ПИТЕР САФАР, А ГЕМОДИАЛИЗ ВНЕДРИЛ ГОЛЛАНДСКИЙ ВРАЧ ВИЛЛЕМ КОЛЬФ.

История посредничества началась в июне тысяча восемьсот девяносто четвертого года после покушения на президента Франции Сади Карно. После произнесения приветственной речи на Всемирной международной и колониальной выставке в Лионе его смертельно ранил ножом итальянский анархист Санте Казерио. Была повреждена воротная вена печени, самая крупная вена человеческого организма. Спустя несколько часов Карно скончался от кровотечения, которое врачи не могли остановить. В конце XIX века не умели надежно сшивать артерии и вены.

Смерть президента произвела сильное впечатление на студента-медика Алексиса Карреля и побудила его заняться разработкой методов сшивания кровеносных сосудов. В тысяча девятьсот втором году Каррель опубликовал свою первую статью, посвященную соединению поврежденных сосудов, которое врачи называют «сосудистым анастомозом». Карьера во Франции у Карреля не задалась, и потому он переехал в Соединенные Штаты и начал работать в физиологической лаборатории Халла при Чикагском университете. После того как Каррель «сделал себе имя», директор Института медицинских исследований Рокфеллера в Нью-Йорке Саймон Флекснер пригласил его к себе. В Нью-Йорке Каррель продолжил свои исследования по технике сшивания сосудов, а также занялся вопросами трансплантации органов. В тысяча девятьсот двенадцатом году Каррель получил Нобелевскую премию за свои работы по сосудистому соединению и трансплантации кровеносных сосудов и органов. Помимо сосудистых анастомозов Каррель занимался вопросами культивирования тканей, длительного сохранения изъятых из тела органов, пересадки кожи, заживления ран и многим другим, что имело прямое или косвенное отношение к трансплантации. Вообще-то Карреля можно было назвать «отцом трансплантологии», потому что именно он стоял у истоков этого направления и внес в него значительный вклад, если бы он не запятнал свою репутацию ученого сотрудничеством с нацистами.

В год начала Второй мировой войны Каррелю исполнилось шестьдесят пять лет. Он был полон сил и желал продолжать свои исследования, но в Институте Рокфеллера существовало жесткое правило — по достижении этого возраста сотрудники уходили на пенсию. Каррель возмутился тем, что его выставили из института, и уехал на родину. После того как Франция была оккупирована Германией, Каррель руководил в Париже Институтом по изучению проблем человека, который был основан при его активном участии. Евгенистические взгляды Карреля, которых он придерживался на протяжении всей своей жизни, были очень созвучны нацистской концепции расовой гигиены. Нельзя вычеркнуть из истории имя человека, сделавшего для науки столько, сколько сделал Каррель, и отмеченного Нобелевской премией, но лишний раз о нем стараются не вспоминать, а отцом трансплантологии считают советского ученого Юрия Вороного, который в 1933 году выполнил первую пересадку органа от человека к человеку. Впрочем, отцов у трансплантологии может набраться целая дюжина, поскольку каждый, кто внес какой-то значимый вклад в развитие этой юной науки, что-то да сделал первым.

Вороной приобщился к пересадкам органов на кафедре хирургии Киевского медицинского института, которой руководил профессор Евгений Черняховский, известный хирург, делавший экспериментальные пересадки почек на животных. Давайте вспомним, что в начале ХХ века метод гемодиализа еще не был разработан и пересадка почки была единственной перспективой лечения хронической почечной недостаточности. Именно поэтому те хирурги, которые интересовались трансплантацией, чаще всего начинали с почек. Другим перспективным направлением была пересадка яичников и яичек. Считалось, что половые органы, взятые у молодой особи, обладают общим омолаживающим действием. Органы для пересадки предполагалось брать не только у людей, но и у животных. В качестве наиболее подходящих доноров рассматривались шимпанзе, как наиболее близкий человеку биологический вид. Кстати говоря, несколько операций по пересадке почки шимпанзе человеку выполнил в шестидесятые годы ХХ века профессор Тулейнского университета[164] Кит Реемтсма. Все они закончились плохо — большинство пациентов умерло в первые два месяца после операции и только одна молодая женщина прожила девять месяцев.

О совместимости органов на заре трансплантологии врачи не задумывались, потому что не имели понятия об иммунном ответе и прочих нюансах иммунологии. Историю этой науки принято отсчитывать от публикации известной статьи Луи Пастера о защите кур от холеры путем вакцинации, но на самом деле иммунология стала настоящей наукой лишь во второй половине ХХ века, когда получила теоретическую основу.

Можно сказать, что начало ХХ века было «золотой эпохой» трансплантологии. Хирургам казалось, что вся проблема заключается только в том, чтобы качественно сшить кровеносные сосуды, питающие орган, а также различные протоки, подходящие к органу или отходящие от него… Врачи, занимавшиеся экспериментальными пересадками органов, были наивны, как не родившиеся младенцы.

Кстати говоря, тема пересадки половых органов была настолько популярной в Советском Союзе в первой половине ХХ века, что нашла воплощение в литературе. Известный советский писатель Михаил Булгаков построил на пересадке человеческих яичек и гипофиза сюжет своей повести «Собачье сердце», в которой собака после пересадки ей человеческих гипофиза и яичек превращается в человека.

Вороной пересадил взятую у трупа почку двадцатишестилетней пациентке, которая пыталась покончить с собой, приняв хлорид ртути, что привело к развитию острой почечной недостаточности. Почка пересаживалась временно, не на ее анатомическое место, а на область бедра. После восстановления функции собственных почек пациентки Вороной планировал удалить пересаженную.

С технической точки зрения операция удалась, но с биологической — закончилась неудачно, потому что пересаженная почка не справилась со своей задачей и пациентка умерла. Почка и не могла справиться, потому что была взята только через шесть часов после смерти донора, тело которого все это время находилось в обычных условиях. По сути это была уже мертвая почка.

Единственным органом, который получалось пересаживать без проблем, в течение длительного времени оставалась кожа. Но пересадки кожи оказывались успешными только в тех случаях, когда донором и реципиентом[165] был один и тот же человек. Такие операции, как было сказано выше, делались еще в Древней Индии. А вот все попытки пересадки кожи от другого человека заканчивались неудачно — чужая кожа не приживалась на новом месте.

В годы Второй мировой войны проблема пересадки кожи приобрела особую актуальность. Совет по медицинским исследованиям[166] поручил биологу Питеру Медавару, работавшему в Оксфорде, найти причину отторжения чужих кожных трансплантатов. Медавар справился с поставленной задачей. Он создал теорию трансплантационного иммунитета и открыл явление приобретенной иммунологической толерантности, при котором иммунные клетки организма не воспринимают чужие клетки как врага, с которым надо бороться. За открытие приобретенной иммунологической толерантности Медавар получил Нобелевскую премию.

Работы Медавара положили конец наивной золотой эпохе. Стало ясно, что не всякий орган годится для пересадки конкретному пациенту и что даже пересадка наиболее подходящего по параметрам совместимости органа требует постоянного подавления иммунного ответа в организме реципиента, иначе возникнет отторжение.

В середине ХХ века в трансплантологии произошло два знаменательных события.

В 1951 году советский хирург Владимир Демихов пересадил донорские сердце и легкие собаке, которая после операции прожила неделю и умерла из-за повреждения гортани, случайно произошедшего во время операции, а не вследствие нарушения функций пересаженных органов.

Тремя годами позже американский хирург Джозеф Мюррей пересадил двадцатитрехлетнему пациенту с почечной недостаточностью почку, взятую у его брата-близнеца. Отторжения не произошло. После операции пациент прожил девять (!) лет, иначе говоря, это была полностью успешная операция, первая удавшаяся пересадка органа от человека к человеку. Она имела не только практическое, но и политическое, если так можно выразиться, значение. Дело в том, что к середине ХХ века былой энтузиазм сошел на нет и многие врачи стали считать пересадку органов еще одной мечтой человечества, которой не суждено сбыться. А Мюррей эту мечту осуществил, правда, не на все 100 %, потому что успешная пересадка органа от брата-близнеца не решала проблему целиком. Далеко не у каждого человека есть близнец, и не каждый близнец согласится отдать свой орган. Но в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году была осуществлена «неродственная» пересадка почки, взятой от трупа, а для подавления иммунитета использовалось интенсивное облучение тела. Пациент прожил много лет после операции. В том же году почка от умершего неродственного донора была пересажена в Великобритании. Произвел пересадку уролог из Лидса Питер Рапер. Для подавления иммунитета использовался циклофосфамид[167]. После операции пациент прожил восемь месяцев и умер не от почечной недостаточности, а от вирусной инфекции.

Одно достижение сменяло другое, но десятилетняя статистика, в которой были отражены результаты более двухсот операций по пересадке почки, оказалась довольно печальной. Из тех, кто получил орган от родственных доноров, умерло 52 %, а из тех, кому пересадили чужую почку, — 81 %. Джозеф Мюррей сказал по этому поводу следующее: «Несмотря на то что определенные успехи достигнуты, остаются серьезные сомнения в отношении окончательной судьбы наших пациентов, и это необходимо учитывать. Трансплантация почки все еще остается экспериментальной операцией и не может пока считаться признанным методом лечения».

На результатах неродственных трансплантаций сказывалось и отсутствие относительно безопасных средств для снижения иммунного ответа организма. Образно говоря, в пятидесятые годы врачи рубили топором там, где следовало действовать скальпелем. Но в шестидесятые годы ситуация изменилась в лучшую сторону. Профессор Калифорнийского университета Уиллард Гудвин начал использовать с этой целью кортикостероиды. За кортикостероидами последовали меркаптопурин и азатиоприн. Результаты их применения оказались обнадеживающими. Большинство пациентов с донорской почкой жили дольше года, а именно этот срок Джозеф Мюррей установил в качестве критерия успешности проведенной трансплантации. А профессор Колорадского университета Томас Старзл, тот самый, который произвел первую в истории и первую успешную пересадки печени, предложил метод двойной терапии с одновременным использованием преднизолона и азатиоприна.

Шестидесятые стали периодом расширения возможностей трансплантологии. В тысяча шестьдесят третьем году Томас Старзл провел первую в истории пересадку печени, которая, к сожалению, завершилась неудачно. Но спустя четыре года Старзл сделал успешную пересадку печени, а профессор Кейптаунского университета Кристиан Барнард пересадил сердце погибшей в автокатастрофе молодой женщины пятидесятичетырехлетнему мужчине, который умер через восемнадцать дней после операции от двусторонней пневмонии, а не от каких-то сердечных проблем. Второй пациент Барнарда с пересаженным сердцем прожил уже девятнадцать месяцев, что вдохновило других хирургов на проведение операций по пересадке сердца.

А вот с пересадкой легких дело обстояло хуже. Попытки, предпринимаемые в шестидесятых и семидесятых годах, заканчивались неудачно. Только в тысяча восемьдесят третьем году профессор Торонтского университета Джоэл Купер провел первую успешную трансплантацию легкого у пациента с фиброзом легких. Спустя три года Купер успешно провел двойную пересадку легкого пациентке с эмфиземой.

«Нам осталось освоить пересадку головного мозга, и на этом можно будет поставить точку», — шутят трансплантологи.

Однако развитие трансплантологии состоит не только в разработке и освоении методов операций. Проблемой номер один в современной трансплантологии стала проблема выращивания органов для пересадки из стволовых клеток пациента. Стволовые клетки — это незрелые клетки, которые способны становиться любой клеткой организма. Их можно брать из красного костного мозга. «Собственный» орган, который не будет вызывать иммунного ответа, — это наилучший вариант для трансплантации. Но проблема в том, что вне организма пока что не получается вырастить орган. Можно выращивать только культуры клеток, но между культурой и органом — огромная разница. Правда, можно взять от донора «каркас», основу органа, убить в нем все живые клетки и заполнить его собственными клетками реципиента. Работы в этом направлении ведутся, но достоверных результатов пока еще нет.

Что же касается пересадки головного мозга, то не спешите считать ее чистой фантастикой. Мы живем в ХXI веке, когда фантастика становится реальностью.

РЕЗЮМЕ. ТРАНСПЛАНТАЦИЯ ОРГАНОВ В НАШИ ДНИ СТАЛА ПРИВЫЧНЫМ ДЕЛОМ, И ТРУДНО ПРЕДСТАВИТЬ, ЧТО СТО ЛЕТ НАЗАД ОБ ЭТОМ УПОМИНАЛОСЬ ТОЛЬКО В ФАНТАСТИЧЕСКИХ ПРОИЗВЕДЕНИЯХ.