Обстановка внутри шатра мало чем отличалась от обстановки в жилище самого младшего из военных трибунов: складные стулья, складные столы, разборный стеллаж с отделениями для свитков. За одним столом сидел личный секретарь командующего Гай Фаберий, склонившись над кодексом. Кодексы были нововведением Цезаря, которому надоело, что свитки постоянно сворачиваются и приходится держать их обеими руками или ставить на них грузы. Он стал пользоваться листами фанниевой бумаги, которые велел сшивать по левому краю, чтобы законченную работу можно было перелистать. Получавшиеся прошитые стопки он называл кодексами, уверяя, что они гораздо удобней, чем свитки. Для легкости чтения он разбил каждый лист на три столбца, вместо того чтобы тянуть строку чуть ли не до обреза бумаги. Он задумал это для донесений сенату, всегда казавшемуся ему сборищем полуграмотных недоумков. Мало-помалу кодексы стали преобладать в канцелярии Цезаря. Однако у кодексов был серьезный недостаток, который сводил на нет их преимущество перед свитками: при многократном использовании листы отрывались и легко терялись.

За другим столом работал самый преданный клиент Цезаря, Авл Гирций. Человек простого происхождения, но очень способный, Гирций накрепко связал свою судьбу со звездой Цезаря. Невысокий, подвижный, он сочетал в себе любовь к бумажной работе с такой же любовью к сражениям и превратностям военной жизни. Гирций ведал перепиской Цезаря с Римом, стараясь, чтобы тот знал обо всем, что там происходит, даже находясь в сорока милях к северу от реки Тамезис, в самой западной точке мира.

Когда вошел командующий, мужчины подняли голову, но не позволили себе улыбнуться. Командующий пребывал в дурном настроении. Однако сейчас он улыбнулся сам, указывая на красный футляр.

– Письмо от Помпея, – пояснил Цезарь, направляясь к единственному по-настоящему красивому предмету мебели в командирской палатке – курульному креслу из слоновой кости, свидетельствующему о высоком положении его владельца.

– Ты и без того уже знаешь все последние новости, – заметил Гирций с ответной улыбкой.

– Верно, – откликнулся Цезарь, ломая печать, – но у Помпея особый стиль, мне нравятся его письма. Он теперь не такой нахальный и необузданный, каким был до женитьбы на моей дочери, однако свой стиль сохранил.

Он сунул два пальца в футляр и вытащил свиток.

– О боги, да оно длинное! – воскликнул он и наклонился, чтобы поднять с деревянного пола упавшую бумажную трубочку. – Нет, оказывается, здесь два письма. – Цезарь заглянул в конец каждого и усмехнулся. – Одно написано в секстилии, другое в сентябре.

Сентябрьское письмо легло на стол, но и более раннее Цезарь не спешил читать. Полог шатра был откинут, и Цезарь застыл, глядя в залитый дневным светом проем.

«Что я делаю здесь, оспаривая право на владение несколькими полями пшеницы и стадом косматых быков у раскрашенного синей краской реликта из стихов Гомера? У того, кто все еще катит на битву в колеснице, окруженный лающими мастифами, с арфистом, восхваляющим его в своих песнях?

Да, собственно, я это знаю. Мое dignitas возвратило меня сюда, ибо в прошлом году невежественные обитатели этой глухомани решили, что навсегда изгнали Гая Юлия Цезаря со своих берегов. И ликовали, думая, что одержали победу над Цезарем. Я вернулся только затем, чтобы показать им, что Цезарь непобедим. Я покину этот остров, лишь полностью подчинив Кассивелауна, и никогда сюда более не вернусь. Но они запомнят меня. Я дам их арфисту новые темы для песнопений: приход Рима, исчезновение колесниц на легендарном западе друидов. И я останусь в Галлии до тех пор, пока каждый косматый ее обитатель не признает меня, а значит, и Рим своим повелителем. Ибо я – это Рим. А моему зятю, хотя он и старше меня на шесть лет, никогда этого не достичь. Зорче сторожи свои ворота, дорогой Помпей Магн. Недолго тебе осталось быть Первым Человеком в Риме. Цезарь идет».

Он выпрямился, чуть выдвинул правую ногу вперед, а левую завел за ножку курульного кресла и развернул письмо Помпея, помеченное секстилием.

Мне жаль, Цезарь, но я должен сказать тебе, что никаких признаков курульных выборов у нас нет и в помине. О, Рим, конечно, будет существовать и даже иметь какое-то правительство, поскольку нам удалось-таки ввести в должность несколько плебейских трибунов. Но это был цирк! Катон, как всегда, в него влез. Сначала он использовал свое положение претора, чтобы заблокировать плебейские выборы, потом строго предупредил своим истошным голосом, что лично проверит каждую табличку выборщика, брошенную в корзину, и, обнаружив малейшую подтасовку, тут же предаст виновного суду. До смерти запугал всех кандидатов!

Конечно, все это произошло из-за договора, который мой идиот Меммий заключил с Агенобарбом. За всю историю наших продажных консульских выборов никогда еще не было так много взяток и так много людей, участвующих в подкупе! Цицерон шутит, что суммы, переходившие из рук в руки, были так велики, что если брать с них проценты – от четырех до восьми, то можно было бы набить казну доверху. Он не так уж не прав, наш шутник. Я думаю, Агенобарб, наблюдавший за выборами как консул (Аппий Клавдий, будучи патрицием, не может этого делать), теперь полагает, что он стал всесильным. А у него есть идея – сделать моего Меммия и Домиция Кальвина консулами в следующем году. И вообще вся эта шайка – Агенобарб, Катон и Бибул – спит и видит, как бы лишить тебя воинских полномочий, а заодно и провинций. Рыщут повсюду, вынюхивают, как собаки дерьмо. А имея своих консулов и нескольких активных плебейских трибунов, им будет проще тебя доставать.

Ладно, сначала все-таки о Катоне. Время шло, и уже начало казаться, что у нас не будет ни консулов, ни преторов, и тут все вдруг вспомнили, что нам нужны хотя бы плебейские трибуны. Ведь Рим может обойтись без старших магистратов. Пока существует сенат, чтобы контролировать казну, и плебейские трибуны, чтобы проводить необходимые законы, кому нужны консулы и преторы? Разве что когда консул ты или я. Это другое дело.

Короче, кандидаты в плебейские трибуны всей толпой пошли к Катону и умоляли, чтобы он отступился. И в самом деле, Цезарь, как ему выйти из этого положения? Однако они не ограничились просьбами. Катону было сделано предложение принять от каждого кандидата по полмиллиона сестерциев на хранение и лично проследить за ходом выборов. Если обнаружится, что какой-то кандидат сплутовал, то его залог останется у Катона как штраф. Очень довольный собой, Катон согласился. Но он слишком умен, чтобы взять деньги. Он заставил каждого дать ему расписку, чтобы они не могли обвинить его в присвоении чужих денег. Хитро обстряпано, да?

Наконец настал день голосования. На три нундины позднее. Катон вился над Римом, как ястреб. Ты должен признать, что нос его точь-в-точь клюв! Он таки клюнул им одного кандидата, сняв бедолагу с дистанции и заграбастав оговоренный штраф. Вероятно, он думал, что все римляне упадут в обморок от его неподкупности, но… просчитался. Ничего подобного не случилось. Наоборот, вожди плебса теперь злы на него. Они говорят, что это незаконно и недопустимо, когда претор председательствует не в своем суде, а превышает полномочия и ведет себя как никем не назначенный надзиратель за ходом избирательного процесса.

Всадников, этих столпов делового мира, приводит в ярость даже упоминание о Катоне, а народ Рима считает его бесноватым за полуголый вид и постоянное похмелье. А ведь он как-никак претор суда по делам о вымогательстве! И судит людей, занимающих положение, достаточно высокое, чтобы управлять провинцией. Например, таких как Скавр, нынешний муж моей бывшей жены, патриций древнейшего рода! Но как поступает Катон? Тянет и тянет с разбирательством, всегда слишком пьяный, чтобы председательствовать на заседании, а когда трезвеет, то появляется на людях босой, в тоге на голое тело и с выпученными глазами. Я понимаю, что на заре Республики мужчины не носили ни обуви, ни туник, но не думаю, что эти образцы добродетели делали карьеру на Форуме с похмелья.

Я просил Публия Клодия испортить Катону жизнь, и Клодий действительно пытался. Но в конце концов он сдался и, придя ко мне, сказал, что, если я и правда хочу досадить Катону, мне нужно вернуть Цезаря из Галлии.

Кстати, Публий Клодий, вернувшись в апреле из поездки в Галатию, где он занимался сбором долгов, купил у Скавра дом за пятнадцать с половиной миллионов! Нынешние цены на недвижимость для меня такая же тайна, как для весталки совокупление. Сегодня можно выложить полмиллиона за захудалую будку с ночным горшком. Но Скавру эти денежки пригодятся. Он обеднел, после того как, будучи эдилом, устроил игры, а когда попытался пополнить свой кошелек в провинции, то угодил под суд. И под судом и пребудет, пока срок Катона не кончится, поскольку дела в суде Катона идут очень медленно.

А Публий Клодий просто сорит деньгами. Конечно, ему необходим новый дом, ведь Цицерон, перестроив свое обиталище, сделал его таким высоким, что закрыл вид из окон дома Публия Клодия. Так сказать, отомстил. Кстати, дворец Цицерона – памятник плохому вкусу. И при этом, подумать только, он имел наглость сравнить небольшой чудный особнячок, построенный мной возле моего же театрального комплекса, с лодчонкой, пришвартованной к красавице-яхте!

Похоже, Клодий содрал-таки денежки с царевича Брогитара. Собирать долги лично – это лучше всего. А я в его отсутствие получил передышку. Хотя сейчас мне полегче, чем раньше. Я ведь почти не надеялся выжить после твоего отбытия в Галлию, когда банды Клодия стали охотиться на меня. Я боялся выйти из дому. Но теперь даже не знаю, правильно ли поступил, наняв Милона, чтобы его уличные громилы окоротили этих бандитов. Милон приосанился и стал строить грандиозные планы. О, я знаю, он Анний, по крайней мере в результате усыновления, но все же непроходимый осел, годный только на то, чтобы таскать наковальни и мешки с песком.

Знаешь, что он удумал? Пришел и попросил меня поддержать его, когда он начнет выдвигать себя в консулы!

«Дорогой Милон, – ответил я, – я не могу этого сделать! Это означало бы публично признать, что ты и твои уличные банды работаете на меня!» Он сказал, что это действительно так, ну и что же? Я ответил резкостью и был вынужден указать ему на дверь.

Кстати, я рад, что Цицерону удалось обелить твоего Ватиния – как ни злился Катон, председательствовавший в суде! Этот Катон, мне кажется, готов сойти в Гадес и схватиться там с Цербером, если это поможет ему как-нибудь тебе навредить. Но это ладно, а странность в том, что и сам Цицерон ненавидел Ватиния и взялся его защищать лишь потому, что сильно тебе задолжал! Но после процесса что-то произошло, и они оба теперь походят на двух школьниц. Обнимаются, держатся за руки, всегда и всюду вдвоем. Странная пара, но, правда, забавно видеть их постоянно хихикающими. То и дело подначивают друг друга, ибо оба потрясающе остроумны.

Здесь у нас очень жаркое лето, никто такого не помнит. И нет дождей. Селяне страдают. Каждый изворачивается как может, жители Интерамны, решая проблему, соединили каналом болотистое озеро Велин с рекой Нар. Но беда в том, что, как только озеро обмелело, высохли, представь себе, и Розейские поля. Лучшие пастбища Италии гибнут! Старый Аксий из Реаты пришел ко мне и потребовал, чтобы сенат повелел жителям Интерамны засыпать прорытый канал. Так что я собираюсь поставить этот вопрос на ближайшем собрании и, если потребуется, настоять на принятии закона, запрещающего подобное своевольство. Мы с тобой люди военные и понимаем стратегическую важность Розеи. Где еще можно выращивать такое количество превосходнейших мулов для нужд римской армии? Засуха – это одно, а Розея – другое. Риму нужны мулы. Но Интерамна полна ослов.

А теперь – нечто странное. Только что умер Катулл…

Цезарь издал приглушенный возглас. Гирций и Фаберий подняли голову, но тут же опустили, взглянув на его лицо. Когда туман перед глазами рассеялся, Цезарь вернулся к письму.

Ты еще услышишь об этом от его отца, который ждет твоего возвращения в Галлию, но я подумал, что тебе нужно знать. Возможно, беднягу подкосил разрыв с Клодией. Как Цицерон однажды назвал ее? «Медея с Палатина». Недурно. Но мне больше нравится «Клитемнестра по договорной цене». Интересно, правда ли, что она убила Целера в ванне? Так все говорят.

Я знаю, ты очень сердился на его злобные памфлеты в твой адрес, после того как ты назначил Мамурру новым praefectus fabrum. Обидно, конечно. Весь Рим хохотал! Даже Юлия позволила себе пару раз хихикнуть, когда их читала, а у тебя нет преданнее сторонника, чем дочь. Она сказала, Катулл не может простить тебе того, что очень плохого поэта ты оценил выше его. А также того, что служба легатом у моего Меммия в Вифинии не принесла никакой выгоды, а ведь Катулл мечтал о несметных богатствах. Мне нужно было сказать ему, что Меммий прижимистей рыбьего ануса. А ты даже к младшим своим трибунам, говорят, очень щедр.

Ну да, ну да, ты справился с ситуацией. Когда ты не справлялся? Тем более что его tata – твой близкий друг. Он послал за Катуллом. Катулл приехал в Верону. Отец сказал: «Помирись с моим другом Цезарем». Катулл извинился, и ты совершенно очаровал беднягу. Не знаю, как ты это делаешь. Юлия говорит, что это врожденное. Во всяком случае, когда Катулл вернулся в Рим, больше никаких памфлетов о Цезаре не появлялось. Но он изменился. Причем очень сильно. Я сам это видел, ведь Юлия хороводится с литераторами и драматургами. Должен сказать, мне они нравятся. Что до Катулла, то в нем словно что-то перегорело. Он казался усталым, печальным, но он не покончил с собой. А просто угас, как лампа, в которой кончилось масло…

Как лампа, в которой кончилось масло… Слова на бумаге снова слились в одно сплошное пятно. Цезарь был вынужден выждать, пока не уйдут подступившие к глазам слезы.

«Мне не следовало этого делать. Он был таким ранимым, и я на этом сыграл. Он любил отца, был хорошим сыном. И подчинился отцовской воле. Я думал, что проливаю бальзам на его рану, пригласив на обед, демонстрируя широкие познания его поэтического творчества и давая им высокую оценку. Обед прошел хорошо. Мне так понравились его утонченность и ум. И все же не стоило этого делать. Я убил его animus, лишил смысла жизни. Но у меня не было выбора. Над Цезарем потешаться нельзя. Никому. Даже самому замечательному поэту в истории Рима. Он унизил мое dignitas, мой личный вклад в славу Рима. Потому что его памфлеты не скоро забудут. Лучше бы он вообще не упоминал моего имени, чем высмеивал меня. Он унизил меня, сделал всеобщим посмешищем, его вирши забудут не скоро. И все из-за такого ничтожества, как Мамурра. Вздорный поэт и плохой человек. Но у него все задатки прекраснейшего снабженца. Так говорит Вентидий, погонщик мулов, приглядывающий за ним».

Слезы ушли. Логика восторжествовала. Он опять мог читать.

Хотелось бы мне сказать, что Юлия чувствует себя хорошо, но это не так. Я говорил ей, что детей нам не надо. У меня два сына от Муции. И еще дочка. Та сейчас расцвела, выскочив за Фавста Суллу. Он только-только вошел в сенат. Хороший юноша. Ничем не напоминает отца. Наверное, это неплохо.

Но у женщин есть этот пунктик. В смысле детей. Поэтому Юлия уже на шестом месяце. Так толком и не оправившись после ужасного выкидыша, который случился, когда я участвовал в консульских выборах. Она сама как дитя! Каким сокровищем ты одарил меня, Цезарь. Я никогда не устану благодарить тебя. Никогда. И конечно, только ее здоровье заставило меня поменяться с Крассом провинциями. В Сирию я должен был бы отправиться сам. А Испаниями можно управлять и из Рима, через легатов. Афраний с Петреем абсолютно надежны, они даже пукнуть не осмелятся, пока я не разрешу.

А с Крассом на этот раз мы поладили много лучше, чем в первый срок нашего совместного консульства. Он сейчас в Сирии. Интересно бы знать, как у него там дела. Говорят, он выжал две тысячи талантов золотом из главного храма в Гиеросалиме. Что можно сделать с человеком, чей нос буквально чует золото? Я в свое время был в этом храме, который привел меня в ужас. Даже если бы в нем были собраны все сокровища мира, я ничего бы оттуда не взял.

Евреи прокляли Красса. И плебейский трибун Атей Капитон проклял его посреди Капенских ворот, когда Красс уезжал в прошлые Ноябрьские иды. Капитон сел у него на пути и отказался сдвинуться с места. Я вынужден был приказать моим ликторам его увести. Хочу отметить, что Красс с большой легкостью настраивает людей против себя, совершенно не думая о последствиях. Уверен, что он не имеет представления, сколько хлопот ему могут доставить парфяне. Он по-прежнему считает, что парфянский катафракт не страшнее армянского. Хотя он видел только рисунок. Человек и конь – оба покрыты железом с головы до ног. Брр!

На днях виделся с твоей матушкой. Она приходила к нам отобедать. Какая чудесная женщина! И не только по складу характера и уму. Она все еще поразительно хороша, хотя и призналась, что ей за семьдесят. А выглядит на сорок пять, и ни на день старше. Понятно, от кого Юлия унаследовала красоту. Аврелия тоже обеспокоена состоянием своей внучки, хотя, как ты знаешь, ничуть не похожа на курицу-квохтушку…

Цезарь вдруг засмеялся. Гирций с Фаберием испуганно дернулись. Так весело командующий не смеялся уже давно.

– Послушайте-ка! – воскликнул он, оторвавшись от свитка. – Никто вам больше такого не сообщит!

Он склонил голову и начал читать вслух, быстро и без запинок, что нисколько не удивило слушателей. Цезарь был единственным известным им человеком, способным с первого взгляда разбирать каракули любой сложности.

– «А теперь, – произнес он дрожащим от сдерживаемого смеха голосом, – я расскажу тебе о Катоне и Гортензии. Гортензий уже не так молод, как раньше, и стал повадками походить на Лукулла. Слишком много экзотической пищи, неразбавленного вина и странных приправ, таких как анатолийский мак и африканские грибы. Да, мы все еще терпим его в судах, но как адвокат он давно уже сдал. Кем бы он мог стать сейчас, приближаясь к семидесяти? Я помню, что он поздно стал претором и консулом, всего несколько лет назад. Он так и не простил мне, что я отложил его консульство на год, когда занял эту должность в тридцать шесть лет. Как бы то ни было, Гортензий решил, что действия Катона на выборах трибунов были самой большой победой mos maiorum с тех пор, как Луций Юний Брут (почему мы всегда забываем Валерия?) основал Республику. Поэтому он обхаживал Катона и попросил руки его дочери Порции. Он заявил, что уже и не думал жениться после того, как Лутация умерла, пока не увидел, как Катон разделался с плебсом. В ночь после выборов сам Юпитер Всеблагой Всесильный явился ему во сне и повелел породниться с Марком Катоном через брак. Естественно, Катон не мог согласиться после того шума, какой он поднял, когда я женился на Юлии, которой было семнадцать лет. А Порции нет и семнадцати. Кроме того, Катон всегда мечтал выдать ее за своего племянника Брута. Гортензий, конечно, богат, но его капиталы не могут сравниться с состоянием Брута, не так ли? Поэтому Катон сказал: нет, Гортензий не может жениться на Порции. Тогда Гортензий спросил, не может ли он жениться на одной из Домиций. Сколько у Агенобарба и сестрицы Катона безобразных прыщавых девиц с волосами цвета пылающей пакли? Две? Три? Четыре? Не имеет значения, потому что Катон и в этом случае сказал „нет“».

Цезарь поднял голову. Глаза его смеялись.

– Не знаю, чем кончилась эта история, но я, безусловно, заинтригован, – сказал Гирций, широко улыбаясь ему.

– Я тоже не знаю, – откликнулся Цезарь. – Продолжим. «Итак, поддерживаемый рабами, Гортензий ушел, совершенно разбитый. Но наутро вернулся с блестящей идеей. Раз он не может жениться ни на Порции, ни на одной из Домиций, нельзя ли ему взять в супруги жену Катона?»

Гирций ахнул:

– Марцию? Дочь Филиппа?

– Именно, – торжественно подтвердил Цезарь.

– Кажется, твоя племянница Атия замужем за Филиппом?

– Да. Филипп был близким другом первого мужа Атии, Гая Октавия. И когда кончился срок траура, он женился на ней. Но поскольку он взял ее с падчерицей, сыном и дочкой, то, мне кажется, расставание с Марцией не было для него большой утратой. Он даже заметил, что, отдав ее за Катона, будет одной ногой стоять в моем лагере, а другой – в лагере boni, – пояснил Цезарь, вытирая выступившие от смеха слезы.

– Читай дальше, – попросил Гирций. – Ты нас заинтриговал.

Цезарь продолжил:

– «И Катон сказал „да“! Честно, Цезарь, он согласился! Он согласился развестись с Марцией и выдать ее за Гортензия при условии, что Филипп тоже будет не против. И оба пошли к Филиппу, чтобы спросить, согласен ли тот на развод Катона с его дочерью, дабы та могла выйти замуж за Квинта Гортензия и осчастливить старика на весь его век. Филипп почесал подбородок и сказал „да“! При условии, что Катон самолично передаст свою жену новоявленному жениху. Все было обстряпано в один миг. Катон развелся с Марцией и присутствовал на свадебной церемонии. Весь Рим был потрясен! Каждый день приносит что-нибудь странное, но комбинация Катон – Марция – Гортензий – Филипп уникальна в анналах римских скандалов, следует это признать. Все – включая меня! – считают, что Гортензий отдал Катону и Филиппу половину своего состояния, хотя и тот и другой это решительно отрицают».

Цезарь положил свиток на колени и покачал головой.

– Бедная Марция, – тихо произнес Фаберий.

Цезарь удивленно посмотрел на него:

– Я бы так не сказал.

– Она, наверное, мегера, – предположил Гирций.

– Нет, почему же, – возразил Цезарь, хмурясь. – Я видел ее, правда в детстве, когда ей было лет тринадцать-четырнадцать. Смуглая, как и все в той семье, но очень симпатичная. Приятная малышка, как выразились бы Юлия и моя мать. Очарованная Катоном, как позже писал мне Филипп. Я тогда торчал в Луке с Помпеем и Марком Крассом, отбиваясь от попыток отобрать у меня звание командующего и провинции. Она была помолвлена с Корнелием Лентулом, но тот умер. А тут после аннексии Кипра вернулся Катон с двумя тысячами сундуков золота и серебра, и Филипп – он был консулом в тот год – пригласил его на обед. Марция и Катон с первого взгляда влюбились друг в друга. Катон попросил ее руки, что вызвало в семье легкое замешательство. Атия пришла в ужас, но Филипп, подумав, решил занять выжидательную позицию. То есть, будучи женатым на моей племяннице, стать еще тестем моего злейшего врага. – Цезарь пожал плечами. – Филипп выиграл.

– Наверное, Катон и Марция разлюбили друг друга, – предположил Гирций.

– Нет. Явно нет. Иначе Рим не был бы потрясен.

– Тогда почему? – спросил Фаберий.

Губы Цезаря скривились в неприятной ухмылке.

– Насколько я знаю Катона, могу предположить, что он считает свою страсть к Марции слабостью.

– Бедный Катон! – сказал Фаберий.

Цезарь лишь хмыкнул и обратился к письму:

– «И это все, Цезарь. На данный момент. С сожалением услышал, что Квинт Лаберий Дур был убит, как только высадился в Британии. Какие великолепные донесения ты нам присылаешь!»

Он положил на стол тут же свернувшийся свиток и взял в руки меньший, помеченный сентябрем. Развернул его и нахмурился. Некоторые слова были смазаны, будто на них пролили воду, прежде чем чернила впитались в папирус.

Атмосфера в комнате ощутимо переменилась, словно позднее солнце, все еще ярко светившее, внезапно зашло. Гирций поднял голову, у него мурашки побежали по коже. Фаберий задрожал.

Цезарь был прежним, но словно окаменел. Застыли даже его глаза, прямого взгляда которых не мог вынести ни один человек.

– Оставьте меня, – сказал он ровным голосом.

Не говоря ни слова, Гирций с Фаберием встали и выскользнули из палатки, бросив прямо на рукописях свои перья, с которых стекали чернила.

О Цезарь, как мне это перенести? Юлия умерла. Моя чудесная, красивая, нежная девочка умерла. Умерла в двадцать два года. Я закрыл ей глаза и вложил золотой денарий в губы, чтобы у нее было лучшее место в скорбной ладье Харона.

Она умерла, пытаясь родить мне сына. На седьмом месяце – ничто этого не предвещало. Разве что она была слишком слаба. Она никогда не жаловалась, но я-то видел. И у нее начались роды. Она родила. Мальчик на два дня пережил свою мать. Она умерла от потери крови. Невозможно было остановить кровотечение. Ужасная смерть! Она не теряла сознания до последнего, просто слабела, бледнела, хотя была беляночкой от рождения. Все разговаривала со мной и с Аврелией. Вспоминала, чего не сделала, брала с меня слово, что я обо всем позабочусь. О всякой всячине, например о необходимости проветрить зимние вещи, хотя до этого еще несколько месяцев. И все повторяла, как любит меня. И как любила – с самого детства. И какой счастливой я ее сделал. Она уверяла, что у нее ничего не болит. Как она могла говорить это, Цезарь? Я же сам причинил ей эту боль, которая убила ее. Я и тощее, словно ободранное существо. Но я рад, что этот ребенок умер. Мир никогда не будет готов к появлению человека, в котором течет твоя и моя кровь. Он раздавил бы этот мир, как таракана.

Она не оставляет меня. Я плачу и плачу, а слезы все не кончаются. Жизнь до последнего теплилась в ее глазах, таких огромных и голубых, полных любви. О Цезарь, как мне быть? Мы прожили вместе шесть стремительных лет. Я думал, что уйду первым. Мне и в голову не приходило, что все так скоро кончится. Шесть лет – это слишком мало. Малостью были бы даже и двадцать шесть лет. О Цезарь, как же мне больно! Лучше бы это был я. Но она взяла с меня клятву, что я не последую за ней. Я обречен жить. Но как? Как я смогу жить без нее? Я ведь все помню! Как она выглядела, как говорила, как пахла, что чувствовала, как ела. Она, словно лира, звенит во мне и звенит.

Но все это ни к чему. Слезы застилают глаза, я не вижу бумаги. А мне нужно рассказать тебе все. Я знаю, тебе перешлют это письмо в Британию. Первым делом я попросил среднего сына твоего родственника Котты, Марка – он претор в этом году, – выступить в сенате и просить отцов, внесенных в списки, устроить моей девочке государственные похороны. Но этот mentula, этот cunnus Агенобарб и слушать не захотел. А Катон поддакивал ему с курульного возвышения. Женщинам не полагаются государственные похороны. Позволить так похоронить мою Юлию – значит осквернить римскую государственность. Им пришлось держать меня, иначе я убил бы этого verpa Агенобарба голыми руками. У меня до сих пор чешутся руки при одной мысли о его горле. Обычно сенат не идет против воли старшего консула, но тут все вышло иначе. Сенаторы почти единогласно проголосовали за предложение Марка.

У нее было все самое лучшее, Цезарь. Служащие похоронных контор все делали с любовью. Она была такая красивая, но белая как мел. И потому ей чуть подкрасили кожу. А волосы уложили так, как она любила, и закрепили гребнем с самоцветами. Тем самым, что я подарил ей на двадцать второй день рождения. Восседая на черных с золотом подушках похоронных носилок, она казалась богиней. Не было надобности прятать ее в тайник под носилками и выставлять на обозрение куклу. Я распорядился, чтобы облачение на ней было ее любимого цвета, цвета голубой лаванды. Именно в таком платье я впервые увидел ее и подумал, что она Диана ночи.

Процессия ее предков была внушительнее, чем у любого из римлян. В головной колеснице помещалась актриса Коринна с маской Юлии на лице. У Венеры Победительницы над моим театром лицо моей Юлии. Коринна тоже была обряжена в золотое платье Венеры. Мы никого не забыли – от первого консула из рода Юлиев до Квинта Марция Рекса и Цинны. Сорок колесниц предков, в каждую впряжены черные, как обсидиан, лошади.

Я был там, хотя и не должен был пересекать померий и входить в город. Я уведомил ликторов тридцати курий, что на этот день принимаю империй уполномоченного по зерну. Это давало мне право пересечь священную границу. Думаю, Агенобарб был напуган. Иначе бы он попытался воспрепятствовать мне.

Что его напугало? Отвечу: огромные толпы на Форуме. Цезарь, я никогда ничего подобного не видал. Даже на похоронах Суллы. Ведь тогда все пришли просто из любопытства, посмотреть, как хоронят Суллу. А в этот раз люди пришли, чтобы плакать. Тысячи тысяч римлян, в основном простых горожан. Аврелия говорит, это потому, что Юлия росла в Субуре, среди них, и они обожали ее. Так много евреев! Я не знал, что в Риме их столько. Длинные волосы, курчавые бороды. Их ни с кем не спутаешь. Я знаю, ты тоже рос среди них и всегда был к ним добр. Однако Аврелия утверждает, что они пришли ради Юлии, а не в угоду тебе.

Я попросил Сервия Сульпиция Руфа сказать прощальное слово с ростры. Не знаю, кого бы предпочел ты сам. Но я не мог заставить себя просить о том Цицерона. О, он бы, конечно, сказал! Ради меня, если не ради тебя. Но вряд ли говорил бы от сердца. Он не может не играть на публику. А Сервий – искренний человек, патриций и лучший оратор, чем Цицерон, когда речь не идет о политике и подлогах.

Но все это не имеет значения. Прощальное слово сказано не было. Правда, от нашего дома до Форума все шло в соответствии с ритуалом. Сорок колесниц с предками были встречены в благоговейном молчании, слышен был только плач тысяч женщин. Но когда Юлию понесли мимо Регии к Нижнему форуму, все ахнули, вскинулись, потом пронзительно закричали! Я меньше испугался, впервые услышав улюлюканье дикарей. Толпа хлынула к носилкам. Со всех сторон, разом. Никто не мог этого остановить. Агенобарб и некоторые плебейские трибуны пытались, но их оттеснили. Затем в центре площади стали сооружать погребальный костер. Люди бросали туда свои вещи: обувь, одежду, свитки, пергамент, все, что может гореть. Поленья передавали с задних рядов поверх голов – даже не знаю, откуда их брали.

Они сожгли ее прямо на Римском форуме. Агенобарба, стоявшего на ступенях сената, едва не хватил удар. А бедный Сервий, собиравшийся произнести прощальную речь, так и замер с открытым ртом прямо на ростре, куда сбежались актеры, испуганные, как жены варваров, завидевшие наступающий легион. По всему Риму мчались, закусив удила, черные лошади, таща за собой опустевшие колесницы, а главные плакальщицы смогли дойти только до храма Весты, где и остановились, не зная, как быть.

Но тем все не кончилось. В толпе были плебейские вожди. Они смело подступили к Агенобарбу и заявили, что прах Юлии должно похоронить на Марсовом поле. Рядом с Агенобарбом стоял Катон, и они оба возмутились. Женщина? Среди героев? Этому никогда не бывать! Только через их трупы! Толпа подходила все ближе и ближе, пока наконец Агенобарб и Катон не поняли, что они и правда станут трупами, если не уступят. Они вынуждены были дать клятву.

Итак, моя девочка будет похоронена на Марсовом поле, где лежат все великие римляне. Я еще не до конца пришел в себя, но постараюсь устроить все быстро. Даю слово, это будет самая величественная могила. Плохо лишь то, что сенат запретил погребальные игры в ее честь. Но все боятся толпы.

Мой долг выполнен. Я обо всем рассказал. Твоя мать тяжело переживает утрату. В первом письме я говорил, что она выглядит на сорок пять. Теперь она превратилась в старуху. Весталки ухаживают за ней. И твоя маленькая жена Кальпурния. Она очень страдает. Они с Юлией были подругами. О, опять эти слезы! Из меня вытек, наверное, океан. Моя девочка ушла навсегда. Как мне вынести это?

«Как мне вынести это?»

Потрясение было столь велико, что глаза Цезаря оставались сухими.

«Как мне вынести это? Мой цыпленок, моя идеальная жемчужина. Мне скоро сорок шесть, а моя дочь умерла при родах. Так, пытаясь родить мне сына, умерла и ее мать. Все повторяется! Бедная матушка! Как я смогу посмотреть ей в лицо? Как вынесу соболезнования? Они все захотят посочувствовать, все будут искренними. Но как же мне быть? Дать им увидеть свои глаза? Глаза человека, раненного в самую душу? Показать им свою боль? Я не могу этого допустить. Моя боль – это моя боль, и больше ничья. Я уже пять лет не видел мою дочурку и теперь никогда не увижу. Я едва могу вспомнить, как она выглядела. Помню лишь, что она никогда меня не огорчала. Говорят, что только хорошие люди умирают молодыми. Только идеальных людей никогда не безобразит старость. О моя Юлия! Как мне вынести это?»

Он поднялся с курульного кресла, хотя совсем не чувствовал ног. Письмо, написанное в секстилии, осталось лежать на столе. Сентябрьское он сжал в руке и покинул палатку, чтобы окунуться в жизнь военного лагеря и не оставаться на грани безумия, за которой лишь пустота. Лицо его было спокойным. Когда Авл Гирций, бесцельно слонявшийся у флагштока, встретился с ним взглядом, то увидел обычные глаза Цезаря, скорее невозмутимые, нежели холодные. Всеведущие, как заметил Мандубракий.

– Все в порядке, Цезарь? – спросил настороженно Гирций.

Цезарь улыбнулся:

– Да, Гирций. – Он поднял левую руку, козырьком приставил к глазам и посмотрел на заходящее солнце. – Время обеда уже прошло, надо чествовать царя Мандубракия. Нельзя, чтобы бритты думали, что мы скупердяи. Особенно когда мы их угощаем их же едой. Пожалуйста, проследи, чтобы все приготовили. Я скоро буду.

Он повернулся к открытой площадке лагерного форума, примыкавшего к палатке командующего. Невдалеке он увидел молоденького легионера, который сгребал в кучу уголья дымящегося костра, явно в качестве наказания. Заметив приближение Цезаря, паренек стал действовать энергичнее, дав себе клятву, что больше не получит выговора во время смотра. Но он никогда не видел Цезаря вблизи, поэтому, когда высокая фигура нависла над ним, он прервался на несколько мгновений, чтобы как следует его рассмотреть. Командующий улыбался!

– Не спеши гасить костер, парень. Мне нужен один живой уголек, – произнес Цезарь на протяжной латыни, на которой говорят солдаты. – Чем же ты провинился, что вынужден выполнять эту работу в такую жару?

– Я не закрепил ремень шлема.

Цезарь наклонился и поднес тонкий свиток к слабо тлеющей головешке. Папирус загорелся. Цезарь выпрямился и держал маленький факел, пока пламя не добралось до пальцев. Только когда свиток стал разваливаться на легкие черные хлопья, он его отпустил.

– Всегда следи за своим снаряжением, солдат. Только оно убережет тебя от пики касса. – Он направился в палатку, но приостановился и бросил через плечо: – Нет, не только оно, солдат! Еще твое мужество и твой римский склад ума. Это они побеждают. Но шлем, крепко сидящий на голове, защищает твои римские мозги!

Забыв про костер, молодой легионер стоял и, открыв рот, смотрел вслед командующему.

«Какой человек! Он говорил со мной как с приятелем! Просто, по-свойски. И на солдатском жаргоне. Откуда он его знает? Он ведь никогда не служил рядовым, это точно!»

Широко улыбнувшись, солдат стал затаптывать пепел. Командующий знал не только солдатский жаргон, но и как зовут каждого центуриона в его легионах. Ибо это был Цезарь.

Для бритта главная цитадель Кассивелауна и его племени кассов была неприступна. Она стояла на крутом округлом холме, окруженная укрепленным бревнами валом. Римляне не сумели бы отыскать ее в непролазных лесах, но с помощью Мандубракия и Тринобеллуна быстро подошли прямиком к ней.

Кассивелаун был умен. После первого проигранного сражения, когда эдуйская кавалерия, пересилив страх перед колесницами, обнаружила, что справиться с здешними варварами гораздо легче, чем с германскими всадниками, вождь кассов применил тактику Фабия. Он распустил пехоту и, выставив против римлян четыре тысячи колесниц, нападал на них во время лесных переходов. Колесницы внезапно появлялись среди деревьев в тех местах, где они росли достаточно редко, и атаковали римских пехотинцев, которых приводили в смятение столь архаичные средства ведения боя.

Им было от чего прийти в ступор. Колесницы налетали на них, в каждой стояли возница слева и воин справа. Воин держал наготове копье в правой руке и сжимал в левой еще несколько копий. К низкому, сделанному из ивовых прутьев борту колесницы крепились ножны с мечом. С босых ног до непокрытой головы воин был причудливо разрисован вайдой. Когда заканчивались копья, он, выхватив меч, быстро, как акробат, перелетал на дышло, прыгающее между парой низкорослых лошадок. Когда упряжка врезалась в гущу римских солдат, он соскакивал с дышла и в бешеном ритме работал мечом, находясь под защитой конских копыт, от которых пятились изумленные легионеры.

К тому времени как Цезарь подступил к цитадели кассов, его закаленные и стойкие войска были сыты по горло и Британией, и колесницами, и скудным рационом. Не говоря уже об ужасной жаре. К жаре они привыкли и могли пройти полторы тысячи миль, взяв не более одного дня на отдых, причем каждый нес на левом плече груз фунтов в тридцать, подвешенный на рогатину. Да еще тяжелая кольчуга до колен, которую они препоясывали ремнем с мечом и кинжалом, чтобы ее вес в двадцать фунтов меньше давил на плечи. К чему они не привыкли, так это к высокой влажности. Она так душила их во время этой второй экспедиции, что Цезарю пришлось пересмотреть расстояние, которое люди могли пройти во время дневного марша. Если по итальянской или испанской жаре солдаты шагали по тридцать миль в день, то по британской жаре не более двадцати пяти.

Однако сейчас идти было легче. Поскольку тринованты и небольшой отряд пехоты защищали оставленный позади полевой лагерь, легионеры шли налегке, только шлемы на голове да pila в руках, а не груженные на мула, приданного каждой группе из восьми человек. Войдя в лес, они уже были готовы к атаке. Приказ Цезаря был конкретным: не отступать ни на шаг, от коней защищаться щитами, а копья метать в разрисованную грудь возницы, а уж потом без помех разделываться с воинами.

Для поднятия боевого духа Цезарь сам шагал в середине колонны. Как правило, он предпочитал идти пешком, а на коня садился только для того, чтобы с большей высоты определить дистанцию. Обычно его окружали легаты и трибуны. Но не сегодня. Сегодня он шел рядом с Асицием, младшим центурионом десятого легиона, обмениваясь шутками с теми, кто шагал впереди и позади.

Кассы атаковали задние ряды четырехмильной колонны римлян в узком месте, где эдуйская кавалерия, двигавшаяся в арьергарде, не могла развернуться. Но в этот раз легионеры смело ринулись прямо на колесницы. Защищаясь щитами от града копий и грозных копыт, они вышибли из двуколок возниц и принялись за их сотоварищей. Им надоела Британия, но не хотелось возвращаться в Галлию, не изрубив в лапшу нескольких дикарей, а в ближнем бою варварский длинный меч был несравним с римским, коротким гладием. Колесницы в беспорядке бросились в лесную гущу и больше не появлялись.

После этого взять цитадель было легко.

– Как отобрать у ребенка игрушку! – весело сказал Асиций своему командиру, перед тем как ринуться в бой.

Цезарь начал атаку одновременно с противоположных сторон. Легионеры накатились на вал, а в это время эдуйская кавалерия, улюлюкая, перескочила через него. Кассы разбежались, многие были убиты. Цезарь захватил крепость вместе с большими запасами продовольствия, достаточными, чтобы отплатить триновантам за помощь и сытно кормить своих людей до тех пор, пока они не покинут Британию навсегда. Но самой ужасной потерей для варваров были их колесницы, стоявшие внутри распряженными. Разгоряченные легионеры порубили их на куски и сожгли. А тринованты, весьма довольные, скрылись с трофейными лошадьми. Другой добычей почти не разжились. Британия не была богата ни золотом, ни серебром, ни жемчугами. Тут ели с глиняной обожженной посуды, а пили из рогов.

Пора было возвращаться в Косматую Галлию. Приближалось время штормов (календарь, как обычно, существенно опережал сезоны), а побитые корабли римлян вряд ли могли выдержать страшные шквалистые ветры. Как следует пополнив запасы продовольствия и сделав триновантов хозяевами большей части этих земель, Цезарь разместил два легиона перед многомильным обозом, а два – позади и отправился к побережью.

– Что ты намерен делать с Кассивелауном? – спросил Гай Требоний, грузно вышагивая рядом с командующим: если тот шел пешком, даже старший легат не имел права сесть на коня.

– Он попытается отыграться, – спокойно ответил Цезарь. – А потом, еще до отплытия, я заставлю его подчиниться и принять наши условия.

– Ты хочешь сказать, он опять ударит на марше?

– Сомневаюсь. Он потерял слишком много людей. И еще колесницы.

– Тринованты забрали всех захваченных лошадей. Они хорошо заработали.

– Это награда за помощь нам. Сегодня проиграл, завтра выиграл.

С виду он кажется прежним, подумал Требоний, который любил Цезаря и тревожился за него. Но только с виду. Что было в письме, в том, которое он сжег? Все заметили, что с ним что-то не так. Потом Гирций рассказал о письмах от Помпея. Никто бы не осмелился прочесть корреспонденцию, которую Цезарь не отдал Гирцию или Фаберию. И все же он сжег одно из тех писем. Словно сжигал корабли. Почему?

И это было еще не все. Цезарь перестал бриться. Очень показательно для человека, чей ужас перед вшами был так велик, что он ежедневно выщипывал каждую волосинку под мышками, на груди, в паху и скоблил подбородок даже в критической обстановке. Его редкие волосы на голове шевелились при одном лишь упоминании о паразитах. Он сводил с ума слуг, требуя ежедневно стирать свои вещи. И никогда не спал на земле, потому что там водились блохи. За ним всюду возили секции деревянного пола для его полевого шатра. Как потешались бы над этим его недруги в Риме, если бы до них дошли подобные слухи! Простые доски, даже не покрытые лаком, превратились бы в устах некоторых из них в мрамор и мозаику. Зато он мог подхватить огромного паука и, улыбаясь, следить, как тот бегает по ладони. Самый заслуженный центурион упал бы в обморок, свались на него такое чудовище. А Цезарь всем объяснял, что пауки – чистые существа, почтенные хранители дома. С другой стороны, любой крошечный таракан мог загнать его на стол или на лавку. Цезарь никогда не давил их, боясь испачкать подошвы. «Это грязные существа», – вздрагивая от отвращения, говорил он.

И вот теперь прошло уже три дня, как они выступили в поход, и одиннадцать дней с того момента, как ему доставили почту. И он с тех пор ни разу не брился. Умер кто-то из его близких. Он явно был в трауре. По кому? Все выяснится, когда они прибудут в гавань Итий, но молчание Цезаря означало, что заговаривать с ним об этом не следует. Требоний и Гирций полагали, что это была Юлия. Требоний подумал, что надо бы отвести этого дурня Сабина в сторону и пригрозить ему обрезанием, если он сунется к Цезарю со своими соболезнованиями. Его уже угораздило спросить Цезаря, почему тот не бреется.

– Из-за Квинта Лаберия, – прозвучало в ответ.

Нет, это не из-за Лаберия. Это, скорее всего, Юлия. Или Аврелия, его знаменитая мать. Но если Аврелия, то при чем тут Помпей?

Квинт Цицерон, к всеобщему счастью гораздо менее чванливый, чем его знаменитый братец, тоже думал, что это Юлия.

– Как ему теперь удержать на своей стороне Помпея? – пробормотал он за обедом в общей палатке легатов, на который Цезарь не пришел.

Требоний, чьи предки были еще менее знатны, чем предки Цицерона, входил в сенат и потому был хорошо знаком с политическими союзами, включая союзы, скрепленные браками, так что он сразу уловил смысл вопроса Квинта Цицерона. Цезарь нуждался в Помпее Великом, который был Первым Человеком в Риме. Война в Галлии далека от завершения; он сам считал, что продлить его полномочия придется еще лет на пять, а в сенате засела стая волков, точивших на него зубы. Он постоянно ходил по проволоке, натянутой над огнем. Требонию, любившему Цезаря, трудно было взять в толк, как можно питать ненависть к такому замечательному человеку. Однако этот мерзкий ханжа Катон сделал карьеру, пытаясь свалить Цезаря, не говоря уже о коллеге Цезаря по консульству Марке Кальпурнии Бибуле, и этом борове Луции Домиции Агенобарбе, и большом аристократе Метелле Сципионе, толстом, как деревянная балка храма.

Они с радостью вонзили бы клыки и в Помпея, но не с той жуткой ненавистью, которую только Цезарь способен разжечь в них. Почему? О, им бы повоевать с ним. Тогда бы они наконец поняли, что это за человек! Под его началом нет тени сомнений в успехе любого предприятия. Как бы ни развивались события, он всегда найдет способ склонить чашу весов в свою пользу. И обязательно победит.

– Почему они так злы на него? – сердито спросил Требоний.

– Очень просто, – усмехнулся Гирций. – Он – Александрийский маяк, а они рядом с ним – фитильки, едва теплящиеся на конце Приаповой лампы. Они нападают и на Помпея Магна, ведь он Первый Человек в Риме, а они считают, что такого быть не должно. Но Помпей пиценец и ведет свой род от дятла. А Цезарь – римлянин, потомок Венеры и Ромула. Все римляне преклоняются перед аристократами, но некоторые предпочитают, чтобы они походили на Метелла Сципиона. Когда Катон, Бибул и прочие смотрят на Цезаря, они видят того, кто превосходит их во всех отношениях. Как Сулла. Цезарь всех выше – и по рождению, и по способностям, он при случае может прихлопнуть их как мух. А они в свою очередь пытаются опередить и прихлопнуть его.

– Ему нужен Помпей, – задумчиво проговорил Требоний.

– Если он собирается сохранить империй и провинции, – подхватил Квинт Цицерон, с тоской макая кусок хлеба в третьесортное масло. – О боги, как же мне хочется обсосать крылышко жареного гуся в Итии! – сказал он затем, меняя тему.

Желанный жареный гусь казался уже почти досягаемым, когда колонна вошла в свои прибрежные укрепления, однако Кассивелаун не пожелал взять чаяния римлян в расчет. С уцелевшими кассами он объехал кантиев и регнов, племена, жившие по берегам Тамезиса, и набрал новую армию, которую повел на штурм. Но атаковать римский лагерь – все равно что пытаться голой рукой пробить каменную стену. Защитникам, стоявшим на укреплениях, было очень удобно метать копья в разрисованные торсы варваров, походившие на мишени, выставленные в ряд на тренировочном поле. К тому же они еще не усвоили урока, уже полученного галлами, и остались на месте, когда Цезарь вывел своих людей из лагеря для рукопашного боя. Они все еще придерживались старых традиций, согласно которым человек, покинувший живым проигранное сражение, становился изгоем. Эта традиция стоила белгам на материке пятидесяти тысяч напрасно убитых только в одном сражении. Теперь белги покидали поле битвы, как только понимали, что проигрывают, и оставались живыми, чтобы потом снова сражаться.

Кассивелаун запросил мира и подписал нужный Цезарю договор. Затем передал ему заложников. Это было в конце ноября по календарю, что соответствовало началу осени.

Стали готовиться к отплытию, однако после осмотра каждого из семисот кораблей Цезарь решил, что надо переправляться двумя партиями.

– Лишь половина кораблей в сносном состоянии, – сообщил он Гирцию, Требонию, Сабину, Квинту Цицерону и Атрию. – На них мы разместим два легиона, кавалерию, всех вьючных животных, кроме мулов центурий, и отправим их в гавань Итий. Потом корабли вернутся без груза и заберут три оставшихся легиона.

С собой он оставил Требония и Атрия, остальным велел отплывать.

– Я рад и польщен, что меня попросили остаться, – произнес Требоний, следя за погрузкой трехсот пятидесяти кораблей.

Эти суда Цезарь велел специально построить на реке Лигер и затем вывести их в открытый океан, чтобы сразиться с двумястами двадцатью построенными из дуба кораблями венетов, которые с усмешкой посматривали на спешащие к ним римские суда с тонкими веслами, низкой осадкой и хрупкими сосновыми корпусами. Игрушечные лодки для плавания в ванне, легкая добыча. Но все оказалось совсем не так.

Пока Цезарь и его солдаты посиживали на скалах, как на трибунах цирка, флотилия римлян ощетинилась приспособлениями, придуманными инженерами Децима Брута во время лихорадочной зимней работы на верфях. Кожаные паруса кораблей венетов были такими тяжелыми, что вантами служили цепи, а не веревки. Зная это, Децим Брут снабдил каждое свое судно длинным шестом с зазубренными крюками и кошками на концах. Подплывая к неприятельскому кораблю, римляне выдвигали шесты, запутывали их в чужих вантах, потом, бешено работая веслами, отплывали. Паруса с мачтами падали, и неуклюжее судно венетов начинало беспомощно дрейфовать. Три римских корабля окружали его, как терьеры оленя, брали на абордаж, убивали команду и поджигали борта. Через какое-то время море покрылось кострами. Когда стих ветер, победа Децима Брута стала полной. Только двадцать дубовых кораблей спаслись.

Теперь низкая осадка кораблей весьма пригодилась. На берег были сброшены пологие широкие сходни, и лошади, не успев испугаться, перебрались по ним на палубы. Будь уклон круче, эти норовистые животные доставили бы куда больше хлопот.

– Неплохо без пристани, – удовлетворенно заметил Цезарь. – Завтра они вернутся и заберут нас.

Но наутро подул северо-западный ветер, который не очень сильно встревожил море, но сделал обратный переход судов невозможным.

– О Требоний, эта земля противится мне! – воскликнул Цезарь на пятый день шторма, яростно теребя щетинистый подбородок.

– Мы как греки на берегу Илиона, – высказался Требоний.

Это, казалось бы, невинное замечание заставило Цезаря принять решение. Он неприязненно взглянул на своего легата и процедил сквозь зубы:

– Но я не Агамемнон и не стану торчать здесь десять лет!

Он повернулся и крикнул:

– Атрий!

Тот сразу же явился:

– Да, Цезарь?

– Крепко ли сидят гвозди в оставшихся кораблях?

– Наверное, да, кроме тех сорока, что совсем развалились.

– Тогда труби сбор. Мы оседлаем попутные волны. Начинай грузить всех на пригодные корабли.

– Все не поместятся! – воскликнул пораженный начальник лагеря.

– Пусть набиваются как сельди в бочке. И блюют друг на друга. В гавани Итий у них будет возможность отмыться, прыгая за борт прямо в доспехах. Грузи все, до последней баллисты, и отплываем.

– Кое-что из артиллерии придется оставить, – тихо сказал Атрий.

Брови Цезаря приподнялись.

– Я не оставлю тут ни артиллерию, ни тараны, ни мои механизмы, ни одного солдата, ни одного нестроевого, ни одного раба. Если ты не способен наладить погрузку, Атрий, это сделаю я.

Это были не пустые слова, и Атрий знал это. Он также знал, что теперь его будущее зависит от того, насколько точно он выполнит приказ, ведь сам командующий сделал бы это удивительно быстро и эффективно. Он не стал больше протестовать и ушел, так что вскоре раздался сигнал. Требоний засмеялся.

– Что тут смешного? – холодно спросил Цезарь.

Нет, не время шутить! Требоний мгновенно стал серьезным:

– Ничего, Цезарь. Совсем ничего.

Было решено отплыть через час после рассвета. Весь день солдаты и нестроевики трудились, нагружая самые крепкие корабли столь драгоценными для Цезаря баллистами, механизмами, повозками, мулами в ожидании прилива. Когда вода поднялась, они принялись толкать корабли, забираясь затем по веревочным лестницам на борт. Обычный груз судна составляли одна баллиста или несколько вспомогательных механизмов, четыре мула, одна повозка, сорок солдат и двадцать гребцов. Но восемнадцать тысяч солдат и нестроевиков и четыре тысячи рабов и матросов вкупе со всем остальным обеспечили каждому из судов значительный перегруз.

– Разве это не поразительно? – спросил Требоний Атрия, когда солнце зашло.

– Что? – безучастно спросил начальник лагеря, чувствуя, как дрожат колени.

– Он счастлив. О, он по-прежнему носит в себе свое горе, но он счастлив. Он опять творит нечто немыслимое для других.

– Надо было хотя бы отправлять корабли один за другим по мере погрузки!

– Это не для него! Он убыл с флотом и с флотом вернется. Все эти знатные галлы в гавани Итий должны видеть, что прибывает командующий, который держит все под контролем. А что это за флот, размазанный по морю? Нет, на подобное он ни за что не пойдет! И он прав, Атрий. Мы должны показать этим галлам, что мы лучше их во всем. – Требоний взглянул на темное небо. – Луна на ущербе. Но он отплывет, как только будет готов, не дожидаясь назначенного часа.

Верное предсказание. В полночь корабль Цезаря со свежим попутным ветром вышел в черноту моря. Лампы на корме и на мачте служили сигнальными огнями для других кораблей, следующих за ним.

Цезарь облокотился на леер между двумя опытными моряками, управлявшимися с кормовыми веслами, и стал смотреть на пляску крохотных светлячков над непроглядным мраком океана. «Vale, Британия. Я не буду скучать по тебе. Но что лежит там, за горизонтом, куда еще никто не плавал? Ведь это не маленькое море, это могучий океан. Именно там живет великий Нептун, а не в чаше Нашего моря. Возможно, состарившись, я возьму тяжелый корабль венетов, подниму его кожаные паруса и поплыву на запад, за солнцем. Ромул заблудился в Козьем болоте на Марсовом поле, и, когда он не вернулся домой, все подумали, что его забрали боги. И я уплыву во мглу вечности, и все будут думать, что я взят в царство богов. Моя Юлия там. Народ знает. Ее сожгли на Форуме и погребли среди героев. Однако сначала я должен выполнить все, чего требуют от меня моя кровь и мой дух».

Ветер гнал облака, но луна все же светила достаточно ярко, и корабли шли кучно под парусами, раздутыми, словно животы беременных женщин, так что весла в ход практически не пускали. Плавание заняло шесть часов. Корабль Цезаря вошел в гавань Итий вместе с рассветом. За ним в боевом порядке и в полном составе следовал флот. Удача вернулась к Цезарю. Ни один человек, ни одно животное или орудие не стали жертвой Нептуну.

Корреспонденции из сената накопилось много, и ее надо было просмотреть в первую очередь. На это у Цезаря ушло три дня. За стенами его деревянного дома легионы готовились к отбытию. Все шло спокойно, без суеты, так что ничто не мешало бумажной работе. Даже апатичный Гай Требатий был втянут в водоворот, ибо Цезарь имел привычку диктовать письма сразу трем секретарям, переходя от одного к другому, нагибаясь над их восковыми табличками, торопливо говоря каждому два-три предложения и никогда не путаясь в темах или мыслях. Его поразительная работоспособность покорила Требатия. Человека, легко и непринужденно занимающегося несколькими делами одновременно, нельзя недооценивать.

Наконец подошел черед и письмам личного плана – они прибывали с каждым днем. До Рима от гавани Итий было восемьсот миль. Большую часть пути приходилось плыть по рекам Косматой Галлии, чтобы добраться до Домициевой и Эмилиевой дорог. Цезарь держал группу курьеров, непрестанно курсировавших верхом или на лодках по своим отрезкам пути и покрывавших как минимум пятьдесят миль в день. Таким образом, он получал последние вести из Рима менее чем через две нундины, имея возможность увериться, что, несмотря на личное отсутствие, его влияние в Риме только растет вместе с ростом его состояния. С Британии почти нечего было взять, но Косматая Галлия с лихвой это возмещала.

Вольноотпущенник Цезаря, германец Бургунд достался ему, пятнадцатилетнему, по наследству от Гая Мария. Счастливое наследство. С той поры Бургунд неотлучно находился при господине, и лишь год назад Цезарь по старости отправил его в Рим – приглядывать за своими землями, за своей матерью и женой. Кимвр Бургунд был еще мальчиком, когда Марий наголову разбил его соплеменников и тевтонов, но хорошо знал историю своего народа. По его словам, сокровища двух этих племен были оставлены на сохранение их родичам – атуатукам, у которых тевтоны и кимвры зимовали перед вторжением в пределы Италии. Из семисот пятидесяти тысяч ушедших в поход вернулись только шесть тысяч. В основном это были женщины и дети. Они так и осели у родичей, слившись с атуатуками. И там же остались сокровища этих племен.

На второй год пребывания в Косматой Галлии Цезарь направился в земли нервиев, ниже которых по течению Мозы располагались владения эбуронов, те самые, куда должны были сейчас повести тринадцатый легион несчастный Сабин и еще более несчастный Котта. Сражение было тяжелым. В конце концов все нервии полегли на поле боя, не желая жить побежденными. Но Цезарь отдал дань мужеству павших, позволив их женщинам, детям и старикам вернуться в свои нетронутые дома.

Выше нервиев по течению Мозы проживали атуатуки, и Цезарь, несмотря на потери, повел армию к ним. Те укрылись в своем оппиде, стоявшем на горе и окруженном густым Арденнским лесом. Цезарь осадил оппид и взял его. Но атуатукам не так повезло, как нервиям. Раздраженный их лживостью и коварством, Цезарь согнал все племя на поле возле разрушенной крепости, кликнул работорговцев, тайком следовавших за римским обозом, и продал всех пленников разом тому, кто дал бульшую цену. Пятьдесят три тысячи атуатуков ушли с молотка. Бесконечная вереница сбитых с толку, плачущих, обездоленных людей потекла через земли других племен на большой рынок рабов в Массилии, где их разделили, рассортировали и продали сызнова.

Это был умный ход. Другие племена были на грани восстания, отказываясь верить, что нервии и атуатуки, коих было множество тысяч, не сумели уничтожить римлян. Но вереница пленных говорила иное. И мятежные настроения улеглись. Косматая Галлия задумалась над тем, кем же были эти римляне с их крошечными армиями великолепно оснащенных солдат, действовавших как один человек. Они не бросались на противника беспорядочной, орущей массой, не доводили себя перед сражением до безумия, когда человеку все становится нипочем. Многие поколения галлов жили в страхе перед непобедимыми и упрямыми воинами из далекого Рима, но никто не видел их вживую. До появления Цезаря римляне были просто пугалом, каким стращали детей.

В оппиде атуатуков Цезарь нашел сокровища кимвров и тевтонов, драгоценные вещи и слитки, которые они захватили из богатой золотом, изумрудами и сапфирами земли скифов, покинув ее сотни лет назад. Командующий имел право забрать всю прибыль от продажи рабов, но трофеи принадлежали казне и каждому человеку в армии, от командира до рядового. Даже при этом раскладе, когда все было пересчитано, переписано и длинный обоз повозок с драгоценной поклажей отправился в Рим, сопровождаемый надежной охраной, Цезарь знал, что с денежными затруднениями в его жизни покончено навсегда. Продажа пленных дала ему две тысячи талантов, а доля в трофеях обещала составить еще бульшую сумму. Его солдаты станут зажиточными людьми, а легаты смогут претендовать на консульство.

И это было только начало. Галлы добывали серебро в рудниках, намывали золото в реках, стекавших с Цевеннского хребта. Они были превосходными ремесленниками, умели обрабатывать сталь. Даже конфискованные груды окованных железом колес или добротно сделанных бочек давали хорошие деньги. И каждый сестерций, посланный Цезарем в Рим, упрочивал его положение и репутацию, его dignitas.

Боль, вызванная потерей Юлии, никогда не утихнет, да и Крассом Цезарь не был. Деньги не являлись для него целью, а только средством повысить свое dignitas. Годы подъема по ступеням магистратур, когда на нем висели устрашающие долги, показали, что главное не богатство, а неуловимое, нематериальное dignitas. Что бы ни повышало теперь его dignitas, служило и возвышению умершей Юлии. Это служило утешением. Его старания и ее врожденная способность пробуждать в людях любовь были порукой тому, что римляне сохранят память о ней как о всеобщей любимице, а не как о дочери Цезаря и супруге Помпея. Он же, с триумфом вернувшись в Рим, непременно устроит в ее честь погребальные игры, хотя сенат и запретил это. Но он настоит на своем, даже если, как однажды он пригрозил отцам-сенаторам (правда, по другому поводу), ему придется собственным сапогом раздавить им яйца.

Писем личного плана хватало. Некоторые были деловыми, как, например, отчеты его преданного сторонника Бальба, испанского финансиста из Гадеса, и Гая Оппия, римского банкира. Размер сегодняшнего состояния Цезаря завлек в его сети еще более прозорливого финансового чудодея Гая Рабирия Постума, которого в благодарность за реорганизацию и упорядочение финансовой системы Египта царь Птолемей Авлет и его александрийские приспешники начисто обобрали и без гроша посадили на корабль, отправлявшийся в Рим. Цезарь одолжил Рабирию денег, чтобы тот мог начать все сначала. И поклялся, что однажды лично вытрясет из Египта все, что Египет задолжал Рабирию.

Были письма от Цицерона, который кудахтал по поводу благополучия младшего брата Квинта и выражал сердечные соболезнования Цезарю в связи с постигшей его утратой. Несмотря на тщеславие и непомерное самомнение, Цицерон, несомненно, был добрый и искренний человек.

А вот и свиток от Брута! Ему вот-вот стукнет тридцать, он собирается войти в сенат в качестве квестора. Еще из Британии Цезарь написал Бруту, предлагая стать его личным квестором. Старший сын Красса Публий прослужил у него квестором семь лет, а в этом году он взял к себе в том же качестве младшего брата Публия, Марка Красса. Замечательные ребята, однако основная обязанность квестора – следить за финансами. Цезарь предполагал, что сыновья Красса просто обязаны это уметь, но он просчитался. Потрясающие командиры не могли сложить два и два. В то время как Брут был истинным плутократом в сенаторской одежде, он умел делать деньги и пускать их в оборот. Сейчас этим занимается толстяк Требатий, но, строго говоря, такая работа не для него.

Брут… Прошло уже много времени, но Цезарь все еще испытывал чувство вины перед ним. Брут так любил Юлию, он терпеливо ждал десять лет, пока та вырастет и достигнет брачного возраста. Но потом в руки Цезаря упал дар богов. Юлия безумно влюбилась в Помпея Великого, а тот – в нее. Это означало, что Цезарь мог крепко привязать к себе своего основного соперника самыми нежными и мягкими путами. Он разорвал помолвку дочери с Брутом (который в те дни уже носил имя Сервилий Цепион) и выдал ее за Помпея. Непростая ситуация, разбившая сердце отвергнутого жениха. Мать Брута, Сервилия, много лет была любовницей Цезаря. Чтобы сохранить ее приязнь после нанесенного оскорбления, он подарил ей жемчужину стоимостью в шесть миллионов сестерциев.

Спасибо за предложение, Цезарь. С твоей стороны очень любезно думать обо мне и помнить, что я в этом году должен сделаться квестором. К сожалению, я еще не уверен, что получу эту должность, поскольку выборы отложили. Возможно, до декабря, когда трибы будут избирать квесторов и военных трибунов. Но сомневаюсь, что дело дойдет до магистратов высшего ранга. Меммий спит и видит себя консулом, а мой дядя Катон поклялся, что, пока тот не снимет кандидатуру, курульным выборам не бывать. Кстати, не обращай внимания на оскорбительные слухи о подоплеке его развода. Дядю купить нельзя.

Я между тем собираюсь в Киликию по личной просьбе ее нового наместника Аппия Клавдия Пульхра. Теперь он мой тесть. Месяц назад я женился на его старшей дочери Клавдии. Очень милая девочка.

Еще раз благодарю тебя за предложение. Моя мать пребывает в добром здравии. Я полагаю, она тебе напишет сама.

Вот так! Прими это, Цезарь! Он отложил свиток, моргая от шока, а не от слез.

«Шесть долгих лет Брут не женился. Моя дочь умирает, и через несколько нундин он женится. Кажется, он лелеял надежду. Ждал, уверенный, что она устанет от брака со стариком, который ничем не может похвалиться, кроме военной славы и денег. Ни рода, ни достойных упоминания предков. Интересно, как долго ждал бы Брут? Но она находила, что Помпей прекрасный муж, да и тот никогда бы не устал от нее. Мне самому всегда было жаль, что пришлось так поступить с Брутом, хотя я и не понимал, как много значила для него Юлия, пока не разорвал их помолвку. И все же это надо было сделать, независимо от того, кому придется причинить боль. Госпожа Фортуна одарила меня дочерью, достаточно красивой и энергичной, чтобы очаровать именно того человека, который был мне отчаянно нужен. Но чем удержу я Помпея теперь?»

Сервилия, как и Брут, прислала единственное письмо, в отличие от Цицерона, размахнувшегося на четырнадцать эпических сочинений. Письмо тоже короткое. Прикосновение к нему вызвало странное чувство, словно бумага была пропитана ядом, способным поражать через кончики пальцев. Цезарь закрыл глаза и попытался вспомнить Сервилию. Ее облик, ее манеры, ее извращенный ум, разрушительную страсть. Что бы он ощутил, увидевшись с ней? Прошло почти пять лет. Сейчас ей пятьдесят, ему – сорок шесть. Наверное, она все еще привлекательна. Она всегда следила за собой. За своей внешностью, за своими прекрасными волосами, черными, как безлунная ночь и как ее сердце. Он не виноват в том, что Брут принес ей одни разочарования, она сама несет за это ответственность.

Думаю, ты уже прочел письмо Брута и получил его отказ. Все должно идти своим чередом, и в первую очередь у мужчин, ты сам хорошо это знаешь. По крайней мере, у меня теперь есть невестка-патрицианка, хотя, признаюсь, нелегко делить дом с другой женщиной, которая мне не родная дочь и потому не приучена к заведенному мной порядку. К счастью, Клавдия – мышка. Не могу представить Юлию мышкой, несмотря на всю ее хрупкость. Жаль, что в ней не было твоей стальной твердости. Поэтому, конечно, она и умерла.

Брут выбрал Клавдию в жены по одной причине. Пиценский выскочка Помпей Магн торговал эту девушку у Аппия Клавдия для своего сынка Гнея, который мог бы походить на Муция Сцеволу, но ни по его лицу, ни по характеру этого не скажешь. Вылитый Помпей Магн, только неумный. Должно быть, отрывает крылышки у мух. Наверное, Брут захотел украсть невесту у отпрыска человека, который украл невесту у него самого. И он это сделал. Аппий Клавдий не Цезарь. Это дрянной консул и в будущем, несомненно, нечистый на руку наместник для бедной Киликии. Он выбирал между состоянием моего сына, его безупречным происхождением и влиянием Помпея, к тому же учел тот факт, что младший сын Помпея, Секст, явно пойдет дальше, и чаша Брута перетянула на этих весах. На что Помпей Магн незамедлительно разразился чередой гневных вспышек. И как только Юлия ладила с ним? Вопли неслись по всему Риму. Но Аппий поступил очень разумно. Он предложил Гнею в невесты другую свою дочь, Клавдиллу. Ей нет еще и семнадцати, но малолетки Помпеев никогда не смущали. Так что все закончилось к общему удовольствию. Аппий получил двух самых именитых и богатых зятьев, две ужасно бесцветные и уродливые девицы отхватили отличных мужей, а Брут выиграл свое маленькое сражение против Первого Человека в Риме.

Они с тестем надеются убыть в Киликию еще в этом году, хотя сенат упорно не хочет давать разрешения Аппию Клавдию на скорый отъезд в провинцию. В ответ Аппий заявил отцам, внесенным в списки, что, если нужно, уедет и без lex curiata. Окончательное решение еще не принято, хотя мой вздорный сводный братец Катон несет всякую чушь по поводу привилегий для патрициев. Ты оказал мне плохую услугу, Цезарь, когда отнял у Брута Юлию. С тех пор он и дядюшка неразлучны. Мне невыносимо злорадство Катона. Он потешается надо мной, ибо мой сын теперь больше прислушивается к нему, чем ко мне.

Катон – ужасный лицемер. Вечно разглагольствует о Республике, о mos maiorum и о вырождении правящего класса и постоянно находит оправдание собственным пристрастиям. Самое прекрасное в философских учениях, на мой взгляд, это лазейки, позволяющие их последователям найти для себя смягчающие обстоятельства в любой жизненной ситуации. Взять его развод с Марцией. Говорят, каждый человек имеет свою цену. Полагаю, это так. Дряхлый старый Гортензий раскошелился и дал Катону его цену. Что до Филиппа… ну что ж, он эпикуреец, а бесконечные удовольствия стоят денег.

Кстати, о Филиппе: несколько дней назад я обедала у него. Хорошо, что твоя племянница Атия не распутная женщина. Ее пасынок, юный Филипп (очень симпатичный и статный молодой человек!), пялился на нее в течение всего обеда, как бык на корову из-за забора. Она, конечно, заметила, но не подала виду. Молодой человек ничего от нее не добьется. Я только надеюсь, что Филипп-старший ничего не заподозрит, иначе уютное гнездышко Атии будет гореть ярким пламенем. После обеда она с гордостью представила мне единственный объект своей любви – маленького Гая Октавия. Он, должно быть, твой внучатый племянник. Ему в этот день исполнилось девять лет. Поразительный ребенок, должна признаться. О, если бы мой Брут был на него похож, Юлия никогда бы не выскочила за Помпея. У меня просто дух захватило. Вылитый Юлий! Если бы ты сказал, что он твой сын, все бы безоговорочно в это поверили. Нет, он не очень похож на тебя лицом, просто в нем есть… я даже не знаю, как это выразить. В нем есть что-то твое. Не во внешности – в сути. Однако я с удовольствием отметила, что малыш Гай не совсем идеален. У него торчат уши. И я посоветовала Атии не слишком коротко его стричь.

Вот и все. Не буду выражать тебе свои соболезнования по поводу смерти Юлии. Нельзя рожать детей от человека ниже тебя по происхождению. Две безуспешные попытки, и вторая стоила ей жизни. Ты отдал ее мужику из Пицена, а не тому, кто ей равен. Так что вся вина лежит на тебе.

Должно быть, все те годы, когда он терпел ее язвительность, защитили его теперь. Цезарь отложил письмо в сторону и поднялся, чтобы смыть с рук незримую грязь.

«Думаю, я ненавижу эту дрянь еще больше, чем ее сводного братца Катона. Самая безжалостная, жестокая и ядовитая гадина из всех, кого я знал. И все же, если мы завтра увидимся, наша связь, скорее всего, возобновится. Юлия назвала ее змеей, я хорошо помню тот день. Весьма точно. А ее жалкий, бесхребетный мальчишка стал жалким, бесхребетным мужчиной. С лицом, изрытым гноящимися прыщами, и с одной огромной незаживающей язвой в душе, имя которой Сервилия. Он отклонил мое предложение не из принципа, не из-за Юлии или протестов своего дядюшки. Он слишком любит деньги, а мои легаты купаются в них. Нет, Брут просто не захотел ехать в провинцию, разрушенную войной. Тут он может в любой момент оказаться на поле сражения. А в Киликии мир. Там можно заниматься всякими плутнями, незаконно ссужая деньги провинциалам и не рискуя быть насаженным на копье или проткнутым стрелой».

Еще два письма, и на сегодня хватит. Он велит слугам упаковывать вещи. Пора отправляться в Самаробриву.

Покончи с этим, Цезарь! Прочитай письма от жены и от матери. Их исполненные любви слова изранят тебя больнее, чем жестокость Сервилии.

Он снова сел, один в тишине пустой комнаты. Отложил письмо матери и развернул письмо от своей жены Кальпурнии. Той, кого едва знал – лишь несколько римских месяцев, еще незрелой, застенчивой девочкой, которая так же обрадовалась подаренному ей рыжему котенку, как Сервилия обрадовалась жемчужине ценой в шесть миллионов сестерциев.

Цезарь, все говорят, что именно я должна сообщить тебе эту весть. О, как хотела бы я от этого уклониться! У меня нет ни мудрости, ни приходящего с возрастом опыта, так что прости меня, если по глупости я заставлю тебя еще больше страдать.

Когда Юлия умерла, сердце твоей матери не выдержало. Ведь для нее та была скорее дочерью, нежели внучкой. Аврелия вырастила ее. И так радовалась, глядя, как она счастлива в браке. Ей было отрадно, что у Юлии все идет хорошо.

Мы в Государственном доме ведем очень уединенное существование, как и следует в доме весталок. Хотя вокруг бурлит шумный Форум, всякие волнения и события мало касаются нас. Мы с Аврелией предпочитали такой образ жизни – в мирном женском обществе, без скандалов, упреков и подозрений. Но Юлия, часто нас посещавшая, приносила с собой дыхание внешнего мира – сплетни, шутки и смех.

Когда она умерла, в твоей матери что-то надломилось. Я была там, возле постели Юлии, и видела, какой сильной была Аврелия ради Помпея, ради Юлии. Такая добрая! Такая здравая во всем, что говорила. Улыбалась, когда чувствовала, что так надо. Держала Юлию за руку, а Помпей – за другую. Это она удалила из комнаты всех врачей, когда поняла, что никто и ничто уже не поможет Юлии. Дав ей возможность последние роковые часы и минуты провести в покое и в обществе близких. А после уступила место Помпею, оставив его в одиночестве возле усопшей. Выпроводила меня и увела обратно к весталкам.

Путь туда не очень долгий, как ты помнишь. До Государственного дома мы добирались в молчании. Аврелия не проронила ни слова. Но когда мы пришли, издала ужасный крик и завыла. Это был не плач, а жуткий вой. Она рухнула на колени, слезы текли ручьем, она била себя в грудь, рвала на себе волосы и царапала щеки. Взрослые весталки сбежались, стараясь поднять ее и успокоить, но сами не могли сдержать слез. Кончилось тем, что все мы повалились рядом с ней на пол, прижались друг к другу и так провели эту ночь. А Аврелия все рыдала в ужасном, безысходном отчаянии.

Но утром все кончилось. Она привела себя в порядок и вернулась в дом Помпея, чтобы помочь ему в печальных приготовлениях. А потом умер бедный ребенок, но Помпей отказался взглянуть на него и поцеловать. Так что Аврелия сама занялась этими похоронами. Мальчика провожали только она, я и несколько взрослых весталок. У него не было даже имени, и никто из нас не знал, какой третий преномен дают в этой ветви рода Помпеев. Мы только знали, что Гней и Секст уже заняты, а потому мы, подумав, нарекли его Квинтом. Звучит хорошо. На могиле младенца будет написано: Квинт Помпей Магн. А пока его прах хранится у меня. Мой отец занимается погребальными хлопотами, потому что Помпей заботиться об этом не стал.

Как хоронили Юлию, ты, наверное, знаешь. Помпей должен был тебе написать.

Мать же твоя не сумела оправиться от утраты. Она уже была не с нами и с каждым днем отдалялась все больше. Ты же знаешь, какой она была, такой оживленной и деятельной. О, это было ужасно! Кого бы она ни увидела – прачку, Евтиха, Бургунда, Кардиксу, весталку, – она останавливалась, смотрела на нас и спрашивала: «Почему она, а не я?» И что мы могли на это ответить? Как могли удержаться от слез? А она начинала выть и снова спрашивала: «Почему не я?»

Так продолжалось два месяца, но только среди близких. При посетителях, пришедших выразить соболезнования, она брала себя в руки и держалась как полагается. Хотя ее внешний вид всех повергал в ужас.

А вечерами она запиралась в своей комнате, садилась на пол и, раскачиваясь, непрерывно стонала. Потом громко вскрикивала и вновь принималась стонать. Мы пытались помыть ее, переодеть, уложить в кровать, но она не давалась. И ничего не ела. Бургунд зажимал ей нос, а Кардикса вливала в рот разбавленное вино. На большее мы не решались. Мы все – Бургунд, Кардикса, Евтих, весталки и я – сочли, что ты бы не захотел, чтобы ее кормили насильно. Если мы ошибались, прости. Мы делали все из лучших побуждений.

Сегодня утром она умерла. Смерть была легкой. Никакой агонии (Попиллия, старшая весталка, говорит, что это милость богов). Она много дней не произносила ни слова, но перед смертью пришла в сознание и заговорила разумно и ясно. В основном речь шла о Юлии. Аврелия просила всех нас – взрослые весталки тоже присутствовали – принести за Юлию жертвы Великой Матери, Юноне Спасительнице и Благой Богине. Кажется, о Благой Богине она особенно беспокоилась. И настаивала, чтобы мы пообещали помнить о ней. Мне пришлось поклясться, что в течение года каждый день буду приносить змеям Благой Богини яйца и молоко. «Иначе, – сказала она, – с твоим мужем случится что-то ужасное». Она не называла тебя по имени до самой последней минуты, а тогда изрекла: «Передайте Цезарю, что все делается к его вящей славе». Потом закрыла глаза и перестала дышать.

Больше сказать нечего. Мой отец занимается похоронами. И он, конечно, напишет тебе. Но он настоял, чтобы скорбную весть сообщила именно я. Мне очень жаль. Я любила ее всем сердцем, и мне будет ее не хватать.

Пожалуйста, береги себя, Цезарь. Я знаю, каким это будет ударом для тебя, особенно после смерти Юлии. Хочу понять, почему так выходит, но не понимаю. Зато почему-то понимаю смысл последней фразы Аврелии. Боги посылают больше испытаний тем, кого любят. Все это – к твоей вящей славе.

Весть не вызвала слез.

«Наверное, я уже знал, что именно так все и кончится. Мать – и без Юлии? Невозможно. О, почему женщины должны так страдать? Они не правят миром, они ни в чем не виноваты. Так почему, почему?

Их жизнь замкнута, сосредоточена на домашних заботах. Сначала дети, потом дом, потом муж – в таком порядке. Такова их природа. И ничего для них нет более страшного, чем пережить своих детей. Эта часть моей жизни закрылась навсегда. Я больше никогда не открою туда дверь. У меня не было никого, кто бы любил меня крепче, чем мать и дочь. А моя бедная маленькая жена – незнакомка, которой кошки куда ближе, чем я. Да и почему должно быть иначе? Они всегда с ней, они дают ей некое подобие любви. А меня нет рядом. Я ничего не знаю о любви, кроме того, что она связывает человека. И хотя я совершенно опустошен, я чувствую, как растет моя сила. Это меня не сломит. Это освобождает меня. Все, что мне суждено сделать, я сделаю. Больше нет никого, кто может меня остановить».

Он взял три свитка – от Сервилии, от Кальпурнии, от Аврелии – и покинул дом.

Сборы такого количества людей в дорогу всегда были сопряжены с большими хлопотами, и везде что-то жгли, чему Цезарь был рад: ему нужен был горящий уголек. В такую погоду костры разводили нечасто. Негаснущий огонь поддерживали всегда, но он принадлежал Весте, и, чтобы воспользоваться им для собственных целей, нужно было провести ритуал и прочесть молитвы. Великий понтифик не стал бы профанировать это таинство.

Но, как и для свитка Помпея, он нашел поблизости подходящий костер. И бросил туда письмо Сервилии, глядя с сарказмом на охватившее его пламя. То же сталось с письмом Кальпурнии – на него он смотрел равнодушно. Последним было письмо Аврелии, нераспечатанное. Цезарь без колебания бросил его в огонь. Что бы она ни написала, уже не имело значения. Окруженный танцующими в воздухе хлопьями пепла, Цезарь накрыл голову складками тоги с пурпурной каймой и произнес очистительную молитву.

Марш в восемьдесят миль от гавани Итий до Самаробривы был легким: в первый день – по изрезанной колеями дороге, через густые дубравы, во второй – через обширные вырубки, возделанные под посевы или под пастбища для бесшерстных галльских овец, а также для более крупного скота. Требоний ушел с двенадцатым легионом намного раньше Цезаря, который снялся с места последним. Фабий, остававшийся с седьмым легионом в гавани, разобрал частокол вокруг лагеря, слишком большого для одного легиона, и выгородил площадку, достаточную для размещения своих людей. Довольный, что опорный пункт хорошо укреплен, Цезарь с десятым легионом отправился в Самаробриву.

Десятый был его любимым легионом, которым он командовал сам. Несмотря на порядковый номер, это был первый легион Заальпийской Галлии. Когда Цезарь примчался из Рима в том марте почти пять лет назад, преодолев семьсот миль за восемь дней по козьим тропам через высокие Альпы, в Генаве он нашел десятый легион с Помптином. К тому времени как прибыли пятый легион «Жаворонок» и седьмой под командованием Лабиена, Цезарь успел узнать этих молодцов. Причем не на поле сражения. Отсюда и пошла гулять по армии Цезаря шутка, что за каждый бой он заставляет солдата перелопачивать горы земли и камней. В Генаве десятый легион (с присоединившимися позднее «Жаворонком» и седьмым) возвел вал высотой в шестнадцать футов и длиной в девятнадцать миль, чтобы не пустить в Провинцию мигрировавших гельветов. В армии говорили, что сражения были наградой за упорный труд: земляные работы, строительство и заготовку леса. И никто не работал лучше и больше, чем десятый. Этот легион был храбрее других и в сражениях, которые, правда, случались нечасто, поскольку без необходимости Цезарь в бой не лез.

И результат работы армии был очевиден, когда десятый, покинув гавань Итий, ровной колонной прошагал с песнями через земли моринов. Ибо изрезанная колеями дорога через дубовые рощи была хорошо защищена. По обе ее стороны на расстоянии в сто шагов возвышались стены из древесных стволов, а вырубку усеивали торчащие пни.

Два года назад Цезарь привел три легиона и еще несколько когорт (на случай нападения моринов), чтобы проложить путь для экспедиции в Британию. Ему нужен был порт на побережье, расположенном как можно ближе к таинственному острову. Хотя он отправил гонцов, предлагая переговоры, морины делегацию не прислали.

Они напали в разгар строительства лагеря. И Цезарь оказался на грани поражения. Если бы у моринов был более мудрый предводитель, война в Косматой Галлии закончилась бы там и тогда, а Цезарь и его солдаты были бы мертвы. Но почему-то, не нанеся последнего, сокрушительного удара, морины скрылись в своих дубравах. Цезарь, охваченный яростью, собрал остатки армии и предал огню убитых. Это была холодная, ничем не выдаваемая ярость. Как заставить моринов понять, что Цезарь все равно победит? Что за каждого павшего римлянина они заплатят ужасными страданиями?

Он решил не отступать. Нет, он пойдет только вперед, до самых соленых болот побережья. И не по узкой тропе среди древних дубов, являвшихся отличным укрытием для белгов. Нет, он поведет войско по широкой дороге при ярком спасительном солнечном свете.

– Парни, эти морины – друиды! – крикнул он своим молодцам. – Они верят, что у каждого дерева есть душа, дух! А дух какого дерева священен для них? Дуба! В каких рощах они устраивают свои моления? В дубравах! На какое дерево взбирается при лунном свете их главный жрец, одетый в белое, прежде чем срезать омелу золотым серпом? На дуб! С ветвей какого дерева свешиваются, стуча костями на ветру, скелеты несчастных, принесенных в жертву Езусу, их богу войны? С дуба! Под каким деревом друид ставит алтарь со связанным пленником, чтобы перерубить тому позвоночник и предсказать по судорогам убитого будущее? Под дубом! Подле какого дерева они плетут клетки, а потом набивают их пленниками и поджигают в честь Тараниса, своего бога грома? Это опять-таки дуб!

Он помолчал, сидя на боевом коне, с крупа которого ровными складками свешивался алый плащ командующего, и ободряюще улыбнулся. Его измученные солдаты улыбнулись в ответ.

– Верим ли мы, римляне, что в деревьях есть дух? Верим?

– НЕТ! – взревели солдаты.

– Верим ли мы в мощь и магию дуба?

– НЕТ! – взлетело ввысь.

– Верим ли мы в человеческие жертвоприношения?

– НЕТ!

– По нраву ли нам эти люди?

– НЕТ! НЕТ! НЕТ!

– Тогда мы уничтожим их веру, их волю, доказав им, что Рим могущественнее, чем самые раскидистые и могучие дубы! Что Рим вечен, а дерево – нет! Мы выпустим духов из их священных деревьев на волю и пошлем преследовать тех, кто поклоняется им!

– ДА! – в один голос вскричали солдаты.

– Тогда беритесь за топоры!

Миля за милей сквозь лес Цезарь и его люди гнали моринов обратно в их болота, валя дубы полосой в тысячу футов, складывая сырые гладкие стволы и ветки в большую стену по обе стороны дороги, ведя счет каждый раз, когда очередное могучее старое дерево со стоном валилось на землю. Сходившие с ума от ужаса и горя, морины не могли сопротивляться. Они с причитаниями отступали, пока их не поглотили топи.

Небо тоже рыдало. По краю болот пошел дождь, он лил и лил, пока палатки римлян насквозь не промокли. Не имевших возможности обсушиться солдат бил озноб. И все же сделано было достаточно. Удовлетворенный Цезарь увел своих людей в удобный зимний лагерь. Но слухи успели распространиться повсюду. Потрясенные белги и кельты не понимали, как убийцы деревьев могут мирно спать ночью и смеяться днем.

Очевидно, их охраняли римские боги. Римские солдаты словно не чувствовали касаний черных магических крыльев. На обратном марше они шагали, распевая песни среди поверженных, молчаливых гигантов, и это им ничуть не вредило.

А Цезарь шагал вместе с ними, смотрел на стены из мертвых дубов и улыбался. Он постиг новый способ ведения войн. В нем вызревала идея одерживать победы не на поле брани, а в умах. При таких поражениях галлам уже никогда не скинуть ярмо. Косматая Галлия должна будет склониться, ибо сам Цезарь склоняться не умел и не мог.

Греки говаривали, что в мире ничего нет безобразнее, чем оппид галлов. Увы, Самаробрива служила тому подтверждением. Крепость стояла на речке Самара, в центре долины, раньше покрытой буйной растительностью, а сейчас выжженной и сухой, но все же более плодородной, чем другие места. Это была главная крепость племени белгов и амбианов, тесно связанных с Коммием и атребатами, их северными родственниками и соседями. На юге и на востоке владения этих племен граничили с землями свирепых и воинственных белловаков, подчинившихся Риму лишь внешне.

Однако красота местности не входила в список приоритетов Цезаря, когда он проводил кампании. Самаробрива вполне устраивала его. Хотя Галлия Белгика не была богата камнем, а галлы и в лучшие времена не слыли искусными каменщиками, стены крепости были каменными и высокими, их не трудно было укрепить на римский манер. Римляне снабдили их башнями, откуда вражеское войско было видно за мили. Крепостные ворота обнесли дополнительным валом, а военный лагерь, тщательно укрепленный, разбили под стенами оппида.

Внутри крепости было просторно, но как-то уныло. В ней, собственно говоря, и не жили, а лишь хранили припасы и сокровища белгов и амбианов. Никаких улиц, только складские помещения без окон и высокие зернохранилища, разбросанные как попало. Впрочем, имелся там и большой двухэтажный рубленый дом. В военное время его занимал главный вождь с приближенными, а в мирное дом служил помещением для собраний племени. Цезарь поселился на верхнем этаже с гораздо меньшим комфортом, чем Требоний (во время предыдущей зимовки Требоний построил для себя и своей любовницы-амбианки каменный дом с угольной печью в подвальном помещении, которая обогревала пол и большую ванну).

В крепости не было ни одной нормальной уборной, расположенной над канавой с проточной водой, которая уносила бы экскременты – в реку или в обводной ров. В этом отношении солдаты были устроены лучше. У Цезаря в каждом зимнем лагере имелись подобные нужники. Выгребные ямы он тоже разрешал рыть, но глубокие и с условием ежедневно посыпать их содержимое слоем извести, ибо без этого даже в холодную пору такие ямы могли стать рассадниками болезней, загрязняя грунтовые воды, а солдат должен быть здоровым, а не больным. Но галлы таких тонкостей не понимали, ибо городов не имели и жили не скученно – в небольших поселениях или на хуторах. А войны их длились не долее нескольких дней. Поэтому они брали в походы своих жен и невольниц, чтобы удовлетворять все плотские потребности, оставляя дома только рабов и друидов.

Деревянная дощатая лестница, ведущая наверх, в зал собраний, была пристроена к дому снаружи и защищена навесом от непогоды. Под ней Цезарь выкопал такую глубокую яму, что она походила скорее на колодец. Он копал до тех пор, пока не дорылся до подземного стока, который при помощи трубы вывел в реку. Не идеально, но лучше, чем ничего. Этим удобством пользовался и Требоний. По мнению Цезаря, сделка была справедливой, поскольку сам стал пользоваться ванной своего легата.

Крыша дома была прежде соломенной, подобно любой галльской крыше, но Цезарь, как и все римляне, очень боялся пожара, а еще пуще – крыс и птичьих вшей, не без причины считая, что солому изобрели специально для них. Поэтому ее сняли и заменили шиферной плиткой, привезенной с пиренейских предгорий. Но все равно жилье Цезаря было холодным, сырым и плохо проветривалось через маленькие подслеповатые окна, защищенные к тому же сплошными ставнями, а не резными, хорошо пропускавшими воздух, как в римских домах. Впрочем, он не стал ничего менять, потому что никогда не задерживался в Косматой Галлии на полгода отдыха, который обеспечивали его войску дожди и зима. Обычно он останавливался в крепости, которую выбрал для зимовки, всего на несколько дней, перед тем как отправиться в Италийскую Галлию и Иллирию, и занимался различными делами в этих, уже абсолютно римских провинциях, располагаясь с комфортом, который был обеспечен богатейшему человеку в любом городке.

Но эта зима отличалась от прочих. Он не поедет ни в Италийскую Галлию, ни в Иллирию. Самаробрива на эти полгода станет его домом. Никакой череды соболезнований, особенно после смерти Аврелии. Дочь и мать умерли. Кто будет третьим? Хотя, если вдуматься, смерти всегда попарно врывались в его жизнь. Гай Марий с отцом. Циннилла с теткой Юлией. Теперь дочь и мать. Да, только по двое. Но разве остался у него кто-то еще?

Его вольноотпущенник Гай Юлий Трасилл стоял, улыбаясь и кланяясь, наверху.

– Я проведу здесь всю зиму, Трасилл. Как бы нам превратить это место в сносное жилище? – спросил он, поднимаясь по лестнице и стягивая свой алый плащ.

Двое слуг почтительно ждали, чтобы совлечь с него кожаную кирасу и птериги. Но сначала ему следовало снять алую перевязь, знак его высокого империя. Он, и только он имел право дотрагиваться до этого символа высшей власти. Развязав пояс, Цезарь аккуратно сложил его и убрал в украшенный драгоценностями ларец, который Трасилл держал перед ним. Его нижнее платье из алого льна было подбито шерстью, достаточно толстой, чтобы впитывать пот во время пеших переходов. Многие римские военачальники предпочитали на маршах тунику, даже сидя в двуколке. Но солдаты маршировали в тяжелых кольчугах, поэтому Цезарь надевал кирасу. Слуги сняли с него походную обувь, надели домашние туфли из лигурийской шерсти и унесли военные доспехи на хранение.

– Надо выстроить новый дом, Цезарь. Настоящий, как у Гая Требония, – позволил себе усмехнуться Трасилл.

– Ты прав. Я завтра же выберу место.

Он улыбнулся и скрылся в большой комнате, обставленной в римском стиле.

Ее там не оказалось, но Цезарь услышал, как она говорит с Оргеторигом за дверью. Лучше подойти к ней сейчас, когда она занята. Тогда он уклонится от слишком бурных изъявлений любви. Иногда ему это нравилось, но не сегодня. Настроение было не то.

Так и есть. Она склонилась над детской кроваткой, ее сказочно пышная грива заслоняет ребенка, видны лишь два шерстяных пурпурных носочка. Почему она всегда одевает мальчика в пурпур? Цезарь неоднократно высказывал свое недовольство. Но она отказывалась прислушаться – она дочь вождя, и ее сын тоже будет вождем гельветов. Отсюда и пурпур.

Она скорее почувствовала, чем услышала, как он вошел, и сразу выпрямилась. Глаза засияли, она широко улыбнулась – так велика была ее радость. Но, увидев его бороду, нахмурилась.

– Tata! – пролепетал малыш, протягивая ручонки.

Он больше походил на тетю Юлию, чем на Цезаря, и одного этого уже было достаточно, чтобы растопить сердце отца. Те же большие серые глаза, та же форма лица и, к счастью, такая же белая кожа, а не галльская, бледно-розовая и веснушчатая. А волосы – его собственные, такие же как у Суллы, ни ярко-рыжие, ни золотистые. Ему бы подошел когномен Цезарь – «кудрявый» – из-за этих густых красивых волос. А то недруги все время хихикают, глядя на редеющую шевелюру Цезаря! Жаль, что этого мальчика никогда так называть не будут. Она назвала его Оргеторигом, как своего отца, царя гельветов.

Она была старшей женой Думнорига в те дни, когда тот еще был в тени своего ненавистного брата, главного вергобрета эдуев.

Когда все выжившие после попытки мигрировать гельветы были оттеснены на свое высокогорье и Цезарь расправился с Ариовистом, царем свевов-германцев, он проехал по землям эдуев, чтобы поближе познакомиться с ними, ибо отводил им важную роль в своих планах. Это были кельты, но романизированные, во всей Заальпийской Галлии это был самый многочисленный и богатый народ. Они заслужили статус друга и союзника римского народа и поставляли римской армии кавалерию. Знать их говорила на латыни.

Изначальным намерением Цезаря, когда он примчался в Генаву, было положить конец миграции гельветов и вторжениям германцев, постоянно угрожавших Галлии из-за Рейна. Затем он собирался начать завоевание реки Данубий по всему течению, от истоков до моря. Но в ходе первой кампании в Косматой Галлии его планы переменились. Данубий мог подождать. Сначала следовало обеспечить безопасность Италии на западе, навести порядок во всей Заальпийской Галлии, превратив ее в мощный буфер между германцами и Нашим морем. Утвердила его в этом мнении воинственность Ариовиста. Если Рим не завоюет и полностью не романизирует все галльские племена, они достанутся германцам. А после настанет черед Италии.

Думнориг замышлял потеснить брата и стать самым влиятельным человеком среди эдуев, но после поражения своих союзников гельветов (союз этот был скреплен браком) он ретировался в свое поместье близ города Матискон зализывать раны. Там Цезарь и нашел его, возвращаясь в Италийскую Галлию, чтобы пересмотреть планы и реорганизовать армию. Управляющий проводил высокого гостя в отведенные для него комнаты и удалился, сказав, что хозяин ожидает в гостиной.

Цезарь вошел в гостиную в самый неподходящий момент, когда крупная статная женщина, изрыгая проклятия, размахнулась и сильной белой рукой так двинула в челюсть хозяина дома, что Цезарь услышал, как клацнули его зубы. Думнориг рухнул на пол, а женщина, окутанная сказочным облаком рыжих волос, стала бить его ногами. Шатаясь, поверженный поднялся, но его опять опрокинули, причем без всяких усилий. Тут в комнату вбежала еще одна женщина, такая же крупная, но моложе, однако ей тоже не повезло: рыжеволосая ударом снизу послала ее в нокаут.

Прислонившись к стене, Цезарь с явным интересом наблюдал эту сцену.

Думнориг увернулся от ужасных ножищ, привстал на колено и увидел посетителя.

– Не обращайте на меня внимания, продолжайте, – сказал Цезарь.

Это послужило сигналом к окончанию раунда, но не боя. Рыжеволосая злобно пнула недвижное тело своей второй жертвы и отошла в сторону, тяжело дыша. Ее пышная грудь бурно вздымалась, синие глаза сверкали. Она в упор разглядывала незнакомца в окаймленной пурпуром тоге, очевидно занимавшего высокое положение.

– Я… не ожидал тебя… так скоро! – задыхаясь, проговорил Думнориг.

– Я это понял. Твоя дама дерется лучше атлетов на играх. Но если хочешь, я вернусь в свои покои, чтобы ты мог мирно разрешить свой домашний кризис. Если, конечно, слово «мирно» подходит.

– Нет, нет!

Думнориг одернул рубаху, поднял с пола плащ, который рванули так сильно, что отлетела брошь, скалывавшая его на левом плече, порвав рукав рубахи. Он с гневом воззрился на рыжеволосую:

– Я убью тебя, женщина!

Она презрительно вздернула верхнюю губу, но ничего не ответила.

– Нельзя ли мне разрешить ваш спор? – спросил Цезарь, вставая между Думноригом и рыжеволосой.

– Благодарю тебя, Цезарь, но нет. Я только что развелся с этой волчицей.

– Волчицей? Волчица вскормила Ромула и Рема. Советую тебе послать ее на поле битвы. Она без труда распугает германцев.

Услышав имя гостя, женщина в изумлении подняла глаза и, подступив к нему вплотную, вскинула голову.

– Я обиженная жена! – выкрикнула она. – Теперь мои соплеменники ему не нужны, когда они потерпели поражение и возвратились в свои земли. Поэтому он и развелся со мной! Без всяких причин, лишь для собственного удобства! Я не блудница, не нищая, не рабыня! Он отверг меня без причины! Я терплю несправедливость!

– Это соперница? – спросил Цезарь, указывая на лежащую девушку.

Рыжеволосая вновь презрительно вздернула верхнюю губу, потом сплюнула:

– Тьфу!

– У тебя есть дети от этой женщины, Думнориг?

– Нет, она бесплодна! – быстро отреагировал Думнориг, хватаясь за эту идею как за оправдание своих действий.

– Я не бесплодна! Ты что, считаешь, что дети появляются ниоткуда у друидов на алтарях? Из-за шлюх и вина, Думнориг, ты уже не в состоянии обрюхатить ни одну из своих жен!

Она вскинула руку, но Думнориг отскочил:

– Только тронь меня, женщина, и я перережу тебе горло от уха до уха!

Он выхватил нож.

– Ну-ну, – неодобрительно промолвил Цезарь. – Убийство есть убийство, и лучше его не совершать, особенно в присутствии проконсула Рима. Но если вы хотите продолжить сражение, я не прочь быть судьей. Но – с равным оружием, Думнориг. Может быть, женщина тоже выберет нож?

– Да! – прошипела она, но поединок не состоялся.

Лежащая на полу девушка застонала, и Думнориг бросился к ней. Рыжеволосая обернулась, глядя на них, а Цезарь смотрел на нее. Да, она ничего себе! Рослая, сильная, но стройная и женственная. Талия, перехваченная золотым кушаком, была тонкой, бедра и грудь пышные. И длинные ноги. Это они прибавляют ей роста, подумал Цезарь. Но больше всего его поразили волосы. Пышные, яркие, словно пламя, они спускались ниже колен, как палудамент. Их было так много, что казалось, они живут собственной жизнью. У большинства галльских женщин были великолепные волосы, но не такие блестящие и густые.

– Ты из гельветов? – спросил он неожиданно.

Она резко повернулась к нему. И поглядела так, словно увидела вдруг не только пурпур на тоге:

– Ты – Цезарь?

– Да. Но ты не ответила на мой вопрос.

– Мой отец царь Оргеториг.

– Вот как? Он ведь покончил с собой перед переселением.

– Его заставили.

– Значит ли это, что ты вернешься к своим?

– Я не могу.

– Почему?

– Я разведена. Никто не возьмет меня в жены.

– Да, это стоит нескольких тумаков.

– Он несправедлив ко мне! Я этого не заслужила!

Думноригу удалось поднять девушку с пола, и теперь он стоял, поддерживая ее.

– Убирайся прочь из моего дома! – рявкнул он рыжеволосой.

– Не уберусь, пока ты не вернешь мое приданое!

– Я развелся с тобой и имею право оставить его себе!

– Да будет тебе, Думнориг, – спокойно вступил в разговор Цезарь. – Ты очень богат, зачем тебе ее приданое? Она говорит, что не может вернуться к сородичам. Значит, ей следует дать возможность жить в достатке где-то еще.

Он повернулся к рыжеволосой:

– Что он тебе должен?

– Двести коров, двух быков, пятьсот овец, кровать с постельным бельем, стол, кресло, мои драгоценности, лошадь, десяток рабов и тысячу золотых, – перечислила она без запинки.

– Верни ей все, Думнориг, – сказал Цезарь тоном, не допускающим возражений. – Я увезу ее из твоих земель и поселю где-нибудь подальше от эдуев.

Думнориг смутился:

– Цезарь, я не могу утруждать тебя!

– Пустяки. Мне как раз по пути.

Дело решилось. Когда Цезарь покидал земли эдуев, за ним следовали двести коров, два быка, пятьсот овец, повозка, груженная мебелью и сундуками, небольшая кучка рабов и мрачная рыжеволосая, угрюмо восседавшая на высоком италийском коне.

Что бы ни думали об этом цирке сопровождающие Цезаря, они держали это при себе, благодарные уже за то, что их командующий не сидит в подпрыгивающей повозке, диктуя на полном ходу письма двоим из них. Вместо этого он неспешно ехал рядом с дикаркой и провел в разговорах с ней всю дорогу от Матискона до Аравсиона, где лично проследил за покупкой поместья, достаточно большого, чтобы прокормить все стада и отары. Рыжеволосую и рабов он поселил в просторном доме.

– Но у меня нет ни мужа, ни покровителя, – заявила она.

– Ерунда! – возразил он, смеясь. – Это Провинция, она принадлежит Риму. Весь Аравсион знает, кто поселил тебя здесь. Я – наместник. Никто не осмелится тебя тронуть. Наоборот, все будут лезть из кожи, выслуживаясь перед тобой. Тебя завалят предложениями помочь.

– Я принадлежу тебе.

– Конечно, именно так они и будут думать.

Во время путешествия она больше гневалась, чем улыбалась. Но теперь улыбнулась, обнажив великолепные зубы:

– А что думаешь ты?

– Что мне бы хотелось закутаться в твои волосы, словно в тогу.

– Я сейчас расчешу их.

– Нет, – возразил он, садясь на коня с обычными копытами, на котором он путешествовал. – Лучше вымой. Я специально проследил, чтобы в твоем доме была ванна. Мойся каждый день, Рианнон. Я приеду весной.

Она нахмурилась:

– Рианнон? Меня зовут не так, ты ведь знаешь.

– В твоем настоящем имени слишком много согласных, его трудно выговаривать. Я буду называть тебя Рианнон.

– Что это значит?

– Обиженная жена. Что-то в этом роде.

Он пришпорил коня и ускакал. Но весной, как и обещал, возвратился.

Думнориг ничего не сказал, увидев ее в обозе командующего, но обиду затаил. Особенно когда соплеменники стали посмеиваться над этим; обиженная жена очень скоро забеременела и следующей зимой в Аравсионе родила Цезарю сына. Но это не помешало ей путешествовать с обозом весной и летом. Где бы Цезарь ни размещал свою ставку, она с ребенком селилась там. И ждала Цезаря. Такой порядок устраивал обоих. Разлуки только подпитывали влечение Цезаря к ней, а она, усвоив урок, мылась сама и мыла сына. Так что оба сверкали чистотой.

Цезарь вынул ребенка из кроватки, поцеловал его, прижал к своей шершавой щеке маленькое цветущее личико, потом перецеловал все пухлые, в ямочках, пальчики.

– Он узнал меня, несмотря на бороду.

– Думаю, он узнал бы тебя даже в ином обличье.

– Моя дочь и моя мать умерли.

– Да. Требоний сказал мне.

– Не будем об этом говорить.

– Требоний сказал еще, что ты остаешься здесь на зиму.

– Ты хочешь вернуться в Провинцию? Я могу отправить тебя туда.

– Нет.

– Мы построим дом до того, как выпадет снег.

– Прекрасно.

Пока они беседовали, он ходил взад-вперед по комнате, баюкая сына на согнутой руке, гладя его золотисто-рыжие кудри и восхищаясь крошечными веерами ресниц на кремово-розовых щечках.

– Он заснул, Цезарь.

– Тогда я его уложу.

Он опустил ребенка в кроватку, накрыл мягким пурпурным шерстяным одеялом. Потом приобнял за плечи мать и вывел в гостиную.

– Уже поздно, но ужин готов, если ты голоден…

– Всегда, когда вижу тебя, – сказал он, приподнимая прядь ее волос.

– Сначала поешь. Ты мало ешь, и мне надо как можно больше впихнуть в тебя. У меня есть жаркое из оленины и свинина с аппетитной корочкой. И хрустящий хлеб, только из печки, и овощи с моего огорода.

Замечательная хозяйка, совершенно не походящая на римских женщин. Царских кровей, но возится в огороде, сама делает сыр, перетряхивает матрасы на своей постели, которую всюду возит с собой вместе со столом и стулом.

В комнате было тепло от тлеющих жаровен, их уголья светились по углам. Дощатые стены были завешаны медвежьими и волчьими шкурами, но в щели все же сквозило. Впрочем, зима еще не вступила в свои права. Они ужинали, сидя рядом на одной из кушеток. Их прикосновения были скорее дружескими, чем любовными. А потом она взяла свою арфу, поставила на колено и заиграла.

Может быть, думал он, его так влечет к ней еще и по этой причине. Перебирая дрожащие струны, которых гораздо больше, чем у лиры, длинноволосые галлы умеют извлекать такую чудесную музыку, исступленную и нежную, страстную и волнующую. А как они поют! Она запела, и словно подул нежный печальный ветер, слова растворялись в звуках, в ничем не замутненных чувствах. Италийская музыка более мелодична, но в ней нет столь бурных импровизаций. Греческая музыка гармонична, но в ней нет этой мощи и слез. В кельтской песне слова не имеют значения, только голос. И Цезарь, который любил музыку даже больше, чем литературу или живопись, слушал как завороженный.

Любовные игры, которыми они потом занялись, походили на продолжение музыки. Он был ветром, бушующим в небесах, он был мореплавателем в океане звезд, и в песне ее тела он находил исцеление.

Поначалу казалось, что мятежи в Галлии начнут кельты. Цезарь уже целый месяц наслаждался уютом нового каменного дома, когда ему сообщили, что старейшины племени карнутов, подстрекаемые друидами, убили своего царя Тасгеция. Обычно такие вещи никого не удивляли, но в данном случае это был тревожный симптом. Тасгеция поставил царем сам Цезарь. Карнуты были важны, к тому же многочисленны и богаты, ибо центр религии друидов, распространенной на всей территории Косматой Галлии, располагался на их землях, в месте, называемом Карнут. Это не был ни оппид, ни город, а заботливо охраняемые священные дубравы, рябиновые и ореховые рощи, среди которых были разбросаны небольшие поселения друидов.

Друиды всегда находились в непримиримой оппозиции к Риму, ибо тот представлял собой весьма притягательный вариант вероотступничества для галльских племен. И дело тут было вовсе не в Цезаре, ибо к моменту его появления друиды уже двести лет неприязненно наблюдали за романизацией галльского юга. Греки находились в Провинции гораздо дольше, но они селились вокруг Массилии и относились к варварам равнодушно. А вот римлянам никогда не сиделось спокойно. Они везде, где бы ни появлялись, ревностно принимались устанавливать римские законы и обычаи, раздавая свое бесценное гражданство тем, кто сотрудничал с ними и хорошо им служил. Они вели решительную борьбу с нежелательными обычаями, такими, например, как охота за головами – любимое развлечение саллувиев, обитавших между Массилией и Лигурией. И всегда возвращались, если не добивались чего-то с первого раза. Греки принесли в Галлию виноград и оливы, римляне – римский образ мысли, и теперь знатные зажиточные южане больше не почитали друидов и посылали своих сыновей учиться в Рим, а не в Карнут.

Таким образом, прибытие Цезаря было скорее кульминацией, чем первопричиной конфликта. Поскольку он был великим понтификом, то есть главой римской религии, верховный друид попросил Цезаря о встрече во время его путешествия через владения карнутов. В тот год Рианнон впервые сопровождала его.

– Если ты говоришь на языке арвернов, то я отошлю толмача, – сказал Цезарь.

– Я слышал, что ты говоришь на нескольких наших наречиях. Почему ты выбираешь именно этот язык? – спросил верховный друид.

– У моей матери есть служанка из этого племени. Ее зовут Кардикса.

Друид помрачнел:

– Рабыня?

– Была ею, но недолго.

Цезарь внимательно оглядел верховного друида. Красивый, чисто выбритый, светловолосый. На вид ему где-то около пятидесяти. Одевается просто: длинная белая льняная туника без украшений.

– У тебя есть имя, верховный друид?

– Катбад.

– Я думал, что ты старше, Катбад.

– Я мог бы сказать то же о тебе, Цезарь. – Друид поднял глаза. – Ты светловолосый, словно галл. Это необычно для вас?

– Не так чтобы очень. Скорее необычны темные волосы. Наше третье имя, как правило, сопряжено с обликом человека. Руф означает «рыжеволосый», у нас таких много. Флавий и Альбин – светлые. А человек черноглазый и черноволосый прозывается Нигером.

– И ты верховный жрец Рима.

– Да.

– Ты унаследовал это звание?

– Нет. Я был избран великим понтификом. Но пожизненно, как и все наши жрецы и авгуры. В то время как магистраты у нас избираются только на год.

Друид некоторое время смотрел на него:

– Меня тоже избрали. Ты действительно проводишь важные ритуалы твоего народа?

– Когда нахожусь в Риме.

– Мне это непонятно. Ты был главным магистратом своего народа, а сейчас возглавляешь армию. И при этом ты верховный жрец. Для нас это – противоречие.

– Для сената и народа Рима здесь нет противоречия, – благожелательно заметил Цезарь. – С другой стороны, я догадываюсь, что друиды занимают особое положение среди соплеменников. Вас можно назвать мудрецами.

– Мы жрецы, лекари, судьи и сказители, – сказал Катбад, тоже стараясь быть благожелательным.

– А-а-а, профессионалы! Каждый из вас углубленно занимается чем-то одним?

– Только некоторые, в основном те, кто любит лечить. Но все мы знаем законы, ритуалы, историю и песни наших племен. Иначе мы не были бы друидами. Чтобы стать друидом, надо учиться двадцать лет.

Они разговаривали в главном зале общественного здания в Кенабе без переводчика, один на один. Цезарь выбрал для этой встречи великолепное одеяние великого понтифика – тунику и тогу с широкими алыми и пурпурными полосами.

– Я слышал, – сказал Цезарь. – что вы ничего не записываете и что, если все друиды в Галлии погибнут в один день, знания будут утрачены. Но вы же должны вверять ваши предания бронзе, камню или бумаге! Ведь здесь знакомы с письменностью.

– Да, если говорить о друидах, все мы умеем читать и писать. Но мы не записываем ничего из того, что относится к нашим занятиям. Это мы держим в памяти.

– Очень умно! – одобрительно заметил Цезарь.

Катбад нахмурился:

– Умно?

– Замечательный способ продлить себе жизнь. Никто не посмеет вас тронуть. Неудивительно, что друид может без боязни ступить на поле брани и остановить битву взмахом руки.

– Мы не страшимся вовсе не потому! – воскликнул Катбад.

– Я понимаю. Но все равно умно. – Цезарь решил сменить тему: – Друиды не платят налогов. Это действительно так?

– Так, – ответил Катбад, уже чуть напряженнее и с более непроницаемым лицом.

– И в армии вы не служите?

– Мы не воины.

– И не выполняете никакой черной работы.

– А ты не глуп, Цезарь. Твои слова ставят нас в положение виноватых. Мы проводим ритуалы и занимаемся другими вещами, получая за это вознаграждение. Я уже говорил, мы – жрецы, врачи, сказители, судьи.

– Вы женитесь?

– Да, мы женимся.

– Но вас и ваши семьи содержат другие?

Катбад едва сдержался:

– В ответ на услуги, которые неоценимы.

– Да, я понимаю. Очень умно!

– Я думал, Цезарь, ты будешь более деликатным. Почему тебе понадобилось оскорблять нас?

– Я вас не оскорбляю, Катбад. Я констатирую факты. Мы, римляне, очень мало знаем о жизни галльских племен, до сей поры не имевших с нами никакого контакта. Полибий немного писал о друидах, упоминали о вас и другие, менее видные историки. Однако сенат ждет подробных отчетов, а самый лучший способ о чем-то узнать – это задать вопрос, – сказал Цезарь, улыбаясь, но без симпатии. Катбад этого не уловил. – Расскажи мне о женщинах.

– О женщинах?

– Да. Я заметил, что женщин, как и рабов, могут подвергать пыткам, а мужчин – нет. Я также слышал, что тут в ходу многоженство.

Катбад выпрямился.

– У нас десять степеней брака, Цезарь, – сказал он с достоинством. – Это дает мужчине свободу решать, сколько ему нужно жен. Галлы воинственны. Мужчины гибнут в боях. А потому женщин у нас всегда больше, чем мужчин. Наши законы и обычаи – для нас, не для римлян.

– Да, конечно.

Катбад шумно вздохнул:

– У женщин свое место в жизни. Как и у мужчин, у них есть душа, они также переходят из этого мира в другой. Есть среди них и жрицы.

– Друиды?

– Нет, не друиды.

– Несмотря на многие различия, между нами есть сходство, – сказал с искренней улыбкой Цезарь. – Мы, как и вы, избираем жрецов – это сходство. Сходство и в том, что женщины у нас выполняют жреческие обязанности. Есть разница в статусе мужчин – военная служба, государственная служба, уплата налогов. – Улыбка исчезла. – Катбад, политика Рима не направлена на то, чтобы беспокоить ваших богов. Ни тебя, ни твоих людей не ущемят ни в чем. Кроме одного. Человеческие жертвоприношения должны прекратиться. Люди везде убивают друг друга. Но ни один народ по берегам Нашего моря не убивает мужчин или женщин, чтобы умилостивить богов. На алтари в храмах мы возлагаем животных. Боги не требуют человеческих жертв. Думать по-другому – ошибка.

– Люди, которых мы приносим в жертву, или пленники, или рабы, купленные специально для этого! – вспылил Катбад.

– Тем не менее Рим этого не приемлет.

– Ты лжешь, Цезарь! Ты и Рим – угроза нашему образу жизни! Ты и Рим – угроза для душ наших людей!

– Никаких человеческих жертв, – был ответ.

Так продолжалось еще несколько часов, собеседники изучали образ мыслей друг друга. И когда все закончилось, Катбад ушел встревоженный. Если Рим и дальше будет вмешиваться в дела Косматой Галлии, все переменится, а религия придет в упадок, и друиды исчезнут. Поэтому Рим из Галлии надо изгнать.

В ответ Цезарь начал переговоры об избрании Тасгеция царем карнутов, благо трон в тот момент был пуст. Среди белгов этот вопрос решила бы битва, однако кельты, включая карнутов, подчинялись совету старейшин, а друиды развели бурную агитацию против ставленника чужаков. Тем не менее решение с небольшим перевесом было принято в пользу Тасгеция, поскольку его царское происхождение было неоспоримо. Цезарь делал ставку на этого человека, ибо тот ребенком четыре года прожил в Риме в качестве заложника и лучше других понимал, как опасно для его народа вступать в открытую войну с могущественной державой.

Теперь все это осталось в прошлом. Тасгеций был мертв, а совет старейшин возглавил верховный друид.

– Ладно, – сказал Цезарь своему легату Луцию Мунацию Планку. – Мы прибегнем к тактике вооруженного выжидания. Карнуты – народ весьма непростой, и убийство Тасгеция, возможно, не направлено против Рима. Вполне вероятно, что причиной тому какая-то внутриплеменная вражда. Возьми двенадцатый легион и ступай к их главному городу Кенаб. Стань зимним лагерем у его стен в самом сухом месте, какое сможешь найти, и наблюдай. К счастью, там мало лесов, так что внезапно напасть они не смогут. Но все равно будь готов к неприятностям.

Планк был еще одним протеже Цезаря, как Требоний и Гирций.

– А как быть с друидами? – спросил он.

– Оставь их и Карнут в покое, Планк. Религиозный аспект в этой войне мне не нужен. Это ожесточит многих. Сам я друидов не выношу, но не собираюсь восстанавливать их против себя более, чем это необходимо.

Планк увел двенадцатый легион, Цезарь остался с десятым. На миг у него возникла мысль пригласить на освободившиеся места Марка Красса с восьмым легионом, который находился лишь в двадцати пяти милях от Самаробривы, но потом он решил оставить все как есть. Нутром он чуял, что кашу заварят не кельты, а белги.

И чутье его не подвело. Грозный враг то и дело выставлял людей, способных ему противостоять, и один такой человек появился. Его звали Амбиориг, он был правителем белгских эбуронов, на чьих землях в крепости Атуатука стоял зимний лагерь тринадцатого легиона, состоявшего из неопытных рекрутов, которыми на равных правах командовали Сабин и Котта.

В Косматой Галлии вовсе не было единства, особенно не ладили северо-западные белги, родственные германцам и кельтам, и южные чисто кельтские племена. Такая вражда была на руку Цезарю, ибо Амбиориг не искал союзников среди кельтов, а обратился к своим соплеменникам белгам. Это позволяло Цезарю воевать поочередно с каждым племенем, а не с единым народом.

Атуатуков осталась горсть, там было не на кого опереться с тех пор, как Цезарь продал большую часть племени в рабство. Не мог Амбиориг надеяться и на союз с атребатами, ибо Коммий, их царь, плясал под римскую дудку, замышляя, опираясь на римлян, сделаться верховным правителем белгов. Были еще нервии, утратившие, правда, прежнее положение, однако еще способные выставить ужасающее количество воинов. Но, к сожалению, пехотинцев, а Амбиориг был конником. Трудно представить большую нелепицу, чем пешее войско, не поспевающее за всадником-командующим. Амбиориг нуждался в отменных конниках-треверах, самом многочисленном и сильном племени среди белгов.

Сам Амбиориг слыл человеком утонченным, что уже было редкостью в тех краях, и к тому же обладал броской внешностью чистокровного германца: рослый, с льняными волосами, распрямленными известью и торчавшими во все стороны, словно лучи, обрамлявшие голову бога солнца Гелиоса. Его светлые усы спускались почти до плеч, лицо с пронзительным взглядом голубых глаз было аристократически красиво. Он носил черные в обтяжку штаны и свободную длинную черную блузу под заколотым на левом плече прямоугольным плащом в характерную для эбуронов черно-красную клетку на ярко-желтом фоне. Руки Амбиорига обвивали толстые, словно змеи, золотые торки, на запястьях сияли золотые браслеты, инкрустированные для пущей яркости янтарем. Золотыми были нашейный обруч с замком в виде лошадиных голов, оправа янтарной броши, крепящей накидку, пояс и перевязь, а также ножны меча и кинжала. Словом, облик у него был поистине царственный.

Но чтобы убедить другие племена присоединиться к его эбуронам, Амбиоригу нужна была хоть одна победа. И зачем искать эту победу где-то, если прямо под боком у него сидели Сабин, Котта и тринадцатый легион как подарок судьбы? Трудность представлял их лагерь. Горький опыт научил галлов, что внезапно напасть и захватить хорошо укрепленный зимний лагерь римлян невозможно. Особенно когда он построен на месте грозной галльской крепости, которую римляне сделали неприступной. Длительная осада тоже не поможет, измором Атуатуку не взять; римляне считали своих врагов вполне способными на это. Потому зимний лагерь римлян был снабжен хорошей питьевой водой и продовольствием в достаточном количестве, санитарные нормы гарантировали отсутствие болезней. Амбиоригу надо было как-то выманить римлян из Атуатуки. Для этой цели он решил атаковать Атуатуку, но при этом беречь своих эбуронов.

Он и не ожидал, что Сабин сам даст ему превосходную возможность, прислав делегацию с решительным требованием объяснить действия царя. Амбиориг поспешил лично ответить Сабину.

– Ты же не собираешься выйти из лагеря, чтобы говорить с ним? – спросил Котта, наблюдая, как Сабин надевает доспехи.

– Разумеется, собираюсь. И тебе следует пойти со мной.

– Ну нет!

Таким образом, Сабин отправился на встречу один, взяв с собой только переводчика и почетный эскорт. Переговоры проходили возле главных ворот Атуатуки. У Амбиорига людей было еще меньше. Никакой опасности. Котта просто струсил.

– Почему ты атаковал мой лагерь? – сердито спросил Сабин через своего толмача.

Амбиориг виновато пожал плечами, изумленно расширив глаза:

– О благородный Сабин, я просто делаю то, что сейчас делает каждый царь и каждый вождь племени во всей Косматой Галлии.

Сабин почувствовал, как кровь отхлынула от его лица.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, облизнув вмиг пересохшие губы.

– Косматая Галлия восстала, благородный Сабин.

– При сидящем в Самаробриве Цезаре? Чушь!

Опять пожатие плеч, опять изумленный взгляд голубых глаз.

– Цезаря нет в Самаробриве, благородный Сабин. Ты разве не знал? Он не стал там зимовать и отправился в Италийскую Галлию еще месяц назад. Как только он благополучно скрылся за горизонтом, карнуты убили царя Тасгеция – и вспыхнул мятеж. Самаробриву непрестанно штурмуют, она вот-вот падет. Марк Красс убит недалеко от тех мест, Тит Лабиен в осаде, Квинт Цицерон разгромлен и тоже убит. Луций Фабий и Луций Росций ушли в Толозу в Провинцию. Ты остался один, благородный Сабин.

Побелев, Сабин судорожно закивал:

– Я понимаю. Благодарю за откровенность, царь Амбиориг.

Он повернулся и на дрожащих ногах засеменил к воротам, чтобы сообщить ужасную новость Котте. У того отвисла челюсть.

– Не верю ни единому слову!

– Напрасно, Котта. О боги, Красс и Цицерон мертвы вместе со своими легионами!

– Если бы Цезарь решил уйти в Италийскую Галлию, он дал бы нам знать!

– Возможно, он так и сделал. Но сообщение до нас не дошло.

– Поверь мне, Сабин, Цезарь в Самаробриве! Тебя обманули, чтобы вынудить нас отступить. Не слушай Амбиорига! Он – лиса, а ты – кролик.

– Мы должны уйти, пока он не вернулся. Сейчас же!

Единственным свидетелем этого разговора был первый центурион первой центурии по прозвищу Горгона – его взгляд заставлял солдат каменеть. Убеленный сединами ветеран, служивший еще при Помпее, когда тот воевал против Сертория в Испании. Цезарь отдал ему под присмотр легион новичков, поскольку тот был талантливым наставником с весьма твердым характером.

Котта умоляюще посмотрел на него:

– Горгона, а ты что думаешь?

Превосходный шлем с жестким поперечным гребнем наклонился.

– Луций Котта прав, Квинт Сабин, – сказал первый центурион. – Амбиориг лжет. Хочет, чтобы мы запаниковали и снялись с места. Внутри лагеря ему нас не достать. Но на марше – другое дело. Мы будем живы, если останемся тут. А если выйдем – умрем. Ребята у нас неплохие, но чересчур зеленые. Им бы бой под началом хорошего командующего. И пару кампаний для лучшей закалки. Но если их бросить в битву одних, без более опытных легионов, они не выстоят. А я не хочу этого видеть, Квинт Сабин. Я не хочу понапрасну губить таких хороших ребят.

– А я говорю, мы выходим! Немедленно! – крикнул Сабин.

Он стоял на своем и через час препирательств. Но и Котта с Горгоной не уступали. В конце концов проголодавшийся от волнения Сабин побежал искать, чего бы съесть. Котта и Горгона недоуменно уставились друг на друга.

– Вот идиот! – выругался Котта, игнорируя правило не судить действия старших по званию в присутствии нижних чинов. – Он всех нас погубит.

– Беда в том, – задумчиво сказал Горгона, – что он самостоятельно, без чьей-либо помощи, выиграл одну битву и теперь считает, что постиг воинскую науку лучше, чем сам Рутилий Руф, написавший об этом книгу. Но венеллы не белги. Виридовиг – типичный тупой галл, а Амбиориг – нет. Он очень опасен.

Котта вздохнул:

– Тогда продолжим наш спор.

И они продолжили. Уже близилась ночь, но Сабин все упирался и злился.

– Да прекрати же, в конце концов! – гаркнул Горгона, теряя терпение. – Во имя Марса, взгляни правде в глаза! Покинув пределы лагеря, мы все погибнем! Все, Квинт Сабин! Не только я, но и ты! Возможно, ты и готов умереть, но мне это не по нраву! Цезарь сидит в Самаробриве, и да помогут тебе все боги, когда он узнает, что ты тут творишь!

Человек, едва выносивший присутствие царя Коммия на советах, конечно, не собирался терпеть поношения от какого-то центуриона, пусть даже и ветерана. Побагровев, Сабин размахнулся и ударил зарвавшегося подчиненного по лицу. Для Котты это было уже чересчур. Он встал и коротким тычком сбил Сабина с ног, а потом принялся награждать тумаками.

Пораженный Горгона едва разнял их.

– Уймитесь, прошу вас! – выкрикнул он. – Вы думаете, мои ребята глухи и слепы? Они понимают, что тут происходит! Что бы вы ни решили, решайте! И как можно скорей!

Чуть не плача, Котта смотрел на Сабина:

– Хорошо, Сабин, твоя взяла. Видно, сам Цезарь тебе не указ, если в твою дурью башку что-то втемяшится!

На сборы ушло целых два дня. Молодые, неопытные солдаты не слушали центурионов, убеждавших их не перегружать мешки личным имуществом, а укладывать его на повозки. Вещицы, которые они берегли, не стоили и сестерция, но были дороги этим семнадцатилетним юнцам как память о военной службе.

Они двигались очень медленно, сильный ветер с Германского океана нес снег и дождь. Дорога раскисла, колеса по самые оси тонули в грязи, повозки то и дело приходилось вытаскивать, но они вновь застревали. Прошел день, Атуатука исчезла в тумане. Сабин начал посмеиваться над Коттой, но тот молчал.

А Амбиориг и эбуроны уже поджидали их за пеленой мокрого снега, выбирая наиболее благоприятный момент с уверенностью людей, знающих местность намного лучше, чем римляне.

План Амбиорига сработал отлично. Только нельзя было позволить римлянам, бредущим вдоль Мозы, соединиться с людьми Квинта Цицерона, ибо Квинт Цицерон и его девятый легион были целы и невредимы. Едва Сабин ввел легион в узкое ущелье, Амбиориг послал пехоту преградить врагам путь, а за колонной римлян пристроились его всадники. Таким образом, тринадцатый оказался зажат в теснине, чего Амбиориг и добивался.

Когда орущие орды эбуронов с двух сторон накинулись на маршевую колонну, первой реакцией новобранцев была жуткая паника. Без своих ярко-желтых плащей атакующие казались призраками, явившимися из подземного мира. Новички сломали строй и пытались бежать. Сабин чувствовал себя немногим лучше. От страха и отчаяния все, что он знал об отражении внезапной атаки, вылетело из его головы.

Но шок прошел, и легион понемногу оправился, спасенный от немедленного уничтожения узким пространством, в котором он оказался. Бежать было некуда, и, когда Котта, Горгона и другие центурионы снова собрали рекрутов в подобие строя, те с радостью обнаружили, что врага можно бить. Безнадежность ситуации укрепила их дух, каждый решил прихватить в царство мертвых побольше неприятелей. И в то время как в голове и хвосте колонны шел бой, солдаты центра пытались взобраться на скалы, поддерживаемые обозниками и рабами.

К концу дня это все еще был тринадцатый легион, сильно поредевший, но непобежденный.

– Разве я не говорил, что они хорошие парни? – спросил у Котты Горгона, когда эбуроны в очередной раз отхлынули, чтобы собраться для новой атаки.

– Будь проклят Сабин! – прошипел Котта. – Они действительно замечательные ребята! И все умрут, хотя могли бы жить и прикреплять награды к древкам своих штандартов!

– О Юпитер! – вдруг простонал ветеран.

Котта резко обернулся и ахнул. Неся палку, к которой был прикреплен белый носовой платок, Сабин пробирался между телами убитых к выходу из ущелья, где стояли Амбиориг и его свита.

Увидев Сабина, Амбиориг шагнул ему навстречу, держа длинный меч острием вниз.

– Перемирие, перемирие! – тяжело дыша, кричал Сабин.

– Я согласен, Квинт Сабин, если ты сложишь оружие, – сказал Амбиориг.

– Умоляю тебя, отпусти уцелевших! – сказал Сабин, демонстративно отбрасывая меч и кинжал.

Блеснула галльская сталь. Голова Сабина взлетела в воздух, расставшись как со своим аттическим шлемом, так и с телом. Один из сопровождающих царя сумел поймать шлем, а Амбиориг пошел за катящейся по земле головой и наклонился, когда та остановилась.

– Ох уж эти стриженые римляне! – крикнул он, не сумев намотать на пальцы короткие волосы жертвы, а потом вонзил ногти в свой жуткий трофей и высоко поднял его, тыча мечом в сторону римлян. – В атаку! – прозвучал громкий приказ. – Рубите им головы, рубите головы!

Вскоре после этого вопля был убит и обезглавлен Котта. Горгона видел это, а еще он видел, как умирающий аквилифер, собрав последние силы, отбросил назад, за поредевшую линию римлян, штандарт легиона с навершием в виде серебряного орла.

С наступлением темноты эбуроны отступили. Горгона обошел своих юнцов, чтобы понять, сколько их уцелело. До ужаса мало: из пяти тысяч – около двухсот человек.

– Хорошо, мальчики, – сказал он им, когда они собрались тесным кругом. – Теперь выньте мечи и убейте всех, кто еще дышит. А потом подойдите ко мне.

– А эбуроны вернутся? – спросил семнадцатилетний солдат.

– На рассвете, парень, но они не найдут здесь живых, чтобы сжечь их в своих ивовых клетках. Убейте раненых и возвращайтесь. Если найдете кого-нибудь из нестроевиков и рабов, предложите им выбор: уйти и попытаться пробиться к ремам или остаться и умереть с нами.

Солдаты ушли выполнять приказ, а Горгона поднял штандарт с орлом и огляделся. Глаза его привыкли к темноте. Ага, вот подходящее место! Он выдолбил мечом канавку в мягкой, пропитанной кровью земле и схоронил в ней орла, после чего стал наваливать на эту «могилу» трупы убитых римлян, пока она не скрылась под грудой мертвых тел. Потом сел на камень и стал ждать.

Приблизительно в полночь последние солдаты тринадцатого легиона убили себя, чтобы не быть сожженными заживо в плетеных клетках эбуронов.

Мало кто из нестроевых солдат и рабов остался в живых, поскольку все они брали мечи и щиты у мертвых легионеров и вступали в бой. Но выживших эбуроны пропустили с презрительным равнодушием, и потому Цезарь узнал о судьбе тринадцатого легиона уже к вечеру следующего дня.

– Требоний, присмотри тут за всем, – сказал он, облачившись в простые стальные доспехи и алый командирский плащ.

– Цезарь, тебе нельзя ехать без охраны! – воскликнул Требоний. – Возьми весь легион, а я призову сюда Марка Красса с его восьмым для защиты Самаробривы.

– Амбиориг уже ушел, – уверенно возразил Цезарь. – Он знает, что мы захотим отомстить, и попусту рисковать не намерен. Я послал гонцов к Доригу, вождю ремов, чтобы он призвал своих людей к оружию. У меня будет охрана!

Так и вышло. Неподалеку от истоков реки Сабис его ждал Дориг и десять тысяч конных воинов. С Цезарем был эскадрон эдуйских всадников и один из его новых легатов, Публий Сульпиций Руф. Поднявшись на холм и увидев внизу многочисленную кавалерию ремов, он ахнул:

– Юпитер, какое зрелище!

Цезарь усмехнулся:

– Хорошо смотрятся, а?

На ремах были плащи в ярко-голубую и темно-малиновую клетку с тонкой желтой полоской. Такого же цвета были и их штаны, а рубашки – темно-малиновые. Конники восседали на рослых, покрытых голубыми попонами лошадях.

– Я и не знал, что у галлов такие красивые скакуны.

– Это не галльские лошади, – объяснил Цезарь. – Ремы уже давно занимаются разведением италийских и испанских лошадей. Вот почему они приветствуют мое прибытие с таким ликованием и многократно заверяют в своей дружбе. Им приходится трудно, за их табунами охотятся все соседние племена. Отбиваясь от них, ремы превратились в прекрасных конников, но все же теряли много лошадей, так что им приходилось держать породистых жеребцов в настоящих крепостях. К тому же они граничат с треверами, которые с ума сходят по их скакунам. Так что для ремов мой приход стал подарком богов – я имею в виду приход Рима в Косматую Галлию. Таким образом, мы имеем отличную кавалерию, а я в знак благодарности послал к треверам Лабиена, чтобы тот нагнал на них страху.

Сульпиций Руф поежился. Он понимал подоплеку последнего замечания, хотя и знал Лабиена только по рассказам, ходившим в Риме.

– А что не так с галльскими лошадьми?

– Они низкорослые, ненамного больше пони. Малопригодны для таких великанов, как белги.

Дориг поднялся на холм, чтобы тепло приветствовать Цезаря, затем повернул свою кругломордую, длинногривую лошадь.

– Где Амбиориг? – спокойно спросил Цезарь, ничем не выдавая своей скорби.

– Поблизости от поля битвы его нет. Я привел рабов, чтобы сжечь и похоронить павших.

– Молодец.

На ночь они стали лагерем, а утром продолжили путь.

Амбиориг забрал своих мертвецов. В ущелье лежали лишь тела римлян. Спешившись, Цезарь жестом велел ремам и своему эскадрону оставаться на месте, а сам с Сульпицием Руфом прошел вперед. По его лицу текли слезы.

Первым они увидели обезглавленное тело в доспехах легата. Оно явно принадлежало Сабину, ибо Котта был намного крупней.

– У Амбиорига теперь есть голова римского легата, чтобы украсить дверь, – сказал Цезарь. Он, казалось, не замечал своих слез. – Нам тут радости мало.

Почти у всех убитых была отрезана голова. Эбуроны, как и многие другие галльские племена, как кельты, так и белги, имели обыкновение вывешивать эти жуткие доказательства воинской доблести у входа в свои жилища.

– Торговцы хорошо заработают на кедровой смоле, – продолжил Цезарь.

– На кедровой смоле? – переспросил Руф, который тоже плакал, находя странной эту бесстрастную беседу.

– Для обработки голов. Чем больше голов у двери галла, тем выше его воинский статус. Простые воины оставляют лишь черепа, но знать держит головы в кедровой смоле. Мы узнаем Сабина, когда увидим.

Вид мертвецов на поле брани не был в новинку для Сульпиция Руфа, но в своих первых сражениях он участвовал на Востоке, где все выглядело по-иному. Цивилизованно, как он только что понял. Он прибыл в Галлию всего за два дня до этого путешествия в смерть.

– А ведь их не зарезали, как беспомощных женщин, – сказал Цезарь. – Они отчаянно сопротивлялись.

Внезапно он остановился.

Он подошел к тому месту, где выжившие, без всякого сомнения, закололи себя. Их головы остались на плечах, эбуроны, очевидно, не осмелились приблизиться к ним, возможно из суеверного страха перед столь непонятным им мужеством. Умереть в бою – значит покрыть себя славой. Но убить себя после боя, во мраке ночи, – это ужасно.

– Горгона! – воскликнул Цезарь и разрыдался.

Он стоял на коленях возле убитого ветерана, обнимал недвижное тело, прижимался щекой к седым безжизненным волосам. Это не имело ничего общего со смертью его матери и дочери. Командующий оплакивал своих солдат.

Сульпиций Руф прошел дальше, пораженный молодостью поверженных храбрецов. Многие из них еще ни разу не брились. О, сколько скорби! Его взгляд перебегал с лица на лицо, надеясь отыскать хоть какой-нибудь признак жизни. И он нашелся в глазах пожилого центуриона, руки которого судорожно сжимали рукоять погруженного в его тело меча.

– Цезарь! – крикнул Руф. – Цезарь, здесь есть живой!

И центурион успел рассказать им об Амбиориге, Сабине, Котте и Горгоне, прежде чем отойти в иной мир.

Слезы все текли. Цезарь встал и огляделся:

– Нет серебряного орла, но он должен быть здесь. Аквилифер, умирая, отбросил его в гущу защищавшихся.

– Наверное, его подобрали эбуроны, – предположил Сульпиций Руф. – Они все здесь перевернули. И не тронули только тех, кто покончил с собой.

– Горгона знал, что их не тронут. Искать нужно здесь.

Растащив груду тел, они нашли штандарт тринадцатого легиона.

– За всю мою долгую военную бытность, Руф, я никогда не сталкивался со случаями уничтожения целого легиона, – сказал Цезарь, когда они возвращались к выходу из ущелья. – Я понимал, что Сабин – дурак, но не знал, что настолько. Он хорошо справился с Виридовигом и венеллами, и я счел, что могу на него положиться. А вот Котта, напротив, вел себя достойно.

– Ты не мог этого предвидеть, – сказал Сульпиций Руф, не зная, как следует реагировать.

– Да, не мог. Но дело не в Сабине, а в Амбиориге. Белги обрели сильного предводителя, который должен был одержать победу надо мной, чтобы показать остальным племенам, что он способен возглавить их. Как раз сейчас он принюхивается к треверам.

– А не к нервиям?

– Они не воюют верхом, что необычно для белгов, а Амбиориг – прирожденный командир конницы. Нет, ему нужны треверы. Кстати, как ты держишься в седле? Можешь совершить долгую поездку?

Сульпиций Руф смутился:

– Я не так вынослив, как ты, Цезарь, но сделаю все, о чем ты попросишь.

– Отлично. Сам я должен остаться здесь, чтобы провести обряд погребения. У большинства мертвецов нет головы, и, значит, у них могут возникнуть проблемы с Хароном. К счастью, я – великий понтифик и у меня есть возможность, заручившись согласием Юпитера Всеблагого Всесильного и Плутона, заплатить Харону разом за всех.

Это было очевидно. Обезглавленный римлянин не только лишался звания римского гражданина, но и не мог оплатить переправу через реку Стикс, ибо монетку, назначенную перевозчику, клали усопшему в рот. Нет головы – нет монетки, а это означало, что тень умершего не достигнет подземного царства и будет неприкаянно бродить по земле, не находя пристанища и приюта. Незримый скиталец подобен живому умалишенному, которого кормят и одевают сердобольные люди, но никогда не приглашают остаться и погреться у домашнего очага.

– Возьми мой эскадрон и поезжай к Лабиену, – сказал Цезарь. Он вынул из-под кирасы платок, вытер слезы и высморкался. – Он на Мозе, около Виродуна. Дориг даст тебе пару проводников. Расскажи Лабиену, что здесь произошло, пусть сделает выводы. А еще скажи… – Цезарь тяжело перевел дыхание, – скажи, чтобы никому не давал пощады.

Квинт Цицерон ничего не знал о судьбе Сабина, Котты и тринадцатого легиона. Крепости, подобной Атуатуке, у нервиев не имелось, и потому младший брат знаменитого адвоката расположил свой девятый легион посредине плоского, покрытого мокрым снегом пастбища, подальше от леса, и довольно далеко от реки Моза.

Там было неплохо. Через лагерь протекал незамерзающий приток Мозы, снабжая римлян хорошей свежей водой и унося прочь экскременты. Пищи у них хватало, и гораздо более разнообразной, чем они ожидали после удручающего совета в гавани Итий. Дрова, правда, приходилось возить из леса, но обозы туда отправлялись с вооруженной охраной и держали связь с лагерем через систему сигналов.

А самым большим удобством зимовки являлось наличие вблизи лагеря дружественного к римлянам поселения. Местный аристократ, из нервиев, некий Вертикон, всячески поддерживал пребывание римской армии в Белгике, поскольку считал, что в союзе с Римом у белгов больше шансов защититься от германцев. Это значило, что он с готовностью оказывал любую помощь и всячески поощрял женщин посещать римских солдат. Денежки у легионеров водились, и любительниц поживиться хватало. Квинт Цицерон с улыбкой закрывал на это глаза, а в письмах брату задавался вопросом, не следует ли ему брать свою долю с комиссионных, которые, без сомнения, получал Вертикон от своих услужливых женщин, чьи ряды росли по мере того, как распространялись слухи о щедрости солдат девятого легиона.

Девятый легион состоял из ветеранов, которых набрали в Италийской Галлии во время последних пяти месяцев консульства Цезаря. С ним они прошли с боями от Родана до Атлантического океана и от аквитанской реки Гарумна до устья Мозы в Галлии Белгике. Несмотря на такие заслуги, каждому из них было года по двадцать три. Эти стойкие парни ничего не боялись. Они состояли в кровном родстве с теми, с кем сражались на протяжении пяти лет, поскольку Цезарь завербовал их на дальнем берегу реки Пад, где жили потомки галлов, вторгшихся в пределы Италии несколько столетий назад. Рослые, белокурые или рыжеволосые, светлоглазые. Однако кровное родство не вызывало у них сочувствия к длинноволосым галлам, которых они теперь покоряли. Больше того, они ненавидели галлов – белгов, кельтов, не имело значения. Солдат может уважать противника, но не любить и жалеть. Ненависть – лучшее из того, что испытывает хороший солдат к неприятелю.

И Квинт Цицерон не дал себе труда разглядеть, что творится у него под носом: он не только забыл о судьбе тринадцатого легиона, но даже не заподозрил, что Амбиориг деятельно обрабатывал нервиев по пути на переговоры с треверами. Предводитель эбуронов нашел простое и эффективное средство воздействия: узнав, что женщины нервиев ходят в лагерь девятого легиона, чтобы подзаработать немного денег (к которым обычно у них почти не было доступа), он принялся дергать за эту струну.

– Вам правда нравится делить своих жен с римской солдатней? – спрашивал он, удивленно глядя на них. – Ваши дети действительно ваши? Они будут говорить на языке нервиев или на латыни? Будут пить пиво или вино? Причмокивать от удовольствия при мысли о куске хлеба, намазанном сливочным маслом или обмакнутом в оливковое? Будут ли они слушать песни друидов или предпочтут римские фарсы?

После нескольких дней таких бесед Амбиориг был очень доволен. Потом он захотел увидеться с Квинтом Цицероном, чтобы купить его так же, как Сабина. Но Квинт Цицерон был не Сабин. Он отказался принять посланцев Амбиорига, а когда те стали настаивать, передал, что не собирается общаться ни с одним длинноволосым галлом, что бы тот о себе ни возомнил, и велел убираться (правда, выразившись не столь вежливо) и оставить его в покое.

– Очень тактично, – сказал, широко улыбаясь, примипил девятого легиона Тит Пуллон.

– Тьфу! – плюнул Квинт Цицерон, опускаясь в курульное кресло. – Я здесь не для того, чтобы обнюхивать задницы заносчивых дикарей. Если они хотят иметь с нами дело, пусть идут к Цезарю. Вести с ними разговоры – его работа, а не моя!

– Забавно, что этот Квинт Цицерон, – сказал Пуллон своему сослуживцу Луцию Ворену, – может говорить такие вещи, а потом любезничает с Вертиконом за кубком фалернского и даже не сознает непоследовательности своего поведения.

– Нашему Цицерону просто нравится Вертикон, – рассудительно ответил Ворен. – А уж если ему кто-то по нраву, остальное не имеет значения.

Примерно то же самое писал Квинт Цицерон своему старшему брату в Рим. Они переписывались уже много лет. Так было заведено у образованных римлян. Даже рядовые солдаты регулярно писали домой, рассказывая своим семьям, как они живут, что поделывают, в каких сражениях принимают участие и с какими ребятами делят палатку и тяготы воинской службы. Многие были грамотными еще до поступления на службу, а неграмотных понуждали в зимнем лагере учиться чтению и письму. Особенно такие командиры, как Цезарь, который еще ребенком, сидя на коленях у Гая Мария, жадно впитывал его наставления. В том числе о пользе грамотности для легионеров. «Грамотность схожа с умением плавать, – говорил ему Марий, кривя перекошенный рот. – И то и другое может однажды спасти тебе жизнь».

«Странно, – думал Квинт Цицерон, корпя над бумагой, – но чем я дальше от брата, тем он становится все ближе. В зимнем лагере среди нервиев он кажется просто идеальным старшим братом. Не то что в Риме, на Тускуланской улице, во время его внезапных визитов. Со своими советами он был как заноза в заднице. А Помпония одновременно кричала что-то в другое ухо, и ей вторил ее братец Аттик, а мне приходилось подлаживаться под них и умудряться оставаться хозяином в своем доме».

Брат и в письмах пытался наставлять Квинта, однако среди нервиев его советами можно было пренебречь, даже не читать их. И Квинт в конце концов научился распознавать, где начинается проповедь, а где она должна кончиться, и пропускал эти листы, читая лишь интересные места. Кроме того, старший брат был великим скромником и даже через четверть века после вступления в брак не смел помыслить о ком-либо, кроме своей грозной Теренции, так что и Квинту рядом с ним волей-неволей приходилось отдавать дань воздержанию. Но в земле нервиев за ним никто не приглядывал, и он оттягивался вовсю. Крупные женщины белгов могли бы свалить его с ног одним ударом, но все они так и липли к милому маленькому командиру с приятными манерами и щедро открытым кошельком. В сравнении с Помпонией (которая тоже могла уложить его одним ударом) они являли собой дивный дар елисейских полей.

Но, не слишком ласково спровадив посланцев Амбиорига, Квинт Цицерон целый день ходил сам не свой. Что-то было не так, а что – неизвестно. Потом стало покалывать в большом пальце левой руки. Он послал за Пуллоном и Вореном и сказал им:

– Нас ждут неприятности, и не спрашивайте меня, откуда я это знаю, потому что это неясно и мне самому. Давайте обойдем лагерь и посмотрим, что нужно сделать, чтобы его укрепить.

Пуллон посмотрел на Ворена. Потом оба с уважением воззрились на командира.

– Пошлите кого-нибудь за Вертиконом, я должен увидеться с ним.

Все трое с эскортом центурионов пошли внимательно осматривать лагерь.

– Башни, – сказал Пуллон. – У нас их шестьдесят, а надо бы вдвое больше.

– Согласен. И еще надо футов на десять надстроить стены.

– Набросать больше земли или использовать бревна? – спросил Ворен.

– Бревна. Земля сейчас мерзлая. С бревнами выйдет быстрей. Как можно скорей отправьте людей в лес. Если нас осадят, он станет недосягаемым, так что заняться этим надо сейчас. Пусть валят деревья и тащат в лагерь. Мы обработаем их прямо тут.

Один из центурионов, отсалютовав, убежал.

– Надо вбить в ров больше кольев, раз мы не можем его углубить, – сказал Ворен.

– Конечно. Есть у нас уголь?

– Немного есть, но недостаточно, чтобы обжечь на кострах больше двух тысяч кольев, – сказал Пуллон. – Впрочем, у нас будут ветки.

– И все же надо узнать, сколько угля может нам дать Вертикон. – Легат прикусил нижнюю губу, о чем-то задумавшись. – Нам нужны осадные копья.

– Дуб не годится, – сказал Ворен. – Надо брать ясень, березу. У них прямые стволы.

– Камни для артиллерии, – напомнил Пуллон.

– Пошлите команду сборщиков к Мозе.

Еще несколько центурионов ушли.

– И последнее, – сказал Пуллон. – Как сообщить Цезарю?

Квинт Цицерон должен был сам подумать об этом. Однако у него были непростые отношения с командующим. Его старший брат ненавидел Цезаря с тех пор, как тот выступил с возражениями против казни сподвижников Катилины, и Квинт тоже не доверял Цезарю. Однако эмоции не помешали прославленному оратору просить Цезаря взять к себе Квинта легатом и Гая Требатия военным трибуном. И Цезарь, хорошо зная, как относится к нему проситель, не отказал. Профессиональная вежливость между консулярами была обязательна.

Семейная традиция ненавидеть Цезаря привела к тому, что Квинт Цицерон не знал командующего так хорошо, как большинство других легатов, и еще не решил, какую позицию занять. Он понятия не имел, как отреагирует Цезарь, если один из его старших легатов пошлет тревожное сообщение, не подтвержденное ничем, кроме покалывания в левом большом пальце и предчувствия, что готовится серьезная неприятность. Он поехал в Британию с Цезарем, получил интересный опыт, но не тот, который позволил бы ему понять, какую свободу Цезарь предоставляет своим легатам. Цезарь лично принимал решения с начала до конца экспедиции.

Очень многое зависело от того, как он поступит сейчас. Если ход будет неверным, ему не предложат остаться в Галлии еще на год или два, и тогда его ждет участь Сервия Сульпиция Гальбы, провалившего кампанию в Альпах. Того отправили в Рим с самыми хвалебными отзывами, но никто им не верил. Любой, кто хоть что-то соображал в военном деле, сразу понимал, что Гальба совсем не понравился своему командиру.

– Не думаю, – ответил он наконец, – что такая депеша Цезарю повредит нам. Если я ошибаюсь, то получу выговор, которого заслуживаю. Но, Пуллон, почему-то я знаю, что прав! Да, я сейчас же напишу Цезарю.

Обстоятельства между тем складывались и удачно, и неудачно. Удача была в том, что нервии, понемногу раскачиваясь, еще не приглядывали за римлянами слишком пристально. Со стороны им казалось, что у тех все идет как всегда. Это дало возможность легионерам девятого натащить в лагерь деревьев, начать укрепление стен и строительство шестидесяти дополнительных башен по периметру, а также сделать внушительные запасы камней для баллист. А неудачей явилось то, что война для нервиев была уже делом решенным и они выставили на дороге к Самаробриве дозоры за сто и пятьдесят миль.

Поэтому довольно робкое и путаное донесение Квинта Цицерона было перехвачено по пути вместе с другими письмами. Гонца убили, а сумку с корреспонденцией передали друидам, знавшим латынь, для внимательного ознакомления. Но Квинт писал на греческом – еще одно последствие покалывания в пальце. И только гораздо позже он осознал, что, вероятно, у него в памяти застряло замечание Вертикона насчет того, что друиды северных белгов учат латынь, а не греческий. В других частях Галлии могли знать и греческий: язык учили, исходя из необходимости.

Вертикон согласился с Квинтом Цицероном, что в воздухе пахнет бедой.

– Все знают, что я – сторонник Цезаря, и на советы меня теперь не зовут, – сказал встревоженный тан. – Но за последние два дня рабы несколько раз видели, как через мои земли шли воины в сопровождении оруженосцев и вьючных животных, словно на общий сбор. В это время года они не могут воевать на чужой территории. Я думаю, их цель – твой лагерь.

– Тогда, – оживился Квинт Цицерон, – я предлагаю тебе и твоим людям перебраться сюда. Будет, разумеется, тесновато, лагерная жизнь не то, к чему ты привык, но, если мы сумеем удержать лагерь, ты будешь в безопасности. Иначе, возможно, тебя первого и убьют.

– О! – воскликнул Вертикон, чувствуя немалое облегчение. – Из-за нас вы не будете голодать. Я переправлю сюда всю нашу пшеницу, всю до последнего зернышка, всех кур и весь скот. И весь наш уголь.

– Отлично! – радостно воскликнул Квинт Цицерон. – Перебирайтесь. Не сомневайся, работы тут хватит на всех!

Через пять дней после того, как гонец был убит, нервии атаковали лагерь. Встревоженный отсутствием ответа из Самаробривы, Квинт Цицерон послал второе письмо. Однако и этого гонца перехватили, но не убили, а стали пытать. И узнали, что римляне спешно укрепляют лагерь.

Сбор был завершен, нервии незамедлительно выступили в поход. Их продвижение очень отличалось от римского марша, поскольку они бежали быстрой трусцой, покрывая милю за милей. Каждого воина сопровождал оруженосец, который нес его щит, и личный слуга с вьючным пони, поклажу которого составляли дюжина копий, кольчуга, если таковая имелась, бочонок с пивом, запас еды, зеленоватый плащ в грязно-оранжевую клетку и волчья шкура, чтобы укрываться по ночам. Самые легконогие первыми достигли цели, за ними подоспели остальные. Последнему повезло меньше всех, его принесли в жертву Езусу, галльскому богу войны, и вздернули на суку в священной дубовой роще.

Целый день нервии стекались к лагерю, в котором стучали молотки и звенели пилы. Стена обзавелась новым бревенчатым бруствером, но дополнительные башни еще не были завершены, и многие тысячи кольев выдерживались на медленном огне для придания им большей прочности. Всюду, где было свободное место, пылали костры.

– Хорошо у нас есть еще ночь для работы, – сказал довольно Квинт Цицерон. – Дикари будут до утра отдыхать.

Но нервии не отдыхали и часа. Солнце уже закатилось, когда тысячи их атаковали лагерь, забрасывая ров ветками и используя причудливо оперенные копья как опору, чтобы взобраться на бревенчатые стены. Но девятый легион их уже ждал наверху укреплений. Солдаты по двое с одним длинным осадным копьем сталкивали дикарей, карабкающихся на стены, другие, стоя в еще недостроенных башнях, использовали их дополнительную высоту, чтобы метать свои pila во врага со смертоносной точностью. И все это время баллисты швыряли двухфунтовые речные камни в самую гущу противника.

К середине ночи штурм прекратился, но нервии, удалившись на безопасное расстояние, все еще продолжали дико вопить и плясать вокруг лагеря, двадцать тысяч факелов в руках дикарей разгоняли темноту, освещая скачущие фигуры. Голые торсы отливали медью, волосы походили на застывшие гривы, глаза и зубы сверкали, пока воины вертелись и кружились, подскакивали, подкидывали в воздух и снова ловили свои факелы, словно жонглеры.

– Страшно, ребята? – кричал Квинт Цицерон, обходя костры артиллеристов, трудившихся, сняв кольчуги, вьючных животных, беспокойно всхрапывающих и бьющих копытами в стойлах при таком шуме. – Действительно, страшновато. Но зато нервии дают нам свет, чтобы мы могли достроить башни! Давайте, парни, работайте энергичней! Тут вам не гарем Сампсикерама!

И в этот момент у него заныла спина. Острая боль пронзила левую ногу, он захромал. О, только не сейчас! Только не это! Такие приступы вынуждали его с неделю отлеживаться, стеная от боли. Но от него сейчас столько зависит! Как он может лечь? Если командир не устоит на ногах, что будет с моральным духом войска? Квинт Цицерон стиснул зубы и продолжил обход, хромая и где-то находя силы улыбаться, шутить, подбадривать приунывших, говорить людям, какие они смелые и как хорошо, что нервии освещают им небо…

Нервии атаковали каждый день, закидывая рвы, пытаясь забраться на стены, и каждый день солдаты девятого их отбрасывали, а потом шестами с длинными крючьями выкидывали ветки и тела мертвых нервиев изо рва.

Каждую ночь Квинт Цицерон писал Цезарю новое письмо на греческом, находил раба или галла, соглашавшегося отнести письмо за хорошее вознаграждение, и посылал человека в темноту.

И каждый день нервии приводили ночного гонца на видное место, размахивали письмом, прыгали и кричали, пока несчастного не начинали пытать клещами, ножами, каленым железом. Тогда дикари замолкали, чтобы римляне слышали вопли товарища.

– Мы не сдадимся, – говорил своим солдатам Квинт Цицерон, хромая по лагерю. – Мы не доставим удовольствия этим mentulae!

На что люди, к которым он обращался, ухмылялись, махали ему рукой, спрашивали, как спина, и называли нервиев такими словами, от которых упал бы в обморок его старший брат.

Пришел Тит Пуллон, лицо его было мрачным.

– Квинт Цицерон, у нас новая проблема, – прямо сказал он.

– Какая?

– Они отвели воду. Поток иссяк.

– Ты знаешь, что делать. Начинайте копать колодцы. А ниже – выгребные и помойные ямы. – Квинт усмехнулся. – Я бы сам принял в этом участие, но у меня что-то нет настроения.

Лицо Пуллона смягчилось. Как это все-таки замечательно, что у них такой жизнерадостный и несгибаемый командир!

Прошло двадцать дней. Нервии продолжали атаковать каждое утро. Запас гонцов, согласных добраться до Самаробривы, стал иссякать, как и запасы воды. Квинт Цицерон знал, что ни одно послание не удалось переправить через неприятельский фронт. Выбора не было, оставалось лишь защищаться. Отбивать атаки днем, а по ночам ликвидировать повреждения, делать запасы того, что может быть полезным на рассвете, и гадать, сколько еще времени пройдет, прежде чем вспыхнет эпидемия. Ох, что бы он сделал с нервиями, если бы выбрался из этой заварухи живым! Люди девятого легиона не были сломлены, пребывали в бодром настроении и рьяно работали в перерывах между боями.

Потом начались дизентерия, лихорадка, и появились иные проблемы. Нервии построили несколько осадных башен, неуклюжих и шатких по сравнению с римскими, но пригодных, чтобы прицельно метать копья. А еще в лагерь полетели камни.

– Откуда у них взялась артиллерия? – воскликнул легат, обращаясь к Ворену. – Если это не римские баллисты, тогда я не младший брат великого Цицерона!

И поскольку Ворен, как и Цицерон, не мог знать, что артиллерию сюда привезли из оставленного лагеря перебитого тринадцатого легиона, это стало поводом для новых тревог. Что, если уже вся Галлия охвачена мятежом и остальные легионы разгромлены? Что, если они сумеют доставить письмо, но некому будет на него ответить?

Камни еще можно было вынести, но нервии проявили изобретательность. В ходе новой атаки они зарядили баллисты пучками горящих сухих палок и стали обстреливать ими лагерь. Даже раненые и недужные солдаты были на стенах, поэтому мало кто мог бороться с огнем, охватившим бревенчатые строения внутри лагерного городка, и выводить на открытые места вьючных животных, обезумевших от страха. Рабы, нестроевые солдаты и люди Вертикона делали все, чтобы справиться с этой новой напастью, давая возможность солдатам девятого отражать натиск нервиев на стенах. И те дрались, слыша треск пламени, раздуваемого резким зимним ветром, которое пожирало провиант и их личное драгоценное имущество, но ни один из них даже не повернул головы. Они стояли на своих позициях и заставили нервиев отступить.

В разгар одной из яростных атак Пуллон и Ворен поспорили, кто из них отважней и сноровистей в воинском деле. Они потребовали, чтобы девятый стал в этом деле судьей. Одна из осадных башен нервиев так близко придвинулась к лагерю, что едва не касалась стены. Нервии собирались использовать ее как мост, чтобы перебраться на укрепления. Но Пуллон взял в руки факел и, приподнявшись над бруствером, метнул его; Ворен тоже взял факел и высунулся из-за бруствера еще дальше, чтобы метнуть его в башню. Так они кидали факелы до тех пор, пока осадная башня не запылала и нервии с горящими волосами не попрыгали с нее вниз. Тогда Пуллон схватил лук и колчан и принялся осыпать варваров стрелами с меткостью, которой некогда научился у лучников Крита. Стрелял он быстро и поразительно точно, а Ворен также без промаха разил нервиев загодя заготовленными pila. Ни один из героев не получил ни царапины, и, когда атака захлебнулась, зрители покачали головой. Решение было – ничья.

– Наступил поворотный момент. Мы сражаемся уже тридцатый день, – сказал Квинт Цицерон, когда наступила темнота и нервии в беспорядке отступили.

Он созвал маленький военный совет: он, Пуллон, Ворен и Вертикон.

– Хочешь сказать, что мы победим? – удивленно спросил Пуллон.

– Я хочу сказать, что мы проиграем, Тит Пуллон. Они с каждым днем становятся все напористее, и у них наши орудия. – Тяжело вздохнув, Квинт Цицерон ударил себя кулаком по колену. – О боги, как-то мы должны доставить письмо сквозь их ряды! – Он повернулся к Вертикону. – Я не могу отправить человека на верную смерть, но кто-то должен пойти. Здесь и сейчас мы должны изыскать способ, как уберечь гонца от смерти даже в случае обыска. Вертикон, ты – нервий, скажи, как нам это сделать.

– Я все обдумал, – ответил Вертикон на сносной латыни. – Прежде всего, это должен быть кто-то, кто может сойти за нервия-воина. Среди атакующих есть менапии и кондрусы, но я не могу достать плаща с нужным рисунком. Хотя лучше было бы, чтобы наш человек сошел за одного из них. – Он помолчал, вздохнул. – Много ли провизии уцелело после пожара?

– Хватит на семь-восемь дней, – ответил Ворен. – Впрочем, наши люди так ослабели, что едят очень мало. Может, протянем дней десять.

Вертикон кивнул:

– Тогда так и поступим. Пошлем кого-нибудь, кто может сойти за нервия, поскольку он нервий и есть. Я пошел бы сам, но меня сразу узнают. Но у меня есть слуга, который вызвался идти. Очень умный парень, быстро соображает.

– Это здорово! – прогремел Пуллон. Лицо грязное, кольчуга разорвана от шеи до пояса. – В этом есть смысл. Но меня беспокоит обыск. Последнее послание мы спрятали в прямой кишке нашего парня, но его отыскали и там. Юпитер! Может быть, твой человек, Вертикон, и хорош, но его могут заподозрить, а заподозрив, обыщут. И найдут записку, где бы она ни была, а если не найдут, то станут пытать.

– Смотрите, – сказал Вертикон, выдергивая из земли торчащее поблизости копье нервиев.

Это было не римское оружие, но сделанное весьма искусно. Длинное деревянное древко с большим металлическим наконечником в форме листа. Так как длинноволосые галлы любили насыщенные цвета и украшения, оно было не простым. В том месте, где воин держал копье, древко было обвязано нитями цветов племени – зелеными и грязно-оранжевыми. А с обвязки, прикрепленные петлями, свисали три гусиных пера, тех же цветов.

– Я понимаю, почему сообщение должно быть послано в письменном виде. Словам нервия Цезарь может и не поверить. Но напиши это письмо самыми мелкими буквами и на самой тонкой бумаге, Квинт Цицерон. А пока ты пишешь, мои женщины снимут с копья обвязку. Потом мы обернем бумагу вокруг древка и вновь обвяжем нитями. – Вертикон пожал плечами. – Это лучшее, что я могу предложить. Они ищут везде, в каждом отверстии тела, в каждой складке одежды, в каждой пряди волос. Но если обвязка в порядке, не думаю, что им придет в голову снять ее с древка.

Ворен и Пуллон согласно кивнули. Квинт Цицерон тоже кивнул и ушел в свой деревянный дом, по счастью не сгоревший. Там он сел и очень убористым почерком стал набрасывать сообщение на самом тонком листе бумаги, какой сумел найти.

Я пишу на греческом, Цезарь, потому что враги наши знают латынь. Уже тридцать дней нервии атакуют. Вода протухла, выгребные ямы стали источником заразы. Люди болеют. Не знаю, как нам удается держаться. У нервиев римские орудия, стреляют зажигательными снарядами. Провизия кончается. Пошли нам помощь, иначе все мы погибнем.

Квинт Туллий Цицерон, легат

Слуга Вертикона был мускулистым и рослым. Если бы он был выше по рождению, то стал бы воином. Но крестьяне у нервиев приравнивались к рабам, их разрешалось пытать, они не могли сражаться за свое племя. Их уделом было возделывать землю, смиренно ходить за плугом. Несмотря на все это, малый стоял спокойно, не выказывая и тени испуга. «Да, – подумал Квинт Цицерон, – из него получился бы отменный воин. Дураки нервии, что не разрешают таким парням воевать. Но это хорошо для меня и для моего легиона. Этот пройдет».

– Замечательно, – сказал он. – Мы получили возможность доставить сообщение Цезарю. Но как получить ответ от него? Я должен знать, идет ли к нам помощь. И должен сказать это людям, иначе отчаяние поглотит остаток их мужества. Безусловно, Цезарю понадобится какое-то время, чтобы собрать силы, но парни нуждаются в ободрении.

Вертикон улыбнулся:

– Получить ответ не труднее, чем отослать сообщение. Я велю слуге по возвращении прикрепить к своему копью с ответом Цезаря еще одно желтое перо.

– И оно будет торчать на виду, как собачьи яйца! – ахнул Пуллон.

– Что нам и нужно. Вряд ли кто-нибудь станет приглядываться к копью, летящему в лагерь. А мой человек пометит его лишь перед тем, как метнуть, – с усмешкой объяснил Вертикон.

Цезарь получил копье через два дня после того, как слуга прошел через линию нервиев.

Поскольку лес к югу от лагеря был слишком густым, гонцу, чтобы не заблудиться, пришлось шагать в Самаробриву по дороге. Ее тщательно охраняли, но первые три дозора ему удалось миновать. Четвертый дозор остановил его. Гонца раздели, залезли во все отверстия, прощупали волосы и одежду. Но обвязка на копье была безупречна. Ее даже не тронули, а слуга Вертикона заранее разрезал себе лоб твердым куском коры, чтобы порез казался раной. Он шатался, что-то бормотал, закатывал глаза и все пытался поцеловать начальника патруля. Решив, что у раненого сильное сотрясение мозга, начальник со смехом его отпустил.

К вечеру совершенно обессиленный гонец прибыл в Самаробриву. Там тут же развернулась бурная деятельность. Один курьер галопом поскакал к Марку Крассу, стоявшему в двадцати пяти милях от крепости. Ему было приказано спешно вести восьмой легион в Самаробриву, чтобы охранять ее в отсутствие командующего. Второй курьер поскакал в гавань Итий к Гаю Фабию, которому надлежало с седьмым легионом двинуться во владения атребатов и ждать Цезаря у реки Скальд. Третий курьер поскакал в лагерь Лабиена на Мозе известить его о развитии событий. Но Цезарь не приказал своему заместителю присоединиться к спасательной экспедиции. Он предоставил Лабиену право самому решать, опасаясь, что тот может оказаться в положении Квинта Цицерона.

На рассвете Самаробрива увидела вдалеке легион Марка Красса, и Цезарь с десятым незамедлительно покинул ее.

Два легиона, каждый почти в полном составе. Это было все, что он мог привести в помощь девятому. Девять тысяч ценных солдат, ветеранов. Больше никаких глупых просчетов. Сколько там нервиев? Несколько лет назад на поле боя их полегло пятьдесят тысяч, но это было очень многочисленное племя. Возможно, их снова столько же вокруг осажденного лагеря девятого. Хороший легион. Нет, они не погибнут!

Фабий быстро дошел до реки Скальд. Там он встретился с Цезарем. Можно было подумать, что они выполняют маневры на Марсовом поле. Ни один не ждал другого и часа, им предстояло покрыть еще семьдесят миль. Но сколько там нервиев? Двум легионам, даже состоящим из ветеранов, в открытом бою против них, безусловно, не устоять.

Слугу Вертикона Цезарь послал вперед, дав ему двуколку, чтобы он проехал сколько осмелится, потому что ездить верхом он не умел. Ему было велено метнуть копье с привязанным желтым пером обратно в лагерь Цицерона. К сожалению, он был крестьянин, а не воин. Он сделал что мог и попытался перебросить копье с желтым пером через укрепления, но оно упало между бруствером и стеной и пролежало там незамеченным долгих два дня.

Квинту Цицерону вручили его всего за несколько часов до того, как столб дыма над деревьями возвестил о прибытии Цезаря. Он был на грани отчаяния, потому что копья с желтым пером никто нигде не мог обнаружить, хотя все высматривали его до рези в глазах и уже всюду видели одни желтые пятна.

Иду. Со мной два неполных легиона. Не могу напасть сразу. Вынужден искать место, где девять тысяч солдат могут разбить многие тысячи. Похожее на Аквы Секстиевы. Сколько их там? Напиши мне подробно. Твой греческий очень хорош, весьма образный.

Гай Юлий Цезарь, император

При виде желтого пера измученный легион разразился радостными криками, а Квинт Цицерон заплакал. Вытерев неимоверно грязное лицо столь же грязной рукой, он сел, забыв о больной спине и ноге, и стал писать ответ Цезарю, пока Вертикон готовил другого слугу и другое копье.

Думаю, их тысяч шестьдесят. Здесь собралось все племя, их великое множество. Не только нервии. Замечены также менапии и кондрусы. Мы пока держимся. Найди скорее свои Аквы Секстиевы. Галлы теряют бдительность, считая, что уже заполучили нас, чтобы сжечь заживо в своих клетках. Они много пьют, их рвение слабеет. Твой греческий не хуже моего.

Квинт Туллий Цицерон, старший легат

Цезарь получил это письмо в полночь. Нервии пытались атаковать его, но помешала темнота, и это была единственная ночь, когда они по забывчивости не выставили дозоры. Десятый с седьмым рвались в бой, но Цезарь сдерживал их пыл, пока не нашел подходящее поле и не построил лагерь, подобный тому, укрепившись в котором Гай Марий и тридцать семь тысяч римлян более полувека назад разгромили сто восемьдесят тысяч тевтонов.

На это ушло два дня, после чего десятый и седьмой легионы наголову разбили нервиев, никому не давая пощады. Квинт Цицерон оказался прав: продолжительная осада ослабила их боевой дух. Они много пили, плохо закусывали и еще хуже дрались, но их союзники, пришедшие позже, сражались лучше при Цезаревых Аквах Секстиевых.

Лагерь девятого представлял собой обугленные руины. Бульшая часть домов сгорела дотла. Мулы и волы бродили голодные, дополняя своим ревом какофонию приветственных криков в честь прибытия Цезаря и двух его легионов. Среди солдат не осталось ни единого человека без ранения, и все они были больны.

Десятый и седьмой легионы решительно взялись за дело. Разрыли преграду, пустив поток по прежнему руслу. Разобрали бруствер на топливо, разожгли костры, нагрели воду в котлах, чтобы солдаты девятого легиона могли помыться и выстирать одежду. Разместили животных в уцелевших и наспех сколоченных стойлах и тщательно прочесали окрестность в поисках пищи. Затем подошел обоз с достаточным запасом провианта и фуража, а потом Цезарь построил солдат девятого перед своими легионерами. У него не было с собою наград, но он все равно зачитал приказы о награждении. Пуллон и Ворен, уже имевшие серебряные браслеты и фалеры, теперь получили золотые.

– Если бы я имел право, Квинт Цицерон, я наградил бы тебя венком из трав за спасение легиона.

Квинт Цицерон кивнул, очень довольный:

– Ты не можешь, Цезарь, я знаю. Устав есть устав. Да и потом, девятый спас себя сам. Я только чуть поддержал его с краю. Замечательные парни, правда?

– Лучшие среди лучших.

На следующий день три легиона двинулись в путь. Десятый с девятым направились в удобную и безопасную Самаробриву, седьмой пошел в гавань Итий. Даже если бы Цезарь захотел, оставить в лагере гарнизон не представлялось возможным. Продовольствия в округе было не сыскать, земля была вытоптана и покрыта телами врагов.

– Весной я разберусь с нервиями, Вертикон, – сказал Цезарь своему стороннику. – Ты ничего не потеряешь из-за того, что помог моим людям, обещаю. Возьми все, что тут остается, себе, это поможет тебе продержаться.

Вертикон и его люди возвратились в свою деревню. Вертикон вновь зажил как тан нервиев, а слуга вернулся к своему плугу. Ибо здесь не было принято возвышать человека даже в знак благодарности за его заслуги. Обычай и традиции были слишком сильны. Да слуга и не ожидал никакой награды. Он выполнял обычную для зимы работу и, как и раньше, беспрекословно подчинялся Вертикону, сидел у костра по ночам со своей женой и детьми и молчал. Свои чувства и мысли он держал при себе.

Цезарь с небольшим кавалерийским отрядом поскакал к верховьям Мозы, предоставив своим легатам возможность самостоятельно довести легионы до места. Ему было необходимо увидеться с Лабиеном, приславшим сообщение, что треверы неспокойны. Они не позволили Лабиену прийти на помощь девятому легиону, но еще не собрались с духом атаковать. Лагерь Лабиена граничил с землями ремов, а это означало, что помощь у него была под рукой.

«Цингеториг обеспокоен тем, что теряет влияние среди треверов, – писал Лабиен, – а Амбиориг очень старается склонить чашу весов в пользу Индутиомара. Истребление тринадцатого легиона сделало Амбиорига героем».

– Эта расправа дала кельтам иллюзию силы, – сказал Цезарь. – Я только что получил записку от Росция, где он сообщает, что арморики двинулись к его лагерю, как только до них дошла эта весть. К счастью, они были аж в восьми милях, когда узнали о поражении нервиев. – Он усмехнулся. – Лагерь Росция вмиг потерял для них всякую привлекательность, и они повернули домой. Но они вернутся.

Лабиен помрачнел:

– И это зима. Весной мы окажемся в полном дерьме. К тому же без одного легиона.

Они стояли возле добротного деревянного дома легата, освещенные неярким зимним солнцем, глядя на ровные ряды строений, расходившихся от них в трех направлениях. Дом командира всегда располагался в центре северной части римского лагеря, за ним теснились склады и сараи.

Это был кавалерийский лагерь, потому он был больше лагеря, где жили и оборонялись пехотинцы. Римские зимние лагеря для пехоты обычно строились из расчета половина квадратной мили на один легион (для кратковременных лагерей эта норма была впятеро меньше). Легионеры размещались по десять человек в доме – восемь солдат и два нестроевика. Каждая центурия, состоявшая из восьмидесяти солдат и двадцати нестроевиков, занимала отдельную небольшую улицу с домом центуриона в начале и конюшней для десяти мулов и шести волов, которые тянули единственную повозку центурии, в конце. Дома легатов и военных трибунов стояли вдоль главной улицы лагеря – via principalis – по обеим сторонам от дома командира и дома квестора, причем дом квестора был больше, поскольку квестор ведал припасами, счетами, казной и похоронной конторой. Вокруг них было свободное пространство, достаточное для прохода строя солдат. Еще одна площадка перед домом командира служила лагерным форумом, где собирались легионеры. Все было настолько четко выверено, что каждый в лагере точно знал свое место. Такой же порядок был и в лагерях, которые разбивались на ночь во время переходов, и в полевых лагерях, которые возводились перед боем. Даже животные знали, куда они должны идти.

Лагерь Лабиена занимал две квадратные мили, ибо, помимо одиннадцатого легиона Лабиена, в нем размещались две тысячи эдуйских конников, в распоряжении каждого из которых имелись две лошади, слуга и мул. Животные находились в удобных зимних конюшнях, а две тысячи их хозяев жили в просторных домах.

В лагерях Лабиена, наводившего на подчиненных страх, всегда было грязно, поскольку его мало заботила своевременная чистка конюшен и уборка мусора. Он также разрешал солдатам держать при себе женщин, и Цезарь не противился этому, хотя ему очень не нравилась вонь, исходящая от шести тысяч нечищеных животных и десяти тысяч немытых человеческих тел. Рим, не имея собственной кавалерии, вынужден был полагаться на наемников, не являвшихся римскими гражданами. У них были свои законы, и им разрешалось поступать по-своему. Это в свою очередь значило, что римлянам-пехотинцам тоже разрешали держать женщин. Иначе возмущенные граждане скандалили бы с негражданами, и зимовка превратилась бы в кошмар.

И Цезарь ничего не сказал. Грязь и страх царили вокруг Тита Лабиена, но он был сокровищем. Никто не командовал кавалерией лучше, разве что сам Цезарь, чьи обязанности главнокомандующего не позволяли ему вести в бой кавалерию. Да и с пехотой Лабиен успешно справлялся. Очень ценный человек и отличный заместитель командира. Жаль, что он не мог укротить в себе дикаря. О его наказаниях шла такая молва, что Цезарь никогда не давал ему дважды один и тот же легион для длительного пребывания в лагере. Парни из одиннадцатого застонали, услышав, что должны зимовать вместе с Лабиеном, и теперь жили надеждой на то, что следующую зиму проведут с Фабием или Требонием, командирами строгими, но не спускавшими с легионеров три шкуры.

– Первое, что я сделаю по возвращении в Самаробриву, – напишу Вентидию и Мамурре в Италийскую Галлию, – сказал Цезарь. – У меня осталось семь легионов, а «Жаворонок» сильно поредел, потому что за его счет я восполнял потери в других легионах. А мне нужны одиннадцать легионов и четыре тысячи лошадей. Год будет тяжелым.

Лабиен поморщился.

– Четыре легиона зеленых рекрутов? – спросил он, кривя рот. – Это же больше трети всей армии! Они будут помехой, а не помощью.

– Зеленых только три, – спокойно возразил Цезарь. – Один легион, который мне нужен, состоит из хороших солдат. Он расквартирован в Плаценции. Ребята, правда, в бою не бывали, но отменно натренированы и рвутся в драку. Безделье так им наскучило, что они могут взбунтоваться.

– Ага! – кивнул Лабиен. – Я знаю, о ком ты. Это шестой легион, набранный Помпеем в Пицене около года назад. Его готовили для похода в Испанию, а похода все нет. Ты прав, Цезарь, парни застоялись. Но командует ими Помпей, а не ты.

– Я напишу Помпею и попрошу отдать их мне.

– И он согласится?

– Думаю, да. В обеих Испаниях сейчас спокойно. Афраний с Петреем без проблем управляются с ними. В Лузитании тихо, в Кантабрии тоже. Я предложу Помпею совершить боевое крещение нового легиона вместо него. Ему это понравится.

– Понравится, безусловно. Есть две вещи, которые Помпей никогда не делает. Он никогда не ввязывается в бой, не имея численного превосходства, и никогда не использует не побывавших в сражении ребят. Такой мошенник! Ненавижу его, всегда ненавидел. – Лабиен помолчал. – Ты восстановишь тринадцатый или сформируешь сразу четырнадцатый?

– Обязательно восстановлю. Я, как и все римляне, суеверен, но добьюсь, чтобы в этой цифре солдаты видели просто число. – Он пожал плечами. – Кроме того, если у нас появится четырнадцатый легион и не будет тринадцатого, то ребята из четырнадцатого будут все время думать, что на самом деле они из тринадцатого. Я возьму новый тринадцатый под свое начало. И обещаю, что через год все станут считать его номер счастливым. Веришь?

– Когда я не верил тебе?

– Знаю, Лабиен, думаешь, наши отношения с треверами испортятся окончательно? – спросил Цезарь, сворачивая на via praetoria.

– Непременно. Они всегда хотели войны, но до сих пор побаивались меня. Амбиориг сумел это изменить, ведь он прекрасный оратор. В результате Индутиомар быстро набирает сторонников. Я сомневаюсь, что Цингеториг сумеет сохранить свое положение, поскольку эти двое умело обрабатывают танов. А нам с тобой и вовсе нельзя недооценивать Амбиорига и Индутиомара.

– Ты сможешь продержаться здесь зиму?

Сверкнули лошадиные зубы.

– О да. У меня есть идея, как втянуть треверов в битву, которую они не смогут выиграть. Нужно спровоцировать их на неосторожный шаг. Если они дождутся лета, их соберутся тысячи и тысячи. Амбиориг регулярно наведывается за Рейн, пытаясь заручиться там помощью германцев. Если ему это удастся, к треверам присоединятся неметы, ибо решат, что набеги германцев им более не страшны.

Цезарь вздохнул:

– Я полагал, что длинноволосые галлы более дальновидны. Боги свидетели, я поначалу был к ним весьма милостив. Думал, если я буду справедлив и заключу с ними законные договоры, то они смирятся и примут власть Рима. Тем более что у них есть пример. Южные галлы в Провинции сопротивлялись сто лет, но посмотри на них теперь. Они живут гораздо счастливее и богаче, чем тогда, когда грызлись между собой.

– Ты говоришь, как Цицерон, – заметил Лабиен. – Они слишком тупы, чтобы понять, что для них лучше, а что хуже. И будут воевать с нами, пока хватит сил.

– Боюсь, ты прав. Поэтому с каждым годом я делаюсь все более жестоким.

Они остановились, чтобы пропустить вереницу конюхов, переводящих через улицу лошадей на тренировочную площадку.

– И как же ты собираешься спровоцировать треверов? – спросил Цезарь.

– Мне нужна твоя помощь и помощь ремов.

– Проси – и получишь.

– Я хочу, чтобы все вокруг узнали, что ты собираешь ремов на их границе с белловаками. Скажи Доригу, пусть все выглядит так, словно он срочно посылает в том направлении всех солдат, каких может найти. На самом деле мне нужно, чтобы четыре тысячи ремов тайно собрались в моем лагере. Я буду проводить их ночами – по четыреста человек. Понадобится десять ночей. Но прежде я пущу слух через шпионов Индутиомара, что испуган уходом ремов и сам решил уйти. Не беспокойся, я знаю, кто у нас тут шпионит. – Смуглое лицо его, презрительно скривившееся, стало страшным. – Все местные девки, их тут полным-полно. Но ни одной из них не удастся передать сообщение о прибытии ремов. Ребята их очень плотно займут.

– А когда ремы будут здесь?

– Треверы явятся, чтобы расправиться со мной прежде, чем я уйду. Им понадобится десять дней, чтобы собрать войско, и два дня, чтобы дойти сюда. К этому времени я буду готов. Тогда я открою ворота и дам шести тысячам эдуев и ремов порубить их, как свинину на колбаски. А одиннадцатый будет набивать ими кишки.

Цезарь отбыл в Самаробриву довольным.

– Никто не может тебя победить, – пробормотала Рианнон.

Цезарь лег на бок, подпер рукой голову.

– Тебе это по нраву?

– О да. Ты – отец моего сына.

– Думнориг тоже был весьма могущественным.

Зубы ее блеснули во мраке.

– Никогда!

– Неужели?

Она вытащила из-под себя волосы, что было делом трудным и даже болезненным, и между ними словно пролегла огненная река.

– Ты убил Думнорига из-за меня?

– Нет. Он интриговал против Рима, намереваясь вызвать волнения, пока я буду в Британии, поэтому я приказал ему ехать со мной. А он подумал, что я собираюсь убить его вдали от тех, кто мог бы за него вступиться, и убежал. Но я ему доказал, что в случае надобности могу убить его где хочу, и Лабиен с удовольствием выполнил это. Он не любил Думнорига.

– А я не люблю Лабиена, – вздрогнув, сказала она.

– Это неудивительно. Лабиен из тех, кто считает, что хороший галл – это мертвый галл, – сказал Цезарь. – К галльским женщинам он относится так же.

– Почему ты не возразил, когда я сказала, что Оргеториг станет царем гельветов? – строго спросила Рианнон. – У тебя ведь нет другого сына! Когда он родился, я еще не знала, как ты знаменит и влиятелен в Риме. Теперь знаю. – Она села и положила руку ему на плечо. – Цезарь, признай его! Быть царем даже такого сильного племени, как гельветы, завидная судьба, но быть царем Рима – еще более славный удел.

Цезарь отбросил ее руку, глаза его сверкнули.

– Рианнон, в Риме никогда не будет царя! И я не хотел бы, чтобы в Риме был царь! Рим – это республика, которой уже пятьсот лет! А цари пережиток прошлого. Даже вы, галлы, понимаете это. Народ живет легче под властью сограждан, избранных его волей. В этом случае того, кто плохо справляется со своими обязанностями, всегда можно переизбрать. – Он криво улыбнулся. – Выбор возносит лучших и устраняет негодных.

– Но ты – лучший! Ты – непобедимый! Ты – Цезарь, ты рожден стать царем! – вскричала она. – Рим под твоей властью расцветет и завоюет все страны! Ты сделаешься повелителем мира!

– Я не хочу быть повелителем мира, – терпеливо ответил он. – Я просто хочу стать Первым Человеком в Риме. Первым среди равных. Если бы я стал царем, у меня не осталось бы соперников, разве это хорошо? Как мне обойтись без Катона и Цицерона, которые не дают мне закоснеть. – Он наклонился и стал целовать ее груди. – Оставь все как есть, Рианнон.

– Разве тебе не хочется, чтобы твой сын был римлянином? – спросила она, уворачиваясь.

– Дело не в желании. Наш сын не римлянин.

– Ты мог бы сделать его римлянином.

– Наш сын не римлянин, Рианнон. Он – галл.

Теперь она наклонилась к нему, целуя его грудь, щекоча волосами его напрягшийся пенис.

– Но я – дочь царя, – пробормотала она. – Любая римлянка не дала бы ему лучшей крови.

Цезарь лег на нее.

– Его кровь римская только наполовину, да и этого нельзя доказать. Его зовут Оргеториг, а не Цезарь. И его имя останется Оргеториг. Когда придет время, пошли его к своему народу. Я рад, что мой сын будет царем. Но только не царем Рима.

– А если бы я была великой царицей, такой великой, что даже Рим признал бы меня?

– Даже если бы ты была повелительницей всего мира, этого было бы недостаточно. Ты не римлянка. И не жена мне.

Возражения так и остались невысказанными, ибо Цезарь закрыл ей рот поцелуем. Слишком чувственным, чтобы его прерывать. Она отдалась блаженству, но где-то в уголке сознания сохранила этот разговор, намереваясь как следует все обдумать.

И всю зиму она думала, пока важные римские легаты сновали туда-сюда по их дому, улыбались ее сыну и возлежали на пиршественных ложах, ведя бесконечные разговоры об армиях, легионах, запасах, укреплениях…

«Я не понимаю, и он ничего мне не объяснил. Моя кровь намного лучше крови любой римлянки! Я – дочь царя! Я – мать царя! И мой сын должен стать царем Рима, а не гельветов. Загадочные ответы Цезаря не имеют смысла. Неужели он думает, что я что-нибудь пойму без объяснений? Может быть, лучше спросить совета у сведущей женщины? У какой-нибудь римлянки?»

Итак, пока Цезарь готовился к совещанию всех галльских племен в Самаробриве, Рианнон кликнула писаря из эдуев и продиктовала ему послание на латыни одной знатной римской матроне, госпоже Сервилии. Выбор адресата доказывал, что римские сплетни просачиваются всюду.

Пишу тебе, госпожа Сервилия, так как знаю, что ты много лет была близким другом Цезаря и что, когда Цезарь возвратится в Рим, ваша дружба возобновится. Так говорят здесь, в Самаробриве.

У меня сын от Цезаря, ему сейчас три года. В жилах моих течет царская кровь. Я – дочь Оргеторига, царя гельветов. Цезарь забрал меня от моего мужа Думнорига, вождя племени эдуев. Но когда мой сын родился, Цезарь сказал, что он будет воспитываться как галл в Косматой Галлии, и настаивал, чтобы у него было галльское имя. Я назвала его Оргеторигом, но хотела бы, чтобы он звался Цезарем Оргеторигом.

Мы, галлы, считаем необходимым, чтобы у мужчины был хотя бы один сын. По этой причине наши мужчины, особенно знатные, берут себе несколько жен, на случай если какая-то будет бесплодной. К чему мужчине заботиться о своем возвышении, если у него нет наследника? У Цезаря, кроме нашего сына, ни одного наследника нет. Но он почему-то не хочет, чтобы маленький Оргеториг стал его преемником в Риме. Я спросила его почему. Он ответил, что я не римлянка. То есть недостаточно хороша. Даже если бы я была царицей мира, римлянки все равно были бы выше меня. Я ничего в этом не понимаю и очень сержусь.

Госпожа Сервилия, можешь ли ты научить меня понимать Цезаря?

Писец-эдуй унес восковые таблички, чтобы перенести письмо на бумагу. Затем он снял с него копию, которую отдал Авлу Гирцию для предъявления Цезарю. Гирций должен был сообщить командующему о полном успехе Лабиена в битве с треверами.

– Он разбил их, – доложил Гирций с бесстрастным лицом.

Цезарь посмотрел на него подозрительно:

– И?

– И Индутиомар мертв.

– Удивительно! – Цезарь был поражен. – Я полагал, что белги и кельты научились ценить своих вождей и удерживать их от прямого участия в драке.

– Э-э-э… так и было, – промямлил Гирций. – Но Лабиен отдал приказ любой ценой доставить ему Индутиомара. Э-э-э… не целиком, а лишь его голову.

– Юпитер, да этот человек сам варвар! – воскликнул разгневанно Цезарь. – В войне мало правил, но одно непреложно: нельзя лишать народ вождей, прибегая к убийству! Вот еще одна вещь, которую я должен буду как-то объяснять сенату! Хотел бы я разделиться на множество легатов, чтобы всю их работу выполнять самому! Плохо уже то, что Рим выставлял головы своих граждан на римской ростре. Неужели теперь мы еще будем выставлять головы наших противников-дикарей? Ведь он выставил ее, да?

– Да, на стене своего лагеря.

– И солдаты провозгласили его императором?

– Да, на поле боя.

– Значит, он мог взять Индутиомара в плен и держать его для своего триумфального шествия по улицам Рима. Индутиомар все равно умер бы, но сначала стал бы почетным гостем Рима и увидел бы всю его славу. В какой-то степени смерть во время триумфа почетна, но так – это нечестно, подло. Как мне оправдать это в своих донесениях сенату, Гирций?

– Мой совет – не делай этого. Расскажи, как все произошло на самом деле.

– Он мой легат.

– Верно.

– Что происходит с ним, а?

Гирций пожал плечами:

– Он – дикарь, желающий сделаться консулом, как Помпей Магн. Любой ценой, ни на что не оглядываясь. Не считаясь с mos maiorum.

– Еще один пиценец?

– Еще один, но полезный.

– Ты прав. – Цезарь уставился в стену. – Он надеется пройти в консулы вместе со мной.

– Да.

– Рим захочет меня, а Лабиена не захочет.

– Да.

Цезарь зашагал из угла в угол:

– Я должен подумать. Ступай.

Гирций прокашлялся:

– Еще один вопрос.

– Да?

– Рианнон.

– Рианнон?

– Она написала Сервилии.

– Не умея писать, она, вероятно, воспользовалась услугами писца.

– А тот вручил мне копию письма. Но я не отдал оригинал курьеру без твоего разрешения.

– Где эта копия?

– Вот.

Гирций отдал бумагу.

Еще одно письмо превратилось в пепел, на этот раз в жаровне.

– Дура!

– Что делать с оригиналом? Отправить?

– Отправь. Но проследи, чтобы я прочел ответ прежде, чем Рианнон.

– Ясное дело.

– Хочу пройтись, – сказал Цезарь, стягивая алый палудамент с Т-образной вешалки. Накинув его на плечи, Цезарь сам затянул шнурки. Взгляд его снова стал бесстрастным. – Присматривай за Рианнон.

– Есть и хорошая новость, Цезарь.

Командующий грустно улыбнулся:

– Она мне очень нужна. Какая?

– Амбиориг пока не сумел сговориться с германцами. Они боятся нас с тех пор, как ты построил мост через Рейн. Ни уговоры, ни лесть не привели к тому, чтобы хоть один германский отряд пришел в Галлию.

Приближался конец зимы, а за ним и совет вождей всех галльских племен, когда Цезарь повел четыре легиона в земли нервиев, чтобы покончить с этим сильным племенем. Ему сопутствовала удача: все племя собралось в самом большом оппиде, обсуждая вопрос, следует ли отправить посланников в Самаробриву. Нервии были вооружены, но не готовы к сражению, и Цезарь не пощадил никого. Тех, кто выжил, забрали в плен вместе с огромным количеством добычи. В данном случае ни Цезарь, ни его легаты не получили никакой личной прибыли. Все трофеи пошли легионерам, включая выручку от продажи рабов. Затем на землях нервиев все сожгли, не тронули лишь владения Вертикона. Пленных вождей отправили морем в Рим ждать триумфального дня в чести и роскоши – так было велено Гирцию. В день триумфа им свернут шею в Туллианской тюрьме, но до того они в полной мере познают мощь и славу Рима.

Цезарь ежегодно созывал совет галлов с тех пор, как прибыл в Косматую Галлию. Поначалу собрания проходили в Бибракте, столице эдуев. В этом году впервые местом сбора стала Самаробрива, и каждому племени было сделано предложение прислать туда делегатов. Подобные встречи давали Цезарю возможность поговорить с вождями племен. Все эти цари, вожди, старейшины или избранные вергобреты в конце концов должны были понять, что война с Римом может иметь для них лишь один исход.

В этот раз Цезарь надеялся на хорошие результаты. Все, кто воевал с ним за последние пять лет, были разгромлены, какой бы великой ни казалась их сила. Даже потеря тринадцатого легиона обратилась в преимущество. Теперь они будут знать, что их ждет.

И все же с приближением назначенного дня надежды Цезаря угасали. Треверы, сеноны и карнуты не сочли нужным прислать делегатов, а это были самые многочисленные племена. Неметы и трибоки никогда не являлись, но их отсутствие было понятно: они по Рейну граничили со свевами, самыми свирепыми и голодными из германцев. Они были заняты защитой собственных земель и почти не взаимодействовали с другими племенами Косматой Галлии.

Огромный, обвешанный медвежьими и волчьими шкурами зал, встрепенувшись, затих, когда Цезарь поднялся на возвышение в окаймленной пурпуром тоге, ослепительно-белой посреди всего галльского многоцветия. Собравшиеся поражали дикарским великолепием. Все делегаты облачились в цвета своих племен: атребаты, представленные царем Коммием, – в ярко-красный, кадурки в оранжевый и зеленый, ремы в малиновый и синий, дружественные эдуи в алый и темно-сиреневый. Но ни желтых с алым клеток карнутов, ни ультрамариновых с желтым плащей сенонов, ни светло- и темно-зеленых накидок треверов не было среди них.

– Я не намерен останавливаться на судьбе нервиев, – произнес Цезарь высоким звучным голосом, – ибо все вы тут знаете, что с ними произошло. – Он огляделся и кивнул Вертикону. – Здесь сегодня присутствует лишь один здравомыслящий нервий. Зачем бороться с неотвратимостью? Спросите себя, кто ваш реальный враг! Рим? Или все же германцы? Присутствие Рима в Косматой Галлии в конечном счете пойдет вам на пользу. Оно станет порукой тому, что вы сохраните и свой уклад, и свои обычаи. Рим сдержит германцев, не пустит на эту сторону Рейна. В каждом из договоров, что мы с вами заключали, я, Гай Юлий Цезарь, обещал занимать вашу сторону в спорах с германцами! Ибо вы сами не сможете их сдержать. Если не верите мне, спросите секванов. – Он нашел взглядом малиново-розовое пятно и указал на него. – Царь свевов Ариовист убедил их разрешить его людям поселиться на трети их земель. Желая мира, они дали согласие, и что же в итоге? Дайте германцам палец, и они отхватят всю руку, все ваши земли! Кадурки, поскольку граничат с Аквитанией на юго-западе, возможно, считают, что их не постигнет подобная участь. Постигнет, не сомневайтесь! Без Рима у всех вас судьба будет точно такой же!

Делегаты арвернов занимали целый ряд, ибо являлись весьма воинственным и могущественным народом. Вечные враги эдуев, они владели землями Цевеннского хребта вокруг истоков рек Элавер, Карис и Вигемна. Вероятно, поэтому в их нарядах преобладали бледно-лимонные, блекло-голубые и темно-зеленые пятна, неприметные на фоне снега и скал.

Один из них, молодой и гладковыбритый, поднялся со своего места.

– Скажи мне, в чем разница между римлянами и германцами? – вопросил он на карнутском наречии, которым пользовался и Цезарь, ибо язык друидов был понятен всем.

– Нет, скажи это сам, – с улыбкой ответил Цезарь.

– Я не вижу никакой разницы. Власть иноземцев – всегда власть иноземцев.

– А между тем отличия очевидны! Взять хотя бы тот факт, что я, римлянин, говорю сейчас с вами на вашем же языке. К моменту моего первого появления в Длинноволосой Галлии я уже знал язык эдуев, арвернов, воконтиев. А с тех пор освоил язык друидов, атребатов и несколько иных наречий. Да, у меня есть способности к языкам, это правда. Но я выучил эти языки не из прихоти, а сознавая, что общение напрямую позволяет людям понять друг друга гораздо лучше, чем с помощью толмачей. Однако я никогда не требовал и не потребую, чтобы вы выучили латынь. А германцы заставят вас говорить на своих языках, так что в конце концов вы забудете свой родной.

– Мягко стелешь, Цезарь, – возразил молодой арверн. – Именно в этом и таится опасность. Вы собираетесь господствовать скрытно. А германцы ничего не скрывают. Поэтому им противостоять проще, чем вам.

– Вероятно, ты впервые присутствуешь на подобном собрании, ибо я не знаю тебя, – спокойно сказал Цезарь. – Назови свое имя.

– Верцингеториг!

Цезарь подошел к самому краю возвышения:

– Во-первых, Верцингеториг, вы, галлы, должны примириться с иноземным присутствием. Окружающий мир стремительно сжимается с тех самых пор, как греки и карфагеняне рассеялись по всему периметру моря, которое мы, римляне, теперь называем Нашим. Но греки никогда не были единой нацией. Греция всегда являла собой скопище маленьких народов, которые, как и вы, постоянно дрались друг с другом, пока напрочь не истощили страну. Рим тоже поначалу был городом-государством, но постепенно он подчинил себе всю Италию, сделав ее единой нацией. Рим – это Италия. И все же господство великого города отнюдь не господство царя-одиночки. Вся Италия голосует, избирая правителей Рима. Вся Италия живет жизнью Рима. Вся Италия поставляет Риму солдат. Ибо Италия и есть Рим, который растет и растет. И теперь вся Италийская Галлия к югу от реки Пад тоже является его частью и выбирает магистратов. Вскоре этой чести удостоятся галлы, живущие севернее реки Пад, потому что я поклялся добиться этого, ибо верю в единство. Я верю, что в единении сила. И я сделаю Косматую Галлию единой страной. Это будет вам подарком от Рима. Германцы таких дорогих подарков не поднесут никому. Они могут лишь способствовать деградации подчиненных племен. У них нет системы правления, нет системы торговли, нет системы законов, дающих народу возможность свободно работать и жить.

Верцингеториг язвительно засмеялся:

– Вы насилуете, а не управляете! Что вы, что германцы – разницы никакой!

Цезарь мгновенно отреагировал:

– У нас множество отличий. О некоторых я уже говорил. Ты просто не слушаешь меня, Верцингеториг, потому что не хочешь слушать. Ты взываешь к чувствам, а не к разуму. Это привлечет к тебе много сторонников, но ты не сможешь дать им того, в чем они нуждаются, – мудрого совета и обоснованного мнения. Задумайся о сжимающемся мире. Задумайся о том месте, которое в этом мире займет Косматая Галлия, если она свяжет свою судьбу с Римом, с германцами, или продолжит бесконечные внутренние распри. Я не хочу сражаться с вами, но это не значит, что я откажусь от борьбы. После пятилетнего римского присутствия в лице Гая Юлия Цезаря вы должны это знать. Рим объединяет народы. Рим дает гражданство, вносит улучшения в уклад жизни. Всюду, куда входит Рим, воцаряются мир и изобилие, расширяются торговые связи, местные производители получают возможность продавать свои товары во всем подвластном Риму мире. Например, вы, арверны, лучшие гончары в Косматой Галлии. Став частью Римского мира, вы сможете продавать свои горшки не только в Британии. С римскими легионами, охраняющими ваши границы, вы обретете достаток и уверенность в завтрашнем дне, вам не нужно будет бояться ни набегов, ни грабежей.

– Это пустые слова, Цезарь! Что сталось с атуатуками? С эбуронами? С моринами? С нервиями? Их ограбили! Истребили! Продали в рабство!

Цезарь вздохнул, сделал широкий жест правой рукой, левой он поддерживал складки тоги.

– У всех этих племен был шанс, – возразил он спокойно. – Они нарушили наши договоренности и предпочли им войну. Хотя дешевле было бы подчиниться. Подчинение гарантировало им мир, избавление от набегов германцев, более легкую и плодотворную жизнь. Они бы по-прежнему поклонялись своим богам, владели бы своими землями.

– Под чужой властью, – презрительно выдохнул Верцингеториг.

Цезарь наклонил голову:

– Такова цена, Верцингеториг. Цена того, что я сейчас перечислил. Или легкая рука римлян, или тяжелая германская длань. Иного выбора у вас нет. Независимости больше не будет. Косматая Галлия выходит к Нашему морю. Все вы должны это понять. Возврата нет. Рим уже пришел к вам. Он уже здесь. И останется здесь. Потому что он тоже должен удерживать германцев за Рейном. Около полувека назад они уже подминали под себя вашу Галлию. Семьсот пятьдесят тысяч германцев вторглись к вам, и вы их терпели, пока Рим в лице Гая Мария вас не спас. Он и теперь спасет вас, в лице племянника Мария. Заклинаю вас: не противьтесь. Если вы примете Рим, от вас ничего не убудет. Спросите у любого племени в нашей Провинции – у вольков, воконтиев, гельветов, аллоброгов. Подчинившись Риму, они не сделались меньше галлами. И теперь процветают.

– Ха! – фыркнул Верцингеториг. – Сладкие речи! А на деле они только и ждут, чтобы кто-нибудь избавил их от иноземного ярма.

– Ты сам знаешь, что это не так, – парировал Цезарь. – Ступай к ним, поговори – и сам лишний раз убедишься в моей правоте.

– Если я и приду к ним, то не для расспросов, – сказал Верцингеториг. – Я покажу им боевое копье. – Он засмеялся и недоверчиво покачал головой. – Как вы надеетесь победить нас? Вас же только жалкая горстка! Рим – это гигантский блеф! Народы, с которыми вы до сих пор сталкивались, покорны, трусливы, глупы. В Косматой Галлии больше воинов, чем во всей Италии и Италийской Галлии! Четыре миллиона кельтов и два миллиона белгов! Я знаком с результатами вашей последней переписи. Цезарь, вас только три миллиона. Всего!

– Цифры мало о чем говорят, – весело сказал Цезарь, который увлекся этой полемикой. – Рим обладает тремя преимуществами, которых нет ни у кельтов, ни у белгов. Это организованность, техника и стопроцентная эффективность.

– О да, ваша хваленая техника! Ну и что? Помогли вам стены, которыми вы отвели воды океана, захватить хоть одну крепость венетов? Помогли? Нет! Мы тоже овладеваем техникой! Спроси своего легата Квинта Туллия Цицерона. Мы построили осадные башни, мы освоили ваши орудия. Мы не рабы, не глупцы и не трусы. С тех пор как ты пришел в нашу Галлию, мы постоянно учимся у тебя. И будем учиться, пока ты здесь! Но таковы не все ваши военачальники. Рано или поздно ты вернешься в Рим, а к нам пришлют какого-нибудь дурака, вроде Кассия, проигравшего под Бурдигалой, или Маллия и Цепиона, которые потерпели поражение под Аравсионом.

– Или вроде Агенобарба, наголову разбившего арвернов семьдесят пять лет назад.

– Сейчас арверны сильнее, чем были, когда пришел Агенобарб!

– Арверн Верцингеториг, послушай меня, – громовым голосом сказал Цезарь. – Я жду пополнения. Здесь вскоре появятся четыре боевых легиона. Это двадцать четыре тысячи солдат. Через четыре месяца после зачисления на военную службу они уже готовы сражаться. Они все одеты в кольчуги, на их поясах будут отличные кинжалы и мечи, на головах – шлемы, в руках – копья. Они прошли строевую подготовку и назубок знают распорядок. У них будет артиллерия. Они будут знать, как строить осадные орудия и укрепления. На марше они покрывают минимум по тридцать миль и могут шагать целыми днями. Ими командуют опытные центурионы. Они придут сюда, желая ненавидеть врага, и, если вы толкнете их к этому, они вас возненавидят. У меня будут пятый, шестой, седьмой, восьмой, девятый, десятый, одиннадцатый, двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый и пятнадцатый легионы. Все в полном составе. Пятьдесят четыре тысячи пехотинцев! И добавьте к ним еще четыре тысячи всадников из эдуев и ремов!

Верцингеториг возликовал:

– А ты глупец, Цезарь! Ты только что рассказал нам, какая армия у тебя под рукой!

– Действительно, рассказал. Но не по глупости, а чтобы предостеречь вас. Будьте благоразумны. Вы не сумеете победить. Зачем же пытаться? Зачем губить цвет вашего народа в безнадежном предприятии? Зачем оставлять ваших жен без мужей, а земли без пахарей? Кончится тем, что я поселю там своих ветеранов, а ваши женщины будут рожать от них преданных Риму детей!

Вдруг железное самообладание изменило Цезарю. Он выпрямился и чуть наклонился, нависая над всеми. Верцингеториг инстинктивно отступил.

– Этот год будет сокрушительным, если вы вынудите меня! – загремел Цезарь. – Выступите против меня на поле боя – и вы мертвы! Меня нельзя победить! Рим нельзя победить! Наша мощь и умение столь велики, что я смогу восполнить любые потери и, если пожелаю, в мгновение ока удвою количество своих войск. Предупреждаю, будьте осторожны! Я посвятил вас во все это не ради сегодняшнего дня, но ради будущего! Римская организованность, римская техника и римские возможности – залог вашего поражения. И не надейтесь, что вместо Цезаря Рим пришлет в Косматую Галлию какого-нибудь менее компетентного правителя! Ибо к тому моменту вы будете уничтожены! Цезарь сотрет вас в порошок!

Он быстро сошел с возвышения и покинул зал, оставив в ошеломлении как галлов, так и своих легатов.

– Ну и темперамент! – буркнул Требоний.

– С ними нужно говорить прямо, – сказал Гирций.

– Теперь моя очередь. – Требоний встал. – Как после этого мне с ними общаться?

– Дипломатично, – ухмыльнулся Квинт Цицерон.

– Не важно, что там будет лепетать Требоний, – сказал Секст. – Цезарь внушил им страх.

– Но этот Верцингеториг рвется в бой, – заметил Сульпиций Руф.

– Он молод, – возразил Гирций. – И малопопулярен среди своих. Арверны сидели, скрипя зубами. И похоже, были готовы его пришибить. Его, а не Цезаря, заметьте.

Пока шло собрание, Рианнон сидела в каменном доме Цезаря с писцом-эдуем.

– Прочти письмо, – велела она.

Он сломал печать (уже один раз сломанную; письмо запечатали повторно при помощи кольца Квинта Цицерона, поскольку Рианнон знать не знала, как выглядит печать Сервилии), развернул небольшой свиток и принялся сосредоточенно его изучать.

– Читай! – прикрикнула Рианнон, нетерпеливо ерзая.

– Прочту, когда разберу, – был ответ.

– А Цезарь читает не разбирая.

Писец поднял голову и вздохнул:

– Цезарь есть Цезарь. Кроме него, никто не читает с листа. И потому чем больше ты говоришь, тем дольше я буду молчать.

Рианнон утихла, теребя золотые нити, вплетенные в ее длинное темно-малиновое платье.

Наконец секретарь поднял глаза.

– Я готов, – сказал он.

– Тогда начинай!

Ну что ж, не могу сказать, что ожидала когда-нибудь получить письмо, написанное на странной латыни галльской любовницей Цезаря, но это забавно, должна признать. Значит, у тебя сын от Цезаря. Поразительно. А у меня дочь от него. Как и твой сын, она не носит его имя. Это потому, что я была в то время замужем за Марком Юнием Силаном. Кстати, его дальний родственник, тоже Марк Юний Силан, служит сейчас у твоего покровителя. Он легат. А дочь мою зовут Юния, и, поскольку она третья Юния, я называю ее Тертуллой.

Ты говоришь, что ты – дочь царя. Я знаю, у варваров есть царевны. Ты считаешь, что это что-то значит, но ошибаешься. Для римлянина имеет значение только римская кровь. Самый жалкий воришка в трущобах лучше тебя, потому что в нем течет римская кровь. Никакой ребенок, чья мать не римлянка, не может надеяться встать вровень с Цезарем, ибо Цезарь – самый родовитый из римлян. Его кровь чиста. Его предки были царями, и в других обстоятельствах он мог бы быть римским царем. Но Рим не приемлет царей. И Цезарь никогда не допустит, чтобы Рим имел царя. Римляне ни перед кем не встанут на колени.

Мне нечему тебя научить, дикарская царевна. Но, пожалуй, ты должна знать, что римлянину вовсе не обязательно иметь кровного отпрыска, который наследовал бы его положение и имя, ибо он всегда может кого-нибудь усыновить. Римляне со всей серьезностью относятся к этой традиции, и каждый, кто выбирает наследника, тщательно проверяет чистоту крови того, кому суждено будет принять его имя. Кстати, мой сын был тоже усыновлен. Его, правда, и теперь зовут Марк Юний Брут, но по завещанию моего брата, умершего без наследника, он стал также Квинтом Сервилием Цепионом, законным представителем знатного рода, к которому принадлежу и я. Но он из гордости предпочел вернуть себе имя Юниев, ибо предок его, Луций Юний Брут, свергнул последнего царя Рима и провозгласил Римскую республику.

Если у Цезаря не будет сына, он усыновит кого-то из Юлиев, с безупречными римскими предками. Так делается в Риме. Зная это, Цезарь пребывает в уверенности, что, если у него не будет собственного сына, он все уладит в своем завещании.

Не трудись отвечать. Мне не нравится, что ты считаешь себя женщиной Цезаря. Ты не женщина Цезаря. Ты для него не больше и не меньше, чем простое удобство.

Писарь умолк, и свиток в руках его снова свернулся.

– Нам, варварам, опять указали наше место, – сердито проворчал он.

Рианнон схватила письмо и порвала его в клочья.

– Уйди! – прорычала она.

Хлынули слезы. Она пошла проведать Оргеторига, который был с нянькой из ее личных слуг. Сын возил на веревочке фигурку троянского коня, подаренную Цезарем. В боку коня имелась дверца, за которой прятались греки – пятьдесят искусно вырезанных и раскрашенных деревянных фигурок. У каждой имелось имя. Рыжий Менелай, Одиссей, тоже рыжий и коротконогий, и красавец Неоптолем, сын убитого Ахилла, и даже погибший Эхион, у которого голова болталась на сломанной шее. Цезарь пытался рассказывать сыну легенду и назвать имена, но на малыша история времен Гомера впечатления не произвела. А игрушка понравилась: она двигалась, в ней сидели маленькие человечки, их можно было вынимать из деревянного брюха и опять прятать туда. Она восхищала всех, кто видел ее.

– Мама! – радостно воскликнул ребенок, выпустив веревочку и протягивая к матери ручки.

Слезы высохли. Рианнон села в кресло и посадила Оргеторига к себе на колено.

– Тебе и дела нет, – сказала она, прижимаясь щекой к блестящим кудряшкам. – Ты не римлянин, ты – галл. Но ты будешь царем гельветов! И ты все равно сын Цезаря! – Зубы ее вдруг оскалились, из горла вырвался хрип. – Я ненавижу тебя, Сервилия, хотя ты римлянка и знатная госпожа! Цезарь никогда больше не вернется к тебе! Сегодня я пойду в башню черепов к жрице и куплю заклятие на долгую жизнь в страданиях!

Наутро пришло известие от Лабиена. Амбиориг наконец добился некоторого успеха у свевов, живущих по ту сторону Рейна. Треверы, далеко еще не покоренные, опять подняли голову.

– Гирций, я хочу, чтобы ты и Трог продолжили совет, – сказал Цезарь, протягивая шкатулку с перевязью, символом его империя, Трасиллу, который упаковывал его снаряжение. – Мои четыре легиона дошли до эдуев, и я послал гонца с приказом идти к сенонам. Этих задир следует припугнуть. Я иду туда же с двенадцатым и десятым.

– А что будет с Самаробривой?

– Требоний с восьмым останется в ней. Но совет, пожалуй, разумнее куда-нибудь перенести, чтобы не искушать наших друзей карнутов. Переведи делегатов в Лютецию, к паризиям. Эта крепость на острове, ее легко защитить. Продолжай убеждать галлов в выгодности дружбы с нами. И возьми с собой пятый легион для охраны. С Силаном и Антистием.

– Будет большая война?

– Надеюсь, пока нет. Нам нужно время, чтобы вывести из новых легионов несколько неопытных когорт и ввести туда моих ветеранов. – Он усмехнулся. – Как сказал Верцингеториг, я начинаю блефовать по-крупному. Хотя сомневаюсь, что длинноволосые об этом догадаются.

Время поджимало, а ему еще надо было проститься с Рианнон. Он нашел ее в гостиной, и не одну, а с Верцингеторигом, о котором только что вспоминал. О богиня Фортуна, ты, как всегда, благосклонна ко мне!

Незамеченный, он постоял на пороге, пользуясь возможностью как следует рассмотреть своего недавнего оппонента. О его высоком положении свидетельствовали многочисленные золотые торки и браслеты, размер сапфира в застежке плаща, а также пояс и перевязь, усыпанная камнями помельче. Цезаря удивило, что арверн гладковыбрит, ибо кельты обычно не брились. Почти белые, смоченные известью волосы были уложены на манер львиной гривы и обрамляли костистое, мертвенно-бледное лицо. Черные брови, ресницы – да, он не походил на других! Худосочен – значит, живет на нервах. Атавизм. И очень опасный.

Лицо Рианнон просияло, но тут же померкло, когда она увидела кожаную кирасу.

– Цезарь, куда ты собрался?

– Встретить мои новые легионы, – ответил он, протягивая гостю руку.

Тот поднялся, продемонстрировав свой немалый рост, впрочем обычный для кельта. В синих глазах мелькнула опаска.

– Ну-ну! – добродушно воскликнул Цезарь. – Ты не умрешь, если дотронешься до меня!

Верцингеториг в ответ протянул длинную тонкую ладонь. Они обменялись рукопожатиями, крепкими, но короткими. Ни один из них не стал демонстрировать силу.

Цезарь вопросительно взглянул на Рианнон:

– Вы знакомы?

– Верцингеториг – мой двоюродный брат, – сдерживая дыхание, пояснила она. – Наши матери – сестры. Из племени арвернов. Разве я тебе не говорила? Я хотела сказать. Их обеих взяли в жены цари. Мою мать – Оргеториг, а его – царь Кельтилл.

– Понятно, – вежливо кивнул Цезарь. – Я бы сказал, Кельтилл пытался стать царем, но у него это не получилось. Именно потому его и убили, не так ли, Верцингеториг?

– Да, Цезарь, убили. Ты хорошо говоришь на моем языке.

– Моя нянька Кардикса была из арвернов. А мой наставник Марк Антоний Гнифон был наполовину саллувий. А в инсуле, принадлежащей моей матери, наверху проживали эдуи. Можно сказать, я рос под звуки галльских наречий.

– Значит, первые два года ты нас дурачил. Говорил через переводчика.

– Будь справедлив! Я не знаю германских языков, а ведь большую часть моего первого года здесь я пытался договориться с Ариовистом. И потом, я не очень хорошо понимал секванов. Потребовалось время, чтобы освоить языки белгов, хотя язык друидов мне дался легко.

– Ты не таков, каким кажешься, – сказал Верцингеториг, снова усаживаясь.

– А разве все люди такие, какими кажутся? – спросил Цезарь.

Он тоже решил сесть. Несколько минут беседы с этим строптивцем могли быть полезны.

– Возможно, и нет, Цезарь. Что ты думаешь обо мне?

– Молод, горяч, отважен, умен. Только тебе недостает проницательности. Неразумно было ставить в неловкое положение своих старейшин на таком важном собрании.

– Кто-то должен был высказать главное! Иначе все сидели бы и молчали, как ученики в школе друидов. Я многих задел за живое, – удовлетворенно сказал Верцингеториг.

Цезарь медленно покачал головой:

– Да, действительно. Но это не мудро. Я, например, хотел предотвратить кровопролитие. Мне не доставляет удовольствия проливать океаны крови. Подумай, за что ты ратуешь, Верцингеториг. Рим все равно победит, можешь не сомневаться. Так стоит ли вставать на дыбы? Ты же человек, а не лошадь! Ты способен собрать сторонников и повести их за собой. Так делай это разумно! Не заставляй меня принимать меры, которых я не хочу принимать.

– Ты предлагаешь мне вести мой народ к вечному рабству?

– Нет, я предлагаю тебе вести его к миру и процветанию.

Верцингеториг подался вперед, глаза его сверкнули, словно сапфир на застежке.

– И я поведу его, Цезарь! Но не к рабству. К свободе. К прежней жизни, к героям, к царям. И плевать нам на Ваше море! Верным в твоих вчерашних словах было только одно: мы, галлы, должны стать единым народом. Я могу этого добиться. И я добьюсь! Мы переживем тебя, Цезарь! Мы выгоним тебя и всех, кто попытается сунуться сюда после тебя. Я говорил правду, когда сказал, что Рим пришлет дурака вместо тебя. Народное правление ведет к одному и тому же: они предлагают безмозглым идиотам выбор кандидатов, а потом удивляются, почему выбрали одних дураков. Народу нужен царь, а не люди, которые каждый раз меняются по чьему-то желанию. То одна группа выгадывает, то другая, но весь народ – никогда. Царь – вот единственный ответ.

– Цари для нас ушли в прошлое.

Верцингеториг вдруг засмеялся:

– И это мне говорит римский царь! Ты ведь царь, Цезарь! Это видно по тому, как ты ходишь, как говоришь, как смотришь, как относишься к людям. Ты – Александр Великий, ненароком поставленный дурнями над собой. После тебя все обратится в прах.

– Нет, – возразил Цезарь, позволив себе улыбнуться. – Я вовсе не Александр. Я лишь эпизод римской истории. Возможно, весьма славный, надеюсь даже, что потомки сочтут этот эпизод самым славным. Но только эпизод. Когда Александр Великий умер, Македония пала. Его страна перестала существовать вместе с ним. И не только страна. Он отрекся от своих греческих корней и создал империю, потому что мыслил как царь. Он делал что хотел и шел куда хотел. Он мыслил как царь, Верцингеториг! Он составлял славу созданного им государства. Но чтобы эта слава не померкла, ему надо было жить вечно. А я – слуга Рима, и только. И когда я умру, Рим породит мне замену. Я сделаю Рим богаче, сильнее, могущественнее, но тот, кто придет за мной, использует и увеличит мои достижения. Почему? Потому что у нас на каждого дурака приходится по умному человеку. Это замечательная статистика. Гораздо лучше, чем в царских династиях. Там на одного достойного правителя приходится дюжина полных ничтожеств.

Верцингеториг ничего не сказал. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

– Ты не убедил меня, – наконец проговорил он.

Цезарь встал:

– Тогда будем надеяться, Верцингеториг, что нам никогда не придется выяснять, кто прав, на поле боя. Ибо если мы встретимся там, от тебя ничего не останется. – Голос его неожиданно потеплел. – Будь со мной, а не против меня! Мы поладим.

– Нет, – ответил Верцингеториг, не открывая глаз.

Цезарь покинул гостиную и пошел к Авлу Гирцию.

– Рианнон подбрасывает мне сюрприз за сюрпризом. Молодой Верцингеториг, оказывается, ее двоюродный брат. В этом отношении галльская знать походит на римскую: все тут друг другу родня. Присматривай за ней, Гирций.

– Значит ли это, что она тоже должна поехать в Лютецию?

– Конечно. Ей ведь приятно видеться с братом. Не препятствуй их встречам.

Маленькое некрасивое лицо Гирция сморщилось, карие глаза приняли умоляющее выражение.

– По правде говоря, Цезарь, я не думаю, что она способна тебя предать, кто бы ни были ее родственники. Она души в тебе не чает.

– Я знаю. Но она женщина. Она много болтает, делает глупости у меня за спиной. Пишет Сервилии. Глупее поступка нельзя и придумать! Пока меня нет, не говори ей ничего лишнего, Гирций!

Как и все посвященные в это дело, Гирций умирал от желания знать, что ответила рыжеволосой Сервилия, но Цезарь сам вскрыл письмо, а потом запечатал печаткой Квинта Цицерона, чтобы никто больше не прочел.

Завидев Цезаря с шестью легионами, сеноны сдались без боя. Они прислали заложников, повинились и немедля отправили делегатов в Лютецию, где галлы под не слишком бдительным надзором Авла Гирция ссорились, дрались, пили и веселились. Кроме того, эти несостоявшиеся мятежники послали отчаянное предостережение карнутам, ужасно напуганные грозным видом новых когорт – в блестящих доспехах и с новейшей артиллерией. Эдуи просили Цезаря за сенонов, ремы – за карнутов.

– Ладно, – сказал он Котию, вождю эдуев, и Доригу, вождю ремов. – Я буду к ним снисходителен. Тем более что мечи еще не были обнажены. Я очень хотел бы поверить, что они говорят то, что думают. Но я им не верю.

– Цезарь, им нужно время, – не сдавался Дориг. – Они как дети, которым раньше все дозволялось и от которых вдруг стали требовать послушания.

– Ничего себе дети, – кивнул Цезарь с усмешкой.

– Это образное выражение, – с достоинством отозвался Дориг.

– Сейчас нам не до образных выражений. Однако я тебя понял. Но кем бы мы их ни считали, друзья мои, будущее благополучие этих племен зависит от того, будут ли они соблюдать подписанные договоры. Это особенно относится к сенонам и карнутам. Треверы безнадежны. Их надо подчинять силой. Но кельты из центральной части Косматой Галлии достаточно умны, чтобы понимать значение договоров и обязанности, которые они накладывают. Мне не хотелось бы казнить людей, таких как Аккон у сенонов или Гутруат у карнутов, – но, если они предадут меня, я это сделаю. Не сомневайтесь, я это сделаю!

– Они не предадут тебя, Цезарь, – заверил эдуйский царь Котий. – Как ты сказал, они кельты, а не белги.

Цезарь вскинул руку, чтобы раздраженно взъерошить волосы, но передумал и лишь провел пальцами по щеке. Обладателям редких волос не стоит попусту тревожить прическу. Он вздохнул, сел и вновь глянул на галлов:

– Вы думаете, я не знаю, что всякое возмездие воспринимается как тяжелая пята Рима, попирающая права галлов? Я выбиваюсь из сил, стараясь заключить с ними мир, а в ответ меня обманывают, предают, презирают. Сравнение с детьми в данном случае неуместно, Дориг. – Он глубоко вздохнул. – Предупреждаю вас обоих, потому что вы решились просить за другие племена. Если эти новые соглашения не будут соблюдены, они пожалеют. Это измена – нарушать торжественные обещания, скрепленные клятвой! И если римские граждане будут убиты, я казню виновных, как Рим казнит всех предателей-неграждан и убийц, – я подвергну их бичеванию и обезглавлю. Речь идет не о простых людях. Я казню вождей племен, будь это предательство или убийство. Ясно?

Слова его звучали вполне спокойно, но в комнате вдруг повеяло холодом. Котий и Дориг переглянулись.

– Да, Цезарь.

– Тогда уведомите всех о моих намерениях. Особенно сенонов и карнутов.

Он встал и с улыбкой сказал:

– А теперь я могу сосредоточить все мысли и силы на войне с Амбиоригом.

Еще не покинув ставки, Цезарь уже знал, что Аккон, вождь сенонов, нарушил договор, подписанный всего несколько дней назад. Что же поделать с подлостью галльской знати? Вождь, через заступников умолявший о милосердии, тут же переступил через собственные обещания, словно они ничего для него не значили. Имеют ли галлы представление о достоинстве, чести? И если имеют, каково же оно? Зачем эдуи вступились за Аккона, хотя Котий должен был знать, что он нечестный человек? А вождь карнутов Гутруат? Он тоже таков?

Но первое – белги. Цезарь с семью легионами и обозом вошел в Неметоценну, главное укрепление атребатов. Оттуда он послал обоз и два легиона на Мозу – поддержать Лабиена, а сам с Коммием и остальными пятью легионами пошел вдоль реки Скальд на север, в земли менапиев, которые решили не сражаться и попрятались среди соленых болот на побережье Германского океана. Ответные действия внушали страх. На местах поселений остались целые просеки вырубленных священных дубов и пепелища. Посевы вытоптали, крупный скот и более мелкую живность закололи, курам, гусям и уткам свернули шею. Легионы наелись досыта, менапиям ничего не осталось.

Они попросили мира, прислали заложников. В ответ Цезарь оставил в их владениях Коммия с кавалерией атребатов, якобы для поддержания порядка, но на деле это значило, что земли менапиев были подарены Коммию, чтобы он присоединил их к своим владениям.

У Лабиена были свои трудности, но ко времени прибытия Цезаря с пятью легионами он сразился с треверами и разгромил их.

– Два твоих легиона пришлись очень кстати, без них я бы имел бледный вид, – сказал он, хорошо зная, что это признание не умалит его заслуг в глазах Цезаря. – Амбиориг уже готов был напасть, когда они появились. Поэтому он отступил и стал ждать германцев, которые собирались перейти Рейн.

– И они перешли?

– Если и перешли, то поджали хвосты и убрались восвояси. Я, естественно, не собирался их дожидаться.

– Естественно, – повторил Цезарь, чуть улыбнувшись.

– Я опять поймал треверов. На ту же удочку, ты не поверишь. Я пустил слух, что испугался и ухожу, – он в недоумении покачал головой, – хотя на этот раз я действительно ушел. Они обрушились на мою колонну своими недисциплинированными ордами, и тогда мои люди развернулись и стали метать в них копья. Мы убили тысячи нападавших. Так много, что я сомневаюсь, чтобы они еще когда-нибудь причинили нам беспокойство. Оставшиеся в живых треверы будут заняты на севере, отражая германцев.

– А что же Амбиориг?

– Перемахнул через Рейн с какими-то родичами Индутиомара. Цингеториг опять стал здесь вождем.

Цезарь задумчиво хмыкнул:

– Что ж, Лабиен. Пока треверы зализывают раны, хорошо бы построить еще один мост через Рейн. Ты не против наведаться в земли германцев?

– После нескончаемых месяцев сидения в зловонном лагере, Цезарь, я буду рад отправиться даже в Гадес!

– Твой лагерь и вправду зловонный, Тит, в этом ты прав. На твоей территории так много дерьма, что в течение десяти лет там можно будет собирать четырехсоткратные урожаи пшеницы. Но радоваться этому изобилию будут отныне не треверы, а Дориг.

Всегда с удовольствием бравшийся за выполнение титанических инженерных задач, Цезарь построил мост через Рейн немного выше по течению от того места, где он строил мост два года назад. Бревна все еще лежали на галльском берегу реки. Поскольку это был дуб, они только крепчали, а не гнили.

Если первый мост был большим, то второй обещал стать огромным, ибо Цезарь не намеревался разбирать его полностью после визита к германцам. В течение восьми дней легионеры неустанно трудились, вколачивая в вязкое дно Рейна сваи, устанавливая опоры для настила, защищая их от напора стремительного течения длинными, поставленными под наклоном волнорезами.

– Есть ли на свете что-то, чего он не может? – спросил Квинт Цицерон у Гая Требония.

– Если и есть, то мне это не известно. Он, если захочет, уведет у тебя и жену. Но инженерное дело Цезарю больше по душе. Одно из его величайших разочарований: что галлы еще не дали ему шанса превратить осаду Нуманции в веселую ночь в борделе. Если хочешь разговорить его, оброни слово о тактике Сципиона Эмилиана под Карфагеном. Он перечислит тебе все его промахи.

– И все это идет ему впрок, – усмехнулся Фабий.

– Думаете, он польстится на мою Помпонию, если ее как следует нарядить? – мечтательно спросил Квинт Цицерон.

Требоний и Фабий расхохотались.

Марк Юний Силан кисло посмотрел на них:

– А по-моему, все это напрасная трата времени. На тот берег можно переплыть и на лодках. Мост ничего не решает, он только для помпы.

Опытные вояки презрительно покосились на Силана, которого недолюбливали.

– Да-а, переплыть туда можно, – медленно проговорил Требоний. – А как тогда отступать? Что будет, если все эти свевы и убии – кстати, их миллионы – хлынут на нас из леса? Цезарь никогда не рискует по-глупому, Силан. Заруби это себе на носу. Видишь, как расставлены наши орудия? В случае поспешного отступления они вмиг разнесут этот мост на куски, чтобы ни один германец не прорвался за нами. Одно из правил Цезаря – скорость. Другое – готовность к всякого рода случайностям.

Лабиен понюхал воздух. Ноздри его орлиного носа раздулись.

– Я чую этих cunni! – объявил он. – О, нет ничего лучше, чем заставить германца пожелать, чтобы его сожгли в плетеной клетке!

Прежде чем кто-либо нашелся с ответом, подошел Цезарь, довольно улыбаясь.

– Стройте когорты, ребята! – сказал он. – Время загнать свевов в их леса.

– Что значит «загнать»? – недовольно спросил Лабиен.

Цезарь засмеялся:

– Если мне не изменяет чутье, Тит, так все и выйдет.

Легионы – по восемь солдат в шеренге – потекли через мост. Грохот шагов усиливался вибрацией досок и многократным эхом, отлетающим от воды. Этот грохот разносился вокруг на многие мили. На германской земле римлян уже ожидали военачальники убиев. Одни, без охраны и войск.

– Это не мы! – крикнул их вождь, которого звали Герман. – Цезарь, клянемся! Это свевы послали людей на помощь треверам, мы этого не делали! Ни один воин убиев не пересек реку.

– Успокойся, Арминий, – сказал ему Цезарь через толмача, назвав встревоженного вождя на латинский манер. – Если это так, вам нечего бояться.

С вождями убиев стоял один аристократ, чья черная одежда говорила о том, что он принадлежит к херускам, могущественному племени, жившему между сигамбрами и рекой Альбис. Цезарь с изумлением смотрел на него. Белая кожа, золотисто-рыжие кудри и незабываемый взгляд Луция Корнелия Суллы. По слухам, тот шпионил для Гая Мария среди германцев. Он и Квинт Серторий. Сколько лет этому человеку? У германцев трудно определить возраст. Лицо спокойное, кожа моложавая. Но ему могло быть лет шестьдесят. Да, вполне возможно.

– Как тебя зовут? – спросил он через переводчика.

– Корнель, – ответил херуск.

– У тебя есть брат-близнец?

Светлые глаза расширились, в них вспыхнуло уважение.

– Да. Но мой брат погиб во время войны со свевами.

– А кто твой отец?

– Великий вождь, мать говорила, что он из кельтов.

– Как его звали?

– Корнель.

– А теперь ты – вождь херусков?

– Да.

– Ты намерен воевать против Рима?

– Нет, никогда.

Цезарь улыбнулся и повернулся к Герману.

– Успокойся, Арминий! – повторил он. – Я верю тебе. Возвращайся в свои крепости, охраняй свои запасы и ничего не предпринимай. Я не хочу войны, мне нужен Амбиориг.

– Мы это знаем. Новость разлетелась по реке, пока строился мост. Но, Цезарь, Амбиорига здесь уже нет. Он ушел к своим, к эбуронам. Так утверждают все свевы.

– Предусмотрительно с его стороны, но я сам проверю, – сказал Цезарь, улыбаясь. – Однако, Арминий, пока ты здесь, у меня к тебе предложение. Говорят, что убии – лучшие в Германии конники, да и белгов намного превосходят. Или меня ввели в заблуждение?

– Нет, не ввели. Это правда.

– Но вам ведь трудно добывать хороших лошадок, не так ли?

– Это так, Цезарь. Некоторых мы покупаем в Херсонесе Кимврийском, где кимвры разводят огромных коней. Мы совершаем набеги во владения белгов не для того, чтобы захватить землю. Нам нужны италийские и испанские лошади.

– Тогда, – дружелюбно сказал Цезарь, – я могу оказать тебе помощь.

– Мне?

– Да. Зимой пришли мне четыре сотни своих лучших всадников в римскую Галлию, в город Виенна. Не трудись посадить всех в седло. Там их будут ожидать восемьсот лучших лошадей ремов; если они прибудут в Виенну заранее, им хватит времени обучить животных. Я также пошлю тебе в подарок тысячу коней. Среди них будут хорошие племенные жеребцы. Я выкуплю их у ремов. Согласен?

– Да! Да!

– Отлично! Мы еще об этом поговорим.

Цезарь повернулся к Корнелю. Который вместе с Гнеем Помпеем Трогом, начальником над толмачами Цезаря, и остальными вождями стоял поодаль, чтобы не слышать их разговора.

– Еще одно, Корнель, – сказал он. – У тебя есть сыновья?

– Двадцать три от одиннадцати жен.

– И у них тоже есть сыновья?

– Да. У тех, кто уже вырос.

– О, Сулле бы это понравилось! – засмеялся Цезарь. – А что у тебя с дочерьми?

– Их шесть. Рождалось больше, но я оставил только самых красивых. Сейчас я здесь, потому что выдаю одну из них замуж. За старшего сына Германа.

– Ты прав, – кивнул Цезарь. – Шесть дочерей – вполне достаточно для выгодных браков. Это весьма дальновидно! – Он стал серьезным. – Корнель, дождись меня здесь. На обратном пути в Косматую Галлию я намерен заключить с убиями договор о мире и дружбе. Один великий римлянин, уже, правда, умерший, был бы весьма доволен, если бы такой договор согласились подписать и херуски.

– Но у нас уже есть такой договор, – сказал Корнель.

– Да? И когда же его заключили?

– Примерно в то время, когда я появился на свет. Он хранится у меня.

– Вот как? Значит, я кое-что упустил. Скорее всего, он прибит к стене в храме Юпитера Несущего Победу, именно туда поместил его Сулла. Если его не уничтожил пожар.

Германский сын Суллы озадаченно заморгал, но Цезарь не стал ничего ему объяснять. Вместо этого он огляделся с нарочитым недоумением.

– Но я не вижу соседей херусков – сигамбров! Где они?

Ответ дал Герман:

– Когда ты вернешься, они будут здесь.

Свевы отступили к Бакенскому лесу – необозримые заросли буков, дубов, берез, – который в конце концов переходил в бескрайний Герцинский лес, простиравшийся на тысячу миль, доходя до Дакии и истоков известных всем рек, впадавших в Эвксинское море. Говорили, что человеку и за два месяца не дойти даже до середины этого леса.

Где дубы и желуди, там всегда свиньи. В непроходимых чащобах водились огромные, клыкастые и свирепые кабаны. Волки шныряли везде, охотились стаями и ничего не боялись. В галльских лесах, особенно в Арденнском, тоже встречались вепри и волки, но дремучие леса Германии не шли с ними в сравнение и давали пищу несчетному числу легенд. Там жили удивительные и ужасные существа! Огромные лоси, на ночь цеплявшиеся рогами за ветви деревьев, чтобы их тяжесть не мешала им спать, слоноподобные зубры и колоссальных размеров медведи с когтями в палец взрослого человека и клыками, превосходящими клыки льва. Подле этих зверей, вставших на задние лапы, самые рослые люди казались пигмеями, но германцы охотились на лесных великанов в основном из-за шкур: в холодные ночи они грели лучше самого теплого одеяла и потому всегда были в цене.

Неудивительно, что солдаты с трепетом смотрели на чащобу Бакенского леса, и каждый из них мысленно обещал принести щедрые дары Индигету, богу солнца, и Теллус, богине земли, если те внушат Цезарю мысль, что углубляться туда не надо. Конечно, они всюду готовы следовать за своим полководцем, но превозмогая сильный страх.

– Поскольку германцы не друиды, – объявил Цезарь легатам, – нет смысла валить их деревья. Мы показали им свои когти и кончим на том. Я возвращаюсь в Косматую Галлию.

Однако новый мост за собой он полностью не разрушил. Велел разобрать лишь двести футов настила с германского края, а в непосредственной близости от уцелевшей части возвел хорошо укрепленный лагерь с одной смотровой башней, достаточно высокой, чтобы обозревать германскую территорию на несколько миль, и оставил там пятый легион «Жаворонок» под командованием Гая Волькация Тулла.

Был конец календарного сентября, который пришелся на середину лета. Белгов поставили на колени, но требовалась еще одна кампания, чтобы навсегда подавить всякое сопротивление, и Цезарь пошел на запад – в земли эбуронов, уже изрядно опустошенные им. Если Амбиориг там, его возьмут в плен. Эбуроны были его народом, но царь не может править, если его народа больше не существует. Поэтому эбуроны исчезнут из списка друидов. Царь атребатов Коммий был очень рад этому. Его земли быстро увеличивались, и у него имелись люди, чтобы их заселить. Титул великого царя белгов стал еще ближе.

А вот Квинту Цицерону этот марш радости не принес. Цезарь, ценя его командирские качества, отдал ему пятнадцатый легион, единственный целиком состоявший из новобранцев, которые еще не бывали в бою. Слухи об истреблении эбуронов дошли до сигамбров по ту сторону Рейна и подсказали им мысль оказать Цезарю неофициальное содействие. Они переплыли на лодках в Галлию Белгику и внесли свою лепту в несчастья белгов. К сожалению, вид неорганизованной, недисциплинированной римской колонны ввел их в соблазн. С радостными воплями сигамбры напали на римлян. Солдат охватила такая паника, что Квинту Цицерону и его офицерам не удалось с ней совладать.

Две когорты в сумятице были уничтожены, но тут прибыл Цезарь с десятым легионом. Сигамбры быстро ретировались, однако порядок в рассыпавшейся колонне наводили весь день.

– Я подвел тебя, – сказал Квинт Цицерон со слезами.

– Вовсе нет. Твои парни еще не бывали в бою, у них сдали нервы. Да и германские леса навели на них страху. Такие вещи случаются, Квинт. Если бы с ними был я, сомневаюсь, что вышло бы по-другому. Виновата плохая выучка, а не ты.

– Ты одним своим видом привел бы их в чувство, – убитым голосом произнес Квинт Цицерон.

Цезарь приобнял его за плечи, слегка встряхнул.

– Может быть, да, – сказал он, – а может, и нет. В любом случае это не важно. Возьми под начало десятый. А я разберусь с пятнадцатым. Отведу его осенью в Италийскую Галлию и буду без устали муштровать. Вот увидишь, они станут действовать четко и слаженно, как марионетки. Включая нерадивых центурионов.

– Значит ли это, что я должен паковать сундуки, как Силан? – спросил Квинт Цицерон.

– Не говори глупостей, Квинт! Ты будешь со мной, пока сам не захочешь уйти. – Цезарь чуть прижал к себе удрученного и расстроенного легата. – Видишь ли, Квинт, с некоторых пор ты стал значить для меня гораздо больше, чем твой прославленный брат. Он хорош на Форуме, но на поле боя совершенно беспомощен. Каждому свое, разумеется. Но знай, что ты – тот Цицерон, которого я всегда предпочту любому другому.

Эти слова Квинт Цицерон запомнит на всю жизнь. В будущем эти слова причинят ему много боли, сделают его желчным, станут причиной раскола в семье Туллия Цицерона. Ибо Квинт никогда не сможет заставить себя не любить человека, который их произнес. Родство обязывало, но сердце болело. Наверное, было бы лучше ему вообще не служить у Цезаря! Но тогда он не стал бы собой и так и продолжал бы плясать под дудку великого брата.

Итак, полный борьбы год заканчивался. Цезарь раньше обычного занялся распределением армии на зимний постой. Лабиена с двумя легионами он оставил у треверов, два других легиона разместил над рекой Секвана – в землях верных Риму лингонов, а остальными шестью окружил Агединк, главный город сенонов.

Он был готов отправиться в Италийскую Галлию, планируя сопровождать Рианнон и сына до ее виллы под Аравсионом, и еще он хотел найти педагога для мальчика. Что же не так с этим ребенком? Почему его не интересуют ни десятилетняя греческая война, ни соперничество между Ахиллом и Гектором, ни безумие Аякса, ни предательство Терсита? Если бы он задал этот вопрос Рианнон, она бы ответила, что Оргеторигу нет еще и четырех лет. Но Цезарь не спрашивал и продолжал сравнивать сына с собой в свои детские годы, не понимая, что ребенок гения может оказаться обычным мальчиком.

Но все же в конце ноября он организовал еще один сход галлов, на этот раз в оппиде ремов в Дурокорторе, главном городе ремов. Целью собрания была не дискуссия. Обвинив Аккона, вождя сенонов, в заговоре против Рима, Цезарь решил провести заседание суда по римскому образцу – с обвинителями, адвокатами и перекрестным допросом свидетелей. Сам он главенствовал на этом процессе, усадив по правую руку от себя вождя эдуев Котия, некогда заступившегося за сенонов.

Пришли все кельты и несколько белгов, но ремов было больше всех (в жюри их оказалось шестеро из двадцати пяти галлов). Арвернов возглавляли Гобаннитион и Критогнат, их вергобреты. Но среди них был, конечно же, и Верцингеториг (Цезарь лишь вздохнул про себя), который сразу же выступил с критикой суда.

– Если это справедливый суд, – вопросил он, – тогда почему в жюри римлян больше?

Цезарь посмотрел на него с удивлением.

– Число присяжных должно быть нечетным, чтобы при вынесении решения избежать ничейного результата, – спокойно объяснил он. – Состав жюри определялся по жребию, ты сам это видел. Кроме того, на данном процессе все члены его наделены правами римлян – все голоса имеют равный вес.

– Что это за равенство, когда римлян двадцать шесть, а галлов двадцать пять?

– Ты был бы удовлетворен, если бы я ввел в жюри еще одного галла? – терпеливо спросил Цезарь.

– Да! – выкрикнул Верцингеториг и покраснел, заметив в глазах римских легатов насмешку.

– Тогда я это сделаю. А теперь сядь, Верцингеториг.

Поднялся Гобаннитион.

– Да? – спросил Цезарь, уверенный в этом арверне.

– Я хочу извиниться за поведение моего племянника, Цезарь, этого больше не повторится.

– Извинения приняты, Гобаннитион. Мы можем продолжить?

Выслушали обвинителей, свидетелей, выступили адвокаты. Цезарь с удовольствием отметил прекрасную речь Квинта Цицерона в защиту Аккона – пусть-ка Верцингеториг покритикует это! На вынесение приговора ушла бульшая часть дня.

Тридцать три члена жюри заявили: «Виновен!» Остальные не нашли в действиях Аккона вины. За осуждение голосовали все римляне, шестеро ремов и один лингон. Но девятнадцать других галлов, включая троих эдуев, настаивали на оправдании.

– Приговор вынесен и обжалованию не подлежит, – ровным голосом объявил Цезарь. – Аккон будет подвергнут порке и обезглавлен. Незамедлительно. Желающие могут присутствовать. Я искренне надеюсь, что этот урок запомнится многим. Наши договоренности не безделица, нарушать их нельзя.

Поскольку официальные заключения суда делались на латыни, Аккон понял, каков приговор, только когда римская охрана встала по обе стороны от него.

– Я свободный человек в свободной стране! – выкрикнул он, поднимаясь, и прошел в сопровождении стражников к выходу.

Верцингеториг зааплодировал было, но Гобаннитион звонкой пощечиной остудил его пыл:

– Уймись, идиот! Тебе что, всего этого мало?

Верцингеториг вышел из зала и пошел прочь, подальше, чтобы ничего не видеть и не слышать.

– Говорят, то же самое произнес Думнориг, когда Лабиен отсекал ему голову, – сказал последовавший за ним карнут Гутруат.

– Что? – спросил Верцингеториг, дрожа и покрываясь холодным потом. – Что?

– «Я свободный человек в свободной стране» – так он сказал. Его больше нет, а Цезарь живет с его женщиной. Мы не свободны.

– Мне не нужно этого говорить, Гутруат. Мой дядя дал мне пощечину перед всеми! Почему? Мы что, должны трястись от страха, падать на колени и просить прощения у Цезаря?

– Потому что в этой стране свободен один только Цезарь.

– О, клянусь Дагдой, Таранисом и Езусом, я сам насажу его голову на дверной косяк! – крикнул Верцингеториг. – Как он посмел учинить это судилище, больше похожее на насмешку?

– Посмел, потому что он блестящий военачальник блестящей армии, – сквозь зубы проговорил Гутруат. – Он попирает нас целых пять лет, Верцингеториг, а мы где были, там и остаемся! Он практически покончил с белгами и не тронул нас, кельтов, лишь потому, что мы не рискнули с ним драться. Кроме бедных армориков – посмотри, что с ними сталось! Венеты проданы в рабство, эзубии стерты с лица земли.

Появились Литавик и Котий, лица их были угрюмы. Кадурк Луктерий и вергобрет лемовиков Седулий подошли следом.

– В том-то и дело! – воскликнул Верцингеториг, глядя на подошедших. – Цезарь уничтожал белгов последовательно, поочередно. Он никогда не нападал на несколько племен сразу. Одна кампания – эбуроны, другая – морины, затем нервии, затем белловаки, атуатуки, менапии, треверы. Один народ за другим! Но где был бы Цезарь, если бы нервии, белловаки, эбуроны и треверы собрались в единый кулак и ударили по нему? Да, он выдающийся командир! Да, у него блестящая армия! Но он не Дагда! Он был бы повержен и никогда больше не поднялся бы.

– Ты хочешь сказать, – медленно проговорил Луктерий, – что нам, кельтам, надо объединиться?

– Именно это я и говорю.

Котий бросил на него хмурый взгляд:

– И под чьим же началом? Ты думаешь, что эдуи захотят драться за тебя, за арверна?

– Если эдуи захотят стать частью нового государства галлов, Котий, я надеюсь, что они станут драться за любого, кто будет выбран вождем. – Синие глаза на худом лице грозно сверкнули. – Вполне возможно, что таким вождем буду я, хотя арверны с эдуями исконные враги. Но также возможно, что вождем будет эдуй. В этом случае я поведу за ним всех арвернов. Котий, Котий, открой глаза! Разве ты сам не видишь? Это древнее разделение ставит нас всех на колени! Нас больше, чем римлян! Может, они храбрее нас? Нет! Они лучше организованы, вот в чем все дело. Они действуют как одна боевая машина. Кругом! Заходи флангом! Бросай копье! Атакуй! Держи шаг! Да, этого в один миг не изменишь. У нас просто нет времени перенять их приемы. Но нас больше. И если мы объединимся, разбить нас будет попросту невозможно!

Луктерий тяжело вздохнул.

– Я с тобой, Верцингеториг! – вдруг сказал он.

– Я тоже, – сказал Гутруат. – И я знаю еще кое-кого, кто будет на твоей стороне. Друид Катбад.

Верцингеториг пораженно уставился на него:

– Катбад? Тогда обязательно поговори с ним! Если Катбад подаст пример, за ним потянутся друиды всех племен и станут улещивать, умасливать, убеждать, а это уже половина победы.

Но Котий был сильно напуган, Литавик обеспокоен, Седулий насторожен.

– Понадобится нечто большее, чем обращение друида, чтобы раскачать нас, эдуев, – сказал Котий. – Мы очень серьезно относимся к нашему статусу друзей и союзников Рима.

Верцингеториг ухмыльнулся:

– Ха! Тогда вы просто дурни! Не так уж много времени прошло, Котий, с тех пор как хваленый твой Цезарь осыпал германца Ариовиста дорогими подарками, добившись для него от римского сената титула друга и союзника! При этом он знал, что Ариовист грабит эдуев – тоже друзей и союзников Рима, крадет их скот, овец, их женщин, топчет их пашни! Есть в том забота Цезаря об эдуях? Нет, нет и нет! Ему нужен был только мир в Провинции! – Он сжал кулаки и погрозил небесам. – Каждый раз, когда Цезарь торжественно обещает защищать нас от германцев, я говорю себе: это ложь. И если бы эдуи могли здраво рассуждать, они говорили бы так же.

Литавик со вздохом кивнул.

– Хорошо, я тоже с тобой, – сказал он. – Не знаю, что решит Котий. В будущем году его изберут вергобретом вместе с Конвиктолавом. Но на меня ты можешь рассчитывать, Верцингеториг.

– Я ничего не могу обещать, – сказал Котий, – но против тебя не пойду. И римлянам ничего не открою.

– А о большем сейчас я и не прошу тебя, Котий, – сказал Верцингеториг. – Просто держи это в голове. – Он улыбнулся. – Есть много способов вредить Цезарю, не вступая с ним в битву. Он полностью доверяет эдуям. И щелкает пальцами: дайте пшеницы, дайте еще кавалерии, дайте того, дайте сего! Я понимаю, ты слишком стар, чтобы взяться за меч. Но изворотливый ум – это такое же оружие, если ты хочешь свободы.

– Я тоже с тобой, – заявил наконец и Седулий.

Верцингеториг протянул вперед руку ладонью вверх. Гутруат положил на нее свою руку, то же самое сделал Литавик, затем Седулий с Луктерием, и последним был Котий.

– Я свободный человек в свободной стране, – произнес с нажимом Верцингеториг. – Каждый должен сказать это о себе. Вы согласны?

– Согласны!

Если бы Цезарь на день-другой задержался с отъездом, он бы непременно проведал об этом сговоре, хотя бы от Рианнон. Но Косматая Галлия вдруг опостылела. На рассвете он убыл в Италийскую Галлию, за ним следовали злосчастный пятнадцатый легион и Рианнон на своей италийской кобыле. Ей не дали увидеться с Верцингеторигом, и вообще она не понимала, отчего Цезарь вдруг стал таким отчужденным и резким. Может быть, у него появилась другая? Так порой бывало, но временные любовницы всегда мало что значили для него, и потом, ни одна из них не родила ему сына! А ее сын ехал с нянькой в повозке, крепко сжимая в ручонках подарок отца. Нет, его не интересовали ни Менелай, ни Одиссей, ни Ахилл, ни Аякс. Но сама лошадь была чудесной, и она принадлежала ему.

Колонна еще не пробыла в дороге и дня, а Цезарь уже далеко от нее оторвался в своей двуколке, запряженной четырьмя мулами, бегущими легким галопом. На ходу он диктовал побледневшему секретарю донесение в сенат, а другому – письмо старшему Цицерону. В обоих посланиях сообщалось о стычке Квинта Цицерона с сигамбрами, хотя версии сильно разнились между собой. Все эти глупцы в сенате подозревают, что он приукрашивает правду, но они не заподозрят подвоха в официальном донесении о стычке Квинта Цицерона с сигамбрами.

Он продолжал диктовать, терпеливо ожидая, пока писец справлялся с дурнотой, перегибаясь через борт двуколки. Что угодно, только бы выкинуть из головы то, что произошло в том зале в Дурокорторе, только бы забыть крик Аккона, повторившего слова Думнорига. Он не хотел делать Аккона жертвой, но как еще заставить их исполнять правила и законы цивилизованных народов? Слова не помогали, пример не помог.

«Как иначе я мог бы заставить кельтов усвоить кровавый урок, преподанный мною белгам? Нельзя уехать, не выполнив задачи, напрасно потеряв годы. Я не могу возвратиться в Рим, не возвеличив мое dignitas полной победой. Теперь я больший герой, чем Помпей Магн на вершине славы, и весь Рим сейчас у моих ног. Я сделал то, что должен был сделать любой ценой. Но воспоминания о жестокости – плохое утешение в старости!»

Хотя Юлия была мертва уже шестнадцать месяцев и горе утихло настолько, что стало возможным произносить ее имя без слез, Гней Помпей Магн и не думал жениться еще раз. Ничто больше не мешало ему отправиться в свои провинции, Ближнюю и Дальнюю Испании, которыми он должен был управлять еще три года, но он все сидел на своей вилле на Марсовом поле, оставив обе провинции на попечении легатов Афрания и Петрея. Конечно, должность куратора по снабжению Рима зерном до некоторой степени оправдывала его присутствие в городе, но, несмотря на старания Клодия увеличить раздачу бесплатного зерна и на недавнюю засуху, Помпей сумел организовать дело так, что все отлично шло бы и без него. Как и все подобные общественные дела, оно требовало организационного таланта и умения заставить работать ленивых гражданских служащих.

Истина заключалась в том, что его тревожила ситуация в Риме и он не мог уехать, пока не определит приоритеты, пока не выяснит, чего же он хочет. А именно хочет ли он, чтобы его назначили диктатором. С тех пор как Цезарь уехал в Галлию, политическая ситуация на Римском форуме становилась все более и более неуправляемой. Какое это имело отношение к Цезарю, он не знал. Определенно причина была не в Цезаре. Но иногда среди ночи он вдруг спрашивал себя: если бы Цезарь был в Риме, прекратились бы беспорядки? И это не давало ему покоя.

Женившись на Юлии, он если и задумывался о ее отце, то разве что как о чрезвычайно умном политике, который знал, как добиться своего. Мало ли Цезарей в Риме, аристократичных, амбициозных, компетентных и ловких. Но этот Цезарь внезапно превзошел всех других. Словно по волшебству. Нет, в нем определенно есть что-то от чародея. Вот он перед тобой, а через миг – на другом конце колоннады. Переместился, а ты не успел и моргнуть. И возрождается, как птица феникс, хотя враги каждый раз думают, что погубили его навсегда.

Взять хотя бы Луку, смешной маленький деревянный городишко на реке Авсер. Там Помпей, Цезарь и Красс заключили союз. Так сказать, поделили мир. Но зачем это было нужно? Зачем? О, в то время резоны казались огромными, словно горы! А сейчас они кажутся не больше муравейников. Что получил он, Помпей Великий, от этого союза в Луке, чего не мог бы добиться без чьей-либо помощи? И где теперь Марк Красс, бесславно погибший и непогребенный. А Цезарь становится все сильней и сильней. Как это ему удается? За все время их сотрудничества, которое началось еще до кампании Помпея против пиратов, всегда казалось, что Цезарь отстаивал его интересы. Никто не произносил лучших речей в его защиту, даже Цицерон, и были времена, когда голос Цезаря оказывался единственным, поданным в его поддержку. Но Помпей никогда не думал о Цезаре как о сопернике. Цезарь все делал правильно, все в свое время. Это не он в возрасте двадцати одного года привел легионы и добился совместного командования с величайшим человеком в Риме! Это не он принудил сенат разрешить ему избираться в консулы, не будучи членом этого правительственного органа! Это не он очистил Наше море от пиратов за одно лето! Не он завоевал Восток и удвоил дань Риму!

Так почему же Помпея пробирает озноб? Почему он постоянно чувствует на затылке холод чьего-то дыхания? Почему Цезаря обожает весь Рим? Ведь когда-то именно Цезарь обратил внимание Помпея на то, что весь римский рынок наводнен гипсовыми бюстами Помпея Великого. А ныне лоточники вовсю торгуют бюстами Цезаря. Цезарь – герой, Цезарь завоевывает новые земли. А все, что сделал Помпей, – это вспахал на Востоке застарелую пашню и добавил к ней новую борозду. Конечно, столь стремительному взлету популярности этого человека немало способствуют его замечательные отчеты сенату. А вот Помпею в свое время не пришло в голову излагать события кратко, увлекательно, воздерживаясь даже от намека на многословие. Никогда не оправдываться. Наполнить свои послания сообщениями о мужестве, стойкости и подвигах римских легионеров – центурионов, легатов, солдат. Это бодрит и сенаторов, и римский люд. Цезарь врывается в сенат, словно порыв свежего ветра! Все преисполнены благодарности! О нем ходят легенды! И скорость передвижения, и способность диктовать сразу нескольким секретарям, и легкость, с какой он наводит мосты через широкие реки и спасает злополучных легатов из лап смерти. И все это – он, лично он!

Ну что ж, Помпей не собирается затевать новые войны только затем, чтобы прищемить Цезарю хвост. Он сделает это из Рима, и еще до того, как закончатся вторые пять лет наместничества Цезаря в Галлиях и Иллирии. Он – Помпей Магн, Первый Человек в Риме. И останется таковым до конца своих дней. С Цезарем или без Цезаря.

Вот уже несколько месяцев его уговаривают стать диктатором. Никто больше не сумеет покончить с насилием, беспорядками и безвластием. А все этот мерзкий Публий Клодий! Хуже подкожного паразита. Но как заманчиво! Быть диктатором Рима! Стоять над законом, зная, что тебя не привлекут к ответу даже после того, как будут сложены диктаторские полномочия.

Помпей не сомневался, что сумел бы излечить Рим. Это вопрос правильной организации, разумных мер, слаженной работы с правительством. Нет, диктаторские полномочия нисколько его не пугали. Вопрос был в том, как такой поворот отразится на его героической репутации, что напишут впоследствии в исторических хрониках. Сулла стал диктатором, и его тут же возненавидели. И сейчас ненавидят! Но таким, как Сулла и как Цезарь (опять это имя!), на подобные вещи плевать с высоты своих родословных. Патриций Корнелий мог вытворять что угодно, его величие оттого не страдало. И кем изобразят его историки, героем или чудовищем, Сулле было все равно. Не все равно было только, кем он останется для Рима.

Однако Помпей из Пицена, больше похожий на галла, чем на истинного римлянина, поневоле должен быть щепетильным. Не для него привилегии знатных родов вкупе с правом автоматически занимать первые строчки в избирательных списках. Все, чем он ныне владеет, он должен был добывать сам вопреки отцу, который хоть и имел значительное влияние в Риме, но которого Рим ненавидел. Не совсем «новый человек», но определенно не Юлий и не Корнелий. Впрочем, в целом Помпей считал свое положение довольно прочным. Все его жены были аристократками: Эмилия Скавра – патрицианка, Муция Сцевола – из древнего плебейского рода, ну а Юлия знатностью превосходила обеих. Антистия не в счет. Он женился на ней только потому, что ее отец был судьей и прикрыл для него одно скользкое дельце.

Но как Рим отнесется к тому, что он согласится принять чрезвычайные полномочия? Диктаторство издревле было способом разрешать проблемы с управлением, изначально оно позволяло освободить консулов года для ведения войны. В прошлом диктаторами чаще всего становились патриции. Официальный период диктаторства – шесть месяцев, продолжительность сезона военных кампаний. Однако Сулла властвовал два с лишним года, и выбирали его не консулы. Он принудил сенат назначить его диктатором, а потом сам назначал угодных ему консулов.

Не было у сенаторов обычая назначать кого-либо диктатором для разрешения гражданских проблем. И потому, когда Гай Гракх попытался свергнуть правительство на Форуме, а не на поле боя, сенат изобрел senatus consultum de republica defendenda. Цицерон назвал этот закон проще – senatus consultum ultimum. Подобная мера была предпочтительнее назначения диктатора, поскольку, хотя бы в теории, позволяла избежать предоставления неограниченных полномочий одному человеку. Ведь закон освобождал диктатора от ответственности за любые поступки, совершенные во время срока его полномочий, даже если они казались его коллегам-сенаторам ужасными.

Зачем только мысль о диктаторстве заронили ему в голову? Он раздумывает над этим уже с год. Правда, еще до того, как Кальвин и Мессала Руф были избраны консулами в прошлом квинтилии, он твердо отклонил сделанное ему предложение, но почему-то о нем не забыл. Теперь предложения возобновились, и часть его натуры бурно радовалась перспективе получить еще одно специальное назначение. Он и так уже накопил их немало, буквально вырывая каждое у оппозиции, так почему бы не получить еще одно, самое важное? Но он – Помпей из Пицена и больше походит на галла, чем на истинного римлянина.

Несгибаемые приверженцы mos maiorum были категорически против. Катон, Бибул, Луций Агенобарб, Метелл Сципион, старый Курион, Мессала Нигер, все Клавдии Марцеллы, все Лентулы. Непреклонные. Очень влиятельные, хотя ни один из них не поднялся над Римом так высоко, как уроженец Пицена Помпей.

Должен ли он пойти на это? Что это ему сулит? Скорую катастрофу? Или блистательный взлет, достойно венчающий длинную цепь триумфальных побед?

Обуреваемый такими сомнениями, он метался по пустой спальне, слишком большой для одного. Его порывистые движения повторяло огромное зеркало из полированного серебра, которое после смерти Юлии он велел перенести к себе в надежде, что в нем еще живы тени ее отражений. Надежды были напрасными, и он перестал обращать внимание на зеркало. Но сейчас вдруг обратил и увидел себя. Остановился, удивленно вгляделся, глаза его увлажнились. Для Юлии он старался держать себя в форме, оставаясь Помпеем ее девичьих грез – статным, подтянутым, мускулистым. Возможно, он и не смотрел на себя до этого момента.

Помпей Юлии исчез. Перед ним стоял пожилой грузный мужчина со вторым подбородком и отвисшим животом. На боках вместо талии складки жира. Знаменитые голубые глаза потускнели и заплыли, нос, сломанный при падении с лошади около полугода назад, стал совсем приплюснутым. Только волосы оставались по-прежнему блестящими и густыми, только золото теперь превратилось в серебро.

За спиной кашлянул слуга.

– Да? – спросил Помпей, вытирая глаза.

– Гней Помпей, к тебе посетитель. Тит Мунаций Планк Бурса.

– Подай мою тогу!

Планк Бурса ожидал в кабинете.

– Добрый вечер! – громко приветствовал его Помпей.

Он сел за письменный стол, не спеша сложил руки и вперил в визитера свой буравящий взгляд, которым пользовался вот уже лет тридцать.

– Ты припозднился. Как все прошло?

Планк Бурса громко прокашлялся. Он не отличался красноречием.

– Пира, который бывает по случаю инаугурации, не было. Без консулов никто о нем не подумал. Поэтому я обедал у Клодия.

– Да, да, но сначала о главном, Бурса! Что было в сенате?

– Лоллий предложил назначить тебя диктатором, но, когда с ним стали соглашаться, выступил с возражениями Бибул. Он хорошо говорил. После него выступил Лентул Спинтер, потом Луций Агенобарб. Заявил, что ты станешь диктатором только через их трупы. Потом поднялся Цицерон. Еще одна хорошая речь, но уже в твою пользу. Все стали склоняться к мнению Цицерона, однако Катон устроил обструкцию. Председательствовал Мессала Руф, и собрание было закрыто.

– Когда следующее заседание? – хмурясь, спросил Помпей.

– Завтра утром. Мессала Руф созывает его с намерением избрать интеррекса.

– Так-так. А что Клодий? Что ты узнал, обедая у него?

– Он собирается распределить вольноотпущенников по всем тридцати пяти римским трибам, как только его выберут претором, – сказал Бурса.

– Чтобы потом контролировать Рим через плебейских трибунов?

– Да.

– Кто еще был там? Как они реагировали?

– Курион возражал, причем очень резко. Марк Антоний говорил мало. И Децим Брут. И Помпей Руф.

– Ты хочешь сказать, что все, кроме Куриона, одобрили идею Клодия?

– О, вовсе нет. Все были за Куриона. Он просто высказал общее мнение. Назвал Клодия сумасшедшим.

– Подозревает ли Клодий, что ты работаешь на меня?

– Никто ни о чем не подозревает, Магн. Мне доверяют.

Помпей пожевал нижнюю губу.

– Хм… – Он глубоко вздохнул. – Тогда нам надо подумать, как повести дело так, чтобы тебя не раскусили и завтра. Ибо на завтрашнем заседании ты не очень-то облегчишь Клодию жизнь.

Бурса сохранил свой обычный невозмутимый вид:

– Что я должен сделать?

– Когда Мессала Руф начнет жеребьевку, ты наложишь вето на процедуру.

– Вето на назначение интеррекса? – тупо переспросил Бурса.

– Правильно. Вето на назначение интеррекса.

– Можно спросить почему?

Помпей усмехнулся:

– Можно. Но я не отвечу.

– Клодий придет в ярость. Ему нужны выборы.

– Даже если Милон выдвинет себя в консулы?

– Да, потому что он убежден, что Милона не изберут. Магн, он знает, что ты поддерживаешь Плавтия, ему известно, сколько денег ушло на взятки. А Метелл Сципион, который мог бы поддержать Милона, потому что тот связан с Бибулом и Катоном, сам баллотируется и тратит деньги на поддержку своей кандидатуры. Клодий уверен, что Плавтий пройдет в младшие консулы. А старшим консулом станет Метелл Сципион.

– Тогда после собрания скажи Клодию, будто точно узнал, что я поддерживаю не Плавтия, а Милона.

– О, умно! – воскликнул Бурса, внезапно оживившись. Он немного подумал и кивнул. – Клодий в это поверит.

– Ну и отлично! – весело бросил Помпей.

В дверь постучали, и он встал. Планк Бурса тоже поднялся. Вошел секретарь.

– Гней Помпей, срочное письмо, – пояснил он, поклонившись.

Помпей взял письмо, прикрывая рукой печать, и вновь вернулся к столу.

Бурса осторожно прочистил горло.

– Да? – спросил Помпей, поднимая глаза.

– Я… гм… несколько поиздержался…

– После завтрашнего заседания мы это уладим.

Удовлетворенный Планк Бурса выскользнул из кабинета, а Помпей, сломав печать, погрузился в чтение письма Цезаря. Оно было коротким.

Пишу из Аквилеи, решив проблемы в Иллирии и собираясь на запад. В Италийской Галлии задержусь. Накопилось много дел в местных судах. Неудивительно, ведь я зимовал по ту сторону Альп. Но хватит болтать. Я знаю, что ты очень занят.

Магн, мои информаторы в Риме уверяют, что наш старый друг Публий Клодий, став претором, намерен распределить вольноотпущенников по всем тридцати пяти римским трибам. Уверен, ты согласен, что этого нельзя допустить. Если это случится, Рим будет в руках Клодия до конца его дней. Ни ты, ни я и ни кто другой, от Катона до Цицерона, не сможет противостоять ему. Да и ничто не сможет. Кроме разве что революции.

И она в этом случае действительно вспыхнет. Клодий будет побежден и казнен, а вольноотпущенникам укажут на место. Однако не думаю, что тебе и Риму нужна вся эта грызня. Намного проще не пускать Клодия в преторы.

Не мне говорить тебе, что нужно делать. Но будь уверен, что я, как и все римляне, категорически не хочу видеть Клодия претором.

С наилучшими пожеланиями.

Весьма довольный Помпей отправился спать.

Следующим утром стало ясно, что Планк Бурса в точности выполнил то, что ему было велено. Когда Мессала Руф попытался с помощью жеребьевки определить, кому из глав декурий надлежит сделаться первым из интеррексов, он наложил на его действия вето. Весь сенат взревел от ярости. Клодий с Милоном просто взбесились, но Бурса был неколебим.

Красный от гнева Катон кричал:

– У нас должны быть выборы! Если к новому году консулы еще не вступили в должность, сенат обязан на пять дней назначить одного из патрициев интеррексом. Потом, на другие пять дней, его сменит второй интеррекс, задача которого – организовать выборы новых магистратов. К чему идет Рим, когда любой идиот, проскочивший в народные трибуны, может остановить такой важный и законный процесс, как назначение интеррекса?

– Правильно, правильно! – крикнул под гром аплодисментов Бибул.

Но Планк Бурса стоял на своем и вето не отозвал.

– Почему? – после собрания строго спросил его Клодий.

Бурса напустил на себя таинственный вид, озираясь, чтобы увериться, что их не подслушивают.

– Я только что узнал, что Помпей Магн поддерживает Милона, – прошептал он.

Это успокоило Публия Клодия, но Милон, хорошо знавший, кто его поддерживает, а кто нет, отправился на Марсово поле, где задал тот же вопрос:

– Почему?

– Что «почему»? – с невинным видом переспросил Помпей.

– Магн, ты меня не обманешь! Я знаю, что Бурса – твой человек! Сам он не мог придумать трюк с вето и явно действовал по приказу! Почему?

– Дорогой Милон, уверяю тебя, что этот приказ моим не был, – довольно резко ответил Помпей. – Советую тебе поискать среди тех, с кем Бурса связан.

– Ты имеешь в виду Клодия? – опешив, спросил Милон.

– Может, и Клодия.

Большой, смуглый, с лицом гладиатора, хотя никогда на арене не дрался, Милон напряг мускулы и сделался еще больше. Скорее по привычке, чем с какой-либо целью, ибо агрессивные выпады никогда на Помпея не действовали, и это было прекрасно известно Милону.

– Ерунда! – фыркнул он. – Клодий считает, что я в консулы не пройду, и потому стоит за курульные выборы.

– И я считаю, что ты не пройдешь. Но Клодий мог в этом засомневаться. Тебе удалось снискать расположение Бибула и Катона. Я слышал, что и Метелл Сципион ничего против тебя не имеет. Он уже шепнул об этом кое-кому. Всадники Аттик и Оппий его поддержали.

– Так это Клодий стоит за Бурсой?

– Возможно, – сказал осторожно Помпей. – Но определенно не я. Что я выигрываю от его действий?

Милон язвительно улыбнулся.

– Диктаторство? – предположил он.

– Я уже от него отказался. Не думаю, что я понравлюсь Риму в этом качестве. Ты в эти дни вроде бы спелся с Бибулом и Катоном. Спроси у них, так это или не так.

Милон прошелся по кабинету Помпея, слишком крупный для этой комнаты, уставленной ценными вещами, привезенными из разных кампаний Помпея, среди которых были золотые венки, золотая виноградная лоза с золотыми виноградинами, золотые урны, искусно расписанные порфировые чаши. Он остановился и посмотрел на Помпея, все еще спокойно сидевшего за столом из золота и слоновой кости.

– Говорят, Клодий собирается распределить вольноотпущенников по тридцати пяти трибам, – сказал визитер наконец.

– Да, до меня тоже дошел такой слух.

– Он же тогда сделается хозяином Рима.

– Верно.

– А если он не выставит свою кандидатуру на должность претора?

– Определенно Риму будет только лучше.

– Да плевать мне на Рим! Я думаю о себе.

Помпей мило улыбнулся и встал:

– Ты тоже не будешь внакладе.

Он направился к двери. Милон пошел следом.

– Можно ли понимать это как обещание, Магн? – спросил он.

– Тебя порой посещают весьма дельные мысли, – ответил Помпей и хлопнул в ладоши, подзывая секретаря.

Не успел Милон уйти, как ему доложили о приходе нового гостя.

– Ба! Да я становлюсь популярным! – воскликнул Помпей, тепло здороваясь за руку с Метеллом Сципионом и усаживая его в лучшее кресло.

На этот раз он не пошел к столу. Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Назика счел бы это прямым оскорблением. А потому Помпей выбрал для себя кресло попроще и сел только после того, как наполнил две чаши хиосским вином. Таким замечательным, что Гортензий заплакал, когда Помпей его выиграл.

К сожалению, сидящий перед ним человек не обладал интеллектом, сопоставимым со своей захватывающей дух родовитостью, хотя внешне вполне соответствовал ей. Урожденный патриций Корнелий Сципион, усыновленный могущественной плебейской семьей Цецилия Метелла. Надменный, невозмутимый, высокомерный. Некрасивый, как все Корнелии Сципионы. Его приемный отец Метелл Пий, великий понтифик, к несчастью, не имел сыновей, и у Метелла Сципиона тоже не было сына. У него была дочь, три года назад он выдал ее замуж за Публия, сына Красса. Цецилия Метелла, которую, впрочем, все звали Корнелией Метеллой. Помпей хорошо помнил ее, ибо присутствовал вместе с Юлией на свадебной церемонии. «Очень надменная», – сказал он Юлии, а та захихикала и призналась, что Корнелия Метелла всегда напоминала ей верблюда и что ей лучше было бы выйти за Брута, обладателя такого же педантичного, претенциозного ума.

Помпей никогда толком не знал, как надо держаться с такими людьми, как Метелл Сципион. Следует ли быть веселым и общительным, отстраненно вежливым или резким? Нет уж, раз начал, он будет непринужденно-радушным.

– Неплохое вино, а? – спросил он, причмокнув.

Метелл Сципион чуть поморщился.

– Очень хорошее, – откликнулся он наконец.

– Что заставило тебя проделать с утра такой путь?

– Публий Клодий, – ответил Метелл Сципион.

Помпей кивнул:

– Плохо, если слухи правдивы.

– Они правдивы. Молодой Курион беседовал с Клодием и передал содержание разговора отцу.

– Я слышал, старый Курион болен, – сказал Помпей.

– Рак, – коротко отозвался Метелл.

Помпей сочувственно пощелкал языком и умолк. Гость тоже молчал.

– Так почему ты пришел ко мне?

– Другие не захотели.

– Кто эти другие?

– Бибул, Катон, Агенобарб.

– Это потому, что они не знают, кто Первый Человек в Риме.

Аристократический нос чуть задрался.

– Я тоже не знаю, Помпей.

Помпей поморщился. Хоть бы один из них иногда назвал его Магном! Так приятно слышать, как тебя именуют Великим те, кто выше по рождению! Цезарь называл его Магном. Но будет ли так называть его Катон, или Бибул, или Агенобарб, или этот твердолобый тупица? Нет! Всегда – только Помпей.

– И что же, Метелл? – спросил он, намеренно употребляя плебейское имя.

– У меня есть идея.

– Идея – это прекрасно, Метелл.

Метелл Сципион бросил на него подозрительный взгляд, но Помпей, потягивая вино, спокойно сидел в своем кресле.

– Мы оба – очень богатые люди, Помпей. Мы можем откупиться от Клодия.

Помпей кивнул.

– Да, я тоже думал об этом, – сказал он и печально вздохнул. – К сожалению, Клодий не нуждается в деньгах. Его жена баснословно богата и станет вдвое богаче, когда умрет ее мать. И он хорошо нажился на посольстве в Галатию и теперь строит дорогущую виллу. Причем быстро, я это знаю, ибо порой наезжаю в собственное поместье на склоне Альбанской горы. Строится на стофутовых колоннах с фасада, выступает над краем стофутового утеса. Великолепный вид на озеро Неми и Латинскую равнину до самого моря. Он получил землю почти даром, потому что все думали, что участок непригоден, и поручил стройку Киру. И вот вилла почти готова. – Помпей энергично покачал головой. – Нет, Сципион, это не сработает.

– Тогда что же нам делать?

– Приносить жертвы и воздавать почести всем богам, каких можем вспомнить, – усмехнулся Помпей. – Кстати, я послал полмиллиона весталкам для Bona Dea. Этой богине Клодий тоже не нравится.

Метелл Сципион изумленно вытаращил глаза:

– Помпей, Bona Dea – богиня женщин! Мужчины не могут к ней обращаться.

– Мужчины не могут, – весело согласился Помпей. – Я послал свой дар от имени моей покойной тещи Аврелии.

Метелл Сципион осушил свою чашу и встал.

– Может быть, ты и прав, – сказал он. – Я мог бы сделать весталкам пожертвование от имени моей бедной дочери.

Понимая, что от него ждут сочувствия, Помпей незамедлительно его проявил:

– Как она? Ужасно, Сципион, просто ужасно! Овдоветь такой молодой!

– Ничего, держится, – сказал Сципион, покидая кабинет. – Ты тоже недавно овдовел, – продолжил он, грузно шагая по мозаичному полу ведущего к выходу коридора. – Может, заглянешь к нам отобедать? Посидим по-семейному. Ты, я и она.

Помпей просиял. Приглашение от Метелла Сципиона! Он бывал у Метелла на официальных приемах в его ужасном и слишком тесном доме, но приглашения на семейный обед не получал никогда.

– С удовольствием, Сципион, – сказал он, самолично распахивая тяжелые двери. – Буду рад еще раз побывать в твоем доме.

Но Метелл Сципион домой не пошел. Он направился к небольшому скромному особняку, в котором проживал Марк Порций Катон – ярый враг роскоши и всего показного. Там был и Бибул.

– Ну что же, я сделал это, – сказал Метелл Сципион, тяжело опускаясь в кресло.

Парочка переглянулась.

– Вы говорили о Клодии? – спросил Бибул.

– Да.

– А понял ли он истинную причину визита?

– Думаю, да.

Подавив вздох, Бибул пристально посмотрел на пожилого сообщника, потом подался вперед и похлопал его по плечу.

– Ты молодец, Сципион, – похвалил он.

– Замечательно, – сказал Катон, одним глотком осушил свою чашу и вновь наполнил ее, подтянув к себе керамическую бутыль. – Хотя мы и не очень любим этого человека, нам следует привязать его к себе. И столь же крепко, как это некогда сделал Цезарь.

– Используя мою дочь? – спросил Метелл Сципион.

– Ну не мою же! – заржал Катон. – Помпею нравятся только патрицианки. С ними он чувствует себя очень важным. Чуть ли не Цезарем, а?

– Она не захочет, – произнес Метелл Сципион убитым голосом. – Публий Красс был очень знатным. Ей это нравилось. И еще ей нравился сам Публий Красс. Правда, они толком и не пожили. После свадьбы он убыл к Цезарю, а потом в Сирию вместе с отцом. – Он поежился. – Я даже не знаю, как ей намекнуть, что собираюсь выдать ее за Помпея Пиценского. За сына Страбона!

– Скажи ей правду, – посоветовал Бибул. – Скажи, что это нужно для дела.

– Но я, право, не все понимаю, Бибул.

– Тогда повторю специально для тебя, Сципион. Мы должны перетянуть Помпея на нашу сторону. Это тебе понятно?

– Думаю, да.

– Хорошо. Идем дальше. Обратимся к событиям четырехлетней давности. К тем, что происходили в Луке. Цезарь устроил там совещание с Помпеем и Марком Крассом. Поскольку Помпей был влюблен в дочь Цезаря, тот убедил своего зятя помочь узаконить для него второй наместнический срок. Если бы Помпей отказался, Цезарь был бы теперь вечным ссыльным, лишенным всего, чем владеет сейчас. А ты, Сципион, был бы великим понтификом, не забывай. Цезарь подкупил Помпея и Марка Красса, пообещав им второе консульство, но ему не удалось бы этого сделать, если бы не Юлия. Хотя что помешало бы Помпею выдвинуть свою кандидатуру на второе консульство?

– Юлия мертва, – заметил Метелл Сципион.

– Да, но Цезарь все еще держит Помпея! И пока Помпей у него в руках, есть шанс, что ему удастся продлить свое наместничество в Галлии вплоть до второго выдвижения в консулы. Через четыре года ему это позволит закон.

– Но почему ты все время толкуешь о Цезаре? – выразил удивление Метелл Сципион. – Разве сейчас не Клодий представляет опасность?

Катон так стукнул чашей о стол, что Метелл Сципион от неожиданности подпрыгнул.

– Клодий! – вскричал он презрительно. – Что бы ни затевал наш дружок Клодий, это Республике не повредит. Кто-нибудь его остановит. Но только мы, boni, можем остановить подлинного врага boni, Цезаря.

Бибул вновь принялся объяснять:

– Сципион, если Цезаря не осудят до повторного консульства, мы уже никогда не свалим его! Он проведет через собрания законы, которые не позволят привлечь его ни к какому суду! Потому что теперь Цезарь – герой. Сказочно богатый герой! В первое консульство у него не было почти ничего, кроме имени. А по прошествии десятка лет ему будет дозволено делать все, что угодно, ибо в Риме полно его ставленников. Рим считает его величайшим из римлян. Цезарь не ответит ни за одно из своих преступлений – даже боги к нему повернутся, отвернувшись от всех остальных!

– Да, все это мне известно, Бибул, но я помню, сколько раз мы пытались расправиться с ним, – упрямо сказал Метелл Сципион. – Каждый очередной заговор стоил нам массу денег, и каждый раз ты говорил одно: Цезарю пришел конец. Но выходило иначе!

– Лишь потому, что у нас не имелось достаточного влияния, – кротко пояснил Бибул. – А почему? Да потому, что мы презирали Помпея. Мы отворачивались от него, а Цезарь вступил с ним в союз. Он, безусловно, тоже его презирает, с такими-то предками! Но он использует этого выскочку. Обладающего огромным политическим весом. Претендующего на звание Первого Человека в Риме. Как вам это нравится?! Ха! Цезарь отдал ему свою дочь, которая могла выйти замуж за любого патриция. У нее в родословной и Юлии, и Корнелии – все. Она была помолвлена с Брутом, самым богатым аристократом с огромными связями. Но Цезарь разорвал эту помолвку. Сервилия пришла в ярость, все родичи – в ужас, но Цезарю было на это плевать! Он поймал Помпея в свои сети и сделался неуязвимым. А если мы поймаем Помпея, он сделает неуязвимыми нас. Вот почему ты предложишь ему свою дочь.

Катон слушал, не сводя глаз с Бибула. Лучший, самый испытанный, самый преданный друг. Такой миниатюрный. Волосы, брови, ресницы белые, почти незаметные. Даже глаза белесые. Острое личико и острый ум. Вот за что Цезарю можно выразить благодарность. Этот ум оттачивался в противостоянии с ним.

– Хорошо, – вздохнул, поднимаясь, Метелл Сципион. – Я сегодня же поговорю с ней. Ничего не могу обещать, но, если она согласится, я сведу их с Помпеем.

Проводив Сципиона, Катон вернулся.

– Вот и славненько, – сказал Бибул.

Катон поднес к губам простую глиняную чашу, хлебнул вина. Бибул укоризненно покачал головой.

– Катон, стоит ли? – спросил он. – Раньше я считал, что вино не влияет на ясность твоего ума, но это уже не так. Ты пьешь слишком много. Вино погубит тебя.

Действительно, в последние дни Катон выглядел неважно, хотя былой стати не потерял; как и прежде, он был высок и хорошо сложен. Но лицо его, некогда живое и чистое, стало землистым, морщинистым, несмотря на то что ему исполнился лишь сорок один год. Нос, выдающийся даже здесь, в городе большеносых, теперь сделался главной достопримечательностью его лица, а когда-то это были глаза, широко открытые, серые, светящиеся. А коротко подстриженные золотисто-каштановые, слегка вьющиеся волосы побурели.

Он пил и пил. Особенно с тех пор, как отдал Гортензию свою Марцию. Бибул знал, конечно, почему он так поступил, хотя Катон никогда не обсуждал это с ним. Любовь не то чувство, с которым Катон мог справиться, особенно с любовью столь пылкой и страстной, какую он питал к Марции. Она мучила его, она грызла его. Каждый день он думал о Марции. Каждый день он думал, сможет ли жить, если она умрет, как умер его любимый брат Цепион. Поэтому когда вонючий Гортензий попросил, он увидел выход. Быть сильным, снова принадлежать себе! Отдать ее. Отделаться от нее.

Но это не помогло. Теперь он проводил свои ночи с философом-приживалой – Афинодором Кордилионом. Тот охотно бражничал с ним, проливая горючие слезы над каждой напыщенной и самодовольной сентенцией Катона Цензора, словно автором ее был сам Гомер. А под утро, когда все добрые люди вставали, они погружались в оцепенение, в сон.

Не будучи по натуре чувствительным, Бибул не понимал глубины терзающей друга боли, но он любил его, и главным образом как несгибаемого бойца. Катон противостоял всему и всем, от Цезаря до Марции. Никогда не сдавался, всегда шел до конца.

– Порции скоро исполнится восемнадцать, – сказал вдруг Катон.

– Я знаю, – несколько удивленно отозвался Бибул.

– А у меня нет для нее жениха.

– Ты, помню, прочил ей Брута…

– Он в Сицилии.

– Но вот-вот вернется. Аппий Клавдий ему больше не нужен. Поэтому с Клавдией он, скорее всего, разведется, если получит новое предложение.

Раздался смех, похожий на ржание.

– Только не от меня! У Брута был шанс. Он женился на Клавдии, и кончим на том.

– А как насчет отпрыска Агенобарба?

Катон наклонил бутылку. Тонкая темная струйка полилась в опустевшую чашу. Глаза в красных прожилках лукаво блеснули.

– А как насчет тебя, старина?

Бибул ахнул:

– Меня?

– Да, тебя. Домиция умерла, так почему бы…

– Я… я… я никогда не думал… о боги, Катон!

– Разве она тебе не подходит, Бибул? Я понимаю, у Порции нет приданого в сто талантов, но она далеко не бедна. С хорошим происхождением, прекрасным образованием. Верная, прямодушная. – Он повертел в руках чашу. – Жаль, что она девушка, а не юноша. Она стоит тысячи римских юнцов.

С глазами, полными слез, Бибул протянул другу руку.

– Марк, конечно, я возьму ее! Для меня это честь.

Но Катон не ответил на жест.

– Ладно, посмотрим, – проворчал он и допил вино.

В семнадцатый день января Публий Клодий оделся для верховой прогулки, прикрепил к поясу меч и пошел к жене. Фульвия с отсутствующим видом полулежала на мягкой кушетке. Ночная сорочка из тончайшего шелка облегала ее роскошные формы. Увидев, во что одет муж, она выпрямилась:

– Клодий, в чем дело?

Он сделал гримасу, сел на край ложа и поцеловал ее в лоб:

– Душенька моя, Кир умирает.

– О нет! – Фульвия уткнулась в плотную льняную рубашку супруга, потом удивленно вскинула голову. – Но ты едешь куда-то! Почему? Разве Кир умирает не в Риме?

– Да, он в Риме, – сказал Клодий с искренней горечью в голосе, и не только потому, что умирал лучший римский архитектор. – Мне необходимо съездить на стройку. Он вбил себе в голову, что в его расчеты вкралась ошибка. Он никому не поверит, кроме меня. Я должен все проверить на месте. Завтра вернусь.

– Клодий, не оставляй меня!

– Придется, – сказал с грустью Клодий. – Тебе нездоровится, а мне надо спешить. Врачи говорят, что Кир долго не протянет. Мне хочется успокоить несчастного старика.

Он крепко поцеловал жену в губы, поднялся.

– Будь осторожен! – выдохнула она.

Клодий усмехнулся:

– Я всегда осторожен. Со мной едут Скола, Помпоний и вольноотпущенник Гай Клодий. А также тридцать вооруженных рабов.

Красавиц-лошадей вывели из конюшен, расположенных за Сервиевой стеной в долине Камен. На узкой улице, куда выходила дверь дома Клодия, отъезжающих окружила толпа зевак. Впрочем, для столь бурных времен в подобном зрелище не было ничего необычного. Знать никуда не ездила без охраны. Но это была внезапная, незапланированная поездка, и Клодий надеялся вернуться раньше, чем об его отсутствии станет известно. К тому же рабы-охранники умели обращаться с оружием, хотя в этот раз им не выдали кирас и шлемов.

– Куда направляешься, Друг Солдат? – спросил человек из толпы, широко ухмыляясь.

Клодий остановился.

– Тигранокерт? Лукулл? – спросил он.

– Нисибис, Лукулл, – ответил мужчина.

– Славные деньки были, а?

– Почти двадцать лет прошло, друг! Но все наши помнят Публия Клодия, будь уверен.

– Он теперь постарел и присмирел, солдат.

– Куда направляешься? – опять спросил человек.

Клодий вскочил в седло, мигнул Сколе.

– К Альбанской горе, – сказал он. – Но только на одну ночь. Завтра я опять буду здесь.

Он повернул коня и поскакал по аллее в сторону Палатина. Трое спутников и тридцать вооруженных рабов двинулись следом за ним.

– Альбанская гора, на одну ночь, – задумчиво повторил Тит Анний Милон.

Он протянул через стол небольшой мешочек с серебряными денариями человеку, который окликнул Клодия из толпы.

– Благодарю, – сказал тот, поднимаясь на ноги.

– Фавста, – резко бросил через минуту Милон, врываясь в покои супруги. – Я знаю, тебе это придется не по нраву, но завтра с утра ты едешь со мной в Ланувий. Упакуй свои вещи и будь готова. Это не просьба, а приказ.

Для Милона женитьба на Фавсте явилась маленьким торжеством над Публием Клодием. Она была дочерью Суллы, а ее брат-близнец Фавст Сулла принадлежал к кругу Клодия, как и пользующийся дурной славой племянник Суллы Публий Сулла. Сама Фавста не входила в эту компанию, но связей с ней не теряла. Прежде она была замужем за племянником Помпея Гаем Меммием, пока тот не застал женушку в недвусмысленной ситуации с очень молодым и очень мускулистым мужчиной. Фавсте нравились мускулистые мужчины. А Меммий, несмотря на смазливую внешность, был худосочным, занудным и до противности преданным своей мамаше, сестрице Помпея, а теперь жене Публия Суллы.

Поскольку Милон был мускулист, хотя и не очень молод, ему не составило труда очаровать Фавсту и жениться на ней. Поднялся крик. Пуще всех вопил Клодий, даже громче, чем Фавст или Публий Сулла! Признаться, Фавста так и не излечилась от влечения к молодым и физически развитым ухажерам. Дошло до того, что однажды Милону пришлось высечь некоего Гая Саллюстия Криспа. Рим был доволен, хотя и не знал, что Милон выпорол и Фавсту, обуздав ее нрав.

К сожалению, Фавста пошла не в отца, в юности записного красавца. Нет, она походила на своего двоюродного деда, знаменитого Метелла Нумидийского. Грузная, коренастая, сварливая. Но все женщины одинаковы в темноте, поэтому Милон получал от нее точно такое же удовольствие, как от красоток, с которыми развлекался.

Помня о порке, Фавста не пыталась возражать. Она с тоской посмотрела на мужа и, хлопнув в ладоши, позвала своих слуг и рабынь.

Милон ушел и закрылся в секретной комнате со своим вольноотпущенником Марком Фустеном, который не носил имя Тит Анний, потому что стал клиентом Милона после освобождения из школы гладиаторов. Фустен было его собственное имя. Он был римлянином, приговоренным к гладиаторским боям за убийство.

– Планы несколько изменились, – отрывисто заговорил Милон. – Мы едем в Ланувий по Аппиевой дороге. Какая удача! Все знают, что я уже второй месяц собираюсь в мой родной город, чтобы предложить кандидатуру нового фламина. Никто не сможет сказать, что у меня не имелось причины оказаться на Аппиевой дороге. Никто!

Фустен, почти столь же крупный, как и его патрон, промолчал, но кивнул.

– Фавста решила ехать со мной, поэтому нам нужна большая повозка.

Снова кивок.

– Найми еще несколько повозок для слуг и для багажа. Мы там задержимся на какое-то время. – Он помахал запечатанным свитком. – Отправь это Квинту Фуфию Калену. Поскольку я еду с женой, хорошая компания не помешает. Кален нам подойдет.

Фустен кивнул еще раз.

– Нам также нужна полная охрана. – Милон кисло улыбнулся. – Фавста, несомненно, захочет взять все свои драгоценности, не говоря уже о столе из тетраклиниса, который она обожает. Сто пятьдесят человек, Фустен. Все в кирасах, шлемах, с оружием.

Фустен кивнул.

– И немедленно пришли ко мне Биррию и Эвдама.

Фустен кивнул и ушел.

Близился вечер, но Милон все еще хлопотал, отдавая распоряжения. Только когда совсем стемнело, он позволил себе удовлетворенно откинуться на подушки, чтобы насладиться запоздалым обедом. Все было сделано. Квинт Фуфий Кален пришел в восторг от предложения проветриться с другом, Марк Фустен подготовил лошадей для эскорта, а у повозок и просторной двуколки проверили каждую ось.

На рассвете явился Кален. Милон и Фавста неспешно дошли с ним до назначенного места за Капенскими воротами. Там толпились конники и стояла двуколка.

– Чудесно! – промурлыкала Фавста, усаживаясь на мягкое сиденье спиной к мулам.

От этих животных можно ждать всякого, на что воспитанной женщине смотреть неприлично. Напротив нее сели Милон и Кален, с удовольствием обнаружив перед собой небольшой столик для игры в кости и походной трапезы. На остальных местах возле Фавсты устроились ее служанка и слуга для Милона и Калена.

Как и все римские повозки, двуколка не имела рессор, чтобы сгладить дорожную тряску, но дорога между Римом и Капуей была практически ровной, покрытой слоем хорошо утрамбованной цементной пыли, которую в знойную пору время от времени поливали. Неудобство езды заключалось в непрерывной вибрации, а не в толчках. Естественно, челяди, разместившейся в менее комфортабельных транспортных средствах, приходилось хуже, чем господам, но все были рады сменить обстановку и в приподнятом настроении доехали до развилки в полумиле от Капенских ворот, где свернули на Аппиеву дорогу, оставив Латинскую в стороне. Фавста взяла с собой всех своих служанок, парикмахеров, банщиц, прачек, а также музыкантов и другую челядь. Милона сопровождали слуги, виночерпий, повара и пекари. У всех рабов, занимавших высокие должности, имелись собственные рабы. Всего, включая охрану, к Ланувию двигалось около трехсот человек. Колонна перемещалась со скоростью пять миль в час, было весело, и никто не сомневался, что путешествие благополучно закончится где-то часов через семь.

Аппиева дорога являлась одной из самых древних римских дорог и принадлежала Клавдиям Пульхрам – роду, к которому относился и Клодий, – ибо она была построена Аппием Клавдием Слепым и обязанность содержать ее в порядке между Римом и Капуей легла на его потомков. Вдоль этой дороги всех патрициев Клавдиев и хоронили. Поколения покойных Клавдиев лежали по обе ее стороны, – разумеется, были здесь представители и других родов. Памятники стояли не особенно кучно, их линия не была сплошной и порой прерывалась на целую милю.

Публий Клодий с удовлетворением убедился, что умирающий Кир беспокоился понапрасну. Не было сомнений, что величественное строение, спроектированное старым греком, будет неколебимо стоять над отвесным обрывом. О, какое место для виллы! Ее горделивый и дерзостный вид еще заставит задохнуться от зависти Цицерона, этого интригана и сплетника, этого cunnus, осмелившегося воздвигнуть себе новый дом такой высоты, что тот заслонил в доме Клодия вид на Форум. Поскольку Цицерон был страстным любителем загородных вилл, скоро он проедет по Аппиевой дороге и прокрадется к Бовиллам, чтобы посмотреть, что делает Клодий. И когда он это увидит, то от злости станет зеленее лугов Лация!

Проверка расчетов старого грека много времени не заняла, и Клодий мог уже к утру попасть в Рим. Однако ночь выдалась темной, безлунной, так зачем рисковать? Не лучше ли заночевать на собственной вилле недалеко от Ланувия, а когда рассветет, отправиться в путь? Тамошняя челядь найдет чем накормить хозяина и Сколу, Помпония и Гая Клодия, а рабы, у которых всегда есть что-то в загашнике, позаботятся о себе сами.

С восходом солнца он уже несся по Аппиевой дороге в сторону Рима. Его подстегивало стремление поскорее увидеться с Фульвией, без которой он редко куда-либо выезжал. Но она занедужила, и Клодий гнал скакуна, а эскорт опечаленно поспешал за ним следом. Нет, без Фульвии Клодий делался просто невыносимым! Все это знали, но приходилось терпеть.

Клодий легким галопом проскакал мимо Бовилл, не обращая внимания на отпрыгивавших к обочинам жителей, равно как и на их овец, лошадей, свиней, кур и мулов. День был базарным, но уже в миле от этого гудящего города местность казалась необитаемой, хотя до Сервиевой стены Рима было всего тринадцать миль. Земля по обе стороны дороги принадлежала молодому всаднику Титу Сертию Каллу, у которого хватало денег, чтобы не прельститься многочисленными предложениями о продаже этих роскошных пастбищ. В полях паслись красивые лошади, которых он разводил. Но великолепная вилла стояла так далеко от дороги, что ее не было видно. Единственной постройкой на обочине была небольшая таверна.

Впрочем, вдали виднелось что-то еще.

– Кто-то едет, их много, – сказал давний друг Клодия Скола, настолько давний, что они уже и не помнили, где познакомились и когда.

– Хм, – буркнул Клодий, взмахом руки приказывая своим людям посторониться.

Те мигом подались на обочину. Когда на дороге встречались две кавалькады, меньшая обыкновенно уступала путь большей, а к ним сейчас приближался приличный обоз.

– Наверное, Сампсикерам везет свой гарем, – пошутил Гай Клодий.

– Нет, – возразил, щурясь, Помпоний. – О боги, это же маленькая армия! На них кирасы!

В тот же миг Клодий узнал переднего конника. Марк Фустен!

– Дерьмо! – воскликнул он. – Это Милон!

Скола, Помпоний и Гай Клодий вздрогнули, лица их побелели, но Клодий пришпорил коня.

– Скорее! Гоним во весь опор! – крикнул он.

Двуколка с Фавстой, Милоном и Фуфием Каленом двигалась в середине процессии. Клодий, проносясь мимо, зло покосился на них и успел краем глаза заметить, что Милон высунулся и с ненавистью глядит ему вслед.

Поезд был длинным, но Клодий почти его миновал. Неприятности начались, когда он поравнялся с арьергардом охраны. Вооруженные конники пропустили первую четверку всадников, но потом развернулись и перегородили дорогу рабам. У некоторых из них были копья. Они тут же пустили их в ход, подкалывая чужих лошадей. Те мигом вздыбились, и несколько рабов Клодия упали на землю. Остальные, изрыгая проклятия, выхватили мечи. Клодий и Милон ненавидели друг друга, но эта ненависть была ничем в сравнении с взаимной ненавистью их слуг.

– Не останавливайся! – крикнул Скола, когда Клодий осадил скакуна. – Будь что будет! Мы уже проскочили!

– Я не могу оставить своих людей! – разворачивая коня, крикнул Клодий.

Арьергард охраны Милона замыкали самые верные его прихвостни, бывшие гладиаторы Биррия и Эвдам. И как только Клодий привстал в стременах, чтобы скакать к своим людям, Биррия поднял копье, прицелился и метнул.

Листовидный наконечник копья воткнулся в плечо Клодия с такой силой, что выбил его из седла. Он упал на дорогу и опрокинулся на спину, вцепившись обеими руками в тяжелое древко. Трое друзей, спрыгнув с коней, подбежали к нему.

Не теряя присутствия духа, Скола оторвал большой кусок от полы своего плаща и свернул его в плотный ком. Он кивнул Помпонию и, когда тот выдернул копье, приложил тампон к ране. Гай Клодий с Помпонием, подняв Клодия и подхватив под руки, бегом потащили его к придорожной таверне.

Поезд Милона остановился. Милон выскочил из коляски и выхватил меч. С рабами Клодия было покончено. Одиннадцать из них лежали недвижно, столько же еще дергались в предсмертных судорогах, остальные бежали через поля. Подъехал Фустен.

– Они утащили его в ту таверну, – сказал Милон.

Сзади него в двуколке было очень шумно: крики, визг, вопли. Милон сунул голову в окно и увидел, что Кален и его слуга возятся с Фавстой и ее служанкой. Отлично. Кален хорошо выполняет свою работу: он занят Фавстой и не увидит, что происходит.

– Оставайся здесь, – коротко бросил он товарищу, которому некогда было даже голову поднять. – Клодий затеял драку. Ее надо закончить. – Он отступил и кивнул Фустену, Биррии и Эвдаму. – Идем.

Как только на дороге вспыхнула ссора, хозяин таверны велел жене, детям и троим рабам бежать через заднюю дверь. Завидев раненого, он затрясся, его глаза от испуга едва не выскочили из орбит.

– Постель, быстро! – крикнул Скола.

Трактирщик дрожащим пальцем указал на дверь боковой комнатушки. Клодия уложили на тощий соломенный тюфячок. Ткань тампона, прижатого к ране, сделалась ярко-алой, с нее уже капало. Скола посмотрел на трактирщика.

– Найди еще тряпок! – бросил он, вновь отрывая кусок от плаща, чтобы заменить намокшую ткань.

Глаза Клодия были открыты, он тяжело дышал.

– Все нормально, – сказал он, бодрясь. – Я выживу, Скола. Но шансов у меня будет больше, если вы поспешите в Бовиллы за помощью. Здесь со мной все будет в порядке.

– Клодий, нет! – прошептал Скола. – Поезд Милона остановился. Они найдут тебя и убьют!

– Они не посмеют! – воскликнул Клодий. – Ступайте, ступайте!

– Двое справятся. Я останусь с тобой.

– Уходите все трое! – приказал Клодий сквозь зубы. – Я настаиваю, Скола! Вперед!

– Хозяин, – обратился Скола к трактирщику, – смени меня. Прижми тампон к ране и держи так. Мы скоро вернемся.

Через минуту за стенами хижины послышался стук копыт.

Голова кружилась. Клодий закрыл глаза, стараясь не думать о том, что с ним будет.

– Как зовут тебя, человек? – спросил он, не открывая глаз.

– Азиций.

– Что ж, Азиций, постарайся прижимать плотнее и составь компанию Публию Клодию.

– Публию Клодию? – с дрожью в голосе переспросил Азиций.

– Именно так. – Клодий поднял веки и усмехнулся. – У меня неприятности! Представляешь, я встретил Милона!

В дверях показались тени.

– Да, представляешь, он встретил Милона, – подтвердил с порога Милон.

Клодий с презрением посмотрел на него:

– Если ты убьешь меня, Милон, тебя осудят. Ты станешь изгнанником до конца своих дней.

– Я так не думаю, Клодий. Меня оправдает Помпей. – Милон пинком опрокинул Азиция на пол и наклонился к ране. – Ну, это не смертельно, – сказал он и кивнул Фустену. – Тащите его на улицу.

– А с этим что? – спросил Фустен, косясь на Азиция.

– Убей его.

Один стремительный взмах – и голова трактирщика развалилась надвое. Биррия и Эвдам сдернули Клодия с ложа, повлекли к выходу и бросили на Аппиеву дорогу.

– Разденьте его, – усмехнулся Милон. – Я хочу проверить, верны ли слухи.

Острым как бритва мечом Фустен распорол одеяние Клодия от паха до подбородка, потом рассек и набедренную повязку.

– Взгляните-ка! – расхохотался Милон. – Он и вправду обрезан!

Концом меча он подбросил вверх пенис Клодия, блеснули капельки крови.

– Поднимите его!

Биррия и Эвдам послушно поставили Клодия на ноги, голова того вскинулась и упала на грудь. Он не видел ни Милона, ни его прихвостней. Он видел только груду камней на обочине. В венчающем ее красном камне было вырезано отверстие в форме женских половых органов. Bona Dea… Простой придорожный алтарь в несчастливых тринадцати милях от Рима. У его основания лежали цветы. Рядом стояли блюдце с молоком и небольшая корзиночка с яйцами.

– Bona Dea! – прохрипел Клодий. – О Bona Dea!

Из широкой щели вульвы богини показалась головка змеи. Холодные черные немигающие глаза священного существа уставились на богохульника, дерзнувшего своим присутствием нарушить ход тайного ритуала в день чествования Благой Богини. Змея не моргала, мерно поблескивал лишь ее черный раздвоенный язычок, то появляясь, то исчезая. Меч Фустена глубоко погрузился в живот раненого и, задев позвоночник, вышел наружу, но тот словно не ощутил боли. Ничего не почувствовал он и тогда, когда Биррия вновь пронзил копьем его грудь, а Эвдам вывалил его внутренности на пропитанную кровью дорогу. И до тех пор, пока жизнь еще теплилась в истерзанном теле Публия Клодия, он и змея неотрывно смотрели друг на друга.

– Дай мне твою лошадь, Биррия, – сказал Милон, вскакивая в седло.

Его поезд уже приближался к Бовиллам. Фустен причмокнул, Биррия вскочил на широкую спину кобылы Эвдама, и все четверо устремились за кавалькадой.

Священная змея убрала голову и удовлетворенно свернулась в клубок в вульве Bona Dea.

Семья Азиция и рабы возвратились с полей. Обнаружив хозяина мертвым, они выглянули за дверь, увидели тело Публия Клодия и опять убежали.

В светлое время суток Аппиева дорога всегда полнилась путниками. Не был исключением и восемнадцатый день января. Одиннадцать рабов Клодия были мертвы, еще одиннадцать медленно умирали. Но никто не остановился, чтобы помочь им. Когда Скола, Помпоний и вольноотпущенник Гай Клодий вернулись к таверне в сопровождении наемной повозки и группы селян, они сгрудились вокруг тела товарища и зарыдали.

– Нас тоже убьют, – сказал Скола. – Как убили трактирщика. Милон не успокоится, пока не перебьет всех свидетелей.

– Тогда мне тут делать нечего! – сказал владелец телеги, развернулся и укатил.

После краткой неловкой заминки его примеру последовали и все остальные. Клодий продолжал лежать на дороге в луже крови, среди своих внутренностей. О Bona Dea! Его остекленевшие глаза были устремлены на алтарь.

К полудню движение по дороге усилилось. Путники с ужасом озирали последствия кровавой бойни и торопились уйти. Наконец к одинокой таверне медленно приблизился паланкин старого римского сенатора Секста Тедия. Недовольный тем, что носильщики остановились, он выглянул из-за занавесок, и взгляд его упал на лицо Клодия. Он с трудом выбрался из паланкина, опираясь на прочный тяжелый костыль. У него не было одной ноги. Он потерял ее под началом Суллы в боях против царя Митридата.

– Положите беднягу в мой паланкин и отнесите в его римский дом, – распорядился Секст Тедий, потом поманил слугу. – Ксенофонт, помоги мне вернуться в Бовиллы. Там должны знать, что тут случилось! Теперь мне понятно, почему все эти идиоты так странно поглядывали на нас.

В результате примерно за час до заката запыхавшиеся рабы Секста Тедия пронесли тело Публия Клодия через Капенские ворота и потащили паланкин к его новому дому с видом на долину Мурции, Большой цирк, Тибр и Яникул.

Прибежала Фульвия с развевающимися волосами, настолько потрясенная, что не могла ни кричать, ни плакать. Она молча раздвинула занавески, оглядывая останки супруга: его внутренности, запихнутые обратно в живот, его кожу, белую, как парийский мрамор, его оголенный поцарапанный пенис.

– Клодий, Клодий! – раздался наконец пронзительный крик, безутешный, отчаянный, протяжный.

Убитого положили на самодельные похоронные дроги, установленные в саду перистиля, но ничем не прикрыли его наготы, чтобы члены «Клуба Клодия» видели, что с ним сотворили. Вскоре в саду собрались почти все: Курион, Антоний, Планк Бурса, Помпей Руф, Децим Брут, Попликола и Секст Клелий.

– Милон, – прорычал Марк Антоний.

– Мы этого точно не знаем, – возразил Курион.

Он стоял возле Фульвии, неотрывно смотревшей на мужа.

– Мы знаем! – послышался новый голос.

Тит Помпоний Аттик прошел прямо к Фульвии и опустился рядом с ней на кушетку.

– Бедная девочка, – с нежностью сказал он. – Я послал за твоей матерью. Скоро она будет здесь.

– Как ты узнал? – спросил с подозрением Планк Бурса.

– От моего кузена Помпония, который сопровождал его в этой поездке, – ответил Аттик. – Их четверых охраняли тридцать рабов, но у Милона людей было впятеро больше. – Он показал на тело товарища. – И вот результат, хотя мой кузен и не видел, как это было. Он только видел, как Биррия метнул копье. Оно вошло в плечо Клодию, но рана была несмертельной. И Клодий настоял, чтобы Помпоний, Скола и Гай Клодий поскакали в Бовиллы за помощью, а сам остался в придорожной таверне. А когда они вернулись, все было кончено. Клодий лежал на дороге голый, с распоротым животом, трактирщик тоже был мертв. Нанятые селяне в испуге сбежали. Товарищи Клодия ударились в панику. Недостойно, конечно, но так уж получилось. Они сочли, что Милон непременно убьет их. Я не знаю, где двое других, но мой кузен добрался с ними до Арриции, а потом прибежал ко мне.

– Неужели никто ничего не видел? – воскликнул сквозь слезы Антоний. – Мне и самому иной раз хотелось стереть Клодия в порошок, но я любил его!

– Кажется, никто, – сказал Аттик. – Это случилось на пустынном отрезке дороги, во владениях Сертия Калла. – Он взял холодную руку Фульвии и принялся осторожно ее растирать. – Дорогая, здесь зябко. Ступай в дом.

– Я должна быть тут, – прошептала она, мерно раскачиваясь и не сводя глаз с мужа. – Он мертв, Аттик! Разве это возможно? Он мертв! Как мне смотреть в глаза детям? Что мне им сказать?

Аттик нашел взглядом Куриона и кивнул ему:

– Твоя мать все скажет им, Фульвия. Ступай отдохни.

Курион поднял ее, повел, и она подчинилась. Прежде строптивая, упрямая, непокорная, она сделалась неожиданно кроткой. На пороге ноги ее подкосились. Аттик подскочил к Куриону, и они вдвоем внесли Фульвию в дом.

Секст Клелий, руководивший бандами Клодия в эти дни, пройдя учебу у Децима Брута, не мог похвастать древностью рода и не входил в состав «Клуба Клодия», однако все знали его. И, пребывая в состоянии ступора, охотно позволили ему взять роль распорядителя на себя.

– Я предлагаю отнести тело Клодия на Форум и положить на ростре, – непререкаемым тоном произнес он. – Весь Рим должен видеть, что сделал Милон с человеком, затмевавшим его, словно солнце луну.

– Но сейчас темно! – возразил невпопад Попликола.

– Не на Форуме. Слух уже пущен, факелы зажжены. Беднота собирается. Эти люди должны знать, что случилось с защитником их неотъемлемых прав!

– Да, – сказал вдруг Антоний и скинул тогу. – Давайте возьмитесь кто-нибудь за шесты в изножье, а я возьмусь с головы.

Децим Брут неутешно рыдал, поэтому к мертвецу поспешили Попликола и Помпей Руф.

– Что с тобой, Бурса? – сердито спросил Антоний, едва удерживая накренившиеся носилки. – Неужели не видишь, что Попликола ниже Руфа? Встань на его место!

Планк Бурса кашлянул:

– Вообще-то, мне надо проведать жену. Она плохо себя чувствовала.

Антоний нахмурился, скаля мелкие ровные зубы:

– Какая еще жена, когда наш друг мертв? Ты что, Бурса, спятил? Живо смени Попликолу. Или узнаешь, каково было Клодию, когда я возьмусь за тебя!

Бурса подчинился.

Слухи действительно уже ширились. По улицам двигались толпы людей с факелами. Они расступались перед носилками, издавая возмущенные восклицания.

– Видите? – громко вскрикивал Клелий. – Видите, что с ним сделал Милон?

Рокот толпы все нарастал и усилился втрое, когда тело Клодия стали спускать с холма. Настоящий атлет, Марк Антоний повернулся, вскинул свой край носилок над головой и так, спиной, пошел по лестнице вниз, не оборачиваясь и ни разу не оступившись. Его рыжеватые кудри пылали в отблесках факелов. Форум притих. Женщины плакали, мужчины стонали.

Через всю площадь носилки пронесли к ростре и выставили на всеобщее обозрение. Клелий обнял за плечи маленького рыдающего старичка.

– Вы все знаете, кто это, так ведь? – громко вопросил он. – Это Луций Декумий! Самый старинный и самый преданный сторонник Клодия, давний его помощник и друг, посредник между ним и бедняками, замечательный гражданин, глава братства перекрестка! – Клелий взял Луция за подбородок и приподнял залитое слезами морщинистое лицо. – Видите, как он горюет? А теперь посмотрите на них!

Он повернулся и указал пальцем на курию Гостилия, дом сената, на чьих ступенях собралась небольшая группа сенаторов: радостно улыбающийся Цицерон, печальные, но не убитые горем Катон, Бибул и Агенобарб, встревоженные Манлий Торкват, Луций Цезарь и параличный Луций Котта.

– Видите их? – кричал Клелий. – Видите предателей Рима? Посмотрите на Марка Туллия Цицерона, он улыбается! Что ж, мы все знаем, что он-то ничего не потеряет от совершенного Милоном убийства!

Клелий, сморгнув, перевел дыхание, а когда вновь взглянул на дом сената, то Цицерона там не обнаружил.

– О, он, наверное, подумал, что он – следующий! Ни один человек не заслуживает смерти больше, чем великий Цицерон, который казнил римских граждан без суда, пока его не отправил в ссылку тот несчастный, кто лежит перед вами. Иссеченный, истерзанный своим злейшим врагом. Все, что предлагал Публий Клодий, сенат отвергал! Что о себе возомнили люди, составляющие этот загнивающий орган? Почему мы их терпим? Почему они ставят себя выше нас? Выше меня! Выше мудрого Луция Декумия! Выше даже Публия Клодия, который был одним из них!

По толпе пошли завихрения. С каждым словом Клелия шум возрастал.

– Он бесплатно раздавал вам зерно! – кричал Клелий. – Он возвратил вам право собираться в своих коллегиях, право, которое вот тот человек, – произнес он, указывая на Луция Цезаря, – отнял у вас! Он обеспечивал неимущих работой, устраивал для вас превосходные игры! – Он сделал вид, что всматривается в море пылающих праведным негодованием лиц. – Здесь много вольноотпущенников. Каким другом он был для вас всех! Он дал вам право посещать игры, хотя все этому противились. Он хотел сделать вас полноценными римскими гражданами, распределить по тридцати одной привилегированной трибе!

Римский форум

Клелий умолк, всхлипнул, отер со лба пот.

– Но они, – крикнул он, не глядя ткнув рукой в курию Гостилия, – этого, разумеется, не хотели! Они знали, чем им это грозит! И они сговорились убить вашего любимого Публия Клодия! Такого бесстрашного и целеустремленного, которого ничто, кроме смерти, сдержать не могло! Они понимали это! Они все учли. И сплели сети подлой интриги. Нет, не только громила Милон – все сенаторы убивали его! Милон был лишь орудием в их грязных руках! И я утверждаю, что есть один только способ обращения с ними! Покажем им силу нашего горя! Покончим с ними, пока они не прикончили нас! – Он посмотрел на ступени курии и в притворном ужасе отшатнулся. – Видите? Они все сбежали! У них нет мужества ответить за свои преступления! Но остановит ли это нас? Остановит?

Толпа забурлила, факелы взметнулись к небу. В ответ громыхнуло единодушное:

– Нет!

Попликола придвинулся к оратору ближе. Марк Антоний, Планк Бурса, Помпей Руф и Децим Брут, наоборот, в тревоге отступили, ощущая некоторое беспокойство. Двое из них были плебейскими трибунами, один недавно прошел в сенат, а еще один только об этом и мечтал. Обличения Клелия возымели на них то же действие, что и на сбежавших сенаторов, с той лишь разницей, что им некуда было бежать.

– Тогда проявим наше единство! – крикнул Клелий. – Положим Публия Клодия в курии и посмотрим, посмеет ли кто-то убрать его оттуда!

Передние ряды толпы бросились к ростре. Носилки Клодия, взметнувшись над головами, поплыли к массивным бронзовым, с виду несокрушимым дверям. В один миг их обрушили внутрь, сорвав с огромных петель. Тело Клодия исчезло в курии. Толпа последовала за ним, все круша и сметая.

Бурса каким-то образом смылся. Марк Антоний, Децим Брут и Помпей Руф оцепенело смотрели на весь этот кошмар.

Антоний пришел в себя первым и завертел головой. В глаза ему бросилось маленькое морщинистое и заплаканное лицо. Луций Декумий по-прежнему проливал горючие слезы. Марк Антоний не любил разводить сантименты, но знал старика еще по Субуре, а потому подошел к нему и крепко обнял.

– Где твои сыновья, Декумий? – спросил он.

– Не знаю и не интересуюсь.

– Такому старому человеку давно пора спать.

– Я не хочу спать. – Старик поднял заплаканные глаза и узнал того, кто говорил с ним. – О Марк Антоний, они все уходят! – воскликнул он уныло. – Она разбила мне сердце и тоже ушла. Вслед за всеми!

– Кто разбил твое сердце, Декумий?

– Малышка Юлия. Я знал ее с малых лет. И Цезаря знал с малых лет. И с Аврелией мы познакомились, когда ей было всего восемнадцать. Я устал от переживаний, Антоний! И больше ничего этого не хочу!

– Но Цезарь пока еще с нами, Декумий.

– Однако я никогда уже не увижу его. Цезарь велел мне позаботиться, чтобы до его возвращения с Клодием ничего не случилось. Но я не сумел за ним уследить. И никто не сумел бы, поверь мне, Антоний!

Вдруг толпа закричала. Антоний взглянул на курию Гостилия и весь напрягся. Здание было очень старое, без окон, но высоко под фресками, украшающими фасад, шли большие решетки для доступа воздуха. Сейчас они сияли красным пульсирующим светом и выпускали струйки дыма.

– Юпитер! – крикнул Антоний. – Они подожгли здание сената!

Луций Декумий извернулся, как угорь, и был таков. Пораженный Антоний смотрел, как древний старик с невероятным проворством пробирается через толпу погромщиков, текущую вниз по ступеням. Теперь пламя вырывалось из дверного проема, но Луция Декумия это не остановило. Миг – и его маленькая фигурка исчезла в огне и дыму.

Удовлетворенная и уставшая толпа понемногу покинула Форум. Антоний и Децим Брут поднялись по лестнице Весталок наверх, где замерли, наблюдая за грандиозным пожаром, ставшим для Публия Клодия погребальным костром. За зданием курии Гостилия на Аргилете располагались конторы сената, в которых находились драгоценные протоколы собраний, сенаторские декреты, называемые consulta, фасты с перечислением всех магистратов, которые когда-либо занимали государственные должности. С другой стороны от курии, на спуске Банкиров, стояла Порциева базилика, штаб плебейских трибунов, где находились также конторы банкиров, хранившие множество невосполнимых записей. Базилику построил Катон Цензор. Это было первое подобное строение, украсившее Форум. Хотя эту небольшую, неяркую базилику давно уже заслонили более помпезные постройки, она была частью mos maiorum. Напротив курии Гостилия, на другом углу Аргилета, стояла изящная базилика Эмилия, которую все еще реставрировал Луций Эмилий Павел, стараясь довести ее до совершенства.

И все они горели.

– Я любил Клодия, но он уничтожил бы Рим, – сдавленно выдохнул Марк Антоний.

– Я тоже любил его, – откликнулся Децим Брут. – И искренне полагал, что он сможет улучшить работу сената. Однако он потерял чувство меры. Затея с вольноотпущенниками погубила его.

– Я полагаю, – задумчиво сказал Антоний, – что теперь все успокоятся и наконец изберут меня квестором.

– А я отправлюсь к Цезарю в Галлию. Увидимся там.

– Ха! – воскликнул Антоний. – Наверняка жеребьевка забросит меня на Сардинию или на Корсику.

– О нет, – усмехнулся Децим Брут. – Нас обоих ждет Галлия. Цезарь затребовал тебя, Антоний. Он сообщил мне об этом в письме.

И Антоний отправился домой, чувствуя себя много лучше.

В ту ужасную ночь произошло еще кое-что. Небольшая группа горожан под водительством Планка Бурсы отправилась за Сервиеву стену на Эсквилинское поле, где в храме Венеры Либитины хранились фасции, которые некому было вручить, поскольку выборы не состоялись. С этими фасциями они проделали весь путь с южной окраины города до Марсова поля и встали у виллы Помпея, требуя, чтобы тот принял знаки высшей власти и взял на себя обязанности диктатора. Но в доме было темно, и никто к ним не вышел. Узнав, что Помпей уехал на свою виллу в Этрурии, со стертыми ногами они потащились к домам Плавтия и Метелла Сципиона на вершине Палатинского холма, чтобы просить их принять фасции. Но двери оказались заперты, и им никто не ответил. Несчастный и испуганный Бурса поспешил улизнуть сразу после неудачи у виллы Помпея. На рассвете группа, оставшаяся без вожака, возвратила фасции в храм Венеры Либитины.

Рим брошен, никто не хочет им править. Так думали все – и мужчины и женщины, пришедшие поглазеть на дымящиеся руины их великой истории. По ним уже ползали нанятые Фульвией работники в специальной обуви, в масках, в перчатках. Они палками ворошили еще горячие уголья, надеясь найти прах Публия Клодия. Наконец кое-что нашли, чтобы заполнить урну, отделанную золотом и драгоценностями. Клодия необходимо было похоронить, пусть и не за государственный счет. Сама Фульвия, разбитая горем, подчинилась матери, и прах с Форума унесли.

Катон и Бибул в ужасе оглядывали пожарище.

– О Бибул, базилики Катона Цензора больше не существует, а у меня нет средств, чтобы возвести ее заново! – стенал Катон, озирая обвалившиеся почерневшие стены.

Колонна, так досаждавшая плебейским трибунам, торчала из балок провалившейся крыши, как остаток гнилого зуба.

– Ты можешь использовать приданое Порции, – сказал Бибул. – Я без него обойдусь, да и Порция тоже. Кроме того, Брут в любой день может вернуться. Он тоже даст денег.

– Утрачены все протоколы заседаний сената! – продолжал жаловаться Катон. – И речи великого Катона Цензора не сохранились для потомства.

– Это страшное бедствие, но, по крайней мере, нам теперь не грозит засилье вольноотпущенников.

Для сенаторов Рима это было главным утешением.

То же самое думал и Луций Домиций Агенобарб, взявший в жены сестру Катона и отдавший некогда за Бибула одну из своих сестер. Невысокий, коренастый, без единого волоска на гладком лоснящемся черепе, он не обладал ни напористостью одного из поджидавших его друзей, ни острым умом второго, но был невероятно упрям и безгранично предан boni – «хорошим людям», ультраконсервативной фракции сената.

– До меня только что дошел потрясающий слух! – сообщил он, задыхаясь.

– Какой? – равнодушно спросил Катон.

– Что Милон был в Риме во время пожара!

Оба друга уставились на Агенобарба.

– Не может быть, у него не хватило бы смелости, – промямлил Бибул.

– Но мой информатор клянется, что видел, как Милон наблюдал за пожаром с Капитолийского холма. И хотя двери его дома были заперты, внутри кто-то находился. Явно не слуги.

– Кто же подбил его на убийство? – спросил вдруг Катон.

– А была ли в том нужда? – удивился Агенобарб. – Он и Клодий всегда были врагами.

– Но до убийства не доходило, – сказал Бибул. – Кажется, я могу назвать подстрекателя.

– И кто он? – спросил, встрепенувшись, Агенобарб.

– Разумеется, Помпей. А за ним стоит Цезарь.

– Но это ведь сговор! – ахнул Агенобарб. – Помпей, конечно, дикарь, но дикарь осторожный. Цезарь сейчас в Галлии, а Помпей досягаем. Зачем ему себя так подставлять?

– Если нет доказательств, о чем ему беспокоиться? – бросил с презрительной миной Катон. – Он публично порвал с Милоном больше года назад. С этой стороны к нему не подъедешь.

– Вот-вот, – улыбнулся Бибул. – И приручить пиценского дикаря становится нашей первостепенной задачей. Если он настолько услужлив, что готов так прогибаться ради Цезаря, подумайте, что он может сделать для нас! Где Метелл Сципион?

– Заперся в своем доме, после того как к нему пришли с фасциями.

– Тогда, – сказал Катон, – мы войдем к нему со двора.

После сорока лет крепкой дружбы Цицерон и Аттик поссорились. Цицерон, всегда страшно боявшийся Публия Клодия, воспринял весть о его смерти с восторгом, а Аттик искренне горевал.

– Я не понимаю тебя, Тит! – кричал Цицерон. – Ты один из самых влиятельных всадников в Риме! Ты огребаешь проценты с каждого римского предприятия, Клодий сделал бы тебя своей главной мишенью! А ты скорбишь по нему, как по близкому человеку! Я вот не скорблю! Наоборот, я рад!

– Никто не должен радоваться преждевременной потере Клавдия Пульхра, – твердо сказал Аттик. – Он был братом одного из моих самых дорогих друзей, Аппия Клавдия. Он был умен и достаточно образован. Мне нравилось бывать в его компании, и я буду скучать без него. И мне жаль его маленькую жену, которая так любила его. – Костлявое лицо Аттика стало задумчивым. – Страстная любовь редко встречается, Марк. Она не заслуживает, чтобы ее обрывали в самом расцвете.

– Фульвия? – взвизгнул в ярости Цицерон. – Эта вульгарная шлюшка? Имевшая наглость брюхатой являться на Форум и костерить противников своего муженька! Стыд, да и только! О Тит, перестань! Она, возможно, и внучка Гракха, но Семпронии и Фульвии вряд ли ею гордятся!

Аттик вдруг сжал губы и встал:

– Иногда, Цицерон, ты ведешь себя как махровый ханжа! Ты должен быть осторожен: за твоими арпинскими ушами все еще торчит солома! Ты хуже грязной сплетницы с окраины Лация и даже не помнишь, что ни один Туллий не осмеливался сунуть нос в Рим, когда Гай Гракх расхаживал по Форуму!

И он покинул гостиную, оставив хозяина в совершеннейшем изумлении.

– Что с тобой? И где Аттик? – пролаяла с порога Теренция.

– Думаю, побежал к Фульвии, чтобы плясать перед ней.

– Но она ему всегда нравилась. Хотя бы тем, что с пониманием относилась к его пристрастию к мальчикам.

– Теренция! Аттик женат, у него есть ребенок!

– Разве это что-то доказывает? – строго вопросила Теренция. – Право, Цицерон, ты стареешь.

Цицерон вздрогнул, поморщился, но ничего не сказал.

– У меня есть к тебе разговор.

Он показал на дверь своего кабинета:

– Пройдем туда? Там нас не услышат.

– Мне все равно.

– Тогда, может быть, останемся здесь, дорогая?

Она бросила на него подозрительный взгляд, но решила ссоры не затевать.

– Туллия хочет развестись с Крассипом.

– Ну что там опять случилось? – раздраженно поморщился Цицерон.

Некрасивое лицо Теренции сделалось совершенно непривлекательным.

– Бедная девочка совсем извелась, вот что случилось! Крассип относится к ней как к собачьему дерьму, в которое нечаянно вляпался! И где те надежды, что он подавал? Он лентяй и дурак! Это же ясно. Хотя ты этого почему-то не понимаешь.

Цицерон нервно потер руками лицо:

– Теренция, я давно знаю, что он – полный ноль, но этот развод снова ввергнет меня в большие финансовые проблемы. Шутка ли, собрать Туллии очередное приданое? Крассип ведь не отдаст полученные от меня деньги. Сотни тысяч сестерциев пропадут, а мне снова придется собирать для нее приданое! Она не может оставаться одна, как Клодия. Разведенная женщина в Риме – мишень для сплетен!

– А я и не говорю, что она хочет жить в одиночестве, – с загадочным видом проговорила Теренция.

Цицерон, думая о приданом, не вник в подоплеку этого замечания:

– Ах, она очень хорошая девочка и, к счастью, весьма привлекательная. Но кто к ней теперь посватается? После двух мужей в свои двадцать пять она так и не родила. Теренция, слушай, она не бесплодна?

– В этом отношении у нее все в порядке, – уверенно заявила Теренция. – Пизон Фруги был так болен, что совсем обессилел, а Крассип сам не хочет детей. Туллия нуждается в настоящем мужчине. – Теренция неожиданно фыркнула. – Если она найдет такого, ей повезет больше, чем мне.

Цицерон не услышал насмешки, он вдруг вспомнил одно имя. Почему – непонятно. Просто вспомнил. Стопроцентный патриций, богач. И уж наверняка горазд на все прочее.

Он просиял, забыв и об Аттике, и о Фульвии:

– Я знаю такого человека! Не нуждающегося в солидном приданом! Это Тиберий Клавдий Нерон!

Тонкогубый рот Теренции округлился.

– Нерон?

– Нерон. Он очень молод, но метит в консулы.

– Бред! – прорычала Теренция и ушла.

Цицерон пораженно мотнул головой. Да что с ним сегодня? Что стряслось с его золотым языком? Он никого не может ни в чем убедить. Это все Клодий.

– Это все Клодий! – сказал он вошедшему Марку Целию Руфу.

– Я знаю, – усмехнулся Целий, обнимая друга за плечи и подталкивая в сторону кабинета. – Почему ты не в кабинете? Или ты теперь держишь вино здесь?

– Нет, вино там, – облегченно вздыхая, сказал Цицерон.

В кабинете он наполнил вином две чаши, добавил в них воды и спросил:

– Что привело тебя? Тот же Клодий?

– Отчасти, – ответил Целий, хмурясь.

По выражению Теренции, он тоже был настоящим мужчиной. Высоким, достаточно красивым и достаточно мужественным, чтобы привлечь к себе сестру Клодия Клодию и удерживать ее в течение нескольких лет. А потом – оттолкнуть, чего Клодия ему не простила. В результате был громкий суд, но Целия защищал Цицерон. Он столь красочно описал скандальное поведение потерпевшей, что жюри с удовольствием отмело обвинение в покушении на убийство Клодии. Обвинения множились, но Целий вышел сухим из воды. Публий Клодий пришел в ярость, но ничего с этим поделать не мог.

В этом году Целий был плебейским трибуном в коллегии, которая в большинстве своем выступала за Клодия и против Милона. Но Целий упорно стоял за Милона.

– Я видел Милона, – сообщил он, устроившись удобнее.

– Это правда, что он опять в городе?

– Да. Залег на дно и выжидает, в какую сторону подует ветер. Очень недоволен Помпеем, покинувшим Рим.

– Всех, с кем я говорил, удручает смерть Клодия.

– Меня – нет! – резко ответил гость.

– Хвала богам! – Цицерон покрутил в чаше вино, посмотрел на него, вытянул в трубочку губы. – И что Милон намеревается делать?

– Начать собирать голоса. Он хочет стать консулом. Мы долго беседовали и согласились, что лучше всего ему вести себя так, словно ничего экстраординарного не произошло. Клодий встретил Милона на Аппиевой дороге и напал на него. Он был жив, когда Милон счел за лучшее отступить. Вот как все было.

– Ну-ну!

– Как только запах гари на Форуме улетучится, я созову плебейское собрание, – сказал Целий, протягивая свою чашу за очередной порцией разбавленного вина. – Пусть Милон сам разъяснит им подробности дела.

– Отлично!

Они помолчали. Потом Цицерон неуверенно произнес:

– Надеюсь, Милон освободил всех рабов, что там были.

Целий усмехнулся:

– О да! Иначе их пытали бы. А под пыткой можно сказать что угодно. Поэтому Милон их освободил.

– Надеюсь, до суда не дойдет, – сказал Цицерон. – Не должно бы дойти. Самозащита есть самозащита.

– Суда не будет, – уверенно сказал Целий. – К тому времени как изберут преторов, чтобы разобрать это дело, все уже позабудут о нем. Одно хорошо в нынешней анархии: если какой-нибудь плебейский трибун, например Саллюстий Крисп, попытается организовать судилище прямо сейчас, я наложу вето. И скажу Саллюстию, что я думаю о том, кто использует несчастный случай, чтобы отомстить человеку, некогда подвергшему его порке за посягательства на добродетель своей жены.

Они улыбнулись.

– Хотел бы я точно знать, какова роль Помпея во всем этом, – раздраженно сказал Цицерон. – Он сделался таким замкнутым, скрытным.

– Помпей Магн страдает от чрезмерно раздутого самомнения, – ответил Целий. – Я никогда не считал, что Юлия оказывала на него положительное влияние, но теперь, когда ее нет, пересмотрел свое мнение. При ней он был собран, деятелен и не лез ни в какие дрязги.

– Я склонен поддержать его выдвижение на пост диктатора.

Целий пожал плечами:

– А я еще в нем не уверен. По справедливости, Магн должен встать за Милона. Если он это сделает, я его поддержу. – Он скривился. – А Помпей выжидает. Смотрит, куда подует ветер на Форуме.

– Тогда постарайся, чтобы твоя речь в защиту Милона потрясла всех.

И речь Целия действительно была потрясающей. Милон в ослепительно-белой тоге кандидата в консулы слушал ее со скромным и заинтересованным видом. Хорошая тактика – ударить первому, да и Целий был прекрасным оратором. После он попросил Милона изложить свою версию столкновения с Клодием, которая была выслушана молча, без оскорбительных реплик. Поскольку речь была тщательно продумана, звучала она убедительно. Плебс колебался. Выходило, что Клодий сам напросился на хорошую трепку. Он был известным задирой, его шайки будоражили город задолго до появления противоборствующих им сил. Кроме того, этот смутьян одинаково презирал как первый, так и второй классы.

Сам Милон с Форума направился к Марсову полю. Помпей определенно уже должен быть у себя.

– Прошу прощения, Тит Анний, – сказал ему слуга, – но Гней Помпей никого сегодня не принимает.

Взрыв смеха, донесшийся из дальних комнат, перекрыл звучный голос хозяина дома.

– О Сципион, какой смешной анекдот!

Милон напрягся. Сципион? Что Метелл Сципион делает у Помпея? Обливаясь холодным потом, он поспешил вернуться в Рим.

Помпей всегда отделывался туманными фразами. Неужели он неправильно его понял? «Тебя порой посещают весьма дельные мысли!» – вот все, что сказал тогда этот хитрец. «Отделайся от Клодия, и я награжу тебя», – слышалось в этих словах. Но так ли было на деле? Милон облизал пересохшие губы, сглотнул слюну и сообразил, что его сердце колотится так бурно совсем не от быстрой ходьбы.

– Юпитер! – громко вскричал он. – Магн подставил меня! И заигрывает с boni. Я просто инструмент в его хитрой игре. Да, я нравлюсь boni, но что будет, если им больше понравится Магн?

Он шел к Помпею, чтобы сказать ему, что снимает свою кандидатуру на должность консула. Но теперь – нет. Нет!

Планк Бурса, Помпей Руф и Саллюстий Крисп снова созвали плебейское собрание, чтобы ответить Целию и Милону. Собрались те же люди. Лучшим оратором среди них был Саллюстий.

– Абсолютная чушь! – кричал он в своей завершающей речи. – Назовите мне хоть один веский резон, по которому человек с тридцатью рабами, вооруженными лишь мечами, может решиться напасть на отряд, состоящий из ста пятидесяти головорезов в кирасах, шлемах и поножах! При мечах, при кинжалах и пиках. Бред! Ерунда! Публий Клодий был не дурак! Сам Цезарь в такой ситуации не пошел бы в атаку! Нет! Он, правда, способен и с горсткой людей творить чудеса, квириты, но только в условиях, обеспечивающих победу! Разве Аппиева дорога подходящее поле боя для группы гражданских, сильно уступающих числом сопернику? Ровная, как доска, где невозможно ни сманеврировать, ни найти укрытие! И почему, даже если Клодий напал, должен был умереть скромный и беззащитный хозяин таверны? Нам говорят, его убили люди Клодия! Но зачем? Нет, это гнусное преступление совершено в интересах Милона, устранившего невольного свидетеля еще более гнусного преступления! Задумайтесь, зачем он освободил всех составлявших его охрану рабов? И так щедро вознаградил, что они разбежались, как тараканы? Их теперь нет возможности разыскать! И как умно с его стороны было прихватить с собой истеричку-супругу! Единственный человек, который мог бы нам все прояснить, Квинт Фуфий Кален был так занят в повозке с впавшей в панику женщиной, что ничего не видел, и я ему верю, ибо нрав этой женщины хорошо известен всем нам!

Вокруг захихикали.

– Так что пролить свет на обстоятельства гибели Публия Клодия может лишь его убийца – Милон!

Саллюстий замолчал, усмехнулся, довольный тем, что выбил у Целия оружие, лишив возможности напомнить всем о его связи с Фавстой. Затем, набрав в грудь воздуху, перешел к заключительной стадии обличения:

– Весь Рим знает, что влияние Публия Клодия порой было разрушительным, и многие из нас осуждали его стратегию и тактику, но то же самое можно сказать и о Милоне, чьи методы были еще менее законными. Они с Клодием очень не ладили между собой, но скажите, зачем убивать человека, мешающего твоему политическому продвижению? Разве нельзя справиться с ним по-иному? Убийство – это не римский путь! Убийство указывает на еще более омерзительные вещи. Убийство, квириты, – это подрыв устоев государства! Ведь если вдуматься, что может быть проще? Человек становится у тебя на дороге, и ты убиваешь его! Никаких хлопот. Врага больше нет, и дорога свободна. Клодия Милон убил первым. Но станет ли Клодий последним в этом списке? Вот вопрос, которым мы все должны задаться! Кто из нас может похвастать такой охраной, как у Милона? На Аппиевой дороге с ним было сто пятьдесят человек! В кирасах, шлемах и поножах! С мечами, с кинжалами, с пиками! Эскорт Публия Клодия не шел ни в какое сравнение с этой армией! Зачем Милону подобное войско? Я утверждаю: чтобы захватить в Риме власть. Это он нагнетает страх. Это он задумал серию убийств! Кто будет следующим? Плавтий, еще один кандидат на консульскую должность? Метелл Сципион? Квириты, пока не поздно, остановите этого сумасшедшего! Да ограничится список его кровавых расправ лишь одной жертвой!

Не осталось больше ступеней сената, на которых можно было стоять, но большинство сенаторов стояли в колодце комиция и слушали. Когда Саллюстий замолчал, из колодца раздался голос Гая Клавдия Марцелла-старшего.

– Я немедленно созываю сенат! – громко выкрикнул он. – В храме Беллоны на Марсовом поле!

– Процесс пошел, – шепнул Катону Бибул. – Встречу назначили там, где Помпею от нее не увернуться.

– Они вновь начнут просить его стать диктатором, – сказал Катон. – А я этого не хочу!

– Я тоже. Но, полагаю, речь пойдет не о том.

– Тогда о чем?

– О senatus consultum ultimum. Нам нужно ввести законы военного времени, и кто лучше Помпея обеспечит их исполнение? Но не в роли диктатора.

Бибул оказался прав. Если Помпей и был разочарован ходом собрания, то не подал виду. Он сидел в toga praetexta в первом ряду среди консуляров и внимательно слушал дебаты. С видом глубокой заинтересованности.

А когда Мессала Руф предложил сенаторам принять senatus consultum ultimum, дающий право Помпею созывать войско для защиты государства, но не в качестве диктатора, Помпей любезно согласился, не выказав сожаления или раздражения.

Мессала Руф с готовностью уступил ему кресло. Как старшему консулу прошлого года, ему волей-неволей приходилось вести заседания, но он ничего не мог предпринять, разве что организовать назначение интеррекса. Но и этого не сумел сделать.

А Помпей сумел. Тут же принесли большой кувшин с водой, в него побросали маленькие деревянные шарики с именами всех патрициев, глав декурий. Кувшин накрыли крышкой, а потом раскрутили, в результате чего из носика выскочил первый жребий. На нем стояло: Марк Эмилий Лепид. Но жеребьевка не кончилась, пока все деревянные шарики не выскочили наружу. Это не значило, что ожидалась бесконечная карусель интеррексов, как случилось в прошлом году, просто таков был порядок. Все с большой долей уверенности полагали, что второй интеррекс Мессала Нигер успешно проведет выборы и положит конец безвластию в Риме.

– Было бы нелишним, – сказал Помпей, – если бы коллегия понтификов вставила дополнительные двадцать два дня в календарь этого года по завершении февраля. Високосный месяц сделает срок правления будущих консулов почти полным. Это возможно? – спросил он у Нигера, ибо тот был понтификом.

– Безусловно, – ответил сияющий Нигер.

– Еще я предлагаю принять декрет, согласно которому в Италии и Италийской Галлии ни один римский гражданин мужского пола в возрасте от семнадцати до сорока лет не будет освобожден от военной службы.

Все в один голос крикнули:

– Да!

Удовлетворенный Помпей распустил собрание и вернулся на свою виллу, где вскоре появился и Планк Бурса, которому, уходя, Помпей кивнул, приглашая его к себе.

– Надо кое-что сделать, – сказал Помпей, с удовольствием растягиваясь на ложе.

– Все, что тебе желательно, Магн.

– Лучше послушай, что мне не желательно. Это выборы. Ты, конечно, знаком с Секстом Клелием?

– Да. Когда горел Клодий, он неплохо управлялся с толпой. Не знатен, но очень полезен.

– Ну-ну. Кажется, он заправлял шайками Клодия? Теперь я хочу, чтобы он поработал и на меня.

– И?

– Мне не нужны выборы, – повторил с нажимом Помпей. – Пусть Клелий посмотрит, что тут можно сделать. Милон все еще хочет стать консулом, и, если он добьется успеха, с ним будет не сладить. А мы совсем не хотим, чтобы в Риме истребили всех Клавдиев, так ведь, Бурса?

Планк Бурса громко прокашлялся:

– Осмелюсь посоветовать, Магн. Тебе надо бы окружить себя очень сильной и до зубов вооруженной охраной. И пустить слух, что Милон тебе угрожал. Что якобы ты боишься сделаться очередной его жертвой.

– Отличная мысль! – воскликнул довольный Помпей.

– Рано или поздно Милона осудят, – продолжил Бурса.

– Определенно. Но… не сейчас. Подождем и посмотрим, что будет, когда интеррексы не сумеют организовать выборы.

К концу января закончились полномочия второго интеррекса, их взял на себя третий патриций. Волнения в Риме приобрели столь грозный размах, что даже в четверти мили от Форума все конторы и лавки были закрыты. Что привело к увольнениям и подлило масла в огонь. А Помпей, вроде бы обязанный заботиться о государственной безопасности, лишь разводил руками, широко раскрывая некогда неотразимые голубые глаза. Да, в Риме сейчас неспокойно, но ведь революции нет. И значит, вся власть должна быть сосредоточена в руках интеррекса.

– Он метит в диктаторы, – сказал Метелл Сципион. – Он об этом не говорит, но думает, это точно.

– Этого нельзя допустить, – отрезал Катон.

– Этого и не будет, – спокойно заверил его Бибул. – Мы постараемся осчастливить Помпея, привязать его к нам и направить против настоящего врага. Против Цезаря.

Врага, который вдруг вторгся в безоблачный мир Помпея, да еще в такой манере, которая совсем тому не понравилась. В последний день января он получил из Равенны письмо.

Я только что узнал о смерти Публия Клодия, Магн. Это ужасно. К чему идет Рим? Ты должен незамедлительно окружить себя верной охраной. Дело дошло до крайностей, под удар попадает каждый, а ты – в первую очередь, и по многим причинам, которых мне нет надобности перечислять.

Мой дорогой Магн, у меня к тебе есть три дела. Первое: как сообщают мои осведомители, ты уже лично просил Цицерона повлиять на Целия, заставить его перестать причинять тебе неприятности и поддерживать Милона. Я был бы благодарен тебе, если бы ты попросил Цицерона приехать в Равенну. Здесь замечательный климат, он отдохнет, поймет, что нас двое, и заставит Целия замолчать.

Второе дело весьма деликатного свойства. Мы с тобой дружим почти восемь лет. Шесть из них ты провел в обществе нашей любимицы Юлии, но вот уже семнадцать месяцев ее нет с нами. Срок достаточный, чтобы смириться с потерей и, как бы она ни была для нас тяжела, начать устраивать дальнейшую жизнь. Может быть, пришло время подумать об укреплении наших отношений через новые брачные узы. Это лучший способ показать Риму, что мы заодно. Я уже переговорил с Луцием Пизоном. Тот будет счастлив, если я разведусь с его дочерью, выделив ей приличное состояние. Бедняжка Кальпурния полностью замкнута в женском мирке Государственного дома и ни с кем не видится с тех пор, как моя мать умерла. Ей следует дать возможность найти хорошего мужа, пока она молода. С возрастом женщине все труднее найти себе подходящую пару. Фабия и Долабелла тому пример.

Я понимаю, что твоя дочь Помпея несчастлива с Фавстом Суллой, особенно с тех пор, как его сестра-близнец Фавста вышла замуж за Милона. После смерти Публия Клодия Помпея вынуждена общаться с людьми, которые не по нраву ни ей, ни ее отцу. Я бы предложил ей развестись с Фавстом Суллой и выйти замуж за меня. Как ты мог убедиться, я благопристойный и разумный муж при условии, что моя жена будет вне подозрений. В дорогой Помпее есть все, чего я желал бы найти в жене.

А теперь о тебе, вдовеющем уже около полутора лет. Я очень хотел бы иметь еще одну дочь, чтобы предложить ее тебе в жены! К сожалению, второй дочери у меня нет. Есть племянница Атия, но, когда я снесся с Филиппом, пытаясь выяснить, как он отнесется к предложению развестись с ней, ответ был отрицательным, ибо Атия, по его мнению, – драгоценнейший перл. Если бы существовала еще одна Атия, я бы забросил свою сеть и туда, но, увы, счет моим племянницам не идет далее единицы. У нее, правда, имеется дочь от покойного Гая Октавия, но Цезарю и тут не везет. Малышке Октавии всего тринадцать. Однако Гай Октавий оставил после себя еще одну дочь от Анхарии, своей прежней жены, и эта Октавия уже вошла в брачную пору. Она из почтенного рода Октавиев из южной части Лация, а в некоторых ветвях этой семьи имелись консулы и преторы, да ты и сам о том знаешь. И Филипп, и Атия будут рады отдать эту свою родственницу тебе.

Пожалуйста, обдумай мое предложение, Магн. Ты очень нравился мне как зять! Так почему бы и мне, в свою очередь, не побыть твоим зятем? Уверен, я тоже буду неплох в этой роли.

Третье дело попроще. Мое наместничество в обеих Галлиях и Иллирии закончится месяца за четыре до консульских выборов, на которых я намерен выставить свою кандидатуру повторно. Поскольку мы оба не раз подвергались нападкам со стороны boni и не питаем любви к Катону и Бибулу, я не хочу давать им возможности начать против меня процесс, который они раздуют так быстро и энергично, что я проиграю. Едва я пересеку померий, чтобы лично зарегистрировать свою кандидатуру, я автоматически лишусь империя. Из-за Цицерона стать кандидатом на консульскую должность in absentia невозможно, а мне нужно именно это. Сделавшись консулом, я быстро развею все ложные обвинения, которые boni выдвинут против меня.

Тем не менее в эти четыре месяца мой империй нужен мне как воздух. Магн, я слышал, ты скоро станешь диктатором, и по праву. Никто не справится с этой ролью лучше, чем ты. Фактически ты вернешь этому званию, опозоренному Суллой, прежний блеск. При справедливом Помпее Магне Рим свободно вздохнет, не опасаясь насилия и проскрипций! И если ты найдешь способ провести закон, позволяющий кандидатам баллотироваться in absentia, я буду весьма благодарен тебе.

До меня дошла копия отчета Гая Кассия Лонгина сенату о состоянии дел в Сирии. Замечательный документ. И составлен много лучше, чем можно было ожидать от кого-либо из Кассиев, кроме Кассия Равиллы, конечно. Финал похода бедного Марка Красса в Артаксату описан с душераздирающей прямотой.

Будь здоров, дорогой Магн, поторопись с ответом. Знай, что я, как и прежде, твой самый преданный друг.

Цезарь

Помпей отложил письмо в сторону и трясущимися руками закрыл лицо. Нет, как он смеет?! Кем он себя считает, предлагая ему, человеку, который имел трех жен самого высокого рождения в Риме, какое-то ничтожество, существо, перед которым Антистия просто верх благородства? О Магн, у меня нет второй дочери, а Филипп – о боги, Филипп! – не разведется с моей племянницей ради тебя, но моя собака однажды помочилась в твоем дворе, так почему бы тебе не жениться на этой Октавии? В конце концов, она справляет нужду в той же уборной, что и женщины из рода Юлиев!

Он скрипнул зубами, нервно сжал кулаки. Потом разжал их и снова сжал, и через какое-то время до слуха его домочадцев донеслись звуки, которые все безошибочно опознали. И пришли в ужас, ибо при Юлии никогда не слышали их. Знаменитый приступ гнева у Помпея. Все металлическое в его кабинете будет покорежено, смято. От сосудов останутся лишь черепки, от одежды – жалкие лоскуты. Будет кровь, будут клочья волос на полу. О боги! Что же произошло? Что написал ему Цезарь?

После того как вспышка угасла, Помпею сделалось легче. Он сел за стол, залитый чернилами, нашел перо, целый лист бумаги и набросал черновик ответа. «Извини, старина, я тоже тебя люблю, но в обозримом будущем жениться не собираюсь. Впрочем, если и соберусь, то у меня на примете другая невеста, а Помпея счастлива с Фавстом Суллой. Сочувствую твоей проблеме с Кальпурнией, но помочь ничем не могу, зато с удовольствием пошлю Цицерона в Равенну. К тебе он прислушается, куда ему деться? Ведь всем своим богатством он обязан тебе. А я в его счете – всего лишь Помпей из галльских гнездовий Пицена. Постараюсь помочь насчет маленького закона in absentia. Сделаю, как только представится возможность, будь уверен. Будет здорово, если смогу убедить всех десятерых плебейских трибунов, а?»

Кровь ручейком текла по лицу. Хлопнув в ладоши, Помпей вызвал слугу.

– Убери здесь! – приказал он, не глядя на потупившегося Дориска, которого никогда не называл по имени. – И кликни секретаря. Пусть снимет копию с этой бумаги.

В самом начале февраля Брут вернулся из Киликии в Рим и, конечно, прежде всего навестил свою мать Сервилию и свою жену Клавдию. Правда, сама Клавдия интересовала его очень мало. Он предпочитал общество ее отца, однако у Брута и Скаптия вдруг завертелись в Киликии такие дела, что он твердо решил отклонить предложение Аппия Клавдия остаться у него квестором еще на один срок. Поскольку гнусный подлец Авл Габиний провел закон, по которому римлянам стало весьма затруднительно давать деньги в рост провинциалам-негражданам, отныне место Брута в Риме. Теперь он – сенатор, и по крайней мере половину сената составляют его родственники, так что ему не составит труда провести с их поддержкой декрет, выводящий фирму «Матиний и Скаптий» из-под действия lex Gabinia. Фирма эта на бумаге являлась старой доброй компанией ростовщиков и финансистов, хотя более точным ее названием было бы «Брут и Брут». Сенаторам не разрешалось вести дела, не относящиеся к землевладению. Пустяк, который многие хитроумцы обходили с легкостью, и виртуозом в этой области слыл покойный Марк Лициний Красс. Но Рим просто ахнул бы, узнав, что молодой Марк Юний Брут мог бы дать ему фору. Благодаря усыновлению по завещанию Квинта Сервилия Цепиона Брут был наследником золота Толозы. Впрочем, золота этого уже добрых полвека не было и в помине, оно полностью ушло на покупку коммерческой империи, ставшей наследством единственного кровного брата Сервилии. Он умер без наследника по мужской линии пятнадцать лет назад, и все досталось Бруту.

В отличие от злосчастного Красса Брут, как и Цезарь, любил не столько деньги, сколько то, что они могли ему дать. Власть, например. Все его помыслы были устремлены только к власти, что вполне извинительно для человека, чья блистательная родословная не добавляла ему блеска. Ибо Брут не был ни красивым, ни рослым, ни красноречивым и не обладал иными талантами, способными очаровать пресыщенный Рим. Вдобавок к этому ужасные прыщи, так уродовавшие его в юности, с возрастом не пропали. Бедная кожа его лица не выносила бритвы в тех местах, где все были тщательно выбриты. Брут старался покороче стричь густую черную бороду, но его лицо было изрыто гнойниками, а большие карие глаза печально смотрели на мир из-под тяжелых век. Зная об этом и ненавидя свои недостатки, он старался избегать ситуаций, где его подстерегали бы насмешки, жалость или сарказм. В результате Сервилия, сострадая своему отпрыску, добилась для него освобождения от воинской службы. Правда, на Форуме он все-таки появлялся, чтобы быть в курсе событий. От этого он не мог отказаться. Все же он был Юнием Брутом, прослеживающим свою родословную до основателя Римской республики Луция Юния Брута, а через мать – до Гая Сервилия Ахалы, убившего Мелия, который пытался восстановить царское правление в Риме.

Первые тридцать лет его жизни были потрачены на ожидание. Сенат и консульство – вот что манило до дрожи в руках. В сенате уютно, там не смотрят на внешность. Там в цене почтенные предки, семейные связи и капитал. Власть принесет то, чего ему не могут дать ни лицо, ни тело, ни претензии на интеллектуальность, сравнимую по глубине с пенкой на овечьем молоке. Но он не глуп. Отнюдь не глуп, невзирая на свое имя. Основатель Республики пережил тиранию последнего царя Рима, притворяясь глупцом. Это весьма важный нюанс. Он горд своим именем – Брут.

К жене он не чувствовал ничего, даже отвращения. Клавдия была хорошей малышкой, очень нетребовательной и спокойной. Каким-то образом она отыскала свою нишу в доме, которым заправляла свекровь с хладнокровием и жестокостью Лукулла, беспощадного и к своим и к чужим. К счастью, дом был довольно большим, и Клавдии выделили в нем собственную гостиную, где хорошо разместились ткацкий станок, прялка, горшочки с красками и дорогая ее сердцу коллекция кукол. Поскольку Клавдия обладала поистине золотыми руками, даже Сервилия не могла не признать этот факт и снисходительно позволяла невестке время от времени подносить ей образчики своего рукоделия, особенно ценя сотканные полотна для ее платьев. Но Клавдия также мастерски расписывала тарелки и отсылала на Велабр, где их покрывали глазурью. Расписанные птицами, бабочками и цветами, эти подарочные наборы весьма выручали Клавдию Пульхру, у которой было великое множество тетушек, дядюшек, кузин, племянников и племянниц и весьма тоненький кошелек.

К сожалению, она была очень застенчива, а из Киликии возвратился почти незнакомый ей человек, ибо Брут уехал вскоре после свадьбы, поэтому Клавдия не сумела отвлечь его от матери. Ночью он не приходил в ее спальню, отчего ее подушки под утро промокали от слез, а за столом Сервилия не давала ей шанса вставить в беседу хоть слово, даже если бы вдруг оно у нее и нашлось.

Вследствие всего этого мать бесцеремонно и безраздельно завладевала вниманием сына всякий раз, когда тот приходил в ее дом. Собственно, в свой дом, хотя он никогда таковым его не считал.

Сервилии уже стукнуло пятьдесят два, но ее роскошное тело оставалось по-девичьи стройным, и ее талия отнюдь не свидетельствовала о том, что она четырежды родила. Длинные пышные волосы были по-прежнему черны и густы, а на лице стали резкими только две линии, спускавшиеся от крыльев носа к уголкам маленького надменного рта. Но лоб оставался гладким, а кожа под подбородком была туго натянута на зависть другим женщинам. Цезарь, пожалуй, не нашел бы в ней перемен.

Он все еще властвовал над ней, хотя она даже внутренне этого не признавала. Но иногда до боли хотела его, корчась в приступах неутолимой, иссушающей жажды. А иногда проклинала, обычно когда писала ему свои редкие письма. Или когда кто-то при ней упоминал его имя. А в последние дни это случалось все чаще. О Цезаре говорили. Цезарь был знаменит. Цезарь был героем и человеком, не стесненным общественными условностями, которые Сервилия, подобно Клодии и Клодилле, считала направленными на подавление личности, но преступить никогда не решалась. А они преступали. Легко, каждый день. И в то время как Клодия прогуливалась с притворной скромностью по берегу Тибра напротив Тригария, где купались мужчины, в ожидании, когда посланная ею шлюпка отловит для нее очередного отзывчивого и нагого красавца, Сервилия одиноко сидела среди затхлых бухгалтерских книг, строила тайные планы, злилась и жаждала действий.

Но почему действия ассоциировались у нее с возвращением единственного сына? А он был невыносим! Он так и не похорошел, не окреп и не вышел из-под влияния ее сводного братца. Если на то пошло, Брут стал даже хуже. В тридцать лет у него появилась нервозная суетливость, слишком болезненно напоминавшая Сервилии дурно воспитанного выскочку из Арпина Марка Туллия Цицерона. Кроме того, человек в тоге должен вышагивать медленно, расправив плечи. А Брут ходил быстро, бочком, семенил. Плюгавый педант, недомерок. Сервилии делалось стыдно за сына, и перед ее внутренним взором вдруг появлялся Гай Юлий Цезарь, такой высокий, осанистый, такой бесстыдно красивый, излучающий силу, что она раздражалась на Брута и прогоняла его искать утешения у этого страшного потомка рабыни, Катона.

Счастливым это семейство назвать было трудно, и через три-четыре дня Брут стал бывать дома все меньше и меньше.

Очень не хотелось платить такие деньги за охрану, но один взгляд на Форум и последующая беседа с Бибулом заставили его раскошелиться. Что делать, когда даже неустрашимый Катон, которому не раз ломали в стычках одну и ту же руку, теперь без телохранителей никуда не совался.

– Настало время бывших гладиаторов, – истошно вопил Катон. – Они вертят нами. Хороший охранник стоит пятьсот сестерциев в нундину. А к тому же им нужно время на отдых. Я завишу от слабоумных, но мускулистых солдат, которые объедают меня и диктуют, когда мне идти на Форум!

– Я не понимаю, – сказал, морщась, Брут. – Если у нас действует военный закон, за исполнение которого отвечает Помпей, то почему волнения не прекратились? Что для этого делается?

– Совсем ничего.

– Почему?

– Потому что Помпей метит в диктаторы.

– Это меня не удивляет. Он стремится к абсолютной власти с тех пор, как без суда казнил моего отца. И бедного Карбона, которому перед казнью даже не разрешили уединиться, чтобы освободить кишечник. Помпей – дикарь.

Страшно изменившаяся внешность Катона ошеломила Брута. Ведь он был моложе Катона всего на одиннадцать лет. Катон никогда не казался ему дядей, скорее старшим братом, умным, храбрым и безоглядно уверенным в своих силах. Конечно, в детстве и юности Брута они не знались. Сервилия не разрешала им водить дружбу. Все изменилось с того дня, когда Цезарь пришел к ним в регалиях великого понтифика и спокойно объявил, что разрывает помолвку Юлии с Брутом, чтобы выдать дочь замуж за человека, убившего отца Брута. Потому что ему, Цезарю, нужен Помпей.

В тот день сердце Брута разбилось и больше уже не срослось. О, как он любил Юлию! Как терпеливо ждал, когда она подрастет! А потом вынужден был смотреть, как она идет к человеку, недостойному отирать с ее обуви пыль. Но со временем она должна была это понять. Брут опять приготовился ждать. А она умерла. Он месяцами не видел ее, а она ушла из жизни. Но ему верилось, что где-то в другом времени они опять встретятся и она все же полюбит его. После ее смерти он с головой ушел в Платона, самого одухотворенного и самого чуткого из всех философов. Пока Юлия не умерла, Брут по-настоящему не понимал его сочинений.

А теперь, с изумлением глядя на Катона, Брут, как никто, ощущал, через что тот прошел. Он видел перед собой человека, чья любовь ушла к другому, человека, который не знал, как разлюбить. Жалость, охватившая Брута, заставила его склонить голову. «О дядюшка, – хотел он крикнуть, – я понимаю тебя! Мы с тобой – потаенные близнецы, мы оба не можем найти вход в сад покоя. Интересно, будем ли мы и в момент смерти думать о них? Ты – о Марции, я – о Юлии. Уйдет ли когда-нибудь эта боль?»

Но ничего этого он не сказал, а только смотрел на складки тоги, пока не ушли слезы. Он сглотнул ком, подкатившийся к горлу, и еле слышно проговорил:

– Что же дальше будет?

– Одного не будет, Брут. Помпей никогда не станет диктатором. Я скорее проткну свое сердце мечом посреди Форума. Для таких, как Помпей… или Цезарь, не важно… места в Римской республике нет. Они хотят быть выше других, они хотят превратить нас в пигмеев, прячущихся в их тени, сравняться могуществом с Юпитером. Чтобы свободные римляне поклонялись им, как богам. Но только не я! Скорее я умру. И я не шучу, – сказал Катон.

Брут снова сглотнул:

– Я тебе верю. Но если мы не способны справиться с этой напастью, можем ли мы хотя бы понять ее причины? Недоброе предчувствие сопровождает меня всю жизнь, а сейчас оно крепнет.

– Все началось с братьев Гракх, особенно с Гая. Потом были Марий, Цинна с Карбоном, Сулла, а теперь вот – Помпей. Но я боюсь не Помпея, Брут. И никогда его не боялся. Я боюсь Цезаря. Да.

– Я не знал Суллу, но, по слухам, Цезарь очень похож на него, – медленно проговорил Брут.

– Вот именно, – сказал Катон. – Сулла. Нам страшен лишь тот, кто выше нас по рождению. Поэтому в свое время никто не боялся Мария, а сейчас никто не боится Помпея. Нас устрашают высокородные. Мы не можем искоренить этот страх. Разве что поступить так, как мой прадед Цензор справился со Сципионом Африканским и Сципионом Азиагеном. Сбить с них спесь!

– Но я слыхал от Бибула, что boni обхаживают Помпея.

– О да. И я это одобряю. Если хочешь поймать царя воров, Брут, сделай приманкой их царевича. А мы используем Помпея, чтобы свалить Цезаря.

– Я еще слышал, что Порция выходит замуж за Бибула.

– Да, это так.

– Мне можно увидеться с ней?

Катон кивнул, теряя интерес к разговору. Рука его потянулась к графину с вином, стоявшему на столе.

– Она в своей комнате.

Брут поднялся и покинул кабинет через дверь, выходящую в небольшой, строгого вида внутренний сад. Дорические колонны. Ни бассейна, ни фонтана. Стены без фресок и картин. По одной стороне перистиля шли комнаты Катона, Афинодора Кордилиона и Статилла, по другой – комнаты Порции и ее младшего брата Марка. Далее помещались ванная комната, отхожее место и кухня. В самом дальнем конце находились комнаты слуг.

Последний раз он виделся с Порцией до отъезда с Катоном на Кипр. Это было шесть лет назад. Отец не поощрял встреч дочери с его гостями. Брут попытался представить себе тоненькую, долговязую девочку, но тут же махнул на это рукой. Зачем? Сейчас он снова ее увидит.

Комната была маленькая и ужасно неопрятная. Свитки, книги, бумаги везде, где только можно. Никакого намека на порядок. Кузина сидела, склонившись над книгой и бормоча что-то себе под нос.

– Порция?

Она подняла голову, ахнула, неуклюже вскочила. Листы полетели на пол. Упала чернильница. Четыре свитка, скатившись со стола, забились в какую-то щель. Это было убежище стоика – угнетающе простое, леденяще холодное, абсолютно не женское. Без ткацкого станка, рукоделий и безделушек.

Но и сама Порция не казалась особенно женственной, хотя в холодности ее нельзя было упрекнуть. Очень высокая! Ростом с Цезаря, подумал Брут, склоняя голову набок. Копна огненно-рыжих волос в мелких кудряшках, бледная, совершенно чистая кожа, ясные серые глаза и не уступающий отцовскому нос.

– Брут! Дорогой, дорогой Брут! – вскричала она, стискивая его в столь горячих объятиях, что он задохнулся, отрываясь от пола. – Отец говорит, что любить того, кто добродетелен и к тому же родственник, – весьма правильно, так что я могу выказать тебе свои чувства! Входи же, входи!

Снова ощутив под ногами пол, Брут смотрел, как его кузина с трудом пробирается по заваленной комнатенке, скидывает со старого кресла груду свитков и книг, потом ищет тряпку и обмахивает ею сиденье, чтобы на тоге гостя не осталось пыльных разводов. И постепенно в уголках его всегда скорбного рта стала появляться улыбка. Она же… ну просто вылитый слон! Хотя не толстая и даже не пышная. Узкие бедра, широкие плечи, плоская грудь. Одета во что-то отвратительное, что Сервилия назвала бы холщовой палаткой.

И все же, решил он к тому времени, как им обоим удалось устроиться в креслах, облик Порции его вовсе не удручал. Несмотря на мужскую фигуру, она не казалась мужеподобной. И была полна жизни, что придавало ей странную привлекательность, которую после первого потрясения оценят, конечно же, весьма многие из мужчин. Волосы фантастические… как и глаза. И рот очень славный, его так и хочется поцеловать.

Порция громко вздохнула, хлопнула себя по коленям (широко расставленным, что ничуть ее не смущало) и посмотрела на него, сияя от удовольствия:

– О Брут! Ты нисколько не изменился!

Выглядел он плоховато, но здесь это не имело значения. Для Порции Брут был тем, кем всегда был. Очень странно воспитанная, с шестилетнего возраста лишенная матери и с тех пор не знавшая женской руки (кроме двухлетнего сосуществования с Марцией, которая ее просто не замечала), эта девушка не имела затверженных представлений о красоте, равно как и об уродстве и о прочих абстрактных понятиях. Брут – ее горячо любимый двоюродный брат, поэтому он красив. Любой ценитель греческой философии согласится с таким рассуждением.

– Ты выросла, – заметил он и вдруг осознал, как это звучит.

Брут, думай, что говоришь! Она ведь, как и ты сам, несуразная шутка природы!

Но конечно, она все моментально поняла. И издала то же ржание, что вырывалось из горла Катона в минуты веселья, так же, как он, показывая большие, немного выдвинутые вперед зубы. И голос ее был похож на голос отца – резкий, громкий, ужасно немелодичный.

– Отец говорит, я скоро продырявлю потолок! Я даже чуть выше его, хотя он тоже дылда. Должна заметить, – сквозь ржание проговорила она, – мне очень нравится быть такой высокой. Это придает мне авторитета. Странно, что люди заискивают перед теми, кто их выше, не правда ли? Тем не менее это так.

В голове Брута стала вырисовываться фантастическая картина: маленький холодный Бибул пытается покрыть этот огненный столб. Приходит ли ему в голову мысль об их полнейшей несопрягаемости?

– Твой отец сказал мне, что ты выходишь замуж за Бибула.

– О да, это замечательно, правда?

– Ты рада?

Красивые серые глаза сузились, скорее от удивления, чем от гнева.

– А почему я должна быть не рада?

– Ну… он намного старше тебя.

– На тридцать два года, – уточнила она.

– Не слишком ли? – осторожно спросил Брут.

– Не имеет значения, – отрезала Порция.

– И… и тебя не смущает, что он на целый фут тебя ниже?

– Тоже не имеет значения, – повторила она.

– Ты любишь его?

«А уж это-то и подавно не имеет значения», – могла бы сказать она, но не сказала.

– Я люблю всех хороших людей, а Бибул из таких. Я с нетерпением жду нашей свадьбы. Правда-правда. Вообрази только, Брут! У меня будет комната гораздо просторней, чем эта!

«Боже, – подумал он, ошеломленный, – она так и не повзрослела! Она вообще не имеет понятия, что такое брак!»

– И тебе все равно, что у Бибула уже есть три сына? – спросил он.

Снова веселое ржание.

– Зато у него нет дочерей! – ответила она, отсмеявшись. – Я не умею ладить с девочками, они такие глупышки. Двое старших, Марк и Гней, замечательные ребята. А маленький Луций – о, он меня вообще покорил! Мы чудесно проводим время. У него восхитительные игрушки!

Брут шел домой, тревожась за Порцию, но когда он попытался поговорить о ней с матерью, то получил короткую отповедь.

– Полная идиотка! – отрезала та. – А чего ты хотел? Ее воспитывал пьяница с выводком олухов-греков! Они начинили ее презрением к хорошему платью, хорошим манерам, хорошей еде и хорошей беседе. Она ходит в волосяной рубашке, голова ее забита Аристотелем. Мне жаль Бибула.

– Не трать зря свое сочувствие, мама, – сказал Брут, знавший теперь, как ей досадить. – Бибулу очень нравится Порция. Он получит неоценимую награду – девушку, которая абсолютно чиста и непорочна!

– Тьфу! – плюнула Сервилия. – Тьфу!

Волнения в Риме не утихали. Прошел февраль, короткий месяц, потом наступил мерцедоний – те двадцать два дня, что были внесены в календарь коллегией понтификов по настоянию Помпея. Через каждые пять дней новый интеррекс вступал в должность и пытался организовать выборы, однако безуспешно. Все жаловались, но жалобы ни на что не влияли. Изредка Помпей демонстрировал всем, что когда он хочет, чтобы что-то было сделано, это делается, как, например, с его законом десяти плебейских трибунов. Принятый в середине февраля, он позволил Цезарю зарегистрировать свою кандидатуру in absentia. Ему не придется слагать с себя империй, Цезарь мог быть спокоен.

Милон продолжал собирать голоса в свою поддержку на консульских выборах, но в массах усиливалось брожение. Его нагнетали два младших Аппия Клавдия, требующих суда над Милоном за убийство их родственника Публия, которое, по их мнению, было доказано тем, что Милон освободил участвовавших в роковой стычке рабов и помог им бесследно исчезнуть. К сожалению, на Целия больше нельзя было опираться: Цицерон, вернувшийся из Равенны, заставил его замолчать. Нехороший знак для озабоченного Милона.

Помпей тоже был озабочен. Сенатская оппозиция против его назначения на пост диктатора набирала силу.

– Ты – один из самых видных boni, – говорил Помпей Метеллу Сципиону, – и я знаю, что ты не против того, чтобы я стал диктатором. Учти, сам я этой должности не хочу! Но меня удивляет другое. Не могу понять, почему Катон и Бибул не займут этот пост. Или Луций Агенобарб. Или кто-то еще. Не лучше ли любой ценой добиться стабильности в Риме?

– Почти любой, – осторожно поправил Метелл Сципион.

Он выполнял миссию, произнося свою речь, которую часами репетировал с Катоном и Бибулом. Но намерения его самого не были такими чистыми, как полагали Катон и Бибул. Метелл Сципион был еще одним озабоченным человеком.

– Что значит «почти»? – сердито спросил Помпей.

– На этот вопрос есть ответ, и я должен довести его до твоего сведения, Магн.

Чудо произошло! Метелл Сципион назвал его Магном! О радость! О сладость победы! Помпей поневоле заулыбался:

– Тогда ответь мне, Сципион.

Да, отныне лишь Сципион, не Метелл.

– Что, если сенат согласится сделать тебя консулом без коллеги?

– Ты хочешь сказать, единственным консулом? Без младшего консула?

– Да. – Хмурясь в попытках вспомнить, что ему велено передать, Метелл Сципион продолжил: – Почему все стоят против диктатуры? Из-за неуязвимости диктатора, Магн. Его нельзя впоследствии привлечь к ответственности за все его действия. А после Суллы диктатуры не хочет никто. Возражают не только boni, но и всадники восемнадцати старших центурий, поверь. Они пострадали гораздо больше других. Сулла внес в проскрипционные списки тысячу шестьсот всадников, и все погибли.

– Но я-то вовсе не собираюсь вносить кого-либо в списки, – удивленно сказал Помпей.

– Для меня это очевидно. К сожалению, многие со мной не согласны.

– Почему? Я ведь не Сулла!

– Да, я это понимаю. Но существуют люди, убежденные, что дело не в человеке, а в самой должности. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– О да. Любой сделавшийся диктатором должен свихнуться от власти.

Метелл Сципион откинулся в кресле.

– Вот именно.

– Но я не такой человек, Сципион.

– Я знаю, я знаю! Не кори меня, Магн! Всадники всех центурий не хотят иметь над собой очередного диктатора в той же степени, что и Катон с Бибулом. При одном слове «проскрипция» люди белеют от страха.

– В то же время, – задумчиво проговорил Помпей, – единственный консул так или иначе ограничен в своих действиях системой законов. И потом, его могут призвать к ответу.

По инструкции следующий комментарий следовало высказать словно бы вскользь, как само собой разумеющийся пустяк, и Метелл Сципион отлично справился с этим.

– Для тебя, Магн, это не имеет значения. Ты ведь не сделаешь ничего противозаконного.

– Это правда, – просиял Помпей.

– Кроме того, консульство без коллеги – очень неординарный пост, и мало кто его занимал. Например, когда кто-то из консулов умирал, а знамения не благоприятствовали выборам нового консула. Так было с Квинтом Марцием Рексом.

– И в год консульства Юлия с Цезарем! – засмеялся Помпей.

Поскольку коллегой Цезаря тогда избрали Бибула, а тот отказался исполнять свои обязанности, это замечание не понравилось Метеллу Сципиону. Но он стерпел, промолчал. Потом кашлянул и продолжил:

– Можно сказать, что единоличное консульство – это самое необычное из всех сделанных когда-либо тебе предложений.

– Ты и вправду так думаешь? – оживился Помпей.

– О да. Несомненно.

– Тогда почему бы и нет? – Помпей протянул правую руку. – Договорились, Сципион. Я согласен!

Рукопожатие, и Метелл Сципион быстро встал, испытывая огромное облегчение. Миссия выполнена, Бибул будет доволен. А теперь надо поскорее уйти, прежде чем Помпей задаст какой-нибудь новый вопрос, которого нет в затверженном списке.

– Что-то ты не выглядишь особенно радостным, Сципион, – сказал Помпей, двигаясь за ним к двери.

Что ответить на это? Попросту промолчать? Ведь возможен подвох. Отделаться ничего не значащей фразой? Метелл Сципион хмурился, напрягая мозги, но потом решил, что следует быть откровенным.

– Есть причины, – сознался он.

– В чем же дело?

– Планк Бурса всем говорит, что намерен привлечь меня к суду за взятки в период моего консульства.

– Неужели?

– Боюсь, это так.

– О боги! – воскликнул Помпей с преувеличенным беспокойством. – Нет, мы этого не допустим! Если я стану консулом, Сципион, все уладится, и очень скоро.

– Это правда?

– С легкостью, уверяю тебя! У меня есть на него кое-что. Полагаю, ты меня понимаешь.

Огромный груз упал с плеч Метелла Сципиона.

– Магн, я буду твоим другом навеки!

– Хорошо, – сказал довольный Помпей, открывая входную дверь. – Кстати, Сципион, может быть, ты придешь завтра ко мне отобедать?

– С удовольствием.

– А малышка Корнелия Метелла не захочет составить тебе компанию?

– Думаю, с радостью. Да.

Помпей закрыл дверь за посетителем и медленно прошел в кабинет. Как полезно иметь ручного плебейского трибуна, когда никто не подозревает, что он приручен! Планк Бурса стоит каждого сестерция, потраченного на него. Отличный человек! Просто отличный!

Перед его глазами возник образ Корнелии Метеллы. Он подавил вздох. Она не Юлия. И действительно имеет сходство с верблюдом. Но это не значит, что она некрасива. Просто очень заносчива! И без умолку трещит. Если на устах у нее не Зенон или Эпикур (философию которых она не одобряет), то обязательно Платон или Фукидид. Презренные мимы, фарсы, даже комедии Аристофана. Да… она подойдет. Не то чтобы он намерен просить ее руки. Метелл Сципион сам все устроит. Что хорошо для таких, как Юлий Цезарь, хорошо и для таких, как Метелл Сципион.

Цезарь. У него, видите ли, нет второй дочери или племянницы. О, этот умник мнит о себе слишком много! А консул без коллеги – как раз тот человек, что может сбить с него спесь. Цезарь получил нужный ему закон десяти плебейских трибунов, но это не значит, что жизнь его будет гладкой. Закон можно аннулировать. Или заменить другим. Но на данный момент пусть Цезарь считает, что ему теперь ничто не грозит. Да. Пусть считает.

На восемнадцатый день мерцедония Бибул внес в сенате, собравшемся на Марсовом поле, предложение зарегистрировать Гнея Помпея Магна кандидатом на должность консула, без коллеги. Интеррексом в тот раз был знаменитый юрист Сервий Сульпиций Руф. Он вслушивался в поднявшийся гомон с серьезностью и достоинством, подобающими такому выдающемуся человеку.

– Это абсолютно незаконно! – закричал Целий, не потрудившись даже привстать. – Что значит консульство без коллеги? Где это видано? Тогда почему бы просто не сделать Помпея диктатором – и все дела!

– Любой вид законного правления предпочтительнее отсутствия правительства, – возразил Катон. – Я одобряю внесенное предложение.

– Я призываю собравшихся разделиться, – сказал Сервий Руф. – Кто за то, чтобы разрешить Гнею Помпею Магну выставить свою кандидатуру на должность консула без коллеги, встаньте, пожалуйста, от меня по правую руку. Кто против, прошу занять место слева.

Среди немногих, кто встал слева от Руфа, был Брут, впервые присутствовавший на подобном собрании.

– Я не могу голосовать за человека, убившего моего отца, – громко заявил он и вскинул голову.

– Очень хорошо, – сказал Сервий Руф, оглядывая сенаторов. – Я начинаю созыв центурий для выборов.

– Стоит ли беспокоиться? – выкрикнул стоявший слева Милон. – Разве другим кандидатам будет позволено баллотироваться на этот пост?

Сервий Руф поднял брови:

– Конечно да, Тит Анний.

– Стоит ли тратить время, деньги, зачем тащиться голосовать на септу? – с горьким сарказмом продолжил Милон. – Ведь результат нам известен.

– Я не приму назначения по решению одного лишь сената, – веско возразил Помпей. – Пусть пройдут выборы.

– Но существует lex Annalis! – выкрикнул Целий. – Закон, гласящий, что человек не может баллотироваться в консулы, если со времени его последнего консульства не прошло десяти лет. Помпей вторично был консулом всего два года назад.

– Правильно, – подхватил Сервий Руф. – Отцы, внесенные в списки, поступило предложение. Сенат должен рекомендовать народному собранию принять lex Caelia. Закон, позволяющий Гнею Помпею Магну баллотироваться в консулы. Прошу голосовать.

И Целий был побит его же оружием.

К началу марта Помпей Великий стал единолично правящим консулом, и все завертелось. В Капуе стоял легион, предназначавшийся для Сирии. Помпей отозвал его в Рим, чтобы прекратить уличные войны. Все мгновенно разрешилось. Как только центурии избрали Помпея, Секст Клелий придержал своих псов, требуя за то щедрого вознаграждения. Ему с удовольствием заплатили.

Были проведены и другие выборы. Марк Антоний сделался квестором Цезаря. Избрали преторов, наконец-то открывших суды. Начались разбирательства дел, накопившихся за пять месяцев вынужденного бездействия. Так что без проволочек привлекли к ответу таких деятелей, как экс-наместник Сирии Авл Габиний, ранее с него сняли обвинение в оскорблении величия римского народа, но дело о вымогательстве закрыто не было.

Габиний взялся восстановить на троне Птолемея Авлета Египетского, свергнутого разгневанными александрийцами. Но действовал он не по поручению сената, а просто воспользовался удобным моментом. Поговаривали, что за десять тысяч талантов серебром. Может быть, ему что-то такое и обещали, но на деле он ничего не получил. Однако суд не принял это во внимание. После малоубедительного выступления Цицерона Габиния обвинили и назначили штраф в десять тысяч талантов. Не в состоянии заплатить и десятой доли такой огромной суммы, Габиний отправился в ссылку.

Но Гая Рабирия Постума, маленького банкира, реорганизовавшего при восстановленном Птолемее финансовую систему Египта, Цицерон защитил успешно. Рабирию Постуму было поручено выжать деньги из Птолемея Авлета, который был должен некоторым римским сенаторам за оказанные услуги (Габиний был одним из них) и римским ростовщикам за ощутимую поддержку во время ссылки. Возвратившись в Рим без единого сестерция, Рабирий Постум занял у Цезаря изрядную сумму и поправил свои дела. Его оправдали, поскольку речь Цицерона в его защиту была столь же насыщена убедительными фактами, как его же обвинительная речь против Гая Верреса несколько лет назад, и теперь Рабирий Постум мог целиком посвятить себя Цезарю и отстаиванию его интересов.

Размолвка между Цицероном и Аттиком, разумеется, длилась недолго. Они вновь сошлись, переписывались, когда Аттик уезжал по делам, и встречались всякий раз, когда появлялась такая возможность. В Риме или в каких-то других городах.

– Целый шквал законов, – мрачно сказал Аттик, недолюбливавший Помпея.

– Некоторые из них никому не нравятся, – заметил Цицерон. – Даже бедный старый Гортензий сопротивлялся как мог. Понятно, что против них ополчились и Бибул, и Катон. Удивительно то, что они-то и предложили сделать Магна единовластным консулом Рима.

– Возможно, – задумчиво произнес Аттик, – они опасались, что Помпей захватит власть незаконно. Как в свое время Сулла.

– Ну, во всяком случае, – просиял Цицерон, – мы вместе с Целием устроим все так, что главным виновникам этого фарса придется несладко. Как только Планк Бурса и Помпей Руф выйдут из состава плебейских трибунов, мы обвиним их в разжигании беспорядков. Поскольку Магн записал на таблицах новый закон о насилии, мы обернем его в нашу пользу.

– Я знаю одного человека, которому не понравится то, что сейчас у нас происходит, – сказал Аттик словно бы вскользь.

– Ты имеешь в виду Цезаря? – широко улыбнулся Цицерон, который терпеть не мог Цезаря. – О, это замечательный ход! За него я готов целовать Магну руки и ноги!

Но Аттик, мыслящий более трезво, покачал головой.

– И вовсе не замечательный, – возразил он сурово. – Все мы, возможно, однажды поплатимся за него. Если Помпей не хотел, чтобы Цезарю было дозволено баллотироваться in absentia, почему он тогда настроил десять плебейских трибунов провести разрешающий это закон? А теперь он проводит новый закон, запрещающий регистрировать кандидатов в их отсутствие. Без какой-либо оглядки на Цезаря.

– Хм! Неудивительно, что сторонники Цезаря подняли жуткий крик.

Поскольку Аттик и сам кричал, он чуть было не ответил на замечание колкостью, но прикусил язык. Что толку? Ни один, даже самый красноречивый, оратор не смог бы убедить Цицерона взглянуть на вещи с позиции Цезаря. Особенно после истории с Катилиной. Цицерон обладал твердолобостью селянина, и если имел зуб на кого-то, то уже навсегда.

– Ну хорошо, – сказал со вздохом Аттик. – Кричат на Форуме все. Каждый лоббирует свои интересы. Но дать Цезарю привилегию, а потом о ней словно бы забыть – это позорный поступок! Коварный удар, нанесенный исподтишка. Мне бы Магн понравился больше, если бы он пожал плечами и сказал: «Но Цезарь пусть баллотируется!» У него слишком задран нос при огромной власти. И власть эту он использует неумно. Да умно он никогда и не поступал. Вспомни, это ведь он – в свои двадцать два! – вел три легиона по Фламиниевой дороге, чтобы помочь Сулле взять Рим. Помпей с тех пор не переменился. Он просто стал старше, жирней и хитрей.

– Хитрость необходима, – упрямо сказал Цицерон, всегда стоявший за Помпея.

– При условии, что жертва попадется в расставленные сети. Цицерон, я не верю, что Цезарь согласится на роль беззащитной мишени. У него в одном мизинце хитрости больше, чем у Помпея во всем теле, однако он очень разумно ее использует. Беда Цезаря в том, что он самый прямой человек из всех, кого я знаю, и никогда не хитрит без нужды. А Помпей вечно плетет паутину. Да, он хорошо умеет дергать за ниточки. Но это лишь паутина. А Цезарь ткет ковер. Я еще не знаю, каким будет рисунок, но я его опасаюсь. И по причинам совсем иного рода, чем ты.

– Чепуха! – выкрикнул Цицерон.

Аттик закрыл глаза, вздохнул.

– Похоже, Милона все-таки будут судить. Чью сторону ты возьмешь? – спросил он.

– Сторону невиновного.

– Но Магн вряд ли захочет, чтобы Милон был оправдан.

– Не думаю, что его это дело волнует.

– Цицерон, перестань! Конечно волнует! Ты должен понять, что Милоном манипулировал именно он!

– Я так не думаю.

– Ну, как хочешь. Ты будешь его защищать?

– Даже парфяне с армянами, вместе взятые, не остановят меня! – объявил Цицерон.

Суд над Милоном состоялся в самом конце зимы, что по календарю (с учетом вставленных двадцати двух дней) приходилось на начало апреля. В председательском кресле сидел консуляр Луций Домиций Агенобарб, обвинителями являлись два молодых Аппия Клавдия, им помогали два патриция из Валериев (Непот и Леон) и старый Геренний Бальб. Защита была внушительной: Гортензий, Марк Клавдий Марцелл (из Клавдиев-плебеев, а не из рода Клодия), Марк Калидий, Катон, Цицерон и Фавст Сулла, шурин Милона. Гай Луцилий Гирр, будучи двоюродным братом Помпея, засомневался и в этот состав не вошел. Брут предложил свою помощь в качестве консультанта.

Помпей очень тщательно продумал, как обставить этот важный процесс, проводимый в соответствии с новыми, утвержденными им законами о насилии (обвинять Милона в убийстве было нельзя, ибо самого убийства никто не видел). В ход судебного разбирательства было введено несколько новых правил. Например, состав присяжных не будет определен до последнего дня работы суда – в этом случае на подкуп присяжных просто не хватит времени, – а в последний день Помпей лично вытянет жребии. Из восьмидесяти одного кандидата останется пятьдесят один. Слушания свидетелей по делу продолжатся в течение трех дней, а на четвертый день у них будут взяты письменные показания. Каждый свидетель будет подвергнут перекрестному допросу. К вечеру четвертого дня весь суд и восемьдесят один кандидат в присяжные будут наблюдать, как их имена напишут на маленьких деревянных шарах, которые потом запрут в подвалах под храмом Сатурна. А на рассвете пятого дня вынут пятьдесят один шар. Обвинению и защите будет дано право отвести по пятнадцать кандидатов.

Свидетелей-рабов почти не было, а со стороны Милона – и вовсе ни одного. В первый день слушали главных свидетелей обвинения: Помпония (кузена Аттика) и Гая Кавсиния Схолу – друзей убиенного Клодия, сопровождавших его в той поездке. Марк Марцелл со стороны защиты стал проводить перекрестный допрос. Делал он это очень напористо, но шайка Секста Клелия подняла дикий шум, и судьи почти не слышали, что отвечает Схола. Помпея на суде не было: он находился на дальнем конце Нижнего форума, разбирая дела о финансовых нарушениях. Агенобарб послал ему сообщение, что не может работать в такой обстановке, после чего объявил перерыв.

– Позор! – сказал позже Цицерон своей жене Теренции. – Я искренне надеюсь, что Магн пресечет безобразия.

– Уверена, что пресечет, – рассеянно отозвалась Теренция, явно думавшая о чем-то другом. – Марк, Туллия наконец-то решилась. Она начинает бракоразводный процесс.

– О боги! Ну почему все должно валиться в одну кучу? Я даже и помыслить не могу о переговорах с Нероном, пока не закончится суд! А приступить к ним необходимо, и срочно. Я слышал, что он подумывает жениться на ком-то из выводка Клавдия Пульхра.

– Давай решать проблемы по очереди, – подозрительно миролюбиво сказала Теренция. – Вряд ли Туллию можно будет убедить выскочить замуж сразу же после развода. К тому же не думаю, что Нерон ей по нраву.

Цицерон рассвирепел.

– Она будет делать то, что ей скажут! – отрезал он.

– Она поступит так, как захочет! – прорычала Теренция, вмиг растеряв все свое миролюбие. – Ей уже двадцать пять, а не восемнадцать лет, Цицерон. Тебе не удастся толкнуть ее на новый брак без любви в угоду своим амбициям и дальнейшей карьере!

– Мне надо написать речь в защиту Милона! – заявил Цицерон и отправился в кабинет, так и не пообедав.

Вообще-то, Цицерон, превосходный юрист-профессионал, обычно не тратил много времени на подготовку к очередному процессу. Но речь в защиту Милона требовала повышенного внимания. Даже в набросках она обещала стать в ряд лучших его речей. Да и как могло быть иначе, ведь остальные защитники подсудимого единодушно отказались от выступлений в пользу прославленного оратора. Поэтому вся ответственность за благополучный исход дела теперь целиком лежала на нем. Он должен был убедить жюри склониться к вердикту ABSOLVO. И Цицерон с удовольствием корпел над бумагами до позднего вечера, торопливо хватая с принесенного слугами блюда оливки, яйца и фаршированные огурцы. После чего отправился спать, удовлетворенный хорошей работой.

На следующее утро, придя на Форум, он увидел, что Помпей весьма эффективно справился с ситуацией. Место слушания оцепили солдаты, вдоль оцепления прохаживались патрульные, а задир и буянов не было видно нигде. Замечательно! Цицерон ощутил немалое облегчение. Теперь заседание пойдет как по маслу. Посмотрим, как Марк Марцелл выбьет Схолу из колеи!

Если Марку Марцеллу это и не совсем удалось, то запутал он Схолу изрядно. Свидетелей слушали и рьяно допрашивали три дня кряду. На четвертый день они дали письменные показания, клятвенно подтвердив их правдивость. Затем на глазах у всех имена восьмидесяти одного кандидата в присяжные из сенаторов, всадников и tribuni aerarii были написаны на деревянных шариках. Со стороны защиты в жеребьевку включен был и Марк Порций Катон.

Все эти дни Цицерона грела мысль о подготовленной им речи. Редко он выдавал что-либо лучшее. Да и коллеги нечасто уступали ему свое время. Каждому, несомненно, хотелось блеснуть перед публикой, и тем не менее говорить будет лишь он. Обвинение займет часа два, потом три часа уйдет на защиту. Целых три часа! На такое никто не способен! Цицерон предчувствовал триумф.

Путь домой для такого известного консуляра, как он, всегда превращался в настоящую процессию. Цицерона сопровождали клиенты, поклонники и почитатели. Все гадали, что же он скажет завтра, гомонили, хихикали и заносили его замечания на восковые таблички, а сам Цицерон разглагольствовал, смеялся, острил. Ситуация, малоподходящая для передачи личного послания. Но когда Цицерон, слегка задыхаясь, стал подниматься по лестнице Весталок, кто-то быстро прошел мимо него и сунул ему в руку записку. Как странно! Почему он не прочитал ее там же, на месте, он не мог сказать. Что его удержало? Предчувствие, не иначе.

Только оказавшись в своем кабинете, Цицерон внимательно ознакомился с сообщением и сел, наморщив лоб. Записка была от Помпея – тот предлагал этим же вечером явиться к нему на виллу на Марсовом поле. И без сопровождения. Вошел управляющий, сообщил, что обед готов. Цицерон поел в одиночестве, ничуть не жалея, что Теренция не захотела составить ему компанию. Что за секретность? Чего хочет Помпей?

Утолив голод, Цицерон направился на виллу Помпея спешно и кратчайшим путем, мимо Форума. Он спустился по лестнице Кака к Бычьему форуму и прошел к цирку Фламиния, за которым находились театр Помпея с колоннадой в сотню колонн, помещение для заседаний сената и, наконец, сама вилла, которую (Цицерон усмехнулся) он однажды сравнил с утлым яликом, притулившимся к яхте. И это действительно так. Не то чтобы вилла была такая уж крошечная, просто театр подавлял ее своими размерами.

Помпей был один, он радостно поздоровался с Цицероном и налил ему в чашу отличного белого вина, разбавив его кристально чистой родниковой водой.

– Ты готов к завтрашнему сражению? – спросил великий человек, повернувшись на ложе так, чтобы хорошо видеть гостя, сидевшего в отдалении.

– Как никогда прежде, Магн. Великолепная речь!

– Гарантируешь, что Милона оправдают?

– Приложу все силы.

– Понятно.

Некоторое время Помпей молчал, оглядывая через голову посетителя золотую гроздь винограда, подаренную ему евреем Аристобулом. Потом пристально посмотрел Цицерону в глаза и сказал:

– Я не хочу, чтобы ты произносил эту речь.

У Цицерона отвисла челюсть.

– Что? – глупо спросил он.

– Я не хочу, чтобы ты произносил эту речь.

– Но… но… я обязан! Мне отвели на нее три часа!

Помпей встал, прошел к большой двустворчатой двери, ведущей в сад перистиля. Дверь из литой бронзы была украшена великолепными сценами, изображавшими битву между лапифами и кентаврами. Конечно, скопированными с Парфенона, с его мраморных барельефов.

Глядя на лапифов, Помпей объявил в третий раз:

– Я не хочу, чтобы ты произносил эту речь, Марк.

– Почему?

– Если благодаря ей Милон будет оправдан, – сказал, глядя на кентавра, Помпей.

Щеки Цицерона стало покалывать, по спине потекли струйки пота. Он облизал губы.

– Я был бы благодарен за объяснения, Магн, – произнес он со всем достоинством, на какое только был способен в столь неприятный момент, и сжал кулаки, чтобы скрыть дрожь в руках.

– Я полагал, это очевидно, – небрежно сказал Помпей, обращаясь к окровавленному крупу кентавра. – Если Милона оправдают, для половины Рима он станет героем. Это значит, что в следующем году его выберут консулом. А я больше не нравлюсь Милону. И через три года, когда я сложу с себя империй, он непременно обвинит меня в чем-нибудь, как уважаемый и обладающий большим влиянием консуляр. Я не хочу, подобно Цезарю, всю оставшуюся жизнь прятаться от злонамеренно сфабрикованных обвинений во всем подряд, от измены до вымогательства. С другой стороны, если Милона осудят, он уедет в ссылку без права возвращения. А я буду в безопасности. Вот почему.

– Но… но… Магн, я не могу! – выдохнул Цицерон.

– Можешь, Цицерон. И более того, ты сделаешь это.

Сердце Цицерона повело себя странно. Перед глазами повисла мелкая сетка. Он сел прямо, зажмурился и несколько раз глубоко вдохнул. По натуре он, конечно, был пуглив, но не труслив и, сталкиваясь с несправедливостью, мог повести себя удивительно твердо. Эту твердость Цицерон ощутил в себе и сейчас, когда открыл глаза и посмотрел на спину хозяина дома, прикрытую лишь тонкой туникой, ибо в комнате было тепло.

– Помпей, ты просишь меня проигнорировать интересы клиента, – сказал он. – Я понимаю, зачем тебе это нужно. Но не могу пойти на обман. Это не гонки на колесницах, и, кроме того, Милон – мой друг. И я сделаю для него все, что могу, чего бы это ни стоило.

Помпей перевел взгляд на другого кентавра, из груди которого торчало пущенное лапифом копье.

– Тебе нравится жизнь, Цицерон? – примирительно спросил он.

Дрожь усилилась. Цицерон вынужден был отереть взмокший лоб складками тоги.

– Да, нравится, – прошептал он.

– Я так и думал. В конце концов, и второе консульство у тебя впереди, и возможность стать цензором.

Раненый кентавр явно был весьма занимательным. Помпей наклонился, чтобы лучше рассмотреть место, куда вошло острие.

– Тебе решать, Цицерон. Если завтра Милона оправдают, все эти перспективы исчезнут, а твой очередной сон станет вечным.

Положив руку на шарообразную ручку двери, Помпей толкнул створку и вышел. Цицерон сидел на ложе, тяжело дыша, закусив губу. Колени его тряслись. Время шло, но он не замечал его хода. Наконец он уперся обеими руками в край ложа и встал. Ноги держали. Он сделал шаг, потом еще. И пошел.

И только у подножия Палатина осознал, что случилось. Фактически Помпей признался ему, что Публий Клодий убит по его приказу. Что Милон был лишь инструментом. И что теперь этот инструмент затупился и больше не нужен хозяину. А если он, Марк Туллий Цицерон, не сделает того, что ему говорят, он будет так же мертв, как мертв сейчас Публий Клодий. Кто на этот раз постарается для Помпея? Секст Клелий? О, в мире много таких инструментов! Но что же хочет этот Помпей из Пицена? И участвует ли во всем этом Цезарь? Да, несомненно. Клодию не позволили стать претором, убив его. Они так решили между собой.

В темноте своей спальни Цицерон заплакал. Теренция шевельнулась, что-то пробормотала, легла на бок. Цицерон завернулся в толстое одеяло и вышел в ледяной перистиль. И там дал волю слезам, оплакивая как себя, так и Помпея. Давно уже не было того живого, бесцеремонного семнадцатилетнего юноши, с которым Цицерон познакомился в Пицене во время войны. Помпей Страбон, отец этого юноши, воевал против италийцев. О, если бы несчастный молоденький Цицерон уже тогда мог знать, что сулит ему эта встреча! Он понял бы, почему Помпей всегда был с ним добр. Он понял бы, зачем тот спас ему жизнь в те далекие годы. Чтобы однажды, в будущем, ее отнять.

По утрам Рим всегда просыпался под шум и гул. Хотя и ночами тяжелые, запряженные волами телеги грохотали по узким улицам, доставляя товары на рынок, в лавки и мастерские. Рим, позевывая, готовился к серьезной работе. Делать деньги всем нравилось. Это был римский стиль.

Но на рассвете пятого дня суда над Милоном великий город словно оцепенел. Помпей буквально перекрыл его важнейшие жизненные каналы. В пределах Сервиевой стены все замерло. Ни одна закусочная не открылась, ни одна таверна не распахнула ставни на окнах, ни одна пекарня не развела еще с ночи огней. Ни один лоток не был вынесен на базарную площадь, а в углах ее не было видно ни важных философов, ни внимающих им школяров. Ни один банк не позванивал серебром, ни одна брокерская контора не щелкала счетами. И зазывать к себе посетителей не решался ни один книготорговец, ни один ювелир. Да и зазывать было, собственно, некого. Рабам в этот день не давали никаких поручений, а свободные римляне оставались в домах, предпочитая общество домочадцев сутолоке религиозных общин, клубов и братств.

Тишина оглушала. Каждая улица, ведущая на Форум, была заблокирована мрачными, неразговорчивыми солдатами, а на самом Форуме над развевающимися плюмажами шлемов сирийского легиона грозно блестели наконечники pila. В это девятое по счету и холодное апрельское утро главную площадь города охраняли две тысячи легионеров, а еще три тысячи были рассредоточены по всему Риму. Чтобы придать действу видимость непредвзятости, к месту судилища согнали около сотни мужчин и нескольких женщин. Они дрожали от холода и со страхом оглядывались по сторонам.

Помпей уже установил свой трибунал у дверей казначейства под сенью храма Сатурна и сидел там, отправляя фискальное правосудие. Агенобарб велел своим ликторам забрать из подвала святилища деревянные шарики с именами и принести кувшины для жеребьевки. Марк Антоний давал отвод кандидатам от обвинения, а Марк Марцелл – от защиты. Но когда вынули шар с именем Катона, оба согласно кивнули.

Два часа длился отбор присяжных. Обвинительная речь заняла еще два часа. Старший из двух Аппиев Клавдиев и Марк Антоний, специально оставшийся в Риме, говорили по получасу, а Публий Валерий Непот выступал целый час. Хорошие речи, но все ждали Цицерона.

Он вышел, и присяжные на складных стульях подались вперед. Цицерон держал в руке свиток, но всем было известно, что он никогда не заглядывает в свои записи. Этот оратор, казалось, складывал слова на ходу – плавно, ярко, волшебно. Так он обвинял Гая Верреса, так защищал Целия, Клуенция, Росция из Америи. Рим помнил каждую из этих речей. Убийцы, подлецы, чудовища в человеческом образе – всех без разбору он был готов обвинять или защищать. Для его мельницы годилось любое зерно. Даже гнусный Антоний Гибрида в его устах явился идеальным сыном, о каком могла лишь мечтать каждая римская мать.

– Луций Агенобарб, члены жюри, вы видите меня здесь как представителя замечательного человека – Тита Анния Милона.

Цицерон замолчал, посмотрел на приосанившегося Милона и нервно сглотнул.

– Как странно выступать перед аудиторией, почти сплошь состоящей из одних лишь солдат! Мне не хватает привычной городской шумихи, но… – Он запнулся, снова сглотнул. – Но как мудро со стороны консула Гнея Помпея предпринять все необходимые меры предосторожности, чтобы ничего не случилось… – Он снова запнулся. – Нас защищают. Нам нечего бояться. И меньше всего должен чего-то бояться мой дорогой друг Милон. – Он умолк, помахал свитком. – Публий Клодий был сумасшедшим. Он жег и грабил. Жег. Посмотрите туда, где стояли курия Гостилия, Порциева базилика. – Он замолчал, нахмурился, потер ладонью лицо. – Порциева базилика… Порциева базилика…

Тишина стала такой, что стук чьего-то копья прозвучал словно грохот рухнувшего строения. Милон, открыв рот, недоуменно смотрел на Цицерона. А этот отвратительный таракан Марк Антоний ухмылялся, и лучи восходящего солнца, отскакивая от лоснящегося черепа Луция Агенобарба, слепили глаза. «О, что с моей головой? Почему я это замечаю?» Он вновь попытался заговорить:

– Неужели с нами постоянно должны происходить несчастья? Нет! Несчастья закончились, когда сгорел Публий Клодий! В тот день, когда Публий Клодий умер, Рим получил бесценный подарок! Патриот, которого мы здесь видим, просто защищался, боролся за свою жизнь. Он всегда был на стороне истинных патриотов, его гнев, направленный на грязные методы демагогов… – Он пошатнулся. – Публий Клодий замышлял убить Милона. Сомнений в том нет и быть не может. Нет сомнений… нет. Сомнений в том нет.

Встревоженный Целий поспешил к Цицерону.

– Цицерон, с тобой все в порядке? Хочешь, я принесу немного вина? – взволнованно спросил он.

Карие глаза повернулись к нему с удивлением, столь неподдельным, что Целий даже засомневался, узнал ли его Цицерон.

– Спасибо. Все хорошо, – сказал Цицерон и снова заговорил: – Милон не отрицает, что на Аппиевой дороге произошла стычка, но он отрицает, что подстроил ее. Он не отрицает, что Клодий убит, но отрицает, что приложил к тому руку. Обвинения несущественны. Это все Клодий. Это был его умысел. Публий Клодий. Он. Не Милон. Нет, не Милон.

Целий опять подошел к нему:

– Цицерон, выпей вина!

– Нет, со мной все в порядке. Правда, все хорошо. Благодарю. Посмотрите, каковы размеры обоза Милона. Повозка. Жена. Уважаемый Квинт Фуфий Кален. Вещи. Много слуг, охранявших добро. Разве это говорит нам о том, что он замышлял убить Клодия? А Клодий был без жены. Разве это не подозрительно? Клодий никогда и никуда без нее не ездил. И при нем, кстати, не было багажа. Двигаясь налегке… ничем не обремененный… он… он…

«Вот Помпей сидит в своем кресле, слушает очередного фискала. Делает вид, что ему все равно, чем кончится этот суд. Я не знал его! Он меня уничтожит! О Юпитер, он убьет меня!»

– Милон не безумец. Если бы все случилось так, как утверждается в обвинениях, тогда перед нами сидел бы несомненный безумец. Но наш Милон отнюдь не таков. Это Клодий безумец. Все знают, что Клодий был сумасшедшим! Все это знают! Весь Рим!

Он умолк, вытер пот, застилавший глаза. Увидел Фульвию, сидящую рядом с Семпронией. А кто это с ними? О, Курион. Они улыбаются, улыбаются, улыбаются. А Цицерон мертв, мертв, мертв.

– Мертв. Мертв. Клодий мертв. Никто этого не отрицает. Мы все когда-нибудь тоже умрем. Но никому не хочется умирать. А Клодий умер. По своей же вине. Милон не убивал его. Милон… Милон…

Со стороны Милона никто не выразил гнева или раздражения, даже Милон. Шок был слишком велик. Состояние Цицерона внушало тревогу. Что с ним? Очередной приступ головной боли, рождающей искры в глазах? Это не сердце. Лицо не сереет. И не желудок. Что же с ним? Неужели удар?

Вперед вышел Марцелл:

– Луций Агенобарб, уже ясно, что Марк Туллий не может продолжить. И это трагедия, ибо мы все отдали ему свое время. Никто из нас не готовился к выступлению. Могу ли я просить суд и присяжных вспомнить, какие речи обычно произносил Цицерон? Сегодня он болен. Мы не услышали его новую речь. Но все мы помним о прежних. Услышьте сердцем, члены жюри, что он мог бы сказать, и примите решение, на ком лежит действительная вина в этом печальном деле. Защита закончена.

Агенобарб зашевелился в своем кресле.

– Члены жюри, голосуйте, – произнес он.

Присяжным надо было нанести на воск только букву: «А» означало ABSOLVO, «C» – CONDEMNO. Ликторы Агенобарба собрали таблички. Агенобарб произвел подсчеты, не таясь от свидетелей, заглядывающих через его плечо.

– CONDEMNO – тридцать восемь голосов против тринадцати, – спокойно объявил Агенобарб. – Тит Анний Милон, я назначаю комиссию, которая определит размер штрафа. Но CONDEMNO – это также и ссылка, согласно lex Pompeia de vi. Мой долг уведомить тебя, что ты лишаешься права на огонь и воду в пределах пятисот миль от Рима. Уведомляю, что против тебя выдвинуто еще три обвинения. Тебе придется ответить в суде Авла Манлия Торквата за взятки в ходе предвыборного процесса. Тебя будут судить в суде Марка Фавония за противозаконную связь с членами общин, запрещенных lex Julia Marcia. И, кроме того, в суде Луция Фабия по обвинению в насилии в соответствии с lex Plautia de vi. А настоящее дело закрыто.

Целий увел обессиленного Цицерона. Катон, голосовавший за оправдание, направился к Милону. Окружающие вели себя странно. Даже мегера Фульвия не вопила от радости. Люди, словно немые, молча брели восвояси.

– Мне жаль, что так получилось, Милон, – сказал Катон.

– А уж мне-то как жаль, поверь.

– Боюсь, и в других судах тебя обвинят.

– Конечно. Хотя я уже не смогу ничего им возразить, ибо сегодня же отбываю в Массилию.

Удивительно, но Катон принял сказанное спокойно:

– Все будет в порядке, если ты приготовился к поражению. Надеюсь, ты заметил, что Луций Агенобарб не приказал опечатать твой дом или наложить арест на твои деньги.

– Я благодарен ему за это. И готов тронуться в путь.

– Я поражен. Что стряслось с Цицероном?

Милон улыбнулся и покачал головой:

– Бедный Цицерон! Я полагаю, он только что познакомился с некоторыми секретными методами Помпея. Пожалуйста, Катон, следи за Помпеем! Я знаю, что boni обхаживают его. И понимаю почему. Но тебе лучше быть союзником Цезаря. По крайней мере, Цезарь – римлянин.

Катон возмутился.

– Цезарь? Да я скорее умру! – выкрикнул он и зашагал прочь.

В конце апреля состоялась свадьба. Гней Помпей Магн женился на вдове Корнелии Метелле, дочери Метелла Сципиона. Обвинения, которые Планк Бурса грозился выдвинуть против Метелла Сципиона, так и не прозвучали.

– Не беспокойся, Сципион, – добродушно сказал жених на немноголюдном свадебном пиршестве. – Я намерен провести выборы вовремя, то есть в квинтилии. И обещаю, что на них тебя выберут моим младшим коллегой до конца этого года. Хватит шести месяцев работы без коллеги.

Метелл Сципион не знал, то ли пнуть его, то ли расцеловать.

Пробыв дома несколько дней, Цицерон оправился, делая вид даже для себя самого, что ничего особенного с ним не случилось и что Помпей все тот же, что и всегда. Да, у него был приступ той ужасной головной боли, когда разум словно бы цепенеет и заставляет заплетаться язык. Так он объяснил все Целию. А остальным сказал, что на него подействовало присутствие войска и он просто не смог сосредоточиться в такой враждебной обстановке. Многие знали, что Цицерона не смущали и вещи похуже, но держали язык за зубами. Цицерон постарел, вот и все.

Милон осел в Массилии, Фавста вернулась к своему брату в Рим.

Через какое-то время Милону доставили с курьером подарок – копию речи, не произнесенной Цицероном, с дополнениями о военном давлении и витиеватыми выпадами в сторону консула без коллеги.

«Благодарю, – написал в ответ Милон. – Если бы у тебя хватило смелости произнести эту речь, дорогой Цицерон, я бы сейчас не наслаждался массильской краснобородкой».

Абгар возражал против такого маршрута. Евфрат, если ты не знаешь, ниже Зевгмы уклоняется к западу, а это крюк, удлиняющий путь. Зато от места впадения в него реки Билех он течет в нужном нам направлении, то есть на юго-восток.

Поэтому, сказал Абгар, мы можем выиграть четыре-пять дней марша, если пойдем через пустыню к реке Билех. Там, повернув резко на юг, мы очень скоро дойдем до Евфрата и окажемся в Никефории. Если проводником будет он, добавил, улыбаясь, Абгар, мы не заблудимся, а марш через пустыню достаточно короток, и армия легко его перенесет.

Марк Красс согласился с Абгаром, а Публий Красс согласился с отцом: мы сократим путь, если двинемся через пустыню. Снова и снова четыре легата пробовали убедить Красса не принимать такого решения, но тот стоял на своем. Он укрепил Карры и Синнаку, объявил Красс. Эти крепости в случае чего послужат для легионов опорой, хотя вряд ли им представится такой случай. Да, разумеется, кивнул Абгар, источая дружелюбие. Так далеко на север парфяне не заберутся.

Но конечно, парфяне оказались именно там. Заботами все того же Абгара. В Селевкии-на-Тигре знали о каждом нашем шаге, а царь Ород был намного лучшим стратегом, чем бедный Марк Красс, помешанный на деньгах.

Мне кажется, дорогая Сервилия, никогда не уезжавшая далеко от Рима, что ты не очень хорошо представляешь себе Парфянское царство. Так знай же, что это обширный конгломерат областей. Сама Парфия находится к востоку от Каспийского моря, вот почему мы называем Орода не царем Парфии, а царем парфян. Под его властью находятся Мидия, Мидия Атропатена, Персия, Гедросия, Кармания, Бактрия, Маргиана, Согдиана, Сузиана, Элимаида и Месопотамия. Во всех римских провинциях, вместе взятых, меньше земли.

Каждой из этих областей управляет сатрап, носящий звание Сурена. Большинство сатрапов – сыновья, племянники, кузены, братья или дядья царя. Царь никогда не живет в самой Парфии. Летом он правит из Экбатаны в мидийских горах, где климат мягче, весной или осенью посещает Сузы, а зиму обычно проводит в Месопотамии. Причиной того, что он неустанно контролирует самые западные районы своего огромного царства, является Рим. Ород не опасается народов Индии и Серики, хотя эти народы весьма многочисленны; его страшим мы. Еще он держит гарнизон в Бактрии, чтобы урезонивать массагетов, поскольку у них нет государственности, одни племена.

Вышло так, что кампанию против Красса доверили могущественному Сурену Месопотамии. Сам царь Ород пошел на север, чтобы встретиться с царем Армении Артаваздом, взяв с собой достаточно войска, чтобы обеспечить себе достойный прием в столице Армении Артаксате. Его сын Пакор убыл с ним. А Пехлевид Сурена (именно так его называют) остался в Месопотамии, чтобы отразить нападение римских агрессоров силами армии в десять тысяч конных лучников и две тысячи катафрактов без какой-либо пехоты.

Интересный человек этот Сурена. Ему едва минуло тридцать лет, Ороду он племянник. Очень красив – утонченной, женственной красотой. Женщинам предпочитает мальчиков в возрасте тринадцати – пятнадцати лет. Как только они подрастают, он зачисляет их в свою армию или назначает на высокие государственные посты. Так принято в Парфии.

Его беспокоило одно хорошо известное Крассу обстоятельство, которое, как уверял Абгар, обеспечит нам полный триумф. У парфянского конного лучника очень быстро кончаются стрелы, и его умение метко стрелять на полном скаку весьма скоро становится бесполезным.

Но Пехлевид Сурена придумал, как это исправить. Он организовал огромный обоз из верблюдов, нагруженных корзинами с запасными стрелами, и обучил несколько тысяч рабов передавать их лучникам по цепочке. А потом с караваном и армией покинул Селевкию-на-Тигре, чтобы перехватить нас.

Слышу твой вопрос – как я об этом узнал? Не вдаваясь в подробности, скажу, что меня снабдил сведениями милейший иудейский царевич Антипатр, у которого всюду имеются осведомители и шпионы.

На реке Билех есть место, где караванный путь из Пальмиры через Никефорию сливается с караванными путями, идущими через Карры на Эдессу, Самосату и Амиду. Именно к этому перекрестку мы и направились, топча пустыню.

Тридцать пять тысяч римских легионеров, тысяча конных эдуев и три тысячи конных галатов совсем пали духом. Чтобы выяснить причину такого состояния, я ездил туда-сюда вдоль колонны и всюду слышал: Красс проклят, и мы все умрем. Мятежные настроения меня бы обрадовали, ибо мятежники как-никак энергичны. Но наши солдаты потеряли надежду и просто брели навстречу судьбе, как пленники на рынок рабов. С эдуями было хуже всего. Никогда в жизни они не оказывались среди такого безводного, голого, мрачного, серовато-коричневого ландшафта и потому замкнулись и стали ко всему безразличны.

Два дня спустя, приближаясь к Билеху, мы стали встречать небольшие группы парфян. Обычно лучников, но попадались и катафракты. Нас они не беспокоили, хотя подъезжали довольно близко. Теперь я знаю, что они держали связь с Абгаром и сообщали о нас Пехлевиду Сурене, который стоял лагерем у стен Никефории, в месте слияния Билеха с Евфратом.

На четвертый день перед июньскими идами мы дошли до Билеха, где я посоветовал Марку Крассу разбить хорошо укрепленный лагерь и поместить туда войско на срок, достаточный для того, чтобы легаты и трибуны привели солдат в чувство. Но Красс и слышать ничего не хотел. Он был раздражен затянувшимся маршем и торопился дойти до каналов, связывающих Тигр и Евфрат. Легионерам и кавалеристам позволили быстро перекусить и в полдень снова погнали их к низовьям Билеха.

Вдруг я обнаружил, что царь Абгар с четырьмя тысячами воинов просто исчез. Ушел! Несколько галатов-разведчиков прискакали, крича, что парфяне повсюду. Едва их крики затихли, как в нас полетели стрелы. Солдаты падали, как листья, как камни. Я никогда не видел подобного ливня стрел.

Красс бездействовал, ничего не предпринимая.

– Через несколько минут все это прекратится, – кричал он из-за прикрывавших его щитов. – У них кончатся стрелы!

Но стрелы не кончались. Римские солдаты разбегались во все стороны, падали, умирали. Наконец Красс велел горнистам играть сигнал строить квадрат. Однако сигнал запоздал. Катафракты пошли в наступление с твердым намерением убивать. Огромные люди на огромных лошадях – темная масса в кольчугах и латах. Слишком большие и слишком тяжелые, чтобы скакать легким галопом, они двигались рысью и звенели, как миллионы монет в тысячах кошельков. Интересно, был ли этот звон музыкой для ушей Красса? Под копытами их лошадей содрогалась земля. Пыль поднималась огромным столбом. Они поворачивались и прятались в этом столбе, потом опять появлялись.

Публий Красс собрал эдуйскую кавалерию, которая словно очнулась от сна. Вероятно, сражение оказалось единственным, что было им здесь знакомо, и они ухватились за это. Галаты последовали за ними, и четыре тысячи наших всадников атаковали катафрактов быстро, бешено, как быки, которым дали понюхать перца. Катафракты дрогнули и отступили. Публий Красс и его всадники бросились следом за ними – в пыль. Во время этой передышки Крассу удалось построить пехоту квадратом. Потом мы стали ожидать возвращения галатов и эдуев, молясь всем известным нам богам. Но вернулись одни катафракты, неся на пике голову Публия Красса. Вместо того чтобы атаковать наш квадрат, они крутились вокруг него, размахивая своим страшным трофеем. Казалось, Публий Красс смотрит на нас. Мы видели его сверкающие глаза и лицо, оставшееся неповрежденным.

Описать горе отца у меня не хватает слов. Но казалось, оно придало ему что-то, чего я не видел в нем с начала кампании. Он ходил вдоль линий квадрата, воодушевляя людей, убеждая держаться. Мой сын, говорил он, заплатил жизнью, чтобы дать нам оправиться. Эта потеря огромна, но она только моя.

– Стойте! – кричал он снова и снова. – Стойте стеной!

И мы стояли. Нас становилось все меньше и меньше под непрекращающимся градом стрел, но мы стояли, пока не стемнело и парфяне не ушли. Кажется, ночью они не воюют.

Так как лагеря мы не построили, нас ничто не удерживало. Красс решил немедленно отступить в Карры. Путь неблизкий – около сорока миль на север. На рассвете мы подошли к городу, двигаясь уже не строем, а просто толпой. От нас осталась, наверное, половина пехоты и горстка всадников. Все бесполезно! Мы зря сюда шли! Крепость в Каррах была очень маленькой, а вокруг не было ничего, где могло бы укрыться такое количество дезорганизованных людей.

Карры стоят на соединении караванных путей, ведущих в Эдессу и Амиду, уже две тысячи лет и, смею сказать, за весь этот период никогда не менялись. Жалкие хижины, схожие с ульями и сложенные из кирпичей, сделанных из навоза и глины. Грязные овцы, грязные козы, грязные женщины, грязные дети, грязная речка. Большие кучи сухого навоза – это единственное топливо, чтобы согреться в холодную пору, и единственное средство осветить ночное небо.

Гарнизоном, едва насчитывавшим когорту, командовал префект Копоний. Когда мы стали медленно заполнять городишко, он пришел в ужас. У нас не было еды, потому что парфяне захватили наш обоз. Большинство людей и животных были ранены. Мы не могли оставаться в Каррах, это все понимали.

Красс созвал совет, и было решено с наступлением ночи отступить в Синнаку, к Амиде, которая намного лучше укреплена и имеет несколько зернохранилищ. Абсолютно не то направление! Мне хотелось кричать. Но Копоний привел на совет человека из Карр по имени Андромах. Он клялся всеми клятвами, что парфяне ждут нас между Каррами и Эдессой, Каррами и Самосатой, Каррами и повсюду вдоль Евфрата. Потом он предложил провести нас в Синнаку, а оттуда в Амиду. Сломленный потерей Публия, Красс принял предложение. О, он действительно был проклят! Какое бы решение он ни принимал, оно вело к провалу. Андромах был местным жителем и шпионом парфян.

Я чувствовал это, я знал, знал. К концу дня я уже был абсолютно уверен, что нас поведут в западню. Поэтому я созвал свой совет. Пригласил Красса. Он не пришел. Другие пришли: Цензорин, Мегабокх, Октавий, Варгунтей, Копоний, Эгнаций и еще группа жутко грязных, одетых в лохмотья местных предсказателей и магов. Они роились вокруг Копония, как мухи вокруг разлагающихся останков. Я сказал собравшимся, что каждый волен поступать, как ему будет угодно, но я лично направлюсь не в Синнаку, а в Сирию. Есть там парфяне или нет, мне все равно. Я никому больше не верю. Мне хватило проводников-скенитов!

Копоний возмутился, другие тоже. Не подобает легатам, трибунам и префектам покидать командующего. И квестору также не подобает. Префект Эгнаций единственный согласился со мной.

– Нет, – сказали все остальные, – мы пойдем с Марком Крассом.

Я не сдержался – у всех Кассиев есть такой недостаток.

– Тогда оставайтесь умирать! – выкрикнул я. – А тем, кто хочет жить, советую побыстрей найти лошадь. Потому что я еду в Сирию и ни во что не верю, кроме своей звезды!

Предсказатели громко закричали, замахали руками.

– Нет, Гай Кассий! – прохрипел самый древний из них, обвешанный амулетами, крысиными костями и наводящими ужас агатовыми глазами. – Иди, если надо, но не сейчас! Луна еще в Скорпионе! Подожди, пока она войдет в Стрельца!

Я посмотрел на него. Меня разобрал смех.

– Спасибо за совет, – сказал я, – но в пустыне я скорее доверюсь скорпиону, чем стрельцу!

Около пятисот всадников ускакали со мной и провели ночь в седлах, двигаясь то шагом, то рысью, то легким галопом. Поутру мы приблизились к Европосу, который местные жители именуют Каркемишем. Парфян нам не встретилось. Евфрат был спокоен, и мы сумели перебраться на тот берег на лодках и переправить своих лошадей. Мы не останавливались до самой Антиохии.

Позже я узнал, что Пехлевид Сурена разгромил всех, кто пошел с командующим. На рассвете второго дня Красс с армией, ведомый Андромахом, все еще кружил по пустыне, ни на милю не приблизившись к Синнаке. Парфяне напали снова. Это была беда. Катастрофа. Легионеры то отходили, то пытались стоять – парфяне сломили их. И убили многих. В том числе и легатов, оставшихся с Крассом: Цензорина, Варгунтея, Мегабокха, Октавия, Копония.

У Пехлевида Сурены был приказ взять Марка Красса в плен, чтобы тот предстал перед царем Ородом. Как это случилось, не вызнали даже лазутчики Антипатра, но вскоре после пленения Марк Красс был убит.

Семь серебряных орлов перешли в руки Пехлевида Сурены в Каррах. Мы их больше никогда не увидим. Они ушли к царю Ороду в Экбатану.

Таким образом, я оказался самым старшим по чину римлянином в Сирии, ответственным за охваченную страхом провинцию. Все были убеждены, что парфяне вот-вот нападут, а у нас не было армии, чтобы отбиться от них. Следующие два месяца я провел, укрепляя подступы к Антиохии. Я организовал систему дозорных постов и сигнальных огней, чтобы в случае нападения все население долины Оронта успело укрыться за крепостными стенами. Потом – поверишь ли? – стали постепенно прибывать и солдаты. Не все погибли возле Карр. Набралось около десяти тысяч – достаточно, чтобы сформировать два неплохих легиона. И по сведениям, дошедшим до моего неоценимого информатора Антипатра, после первого сражения в низовьях Билеха выжило еще десять тысяч римских солдат. Пехлевид Сурена собрал их и послал на границу Бактрии по ту сторону Каспийского моря, где их используют, чтобы удержать массагетов от набегов. Стрелы ранят, но мало кто умирает от них.

К ноябрю я почувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы объехать свою провинцию. Да, свою, ибо сенат не счел нужным освободить меня от свалившихся на мои плечи забот. Так что в возрасте тридцати лет Гай Кассий Лонгин сделался наместником Сирии. Ответственность огромная, но я справлюсь, поверь.

Сначала я посетил Дамаск, потом Тир. Поскольку тирский пурпур очень красив, предполагалось, что и сам Тир ему не уступит. Но это настоящая дыра. И такая вонючая, что тебя постоянно тошнит. Все время преследует запах гниющих моллюсков. Огромные горы их выпаренных останков наползают на город, возвышаясь над крышами. Как тирийцы живут среди этого разложения, понять нельзя, однако доходы их баснословны. К тому же Фортуна мне улыбнулась. Я поселился на вилле главного этнарха Тира Деметрия, в роскошной резиденции на берегу Нашего моря, где свежий бриз гонит зловоние прочь.

Там я и познакомился с человеком, чье имя тебе уже, наверное, примелькалось. Это был, как ты догадываешься, Антипатр. Ему сорок восемь, он очень честолюбив и очень влиятелен среди иудеев, хотя сам является иудеем лишь по религии, а по рождению он идумей. По крайней мере, он так говорит. Антипатр оскорбил синедрион (еврейский религиозный орган правления), женившись на набатейской принцессе по имени Кипра. Поскольку евреи определяют национальность по матери, это значило, что три сына и дочь Антипатра не евреи. А еще это значило, что Антипатр со своими нешуточными амбициями, женившись на чужеземке, утратил возможность стать еврейским царем. Но ничто не может заставить его расстаться с Кипрой, с которой он неразлучен. Преданная друг другу пара. Их три сына еще подростки, однако уже проявляют характер. Старший, Фазаель, производит хорошее впечатление, но второй мальчик, Ирод, весьма удивляет. Его можно назвать воплощением извращенной хитрости и свирепой жестокости. Хотел бы я править Сирией лет, скажем, десять, чтобы посмотреть, каким он сделается, когда вырастет.

Антипатр выложил мне подноготную действий парфян в роковой экспедиции бедного Марка Красса, а потом сообщил еще одну интересную новость. Сатрапа Месопотамии, так блестяще разбившего нас, вызвали в Экбатану. Если ты подданный царя парфян, не смей быть лучше своего господина. Ород был очень рад поражению Красса, но ему совсем не понравилась оборотистость новоявленного полководца Пехлевида Сурены, его кровного родича. И Ород приказал казнить его. В Риме, одержав победу, ты ожидаешь заслуженных почестей. В Экбатане лишаешься головы.

К тому моменту у меня под рукой уже было два легиона, но они еще не прошли боевого крещения. Очень скоро этот недостаток был исправлен. Когда угроза парфян миновала, зашевелились евреи. Хотя мятежный Аристобул и его сын Антигон были доставлены Габинием в Рим, Александр (другой сын Аристобула) решил, что настало время свергнуть с еврейского трона ставленника Габиния Гиркана, получившего власть не без помощи Антипатра. Ну что ж, вся Сирия знала, что в наместниках теперь простой квестор. Вот и подходящий момент. Два других высокородных еврея, Малих и Пифолай, решили помочь Александру.

Итак, я пошел к Гиеросалиме, или Иерусалиму, если так тебе больше нравится. На подходах к этому городу я столкнулся с тридцатитысячной еврейской армией. Сражение произошло там, где река Иордан вытекает из Генисаретского озера. Да, я был в значительном меньшинстве, но Пифолай, командовавший мятежниками, вел за собой просто толпу необученных галилеян. Он собрал их в глубинке, надел им на головы горшки, дал в руки мечи и повелел разбить два римских обученных, дисциплинированных (и прошедших Карры) легиона. Я сурово поговорил со своими солдатами, и они снова обрели уверенность в себе. А после сражения провозгласили меня на поле боя императором, хотя я сомневаюсь, что сенат дарует триумф простому квестору. Антипатр посоветовал мне казнить Пифолая, и я последовал его совету. Антипатр вовсе не предатель интересов своей нации, хотя, наверное, многие евреи со мной не согласятся. Они хотят править своим уголком мира без Рима, а Антипатр реалист. Он знает, что Рим никуда и никогда не уйдет.

Немногие из галилеян погибли. Я послал всех их на рынки рабов в Антиохии и таким образом получил свой первый личный доход в дополнение к славе. Тертулла выйдет замуж за человека, который стал намного богаче, чем был!

Антипатр замечательный человек. Здравомыслящий, проницательный и очень умный. Он знает, как угодить Риму и как удержать евреев от междоусобиц, чтобы те не поубивали друг друга. Кажется, этот народ постоянно будет страдать от внутренних свар, пока кто-нибудь не введет его в жесткие рамки. Например, римляне. Или (как ранее) египтяне.

Итак, Гиркан все еще пребывает на троне и остается верховным жрецом. Уцелевшие мятежники, Малих и Александр, безропотно подчинились.

А теперь я обращаюсь к последним страницам повести о необычной судьбе Марка Красса. После Карр он умер, да, но должен был совершить еще одно путешествие. Пехлевид Сурена отрубил ему голову и правую руку и в сопровождении диковинной процессии послал их в Артаксату, столицу Армении, далеко на север к снежным горам, где река Аракс впадает в Каспийское море. Там царь Ород и царь Артавазд побратались, скрепив союз браком. Пакор, сын Орода, женился на Лаодике, дочери Артавазда. У нас в Риме тоже так делают.

В Артаксате праздновали свадьбу, а жуткая процессия продолжала свой путь. Парфяне пленили и оставили в живых центуриона Гая Пакциана, потому что он сильно напоминал Марка Красса. Столь же кряжистый и медлительный, как командующий, он брел по чужой земле в toga praetexta Красса, а впереди прыгали шуты, одетые ликторами, с пучками прутьев, обвязанных кишками римлян и увенчанных головами римских легатов. Следом за этим «Марком Крассом» двигались танцовщицы, проститутки и музыканты, распевающие грязные песенки и размахивающие найденными в багаже трибуна Росция порнографическими листками. За ними несли голову и руку настоящего Красса. В последнем ряду тускло поблескивали семь наших серебряных орлов.

Похоже, армянский царь Артавазд был любителем греческой драмы. Ород тоже знал греческий, поэтому в программу торжеств был включен ряд греческих пьес. Вечером, когда процессия прибыла в Артаксату, публика наслаждалась «Вакханками» Еврипида. Ну, ты знаешь эту вещицу. Роль царицы Агавы исполнял актер Ясон из города Траллы, известный своей ненавистью к римлянам даже более, чем блестящим исполнением женских ролей.

В заключительной сцене Агава появляется, неся на блюде голову своего сына, царя Пенфея, которую в пьяном безумии сама же и отсекла.

Появилась царица Агава. На блюде она несла голову Марка Красса. Ясон поставил блюдо, снял с себя маску и вскинул вверх мертвую голову, что было легко сделать, ибо, как многие лысоватые люди, Красс отращивал на затылке длинные волосы, чтобы зачесывать их на лоб. Торжествующе ухмыляясь, актер стал размахивать головой.

– Будь благословенна эта добыча, только что отделенная от туловища! – прокричал он.

– Кто умертвил его? – пропел хор.

– Эта честь выпала мне! – громко выкрикнул Помэксатр, старший офицер армии Пехлевида Сурены.

Говорят, сцена имела успех.

Голова и правая рука Красса были выставлены на зубчатых стенах Артаксаты. Они, насколько мне известно, и по сей день еще там. Тело его осталось лежать, где упало, и было съедено хищниками.

«О Марк! Какой жуткий конец! Неужели ты не понимал, к чему все идет? Атей Капитон проклял тебя, потом прокляли и евреи. Твоя армия поверила в силу этих проклятий, а ты ничего не сделал, чтобы разубедить их. И теперь пятнадцать тысяч хороших римских солдат мертвы, а десять тысяч принуждены охранять чужую границу. Моей эдуйской кавалерии больше нет, как нет и многих галатов, а Сирией управляет предприимчивый, тщеславный молодой человек, чьи презрительные слова навеки тебя заклеймили. Парфяне убили твое тело, Гай Кассий убил твою личность. Я знаю, какую судьбу я бы предпочел.

Твой чудесный старший сын убит. Он тоже сделался добычей хищников. В пустыне не обязательно сжигать или хоронить. Старый царь Митридат привязал Мания Аквиллия к ослу, а потом влил ему в горло расплавленное золото, чтобы насытить его алчность. Может быть, Ород и Артавазд хотели то же самое сделать с тобой? Но ты перехитрил их. Ты умер достойно, прежде чем они смогли над тобой надругаться. Бедный, несчастный центурион Пакциан, вероятно, принял за тебя эту муку. А твои незрячие глаза вперились в хребты гор, теряющихся в ледяной панораме Кавказа».

Цезарь долго сидел, вспоминая, как доволен был Красс, когда великий понтифик приделал к его двери колокольчик, на который ему самому тратиться было жалко. Как, воспользовавшись снегопадом, планомерно и спокойно он возвел стену и отрезал Спартаку путь к отступлению. Как трудно было убедить его обняться на ростре с Помпеем по завершении их первого совместного консульства. С какой легкостью он поручился за Цезаря и тем самым спас его от преследований ростовщиков и вечной ссылки. С каким удовольствием они проводили часы своих встреч. И как отчаянно мечтал Красс о большой военной кампании, чтобы добиться триумфа. Перед глазами все время стояло большое, добродушное, бесстрастное лицо, на которое он смотрел в Луке.

Ничего не осталось. Съеден хищниками. Не сожжен и не похоронен. Цезарь оцепенел. Думал ли кто-нибудь, что так все кончится? Он придвинул к себе лист бумаги, макнул тростниковое перо в чернильницу и написал своему другу Мессале Руфу в Рим с просьбой от его имени купить для теней обезглавленных право переправиться в царство мертвых.

«Я становлюсь специалистом по отрубленным головам», – подумал он, щуря глаза.

К счастью, Луций Корнелий Бальб-старший был с Цезарем, когда пришел ответ от Помпея на его письмо, в котором он предлагал Магну два брака и просил провести закон, разрешающий ему баллотироваться in absentia.

– Я совсем один, – сказал Цезарь Бальбу, но без особой печали. Потом пожал плечами. – Ну что ж, это происходит, когда стареешь.

– Пока ты не уйдешь на покой, наслаждаться плодами своих трудов, – тихо сказал Бальб, – у тебя не будет времени на друзей.

Проницательные глаза заморгали, рот дрогнул, обозначились ямочки.

– Какая ужасная перспектива! Покой – это не для меня.

– А ты не думаешь, что когда-нибудь все будет сделано?

– Кому-кому, а мне дела хватит. Когда наместничество в Галлии и мое вторичное консульство подойдут к концу, я приложу все силы, чтобы отомстить за смерть Марка Красса. Я все еще не могу оправиться от потрясения, а тут еще это.

Он постучал по письму:

– А смерть Публия Клодия?

Глаза перестали моргать, губы сжались.

– Смерть Публия Клодия была неминуема. Он заигрался. Молодой Курион сообщил мне в письме, что Клодий собирался передать власть над Римом кучке неримлян.

Бальб, римский гражданин, но в то же время неримлянин, не повел и бровью:

– Говорят, молодой Курион очень стеснен в деньгах.

– Да? – Цезарь задумался. – А он нам нужен?

– В данный момент – нет. Но все может измениться.

– Что ты скажешь об ответе Помпея?

– А что скажешь ты сам?

– Я не уверен, что не сделал ошибки, пытаясь соблазнить его новым браком. Он стал очень разборчивым в выборе жен. Дочь какого-то Октавия недостаточно хороша для него. Во всяком случае, я прочел это между строк. Наверное, мне надо было сказать прямо, но я вообразил, будто он поймет сам, что, как только младшая Октавия достигнет брачного возраста, я выдерну из-под него первую Октавию и заменю второй. Хотя и первая очень ему подошла бы. Не из Юлиев, но воспитана Юлиями. Это в ней видно, Бальб.

– Сомневаюсь, что аристократичность манер действует на Помпея так же безотказно, как родословная, – чуть улыбаясь, сказал Бальб.

– Интересно, на кого он нацелился.

– Потому-то я и приехал в Равенну, Цезарь. Птичка, севшая мне на плечо, прочирикала, что boni помахивают у него перед носом подолом вдовы Публия Красса.

Цезарь резко выпрямился:

– Cacat!

Через мгновение он успокоился и покачал головой:

– Метелл Сципион не допустит этого, Бальб. Кроме того, я знаю эту гордячку. Она не Юлия. Я сомневаюсь, что она разрешит Помпею даже дотронуться до края ее подола, не говоря уже о том, чтобы его задрать.

– Одна из проблем, связанных с твоим восхождением на римский олимп, несмотря на все попытки boni тебе помешать, состоит в том, что их отчаяние достигло той степени, когда они готовы использовать Помпея точно так же, как используешь его ты. А каким образом они могут склонить его на свою сторону? Естественно, через брак, и такой звездный, что он исполнится благодарности к ним. Отдать ему Корнелию Метеллу – значит буквально пустить его в свои ряды. Помпей посчитает этот брак подтверждением от boni, что он действительно Первый Человек в Риме.

– То есть ты думаешь, что это возможно?

– О да. Корнелия рассудительна. Если она решит, что подобная жертва необходима, то пойдет на заклание столь же охотно, как Ифигения в Авлиде.

– Но не по той же причине.

– И да, и нет. Сомневаюсь, что какой-либо мужчина сумеет ответить запросам Корнелии в большей степени, чем ее отец, а Метелл Сципион несколько смахивает на Агамемнона. Корнелия влюблена в собственную аристократичность настолько, что не поверит, что супружество с каким-то пиценским Помпеем сможет ей повредить.

– Тогда, – решительно сказал Цезарь, – в этом году я за Альпы не двинусь. Мне нужно понаблюдать за Римом. – Он стиснул зубы. – Куда девалась моя удача? Семья, где плодятся девицы, не может дать мне ни одной, когда я в этом нуждаюсь.

– Не удача поддерживает тебя, Цезарь, – твердо сказал Бальб. – Ты выстоишь.

– Я так понимаю, что Цицерон скоро будет в Равенне?

– Очень скоро.

– Прекрасно. Молодой и талантливый Целий не должен растрачиваться на таких, как Милон.

– Которому никогда не стать консулом.

– За ним стоят Катон и Бибул.

После ухода Бальба Цезарь выбросил Рим из головы. Мысли его обратились к Сирии, к потере семи римских орлов, без сомнения теперь украшающих залы дворца в Экбатане, теша спесь его обитателей. Необходимо было их отобрать, а это означало войну с Ородом. И может быть, с Артаваздом. С тех пор как Цезарь прочел письмо Гая Кассия, мысли о Востоке не покидали его. Он разрабатывал стратегию завоевания могущественной империи и победы над двумя сильными армиями. Лукулл в Тигранокерте доказал, что это возможно. А потом проиграл. Вернее сказать, допустил, чтобы Публий Клодий все испортил. По крайней мере, хоть он теперь не помеха. Публий Клодий мертв. Его больше нет. «А в моей армии никогда не будет никаких Клодиев. В ней будут Децим Брут, Гай Требоний, Гай Фабий, Тит Секстий. Все они замечательные ребята. Они знают меня, понимают меня. Они способны и лидировать, и подчиняться. Не то что Тит Лабиен. Я не возьму его в Парфянский поход. Пусть дослужит свой срок в Галлии, но после этого я не стану иметь с ним дел».

Объединение Длинноволосой Галлии было весьма трудной работой, но Цезарь хорошо знал, как это делать. И неуклонно пытался установить добрые отношения с как можно большим числом галльских вождей. Он хотел, во-первых, чтобы галлы почувствовали, что они сами будут определять свое будущее, а во-вторых, чтобы в них зародилась признательность Риму. Но он не делал ставки на таких, как Аккон или Верцингеториг. Нет, он надеялся на таких, как Коммий и Вертикон, убежденных, что лучший способ сохранить галльские обычаи и традиции – это спрятаться за римским щитом. Коммий, правда, мечтал сделаться единовластным правителем белгов – и пусть. Это не страшно, это можно позволить. Это в конце концов превратит белгов в единый народ, подчиняющийся преданному Риму царю. А у Рима прекрасные отношения с царями-клиентами.

Но Тит Лабиен не был ни мыслителем, ни политиком. И ненавидел Коммия за то, что тот связан с Цезарем напрямую, а не через него.

Зная об этом, Цезарь старался не сводить Лабиена и царя атребатов. Но пока Гирций спешно не прибыл к нему из Дальней Галлии, Цезарь не понимал, почему Лабиен попросил откомандировать к нему на зиму Гая Волусена Квадрата, военного трибуна достаточно высокого происхождения, чтобы занять место префекта.

– Волусен, как и Лабиен, ненавидит Коммия, – сказал Гирций устало.

– Волусен ненавидит Коммия? Почему? – нахмурился Цезарь.

– После второго похода в Британию, полагаю. Обычное дело. Им обоим понравилась одна женщина.

– Она отвергла Волусена и предпочла ему Коммия?

– Именно. А почему бы и нет? Она из племени бриттов и уже находилась у Коммия под защитой. Я помню ее. Симпатичное создание.

– Иногда, – вздохнув, сказал Цезарь, – мне страстно хочется, чтобы мы, мужчины, могли размножаться почкованием. Женщины только усложняют нам жизнь.

– Подозреваю, что женщины думают о нас то же самое, – с улыбкой откликнулся Гирций.

– Да, но подобные философские сентенции не помогут нам выяснить, зачем Лабиену понадобился Волусен. Продолжай.

– Лабиен сообщил мне в письме, что Коммий подстрекает людей к мятежу.

– И это все? Без каких-либо подробностей?

– Он намекнул, что Коммий мутит воду среди менапиев, нервиев и эбуронов.

– От этих племен почти ничего не осталось.

– И что он заигрывает с Амбиоригом.

– Это уже кое-что. Но я бы предположил, что Коммий просто прощупывает противника. Амбиориг скорее угроза его мечте стать великим царем белгов, чем опора и помощь.

– Согласен. Вот почему я и почуял запах гнилой рыбы. Длительное знакомство с Коммием убедило меня, что он очень хорошо знает, кто ему истинный друг. И это ты.

– Что еще?

– Если бы Лабиен больше ничего не прибавил, я бы остался в Самаробриве, – сказал Гирций. – Но свое, по обыкновению очень коротенькое, письмецо он завершил фразой, вызвавшей у меня желание ознакомиться с обстановкой на месте.

– Что же он написал?

– Что мне нечего волноваться, ибо он сам справится с Коммием.

– О! – Цезарь подался вперед, сжав коленями руки. – Значит, ты поскакал к Лабиену?

– Однако я опоздал. Дело было сделано. Лабиен вызвал Коммия на переговоры, но отправил вместо себя Волусена с отрядом вооруженных и враждебно настроенных центурионов. Коммий, не ожидавший подвоха, явился на встречу только со свитой, без охраны. Думаю, он не испытал большой радости, обнаружив там Волусена, хотя я и не знаю этого наверняка. Все, что я знаю, мне рассказал Лабиен, явно гордясь тем, как умно он все придумал, но сожалея, что замысел не удался.

– Ты хочешь сказать, – в недоумении спросил Цезарь, – что Лабиен хотел убить Коммия?

– Да, – просто ответил Гирций. – Он так и сказал. Лабиен считает глупостью с твоей стороны доверять мятежнику, строящему коварные планы. Коммий плел заговор, и Лабиен решил расправиться с ним.

– Без прямых доказательств его виновности?

– Разумеется. Когда я пустился в расспросы, никаких веских резонов он мне не привел. Только твердил, что он прав, а ты нет. Ты ведь знаешь этого человека.

– Что же там вышло?

– Волусен поручил одному из центурионов поразить Коммия, а другим вменялось разделаться с его свитой в тот момент, когда Волусен протянет Коммию руку.

– Юпитер! Разве мы – последователи Митридата? Так поступают лишь на Востоке! О-о-о… Но продолжай.

– Волусен протянул руку, Коммий протянул свою. Центурион выхватил из-за спины меч и сделал выпад. Однако он либо ослеп, либо не желал выполнять порученную ему миссию. Лезвие лишь рассекло Коммию кожу на лбу. Волусен вытащил свой меч, но Коммия перед ним уже не было. Атребаты окружили его и благополучно скрылись.

– Если бы я не услышал это от тебя, Гирций, то никогда не поверил бы, – медленно проговорил Цезарь.

– Поверь, Цезарь, поверь!

– Выходит, Рим потерял очень ценного союзника.

– Я тоже так думаю. – Гирций протянул Цезарю небольшой свиток. – Это я получил от Коммия, когда вернулся в Самаробриву. Я не вскрывал его, ибо послание адресовано тебе.

Цезарь взял свиток, сломал печать, развернул.

Меня предали, и есть все основания думать, что это случилось с твоего ведома, Цезарь. Ты ведь не держишь в своем войске людей своевольных, не подчиняющихся твоим приказам. Я считал тебя честным человеком, поэтому пишу тебе с болью, равной той, что доставляет мне рана. Можешь взять себе титул великого царя белгов. Я останусь с моим народом, в котором нет предателей. Да, мы убиваем друг друга, но честно, открыто. А у тебя нет чести. И я поклялся, что ни один римлянин с этих пор мне не друг.

– Мне кажется, что мой мир – это бесконечная вереница отрубленных голов, – сказал Цезарь, стиснув зубы так, что рот его побелел. – Но истинно говорю тебе, Авл Гирций, я с огромным удовольствием снял бы голову с плеч Лабиена. Не сразу, а постепенно, по чуть-чуть. Но сначала подверг бы его порке кнутом.

– А на деле что ты думаешь предпринять?

– Ничего.

Гирций был удивлен:

– Ничего?

– Ничего.

– Но… но… ты должен хотя бы сообщить об этом сенату! – воскликнул Гирций. – Конечно, накажут Лабиена не так, как бы ты желал, но это определенно убьет все его надежды на дальнейшее продвижение.

Цезарь повернул голову, опустив подбородок:

– Я не могу этого сделать, Гирций! Вспомни, какие неприятности доставил мне Катон из-за так называемых германских послов! Если хоть что-то из этой истории дойдет до него, вокруг моего имени поднимется вонь до небес. Вокруг моего имени, а не Лабиена. Псы будут охотиться не за ним. Они вонзят клыки в мою шкуру.

– Ты прав, конечно, – вздохнув, сказал Гирций. – Значит, Лабиену все сойдет с рук?

– На данный момент, – спокойно уточнил Цезарь. – Его время придет. Как только истечет срок его пребывания в Галлии, я порву с ним решительнее, чем Сулла со своей бедной умирающей женой.

– А Коммий? При известном старании, Цезарь, я мог бы убедить его встретиться с тобой лично. Он быстро поймет, что ты тут ни при чем.

Цезарь покачал головой:

– Нет, Гирций. Это ничему не поможет. Мои отношения с Коммием основывались на полном взаимном доверии, а его больше нет. Даже если мы помиримся, все равно будем косо смотреть друг на друга. И потом, он дал клятву с нами больше не знаться. А галлы относятся к клятвам так же серьезно, как мы. Коммия я потерял.

Жить в Равенне было приятно, но Цезарь держал там виллу еще и потому, что там находилась принадлежавшая ему школа гладиаторов. Климат Равенны, где никто не болел малярией, считался весьма пригодным для интенсивной физической тренировки.

Это доходное дело так понравилось Цезарю, что вскоре после первого опыта он стал владельцем нескольких тысяч бойцов. Правда, большинство из них обреталось в школе близ Капуи. Равенна предназначалась для лучших. Тех, кого Цезарь планировал использовать и по истечении срока их пребывания на арене.

Его агенты покупали только наиболее перспективных парней или же заключали контракты через военные суды. Гладиаторами главным образом становились дезертиры (у них был выбор – лишение гражданских прав или участие в боях), а также осужденные за убийство, встречались и те, кто выбирал эту карьеру добровольно. Однако таких Цезарь не брал в свою школу, говоря, что свободный римлянин, любящий драться, должен записываться в легионы. Пять-шесть лет гладиаторы проводили в показательных схватках. В школе Цезаря это были хорошие годы.

Его гладиаторы жили в приличных условиях, их хорошо кормили, работать много не заставляли, впрочем, как и в большинстве гладиаторских школ, которые вовсе не были тюрьмами. Гладиаторы пользовались относительной свободой передвижения, то есть могли ходить, куда им вздумается, если на очереди у них не было важных боев, требующих усиленных тренировок и многодневного воздержания от возлияний. Похмельный и плохо натренированный гладиатор рисковал быть покалеченным или убитым скорее других, а стоил он дорого, и, естественно, владельцы подобных школ старались свести риск к минимуму.

Гладиаторские бои были чрезвычайно популярны, но проводились они не в цирках. Для них вполне годились площадки поменьше, например рынок. Богатые семьи традиционно устраивали в память об умерших погребальные игры, а они без боев не обходились. Гладиаторов за баснословные деньги забирали из школы (обычно от четырех до сорока пар), они дрались и возвращались обратно. Так шла их жизнь, а по прошествии шести лет или после тридцати схваток им даровалась свобода. Причем гражданства они не теряли и успевали кое-что скопить. А особенно отличившиеся бойцы становились народными кумирами. Вся Италия знала их имена.

Одной из причин, по которым Цезарь заинтересовался этим зрелищным и очень выгодным предприятием, была присущая ему рачительность. Он задумался, куда идут эти люди по истечении срока их наказания. В телохранители, в вышибалы? Цезарь считал, что это пустая трата приобретенного в бесконечных боях мастерства. Пусть идут в армию, но, разумеется, не рядовыми. Хороший гладиатор, умеющий защитить свою голову на арене, мог впоследствии стать отличным военным инструктором, а то и центурионом. И частенько случалось, что дезертиры возвращались в покинутый ими некогда легион уже офицерами.

Школа в Равенне воспитывала наиболее перспективных профессионалов. Конечно, школа близ Капуи тоже работала в полную силу, но туда он не наведывался с тех пор, как стал наместником, ибо наместник провинции не мог появляться в самой Италии, пока он командовал армией.

Имелись и другие причины, по каким Цезарь предпочитал бывать в Равенне чаще, чем где-то еще. Равенна располагалась рядом с рекой Рубикон, отделявшей Италийскую Галлию от Италии. От нее до Рима было всего двести миль, причем по прекрасной дороге, по которой могли быстро скакать как личные курьеры Цезаря, так и люди, которым хотелось увидеться с ним.

После смерти Клодия он с интересом следил за римской жизнью, абсолютно уверенный, что диктаторство сделалось главной целью Помпея. По этой причине он и написал ему то письмо с матримониальными предложениями, о чем вскорости пожалел. Отказ оставил горький привкус во рту. Похоже, Помпей теперь так занесся, что не считает нужным угождать кому-либо, кроме себя. И все же, когда закон десяти плебейских трибунов дозволил Цезарю баллотироваться in absentia, он задумался, не являются ли его размышления о заносчивости Помпея просто фантазиями человека, вынужденного получать все новости из вторых рук. О, чего бы он не дал за возможность провести месяц в Риме! Но это ему, увы, было заказано. С одиннадцатью легионами под началом нечего даже и думать о переходе через Рубикон.

Удастся ли Помпею стать диктатором? Римские всадники и сенаторы, подогреваемые Катоном и Бибулом, отчаянно противились этому. Но даже до Равенны докатывались отголоски сотрясающих Рим конвульсий, и нетрудно было понять, кто за всем этим стоит. Помпей, разумеется. Жаждущий получить абсолютную власть. Пытающийся пересилить сенат.

Получив известие, что Помпей стал консулом без коллеги, Цезарь расхохотался. Блестящий ход и, главное, незаконный! Boni этим связали Магну руки, а тот не заметил ловушки. Еще одно незаконное специальное назначение. То есть показал всему Риму – и особенно Цезарю, – что у него кишка тонка потерпеть и дождаться, когда ему предложат вполне законную диктатуру.

Ты всегда будешь деревенщиной, Помпей Магн! Не умеешь ты жить в городе! Тебя обхитрили, а ты этого даже не понял. Посиживаешь на Марсовом поле и считаешь себя победителем, но это не так. Победили Бибул и Катон. Ты попался. Как бы громко смеялся Сулла!

Главным оппидом сенонов был город Агединк на реке Икавна, и именно там Цезарь разместил на зиму шесть своих легионов. Он не был уверен в лояльности этого очень сильного племени, особенно после казни Аккона.

Гай Требоний в отсутствие Цезаря командовал всем войском, но у него не было права посылать его в бой, о чем знали все галлы.

В январе Требоний был поглощен самым неприятным для командующего занятием. Ему надлежало раздобыть провиант в количестве, достаточном для прокорма тридцати шести тысяч солдат. Поспевал урожай, причем столь богатый, что, будь у Требония легионов поменьше, его нужды вполне удовлетворил бы сбор с местных полей. А так приходилось вертеться, искать везде, где только можно.

Фактически закупкой зерна для Требония занимался человек невоенный. Это был римский всадник Гай Фуфий Кита. Давно уже живший в Галлии, он говорил на многих ее языках, и в центральных районах страны его знали. Он отправился в путь с возом денег, сопровождаемый тремя когортами хорошо вооруженной охраны. Следом катились высокобортные повозки, запряженные десятью волами попарно. По мере того как очередная из них наполнялась драгоценной пшеницей, ее гнали в Агединк, разгружали и отправляли обратно.

Объехав все территории к северу от Икавны и Секваны, Фуфий Кита подобрался к землям мандубиев, лингонов и все тех же сенонов. Вначале закупки шли бойко, потом у сенонов приток зерна вдруг сократился: сказывалась казнь Аккона. Фуфий Кита повернул к карнутам, на запад. Там зерном торговали вовсю.

Обрадованный Фуфий Кита со своими подручными решил остановиться в столице карнутов Кенабе. Там деньгам его (а количество их уменьшилось) ничто не грозило, и три когорты охраны стали ненужными. Их без задержки отправили в Агединк. Ибо Кенаб для Фуфия Киты был вторым домом. Остановившись у друзей-римлян, он надеялся без хлопот завершить заготовки, наслаждаясь покоем и размеренной, почти цивилизованной жизнью.

Кенаб и впрямь являлся в Галлии чем-то вроде оазиса римской цивилизации. В стенах его проживало много зажиточных римлян и греков, а слободки вокруг этих стен разрослись и процветали, занятые обработкой металлов. Но Аварик был больше Кенаба, и Фуфий Кита подчас вздыхал по нему, впрочем вполне удовлетворенный и своим теперешним положением.

Договор между Верцингеторигом, Луктерием, Литавиком, Котием, Гутруатом и Седулием, заключенный в момент эмоционального напряжения, вызванного гибелью Аккона, не остался пустой болтовней. Каждый из этих вождей в своих землях повел разговоры о вероломстве и высокомерии римлян, хотя и не все ратовали за объединение галльских племен. Несправедливая казнь Аккона, служившая подтверждением этих слов, всех взволновала. Галлия все еще не оставила мысли скинуть римское ярмо.

Гутруата не трудно было склонить к союзу с Верцингеторигом. Он хорошо знал, что Цезарь считает его соучастником в деле Аккона. Он был следующим кандидатом на показательную экзекуцию, в результате чего мог лишиться головы. Но ему было все равно, что с ним станется, лишь бы жизнь Цезаря в Галлии сделалась невыносимой. Поэтому, возвратившись в земли карнутов, он, как и обещал Верцингеторигу, в первую очередь пошел к друидам, а точнее, прямо к Катбаду.

– Ты прав, – сказал ему Катбад, выслушав историю о казни Аккона. Он помолчал, потом добавил: – Как прав и Верцингеториг. Мы должны объединиться, чтобы прогнать римлян. По-другому не выйдет. Я созову на совет всех друидов.

– А я, – оживился Гутруат, – буду ездить среди карнутов с боевым кличем!

– Боевой клич? Что еще за клич?

– Слова, которые Думнориг и Аккон выкрикнули перед смертью: «Я свободный человек в свободной стране!»

– Отличный девиз, – одобрил Катбад. – Но я предлагаю его улучшить: «Мы свободные люди в свободной стране!» Это основа для единения, Гутруат. Когда человек начинает думать не о себе, а о многих.

Карнуты собирались группами, обсуждали грядущее восстание, стараясь держаться подальше от римских ушей. Все кузнецы, проживавшие возле Кенаба, изготавливали кольчуги. Но они действовали очень скрытно, и изменений в их поведении не замечали ни римляне, ни даже такой тертый калач, как Фуфий Кита.

К середине февраля урожай был полностью собран. Все силосные ямы и зернохранилища заполнили доверху. Окорока закоптили, свинину и оленину пересыпали солью, яйца, свеклу и яблоки погрузили в погреба. Кур, уток, гусей загнали в загоны, крупный рогатый скот и овец отвели подальше от дорог, по которым двигались войска.

– Время начинать, – сказал Гутруат своим сотоварищам. – Мы, карнуты, подадим всем пример. Поскольку идея восстания принадлежит нам, нам же принадлежит и право первого удара. И мы нанесем его, пока Цезарь находится по другую сторону Альп. Знамения говорят, что зима будет тяжелой, а Верцингеториг считает, что необходимо помешать Цезарю возвратиться к своим легионам. Без него они носу не высунут из лагерей. К весне вся Галлия будет с нами.

– Что ты собираешься делать? – спросил Катбад.

– Завтра на рассвете мы войдем в Кенаб и убьем там всех римлян и греков.

– Это объявление войны.

– Для Галлии, но не для римлян. Я не хочу, чтобы весть о случившемся дошла до Требония, ведь он тут же свяжется с Цезарем. Нет уж, пусть Цезарь сидит, где сидит, пока вся Галлия не возьмется за оружие.

– Стратегия хорошая, если сработает, – сказал Катбад. – Надеюсь, ты будешь более удачлив, чем нервии.

– Мы не белги, Катбад, мы – кельты. Кроме того, нервии целый месяц не давали Квинту Цицерону послать весточку Цезарю. Неужели мы этого не сумеем? Месяц – достаточный срок. Через месяц наступит зима.

Таким образом, Гай Фуфий Кита, как и все негаллы в Кенабе, на себе ощутил верность римской максимы, утверждавшей, что все мятежи в провинциях начинаются с истребления римлян. Под командованием Гутруата отряд карнутов налетел на собственную столицу, занял ее и убил там всех иноземцев. Фуфия Киту постигла участь Аккона. Его публично высекли и обезглавили, хотя умер он во время порки. Поскольку карнуты сами подначивали стегавшего, то придираться было не к чему. Голову Фуфия Киты с ликованием доставили в священную рощу Езуса, и там Катбад принес ее в жертву.

Новости в Галлии разносятся очень быстро, хотя и претерпевают великие искажения. Не всегда можно правильно разобрать, что там кричат тебе через поле.

Утром пошла молва: «Все римляне в Кенабе убиты». А через полторы сотни миль это звучало уже так: «Карнуты восстали и перебили всех римлян на своей земле!» Именно в таком виде с наступлением сумерек новость дошла до главного опорного пункта арвернов, Герговии, и ее услышал Верцингеториг.

Наконец-то! Наконец-то свершилось! Мятеж вспыхнул в центре Галлии, а не во владениях белгов или кельтов с западного побережья! Этих людей он знал, они снабдят его командующими, когда соберется великая галльская армия, они многому научились, они знают цену кольчугам и шлемам и усвоили военные хитрости римлян. Скоро и сеноны, и паризии, и свессионы, и битуриги, и все прочие племена Центральной Галлии тоже воспрянут. И он, Верцингеториг, примкнет к ним, чтобы возглавить единую армию галлов!

Разумеется, он не сидел сложа руки, но действовал отнюдь не так успешно, как Гутруат. Трудность состояла в том, что арверны еще не забыли гибельную для них войну против Агенобарба. Их разгромили, и рынки рабов впервые получили многие партии галльских женщин с детьми. А мужчин почти всех перебили.

– Верцингеториг, арвернам понадобилось семьдесят пять лет, чтобы снова подняться, – сказал Гобаннитион на совете арвернов, стараясь не терять терпения. – Когда-то мы были самым большим племенем во всей Галлии. Потом, обуреваемые гордыней, мы ополчились на Рим – и стали никем. Первенство взяли эдуи, карнуты, сеноны. И до сих пор его держат, несмотря на все наши старания. Так что против Рима мы теперь не пойдем.

– Дядя, послушай, времена изменились! – воскликнул Верцингеториг. – Да, нас разбили! Да, нас унизили, уничтожили, продали в рабство! Но мы были просто народом среди многих народов! И сегодня ты снова смотришь, какое племя сильней. Прикидываешь, сколько продержатся против римлян карнуты. Но с такими мыслями жить дальше нельзя! Нам надо взять за главное нечто иное! Мы должны стать единым народом! Братством свободных людей в свободной стране! Мы не арверны, не эдуи и не карнуты! Мы – галлы! Мы едины! Вот в чем наша сила! Объединившись, мы так ударим по римлянам, что они навсегда забудут дорогу сюда. Но будь уверен, мы о них не забудем. И однажды ворвемся в Италию. Придет день – и Галлия завоюет весь мир!

– Мечты, Верцингеториг, глупые мечты, – устало сказал Гобаннитион. – Племенам Галлии никогда не договориться.

В результате этой дискуссии, а также многого другого совет арвернов запретил Верцингеторигу появляться в Герговии. Но на ее окрестности запрета не наложил. И Верцингеториг остался жить в своем доме близ крепости, деятельно убеждая тех, кто помоложе, поверить, что правда за ним. Ему помогали кузены Критогнат и Веркассивелаун, развившие невиданную активность и втолковывавшие молодежи, что путь к спасению – в единстве.

Он не мечтал. Он планировал, полностью сознавая, что главные трудности впереди. Нужно убедить вождей других племен, что именно он, Верцингеториг, должен командовать большой армией всей Галлии.

И когда новость о событиях в Кенабе достигла Герговии, Верцингеториг воспринял ее как знак, которого ждал. Он призвал всех к оружию, вошел в Герговию, возглавил совет и убил Гобаннитиона.

– Я – ваш царь, – сказал он собравшимся в тесном помещении вождям. – И скоро сделаюсь царем новой Галлии! Теперь я иду в Карнут говорить с другими вождями, а по пути стану поднимать против римлян все племена.

Племена откликнулись на его призыв. Люди принялись доставать из тайных схронов оружие. Всю Центральную Галлию охватила волна возбуждения и покатилась на север, к белгам, и на запад, к арморикам и кельтам приморских районов. И даже южней – к Аквитании. Галлы собирались объединиться. А объединенные галлы собирались прогнать римлян прочь.

Но самую тяжелую битву Верцингеторигу нужно было выиграть в Карнуте, в дубовой роще. Здесь он должен был мобилизовать всю силу убеждения, чтобы его назначили вождем. Слишком рано настаивать на том, чтобы его звали царем, – это будет после того, как он продемонстрирует качества, необходимые царю.

– Катбад прав, – сказал он вождям, намеренно не упоминая о Гутруате. – Мы должны отрезать Цезаря от легионов, пока не вооружим всю Галлию.

В дубовую рощу явились многие, даже те, кого он не ждал, включая Коммия, царя атребатов. Все, с кем он заключал договор, пришли тоже. Луктерий рвался быть первым. Но выступление Коммия решило вопрос.

– Я верил римлянам, – сказал он, оскалив зубы. – Не потому, что хотел предать свой народ, а по тем же причинам, о которых только что говорил Верцингеториг. Галлии нужно сплотиться. И я думал, что единственный способ добиться этого – использовать Рим. Разрешить Риму, такому централизованному, такому организованному, такому сильному, сделать то, чего, как мне казалось, никогда не сможет ни один галл: объединить нас, заставить нас думать о себе как о едином народе. Но в этом арверне, Верцингеториге, я вижу человека нашей крови, обладающего требуемыми силой и волей. Я не кельт. Я – белг. Но прежде всего я галл! И я говорю вам, мои соотечественники, цари и вожди: я последую за Верцингеторигом! Я сделаю все, что он велит. Я приведу своих атребатов к нему и скажу: вот ваш лидер, а я ему просто помощник!

Катбад провел голосование и объявил, что Верцингеториг избран командующим галльским объединенным войском. Его задача – изгнать римлян из галльских земель.

И Верцингеториг, худой, с лихорадочно горящими щеками, стал доказывать соотечественникам, что выбор был сделан не зря.

– Стоимость этой войны будет огромной, – сказал он, – и все наши народы должны пойти на жертвы. Общее бремя укрепит в нас чувство единства. Все мужчины должны явиться на сбор вооруженными и в полной экипировке. Мне не нужны храбрые идиоты, сражающиеся нагишом, чтобы продемонстрировать свою доблесть. Всем надлежит купить или раздобыть кольчуги и шлемы, а также большие щиты, равно как и стрелы или пики. Каждому племени следует определить, какое количество провизии выделить своим людям. Воины должны знать, что у них не будет возможности возвращаться домой за провиантом. И не надейтесь на большую добычу, наши трофеи не окупят затрат на войну. Мы также не станем просить помощи у германцев. Сделать это – значит пустить волков через заднюю дверь, пока от парадного входа отгоняют орду диких вепрей. Не станем мы ждать помощи и от галлов, решивших отсидеться в кустах. Мы просто сочтем их предателями всенародного дела! Ни ремы, ни лингоны не прислали своих представителей на совет. Что ж, они сами выбрали свою судьбу! – Он тихо засмеялся. – С лошадями ремов наша конница превзойдет германскую!

– Битуригов тоже нет здесь, – сказал Седулий, вождь лемовиков. – Я слышал, они хотят взять сторону Рима.

– Я тоже слышал, – нахмурился Верцингеториг. – Но есть ли у кого-нибудь доказательства повесомее слухов?

Отсутствие битуригов было проблемой. На землях их располагались железные рудники. А железо, превращенное в сталь, – это много тысяч кольчуг, шлемов, мечей, наконечников копий.

– Я пойду в Аварик и узнаю причину, – сказал Катбад.

– А что должны делать эдуи? – спросил Литавик, эдуй, пришедший на собрание с Котием, тоже эдуем и вергобретом прошлого года. – Скажи нам, Верцингеториг.

– У эдуев самая важная задача, Литавик. Ваш народ должен притворяться другом и союзником Рима.

– А-а-а! – улыбнулся Литавик.

– Нам незачем раскрывать карты раньше времени. Пока Цезарь считает, что эдуи верны ему, он думает, что у него есть шанс победить. Пусть с царским видом требует от вас кавалерию, пехотинцев, зерно, мясо и все в таком роде. А вы кивайте и соглашайтесь, но ничего ему не давайте.

– Всякий раз рассыпаясь в извинениях, – сказал Котий.

– О да, – усмехнулся Верцингеториг.

– Римская провинция – вот опасность, о которой мы не должны забывать, – мрачно сказал вождь кадурков Луктерий. – Галлы Провинции многое переняли у римлян. Они могут сражаться в качестве ауксилариев в римских войсках, их склады забиты оружием и снаряжением, и у них имеется кавалерия. Боюсь, они выступят против нас.

– Это еще не факт! У нас есть время. Мы попробуем убедить их не оказывать Риму поддержки. Это твоя работа, Луктерий, поскольку твой народ с ними соседствует. Через два месяца мы соберемся с оружием здесь же, перед Карнутом. А дальше – война!

Седулий подхватил клич:

– Война! Война! Война!

Сидящий в Агединке Требоний чувствовал смутное беспокойство, но оно было слабым. Просто известия из Кенаба перестали приходить. О чем он думает, этот Фуфий Кита? Почему не шлет больше повозок? Впрочем, зернохранилища Агединка были почти полны, а заминка с поставками не превышала двух рыночных интервалов, когда по дороге в Бибракту к Требонию заглянул Литавик.

Литавика всегда поражало, что эти римляне в большинстве своем не походят на воинов и что у многих из них совсем мирный вид. Вот, например, Гай Требоний. Небольшого росточка, уже седой, с ярко выраженным, нервно вздрагивающим кадыком и большими печальными глазами. Несмотря на это, он был отличным и очень сообразительным воякой, который ни разу не обманул безоговорочного доверия Цезаря. К тому же он римский сенатор, а в свое время был блестящим плебейским трибуном. Человек Цезаря до последней капли крови.

– Ты что-нибудь видел или слышал? – спросил Требоний, глядя еще печальнее, чем обычно.

– Ничего, – с беспечным видом отозвался Литавик.

– Ты не был где-нибудь поблизости от Кенаба?

– Строго говоря, нет, – сказал Литавик, и это было истинной правдой. Нет нужды лгать, когда тебя могут изобличить. – Я был на свадьбе моего родича в Мелодуне и не переправлялся через Секвану. Но все спокойно. Никаких тревожных слухов.

– Где-то запропастились повозки с зерном.

– Да, это странно, – задумчиво сказал Литавик. – Но ведь всем известно, что сеноны, как и карнуты, весьма недовольны казнью Аккона. Возможно, они придерживают пшеницу. Тебе не хватает зерна?

– Нет, зерна достаточно. Но хотелось бы больше.

– Я сомневаюсь, что получится, – оживился Литавик. – Вот-вот наступит зима.

– Если бы все галлы знали латынь так, как ты! – вздохнув, сказал Требоний.

– О, эдуи давно дружат с Римом. Я там даже учился. Два года. Есть ли вести о Цезаре?

– Да, он в Равенне.

– Равенна… Где это? Освежи мою память.

– На Адриатике, неподалеку от Аримина, если это о чем-нибудь тебе говорит.

– Еще как говорит, – усмехнулся лениво Литавик. Он встал. – Ну, мне пора, иначе я от тебя не уеду.

– Пообедай хотя бы.

– Нет. Я не взял с собой ни зимней накидки, ни теплых штанов.

– Ты – и штаны? Разве Рим тебя от них не отвадил?

– Воздух Италии, залетая под ваши одежды, Требоний, согревает там все и ласкает. А воздух Галлии в зимнюю пору может превратить это в булыжники для баллист.

В начале марта свыше ста тысяч галлов из многих племен собрались у Карнута. Верцингеториг быстро решил все организационные вопросы.

– Я не хочу, чтобы у вас кончилась провизия, прежде чем я начну военные действия, – сказал Верцингеториг своим помощникам и советникам, собравшимся в теплом доме Катбада. – Цезарь все еще в Равенне, очевидно, больше интересуется делами Рима, чем тем, что творится у нас. Высокогорные перевалы покрыты снегом. Быстро он здесь не появится, как бы ни славился скоростью передвижения. А мы тут проследим, чтобы он не добрался до своих легионов.

Катбад, сидевший по правую руку от Верцингеторига, казался усталым и часто посматривал на жену, тихо перемещавшуюся на заднем плане и предлагавшую знатным гостям вино и пиво. Почему его вдруг охватило уныние? Почему вся эта затея теперь кажется ему пустым делом? Как жрец с большим стажем, он не верил ни в какие предчувствия и не обладал провидческим даром. Этим даром наделены изгои и чужестранцы, но им, как и Кассандре, никто не верит.

«Все вроде бы идет хорошо, да и жертвы были приняты. Может, это просто помрачение чувств?» – думал он, стараясь судить обо всем непредвзято. В чем-то Верцингеториг походит на Цезаря, это бесспорно. Но один – римлянин с богатейшим военным опытом, почти достигший пятидесяти лет, а другой – тридцатилетний галл, никогда не командовавший войсками.

– Катбад, – прервал его размышления Верцингеториг, – значит, битуриги не с нами?

– «Вы глупцы» – вот все, что они мне ответили, – отозвался Катбад. – Их друиды пытались содействовать мне, но племя было единодушно. Они с удовольствием будут поставлять нам за деньги железо, даже варить сталь, но воевать не пойдут.

– Тогда мы их захватим, – решительно сказал Верцингеториг. – У них есть железо, а у нас – сталевары и кузнецы. – Он улыбнулся, глаза его засияли. – На деле это даже неплохо. Нам ни за что не нужно будет платить. Мы просто возьмем, что нам надо, а надо нам много. Конечно, ни одно племя из тех, чьи вожди присутствуют здесь, не страдает от нехватки металлов, но наши нужды растут. Завтра мы двинемся на битуригов.

– Завтра? – переспросил с удивлением Гутруат.

– Да, Гутруат. Скоро ударят морозы, и мы должны использовать зиму, чтобы наставить всех инакомыслящих на истинный путь. К лету Галлия должна сплотиться в единый кулак против Рима, и отщепенцев в ней быть не должно. Летом мы схватимся с Цезарем, хотя, если все пойдет, как задумано, он не сможет использовать все свои легионы.

– Я хотел бы знать больше, прежде чем сняться места, – хмуро сказал Седулий, вождь лемовиков.

– Для этого мы и собрались здесь, Седулий! – улыбнулся Верцингеториг. – Я тоже хочу знать, кто уже готов вступить в битву с Римом и кто еще решится примкнуть к нам. Кое-кого я отошлю домой до весны, но это не столь уж важно. Нам важно установить для каждого племени справедливый военный налог и организовать чеканку первой монеты. Я должен быть уверен, что каждый наш воин сыт, одет и отменно вооружен. А потом нам предстоит решить, кто с Луктерием двинется на римскую Галлию. Есть и еще кое-какие вопросы, которые я хочу обсудить, прежде чем мы отправимся спать.

Верцингеториг менялся на глазах, полный огня, порывистый и в то же время на удивление терпеливый. Если бы у присутствующих спросили, как должен выглядеть первый царь Галлии, все до единого описали бы его так: гигант с мускулистой грудью, едва прикрытой накидкой цветов всех племен, волосы жесткие как щетина, усы до плеч – ни дать ни взять бог Дагда, сошедший на землю. Но этот костлявый, жилистый и совершенно еще молодой человек сумел полностью завладеть их вниманием. Великие вожди кельтской Галлии начинали, кажется, понимать, что внутренние устремления человека гораздо важнее, чем его внешний вид.

– Я должен возглавить войско? – изумился Луктерий.

– Это ведь ты говорил, что с Провинцией следует разобраться, и кто это может сделать лучше тебя? Тебе нужно пятьдесят тысяч воинов. Ты сам подберешь их, но лучше возьми, кого знаешь: твоих кадурков, потом петрокориев, сантонов, пиктавов, андекавов. – Верцингеториг ткнул пальцем в свитки, лежащие на столе. – В твоих перечнях есть рутены, Катбад?

– Нет, – ответил Катбад, обладавший прекрасной памятью. – Они предпочли Рим.

– Тогда твоим первым заданием будет покорить рутенов, Луктерий. А от рутенов рукой подать и до вольков. Потом мы подробнее поговорим о твоих действиях, но помни, что рано или поздно тебе придется разделить свои силы и направить войска по двум направлениям: к Нарбону и Толозе, а также к гельветам и Родану. Аквитаны только и ждут момента, чтобы воспрянуть, так что сторонников ты наберешь.

– Мне тоже надлежит выступить завтра?

– Да, завтра. Промедление гибельно, когда твой враг – Цезарь. – Верцингеториг повернулся к единственному присутствующему эдую. – Литавик, поезжай-ка домой. Битуриги пошлют к эдуям за помощью.

– Которую им долго придется ждать, – ухмыльнулся Литавик.

– Нет, действуй более тонко! Заговаривай зубы легатам Цезаря, проси их совета, даже выступи с армией! Я уверен, ты найдешь правдоподобное объяснение, почему твое войско так до них и не дошло. – Новый царь галлов, который пока называл себя так лишь в мыслях, бросил на собеседника испытующий взгляд. – Но кое-что нам надо обговорить. И прямо сейчас, чтобы потом избежать взаимных упреков.

– Ты о бойях, – догадался Литавик.

– Именно. Шесть лет назад Цезарь отправил гельветов обратно, в пределы их прежних владений, но племени бойев позволил остаться у нас по просьбе эдуев, которым хотелось отгородиться от арвернов живым щитом. Они поселились на территории, которую мы, арверны, считаем своей. Но ты сказал Цезарю, что она ваша. А я полагаю, Литавик, – возвысил голос Верцингеториг, – что бойи должны быть согнаны с нашей земли, которая вновь отойдет к нам. Эдуи и арверны теперь союзники, и в щите нет необходимости. Скажи, ваши вергобреты не будут возражать против этого?

– Не будут, – ответил Литавик. – Земли большого значения не имеют. После этой войны мы, эдуи, возьмем себе земли ремов. А арверны могут утвердиться во владениях предателей лингонов. Ты на это согласен?

– Согласен, – усмехнулся Верцингеториг.

Он опять обратился к угрюмо помалкивавшему Катбаду:

– Почему не явился царь Коммий?

– Он будет здесь не раньше чем летом, сплотив вокруг себя всех западных белгов, оставшихся в живых.

– Цезарь оказал нам услугу, коварно попытавшись убить его.

– Это не Цезарь, – презрительно возразил Катбад. – Я думаю, все спланировал Лабиен.

– Ты, кажется, симпатизируешь Цезарю?

– Совсем нет, Верцингеториг. Но слепота не достоинство. Если ты хочешь победить Цезаря, постарайся его понять. Он может осудить галла и даже казнить, как Аккона. Но он посчитает позором пойти на предательство. В случае с Коммием он ни при чем.

– Суд над Акконом был нечестным! – сердито крикнул Верцингеториг.

– Да, безусловно, – твердо сказал Катбад. – Но он был законным! Признай хотя бы это за римлянами! Они любят, чтобы все выглядело пристойно. Они живут в рамках правил. И Цезарь – прежде всего!

О разгорающемся конфликте Гай Требоний узнал от Литавика, галопом примчавшегося к нему из Бибракты.

– Война между племенами! – сообщил он Требонию.

– Но не против нас? – уточнил Требоний.

– Нет. Между арвернами и битуригами.

– И?

– Битуриги послали к эдуям за помощью. У нас с ними, видишь ли, есть договор.

– И что же эдуи?

– Они намерены их поддержать.

– Тогда почему ты пришел с этим ко мне?

Литавик округлил невинные голубые глаза:

– Ты хорошо знаешь почему, Гай Требоний! Эдуи – союзники Рима! Услышав, что я повел вооруженных эдуев на запад, как бы ты отнесся к этому, а? Конвиктолав и Котий послали меня к тебе за советом.

– Что ж, я им за это благодарен. – Требоний озабоченно покусал нижнюю губу. – Если это ваше внутреннее дело и не касается Рима, тогда соблюдай договор, Литавик. Пошли помощь битуригам.

– Ты чем-то встревожен?

– Скорее, удивлен. Что случилось с арвернами? Я думал, Гобаннитион и его старейшины настроены мирно.

И тут Литавик совершил первую ошибку: он выглядел слишком беззаботным и говорил слишком беспечно.

– Гобаннитиона уже нет! – бросил он. – Арвернами теперь правит Верцингеториг.

– Правит?

– Ну, может быть, это чересчур сильно сказано, – спохватился Литавик и перевел все в шутку. – Он у них – вергобрет без коллеги.

Требоний засмеялся. И продолжал смеяться, провожая Литавика. Но сразу стал серьезным, как только тот ускакал, и пригласил к себе Квинта Цицерона, Гая Фабия и Тита Секстия.

Квинт Цицерон и Секстий командовали двумя легионами из тех шести, что располагались вокруг Агединка, а лагеря двух легионов Фабия размещались на землях лингонов, в пятидесяти милях от владений эдуев. Фабий оказался в Агединке случайно. Он объяснил, что приехал развеять скуку.

– Считай, что развеял, – мрачно сказал Требоний. – Галлы что-то затеяли, а нам о том ничего не известно.

– Но это старые счеты, междоусобица, – отозвался Квинт Цицерон. – Вот они и воюют.

– Зимой? – Требоний забегал по комнате. – Меня заботит Верцингеториг. Ни с того ни с сего арверны утратили дальновидность и сделались по-юношески импульсивными. Я не понимаю, что это значит. Вы ведь помните Верцингеторига? Похоже ли на него ополчаться против своих?

– Еще как похоже, – сказал Секстий.

– Я думаю так же, но и ты прав, Требоний, – вмешался в разговор Фабий. – Зима для войны – неподходящее время.

– Кому-нибудь что-нибудь доносили?

Трое легатов покачали головой.

– Это само по себе уже странно, если вдуматься, – сказал Требоний. – Обычно зимой от доносов и жалоб начинает звенеть в ушах. О скольких заговорах против Рима мы узнаем в эту пору?

– О десятках, – усмехнулся Фабий.

– А в этом году – тишина. Они что-то замышляют, клянусь. Жаль, что здесь нет Рианнон! И Гирций нам тоже пригодился бы!

– Я думаю, – сказал Квинт Цицерон, – нам следует снестись с Цезарем. – Он улыбнулся. – Тайно. Возможно, не оборачивая депешу вокруг копья, но определенно не открыто.

– И минуя эдуев, – сказал вдруг Требоний. – Что-то в Литавике мне не понравилось.

– Оскорблять эдуев не стоит, – возразил Секстий.

– А мы не будем их оскорблять, просто ничего им не скажем. Что тут оскорбительного?

– Тогда каким образом мы отправим письмо? – спросил Фабий.

– Кружным путем, – решительно сказал Требоний. – Через земли секванов, через Везонтион, Генаву, Виенну. Жаль, что Домициев перевал уже закрыт. Придется обойти его по побережью.

– Это семьсот миль, – мрачно уточнил Квинт Цицерон.

– Мы снабдим гонцов надежными подорожными, разрешающими им брать любых лошадей. Это сто миль в день. И лишь два посланца, без галлов. Кроме нас четверых и этой пары, никто ни о чем не должен знать. Есть у кого-нибудь молодые ребята, по выносливости сравнимые с Цезарем? – Требоний пытливо оглядел офицеров. – Какие будут соображения?

– А почему не послать центурионов? – спросил Квинт Цицерон.

Остальные переглянулись.

– Квинт, он же нас просто убьет! Центурионы должны быть возле солдат. Ими нельзя рисковать понапрасну. Ты сам знаешь, он скорее предпочтет потерять всех нас, чем одного-единственного младшего офицера!

– О да, конечно! – вздохнул Квинт Цицерон, вспомнив о своей стычке с сигамбрами.

– Оставьте это мне, – решил Фабий. – Составляй депешу, Требоний, а у меня сыщется пара толковых парней. Будет надежней, если гонцы отправятся не из Агединка. Меньше подозрений. Да и мне пора возвращаться.

– А мы пока попытаемся выяснить, что тут творится, – заключил Секстий. – Насколько сможем. Требоний, напиши Цезарю, что в Никее, на побережье, его будет ждать еще одно наше письмо.

Цезарь находился в Плаценции, так что сообщение он получил через шесть дней. С прибытием к нему Луция Цезаря и Децима Брута бездействие стало его раздражать. Обстановка в Риме, при консуле без коллеги, похоже, стабилизировалась, а потому торчать в Равенне не было смысла. Что случится с Милоном, он и так знал. Его будут судить и осудят. Поэтому его рассердила записка от Марка Антония. Тот сухо сообщал, что остается в Риме до завершения суда над Милоном как один из его обвинителей. Каков наглец!

– Но, Гай, ты же сам сделал запрос на него, – сказал Луций Цезарь. – А у меня он служить не станет.

– Я бы и пальцем не шевельнул для него, если бы не письмо от Авла Габиния. Тот очень доволен его службой в Сирии. Говорит, что твой Марк – прирожденный боец. Конечно, он тратит слишком много времени на пьянство, шлюх и прочее в этом же роде, а на военном совете может уснуть. Но на поле сражения он якобы лев, причем лев, способный думать. Так что увидим. Я, пожалуй, пошлю его к Лабиену. Это будет забавно! Лев и дворовый пес.

Луций Цезарь поморщился и больше ничего не сказал. Его отец и отец Цезаря были двоюродными братьями и стали первым за очень долгий период времени поколением в этом древнем роду, в котором появились консулы. А все благодаря браку тетки Цезаря Юлии и Гая Мария, очень богатого нового человека из Арпина, который оказался величайшим полководцем в истории Рима. Этот брак вновь наполнил деньгами сундуки Юлиев Цезарей, а деньги были единственным, в чем нуждалась семья. Будучи на четыре года старше Цезаря, Луций Цезарь, к счастью, не был завистливым. Гай, из младшей ветви семьи, обещал на военном поприще превзойти самого Гая Мария. И Луций Цезарь попросился быть легатом у Цезаря из простого любопытства. Он хотел увидеть своего кузена в действии. Он так гордился Гаем, что чтение сенаторских донесений вдруг показалось делом скучным и второстепенным. Уважаемый консуляр, видный юрист, давний член коллегии авгуров, в возрасте пятидесяти двух лет Луций Цезарь решил вернуться к военной службе под началом своего кузена.

Путешествие из Равенны в Плаценцию было спокойным. Цезарь то и дело останавливался в главных городах, расположенных вдоль Эмилиевой дороги, где устраивал сессии выездного суда. Бонония, Мутина, Регий Лепида, Парма, Фиденция… Ему хватало и дня на то, на что у другого ушла бы целая нундина. Затем он двигался дальше. Большинство дел касалось финансов, обычно гражданских, и редко возникала необходимость в созыве присяжных. Цезарь внимательно слушал, мысленно оценивал ситуацию, затем ударял по столу палочкой из слоновой кости и выносил вердикт. Следующее дело, будьте любезны, и побыстрей! Никто не оспаривал его решений. Вероятно, потому, думал Луций Цезарь, внутренне улыбаясь, что всех поражала деловитость судьи. А справедливость – вещь относительная. Выигравшая сторона безусловно сочтет решение справедливым, проигравшая – никогда.

Но в Плаценции Цезарь собирался пробыть дольше, потому что оставил там, в учебном лагере, злополучный пятнадцатый легион и хотел выяснить, каких тот добился успехов. Приказ был жестким: гонять солдат до упаду. Он вызвал из Капуи полсотни инструкторов-ветеранов, которые должны были превратить жизнь семнадцатилетних юнцов в хорошо продуманную смесь каторги и мучений, а в свободное время заняться центурионами. Теперь пришло время проверки. Три месяца обучения – это все-таки срок. Цезарь послал гонца в лагерь сказать, чтобы с утра легион приготовился к смотру.

– Если парни пройдут смотр, Децим, ты заберешь их с собой. В Дальнюю Галлию, по прибрежной дороге, – сказал он вечером за обедом.

Децим Брут, смакуя местное блюдо из овощей, слегка обжаренных в масле, только кивнул.

– Они пройдут, – откликнулся он, споласкивая руки в чаше с водой. – Они теперь все умеют.

– Кто тебе это сказал? – спросил Цезарь, с безразличным видом ковыряя кусок свинины, поджаренной до золотистой хрустящей корочки в овечьем молоке.

– Собственно говоря, армейский поставщик провианта.

– Армейский поставщик? Что он знает?

– Да поболее остальных. Парни пятнадцатого трудились так, что сожрали в Плаценции все, что крякает, блеет, кудахчет, а местные пекари работают в две смены. Дорогой мой Цезарь, Плаценция любит тебя!

– Сдаюсь, Децим! – засмеялся Цезарь.

– Я думал, что Мамурра и Вентидий должны были встретить нас здесь, – сказал Луций Цезарь, лучший едок, чем его кузен, с удовольствием уплетая блюда северной кухни, не такие пряные, как в Риме, помешанном на перце.

– Они в Кремоне. Послезавтра прибудут.

Вошел Гирций. По своей занятости он ел урывками, не тратя времени на застолья.

– Цезарь, это от Гая Требония. Срочно.

Цезарь мгновенно выпрямился, скинул ноги с ложа и протянул руку за свитком. Сломал печать, развернул, быстро прочел.

– Планы меняются, – спокойно сказал он. – Как это случилось, Гирций? Сколько времени шло письмо?

– Всего шесть дней. Фабий послал двух хороших наездников, снабдив их деньгами и чрезвычайными полномочиями. Они не мешкали.

– Действительно. Да.

Цезарь вмиг стал другим – перемена, отлично знакомая Гирцию и Дециму Бруту, но не Луцию. Куда подевался утонченный аристократ? Кузен стал решительным, собранным, как Гай Марий.

– Мне нужно оставить здесь письма для Мамурры с Вентидием, так что я ухожу в канцелярию. Децим, позаботься, чтобы утром пятнадцатый легион был готов к выступлению. Гирций, займись провиантом. Он будет нам нужен: в Лигурии мало еды. Запасись пищей на десять дней, хотя, надеюсь, путь до Никеи не займет у нас столько времени, если пятнадцатый хотя бы наполовину так хорош, как десятый. – Цезарь повернулся к кузену. – Луций, я очень спешу. Ты можешь выехать позже, не торопясь, если хочешь. В противном случае будь готов к утру.

– Буду, – сказал тот, обуваясь. – Я не намерен пропустить этот спектакль. А скажи-ка мне, Гай…

Но Цезаря уже не было рядом. Он вышел. Луций вопросительно посмотрел на Гирция, потом перевел взгляд на Децима Брута:

– Он вам говорит когда-нибудь, что происходит?

– Он скажет, – ответил уже из дверей Децим Брут.

– Когда придет время, – добавил Гирций, беря Луция Цезаря под руку и вежливо выводя из столовой. – Он не любит пустой болтовни и будет сегодня прямо-таки летать, чтобы успеть все просмотреть и оставить дела в идеальном порядке. Похоже, в Италийскую Галлию мы уже не вернемся. Завтра вечером в лагере он обо всем сообщит.

– А как его ликторы справятся с маршем? Я видел, они совершенно измотаны переходом по Эмилиевой дороге.

– Будь моя воля, я помещал бы этих неженок в учебные лагеря. Но наш командующий с ними мягок и, когда торопится, позволяет им плестись сзади, хотя это и не по правилам. Они изрядно отстанут, но после сумеют найти его штаб.

– А мулы? Где их взять в такой спешке?

Гирций усмехнулся:

– У него всегда под рукой мулы Мария. – Он имел в виду, что солдаты Гая Мария обычно несли на спинах поклажу в тридцать фунтов. – А потом, это ведь армия Цезаря, Луций. Все четвероногие, которые нужны пятнадцатому легиону, будут к завтрашнему утру полностью экипированы, как и люди. Цезарь считает, что любой легион должен быть готов к выступлению в любой момент.

Пятнадцатый уже был построен, когда Цезарь, Луций Цезарь, Авл Гирций и Децим Брут приехали в лагерь. Как бы ни трясло легион после сообщения о предстоящем марше, заметить это уже было нельзя. Первая когорта уверенно зашагала за командующим и его свитой, десятая, хвостовая, когорта маршировала под стать остальным.

Легионеры шагали по восемь в ряд, так же как они размещались по палаткам. Восходящее солнце посверкивало на кольчугах, отполированных для несостоявшегося парада. Шли с непокрытыми головами, все при мечах и кинжалах, в правой руке – pilum, а на левом плече – Т- или Y-образная палка с повешенным на нее мешком, щит в чехле. Над всем этим торчал шлем. В своем мешке каждый солдат нес пятидневный запас пшеницы, нут (или другие бобовые) и бекон. А еще бронзовую фляжку с маслом, бронзовую же миску и чашку. А еще бритву, запасную тунику, шейные платки и белье. Багаж рядового на марше, кроме того, составляли: гребень из крашеного конского волоса для шлема, короткий сагум (плащ с отверстием для головы в центре) из водонепроницаемой немытой лигурийской шерсти, носки и меховые сапожные стельки для холодной поры. Шерстяные штаны и одеяло, плоская корзина для переноски земли. И какие-нибудь дорогие сердцу вещицы – например, талисман или локон возлюбленной. Некоторые общие вещи восьмерки были поделены. Кто-то нес кремень и огниво, кто-то соль, кто-то закваску для теста, или пряные травы, или лампу, или баклажку с маслом для этой лампы, или пучок сухих прутьев. Небольшая кирка и лопата, а также пара кольев для ограждения лагеря были привязаны к палке, поддерживающей вьюк на спине.

Рядом с восьмеркой семенил мул, обремененный маленькой мельницей для помола зерна, небольшой глиняной печью для выпечки хлеба, бронзовыми поварскими котлами, парой запасных копий, бурдюками с водой и сложенной кожаной палаткой при всех ее оттяжках и кольях. Каждого мула сопровождали двое нестроевых солдат из обслуги, в чьи обязанности входило бесперебойно снабжать восьмерку водой. Поскольку обозы на срочные марши не снаряжались, за каждой центурией следовала повозка, влекомая шестью мулами. В ней находились различные инструменты, гвозди, некоторое количество обиходных вещей, бочки с водой, большой жернов, провиант и палатка центуриона с его личным имуществом. Центурион был единственным человеком в центурии, который шел налегке.

В полном составе легион включал в себя четыре тысячи восемьсот рядовых легионеров, шестьдесят центурионов, триста артиллеристов, сто инженеров с механиками и тысячу шестьсот нестроевых солдат. В центре колонны громыхали тридцать единиц артиллерии: десять баллист и двадцать разнокалиберных катапульт. Рядом тряслись повозки с боеприпасами и запасными узлами для ремонта выходящих из строя машин. Артиллеристы любовно и непрестанно следили за своей техникой, проверяя ее состояние и смазывая трущиеся поверхности маслом. Они хорошо знали дело, и их боевые успехи зависели не от случая, а основывались на скрупулезных расчетах. Снаряды летели по строго рассчитанным траекториям. Камни баллист разбивали в щепы неприятельские тараны и осадные башни, а стрелы катапульт с удивительной точностью поражали людей.

«А они хорошо выглядят», – подумал Цезарь, придержав лошадь и пропуская мимо себя все шестьдесят центурий, чтобы сделать то, что было необходимо: подбодрить людей, объяснить им, куда они направляются и что он от них ждет. Целые полторы мили от первой до десятой когорты с артиллеристами и инженерами в середине. Лишь закончив это дело, Цезарь слез с коня и пошел пешком.

– Дайте мне сорок миль в день – и вас ждет двухдневный отдых в Никее! – крикнул он, широко улыбаясь. – Будете делать по тридцать миль в день – и до конца этой войны будете чистить выгребные ямы! От Плаценции до Никеи двести миль, а я должен быть там через пять дней! Провизия в ваших мешках, это все, что у вас будет! Парни на другой стороне Альп нуждаются в нас, и мы идем, чтобы быть там прежде, чем эти cunni галлы узнают, что мы ушли отсюда! Поэтому разомните ноги, парни, и покажите Цезарю, из чего вы сделаны!

И они показали. Никакие сигамбры теперь не могли испугать их, а ведь несколько месяцев назад все было иначе. Дорога, проложенная Марком Эмилием Скавром между Дертоной и Генуей по берегу Тусканского моря, являлась настоящим шедевром среди инженерных сооружений подобного рода и текла между горами без заметных подъемов и спусков, пересекая ущелья по виадукам. Дорога от Генуи до Никеи была уже не так хороша, но все же гораздо лучше, чем в те времена, когда Гай Марий вел по ней свою тридцатитысячную армию. Когда солдаты привыкли к ритму, Цезарь получил свои сорок миль в один переход, несмотря на короткие зимние дни. Подошвы солдат давно огрубели от непрестанной муштры, а тяжелая ноша стала привычной. Кроме того, пятнадцатый легион сознавал, что его послужной список не блещет успехами, и, однажды осрамившись, теперь вознамерился сделать все, чтобы об этом больше не вспоминали.

В Никее оправдавшие надежды Цезаря парни получили обещанные два дня отдыха, а сам он и его легаты, ознакомившись с ожидавшим там письмом Гая Требония, стали обдумывать дальнейшие действия.

Цезарь, нам удалось получить следующую информацию от захваченного нами арвернского друида. Допрашивал его Лабиен. Почему от друида? Фабий, Секстий, Квинт Цицерон и я решили, что раб знает мало, а воин может предпочесть смерть предательству. А друиды слабаки. Имей наши плебейские трибуны такую же неприкосновенность, как самый младший друид, на них совсем не было бы управы. Почему дознавателем сделали Лабиена, ты, я думаю, понимаешь и сам. Впрочем, пленник выболтал ему все задолго до того, как успели раскалиться железные щипцы.

Гай Фуфий Кита, его подручные, а также другие римляне, равно как и греческие торговцы, были перебиты в Кенабе в начале февраля, но до нас не дошло об этом ни слова. Зато карнуты не преминули распространить эту весть среди галлов, и в тот же день высланный из Герговии Верцингеториг ворвался в нее со своими сторонниками и убил Гобаннитиона, после чего провозгласил себя царем. И все горячие головы среди арвернов его поддержали.

Очевидно, он немедленно отправился в Карнут, где провел совещание с Гутруатом, вождем карнутов, и твоим давним другом, верховным друидом Катбадом. Наш осведомитель затруднился назвать остальных участников совещания. Он полагает, что там были еще вергобрет карнутов Луктерий и Коммий! Собрание постановило призвать всех галлов к оружию.

Это не шутка, Цезарь. Это война. Галлы объединяются повсеместно, от устья Мозы до Аквитании и по всей стране с запада на восток. Верцингеториг намерен объединить Галлию под своим началом, убежденный, что возьмет нас числом.

В начале марта они собрались у стен Карнута для зимней кампании. Ты спросишь: против нас? Нет, против любых племен, которые откажутся к ним примкнуть.

Луктерий и пятьдесят тысяч кадурков, пиктавов, андекавов, петрокориев и сантонов отправились воевать с рутенами и габалами. Как только те покорятся, он со своей армией двинется на нашу Провинцию, в частности на Нарбон и Толозу, чтобы отрезать нас от обеих Испаний, а заодно взбунтовать гельветов и вольков.

Сам Верцингеториг ведет около восьмидесяти тысяч сенонов, карнутов, арвернов, свессионов, паризиев и мандубиев на битуригов, которые не хотят объединения. Их земли богаты железной рудой, так что нетрудно понять, почему Верцингеториг развивает такую активность.

Известный Восток

Я пишу это письмо, а он делает свое дело, поскольку весной собирается бросить все силы на нас. Его план недурен: держать тебя в изоляции от зимующих здесь легионов. Он считает, что мы в этом случае не покинем своих лагерей и галлы возьмут нас осадой.

Наверняка ты захочешь спросить: а с чего это нам вздумалось похищать друида арвернов? Почему мы не посиживаем в тепле и уюте, радуясь зимним спокойным денькам, как надеялся Верцингеториг? Все началось с эдуя Литавика, Цезарь. Он несколько раз наезжал ко мне в феврале, и каждый раз словно бы совершенно случайно. По дороге со свадьбы родича, например. Я не придавал этому никакого значения до его мартовского визита, когда он вдруг обмолвился, что в Герговии правит Верцингеториг. Слово «правит» меня удивило, и Литавик вдруг заюлил. Попытался скрыть оплошность за шуткой: мол, Верцингеториг никакой не правитель, а всего-навсего вергобрет без коллеги. Я расхохотался, но, проводив его, сел писать тебе первое свое письмо.

Цезарь, у меня нет прямых доказательств, что эдуи ведут двойную игру, но будь с ними осторожен. Я нутром чую, что они прислоняются к Верцингеторигу. Или только молодежь, как Литавик, но это тоже опасно, даже если их вергобреты лояльны. Битуриги послали к эдуям за помощью. Те отправили Литавика сообщить мне об этом и спросить, не буду ли я против того, чтобы они помогли битуригам. Я сказал, что если это их внутренние дела, то пусть выступают в поход.

Эдуи выступили, но совершили странный маневр. Их многочисленное и хорошо вооруженное войско дошло лишь до берега реки Лигер и, выждав там несколько дней, вернулось домой. Литавик только что ускакал от меня. Он приезжал, чтобы объяснить, почему так получилось. По его словам, в дело вмешался Катбад. Он-де каким-то образом сообщил Литавику, что битуриги и арверны вошли в сговор, чтобы заманить армию эдуев в ловушку и с двух сторон наброситься на нее.

Не слишком убедительно, Цезарь, хотя я и сам не знаю, почему так решил. Товарищи разделяют мои опасения, особенно Квинт Цицерон, у которого, кажется, неплохо развита интуиция.

Решай, что нам делать, но лучше приезжай сам. Ибо я отказываюсь верить, что кучка галлов, с эдуями или без оных, сумеет тебя удержать. И знай, что мы здесь готовы к любому повороту событий. Под предлогом, что в лагере появилась зараза, Фабий со своими двумя легионами снялся с места и разбил новый лагерь у истоков Икавны, невдалеке от Бибракты. Я полагаю, ты одобришь это. Эдуи, кажется, приняли перемещение спокойно, но кто их знает? Я стал относиться к ним подозрительно.

Если ты пошлешь сообщение или войска либо сам направишься в Агединк, мы все советуем тебе обойти земли эдуев. Ступай на Генаву, на Везонтион, а далее через земли лингонов. Именно по такому маршруту мы отправляем тебе сообщения. Я очень рад, что с нами Квинт Цицерон. Он отражал наскоки нервиев, будучи в долгой осаде. Его опыт просто неоценим.

Лабиен сообщает, что он со своими двумя легионами останется там, где стоит, пока не получит твоих распоряжений. Правда, он тоже передвинулся и расквартировался подле Бибракса, оппида ремов. Кажется, нет сомнений, что главного удара надо ждать от кельтов Центральной Галлии, поэтому мы решили, что нам лучше оставаться на расстоянии, откуда будет легче дать отпор. Белги, с Коммием или без него, перестали быть силой, с которой надо считаться.

Цезарь умолк, и в комнате воцарилась мертвая тишина. В первом письме Требония было лишь беспокойство, в этом – определенная и недвусмысленная информация.

– Первым делом мы разберемся с Провинцией, – твердо объявил Цезарь. – Пятнадцатый легион, разумеется, пусть отдохнет, как обещано, но потом ему надлежит без задержек двинуться к Нарбону. Я поскачу вперед – там начнется паника, ее надо унять. От Никеи до Нарбона триста миль, но я хочу, чтобы пятнадцатый покрыл их за восемь дней, ты слышишь, Децим? Это твоя забота, назначаю тебя командиром, а ты, Гирций, поедешь со мной. Проследи, чтобы нам хватило курьеров. Я должен постоянно сноситься с Мамуррой и Вентидием.

– Ты возьмешь Фаберия? – спросил Гирций.

– Да. Трога тоже. Прокилл поедет с письмом для Требония в Агединк. Через Генаву и Везонтион, раз уж нам так рекомендовали. А по пути пусть навестит Рианнон. И скажет ей, что в этом году она останется дома.

Децим Брут напрягся.

– Значит, ты думаешь, что мы завязнем в этом деле на целый год? – спросил он.

– Если вся Галлия объединится, то – да.

– А что должен делать я? – спросил Луций Цезарь.

– Ты отправишься с Децимом и пятнадцатым, Луций. Я назначаю тебя легатом, командующим Провинцией. Твоя задача – не дать ее захватить. Размести свой штаб в Нарбоне. И держи постоянную связь с Афранием и Петреем в Испаниях, а также не своди глаз с аквитан. Племена вокруг Толозы опасности не представляют, но те, что дальше на запад и вокруг Бурдигалы, должны тебя волновать. – Он улыбнулся родственнику своей самой теплой улыбкой. – Тебе достается столь ответственный пост, потому что у тебя есть опыт, статус консуляра и способность действовать самостоятельно, мой кузен. Покинув Нарбон, я хочу забыть о Римской Галлии. Ведь я буду знать, что там находишься ты.

«Вот так он и делает дела, милый Луций, – подумал Гирций. – Он заставляет тебя думать, что ты – единственный человек, способный выполнить данное поручение. После чего ты вывернешься наизнанку, чтобы ему угодить, а он сдержит слово: даже не вспомнит твоего имени там, куда отправится».

Цезарь тем временем отвернулся от Луция.

– Децим, утром собери центурионов пятнадцатого и вели им проследить, чтобы люди имели полное зимнее снаряжение в своих вещмешках. Если чего-то не хватит, пошли мне вдогонку курьера со списком. Я получу все в Нарбоне.

– Сомневаюсь, что это понадобится, – сказал Децим Брут. – Одно я могу сказать о Мамурре: он замечательный praefectus fabrum. Денег он, правда, не экономит, но и не прогадывает ни на качестве, ни на количестве закупленного снаряжения.

– Пусть не прогадывает и впредь. Кстати, это напомнило мне, что я должен оставить ему распоряжение увеличить численность артиллерии в моих легионах. Мне думается, каждому легиону надо иметь как минимум пятьдесят единиц. Для обработки войск неприятеля перед сражением.

Луций Цезарь удивленно возразил:

– Но артиллерия применяется лишь при осаде!

– Не спорю. Но почему бы не применить ее и в открытом бою?

Утром в Никее Цезаря уже не было. Он трясся в своей двуколке, запряженной четырьмя мулами. Он и во всем ему послушный Фаберий. Гирций ехал в другой повозке вместе с Гнеем Помпеем Трогом, главным толмачом Цезаря и знатоком Галлии.

В каждом городе, большом или маленьком, Цезарь ненадолго останавливался, чтобы увидеться с этнархом, если там заправляли греки, или с дуумвирами, если там первенствовали римляне. В нескольких словах он обрисовывал ситуацию в Косматой Галлии, потом приказывал собрать ополчение и разрешал взять оружие и доспехи из ближайших римских хранилищ. Приказы его принимались к спешному исполнению, и все с нетерпением ожидали приезда Луция Цезаря.

Домициева дорога к Испаниям всегда содержалась в идеальном порядке, так что обе двуколки без каких-либо помех катились по ней. От Арелата до Немауза потянулись болота и поросшие травой топи дельты Родана. Их пересекали по насыпной дороге, построенной Гаем Марием. Далее, от Немауза, остановки сделались более частыми и более длительными, ибо вокруг раскинулись земли вольков-арекомиков. До них уже дошел слух о войне между кадурками и рутенами, их северными соседями, однако Цезарь не сомневался в верности рутенов.

В Амбрусе его ожидала делегация гельвиев с западной стороны Родана. Собственно, эти люди искали встречи с любым римлянином достаточно высокого ранга. Их возглавляли дуумвиры, отец и сын, которым Гай Валерий дал римское гражданство. Оба они носили с тех пор его имя, оставив за собой также и галльские имена – Кабур и Доннотавр.

– У нас уже побывали послы от Верцингеторига, – сказал с беспокойством Доннотавр, сын Кабура. – Он почему-то решил, что мы с радостью присоединимся к его странной федерации. А когда мы отказались, его люди сказали, что у нас еще есть время одуматься.

– После мы слышали, что Луктерий напал на рутенов и что сам Верцингеториг пошел против битуригов, – добавил Кабур. – И мы поняли, что пострадаем, если к нему не примкнем.

– Да, вы пострадаете, – сказал Цезарь. – Не имеет смысла отрицать это. Вы перемените свое решение, если на вас нападут?

– Нет, – в один голос ответили отец и сын.

– В таком случае ступайте домой и вооружайтесь. Будьте всегда начеку. Не сомневайтесь, я пришлю вам помощь, как только смогу. Однако может случиться так, что все имеющиеся у меня силы будут брошены на что-то другое. Тогда помощь задержится, но я приду обязательно. Будьте уверены в том и держитесь, – сказал Цезарь. – Много лет назад я вооружил жителей провинции Азия против Митридата и попросил их дать сражение без римской армии – у меня тогда никого не было. И азиаты побили полководцев старого царя Митридата самостоятельно. Вы тоже сможете побить косматых галлов.

– Мы будем держаться, – решительно заверил Кабур.

Вдруг Цезарь улыбнулся:

– Но какая-то помощь все равно будет! Вы служили в римских вспомогательных легионах, вы знаете, как сражается Рим. Все доспехи и вооружение вы получите, как только мой кузен Луций Цезарь появится здесь. Составьте список того, что вам нужно, и от моего имени вручите ему. Укрепите города и будьте готовы укрыть в них жителей деревень. И постарайтесь внушить людям веру в победу.

– Еще мы слышали, – сказал Доннотавр, – что Верцингеториг сговаривается с аллоброгами.

– А-а-а! – Цезарь нахмурился. – Этих можно соблазнить щедрыми обещаниями. Прошло не так много времени с тех пор, как они отчаянно бунтовали против нас.

– Я думаю, – сказал Кабур, – что аллоброги внимательно выслушают все предложения, уйдут и будут делать вид, что их обсуждают. И так – много лун. Чем больше будет торопить их Верцингеториг, тем дольше они будут тянуть. Можешь поверить, к Верцингеторигу они не примкнут.

– А почему?

– Из-за тебя, Цезарь, – объяснил Доннотавр, удивляясь вопросу. – После того как ты урезонил гельветов, выслав их в собственные владения, аллоброги почувствовали себя в безопасности. И заняли земли вокруг Генавы. Они знают, какая сторона победит.

Цезарь нашел Нарбон в панике, но быстро ее погасил. Он собрал местное ополчение, отправил уполномоченных в земли вольков-тектосагов к Толозе, чтобы и там организовать оборону, и показал городским дуумвирам, что и где следует укрепить. В стенах грозной крепости Каркассон была сосредоточена бульшая часть арсенала западного региона Провинции. Люди почувствовали себя гораздо увереннее, когда их начали вооружать.

Цезарь еще раньше успел отправить посланцев в обе Испании: в Тарракон, где располагался штаб Луция Афрания, легата Помпея, и в Кордубу, где находился другой легат Помпея, Марк Петрей. Ответы от обоих ветеранов ждали его в Нарбоне. Они уже набирали дополнительные войска, готовые в случае надобности поддержать Нарбон и Толозу. Эти убеленные сединами viri militares прекрасно понимали, что Риму – и Помпею – не нужно независимое галльское государство по ту сторону Пиренеев.

Луций Цезарь, Децим Брут и пятнадцатый легион прибыли точно в намеченный день. Цезарь поблагодарил солдат и тут же ввел легатов в курс дела.

– Нарбонцы заметно успокоились, как только услышали, что я оставляю им консуляра твоего статуса, – вскинув бровь, сказал он кузену. – Проследи, чтобы у вольков-тектосагов, вольков-арекомиков и гельвиев было достаточно вооружения. Афраний с Петреем придвинут войска к границе и будут ждать твоего сигнала, так что за Нарбон будь спокоен. Чего я боюсь, так это вторжения дальних племен. – Цезарь повернулся к Дециму Бруту. – Децим, пятнадцатый полностью готов к зимней кампании?

– Да.

– А как у них с экипировкой?

– Я заставил всех выложить содержимое мешков на землю. Идет проверка. Утром центурионы доложат мне обо всем.

– В прошлом году эти центурионы показали себя не с лучшей стороны. Стоит ли доверять их оценке? Может быть, тебе лучше взглянуть самому?

– Я так не думаю, – спокойно возразил Децим Брут, никогда не боявшийся говорить с Цезарем откровенно. – Мое недоверие ослабит пятнадцатый. Они со всем справятся сами.

– Ладно, пусть все идет как идет. Я реквизировал в округе все шкурки кроликов, ласок, хорьков. Там, куда я их поведу, обычные шерстяные носки не годятся. А еще я заставил всех женщин Нарбона и его окрестностей вязать теплые шарфы и рукавицы.

– О боги! – воскликнул Луций Цезарь. – Ты что, поведешь их к гипербореям?

– Там будет видно, – сказал ему Цезарь и вышел.

– Я знаю, – вздохнул Луций Цезарь, опечаленно глядя на Гирция. – Мне скажут, когда будет нужно.

– Шпионы, – коротко бросил Гирций, поспешая за командующим.

– Шпионы? В Нарбоне?

Децим Брут усмехнулся:

– Может быть, их и нет, но зачем рисковать? Недоброжелатели и обиженные есть везде.

– Как долго он здесь пробудет?

– Уйдет к началу апреля.

– Через шесть дней?

– Нехватка шарфов и рукавиц – единственное, что может его задержать. Но вряд ли такое случится. Думаю, он не преувеличивал, говоря, что заставил работать всех женщин.

– Он скажет солдатам, куда поведет их?

– Нет. Он просто их поведет. Нет лучше способа распространять новости, чем кричать о них во весь голос. Пусть кричат галлы, им это свойственно. А он будет молчать.

И все же Цезарь дал объяснения своим легатам во время обеда в последний день марта. Но лишь после того, как отпустили всех слуг и удвоили охрану в коридорах.

– Обычно я не столь скрытен, – сказал он, откидываясь на ложе, – но в одном отношении Верцингеториг прав. У Косматой Галлии действительно достаточно сил, чтобы изгнать нас. Но только в том случае, если он успеет собрать их. Сейчас у него под рукой где-то от восьмидесяти до ста тысяч воинов. А к общему сбору, который им запланирован в секстилии, их число возрастет до четверти миллиона, а может, и больше. До секстилия его нужно разбить.

Луций Цезарь вдохнул сквозь стиснутые зубы, издав тихий свист, но промолчал.

– Верцингеториг не предвидел, что римляне предпримут какие-либо военные действия до секстилия и середины весны, – продолжал Цезарь, – вот почему сейчас у него не так много людей. За зиму он намерен подчинить непокорные племена. Он думает, что я нахожусь по другую сторону Альп, и уверен, что, когда я приду, он сможет помешать мне соединиться с моим войском. Он считает, что у него будет время возвратиться в Карнут и присутствовать на общем сборе. Пока Верцингеториг слишком занят, чтобы объявлять общий сбор, я должен добраться до моих легионов. И не долее чем за шестнадцать дней. Но если я двинусь вверх к истокам Родана, Верцингеториг узнает о том, прежде чем я дойду до Валентии. И запрет меня в Виенне или Лугдуне. С одним легионом я там не пробьюсь.

– Но ведь другого пути нет! – выпалил Гирций.

– В том-то и дело, что есть. Завтра, Гирций, я двинусь на север. Мои лазутчики сообщают, что Луктерий переместился на запад и осаждает оппид рутенов Карантомаг. А габалы решили – вполне предусмотрительно, учитывая их близость к арвернам, – присоединиться к Верцингеторигу. И сейчас усиленно тренируются, готовясь к походу на гельвиев.

Цезарь выдержал драматическую паузу, прежде чем открыть карты:

– Я намерен обойти Луктерия и габалов с востока и перевалить через Цевеннский хребет.

Даже Децим Брут был поражен его заявлением:

– Зимой?!

– А почему бы и нет? Я ведь однажды перешел Альпы на высоте десять тысяч футов, когда торопился из Рима в Генаву, чтобы унять распоясавшихся гельветов. Все говорили, что я не пройду, но я прошел. Правда, дело было осенью, но на высоте десять тысяч футов всегда зима. Правда и то, что армия не смогла бы пройти по козьим тропам до Октодура, но Цевенны не столь уж грозны. Перевалы там на трех-четырех тысячах футов, и есть дороги. Галлы перебираются с одной стороны хребта на другую довольно большими группами, так почему же и я не смогу?

– Не нахожу причин для возражений, – нехотя признал Децим.

– Если снег будет глубоким, мы пророемся сквозь него.

– То есть ты намерен подойти к Цевеннам в верховьях реки Олтис и перейти через Родан где-то около Альбы Гельвиев? – спросил Луций Цезарь, торопясь блеснуть нахватанными в последние дни географическими познаниями о регионе, которым ему было поручено управлять.

– Нет, думаю, я пойду дальше, – ответил Цезарь. – Хочу спуститься с гор как можно ближе к Виенне. Чем дольше мы останемся невидимками, тем лучше для нас и хуже для Верцингеторига. Я надеюсь появиться там раньше, чем он прознает о нас. И забрать с собой четыре сотни германских всадников. Если Арминий хозяин своему слову, они уже должны меня ждать.

– Значит, ты положил шестнадцать дней на то, чтобы перевалить через Цевеннский хребет и соединиться с нашими силами в Агединке? – уточнил Луций Цезарь. – Это же более четырехсот миль, и местами по глубокому снегу.

– Да. Я собираюсь делать в среднем по двадцать пять миль в день. Быстрее мы сможем идти от Нарбона до реки Олтис и после того, как покинем Виенну. Этим мы компенсируем потерю скорости на перевалах. В Агединке будем вовремя, уверяю тебя. – Цезарь пристально посмотрел на кузена. – Я намерен все время опережать информаторов Верцингеторига. Я хочу, чтобы он был обескуражен. Где Цезарь? Кто-нибудь слышал, где находится Цезарь? Ага, вот он и попался! А меня там уже четыре или пять дней как нет, и где я, неизвестно.

– Ты делаешь ставку на то, что он не профессионал, – задумчиво заметил Децим Брут.

– Именно. Много амбиций и мало опыта. Я не говорю, что он боязлив и не способен к решительным действиям. Но у меня есть преимущества, и я должен использовать их. Я умен, опытен, и мои амбиции превосходят самые дерзостные его чаяния. Для победы мне нужно все время заставлять Верцингеторига принимать неправильные решения.

– Надеюсь, ты не забудешь взять с собой свой сагум, – усмехнулся Луций.

– Я не расстанусь с ним ни за какие сокровища! Когда-то он принадлежал Гаю Марию. Бургунд принес его мне. Ему девяносто лет, вонь от него поднимается до небес, ее не могут отбить никакие душистые травы, и меня передергивает всякий раз, когда я его надеваю. Но говорю тебе, таких плащей уже больше не делают, даже в Лигурии. Дождь от него отскакивает, ветер не продувает, а алый цвет его столь же ярок, как в тот день, когда он был сделан.

Пятнадцатый легион оставил Нарбон без единой повозки. Палатки центурионов были погружены на мулов вместе с запасными пиками и инструментами. Остальную поклажу, а также любимую артиллерию Цезаря в обстановке строжайшей секретности отправили длинным кружным путем к долине Родана. Каждый легионер из восьмерки нес пятидневный запас провизии. Провизию еще на одиннадцать дней вместе с тяжелыми инструментами вез второй приданный восьмерке мул. А ноша солдат полегчала на пятнадцать фунтов, так легионеры шагали бодро.

Знаменитая удача не покидала Цезаря, ибо северную дорогу подернул туман, не давая наблюдателям Луктерия или габалов видеть, что на ней происходит. Легион незамеченным подошел к горным кручам. Повалил крупный снег, поторапливая легионеров. К восхождению приступили немедленно. Цезарь хотел как можно скорее добраться до перевалов.

Снежный покров достигал местами глубины шесть футов, но метель прекратилась. Каждая центурия поочередно выходила вперед, расчищая путь остальным. Чтобы уменьшить риск, людей перестроили, они шли по четверо в ряд, а мулов в опасных местах проводили по одному. Время от времени кто-нибудь оступался, срываясь в расщелину, или снежная толща обваливалась, увлекая за собой несчастных. Но потери были редки, бедолаг обычно вытаскивали наверх невредимыми. От возможной гибели и переломов их спасал все тот же глубокий снег.

Цезарь спешился и на протяжении всего перехода шел вместе со всеми, в свой черед расчищая дорогу и подбадривая легионеров, объясняя, куда они идут и что будет их ждать по прибытии. Его присутствие всегда успокаивало солдат. В свои восемнадцать лет эти парни еще не достигли полной зрелости ни умственной, ни физической, они тосковали по дому. Нет, безусловно, Цезарь не казался им отцом родным (иметь такого отца никто не осмеливался даже в самых смелых фантазиях), но от него исходила такая колоссальная уверенность в себе, не имевшая ничего общего с кичливостью, что рядом с ним они оживали и чувствовали себя под надежной рукой.

– А вы становитесь неплохим легионом, ребята, – говорил он им, широко улыбаясь. – Сомневаюсь, что десятый шел бы здесь намного быстрее, чем вы, хотя счет лет его службы подходит к десятку. Вы, конечно, еще сосунки, но подаете большие надежды!

Маршрут Цезаря и пятнадцатого легиона от Плаценции к Агединку с Мартовских нон по Апрельские иды

Удача по-прежнему благоволила к нему. Наверху мело, но не столь сильно, чтобы замедлить продвижение легиона; ни один галл не попался навстречу, а легкая снежная дымка скрывала римлян от чужих глаз. Сначала Цезаря беспокоила мысль об арвернах, чьи земли находились к западу от перевала, но время шло, а арверны не появлялись, и он уже стал надеяться, что Верцингеториг так ничего и не узнает о его хитром маневре.

Наконец пятнадцатый легион, очень довольный собой, спустился с Цевеннского хребта и вошел в Виенну. Три легионера погибли, несколько человек поломали руки и ноги, четыре мула, запаниковав, сорвались со скалы, но ни один солдат не обморозился, и все были готовы идти дальше – на Агединк.

Четыреста германцев из племени убиев жили там уже почти четыре месяца. Лошади ремов пришлись им по нраву, и вождь на ломаной латыни заверил, что его люди сделают для Цезаря все.

– Децим, веди дальше пятнадцатый без меня, – сказал Цезарь, надевая вонючий старенький сагум. – Я с германцами поскачу к Икавне. Там мы воссоединимся с Фабием и двумя его легионами и встретим тебя в Агединке.

Девяносто тысяч галлов выступили из Карнута, направляясь к владениям битуригов. Шли они медленно, ибо Верцингеториг сознавал, что мало смыслит в осадной войне и вряд ли сумеет взять Аварик. Поэтому он просто хотел привести ослушников в ужас, сжигая их хутора и деревни. Это произвело должный эффект, но только после того, как армия эдуев возвратилась домой, так и не перейдя реку Лигер. Битуригам потребовалось еще несколько дней, чтобы понять, что помощи нечего ждать и от римлян, спокойно посиживающих за неприступными стенами своих лагерей. В середине апреля битуриги склонились перед Верцингеторигом.

– Мы теперь с тобой до самой смерти, – сказал ему царь Битургон. – И сделаем все, что ты хочешь. Мы честно пытались соблюсти заключенный с римлянами договор, однако поняли, что они сами не собираются его соблюдать. Они не стали нас защищать. Поэтому мы с тобой, а не с ними.

– Очень хорошо! – сказал Верцингеториг и, обогнув Аварик, пошел к Горгобине, к старой крепости арвернов, принадлежавшей теперь бойям, не дававшим гельветам покоя.

Литавик встретил его на подступах к Горгобине. Остановившись на высоком холме, он любовался великолепной картиной. Какая армия! Разве могут римляне победить? Размер римской армии трудно было определить, потому что она обычно шла колонной. Один легион простирался на милю, с обозом и артиллерией в середине. В некотором смысле не так страшно и определенно не наводит такой ужас, как панорама, развернувшаяся перед пораженным взором Литавика: сто тысяч одетых в кольчуги, вооруженных галлов, приближавшихся по всему фронту в пять миль, глубиной в сто человек, с обычным обозом позади. Кажется, тысяч двадцать были верхом, по десять тысяч с каждого фланга. А впереди ехали вожди, первым – Верцингеториг, за ним остальные: от сенонов – Драпп и Каварин, от карнутов – Гутруат, от мандубиев – Дадераг. И Катбад, легко узнаваемый в своем белоснежном одеянии на белоснежном коне. Значит, это и война за веру. Друиды провозгласили, что тоже хотят видеть Галлию объединенной.

Верцингеториг мерно покачивался на породистом желтовато-коричневом жеребце, покрытом клетчатой плотной попоной. Светлые штаны подпоясаны темно-зеленым ремнем, поверх кольчуги – накидка той же расцветки. Хотя его людям и было велено не снимать в пути шлемов, сам он ехал простоволосым, сияя золотом и сапфирами. Царь, вылитый царь.

Битургона не удостоили места в свите Верцингеторига, но он держался неподалеку, возглавляя своих битуригов. Заметив Литавика, он выхватил меч.

– Предатель! – выкрикнул он. – Римский пес!

Верцингеториг и Драпп едва успели вмешаться.

– Меч в ножны, Битургон, – приказал Верцингеториг.

– Он – эдуй! Предатель! Эдуи нас предали!

– Эдуи не предавали тебя, Битургон. Ищи изменников среди римлян. Почему, ты думаешь, эдуи вернулись домой? Не потому, что они хотели вернуться. Так повелел им Требоний.

Драпп увлек в сторону все еще ворчавшего Битургона, Литавик поехал рядом с Верцингеторигом. К ним присоединился Катбад.

– Есть новости, – сказал Литавик.

– Какие?

– Цезарь из ниоткуда появился в Виенне с пятнадцатым легионом и сразу ушел.

Желто-коричневый жеребец резко остановился. Верцингеториг изумленно посмотрел на Литавика:

– В Виенне? И там его уже нет? Почему я ничего об этом не знаю? Ты уверял, что у тебя всюду шпионы, от Аравсиона до ворот Матискона!

– Да, это так, – беспомощно подтвердил Литавик, – но он избрал другой путь.

– Другого пути нет!

– В Виенне говорят, что он с пятнадцатым перевалил через Цевеннский хребет и где-то пересек реку Олтис.

– Зимой? – недоверчиво поинтересовался Катбад.

– Он хочет соединиться с Требонием, – уклонился от ответа Литавик.

– Где он сейчас?

– Не имею понятия, правда. Пятнадцатый с Децимом Брутом идет к Агединку, но Цезаря с ними нет. Поэтому я и здесь. Посоветуй, что делать? Хочешь, эдуи атакуют пятнадцатый, пока римляне на наших землях?

Верцингеториг помолчал, переживая провал своего генерального плана. Потом распрямил плечи:

– Нет, Литавик. Ты должен убедить Цезаря, что эдуи по-прежнему верны Риму. – Он посмотрел на угрюмое зимнее небо. – Что он замыслил? Где он сейчас?

– Нам следует повернуть к Агединку, – вмешался Катбад.

– Когда мы на расстоянии броска от Горгобины? До Агединка отсюда больше ста миль. Катбад, у меня очень много людей. С ними на это уйдет дней десять, не меньше. А Цезарь перемещается гораздо быстрее, ибо его люди привыкли действовать слаженно. Они изнашивают не одни сапоги на учебных плацах, прежде чем выйти на поле сражения. Наше преимущество в численности, а не в проворстве. Нет, мы пойдем на Горгобину, как и задумано. И вынудим Цезаря прийти к нам. – Он сделал глубокий вдох. – Клянусь Дагдой, я побью его! Но не там, где он планирует встретиться с нами.

– Значит, ты хочешь, чтобы Конвиктолав и Котий делали вид, что эдуи готовы во всем помочь Риму? – спросил Литавик.

– Вот именно. Следи только, чтобы эта помощь до Цезаря никогда не доходила.

Литавик повернул коня и отъехал. Верцингеториг ударил пятками своего жеребца. Катбад помрачнел, новости явно ему не понравились, но Верцингеториг этого не заметил. Он полностью ушел в себя.

Где теперь Цезарь? Чего он хочет? Он был на землях эдуев, но Литавик его потерял! Образ врага замаячил перед ним. Как понять, в чем загадка этих холодных, вселяющих тревогу глаз? Такой красавец, так похож на галла! Только нос и рот чужака. Безупречный. Холеный. В очень хорошей форме. Царской крови, более древней, чем история галлов. Мыслит как царь, хотя это и отрицает. И отдает приказы как царь, точно зная, что повеление тут же исполнят. Никогда не сворачивает с намеченного пути. Никогда не юлит и готов ко всему. Кто его остановит? Никто, разве что другой царь. «О Езус, дай мне силы разбить его! У меня мало знаний. Я слишком молод, неопытен. Но я веду великий народ, и если последние шесть лет чему-то нас научили, так это ненавидеть!»

Цезарь прибыл в Агединк с Фабием и его двумя легионами несколько раньше, чем Децим с пятнадцатым.

– Хвала всем богам! – воскликнул Требоний, ломая руки. – Я уже не чаял увидеть тебя.

– Где Верцингеториг?

– Собирается осадить Горгобину.

– Хорошо! Это его займет на какое-то время.

– А… мы?

Цезарь усмехнулся:

– У нас два варианта. Засесть в Агединке и вести сытную жизнь без потерь. Или, презрев комфорт, показать Верцингеторигу, что война с Римом не так проста, как война против местных племен. Он ведь знает, что я уже здесь. Но не идет к Агединку, что свидетельствует о его военном таланте. Он хочет, чтобы мы вышли первыми и встретились с ним там, где ему это выгодно.

– Ты так и поступишь? – спросил Требоний, хорошо знавший, что Цезарь в любом случае не останется в Агединке.

– Сейчас нет. Пятнадцатый и четырнадцатый легионы останутся здесь. Остальные пойдут со мной на Веллавнодун. Мы обманем галлов, методично громя главные базы сенонов, карнутов, битуригов. Сначала Веллавнодун. Потом Кенаб. Потом Новиодун. А после этого – Аварик.

– Приближаясь к Верцингеторигу?

– Но уклоняясь к востоку, чтобы отсечь его от подкреплений с запада и помешать провести общий сбор.

– Какой у нас будет обоз? – спросил Квинт Цицерон.

– Небольшой, – ответил Цезарь. – Я рассчитываю на эдуев. Они, полагаю, снабдят нас зерном. Мы возьмем с собой лишь бобы и бекон. – Он посмотрел на Требония. – Если только нет подозрений, что эдуи уже не с нами.

– Нет, Цезарь, – ответил Фабий. – Я следил за их передвижениями и не нашел никаких признаков того, что они помогают Верцингеторигу.

– Тогда будем полагаться на них, – сказал Цезарь.

От Агединка до Веллавнодуна дошли за день, а через три дня он пал. У сенонов забрали всех вьючных животных, все городские запасы продовольствия и кое-кого из них взяли в заложники, после чего Цезарь пошел на Кенаб. Тот сдался сразу, но за убийство Киты и римских граждан был сожжен и разграблен. Трофеи достались солдатам. Пришел черед Новиодуна, крепости битуригов.

– Идеально для кавалерийской атаки! – торжествующе воскликнул Верцингеториг. – Гутруат, оставайся здесь, в Горгобине, с пехотой. Для общего наступления погода слишком холодная и переменчивая. Я ударю по Цезарю кавалерией. Он ведет пехотинцев.

Новиодун уже готов был сдаться, однако тут появился Верцингеториг, и битуриги передумали прямо в момент передачи заложников. Несколько центурионов с легионерами были окружены, но им удалось пробиться к своим, хотя битуриги жаждали крови. В самый пик напряжения Цезарь послал в поле тысячу конных ремов, возглавляемых четырьмя сотнями убиев. Стремительная атака застала Верцингеторига врасплох. Его конники все еще выстраивались в боевой порядок, когда германцы, бешено улюлюкая, налетели на них. Такого вопля в этой области Галлии не слышали уже несколько поколений. Завязалась кровавая, смертоносная схватка, в которую, зараженные отвагой германцев, ввязались и ремы. Верцингеторигу пришлось отступить, оставив несколько сот мертвых кавалеристов на поле сражения.

Цезарь и Верцингеториг, 52 г. до н. э.

– С ним германцы, – сказал Верцингеториг. – Германцы! Я думал, он завязнет в городе и на сопротивление у него не останется сил. Но он нашел их. Германцы!

Он созвал военный совет, с болью признав свое поражение.

– За восемь дней оно уже третье, – проворчал Драпп, вождь сенонов. – Веллавнодун, Кенаб, а теперь Новиодун.

– В начале апреля он был в Нарбоне. А к концу движется на Аварик, – сказал Дадераг, вождь мандубиев. – Шестьсот миль в месяц! Нам за ним не поспеть.

– Мы поменяем тактику, – решил Верцингеториг, которому стало легче после тягостного признания. – Нужно учиться у него и заставить себя уважать. Он задал нам трепку, а теперь наш черед. Мы лишим его возможности вести эту войну. Заставим отступить в Агединк и запрем его там.

– Как? – скептически поинтересовался Драпп.

– Это потребует больших жертв, Драпп. Мы уморим его голодом. В это время года и следующие шесть месяцев с полей нечего взять. Весь урожай хранится в силосных ямах и амбарах. Мы сожжем собственные крепости, ничего не оставим на пути Цезаря. Больше атаковать не будем. Голод сделает это за нас.

– Если он будет голодать, то и мы тоже, – сказал Гутруат.

– Но не в той же степени, Гутруат. Мы будем добывать провиант в удаленных от местонахождения римлян районах. Пошлем к Луктерию, пошлем к арморикам. И конечно, к эдуям, чтобы увериться, что они ничего не дадут Цезарю. Ничего!

– А что станется с Авариком? – спросил Битургон. – Это же самый большой город в Галлии. В нем так много еды, что он вот-вот утонет в окружающих его топях. Мы тут болтаем, а Цезарь идет к нему.

– Мы последуем за ним на расстоянии, не позволяющем ему втянуть нас в сражение, – сказал Верцингеториг. Он нахмурился. – А Аварик мы сожжем.

Битургон ахнул:

– Нет! Нет! Я отказываюсь участвовать в этом! Мы, битуриги, поклялись выполнять твои приказы и, разумеется, будем стоять за тебя. Я готов жечь хутора, деревни, хранилища, даже рудники, но Аварик сжечь не дам!

– Тогда его возьмет Цезарь, и у него будет провизия, – упрямо продолжил Верцингеториг. – Мы сожжем Аварик, Битургон. Это необходимо.

– И битуриги умрут от голода, – с горечью сказал Битургон. – Пойми же, Верцингеториг, Цезарь не сможет взять этот город! Никто не может захватить Аварик! Он замечательно защищен – и людьми, и природой. Верно тебе говорю, этот орешек Цезарю не по зубам! Но если ты сожжешь его, Цезарь пойдет дальше. Возможно, к Герговии или… – Он в упор взглянул на вождя мандубиев Дадерага. – Или к Алезии. Скажи, Дадераг, сумеет он ее взять?

– Никогда, – решительно мотнул головой Дадераг.

– То же самое можно сказать и об Аварике. – Битургон перевел взгляд на Верцингеторига. – Пожалуйста, я прошу тебя! Жги любую крепость, или деревню, или рудник, жги что хочешь, но только не Аварик! Аварик выстоит, Верцингеториг! Не делай непоправимого, умоляю! Лучше замани Цезаря к Аварику. Пусть попытается войти в него! Он не сумеет, он просидит там все лето, но не возьмет его! Он не сможет! Никому это не под силу!

– Что скажешь, Катбад? – спросил Верцингеториг.

Главный друид, подумав, кивнул:

– Битургон прав. Аварик неприступен. Пусть Цезарь думает, что добьется успеха, пусть сидит там, обессиливая и себя, и солдат. А ты между тем созовешь общий сбор, и вся Галлия станет единой. Это хороший план – приковать римлян к одному месту. Если Цезарь увидит обугленные руины, он пойдет дальше, и мы потеряем его. С ним иметь дело – все равно что пытаться подцепить ножом ртуть. Пусть Аварик станет для него якорем.

– Ну хорошо. Мы посадим Цезаря на якорь у Аварика. Но сожжем все в пределах пятидесяти миль от него!

Римляне считали Аварик единственной красивой крепостью в Косматой Галлии. Подобный Кенабу, только намного больше, он был настоящим городом, а не просто местом, где хранились припасы и собиралось племя. Он стоял на небольшом возвышении, посреди заболоченных, но плодородных земель. Благодаря высоким стенам и окружающему болоту Аварик считался неприступным. Округлый выступ поросшей лесом скальной породы шириной в триста тридцать футов вел к воротам Аварика. Но перед самыми воротами твердая почва вдруг проваливалась, и это было единственное место, откуда можно было атаковать возвышающиеся стены. В других местах они стояли на болоте, слишком ненадежном, чтобы выдержать вес осадных фортификаций и машин в случае войны.

Цезарь поместил свои семь легионов в лагере, разбитом на краю этого выступа, как раз там, где дорога круто шла вниз, а через четверть мили поднималась опять – к городской стене и воротам. Стена, окружавшая город, была сделана в технике murus gallicus, представляя собой чередующиеся слои камней и сорокофутовых бревен. Камни придавали сооружению огнестойкость, а гигантские бревна обеспечивали прочность при артиллерийском обстреле. «Ее не проломишь, – думал Цезарь, краем уха ловя шум строительства лагеря за спиной. – Даже если иметь таран, способный бить под таким углом, и обеспечить легионерам при нем достаточную защиту».

– Здесь будет потруднее, – заметил Тит Секстий.

– Надо строить настил над провалом, чтобы подобраться к воротам, – сказал Фабий, хмурясь.

– Нет, – возразил Цезарь, – только не настил. Мы будем беззащитны. Нас с легкостью отбросят от города. Нет, мы сделаем насыпи. – По твердости голоса своего командующего легаты поняли, что он давно все решил. – И начнем с того места, где сейчас стоим, ибо оно как раз на уровне укреплений. Ширина подступа к Аварику – триста тридцать футов, но мы не станем размахиваться настолько. Мы поведем по флангам две стены, а перед городом соединим их. Равномерно продвигаясь вперед, мы будем полностью контролировать ситуацию и спокойно пройдем две трети пути, прежде чем нам придется тревожиться о защитниках, которые смогут нанести нам серьезный урон.

– Бревна! – воскликнул сияющий Квинт Цицерон. – Тысячи бревен! За топоры, так что ли, Цезарь?

– Да, Квинт, за топоры. Ты отвечаешь за доставку бревен. Пригодится твой опыт с нервиями, потому что я хочу получить эти бревна быстро. Мы не можем оставаться здесь дольше месяца. К тому времени все должно быть закончено.

Аварик

Цезарь повернулся к Титу Секстию:

– Секстий, ищи камни, сколько сможешь. И землю. По мере строительства стен землей можно заполнять пространство между ними.

Настала очередь Фабия.

– Фабий, ты отвечаешь за лагерь и провиант. Эдуи еще не прислали зерна, и я хочу знать почему. И бойи нам ничего не прислали.

– Об эдуях мне ничего не известно, – сказал Фабий обеспокоенно. – А бойи говорят, что у них нет лишнего зерна, потому что Горгобина разграблена, и я склонен им верить. Племя маленькое, земля там скудная.

– Зато у эдуев она плодородная. Лучшая в Галлии, – жестко сказал Цезарь. – Похоже, пора мне написать Котию и Конвиктолаву.

Разведчики донесли, что Верцингеториг и его огромное воинство остановились в пятнадцати милях от Аварика, перекрыв римлянам незаболоченные пути для отхода. Все амбары и силосные ямы в округе сожгли. Цезарь освободил от работ девятый и десятый легионы на случай внезапной атаки и продолжил строительство насыпей.

Чтобы защитить своих людей на начальных этапах строительства, он разместил на конце выступа всю имевшуюся у него артиллерию, но тратить камни не разрешил. Ситуация была идеальна для катапульт, стрелявших трехфутовыми стрелами. Их делали из толстых веток, отсеченных от стволов лесорубами. Один конец заготовки заостряли, другой расщепляли. Поиском подходящих веток и их обработкой занимались нестроевые солдаты, которым было приказано сверяться с образцом.

Две параллельные бревенчатые стены, увенчанные крытыми галереями, неуклонно продвигались вперед. На тыльных их окончаниях росли две осадные башни. Двадцать пять тысяч солдат трудились от зари до зари: стволы деревьев ровняли, подтаскивали лебедками, катили, укладывали на место – и все это со скоростью несколько сотен бревен в день.

Через десять дней было пройдено более половины пути, но запасы провизии в лагере оскудели. Осталось немного масла и мизерное количество бекона. От эдуев шли несчетные извинения. У них-де была эпидемия, потом ливень утопил повозки в болотах, потом крысы уничтожили все зерно в ближайших к Аварику амбарах, теперь надо везти пшеницу из Кабиллона, а до него сто двадцать миль…

Разбив свою палатку непосредственно на стене, Цезарь стал обходить солдат.

– Вам решать, как нам быть, ребята, – говорил он поочередно каждой группе занятых делом легионеров. – Я могу снять осаду, и мы отправимся в Агединк, где много еды. Взять этот город не так уж и важно. Мы, в конце концов, побьем галлов и так.

И все отвечали одинаково: чума на всех галлов, еще страшнее – на Аварик, и самая жуткая – на эдуев!

– Мы семь лет провели с тобой, Цезарь, – высказался за всех Марк Петроний, центурион из восьмого. – Ты хорошо к нам относился, зачем же мы станем позорить тебя? Бросить все и уйти – это позор. Нет, мы потуже затянем ремни. Мы здесь для того, чтобы отомстить за мирных граждан, павших в Кенабе. И потому стоит потрудиться, чтобы взять Аварик.

– Нам нужно достать продовольствие, Фабий, – сказал Цезарь своему помощнику. – Хотя бы мясо. Они сожгли все зерно. Забивай любой скот, какой тебе попадется. Никто не любит говядину, но говядина лучше, чем голод. И где же наши так называемые союзники эдуи?

– Продолжают слать извинения. – Фабий серьезно посмотрел на Цезаря. – А ты не думаешь, что мне лучше попытаться пробиться к Агединку с двумя легионами?

– Верцингеториг только того и ждет. Нет, Фабий, в этом городе мы найдем все, что нам нужно, не дожидаясь поставок от эдуев. – Цезарь усмехнулся. – Ты не находишь, что этот галл просто глуп? Он заставляет меня взять Аварик. А похоже, именно здесь сосредоточены все запасы продовольствия, какие могут дать эти захудалые земли. И потому Аварик непременно падет.

На пятнадцатый день, когда осадные стены едва не вплотную придвинулись к крепости, Верцингеториг переместил свое войско ближе к лагерю римлян и вознамерился окружить занимавшийся добычей провизии легион. Это был десятый легион Цезаря, и задачу захлопнуть ловушку возложили на галльскую кавалерию, но хитрый замысел не удался: Цезарь в полночь привел к стоянке галлов девятый и стал угрожать лагерю Верцингеторига. Обе стороны разошлись, не тронув друг друга, что далось Цезарю с трудом, ибо его люди настроились драться.

Но было нелегко и Верцингеторигу. На собравшемся срочно совете его обвинил в трусости и предательстве Гутруат, начинавший подумывать, что царская корона будет лучше смотреться на нем. Однако Верцингеторигу удалось склонить вождей на свою сторону и чуть ближе продвинуться к тому, чтобы его провозгласили царем всей Галлии. Поскольку армия, прослышав о том, что Верцингеторигу на совете пришлось защищаться, встала за своего полководца, шумно приветствуя его ударами мечей о щиты. И та же армия поставила ему десять тысяч добровольцев, решивших влиться в ряды защитников Аварика. Они проникли в город довольно легко, ибо топи в некоторых местах выдерживали человеческий вес. Им удалось втайне от римлян подобраться к крепости с тыла и перелезть через стену.

На двадцатый день работа была близка к концу, так что подкрепление Аварику лишним не показалось. Бревенчатая перемычка, соединяющая две параллельные насыпи с осадными башнями, поднималась из частично выровненного углубления прямо у стен Аварика: Цезарь хотел штурмовать укрепления по возможно более широкому фронту. Защитники все время пытались поджечь крытые галереи, но напрасно, потому что Цезарь нашел железные щиты в крепости Новиодуна и использовал их, накрыв галереи с тех концов, что были ближе к городу. Тогда защитники переключились на бревенчатую перемычку, попытались растащить ее крюками-кошками и лебедками, одновременно выливая смолу и горящее масло, а также бросая горящие пучки хвороста на головы ничем не защищенных солдат.

Кроме того, защитники Аварика спешно сооружали новые брустверы и защитные башни вдоль всего крепостного вала. Шла работа и под землей: они прорыли туннель под прикрытием стены, потом подкопались под бревна вражеской перемычки, пропитали их смолой с маслом и подожгли.

Но бревна были сырыми, а воздуха не хватало. Большие клубы дыма выдали замысел. Увидев это, защитники крепости решили помочь огню, предприняв вылазку со своих укреплений на осадную римскую стену. Началась схватка, она становилась все яростнее. Девятый и десятый легионы покинули лагерь, чтобы присоединиться к своим. Загорелись галереи, загорелось плетеное покрытие левой осадной башни. Сражение длилось всю ночь и не стихло к утру.

Группа легионеров, взявшихся за топоры, принялась прорубать в основании перемычки отверстие, чтобы пустить воду, а солдаты девятого легиона стали рыть отводную канаву от ручья, снабжавшего лагерь водой. Их товарищи сооружали из шкур и палок лоток, чтобы вода пошла в прорубаемую дыру и погасила пожирающий нижние бревна огонь.

Подходящий момент для галлов, которые легко могли бы одержать верх, если бы бросили в бой свою армию. Но Гутруат оказал плохую услугу своим соотечественникам, обвинив Верцингеторига в излишнем пристрастии к кавалерии в ущерб пешим воинам. Вождь галлов, еще не провозглашенный царем, не посмел воспользоваться замечательным шансом. У него не было власти посылать куда-то людей без одобрения своих именитых советников. А созыв совета – дело канительное, чреватое чередой пустых пререканий. К тому времени, когда все придут к единому мнению, все будет кончено.

На рассвете Цезарь задействовал артиллерию. Один рьяный галл с большой точностью метал куски жира и смолы в огонь, пылающий у основания левой башни, придвинутой к крепости. Стрела, пущенная из катапульты, вошла ему в бок. Другой галл заменил убитого, но его поразила вторая стрела, а третьего – третья. Так продолжалось до тех пор, пока наконец огонь не был потушен, а галлы не отступили. Фактически катапульты решили исход схватки.

– Прекрасно, – сказал Цезарь своим легатам. – Совершенно ясно, что мы недостаточно используем артиллерию. – Он поежился и плотнее закутался в алый плащ командующего. – Будет затяжной дождь. По крайней мере, это предотвратит новые возгорания. Начинайте ремонт.

На двадцать пятый день строительство было закончено. Правую башню толчками придвинули к перемычке, она встала вровень с левой, а ледяной дождь все не стихал. Караульные битуригов, видя, что римляне копошатся в обычном режиме, ушли со стен, уверенные, что в такой ливень никто не станет ничего предпринимать. А в это время галереи и осадные башни заполнялись солдатами. Заскрипели лебедки, опустились широкие сходни, и римляне хлынули на стены. Они лезли и с перемычки – по лестницам и по веревкам, снабженным крюками.

Никто этого не ожидал. Галлов смели с собственных стен так быстро, что сопротивления почти не было. Придя в себя, защитники крепости клином построились на рыночной площади, решив дорого продать свои жизни.

Дождь продолжал лить как из ведра, становилось все холоднее. Ни один римлянин не спустился с крепостных валов Аварика. Легионеры просто смотрели на город. Началась паника. Вскоре галлы уже бежали в разные стороны – к малым воротам, к амбарам, к домам. И были истреблены. Из сорока тысяч мужчин, женщин и детей, находившихся в Аварике, только восемьсот человек пришли к Верцингеторигу. Остальные были убиты. После двадцатипятидневного недоедания и напряженного труда у солдат Цезаря не было настроения кого-либо щадить.

– Ну, ребята, – кричал им Цезарь, – теперь у нас вдоволь хлеба, бобов и бекона! Гороховой сытной похлебки! Увижу кого с куском старой говядины – оштрафую! Благодарю и приветствую каждого! Каждый из вас дорог мне!

Сначала Верцингеториг решил, что падение Аварика и появление в стане галлов жалкой горстки спасшихся бегством нанесут больший урон его репутации, чем претензии Гутруата на лидерство. Что подумает армия? Но он взял себя в руки и, разделив уцелевших на группы, тайно отослал их подальше от войска, а на следующее утро созвал военный совет.

– Мне надо было прислушаться к моей интуиции, – сказал он, в упор глядя на Битургона. – Нам не стоило делать ставку на Аварик. Он оказался уязвимым, он пал, а мы его не сожгли, и у Цезаря теперь есть пища, несмотря на перебои с поставками от эдуев. Сорок тысяч наших соотечественников мертвы. Воины. Дети, которые могли стать воинами. Их матери, их отцы, их дядья и братья. Аварик пал не по их вине. Просто у римлян есть опыт. Они понимают, как подобраться к тому, что нам кажется неприступным. Не потому, что мы слабы, а потому, что они сильнее нас. Мы потеряли четыре крепости, сдав три из них Цезарю за восемь дней, четвертую – после двадцати пяти дней таких невероятных усилий с его стороны, что у меня щемит сердце. Они пешие двигаются быстрее, чем мы на конях. Они строят осадные сооружения из окрестного леса. Они пронзают нас своими огромными стрелами – одного за другим. Они отличные воины. И у них есть Цезарь.

– А у нас есть ты, Верцингеториг. И нас очень много, – негромко сказал Катбад.

Он повернулся к притихшим вождям, сбросив покров отстраненности и смирения. Перед собравшимися стоял теперь верховный друид, носитель знаний, великий сказитель, связующее звено между Галлией и ее богами. Глава огромного братства, более сильного, чем любой другой клан жрецов.

– Когда человек берет на себя обязанности вождя в большом деле, он становится уязвимым для молний. Все в нем начинает подвергаться сомнению: его мудрость, его храбрость, его упорство. В прежние дни такой вождь объявлялся царем. Он представал перед богами как человек, готовый пожертвовать всем для процветания своего народа, как человек, который принимает близко к сердцу нужды и чаяния каждого мужчины и каждой женщины из тех, что вверились его защите. Но вы, вожди Галлии, не дали Верцингеторигу полной власти. Вы пожалели ее для него. И сами прочите себя в цари, когда он потерпел неудачу. Признайтесь, все вы тут тайно желали, чтобы он ее потерпел, ибо в душе не хотите объединения. Вы хотите поставить себя над всеми. Себя и свой собственный род.

Никто не промолвил ни слова. Гутруат постарался спрятаться в тень, Битургон закрыл глаза, Драпп дернул себя за ус.

– Может быть, в эту минуту многим действительно кажется, что Верцингеториг потерпел поражение, – продолжил Катбад звучным бархатным голосом. – Но это лишь начало. Он еще только учится побеждать. Вы должны понять, что именно боги вознесли его из ничего и из ниоткуда. Кто знал Верцингеторига до Самаробривы? Никто. – Голос друида стал жестче. – Вожди Галлии, у нас только один шанс освободиться от Рима и от Цезаря. Этот шанс появился сейчас. Пришло время. Если мы потерпим поражение, пусть это выйдет не потому, что мы не сумели сплотиться. Может статься, что потом царь нам будет не нужен. Но сейчас он нам необходим. Верцингеторига избрали боги, а вовсе не люди и даже не друиды. Вожди Галлии, если вы боитесь, любите и почитаете своих богов, склонитесь перед тем, кто избран их волей. И открыто признайте его единовластным галльским царем.

Один за другим знатные вожди племен вставали со своих мест и опускались на левое колено перед Верцингеторигом. Он стоял, простирая над ними правую длань и выставив вперед правую ногу. На запястьях, локтях и шее переливались драгоценные камни, сверкало золото, жесткие бесцветные волосы венчали голову словно лучи, чисто выбритое лицо сияло.

Одна минута. Всего одна, но, когда она пробежала, все изменилось. Он стал царем и обратился к ним как царь единой Галлии.

– Пора, – сказал он. – Пора созывать общий сбор. Пусть он состоится в месяце, который римляне называют секстилием, когда весна почти закончится и начнется сезон, пригодный для решительных действий. Я тщательно отберу доверенных лиц, они будут обходить племена и объяснять, что в сплочении наш единственный шанс избавиться от гнета Рима. Чем могущественнее враг, тем блистательнее наш успех. Если наши чаяния велики, то боги воздвигают и великие препятствия на нашем пути. И если мы потерпим поражение, нам будет не стыдно. Мы всегда сможем сказать, что наш противник был величайшим из всех, каких знал мир.

– Но этот противник – всего лишь человек, – громко сказал Катбад. – И он почитает ложных богов. А наши боги – истинные, превосходящие римских в величии. Наше дело правое. Мы обязательно победим! И мы все станем зваться галлами!

В начале июня Гай Требоний и Тит Лабиен прибыли в Аварик и увидели, что лагерь Цезаря почти разобран. С полян на болотах согнали всех вьючных животных, которых нашли, чтобы забрать с собой трофейное продовольствие.

– Верцингеториг перенял тактику Фабия. Сам он сражения не начнет, поэтому мы должны вынудить его сделать это. Я решил двинуться на Герговию. Это его город, и он будет его защищать. Если Герговия падет, арверны крепко задумаются.

– Есть трудности, – печально сказал Требоний.

– Трудности?

– Литавик сказал, что у эдуев разлад. Котий узурпировал права старшего вергобрета Конвиктолава и понуждает эдуев взять сторону Верцингеторига.

– Черт побери этих эдуев! – воскликнул Цезарь, сжав кулаки. – Мне не нужен мятеж за спиной, мне не нужна задержка. Но меня хотят задержать, это ясно. А-а-а! Требоний, доставь всю провизию в Новиодун Невирн. Что случилось с эдуями? Разве я не вернул им все их земли, когда-то отобранные сенонами?

Он повернулся к Авлу Гирцию:

– Гирций, немедленно созови всех эдуев в Декетию на совет. Я должен понять, что происходит, и усмирить их, прежде чем действовать дальше. И сделаю это лично, иначе эдуи восстанут.

Настал черед Лабиена, но о его выходке с Коммием следовало на время забыть. Это могло подождать. Дикарю Лабиену придется опять действовать самостоятельно, а дикарь должен быть послушным.

– Тит Лабиен, я собираюсь разделить армию. Ты возглавишь седьмой, девятый, двенадцатый и четырнадцатый легионы. И половину кавалерии, но не эдуйской. Возьми себе ремов. Я хочу, чтобы ты прошел по землям сенонов, свессионов, мельдов, паризиев и авлерков. Сделай так, чтобы по всей Секване у них не было времени даже подумать о помощи Верцингеторигу. Сам решай, как будешь действовать. В качестве базы используй Агединк.

Он кивнул Требонию, и тот подошел с мрачным видом. Смеясь, Цезарь обнял его за плечи:

– Гай Требоний, улыбнись! Даю слово, до конца года у тебя будет уйма более интересной работы. Но сейчас твое дело – удерживать Агединк. Возьми пятнадцатый из Новиодуна Невирна.

– Я выступлю на рассвете, – сказал довольный Лабиен. Потом озадаченно глянул на Цезаря. – Ты не сказал, что думаешь о моем столкновении с Коммием.

– Жаль, что ты дал ему уйти, – сказал Цезарь. – Он теперь будет для нас колючкой в лапе. Но будем надеяться, Лабиен, что отыщется мышка, готовая ее вынуть.

На совете эдуев в Декетии все было настолько запутанно, что по окончании его Цезарь так и не понял, кто говорил ему правду, а кто лгал. Единственной пользой от всего этого было то, что он посмотрел на эдуев, а те, соответственно, на него. Цезарь выслушал их, они тоже послушали Цезаря. Котий был смещен, пост главного вергобрета вновь занял Конвиктолав, а младшим вергобретом стал молодой и энергичный Эпоредориг. Друиды стояли кучкой позади всех, кто клялся в верности Конвиктолаву, Эпоредоригу, Валетиаку, Виридомару, Кавариллу, а также Литавику, этому столпу верности Риму.

– Мне нужно от вас десять тысяч пехоты и все ваши всадники, – сказал Цезарь. – Они последуют за мной в Герговию. И привезут зерно. Это понятно?

– Я лично их поведу, – улыбнулся Литавик. – Ты можешь быть спокоен, Цезарь. Эдуи придут в Герговию.

Таким образом, была уже середина июня, когда Цезарь направился к реке Элавер и в Герговию. Наступила весна, реки так разлились от таявшего снега и дождей, что их надо было переходить по мосту. Брода не было.

Армия галлов раньше римлян переправилась на западный берег Элавера по мосту и разобрала его за собой. Цезарь вынужден был идти к Герговии по восточному берегу, а Верцингеториг, как тень, скользил по другой стороне, чуть опережая его и разрушая все переправы, что было нетрудно, ведь галлы обычно предпочитали дерево камню, а деревянный мост разбирался легко. Река ревела, бурлила. Но все-таки Цезарь нашел, что искал, – мост на каменных столбах. Деревянный настил, правда, сняли, но опоры остались. Этого было достаточно. Четыре легиона, растянувшись в длину, как шесть, продолжили путь, а Цезарь с двумя легионами засел в прибрежном лесу. Когда галлы прошли по другому берегу дальше, легионеры умело навели переправу, и вскоре все римляне перебрались через Элавер.

Верцингеториг спешил к Герговии, но не вошел в эту крепость арвернов, которая стояла на небольшом плато среди возвышающихся скал. Выступ Цевеннского хребта, простиравшийся в западном направлении, защищал город своими вершинами. Сто тысяч воинов, пришедших с царем Галлии, расположились лагерем на неровном возвышении позади и по бокам крепости и стали ждать прихода Цезаря.

Картина была удручающей. Каждая скала была прямо-таки усеяна галлами, и Цезарь с одного взгляда понял, что штурмом этот город не взять. Нужна блокада, а на нее уйдет много времени и продовольствия, которого было в обрез. Однако эдуи вот-вот его подвезут, а до того надо бы что-нибудь предпринять. Например, взобраться на небольшую гору, своими отвесными стенами почти прижимавшуюся к плато.

– Поднявшись туда, мы отрежем их от основной водной артерии, – сказал Цезарь. – И они не смогут делать вылазки за провиантом.

Сказано – сделано. Действуя в темноте, Цезарь за время с полуночи до рассвета одолел гору, оставил на ней Фабия с двумя легионами в хорошо укрепленном лагере и продолжил фортификационные работы, чтобы соединиться со своим основным лагерем с помощью двойного рва.

Полночь вообще оказалась критическим часом в действиях при Герговии. Через две ночи, тоже в полночь, к Цезарю прискакал Эпоредориг в сопровождении Виридомара, человека низкого происхождения, по протекции Цезаря введенного в правящий орган эдуев.

– Литавик переметнулся к Верцингеторигу, – сообщил, дрожа всем телом, Эпоредориг. – И вся его армия. Они идут к Герговии, как будто хотят присоединиться к тебе, но на деле намереваются наброситься на тебя, когда войдут в твой лагерь. А Верцингеториг нападет снаружи.

– Тогда времени для уменьшения размера лагерей у меня почти нет, – сжав зубы, сказал Цезарь. – Фабий, ты остаешься с двумя легионами удерживать большой и малый лагеря. Это все, что я могу тебе дать. Я вернусь, но день ты должен продержаться.

– Я продержусь, – ответил Фабий.

Вскоре после этого разговора четыре легиона, прихватив с собой всю кавалерию, почти бегом покинули лагерь и в двадцати пяти милях от него встретили приближавшуюся армию эдуев. Цезарь послал четыре сотни германцев немного их охладить, а после атаковал. Эдуи бежали, но удача покинула Цезаря. Литавику удалось пробиться к Герговии с большей частью своего войска и – что еще хуже – со всем продовольствием. Герговия будет сыта. А Цезарю грозил голод.

Пришли два солдата и сообщили, что галлы яростно пытаются захватить оба лагеря, однако Фабий пока отбивается.

– Ребята, надо пробежать весь путь! – крикнул командующий тем, кто мог его услышать, и сам подал пример.

Еле держась на ногах, римляне прибыли к своим укреплениям и убедились, что Фабий не сдался.

– Хуже всего стрелы, – сказал он, отирая кровь с уха. – Кажется, Верцингеториг теперь делает ставку на лучников, а они очень опасны. Я начинаю понимать, что чувствовал бедный Марк Красс.

– Не думаю, что у нас имеется другой выход, кроме отступления, – принял решение Цезарь. – Но есть проблема. Мы не можем повернуться и побежать. Они станут рвать нас, как волки. Нет, сначала мы вступим в бой, припугнем их как следует, а после уйдем.

Появление Виридомара, в очередной раз пришедшего с новостью, что эдуи открыто бунтуют, окончательно убедило Цезаря в правильности принятого решения.

– Они изгнали из Кабиллона трибуна Марка Аристия, отняв все, что принадлежало ему. Он собрал какое-то количество римских граждан, отступил в небольшую крепость и там держался, пока несколько моих людей не передумали и не пришли просить у него прощения. Но много твоих соотечественников погибло, Цезарь, и провизии тебе не пришлют.

– Удача меня покинула, – сказал Цезарь, поднявшись к Фабию в малый лагерь. Он пожал плечами, посмотрел на цитадель и вдруг весь напрягся. – Ага!

Фабий мгновенно насторожился. Что значит это «ага»?

– Думаю, я нашел вариант для атаки.

Фабий посмотрел в ту же сторону и нахмурился. Поросшие лесом скалы, прежде усыпанные галлами, были пусты.

– Рискованно! – сказал он.

– А мы их обманем, – откликнулся Цезарь.

Кавалерия была слишком ценна, чтобы жертвовать ею. К тому же эдуи, большей частью ее составлявшие, могли решить, что своя шкура дороже. Досадно, однако у Цезаря под рукой имелись четыреста германцев, не знавших страха и любящих риск. Чтобы увеличить этот отряд, Цезарь придал ему большую группу нестроевых солдат, одетых как всадники и восседающих на вьючных мулах. Все эти конники получили задание наделать как можно больше шума, не особенно приближаясь к позициям неприятеля.

Из Герговии оба лагеря римлян были, конечно, видны, но не слишком отчетливо. Галльские наблюдатели могли лишь отметить там некоторую активность. Кавалеристы скакали туда-сюда, легионы прилежно маршировали, перетекая из большого лагеря в малый.

Но успех предприятия, целью которого было взять штурмом цитадель, зависел, как всегда, от сигнала горна. Каждый вид маневра имел свой специальный короткий сигнал, и войска учились немедленно подчиняться такому звуку. Другую трудность представляли эдуи, которые толпами покидали Литавика и Верцингеторига и которых Цезарь вынужден был использовать вместе с эдуями, верными ему с самого начала. Они должны были образовать правое крыло при атаке. Но на большинстве из них были галльские кольчуги вместо привычных кольчуг эдуев, оставлявших оголенным правое плечо. Одетые для боя и поэтому без своих отличительных накидок в красно-синюю клетку, без открытого правого плеча, эти эдуи были неотличимы от людей Верцингеторига.

Впрочем, сначала все шло хорошо. Восьмой легион первым ринулся в битву. Цезарь возглавил десятый. Три лагеря Верцингеторига пали, и царь нитиобригов Тевтомар, спавший в своей палатке, вынужден был бежать по пояс голый и на раненой лошади.

– Достаточно, – сказал Цезарь стоявшему рядом Квинту Цицерону. – Горнист, труби отход.

Десятый четко услышал сигнал, а потому развернулся и в полном порядке отступил. Но Цезарь не принял во внимание одну вещь – неровный рельеф местности. Металлический звук горна, взмывший над шумом боя, ударил в стены утесов и отразился от них многократным эхом. Легионеры, находившиеся далеко впереди, не могли разобрать, что им сигналят. В результате восьмой легион не отступил, как другие, а продолжил сражение. И тысячи галлов, защищавших дальнюю сторону Герговии, поспешили к месту боя, чтобы отбросить от стен передние ряды восьмого легиона.

То, что было началом разгрома, разрослось в тот момент, когда эдуев-перебежчиков на правом фланге приняли за врагов из-за их кольчуг. Легаты, трибуны, сам Цезарь бросились туда с криками, силой пытаясь повернуть назад измученных, остервенелых бойцов. Тит Секстий вывел из малого лагеря когорты тринадцатого, служившего резервом, и постепенно хаос сошел на нет. Легионы ретировались, оставив поле сражения галлам.

Погибли сорок шесть центурионов (в большинстве своем из восьмого легиона) и около семисот рядовых. Цезарь заплакал. Среди погибших центурионов были его друзья Луций Фабий и Марк Петроний. Оба умерли, спасая своих людей.

– Хорошо, но недостаточно хорошо для вас, – сказал он легионерам. – Местность была непригодной для боя, и все вы знали о том. Вы – солдаты Цезаря, а это значит, что от вас требуется не только отвага. О, это замечательно – рваться вперед, не обращая внимания ни на высоту стен вражеской цитадели, ни на предательские изломы ландшафта. Но я посылаю вас в бой не затем, чтобы гибли ценные солдаты и еще более ценные центурионы, доказывая всему миру, что моя армия состоит из героев! Мертвые герои бесполезны. Мертвых героев сжигают. Им отдают почести и забывают о них. Доблесть и боевой пыл достойны похвалы, но в жизни солдата это не все. Осмотрительность и самоконтроль в армии Цезаря ценятся ничуть не ниже. Мои солдаты должны уметь думать. Мои солдаты должны иметь холодные головы, какие бы страсти ни гнали их на врага. Ибо ясность мысли выигрывает больше сражений, чем храбрость. Не заставляйте меня горевать! Не давайте Цезарю повода плакать!

Ряды молчали. Цезарь плакал.

Потом он вытер рукой глаза, покачал головой:

– Это была не ваша вина, ребята, и я на вас не сержусь. Просто я огорчен. Я люблю видеть одни и те же лица, когда прохожу мимо строя, и я не хочу искать знакомые лица и не находить их. Вы мои ребята. Мне тяжело терять каждого из вас. Лучше проиграть бой. Но вчерашний бой не проигран, как и эта война. Вчера мы чего-то добились. Вчера и Верцингеториг чего-то добился. Мы разгромили его лагеря. Он отбросил нас от стен Герговии. Вовсе не особая храбрость галлов внесла хаос в наши ряды. Это сделали горная местность и эхо. Но результат боя не был для меня неожиданным. И он ничего не меняет, кроме того, что многие ушли от нас навсегда. Так что, когда вы будете думать о вчерашнем дне, вините в случившемся эхо. А когда будете думать о завтрашнем дне, помните вчерашний урок.

После этого легионы покинули лагерь и в боевом порядке построились на равнине. Но Верцингеториг отказался спуститься со скал и принять бой. Верные германцы с улюлюканьем, вызывавшим у галлов мурашки, спровоцировали столкновение с вражеской конницей и заслужили похвалу.

– Он не решается драться с нами даже на земле своих предков, – сказал Цезарь. – Завтра мы вновь здесь построимся и уйдем. И чтобы показать нашу сплоченность, эдуи будут замыкать колонну.

Новиодун Невирн стоял на левом берегу реки Лигер, в непосредственной близости от места ее слияния с рекой Элавер. Через четыре дня после ухода от Герговии Цезарь прибыл туда и обнаружил, что мосты через Лигер разрушены бунтующими эдуями. Они вошли в Новиодун Невирн и сожгли его, чтобы лишить Цезаря провианта, после чего побросали в воду все, что не спалил огонь. Римские граждане, жившие на землях эдуев, были убиты. Эдуев, симпатизировавших им, тоже убили.

Эпоредориг и Виридомар, нашедшие Цезаря, не улучшили ему настроения.

– Литавик держит все под контролем, Котий опять в фаворе, а Конвиктолав делает все, что ему велят, – с грустью сообщил Эпоредориг. – Нас с Виридомаром лишили имущества и изгнали. Верцингеториг собирается организовать в Бибракте всегалльское совещание, после чего проведет общий сбор.

Цезарь внимательно слушал.

– Изгнали вас или нет, я хочу, чтобы вы вернулись к своему народу, – сказал он, когда Эпоредориг умолк. – Я хочу, чтобы вы напомнили соплеменникам, кто я и что я. Если они попытаются встать у меня на пути, я раздавлю их с той же невозмутимостью, с какой вол давит жука. Эдуи пока еще имеют статус друзей и союзников Рима. Но если безумие не окончится, они потеряют его. А теперь ступайте и делайте, что вам сказано.

– Я не понимаю! – вскричал Квинт Цицерон. – Эдуи уже сто лет с нами. Они помогали Агенобарбу разгромить арвернов. Они настолько романизированы, что говорят на латыни! В чем же причина такой перемены?

– В Верцингеториге, – коротко объяснил Цезарь. – И не будем забывать о друидах, а также об амбициозном Литавике.

– И о реке Лигер, – сказал Фабий. – Эдуи уничтожили на ней все мосты. Мои разведчики проверили это на расстоянии в несколько миль. Все уверяют меня, что весной перейти Лигер вброд невозможно. – Он улыбнулся. – Но я нашел одно место.

– Молодец!

Последнее, что Цезарь потребовал от эдуйской конницы, – это войти в реку и встать против течения. Тысяча всадников образовала буфер между бурным потоком и легионерами, которые легко переправились на тот берег, хотя и брели к нему по пояс в воде.

– Теперь, – сказал, дрожа всем телом, Мутил, центурион тринадцатого легиона, – среди нас не осталось ни одного настоящего mentula!

– Ерунда, Мутил! – весело сказал Цезарь. – Вы все mentula! Разве это не правда, ребята? – спросил он у посиневших от холода легионеров.

– Правда, командир!

– Хм! – хохотнул Цезарь и ускакал.

– Нам повезло, – сказал Секстий, выехавший его встретить. – Эдуи сожгли Новиодун Невирн, но у них не хватило духу сжечь свои амбары. В сельской местности полно провизии. Следующие несколько дней мы будем сыты.

– Хорошо, тогда организуй продовольственные отряды. И если встретишь эдуев, убей их.

– В присутствии твоей кавалерии? – удивился Секстий.

– О нет. С меня хватит эдуев, и к их коннице это тоже относится. Если пойдешь со мной, то увидишь, как я ее распущу.

– Но ты же не можешь обойтись без кавалерии!

– Без кавалерии, которая целится в спины моих солдат, я как-нибудь обойдусь! Но не беспокойся, кавалерия у нас будет. Я уже послал за ней к ремам и к убиям. Дориг и Арминий мне не откажут. Отныне я стану использовать галльскую конницу только по мере необходимости. А германцам отдам самых лучших коней.

Ночью в лагере состоялся военный совет.

– С поддержкой эдуев Верцингеториг полностью уверится в своей скорой победе. Фабий, как ты считаешь, чего он ждет от меня?

– Что ты отступишь в Провинцию, – не задумываясь, ответил Фабий.

– Да, вероятно. – Цезарь пожал плечами. – В конце концов, это разумная альтернатива. Мы бежим, – по крайней мере, он так считает. Мы вынуждены отступить, не взяв Герговии. Эдуям нельзя доверять. Как мы можем продолжать существовать в совершенно враждебной стране, где все против нас? И где мы постоянно без еды, что самое важное. Без продовольственной помощи эдуев мы не можем здесь находиться. Поэтому – Провинция.

– Где тоже раздор, – вдруг произнес кто-то.

Фабий, Квинт Цицерон и Секстий вздрогнули и повернулись к входу в палатку, который заполнила собой чья-то атлетическая фигура с непропорционально маленькой головой.

– Ну и ну! – весело воскликнул Цезарь. – Марк Антоний, наконец-то ты здесь! Когда закончился суд над Милоном? В начале апреля? А сейчас у нас что? Середина квинтилия? И как же ты ехал, Антоний? Через Сирию, а?

Антоний аккуратно закрыл вход пологом и сбросил сагум. Ироничное приветствие никак не подействовало на него. Идеальные мелкие белые зубы сверкнули в широкой улыбке. Он пригладил рукой курчавые рыжеватые волосы и без тени смущения посмотрел на кузена.

– Нет, не через Сирию, – ответил он и огляделся. – Я знаю, время обеда прошло, но нельзя ли чем-нибудь подкрепиться?

– А почему я должен тебя кормить, Антоний?

– Потому что меня распирает от новостей.

– Есть хлеб, оливки и сыр.

– Лучше бы жареный бык, но я буду рад и хлебу с оливками и сыром. – Антоний сел на свободный стул. – Привет, Фабий, Секстий! Как поживаете? О, да тут и сам Квинт Цицерон! У тебя странная компания, Цезарь!

Квинт Цицерон возмущенно всхрапнул, но колкость сопровождалась обезоруживающей улыбкой, и он принужденно улыбнулся в ответ.

Принесли еду, и Антоний принялся с аппетитом ее уминать. Он глотнул из бокала, который поставил перед ним слуга, сильно удивился и оскорбленно отставил бокал.

– Это вода! – воскликнул он. – Я хочу вина!

– Не сомневаюсь, – сказал Цезарь. – Но в моих лагерях ты его не получишь. Мы воюем на трезвую голову. И если мои легаты довольствуются водой, то почему бы скромному квестору не последовать их примеру? Кроме того, если ты начинаешь, тебе трудно остановиться. Явный признак нездорового пристрастия к вредному напитку. Так что служба при мне пойдет тебе только на пользу. Вскоре ты обнаружишь, что голова, которая не болит, способна здраво мыслить.

Антоний открыл рот, чтобы возразить, но Цезарь его опередил:

– И не вздумай плести чепуху о том, как ты жил при Габинии! Он не мог тебя контролировать. Я смогу.

Антоний закрыл рот, прищурился. Он походил на Этну, готовую извергнуть лаву, но внезапно рассмеялся.

– О, да ты ничуть не изменился с того дня, когда дал мне под зад. Я неделю потом не мог сесть! – сказал он, отсмеявшись. – Этот человек, – объявил он присутствующим, – бич всей нашей семьи. Он ужасен. Но когда он говорит, даже моя глупая мать перестает выть и визжать.

– Если ты сделался разговорчивым, Антоний, я бы предпочел услышать что-нибудь посущественнее, – серьезно сказал Цезарь. – Что происходит на юге?

– Я был в Нарбоне, виделся с дядюшкой Луцием. Нет, я не сам к нему завернул, просто в Арелате меня ожидало его приглашение. Он передал мне письмо для тебя. Объемом в четыре фундаментальных трактата.

Антоний сунул руку в переметную суму, стоявшую у ног, и вынул из нее толстый свиток:

– Я могу вкратце пересказать его, если хочешь.

– Хочу. Начинай.

– Все завертелось в начале весны. Луктерий послал габалов, а вслед за ними и южных арвернов на гельвиев. Кончилось это плохо, – мрачно сказал Антоний. – Гельвии вдруг решили, что одолеют габалов числом. Но они не учли, что с габалами будут арверны, и жестоко поплатились. Доннотавр был убит. Но Кабур и его младшие сыновья уцелели. Потом ситуация улучшилась. Гельвии заперлись в своих городах и пока отбиваются от наскоков.

– Кабур потерял старшего сына? – переспросил Цезарь. – Это большой удар для него. Ты имеешь представление, о чем думают аллоброги?

– Во всяком случае, не о том, чтобы примкнуть к Верцингеторигу! Я пересек их земли и всюду видел бешеную активность. Везде укрепления, все селения охраняются. Они готовы к войне.

– А вольки-арекомики?

– Рутены, кадурки и часть петрокориев атаковали их по всей границе между реками Вардон и Тарн. Но дядюшка Луций вооружил и очень эффективно организовал пограничные племена, так что они успешно обороняются. Некоторые отдаленные поселения, разумеется, пострадали.

– А что с Аквитанией?

– Немногим лучше. Нитиоброги присоединились к Верцингеторигу. Их царю Тевтомару удалось навербовать конников среди аквитан. Но он посчитал себя слишком важной персоной, чтобы идти под начало к Луктерию, и ускакал к Верцингеторигу. А к югу от Гарумны – мир и покой. – Антоний помолчал. – Все это есть в письме дяди.

– Твой дядя будет рад узнать, что случилось с заносчивым Тевтомаром в дальнейшем. Он был разбит и едва сумел ускользнуть от нас. Без рубашки, на раненом скакуне. Иначе ему довелось бы увидеть Рим и принять участие в моем триумфальном шествии, – сказал Цезарь.

Он кивнул родичу, причем так, что вдруг показался легатам величайшим из земных властелинов. Как странно! Аристократ Марк Антоний не изменил своей позы, но словно бы съежился перед ним до размеров червя.

– Благодарю, Антоний.

Командующий повернулся к легатам. Это опять был Цезарь. Обычный, такой, каким они видели его в тысячах других ситуаций. «Почудилось», – подумали Фабий и Секстий. «Он – царь, – подумал Квинт Цицерон. – Неудивительно, что мой брат с ним не ладит. Они оба – цари своего рода».

– Хорошо, обстановка в Провинции зыбкая, но стабильная. Нет сомнения, что Верцингеториг осведомлен о ней так же, как я. Он полагает, что я отступлю туда. И я, пожалуй, не обману его ожиданий.

– Цезарь! – ахнул Фабий, глаза его округлились. – Ты так не поступишь!

– Конечно, сначала я пойду в Агединк. В конце концов, нельзя же бросить Требония и обоз, не говоря уже о стойком пятнадцатом легионе. И еще о четырех легионах, которые возглавляет блистательный Тит Лабиен.

– Как у него дела? – спросил Антоний.

– Как всегда, хорошо. Не взяв Лютецию, он пошел вверх по течению реки к Метиоседу, расположенному на другом большом острове. Метиосед пал очень быстро – они не успели сжечь свои лодки. После этого Лабиен возвратился к Лютеции. Завидев его, паризии подожгли крепость и в панике разбежались. – Цезарь нахмурился и передвинулся в курульном кресле. – При этом они кричали всем и каждому, что под Герговией меня разгромили и что эдуи бунтуют.

– Как? – удивился Антоний, но под тяжелым взглядом умолк.

– Согласно письму, которое я получил от него, он решил не ввязываться в продолжительные бои севернее Секваны. Поразительно, как хорошо он знает мой образ мысли! Он понял, что мне понадобится вся армия. – Нотка горечи вкралась в звучный непререкаемый голос. – Но прежде он решил показать паризиям, которых ведет один из авлерков, старик Камулоген, и их новым союзникам, что Тита Лабиена нельзя раздражать. В союз с паризиями вступили атребаты Коммия и некоторые белловаки. Лабиен обманом завлек их в ловушку. Обман всегда действует. Большинство паризиев теперь мертвы, включая Камулогена и атребатов. А сейчас он идет к Агединку. – Цезарь поднялся. – Я ложусь спать. Утром выступаем. Но идем не в Провинцию. В Агединк.

– Цезарь действительно потерпел поражение под Герговией? – спросил Антоний у Фабия, когда они вышли из палатки командующего.

– Он? Потерпел поражение? Разумеется, нет. Это была боевая ничья.

– Ничья, которая могла бы стать победой, – добавил Квинт Цицерон, – если бы предательство эдуев не вынудило его отступить. Галлы – трудный противник, Антоний.

– Кажется, он не очень доволен Лабиеном, несмотря на щедрые похвалы в его адрес.

Легаты печально переглянулись.

– Лабиен – проблема для Цезаря. В нем нет ни капли того благородства, которое он так ценит в людях. Но это воин, и воин отменный. Мы думаем, Цезарю неприятно иметь с ним дело, но он вынужден его терпеть, – сказал Квинт Цицерон.

– Подробности можешь выспросить у Авла Гирция, – добавил Секстий.

– Где я сегодня буду спать?

– В моей палатке, – сказал Фабий. – Велик ли твой эскорт? Как у сирийских властителей, разумеется. Танцовщицы, актеры, колесницы, запряженные львами.

– Кстати, – усмехнулся Антоний, – я был не прочь прихватить все это сюда. Но решил, что кузен Гай меня не одобрит. Поэтому я оставил танцовщиц с актерами в Риме.

– А что же со львами?

– Скачут по Африке, как и всегда.

– Не вижу причин, почему эдуи должны признать арверна царем, – заявил Литавик на собрании вождей в Бибракте.

– Если эдуи хотят войти в состав нового, независимого государства, каким станет объединенная Галлия, они должны подчиниться воле большинства, – сказал Катбад с возвышения, которое он делил с Верцингеторигом.

Эдуи неодобрительно заворчали. Когда знатные эдуи вошли в собственный зал советов, то увидели на помосте только двоих – и ни тот ни другой эдуем не был. Что-то доказывать, стоя внизу и глядя вверх на арверна, – это уже оскорбление! Слишком большое, чтобы молчать и терпеть!

– А кто решил, что большинству по нраву Верцингеториг? – недоуменно воскликнул Литавик. – Разве были выборы? Если и были, то без эдуев! Просто Катбад настоял, чтобы несколько вождей склонились перед Верцингеторигом как перед царем! Мы этого не делали! И не сделаем!

– Литавик, Литавик! – крикнул Катбад, вставая с места. – Если мы хотим победить, надо ударить по римлянам единым фронтом. Кто-то должен нас возглавлять, пока не закончится эта война! Потом, на досуге, мы соберем совет всех племен и определим, какая структура правления нам нужна. А сейчас боги выбрали Верцингеторига, чтобы сплотить все наши племена.

– О, понимаю! Все созрело в Карнуте, – язвительно усмехнулся Котий, вставая. – Друиды попросту сговорились возвысить одного из наших традиционных врагов!

– Не было никакого сговора, и сейчас его нет, – терпеливо продолжал Катбад. – Все присутствующие здесь должны помнить, что вовсе не эдуй замыслил объединить Галлию против римлян. Вовсе не эдуй собрал сильное войско, доставившее большие неприятности Цезарю. Вовсе не эдуй объезжал многие галльские племена, убеждая их поддержать общее дело. Это был арверн. Это был Верцингеториг!

– Без эдуев у вашей объединенной Галлии ничего не выйдет, – возразил Конвиктолав, становясь рядом с Котием и Литавиком. – Без эдуев Герговия бы уже пала.

– И без эдуев, – сказал, гордо выпрямляясь, Литавик, – ваша так называемая сплоченная Галлия будет внутри так же пуста, как сплетенное из прутьев чучело! Без эдуев вам не добиться успеха! Все, что нам нужно сделать, чтобы вы потерпели крах, – это извиниться перед Цезарем и вновь начать сотрудничать с ним, поставляя ему провизию, конников, пехотинцев, сведения, в конце концов!

Верцингеториг встал и прошел к краю помоста, на который до сего дня восходили одни лишь эдуи. Или Цезарь (о чем эдуи предпочитали не помнить).

– Никто не отрицает важнейшей роли эдуев в нашей общей борьбе, – звонким голосом сказал он. – Никто тут не хочет их принизить, и меньше всего я. Но я – царь Галлии, и это уже непреложно. Вам нечего и надеяться, что народы Галлии захотят променять меня на кого-то из вас. Ты очень умен и очень настойчив, Литавик. Твой личный вклад в наше дело огромен. Я – последний, кто стал бы это оспаривать. Но не твое лицо народы видят под короной. Ибо я буду носить корону, а не белую ленту, как те, кто правит на Востоке!

Катбад встал рядом с ним.

– Ответ прост, – сказал он. – Сегодня здесь представлены все племена свободной Галлии, кроме ремов, лингонов и треверов. Треверы прислали извинения и пожелали успеха. Они не могут покинуть свои земли, потому что германцы постоянно охотятся за их лошадьми. Что до лингонов с ремами, они – люди Рима. Мы разберемся с ними потом. Итак, предлагаю голосовать. Это не выборы! У нас только один кандидат. Теперь решайте, да или нет. Будет Верцингеториг царем Галлии или не будет.

Проголосовали практически единогласно. Против были только эдуи.

И тут же, на возвышении, Катбад выпростал из-под белой материи, украшенной белой омелой, крылатый золотой шлем, усыпанный драгоценными самоцветами. Верцингеториг встал на колени, и Катбад короновал его. Когда каждый вождь опустился перед ним на колено, эдуи сдались и сделали то же.

– Подождем, – шепнул Литавик Котию. – Он обречен на заклание, как жертвенная овца! Пусть себе использует нас, а мы найдем способ использовать его в наших целях.

Верцингеториг, очень хорошо понимавший, о чем они шепчутся, решил не обращать на это внимания. Как только Галлия отделается от Рима и Цезаря, он сможет бросить все силы на защиту своего права носить корону.

– Каждое племя должно прислать в Герговию десять заложников, самых знатных, – повелел он.

Об этой мере они заранее переговорили с Катбадом. «Свидетельство недоверия», – сказал тот. «Свидетельство осторожности», – возразил Верцингеториг.

– В мои планы не входит увеличивать численность пехоты до общего сбора в Карнуте, ибо генеральная битва с Цезарем состоится лишь после него. Но я требую от вас еще пятнадцать тысяч всадников, и немедленно. Таков мой царский приказ. С ними и с уже имеющейся у меня кавалерией я вообще лишу римлян возможности изыскивать для себя провиант.

Голос его набирал силу.

– Также кому-то из вас придется пожертвовать многим. Повелеваю, чтобы каждое племя, оказавшееся на пути следования римских войск, без колебаний сжигало свои деревни, зернохранилища и погреба. Те, кто с нами с самого начала, уже сделали это. Но теперь я приказываю это же эдуям, мандубиям, амбаррам, секванам и сегусиавам. Мои же прочие племена…

– Вы слышали? «Я приказываю»! «Мои прочие племена»! – проворчал Литавик.

– …пусть укрывают и кормят тех, кто пострадал во имя того, чтобы пострадал Цезарь. Это единственный способ его измотать. Воинской доблести в этой войне недостаточно. Мы воюем не с трусами, не с мифическими скандинавскими берсерками и не с глупцами. Наш противник силен, храбр и умен. Поэтому мы должны пользоваться любой возможностью его ослабить. Мы должны стать сильней, храбрей и умней. Мы выжжем наши священные земли, мы уничтожим весь собранный урожай, как и все, что может пойти на пользу нашим врагам. Цель наша стоит того. Эта цель – свобода, подлинная независимость, наше собственное единое государство! Мы свободные люди в свободной стране!

– Мы свободные люди в свободной стране! – подхватили клич вожди, топая сапогами по доскам настила.

Топот разросся и стал ритмичным, словно дробь тысячи барабанов. Верцингеториг стоял на помосте и смотрел на своих подданных. Корона его сияла.

– Литавик, повелеваю тебе послать десять тысяч пеших эдуев и восемьсот всадников в земли аллоброгов. Тесни их, пока они к нам не примкнут.

– Ты хочешь, чтобы я лично повел это войско?

Верцингеториг улыбнулся.

– Мой дорогой Литавик, ты слишком ценный человек, чтобы заниматься подобными мелочами, – сказал он тихо. – Пошли туда кого-нибудь из твоих братьев.

Царь Галлии повысил голос.

– Мне стало известно, – крикнул он, – что римляне покидают нашу страну, направляясь в Провинцию! Обстановка, начиная с победы в Герговии, меняется в нашу пользу!

Армия Цезаря снова была в полном сборе, хотя пятнадцатого легиона больше не существовало. Его людей распределили по другим воинским подразделениям, чтобы их пополнить, и особенно восьмой легион, потерявший десятую часть состава. Ведомая Лабиеном, Требонием, Квинтом Цицероном, Фабием, Секстием, Гирцием, Децимом Брутом, Марком Антонием и остальными легатами армия Цезаря со всем имуществом направилась на восток – в земли преданных Риму лингонов.

– Какой жирной наживкой, однако, мы сейчас выглядим, – удовлетворенно сказал Цезарь Требонию. – Десять легионов, колоссальный обоз и шесть тысяч конников.

– Из которых две тысячи составляют германцы, – улыбнулся Требоний, глядя на Лабиена. – Что ты думаешь о нашей новой германской кавалерии, Тит?

– Она стоит каждого сестерция, потраченного на нее, – ответил Лабиен, обнажая в улыбке свои лошадиные зубы. – Хотя я думаю, Цезарь, военные наши трибуны сейчас не произносят твое имя с любовью!

Цезарь засмеялся, изогнув брови. Тысяча шестьсот германцев прибыли в Агединк, и Требоний приложил уйму усилий, чтобы обменять доставивших их кляч на боевых скакунов. Трудность была не в том, что ремы не хотели меняться. За каждую сделку они получали такие хорошие деньги, что могли бы обогатиться навеки, но в их загонах ничего не осталось, кроме племенных жеребцов. Прибывший Цезарь разрешил вопрос с дефицитом, заставив всех военных трибунов пересесть со своих (даже личных, а не армейских) италийских красавцев на германских лошаденок. Крики отчаяния разносились на многие мили, но Цезарь был неумолим.

– Вы можете выполнять свои обязанности и на этих неказистых животных, – сказал он. – Необходимость диктует, так что молчите, глупцы!

Римская змея длиной в пятнадцать миль, блестя чешуей, ползла на восток.

– Почему они так растянуты? – спросил Тевтомар, разглядывая нескончаемую процессию. – Почему не маршируют более широким фронтом? Ведь они легко могли бы перестроиться в пять или шесть параллельных колонн.

– Потому что, – терпеливо объяснил Верцингеториг, – любая армия не столь велика, чтобы атаковать такую колонну по всей длине. Сделать так – значит зря распылить свои силы. Римская змея действует очень умно. В каком бы месте на них ни накинулись, остальная часть строя кольцом охватит атакующих. И потом, их солдаты так вышколены, что легко могут выстроиться в квадрат, пока мы отдаем команды своим людям. Вот почему мне и нужны тысячи лучников. Прошел слух, что парфяне около года назад разгромили римлян на марше. Атаковали лишь лучники с кавалерией, без пехоты.

– Значит, ты собираешься отпустить их? – удивился царь Тевтомар.

– Но не в целости, нет. У меня тридцать тысяч всадников против их шести тысяч. Хорошее соотношение, Тевтомар. О, наступит ли день, когда я обзаведусь конными лучниками?

Галльская конница тремя отдельными группами атаковала армию Цезаря неподалеку от северного берега реки Икавна. Стратегия галлов была продиктована нежеланием Цезаря позволить своему относительно немногочисленному конному контингенту идти отдельно от колонны пехотинцев. Верцингеториг был убежден, что Цезарь прикажет им выстроиться вдоль колонны, чтобы отразить нападение галлов.

Галлы так уверовали в свое превосходство, что принародно поклялись перед царем: ни один человек, который не проедет дважды сквозь колонну римской пехоты, никогда больше не войдет в свой дом, не увидит свою жену и детей.

Две группы галлов (по девять тысяч всадников в каждой) атаковали римские фланги, третья ударила в лоб. Но беда в том, что для конной атаки была избрана ровная местность, что позволило римлянам развернуться, образовав вокруг артиллерии и обоза квадрат. Далее Цезарь повел себя странно. Вопреки ожиданиям Верцингеторига он не приказал кавалерии защищать пехотинцев, предоставив им возможность обороняться самим, а разделил ее на три равные части и послал навстречу врагам.

В этот день отличились германцы. Выскочив на холмы, где сосредоточились пешие галлы, они с ужасными криками врезались в их ряды. Галлы бросились наутек, их гнали до самой реки, где метался Верцингеториг, пытаясь справиться с паникой. Но ничто не могло остановить германцев в их бешеной скачке. Воины-убии, с замысловатыми узлами волос на гладковыбритых головах, гнали галлов вниз, охваченные безумной жаждой убийства. Менее безрассудные ремы почувствовали, что их гордость уязвлена, и сделали все от них зависящее, чтобы превзойти германцев.

Верцингеториг отступил, но германцы и ремы весь день не давали ему покоя.

К счастью, ночь выдалась темной. Кавалерия Цезаря поскакала обратно к колонне, позволив царю Галлии собрать своих людей во временном лагере.

– Так много германцев! – вздрагивая, произнес Гутруат.

– Да еще с ремами и на их лошадях, – с горечью добавил Верцингеториг. – Мы должны взять в оборот этих ремов!

– А наша главная беда в том, – заметил Седулий, – что мы много болтаем о сплоченности, несмотря на то что некоторые галльские племена отказались поддерживать нас, а кое-какие примкнули к нам нехотя. – Он пристально посмотрел на Литавика. – Например, эдуи!

– Эдуи доказали, чего они стоят, – процедил сквозь зубы Литавик. – Котий, Каварилл и Эпоредориг не вернулись. Они мертвы.

– Нет, Каварилл взят в плен, – возразил Драпп. – Я сам это видел. И еще видел, как двое других отступали, но не на юг, как мы, а на запад, очевидно намереваясь уйти.

– И что же нам теперь делать? – спросил Тевтомар.

– Я думаю, – медленно произнес Верцингеториг, – что надо дождаться общего сбора. Он уже не за горами. Я надеялся лично поехать в Карнут, но – увы! – должен остаться с войсками. Гутруат, доверяю тебе провести общий сбор. Возьми с собой Седулия с лемовиками, Драппа с сенонами, Тевтомара с нитиоброгами и Литавика с его людьми. Со мной останется часть кавалерии и восемьдесят тысяч бойцов: мандубии, битуриги и все арверны. Как далеко до Алезии, Дадераг?

Главный вождь мандубиев ответил не задумываясь:

– Около пятидесяти миль на восток, Верцингеториг.

– Тогда мы на несколько дней остановимся там. Только на несколько дней. Мне не нужен еще один Аварик.

– Алезия не Аварик, – возразил Дадераг. – Город слишком велик, слишком высоко расположен и хорошо защищен от штурма. Даже если римляне попытаются его осадить, как Аварик, им это не удастся. Мы всегда сможем уйти.

– Критогнат, сколько у нас продуктов? – спросил Верцингеториг.

– На десять дней, если Гутруат и те, кто идет с ним, поделятся с нами.

– А сколько еды в Алезии, Дадераг? При условии, что туда войдут восемьдесят тысяч пеших бойцов и десять тысяч конных?

– Хватит еще дней на десять. Но мы не останемся без еды. Римлянам не окружить нас наглухо. – Он хихикнул. – Силенок не хватит.

– Тогда разделимся так, как я сказал. В Карнут с Гутруатом отправится большая часть кавалерии с малым числом пехотинцев. Со мной в Алезию пойдут все остальные.

Земли мандубиев находились на высоте около восьмисот футов над уровнем моря, а их горы возвышались еще на шестьсот пятьдесят футов. Алезия, главная крепость мандубиев, стояла на плоской вершине ромбовидной горы, окруженной холмами почти такой же высоты. С севера и юга соседние горы приближались вплотную, на востоке к ромбу подступал конец горного хребта. У крутого основания с двух сторон протекали две реки. К тому же подступы к Алезии с запада были абсолютно отвесными, а внизу имелся единственный клочок открытой ровной земли, небольшая долина длиной в три мили, где обе реки текли почти бок о бок. Окруженная грозными стенами кладки murus gallicus, крепость занимала более крутую, западную сторону горы. Восточная сторона постепенно спускалась вниз, и стены здесь не было. Несколько тысяч мандубиев – женщины, дети и старики, чьи воины-мужчины ушли на войну, – укрывались в городе.

– Да, я хорошо помню это место, – сухо сказал Цезарь, оглядывая отвесные скалы. – Требоний, что сообщают разведчики?

– Верцингеториг укрылся в городе вместе с восьмьюдесятью тысячами пехоты и десятью тысячами кавалерии. Вся кавалерия, кажется, обосновалась снаружи стен, на восточном конце плато. Подъезды туда достаточно безопасны, если захочешь взглянуть.

– Ты полагаешь, что я не поехал бы, если бы это было опасно?

Требоний растерялся:

– После всех этих лет? Разумеется, нет. Во всем виноват мой язык. Плетет какую-то чушь там, где довольно короткой фразы.

Вскочив на германскую лошадку, Цезарь резко развернул ее и несколько раз пнул под ребра.

– О-о-о! Откуда такая обидчивость? – простонал Децим Брут.

– Он надеялся, что тут все же не так безнадежно, как ему помнилось, – пояснил Фабий.

– А почему это так заботит его? – усмехнулся Антоний. – Он ведь не собирается брать этот город.

Лабиен расхохотался:

– Плохо ты его знаешь, Антоний! Но все равно я рад, что ты здесь. С твоими плечами копать будет легко.

– Копать?

– Копать, копать и копать.

– Но не легатам же и не трибунам?

– Все зависит от объема работы и срочности. Если он возьмет в руки лопату, то сделаем это и мы.

– О боги, да он сумасшедший!

– Хотел бы я быть хоть наполовину таким сумасшедшим, – с легкой завистью пробормотал Квинт Цицерон.

Легаты цепочкой ехали за командующим вдоль реки, омывавшей Алезию с юга. Антоний молча отметил обширную площадь плато: добрая миля с запада на восток. Брр! Мрачное место! По бокам темные голые скалы. Нет, вскарабкаться на них вроде бы можно, но не во время атаки. Быстро выдохнешься и станешь мишенью для лучников на стенах. Даже те полмили с восточной стороны казались непростым участком, чтобы на нем закрепиться, не говоря уже о том, что не было места для маневра.

– Они успели раньше нас, – сказал Цезарь, указывая на основание восточного склона, где дорога начинала подъем.

Галлы построили шестифутовую стену от северной реки к южной, потом обнесли стену траншеей, полной воды. Две короткие стены возвышались с северной и южной стороны горы на некотором расстоянии за главной стеной. Стоя на оборонительных позициях, некоторые галлы из кавалерии стали кричать и свистеть. В ответ Цезарь улыбался и помахивал рукой. Но с того места, где легаты сидели на своих германских лошадках, Цезарь совсем не выглядел веселым.

А легионеры его занимались строительством лагеря на небольшой плоской равнине.

– Только походное укрепление, Фабий, – отрывисто бросил Цезарь. – Делай, что требуется, но не больше. Если мы собираемся закончить эту войну здесь, не имеет смысла тратить энергию на то, что вскоре будет разобрано.

Легаты, собравшиеся вокруг него, не произнесли ни слова.

– Квинт, ты специалист по заготовке бревен. Начинай прямо с утра. И не отбрасывай пригодные ветви: нам понадобятся заостренные колья. Секстий, возьми шестой легион и займись продовольствием. Доставляй сюда все, что сумеешь найти. Мне нужен древесный уголь, так что поищи и его. Не для обжига кольев, это сделают на обычных кострах, а для ковки железа. Антистий, железо – твоя забота. Пусть кузнецы строят кузни. Сульпиций, ты отвечаешь за земляные работы. Фабий, ты будешь строить брустверы, парапеты и башни. А ты, Антоний, у нас начальник снабжения, и твое дело – следить, чтобы моя армия ни в чем не нуждалась. Я лишу тебя гражданства, продам в рабство или даже распну за любой недосмотр. Лабиен, ты отвечаешь за оборону. Бери кавалерию: солдаты нужны для строительства. Требоний, ты, как мой заместитель, всегда будешь при мне. То же относится к Дециму и Гирцию. Нам требуется прорва всего и, в частности, провианта минимум суток на тридцать. Это понятно?

Никто ни о чем не спросил, и тогда Антоний подал голос:

– Каков же наш план?

Цезарь посмотрел на своего заместителя:

– Какой у нас план, Требоний?

– Циркумвалация, – ответил Требоний.

Антоний широко раскрыл рот:

– Циркум… что?

– Это очень сложное слово, Антоний, согласен, – вежливо сказал Цезарь. – Циркум-ва-лация. Обнесение валом. Это значит, что мы потянем фортификационные линии вокруг Алезии, пока змея, так сказать, не поглотит свой хвост. Верцингеториг не верит, что я смогу запереть его на плато. Но я могу и запру.

– Это же добрый десяток миль! – изумленно воскликнул Антоний. – И по неровному рельефу!

– Мы пойдем по долине и холмам, Антоний, если возвышенности не удастся обойти, то включим их в линию обороны. Двойной ров, внешний шириной в пятнадцать футов, глубиной в восемь футов, с наклонными сторонами и покатым дном, наполненный водой. Сразу за ним второй ров, тоже в пятнадцать футов шириной и в восемь глубиной, но в форме буквы «V». Высота вала сразу за вторым рвом – двенадцать футов. Что ты думаешь обо всем этом, Антоний? – рявкнул вдруг Цезарь.

– То, что с внутренней, то есть с нашей, стороны высота стены составит двенадцать футов. Но с внешней, то есть с вражеской, стороны она взметнется вверх на двадцать футов – за счет восьми футов траншеи, – ответил Антоний.

– Слава богам, он попал в цель, – шепнул Децим Брут.

– Это естественно. Ведь они одной породы, – ответил Квинт Цицерон.

– Отлично, Антоний! – искренне похвалил Цезарь. – Ширина вала вверху – десять футов. Там будут брустверы для обзора и укрытия. Ты понимаешь меня? Хорошо. Через каждые восемьдесят футов по всему периметру поднимутся трехэтажные башни. Вопросы есть, Антоний?

– Да, командующий. Ты описываешь наши главные фортификации. Что еще у тебя на уме?

– На ровных участках, пригодных для массированного наступления, мы отроем еще один ров с отвесными стенами шириной в двадцать футов и глубиной в пятнадцать. В четырех сотнях шагов – это две тысячи футов, Антоний! – от нашей траншеи с водой. Это ясно?

– Да, командир. А что ты намерен делать с четырьмя сотнями шагов – это две тысячи футов! – между рвом и траншеей с водой?

– Разобью там свой сад. Требоний, Гирций, Децим, поехали. Я хочу измерить периметр.

– Думаешь, сколько там наберется? – улыбнулся Антоний.

– Миль десять-двенадцать.

– Он сумасшедший, – убежденно сказал Антоний Фабию.

– Да, но какое красивое сумасшествие! – улыбнулся в ответ Фабий.

Наблюдатели в крепости видели, что римляне активизировались, землемеры обходили Алезию миля за милей, вокруг основания города стали появляться траншеи и стены, и галлы поняли замысел Цезаря. Верцингеториг дал приказ кавалерии выступить. Но галлы не сумели превозмочь страха перед германцами и были разбиты. Самая страшная резня произошла на восточной стороне горы, при отступлении галлов. Ворота в стене Верцингеторига были слишком узкие, чтобы позволить легко пройти всадникам, объятым паникой. Германцы, преследовавшие их по пятам, рубили галльских конников, валили на землю, ибо каждый из них считал делом чести добыть в сражении себе вторую великолепную лошадь.

В следующую ночь остатки кавалерии галлов ушли на восток через горы. И Цезарь сделал вывод, что Верцингеториг осознал свое положение. Он с восьмидесятитысячной армией оказался запертым в стенах Алезии.

Заполненная водой траншея, V-образный ров, земляной вал, брустверы, парапеты и башни появились так быстро, что Антоний, мнивший себя докой во всем, что касается военного дела, раскрыл в изумлении рот. За тринадцать дней легионы Цезаря завершили строительство запирающего периметра длиной в одиннадцать миль, а на каждом мало-мальски ровном к нему подступе отрыли глубокие рвы.

А еще они разбили «сад Цезаря» на неиспользованной полосе земли шириной в четыреста шагов между траншеей с водой и канавой в тех местах, где она была. Правда, при всей ширине и глубине этой канавы мосток через нее перекинуть было все-таки можно, и такие мостки с регулярностью перекидывали галльские диверсионные группы, не давая покоя усердно работавшим солдатам. Все это продолжалось до тех пор, пока в римском лагере не задымили первые кузни и кузнецы не сковали шипастые маленькие стрекала. На многие тысячи этих стрекал ушло все железо, отобранное у битуригов.

Алезия

«Сад Цезаря» представлял собой три полосы разнородных препятствий. Ближе к галлам солдаты врыли футовые колоды, куда вбили железные стрекала, шипы которых выступали над землей, прикрытые сухой травой и опавшими листьями. Далее располагалась целая сеть ям глубиной в три фута. В их дно были вбиты заостренные колья толщиной с бедренную кость. Ямы на две трети были заполнены хорошо утрамбованной землей и для маскировки засыпаны все той же листвой. Эти особым образом расположенные ловушки назывались лилиями, ибо по форме напоминали цветок. Ближе всего к траншее с водой находилось пять отдельных узких канав глубиной пять футов. Канавы тянулись в произвольных направлениях, на их склонах были закреплены деревянные рогатки с острыми, закаленными в огне сучьями, способными поразить лошадь в грудь, а пехотинца – в лицо. Эти западни (и вполне заслуженно) солдатские острословы нарекли «могильными столбами».

Налеты прекратились.

– Хорошо, – сказал Цезарь, обозревая периметр. – Теперь все это мы повторим с внешней от нас стороны. Четырнадцать миль и больше возвышенностей, что, разумеется, увеличивает дистанцию. Тебе понятно это, Антоний?

– Да, Цезарь, – ответил Антоний.

Глаза его сияли, он радовался тому, что Цезарь к нему обращается, и с удовольствием разыгрывал из себя дурачка. Наконец прозвучал вопрос, которого Цезарь ждал от него:

– Зачем?

– Затем, Антоний, что именно в этот момент галлы подтягиваются к Карнуту. Через какое-то время они прибудут сюда, чтобы выручить Верцингеторига. И поэтому нам нужны две фортификационные линии. Одна – чтобы не выпустить Верцингеторига, другая – чтобы никого к нему не впустить. А мы останемся здесь.

– Ага! – воскликнул Антоний, хлопнув себя по лбу огромной ладонью. – Это вроде дорожки для скачек октябрьских коней на Марсовом поле! Мы сами на дорожке, а фортификации вместо ограды. Алезия с внутренней стороны, остальная Галлия – с внешней, а мы посредине.

– Очень хорошо, Антоний! Отличная метафора!

– И сколько у нас времени до прихода вражеских войск?

– Мои разведчики говорят, дней тринадцать. Может, и больше, но нам надо уложиться в тринадцать. Это приказ.

– Это же три лишние мили!

– У солдат теперь больше опыта, – пояснил стоявший рядом Требоний. – Стройка пойдет быстрей, чем вначале.

И это было действительно так. Через двадцать шесть дней после прибытия римлян Алезию опоясали два отдельных зеркально схожих фортификационных кольца. Между ними строители успели воздвигнуть двадцать три хорошо укрепленных редута и возвести серию очень высоких сторожевых башен. Легионы и кавалерия разместились в отдельных укрепленных лагерях, пехотинцы – на удобных возвышенностях внутри хитроумной циркумвалации, а конники – снаружи, возле водных артерий.

– Это не новый прием, – сказал Цезарь, инспектируя качество сооружения. – Он использовался в войне против Ганнибала при Капуе. Сципион Эмилиан применил его дважды: при Нуманции и при Карфагене. Идея заключается в том, чтобы держать осажденных в городе, предотвращая любую возможность сношений с ними извне. Правда, ни одна из внешних оборонительных линий в практике прошлого не подвергалась напору армии в четверть миллиона. В Капуе, как и в Карфагене, укрывалось больше людей, чем в Алезии, но по численности наружного неприятеля мы определенно поставим рекорд.

– Это стоило нам усилий, – хрипло заметил Требоний.

– Да. Но здесь, к сожалению, не Аквы Секстиевы. Галлы многому у нас научились и сделались очень опасными. Кроме того, я не намерен терять своих ребят.

Лицо его посветлело.

– Не правда ли, у нас отличные парни? – спросил он, понизив голос. – Таких нет нигде! – И строго взглянул на легатов. – Мы обязаны сделать все, чтобы сохранить каждому из них жизнь и по возможности уменьшить число ранений. Я не допущу, чтобы проделанная ими с таким рвением работа пропала впустую. Четвертьмиллионная армия галлов должна потерпеть поражение на оборонительных линиях. Все это было проделано, чтобы сохранить жизнь солдат и обеспечить победу. Так или иначе, война за Галлию закончится здесь. – Он улыбнулся. – И я ее не проиграю.

Внутренняя линия фортификаций шла в основном по относительно ровной местности, кроме восточной ее части, где она переваливала через горный отрог. Внешняя линия в западном своем секторе пересекала долину, в южном взбиралась на гору и, уходя на восток, спускалась к южной реке, потом шла через восточный отрог и вторую реку к вершине другой горы, расположенной севернее осажденной Алезии. Два из четырех лагерей римской пехоты были разбиты на плоских участках южной возвышенности, третий помещался на склоне северной горы.

А дальше, за этим склоном, циркумвалация римлян давала единственный сбой. Северо-западная гора была слишком большой, чтобы вести линию укреплений вокруг нее. Там нашлось место для небольшого лагеря кавалерии, связанного с внешними фортификациями весьма длинной стеной, но четвертый пехотный лагерь располагался на крутом скалистом спуске, который было трудно укрепить. По этой-то причине здесь и разбили лагерь, он должен был закрыть досадную брешь между оборонительными линиями, поднимающимися по северо-западной горе, и линиями вдоль лагерных укреплений на крутом и каменистом склоне.

– Если их разведчики хорошенько поищут, они ее обнаружат, – сказал Лабиен. – Это плохо.

Его кожаная кираса скрипнула, когда он перегнулся назад, демонстрируя орлиный профиль. У него одного из всего старшего командного состава не реквизировали длинноногого италийского коня.

– Да, – согласился Цезарь, – но было бы еще хуже, если бы мы сами не понимали, в чем наша слабость. Ладно, в случае надобности лагерь сдержит врага. – Он вскочил на коня, повернулся, по привычке перекинув ногу через переднюю луку седла, и показал рукой в юго-западном направлении. – Мое преимущество там, на южной горе. Они сконцентрируются под ней, у них слишком много конников, чтобы атаковать на севере или на юге. А Верцингеториг спустится с западного края Алезии, чтобы атаковать наши внутренние фортификации в том же месте.

– Теперь, – вздохнул Децим Брут, – нам остается только ждать.

Вероятно, потому, что все эти дни Марк Антоний не прикасался к вину, он был деятелен, энергичен и проявлял ко всему огромный интерес, буквально впитывая каждое слово своего полководца и его легатов. Находиться здесь в столь великий момент! Никто никогда еще не пытался взять город, подобный Алезии, что бы там Цезарь ни говорил о Сципионе Эмилиане. Меньше шестидесяти тысяч человек защищают двенадцатимильную скаковую дорожку от почти стотысячного войска, замкнутого внутри ее, и от почти трехсот тысяч галлов снаружи.

«Я здесь! Я – часть всего этого! О Антоний, тебе улыбнулась удача. Тут все герои, и, значит, ты тоже! Вот почему они трудятся для него, вот почему они любят его почти так же, как он любит их. Он ведет их к вечной славе, он делит с ними победы. Без них он – ничто. И он знает это. Габиний не знал. И никто другой, у кого я служил. Он понимает их образ мысли. Он говорит на их языке. Наблюдать за ним среди них – все равно что следить за обожателем женщин в толпе красавиц. В воздухе сверкнула молния, но и меня она озарила. Однажды они полюбят меня. Значит, все, что я должен делать, – это перенимать его приемы, а потом, когда он состарится, пустить их в ход. Однажды люди Цезаря станут людьми Антония. Еще лет десять – и он сойдет с арены. Еще лет десять – и придет мой черед. И я превзойду Гая Юлия Цезаря. Ибо его не будет рядом, чтобы меня затмить».

Верцингеториг и его вожди стояли на западной стене Алезии, там, где плато сужалось до клина, словно выросший из алмаза упрямый кристалл.

– Похоже, они только что закончили объезд своих линий, – сказал Битургон. – В алом плаще – Цезарь. А кто сидит на единственном хорошем коне?

– Лабиен, – ответил Верцингеториг. – Я так понимаю, что другие отдали своих коней германцам.

– Они довольно долго стоят в том месте, – заметил Дадераг.

– Они смотрят на брешь в своих укреплениях. Но когда прибудет наша армия, как я сообщу ей об этом изъяне? Ведь он виден только отсюда, – сказал Верцингеториг.

Он повернулся:

– Идем. Пора нам поговорить.

Их было четверо: Верцингеториг, его кузен Критогнат, Битургон и Дадераг.

– Провизия, – отрывисто бросил царь. Его собственная худоба придала еще большую значимость поставленной перед сподвижниками проблеме. – Дадераг, сколько у нас осталось еды?

– Зерно закончилось, но у нас еще есть быки и овцы. Будет немного яиц, если не передушили всех кур. Уже четвертый день паек урезан вдвое. При такой экономии пять дней мы продержимся. А после начнем есть обувь.

Битургон так грохнул кулаком по столу, что остальные вскочили.

– Верцингеториг, перестань притворяться! – прогремел он. – Армия должна была прийти к нам на помощь четыре дня назад, и мы все это знаем! Ты чего-то недоговариваешь, хотя, кажется, мог бы и не таиться. Я думаю, ты уже не надеешься на подмогу.

Наступило молчание. Верцингеториг, сидевший во главе стола, положил на столешницу руки и повернул голову к огромному окну за спиной. Ставни были распахнуты, впуская в комнату воздух теплого весеннего дня. Верцингеториг не брился с тех пор, как осознал, что они осаждены в Алезии, и теперь стало ясно, почему его прежде никогда не видели небритым: волосы у него на лице росли редко и были серебристо-белыми. Он снял корону и осторожно отложил ее в сторону.

– Если бы армия выступила из Карнута, она была бы уже здесь. – Он вздохнул. – Надежды нет. Я считаю, что она не придет. Поэтому на первый план выходит вопрос о продовольствии.

– Эдуи! – зло произнес Дадераг. – Эдуи предали нас!

– Ты хочешь сказать, что нам надо сдаться? – прищурился Битургон.

– Я не сдамся. Но если кто-то из вас захочет разоружиться и вывести своих людей за ворота, я это пойму.

– Мы не можем сдаться, – возразил Верцингеториг. – Если мы сдадимся, о Галлии никто даже не вспомнит.

– Тогда нужно совершить вылазку, – сказал Битургон. – По крайней мере, мы погибнем сражаясь.

Критогнат был старше Верцингеторига и совсем не походил на него. Крупный, рыжеволосый, тонкогубый, голубоглазый, он вскочил с кресла и заметался по комнате.

– Я не верю, – сказал он наконец, хлопнув кулаком по левой ладони. – Эдуи сожгли за собой мосты. Они не могут предать нас, они не посмеют. Литавик тут же отправится в обозе Цезаря в Рим, где после триумфального шествия его наверняка прикончат. Он один правит эдуями, и больше никто! Нет, я не верю. Литавику нужно, чтобы мы победили, потому что он хочет сделаться царем Галлии, а не каким-нибудь вергобретом или римской марионеткой. Он приложит все силы, чтобы помочь тебе победить, Верцингеториг, и лишь потом пойдет на измену! Лишь потом он сделает этот ход. – Он снова подошел к столу, умоляюще посмотрел на Верцингеторига. – Неужели ты не видишь, что я прав? Армия из Карнута придет! Я знаю точно, что она будет здесь, а почему опаздывает, не знаю. Через какое время она появится, я тоже не знаю. Но это произойдет! Произойдет непременно!

Верцингеториг улыбнулся, протянул руку:

– Да, Критогнат, непременно. Я тоже так думаю.

– Минуту назад ты говорил по-другому, – проворчал Битургон.

– Минуту назад я по-другому и думал. Но Критогнат меня убедил. Эдуи слишком много теряют, изменив нам. Нет, скорее всего, они нам верны, просто общий сбор затянулся. Гутруат ведь очень нетороплив, пока что-нибудь не заденет его за живое. А что может быть вдохновляющего в организации общего сбора?

По мере того как Верцингеториг говорил, к нему возвращалась присущая ему бодрость. Он оживился и уже не выглядел таким изможденным.

– Тогда нам нужно еще раз урезать суточный рацион каждого человека, – вздохнув, сказал Дадераг.

– Есть кое-что еще, что нам надо бы сделать, – сказал Критогнат.

– Что? – скептически спросил Битургон.

– Солдаты должны жить, Битургон. Жить, чтобы сражаться, когда придет помощь. Ты можешь вообразить, каково будет тем, кто поразит Цезаря и, войдя в Алезию, найдет там одних мертвецов? Что будет с Галлией? Царь ее мертв, Битургон мертв, Дадераг мертв, Критогнат мертв, мертвы все воины и все женщины и дети мандубиев. А почему? Да потому, что им не хватило еды. Их пожрал голод.

Критогнат отступил на пару шагов и встал так, чтобы видеть всех:

– Я предлагаю сделать то, что мы сделали, когда кимвры и тевтоны напали на нас. Как мы тогда поступили? Заперлись в крепости и, когда закончился провиант, стали есть самых слабых и бесполезных. Тех, кто не способен был драться. Страшное дело, но необходимое. Вот как выживали мы, галлы. А вспомните, кому мы противостояли тогда? Обыкновенным германцам! Непоседливому народу. Им надоело нас осаждать, и они отправились дальше, оставив нам все, чем мы владели. Нашу свободу, наши традиции, наши права. А теперь призадумайтесь, кто сейчас наш противник? Римляне! Они никуда не уйдут. Они захватят наши земли и наших женщин. Построят себе виллы с нагревательными печами, купальнями и садами! Втопчут нас в грязь, а наших рабов возвысят. Превратят наши крепости в города со всеми присущими им страшными соблазнами! А мы, галлы, сделаемся их рабами! И я говорю вам: я лучше буду есть человечину, чем стану римским рабом!

Верцингеторига едва не вырвало.

– Это ужасно! – процедил он сквозь зубы, бледнея.

– Я считаю, мы должны поговорить с армией, – высказал свое мнение Битургон.

Дадераг уронил голову на сцепленные в замок руки.

– Мой народ, мой бедный народ, – пробормотал он. – Старики, женщины, дети. Невинные души.

Верцингеториг вздохнул.

– Я не смогу, – произнес он.

– А я смогу, – сказал Битургон. – Но пусть решает армия.

– Если должна решать армия, – сказал Критогнат, – тогда на что у нас царь?

Кресло скрипнуло, Верцингеториг резко встал:

– О нет, Критогнат, такие решения цари в одиночку не принимают! У царей есть советы, даже у величайших царей. И вопрос, терять или не терять человеческий облик, должен задать себе каждый из наших людей. Дадераг, собери всех для голосования.

– Как умно! – прошептал Дадераг, поднимаясь. – Ты знаешь, чем кончится это голосование, Верцингеториг! Но твое имя не будет покрыто позором. Люди сами решат, что пришла пора подкрепить себя человеческой плотью. Они голодны, а мясо есть мясо. Но у меня есть идея получше. Давайте поступим со слабыми и бесполезными так, как поступают с теми, кого уже не прокормить. Отдадим их богам. Оставим их на склоне горы, словно нежеланных младенцев. Выступим в роли родителей, не способных прокормить своих отпрысков, но молящихся о том, чтобы кто-нибудь более состоятельный их подобрал и призрел. Пусть боги решат их судьбу. Может быть, римляне пожалеют их и пропустят через свои укрепления. А может, у них так много еды, что они кинут голодным какие-нибудь объедки. Может, придет наша армия. Может, они умрут там, где их оставят, покинутые всеми, включая и богов. Это я приму. Но даже не думайте, что меня можно вынудить питаться собственными детьми! На это я ни за что не пойду! Ни за что! Единственное, что я могу сделать, – это подарить их богам. В этом случае несколько тысяч голодных ртов будут сняты с довольствия, и высвободившийся резерв поможет воинам продержаться дольше. – В его глазах с расширенными зрачками блеснули слезы. – И если армия не придет сюда к тому времени, как у нас кончится вся еда, вы можете съесть меня первым!

Последний скот, пасшийся на не огороженном стеной восточном краю плато, загнали в крепость. Женщин, детей и стариков вывели из нее. Среди них были жена Дадерага, его отец и его старая тетка.

Пока не стемнело, они стояли группами у ворот, плача, моля и призывая своих сородичей сжалиться. А потом сгрудились, улеглись и забылись беспокойным, голодным сном. Утром они опять плакали, просили, протестовали. Но никто им не ответил. Никто не пришел. В полдень несчастные стали спускаться к подножию горы, где останавливались на краю большой траншеи и простирали к римлянам руки. На них смотрели из-за брустверов и со всех башен, но никто им не ответил, никто их не позвал. Никто не выехал на совершенно ровную площадку, сплошь покрытую пожухлыми листьями, чтобы перекинуть через траншею подобие какого-нибудь мосточка. Никто не бросил им пищи. Римляне просто смотрели, пока это им не надоело, потом вернулись к своим делам.

Вечером мандубии, помогая друг другу, снова взобрались на гору и снова плакали, выкрикивая имена своих близких. Но никто не ответил. Никто не пришел. Ворота были закрыты.

– О Дану, мать всего мира, спаси моих людей! – бормотал Дадераг в темноте своей комнаты. – Сулис, Нуаду, Бодб, Маха, сжальтесь над ними! Пусть завтра сюда придет армия из Карнута! Умоляю, идите к Езусу и просите за них! О Дану, мать мира, спаси моих людей! Сулис, Нуаду, Бодб, Маха, сжальтесь над ними! Пришлите к нам армию! Ступайте к Езусу и просите его защитить их! О Дану, мать мира, спаси моих людей! Сулис, Нуаду, Бодб, Маха, сжальтесь над ними!..

Он повторял это снова и снова.

Молитвы Дадерага были услышаны. Утром прибыла армия. Она пришла с юго-запада и захватила в том секторе господствующие высоты. Зрелище не особенно впечатляло, ибо лес на горных склонах скрывал облепивших скалы людей. Но к полудню следующего дня трехмильная равнина между двумя реками словно бы закипела. Ее заполонили конники, море конников, столько тысяч, что невозможно и сосчитать.

Незабываемая картина.

– Их слишком много, – заметил Цезарь. – И маневрировать они не смогут. Им никак не взять в толк, что подавляющее численное превосходство не всегда оборачивается превосходством на деле. Вот одной восьмой своей частью они могли бы нас побить. В численном отношении у них все равно оставался бы перевес, и вдобавок им было бы где развернуться. А так количество мало что значит.

– У них нет командира, – сказал Лабиен. – У них несколько командиров. И нет единого мнения.

Любимый боевой конь Цезаря Двупалый пасся поблизости, его необычные копыта, словно бы разделенные на пальцы, скрывала трава. Старший командный состав был в полном сборе: все легаты, Требоний, чье место на поле боя еще не было определено, и тридцать трибунов на германских лошадках, готовых мчаться с приказами на тот или иной участок.

– Сегодня твой день, Лабиен, – сказал Цезарь. – Не упусти же его. Я не буду вмешиваться в твои действия. Командуй конницей сам.

– Я выпущу на равнину кавалерию из трех лагерей, – решительно заявил Лабиен. – Лагерь на северной стороне остается в резерве для сражений на склонах. А в долине четырех тысяч конников будет более чем достаточно. Если передние ряды дрогнут, они сомнут собственный тыл.

Кавалерийские лагеря римлян выступали из большого периметра, а не встраивались в его стены, как лагеря пехоты. Они были хорошо укреплены, но на подступах к ним не было ни острых палок, ни лилий, ни могильных столбов. И потому римская конница выехала на равнину.

– А вот и Верцингеториг, – сказал Требоний.

Цезарь повернулся. Западные ворота крепости были открыты. Галлы ринулись вниз по крутому западному склону, вооруженные деревянными козлами, досками, веревками, кошками и щитами.

– По крайней мере, мы знаем, что они обессилены голодом, – сказал Квинт Цицерон.

– А они знают, что ждет их в нашем «саду», – добавил Требоний. – Но им понадобятся часы, чтобы его пересечь. Пока они доберутся до основных фортификаций, в долине все будет кончено.

Цезарь подозвал свистом Двупалого, вскочил без помощи конюха в седло и расправил свой яркий алый палудамент так, чтобы тот накрыл конский круп.

– Всем по коням! – скомандовал он. – Трибуны, смотрите мне в рот и запоминайте каждое слово. Я не намерен повторять приказы, а каждый приказ нужно в точности довести до людей.

Хотя у Цезаря каждый солдат знал, где его место и что он должен делать, в этот первый день Цезарь не ожидал атаки пехотинцев неприятеля. Кто бы ни командовал армией галлов, он явно считал, что огромная масса галльских конников одержит победу и ослабит боевой дух неприятельских легионов. Так зачем же сражаться тогда, когда этот дух силен? Но неизвестный Цезарю полководец был достаточно умен, чтобы поставить среди своей кавалерии отряд лучников и копьеметателей, и этот фактор поначалу сильно способствовал успеху галлов.

С полудня и почти до заката исход битвы был неизвестен, хотя галлы считали, что побеждают они. Потом германцам Цезаря, сражавшимся разрозненными отрядами, удалось собраться в кулак и ударить. Галлы отступили, сминая своих бездействующих товарищей, и оголили ряды лучников и копьеносцев. Те в один миг превратились в добычу и были безжалостно перебиты. Волна наступавших отхлынула, повернулась и покатилась назад, а германцы и римляне рьяно преследовали бегущих. Но Лабиен, триумфатор этого боя, приказал всем вернуться, пока безрассудная храбрость победителей не свела на нет такую хорошую работу.

Люди Верцингеторига, как и предсказывал Требоний, все еще возились в «саду», преодолевая препятствия и ловушки. Шум с равнины подсказал им, кто берет вверх. Они тут же собрали свои приспособления, с таким трудом спущенные ими с горы, и снова поднялись на плато, в свою тюрьму, так и не увидев толпу сирых мандубиев, дрожавших от страха и боявшихся подойти ближе к тому месту, где проходили военные действия.

Следующий день прошел в бездействии.

– Ночью они выйдут на равнину, – сказал Цезарь на военном совете, – но уже пешими. Требоний, возьмешь под контроль внешние укрепления между северной рекой и средним из трех лагерей Лабиена. Антоний, тебе выпала удача. Будешь руководить защитой внешних фортификаций от среднего лагеря кавалерии до моего поста на склоне южной горы. Фабий, ты отвечаешь за внутренние фортификации от северной до южной реки, если Верцингеториг преодолеет препятствия прежде, чем мы побьем тех, кто атакует снаружи. Они не знают, что мы им приготовили, – с удовлетворением продолжал Цезарь, – но у них есть мостки и щиты, так что некоторым удастся пройти. Я хочу, чтобы на валу всюду горели факелы, но не закрепленные на стенах, а в руках у солдат. Объявите, что любого, кто выронит факел, ждет порка. Я также хочу, чтобы все башенные скорпионы и катапульты были готовы к стрельбе, так же как и баллисты, мечущие фунтовые камни. Баллисты лучше пристрелять днем, чтобы эффективно использовать их в темноте, а те, кто обслуживает машины, мечущие картечь и стрелы, будут вынуждены довольствоваться светом факелов. Вряд ли нам удастся разить врагов с такой же меткостью, как в Аварике, но я все же думаю, что артиллерийская обработка внесет смятение в неприятельские ряды. Фабий, если Верцингеториг пройдет дальше, чем я ожидаю, немедленно проси подкрепления. Антистий и Ребил, держите ваши два легиона наготове и ловите любой знак того, что галлы обнаружили наше слабое место.

Атака снаружи началась в полночь. Многие тысячи глоток издали оглушительный крик, явившийся для осажденных галлов сигналом. Слабый звук барабанов Алезии отозвался на крик. Верцингеториг давал понять, что не намерен сидеть сложа руки.

Имея меньше шестидесяти тысяч солдат, было невозможно расставить их так, чтобы оборонять каждый фут двойных стен общей протяженностью в двадцать пять миль. Стратегия Цезаря строилась на предположении, что галлы сконцентрируются на более ровных участках, ибо бой пойдет в темноте. Однако, поскольку Цезарь не был склонен недооценивать возможности неприятеля, он установил пристальное наблюдение за оголенными частями периметра со специально построенных башен. Основной обязанностью наблюдателей было немедленно извещать командующих о приближении вражеских сил. И во все последующие безумные дни боев под Алезией у римлян было два преимущества: тактическая изворотливость и скорость перемещения войск.

Наружные галлы доставили к крепости изрядное количество тяжелых артиллерийских машин. Какие-то они отобрали у Сабина и Котты, но большинство их было скопировано с оригинальных орудий. Пока атакующие старались преодолеть внешнюю траншею, другие галлы стреляли камнями по римским укреплениям, хорошо освещенным факелами по приказу Цезаря. Эти огромные камни наносили римлянам определенный урон, однако ответный град небольших фунтовых камней работал более эффективно, ибо был прицельным. Галльские артиллеристы целиться не умели, зато их товарищи наконец перебросили через траншею мостки. Теперь нападавших и римские фортификации разделяло всего лишь две тысячи футов. Или четыре сотни шагов по земле, сплошь покрытой листвой и казавшейся ровной и гладкой.

Одних распороли острые колья, других пронзили шипы железных стрекал, но большинство галлов пало от стрел, пущенных из скорпионов. Артиллеристы в свете факелов хорошо видели неприятеля, но стреляли, почти не целясь, – так велика была напиравшая на них масса. А галлов, наоборот, слепил яркий свет, и они не могли разобрать, какие ловушки устроены против них и по какой они расположены схеме. Тела павших заполняли канавы, и галлы перебегали по ним, стремясь пройти дальше, но натыкались на рогатые ветви. Те были воткнуты в землю так густо, что ни одному галлу не удалось продраться сквозь них, чтобы установить лестницу и попытаться взобраться на стену. Атакующие жутко вопили, но от воплей не было толку, и римские лучники и копьеметатели поражали их сотнями.

Всегда остававшиеся начеку, Требоний и Антоний немедленно посылали дополнительные отряды туда, где галлы, казалось, вот-вот полезут на вал. Многие из солдат были ранены, но почти все легко, а потерь среди них не было вообще.

На рассвете галлы отхлынули от фортификаций, оставив тысячи тел в «садах Цезаря», усыпанных лилиями и могильными столбами. Верцингеториг, все еще пытавшийся разобраться с препятствиями, не дававшими его людям вступить в прямой бой, услышал шум отступления и сообразил, что вся римская армия теперь повернется к нему. Он дал команду собирать снаряжение и поднялся в крепость все по тому же западному склону, подальше от того места, где едва слышно стенали мандубии, позабытые всеми.

От пленников Цезарь узнал кое-что об армии галлов. Как и предполагал Лабиен, командиров у них было несколько: Коммий от атребатов, Котий, Эпоредориг и Виридомар от эдуев и кузен Верцингеторига Веркассивелаун.

– С Коммием все ясно, – поморщился он. – Но где Литавик? Интересно, куда он девался? Котий слишком стар для того, чтобы командовать большим войском. Эпоредориг и Виридомар в счет не идут. Единственный, к кому следует присмотреться, это Веркассивелаун.

– А не Коммий? – удивился Квинт Цицерон.

– Он белг. Его номинально назначили командиром. Белги разбиты и деморализованы, Квинт. Не думаю, что они составляют хотя бы десятую часть этой армии. Восстание подняли кельты, и они – люди Верцингеторига, как бы это ни огорчало эдуев. Надо приглядывать за Веркассивелауном.

– Сколько же это будет продолжаться? – спросил Антоний, очень довольный собой, потому что он делал все не хуже Требония (по крайней мере, ему так казалось).

– Я думаю, следующая атака будет самой трудной и решающей, – медленно ответил Цезарь. – Мы не можем очистить поле сражения с внешней стороны равнины, а они используют тела как мостки. Очень многое зависит от того, найдут ли они наше слабое место. Антистий, Ребил, говорю вам еще раз: утройте бдительность, не сводите с них глаз. Требоний, Фабий, Секстий, Квинт, Децим, будьте готовы к молниеносным перемещениям. Лабиен, твое место в лагере на северной стороне, со всеми германцами. Как и всегда, действуй самостоятельно, но информируй меня о каждом своем шаге.

Веркассивелаун совещался с Коммием, Котием, Эпоредоригом и Виридомаром. Присутствовали также Гутруат, Седулий и Драпп вместе с неким Олловиконом, разведчиком.

– Оборона римлян на северо-западном склоне горы выглядит неприступной, – сказал Олловикон, который принадлежал к племени андекавов, но завоевал себе громкое имя как человек, умеющий лучше других разведывать местность. – Однако прошлой ночью, когда шло сражение, я подобрался к тому участку поближе. У подножия северо-западной горы, в соседстве с рекой, расположен большой лагерь пехоты, а за ним, в конце узкой лощины, – лагерь кавалеристов. Фортификации между этим лагерем и главным римским периметром очень внушительные. Там у нас мало шансов. Но сам периметр у римлян неполный. Есть брешь на берегу северной реки позади лагеря пехоты. Отсюда или из долины ее не видно. Римляне умны, они построили там укрепления, которые выглядят так, словно идут прямо по кручам. Но это только кажется. Как я говорил, есть брешь, идущая вниз, к реке, – полоска земли, не обнесенная стеной. Впрочем, оттуда внутрь римского кольца не проникнуть, поэтому сразу я и не придал особого значения этому месту. Но оно позволяет атаковать укрепления лагеря пехотинцев снизу, с подножия, – фортификации идут поперек склона, выше они не поднимаются и через вершину не проложены. Земля с наружной стороны двойного рва и стена у лагеря не напичканы всякими сюрпризами. Почва для этого неподходящая. Там проще всего прорваться внутрь. Возьми этот лагерь – и ты проникнешь в расположение римлян.

– Ага! – улыбнулся Веркассивелаун.

– Очень хорошо, – спокойно сказал Котий.

– Нужно, чтобы Верцингеториг сообщил нам, как лучше это сделать, – предложил Драпп, дернув себя за ус.

– Веркассивелаун справится, – возразил Седулий. – Арверны – горный народ, им к скалам не привыкать.

– Мне понадобятся шестьдесят тысяч наших лучших бойцов, – сказал Веркассивелаун. – Я хочу отобрать из тех людей, что действуют без особой оглядки на обстоятельства.

– Тогда начни с белловаков, – тут же посоветовал Коммий.

– Мне нужна пехота, Коммий, а не кавалерия. Я возьму пять тысяч нервиев, пять тысяч моринов и пять тысяч менапиев. Седулий, я также возьму тебя и десять тысяч твоих лемовиков. И тебя, Драпп, и десять тысяч твоих сенонов. И тебя, Гутруат, тебя и десять тысяч твоих карнутов. От имени Битургона я возьму пять тысяч битуригов, а от имени моего родственника, царя Галлии, десять тысяч арвернов. Вы согласны?

– Конечно.

Все дружно кивнули, хотя эдуи – Котий, Эпоредориг и Виридомар – не выказали особенного удовольствия. Высокие посты в армии галлов достались им совершенно неожиданно, когда Литавик по непонятным причинам вдруг вскочил на коня и умчался куда-то, сопровождаемый своим родичем Суром. Минуту назад Литавик был единоличным лидером у эдуев, а через миг – исчез, растворился, пропал. Ускакал на восток вместе с Суром!

Таким образом, командование тридцатипятитысячным войском эдуев передали Котию, очень усталому старому человеку, и двум его соплеменникам, которые все еще не были точно уверены, что Рим им враг. Кроме того, они подозревали, что приглашение их на совет было чем-то вроде лицемерного одолжения.

– Коммий, ты будешь командовать кавалерийской атакой на северо-западный римский лагерь. Эпоредориг и Виридомар с остальной пехотой ударят с юга и попытаются пробиться к римскому оборонному валу. Котий, отвечаешь за тыл. Эй, эдуи, все ли вам ясно? – резко спросил Веркассивелаун.

Те показали кивками: да, все.

– Начнем атаку в полдень, когда солнце станет клониться к западу. В этом случае оно будет бить римским легионерам в лицо. Я покину наше расположение уже ночью с шестьюдесятью тысячами воинов и Олловиконом. Мы обойдем северо-западную гору, укроемся за ней в лесу и будем ждать сигнала к атаке, который дашь нам ты, Коммий.

– Я понял, – сказал Коммий, чей лоб рассекал уродливый шрам, памятка о предательстве римлян.

О, как бы он хотел отомстить этим коварным людям! Но все его мечты стать единовластным царем белгов развеялись, а Лабиен уменьшил число атребатов настолько, что Коммий привел в Карнут всего четыре тысячи соплеменников, в основном стариков и подростков. Он надеялся взять под начало конницу соседствующих с его землями белловаков, но из десяти тысяч конников, затребованных Гутруатом и Катбадом, белловаки прислали только две тысячи, и то лишь по личному ходатайству Коммия. «Возьми их, если для тебя это так важно, – сказал царь белловаков Коррей, его друг и родственник через брачные связи, – но больше я тебе не дам. Белловаки отличные воины, но предпочитают драться по своему разумению и за свои интересы. Верцингеториг – кельт, а кельты не изведали, что такое истребление целого народа. Иди, Коммий, но когда ты вернешься после поражения, то помни, что белловакам больше по душе союзники белги. Постарайся сохранить всех людей – и своих и моих. Не умирай ради кельтов».

«Коррей прав, – думал Коммий, начиная все четче различать над Алезией тень римского орла. – Кельты ничего не знают о полном уничтожении целых народов. А белги знают! Коррей прав. Зачем умирать ради кельтов?»

С наступлением утра наблюдатели, находившиеся в Алезии, поняли, что армия галлов готовится к новому бою. Верцингеториг удовлетворенно заулыбался. Он заметил блеск кольчуг и шлемов среди деревьев, выше уязвимого лагеря римской пехоты. Римляне не увидят, они расположены ниже, даже те, что на башнях южной горы, потому что солнце было позади Алезии. Какое-то время он боялся, что с башен на северной горе заметен предательский блеск, но лошади, привязанные у подножия башен, мирно подремывали, опустив голову. Солнце всходило над Алезией, как раз напротив. Да, Алезия определенно была единственным местом, откуда был виден блеск.

– На этот раз мы не отступим, – сказал он советникам. – Наши друзья двинутся, я думаю, в полдень. Значит, и мы двинемся в полдень. И сосредоточимся исключительно на подступах к бреши. Если нам удастся прорвать римскую оборону, все будет кончено. Римляне не сдержат атаки с обеих сторон.

– Нам намного труднее, – сказал Битургон. – Мы на виду, а друзья наши скрыты.

– Это тебя пугает? – строго спросил Верцингеториг.

– Нет. Я просто отметил этот факт.

– У римлян наблюдается большое движение, – сказал Дадераг. – Цезарь знает, что будет атака.

– Мы никогда не считали его дураком, Дадераг. Но он не знает, где мы нанесем удар.

В полдень армия галлов ударила с северо-запада конницей, а с юга – пехотой и напоролась все на те же стрекала, лилии и могильные столбы. Факт, смутно осознанный Верцингеторигом, ибо он и его люди уже подбирались к внутренним укреплениям лагеря пехотинцев, где командовали Антистий и Ребил. На этот раз они спустили с плато тяжелые неуклюжие мантелеты на колесах, служившие им укрытиями от стрел и камней, а те воины, которые не могли укрыться под мантлетами, держали ручные щиты над головами, наподобие черепах. К этому времени в «садах Цезаря» и с той и с другой стороны уже имелись «проторенные» дорожки – галлы шли по завалам из трупов, укладывая на них мостки. Верцингеториг дошел до рва с водой первым, но и шестьдесят тысяч воинов Веркассивелауна неустанно трудились, засыпая канавы-ловушки землей.

Высота склона, где завязалась главная схватка, позволяла Верцингеторигу видеть, что творится внизу в римском кольце, пересекавшем конец долины двух рек. Кое-какие башни внешнего периметра римлян дымились, и галлы взбирались на вал. Но сказать, что победа близка, было пока нельзя, ибо то здесь, то там в местах вроде бы неминуемого прорыва всегда появлялась фигура в алом плаще, за которой следовали когорты резерва.

Раздался оглушительный радостный крик. Веркассивелаун и его люди подобрались к валу и стали на него взбираться. Сражение переместилось на территорию римлян. Ровные ряды римской пехоты стойко оборонялись, используя свои pila как осадные копья. В то же время люди Верцингеторига со своей стороны перебрались через ров. Метнулись вверх кошки, всюду вскинулись лестницы. Ну все, победа близка! Римлянам не устоять в бою на два фронта. И тут среди скал замаячили конники: Лабиен на пятнистом сером коне вел германцев, чтобы ударить атакующим в тыл.

Верцингеториг громко крикнул, пытаясь предупредить Веркассивелауна, но этот крик потонул в шуме. Башни справа и слева обрушились, его люди забрались на стену, но рев внизу все не смолкал. Смахнув пот, застилавший глаза, Верцингеториг повернулся и посмотрел вниз. Там по периметру легким галопом в ярком алом плаще, развевавшемся за спиной, скакал Цезарь со своей свитой, и тысячи пехотинцев бежали за ним. А по всему фронту сражения римские легионеры громко приветствовали своего военачальника. И не как триумфатора – ведь битва еще не закончилась. Нет, они приветствовали его самого. А он словно бы слился со своим скакуном – приносящим удачу жеребцом с пальцами. Разве бывают лошади с пальцами, а?

Римляне, яростно отбивавшиеся от наседающих с двух сторон галлов, не видели, что делается за их спинами, но по крикам поняли, кто к ним идет. Они разом метнули pila, выхватили мечи и бросились в контратаку. Люди Верцингеторига дрогнули, падая гроздьями в ров. А в ушах царя новой Галлии стояло немолчное ржание лошадей, перекрывающее предсмертные вопли. Германцы рубили противника с тыла, солдаты Цезаря – с фронта. Все шестьдесят тысяч галлов были обречены.

Арверны, мандубии, битуриги упорно сражались, но Верцингеториг этого не желал. Кое-как собрав тех, кто был рядом с ним, и приказав Битургону и Дадерагу (где же Критогнат?) сделать то же, он возвратился в Алезию.

Оказавшись в крепости, Верцингеториг не захотел ни с кем говорить. Весь остаток дня он провел на стене, глядя, как победители наводят порядок. Было видно, что они измотаны, а потому не очень старательно преследовали отступающих. Один только Лабиен, казалось, не знал устали. Он не давал отдыха кавалерии, стараясь уничтожить как можно больше спасающих свои жизни людей.

Глаза Верцингеторига неотступно следили за Цезарем. Тот все еще был в седле. Какой замечательный воин! Победа на его стороне, но бреши в периметре уже ремонтируют – на случай новой атаки. А легионеры, занятые тяжелым трудом, все же находят силы приветствовать полководца, словно и впрямь верят, что, пока он сидит на своем счастливом коне, удача их не покинет. Уж не считают ли они его богом? А почему бы и нет? Даже наши боги любят его. Если бы они не любили его, победили бы галлы. Иноземец пришелся богам кельтов по нраву. Наверное, совершенство высоко ценится богами любого народа.

В своей комнате, освещенной лампами, Верцингеториг снял с золотой короны покров, на котором еще остались веточки омелы. Сел перед ней и замер без движения. А часы шли, звуки и запахи пробирались в окно. Громкий смех из долины. Это римляне празднуют победу. Слабое бормотание. Это Дадераг привел брошенных всеми мандубиев в крепость и кормит их бульоном, сваренным из последнего мяса. Бедный Дадераг! Запах бульона вызывал тошноту, как и вонь начавших разлагаться внизу трупов. И над всем этим – безмолвствующие боги. Их безмолвие подобно беззвучному грому. Наступал безрадостный рассвет. С галлами все было кончено. И с ним, разумеется, тоже.

Утром он говорил с оставшимися в живых. Дадераг и Битургон стояли рядом. О Критогнате никто не слышал. Он был где-то внизу, мертвый, умирающий или плененный.

– Все кончено, – сказал Верцингеториг собравшимся. Голос его, сильный и ровный, был хорошо слышен всем. – Объединенная Галлия остается мечтой. Мы окончательно утратили независимость. Римляне станут хозяевами над нами, хотя я не думаю, что враг столь великодушный, как Цезарь, принудит нас пройти под ярмом! Я верю, что он хочет мира, а не истребления уцелевших. Сытый и здоровый галл полезнее Риму, чем мертвый.

На его исхудавшем лице не дрогнул ни один мускул. Он спокойно продолжил:

– Боги любят павших на поле боя, никто не пользуется у них большей честью. Но друиды не велят нам кончать с собой. В других местах, я знаю, люди предпочитают смерть плену. Киликийцы убили себя, когда к ним пришел Александр Великий. И греки Азии. И италийцы. Но мы так не поступим. Эта жизнь – испытание, которое мы должны вынести, пока она не закончится естественным образом, независимо от того, каким будет этот конец.

Он помолчал.

– Я прошу вас – и прошу передать тем, кого здесь нет, – обратить ваш ум и энергию на то, чтобы сделать Галлию великой страной, заслуживающей уважения римлян. Вы должны снова разбогатеть и многократно умножить свое богатство. Ибо однажды – когда-нибудь! – Галлия снова поднимется! И это не пустая фантазия! Галлия снова поднимется! Галлия вынесет все, ибо она огромна! Сквозь годы рабства и низкопоклонства, через которые вам придется пройти, лелейте эту мечту! Я уйду, но запомните мои слова! Однажды Галлия, моя Галлия возродится! Придет день, и она будет свободной!

Все молчали. Верцингеториг повернулся и пошел в дом, за ним следовали Дадераг и Битургон. Галльские воины медленно разошлись, мысленно повторяя слова царя, чтобы потом передать их своим детям.

– Остальное предназначено только для ваших ушей, – сказал Верцингеториг в пустом помещении для совещаний.

– Сядь, – тихо произнес Битургон.

– Нет-нет. Битургон, вполне возможно, что Цезарь возьмет тебя в плен как вождя великого и многочисленного народа. А ты, Дадераг, думаю, будешь свободен. Я хочу, чтобы ты пошел к Катбаду и повторил ему все, что я сказал нашим людям. И еще скажи, что я начал эту войну не для того, чтобы прославиться. Я сделал это ради освобождения моей страны от иноземного ига. Все – для общего блага, и ничего – для себя.

– Я передам все в точности, – пообещал Дадераг.

– А теперь вы двое должны принять решение. Если вы потребуете моей смерти, я приму ее здесь, в Алезии, принародно. Или пошлю делегатов к Цезарю.

– Пошли делегатов, – сказал Битургон.

– Передайте Верцингеторигу, – сказал Цезарь, – что все осажденные воины должны сложить оружие и доспехи. Это надо сделать на рассвете. Пусть они бросят все мечи, пики, луки, стрелы, топоры, кинжалы и булавы в нашу траншею. А также кольчуги. Только тогда вашему царю, Битургону и Дадерагу разрешается спуститься вниз. Я буду ждать там. – Он показал на площадку под крепостью. – На рассвете.

Он велел построить небольшой помост высотой в два фута, а на него поставить курульное кресло. Рим принимает эту капитуляцию, поэтому проконсул не будет вооружен. Тога с пурпурной каймой, темно-бордовые сенаторские кальцеи с консулярскими в форме полумесяца пряжками, на голове венок из дубовых листьев – corona civica, награда за личную храбрость на поле сражения (единственная награда, какую Помпей Великий так и не получил). Жезл из слоновой кости, символ его империя, длиной в предплечье. Один конец зажат в ладони, другой упирается в сгиб локтя. Рядом на помосте – лишь Гирций.

Цезарь сидел в классической позе – правая нога выставлена вперед, левая подогнута, спина абсолютно прямая, плечи развернуты, подбородок приподнят. Справа от помоста стояли его легаты: Лабиен в серебряной, местами золоченой кирасе с ярко-красной лентой, завязанной специальным узлом, а также Требоний, Фабий, Секстий, Квинт Цицерон, Сульпиций, Антистий и Ребил в парадных доспехах и с аттическими шлемами, взятыми под левую руку. Соратники помоложе расположились слева от возвышения: Децим Брут, Марк Антоний, Минуций Базил, Мунаций Планк, Вулкаций Тулл и Семпроний Рутил.

Все ближние стены и башни были забиты любопытствующими солдатами, службу несли лишь патрульные и конники, образовавшие живой коридор от траншеи до помоста. Канавы в том месте засыпали, стрекала убрали.

Остатки восьмидесятитысячного воинства Верцингеторига появились, как и было велено, первыми. Один за другим галлы бросали в траншею свое оружие и кольчуги, потом их отвели в сопровождении нескольких эскадронов кавалерии к тому месту, где им предстояло ждать решения своей участи.

Из цитадели выехал Верцингеториг, за ним следовали Битургон и Дадераг. Царь Галлии ехал на желтовато-коричневом, безукоризненно ухоженном жеребце. Упряжь вычищена, шаг поставлен. Верцингеториг весь в золоте и сапфирах. Перевязь и пояс нестерпимо сверкают. На голове золотой крылатый шлем.

Царь галлов степенно проехал сквозь ряды всадников к возвышению, где сидел Цезарь. Он неторопливо спешился, снял перевязь, на которой висел меч, отстегнул кинжал, после чего шагнул вперед и положил оружие на край помоста. Затем отступил и сел на землю, скрестив ноги. Снял корону и склонил голову в знак подчинения.

Битургон и Дадераг, уже безоружные, последовали его примеру.

На лице Цезаря не дрогнул ни один мускул. Он, не мигая, смотрел на Верцингеторига. А когда крики окружающих стихли, кивнул Авлу Гирцию, также одетому в тогу. Тот со свитком в руке сошел с возвышения, к нему подскочил писарь с пером, чернильницей и деревянным столом высотой в один фут. Если бы Верцингеториг не сидел на земле, ему пришлось бы встать на колени, чтобы подписать акт о капитуляции. А так он просто протянул руку, обмакнул перо в чернила, стряхнул с кончика лишние капли в чернильницу, как получивший хорошее воспитание человек, и подписал документ. Писарь посыпал подпись песком и передал свиток Гирцию, который тут же вернулся на свое место.

Только после этого Цезарь поднялся. Он легко спрыгнул с помоста, подошел к Верцингеторигу и протянул руку, чтобы помочь ему встать. Верцингеториг принял помощь. Дадераг и Битургон встали самостоятельно.

– Честная борьба, завершившаяся хорошим сражением, – сказал Цезарь, подводя царя Галлии к краю периметра и указывая на то место, где развернулся решающий бой.

– Мой кузен Критогнат – пленник? – спросил Верцингеториг.

– Нет, он мертв. Мы нашли его на поле битвы.

– Кто еще мертв?

– Седулий, вождь лемовиков.

– Кто взят в плен?

– Твой кузен Веркассивелаун, Эпоредориг и Котий. Бульшая часть армии ретировалась. Мои люди слишком вымотались, чтобы преследовать отступавших – Гутруата, Виридомара, Драппа, Тевтомара и прочих.

– Как ты с ними поступишь?

– Тит Лабиен сообщил мне, что все галлы направились к своим землям. Армия за горой разбилась на племена. Я не намерен наказывать тех, кто ушел домой, чтобы зажить мирной жизнью, – сказал Цезарь. – Конечно, Гутруат ответит за Кенаб, а Драпп – за сенонов. В плен я возьму Битургона.

Он посмотрел на двух других галлов, стоявших чуть в стороне:

– Дадераг, можешь вернуться в Алезию, прихватив с собой всех мандубиев. Прежде чем я уеду, мы с тобой подпишем договор. Если ты согласишься с каждой его буквой, никаких репрессий не будет. А сейчас с кем-нибудь из своих загляни в галльский лагерь. Поищи там провиант, чтобы накормить голодных. Я взял трофеи и столько провизии, сколько мне нужно, но там еще оставалась еда. Арверны и битуриги могут уйти в свои земли. Битургон, ты пленен.

Дадераг вышел вперед и опустился на левое колено перед Верцингеторигом. Потом встал, обнял Битургона, по галльскому обычаю поцеловал его в губы и отошел.

– Что будет с Битургоном и со мной? – спросил Верцингеториг.

– Завтра вас отправят в Италию, – ответил Цезарь. – Ждать моего триумфа.

– Во время которого мы все умрем?

– Нет, это не в наших обычаях. Ты действительно умрешь, Верцингеториг. Но Битургон не умрет. Не умрут Веркассивелаун и Эпоредориг. Котий умрет. Гутруат умрет. Они предательски убивали моих сограждан. Литавик умрет обязательно.

– Сначала их надо поймать, Гутруата и Литавика.

– Ты прав. Но я изловлю их. Умрешь ты, и умрут палачи. Остальных отошлют домой.

Верцингеториг улыбался. Лицо белое, глаза синие, огромные и очень печальные.

– Я надеюсь, ждать придется недолго. Сырость темниц моим костям не по нраву.

– Темниц? – Цезарь остановился и посмотрел на него. – В Риме нет темниц, Верцингеториг. Есть Лаутумия, развалины старой тюрьмы в бывшей каменоломне, где мы держим людей день-другой. Но они могут выходить из нее и прогуливаться, если на них нет оков. А оковы у нас применяются весьма редко. – Он нахмурился. – Последний, кого мы приковали, был той же ночью убит.

– Веттий, информатор, во времена твоего консульства, – тут же блеснул осведомленностью плененный царь.

– Очень хорошо! Нет, тебя поместят с комфортом в каком-нибудь хорошо укрепленном небольшом городке, таком как Корфиний, Аскул Пиценский, Пренеста, Норба. Подобных мест у нас много. По одному пленнику на городок, без информации, где размещены остальные. Ты сможешь выходить в сад, совершать верховые прогулки. Правда, не в одиночку, а с эскортом.

– Значит, ты примешь меня как почетного гостя, а после задушишь?

– Идея триумфального шествия состоит в том, – пояснил Цезарь, – чтобы показать гражданам Рима, насколько сильна наша армия и ее полководцы. Ошибкой было бы водить по городу избитых, спотыкающихся узников, полуживых от голода, грязных и в кандалах! Нет, ты будешь идти во всем блеске, как царь и вождь великого народа, едва не одержавшего над нами верх. Твое хорошее самочувствие и твой внешний вид, Верцингеториг, имеют для нас большое значение. Твои драгоценности, включая корону, будут описаны казначеями и конфискованы. Но перед парадом тебе их вернут. А когда процессия доберется до Форума, тебя отведут в Туллианскую тюрьму, единственное узилище Рима. Эта небольшая тюрьма построена Туллием не для содержания в ней заключенных, а для свершения казней. Я пошлю в Герговию за твоей одеждой и всем тем, что тебе захочется взять с собой.

– Включая мою жену?

– Конечно, если ты пожелаешь. Женщин будет достаточно, но, если ты хочешь, жена твоя присоединится к тебе.

– Да, жена. А также младший ребенок.

– Конечно. Это девочка или мальчик?

– Мальчик. Кельтилл.

– Ты понимаешь, что он получит римское воспитание?

– Да. – Верцингеториг облизнул пересохшие губы. – Я еду завтра? Не слишком ли спешно?

– Спешно, но так разумнее. Ни у кого не возникнет соблазна устроить тебе побег. А из Италии убежать ты не сможешь. Нет необходимости сажать тебя в тюрьму, Верцингеториг. Внешность и незнание языка – лучшая твоя охрана.

– Я могу подучить латынь и убежать, переодевшись.

Цезарь засмеялся:

– Верю, что можешь. Но не очень на это рассчитывай. Мы сварим концы твоего золотого торка. Это, конечно, не воротник узника, какие используют на Востоке, но он заклеймит тебя лучше, чем любое тавро.

Требоний, Децим Брут и Марк Антоний шли сзади на некотором расстоянии. Кампания, несмотря на разницу в возрасте и характере, сблизила их. Антоний и Децим Брут, знакомые еще по «Клубу Клодия», походили на шаловливых мальчишек и были глотком свежего воздуха для Требония, уже далеко не юнца, но все же уставшего от длительного общения с другими легатами Цезаря, казавшимися на фоне молодых людей занудливыми дедами.

– Какой день для Цезаря! – воскликнул Децим Брут.

– Памятный, – сухо отозвался Требоний. – Буквально. Он все запомнит, и в день триумфа актеры воспроизведут эту сцену на движущейся платформе.

– Нет, он все-таки один такой! – засмеялся Антоний. – Вы видели у кого-нибудь столь царственную осанку? Это у него в крови, я думаю. В сравнении с Юлиями египетские Птолемеи выглядят выскочками.

– Хотел бы я, – задумчиво произнес Децим Брут, – чтобы нечто подобное выпало на мою долю. Но этому не бывать, как вы понимаете. Ни со мной, ни с кем-либо из вас.

– А почему бы и нет? – возмутился Антоний.

Он жаждал славы и не жаловал рассуждений, приземляющих его мечты.

– Антоний, ты всегда поражаешь меня, ты просто чудо! Но ты – гладиатор, а не Октябрьский конь, – ответил Децим Брут. – Подумай, парень, подумай! Нет равного ему человека! Никогда не было и не будет.

– Я бы не стал с такой легкостью отметать Мария или Суллу.

– Марий был «новым человеком» низкого происхождения. Сулла был патрицием, но он не соответствовал своему статусу. Во всех отношениях. Он пил, любил мальчиков, он должен был учиться командовать армией, поскольку не обладал врожденными качествами военачальника. А Цезарь безупречен. У него нет ни одного уязвимого места. Он не пьет вина, так что всегда ясно мыслит. Когда он строит невероятные планы, ты знаешь, что он их воплотит. Ты сказал, что он один такой, Антоний, и ты не ошибся. Не отрицай, ты мечтаешь превзойти его, реальных шансов у тебя нет. И ни у кого из нас нет. Так зачем понапрасну себя изводить? Даже если отбросить его гениальность, останется нечто, чему нельзя найти объяснения. Это любовь между ним и солдатами. Пройдет хоть тысяча лет, нам подобного не достичь. Нет, и тебе тоже, Антоний, так что заткнись. Толика обаяния в тебе есть, но не на сто же процентов. А у него – на все сто, и сегодняшний день это лишь подтверждает! – воскликнул с горячностью Децим Брут и умолк.

– В Риме это кое-кому не понравится, – заметил Требоний. – Он сегодня затмил даже Магна. Вот увидите, что будет с нашим консулом без коллеги. Он закипит, как горшок на огне.

– Затмил Помпея? – переспросил Антоний. – Сегодня? Требоний, я не понимаю тебя. Галлия – это, конечно, здорово, но Помпей завоевал Восток. У него цари ходят в клиентах.

– Да, все это так. Но подумай, Антоний, подумай! По крайней мере половина Рима считает, что на Востоке всю тяжелую работу сделал Лукулл и что Помпей просто присвоил его лавры. О Цезаре в Галлии никто такого не скажет. Как полагаешь, во что более уверует Рим? В то, что Тигран пал ниц перед Помпеем, или в то, что Верцингеториг сел у ног Цезаря на землю? Квинт Цицерон – очевидец события, и он уже сочиняет в уме письмо брату. А у Помпея все свидетельства высосаны из пальца. Были ли равные Верцингеторигу пленники на его триумфальном параде? Припомните, и вы скажете – нет!

– Ты прав, Требоний, – кивнул Децим Брут. – Сегодняшний день делает Цезаря Первым Человеком в Риме.

– Boni этого не допустят, – ревниво заметил Антоний.

– Надеюсь, у них хватит ума не чинить препятствий, – сказал Требоний. Он посмотрел на Децима Брута. – Ты замечаешь, как он меняется, Децим? Нет, он еще не ведет себя как царь, но делается все более властным. Его dignitas для него важнее всего! Значение и положение в обществе заботят его больше, чем кого-либо, о ком я читал. Больше, чем Сципиона Африканского или даже Сципиона Эмилиана. Я не думаю, что существует граница, которую Цезарь не перейдет, чтобы осуществить свои планы. Мне страшно подумать, что будет, если boni попытаются ему воспрепятствовать! Этим комнатным военачальникам больше нравится возлежать на кушетках, чем вести в битву войска. Они читают его донесения и презрительно фыркают, уверенные, что он приукрашивает события. Ну, в каком-то смысле он это делает, но лишь в мелочах и никогда в чем-то значительном. Мы с тобой прошли с ним через многое, Децим. Boni не знают того, что знаем мы. Если Цезарь закусил удила, ничто его не остановит. Воля этого человека невероятна. И если boni попробуют усомниться в его праве на первенство, он взгромоздит Пелион на Оссу, чтобы их остановить.

– А заодно растерзать, – хмуро добавил Децим Брут.

– Как ты думаешь, – вкрадчиво спросил Антоний, – сегодня вечером наш старичок разрешит нам пропустить по паре бокалов вина?

Это Катбад был повинен в том, что Литавик столь спешно покинул Карнут. Он шел на общий сбор, убежденный в верности своей стратегии – помочь Верцингеторигу выкинуть римлян из Галлии, а потом сесть на трон. Когда это было, чтобы эдуй кланялся арверну? Деревенщине с гор, который не знает ни греческого, ни латыни, а лишь прикидывается грамотным и ставит свои закорючки на документах, не умея читать! И по всем вопросам управления государством вынужден обращаться к друидам! Что же это за царь?

Тем не менее Литавик привел эдуев на сбор и там встретил Котия, Эпоредорига и Виридомара, которые тоже кое-кого с собой привели. Племена прибывали, но весьма медленно. Даже когда прокричали, что Верцингеториг заперт в Алезии, никто особенно не спешил. Гутруат и Катбад очень старались, чтобы дело шло быстрее, но Коммий и белги не пришли, и этот не пришел, и тот не пришел… Сур с амбаррами появился.

Очень знатный эдуй (амбарры принадлежали к эдуям), Сур был единственным, кого Литавик счел нужным приветствовать, когда тот появился. Котий в это время был занят тем, что усиленно обрабатывал Эпоредорига и Виридомара, которые содрогались при мысли о возмездии римлян, если что-то пойдет не так.

– Послушай, Сур, почему такой человек, как Котий, должен уговаривать такое ничтожество, как Виридомар, ставленник Цезаря?

Они прогуливались между деревьями священной рощи, вдали от равнины, где встали лагерем галлы.

– Котий сделает все, лишь бы разозлить Конвиктолава.

– Который, я вижу, остался дома! – фыркнул Литавик.

– Конвиктолав оправдался тем, что должен охранять свои земли, и вдобавок он самый старый из нас, – пояснил Сур.

– Можно сказать, даже слишком старый. Да и Котий такой же.

– Перед отъездом из Кабиллона я слышал, что войско, которое мы послали на аллоброгов, ничего не добилось.

Литавик напрягся:

– Мой брат?

– Насколько мы знаем, Валетиак невредим и его люди тоже. Аллоброги решили не драться в открытую. В подражание римлянам они встали на оборону своих границ. – Сур погладил пышные усы песочного цвета, прокашлялся. – Мне что-то невесело, Литавик, – наконец сказал он.

– Почему?

– Я согласен, что нам, эдуям, не пристало довольствоваться ролью римских подпевал, иначе меня бы здесь сейчас не было, как и тебя. Но можем ли мы надеяться объединиться именно так, как проповедует наш новый царь Верцингеториг? Мы ведь такие разные! Что? Разве кельт не плюет на белгов? И как могут кельты Аквитании, эти маленькие темнокожие олухи, равняться с эдуями? Я думаю, это правильная идея – объединить все галльские племена, но тут нужно учитывать очень многое. Да, мы все – галлы, но некоторые галлы лучше других. Разве лодочник паризий равен коннику эдую?

– Нет, не равен, – согласился Литавик. – Вот поэтому царем будет Литавик, а не Верцингеториг.

– О, я понимаю! – улыбнулся Сур. Но улыбка тут же исчезла. – Я полон скверных предчувствий. После всех разглагольствований Верцингеторига о том, что нам нельзя запираться в своих крепостях, он сам заперт в Алезии. Что же это за царь?

– Да, Сур, я понимаю, что ты хочешь сказать.

– Эдуи запятнаны. Назад пути нет. Цезарь знает, что мы перешли на сторону Верцингеторига. Трудно поверить в то, что он со своими малыми силами сумеет побить нас, когда мы подступим к Алезии. И все-таки на душе у меня неспокойно! Что, если мы погубим и себя, и весь наш народ ни за что ни про что?

Литавик поежился:

– Мы не должны допустить этого, Сур! Я не ничтожество, я всюду известен. Для меня единственный выход из ситуации – после поражения Цезаря отнять трон у Верцингеторига. Мы пойдем к Алезии вместе со всеми. Либо Верцингеториг победит, либо его вызволят из Алезии вместе с его нетронутым царством. Это само по себе позор и дает мне право бросить ему вызов. Так что давай-ка лучше обдумаем, каким способом мы отберем власть у этого отвратительного, неграмотного арверна!

– Да, об этом стоит подумать, – согласился Сур.

Какое-то время они шли молча. Обутые в мягкие кожаные сапоги для верховой езды, они бесшумно ступали по толстому слою мха, покрывавшего камни дороги, ведущей к роще Дагды. Среди стволов деревьев виднелись статуи длиннолицых богов, сидящих на корточках. Их висящие пенисы едва не касались земли.

Вдруг послышался голос, казалось исходящий из сердцевины гигантского дуба, такого старого и огромного, что дорога раздваивалась, обтекая его с обеих сторон. Это был голос Катбада.

– Верцингеториг выйдет из-под контроля после нашей победы над Римом.

– Я уже это понял, – ответил другой голос.

Это был Гутруат.

Литавик схватил Сура за руку. Оба эдуя замерли, вслушиваясь в разговор.

– Он молод, горяч и уже мнит себя самодержцем. Боюсь, он больше не захочет с нами считаться, а ведь лишь мы, друиды Карнута, способны управлять столь огромной страной. Мы обладаем знаниями и надежно храним их. Мы издаем законы, мы следим за их исполнением, мы вершим правосудие. Да, конечно, я сам заставил вождей признать его царем Галлии. Это правильно, с этого надо было начать. Однако царь-воин должен властвовать номинально, а не единолично, что, боюсь, произойдет после Алезии, Гутруат.

– Он не карнут, Катбад.

– Он начнет с того, что введет в совет друидов-арвернов. И власть друидов-карнутов сойдет на нет.

– И мы, карнуты, во всем будем вынуждены подчиняться арвернам, – добавил Гутруат.

– Этого нельзя допустить.

– Согласен. Царь Галлии должен быть воином и карнутом.

– Литавик считает, что царем Галлии должен быть эдуй, – сухо заметил Катбад.

Гутруат фыркнул:

– Литавик, Литавик! Он как змея. Раздвинь траву – и найдешь его там. А у меня возникает желание раздвинуть своим мечом волосы на его голове.

– Все в свое время, Гутруат, все в свое время. Сначала главное, а главное – это поражение Рима. Потом – Верцингеториг, который после Алезии будет героем. Поэтому он должен умереть смертью героя, смертью, о которой ни один арверн или эдуй не сможет сказать, что она принята от руки галла. В данный момент мы находимся между белтейном и лугнасадом. Но самайн уже не за горами. Значит – самайн. Вероятно, тогда с царем Галлии что-то случится. В начале темных месяцев, когда урожай уже в закромах и люди собираются, чтобы очистить души и просить благословения у богов. Может быть, новый царь Галлии исчезнет в огненной дымке или его увидят плывущим по Лигеру на запад в лодке-лебеде. Верцингеториг должен остаться героем, но сделаться легендой.

– Я с удовольствием этому помогу, – сказал Гутруат.

– Я был в тебе уверен, – сказал Катбад. – Благодарю, Гутруат.

– Ты будешь толковать знамения?

– Дважды. Один раз для себя, прямо сейчас, потом – для общего сбора. Ты можешь присутствовать, – сказал Катбад.

Голос его затихал, ибо карнуты, видимо, удалялись.

Эдуи переглянулись. Какое-то время оба не двигались, затем Литавик кивнул, и они осторожно пошли вперед, но уже не по дороге, а между дубами, сдерживая дыхание, пока их взорам не открылась роща Дагды. Завораживающее место. На заднем плане – груда булыжников, поросших сочными мхами. Из нее выбивался родник, впадавший в глубокий пруд, все время подернутый рябью. Таранис, верховное божество, любит огонь. Езус любит воздух. Дагда любит воду. Земля принадлежит Великой Матери Дану. Огонь и воздух не могут смешиваться с землей, поэтому Дану вышла замуж за Дагду.

Голый раб-германец лежал лицом вниз на большом плоском камне. Он не был привязан. Катбад чистым голосом пропел над ним песнь, соответствующую обряду. Лежащий никак не отреагировал, он находился в наркотическом опьянении, не ощущая ни страха, ни боли. Гутруат отошел в сторону и встал на колени, а Катбад взял у прислужников длинный двуручный меч, такой тяжелый, что друиду пришлось расставить ноги, вознося его над головой. Меч вошел в спину жертвы ниже лопаток и так точно разрубил позвоночник, что клинок прошел насквозь.

Германец задергался в корчах. Катбад, в белом одеянии, наклонился над ним. Он пристально следил за агонией, за подергиваниями рук и ног, за пляской пальцев и судорожным сокращением ягодиц. На это ушло много времени, но Катбад все стоял. Губы его беззвучно шевелились всякий раз, когда конвульсии затихали. Когда все закончилось, он вздохнул, сомкнул веки, потом устало посмотрел на Гутруата. Карнут неуклюже поднялся с колен, и два прислужника подошли к алтарю, чтобы снять с него тело и омыть камень.

– Ну? – нетерпеливо спросил Гутруат.

– Я видел мало. Движения были странными, в большинстве незнакомыми.

– И ты ничего не узнал?

– Почти ничего. Когда я спросил, умрет ли Верцингеториг, голова шесть раз одинаково дернулась. Я понял, что ему отпущено еще шесть лет. А когда я спросил, будет ли побежден Цезарь, он не шевельнулся. Не знаю, как это понимать. Я спросил, будет ли Литавик царем, и ответ был – нет. Очень ясный, понятный. Я спросил, будешь ли ты царем, ответ был – нет. Ноги его танцевали, значит ты скоро умрешь. Больше я ничего не увидел. Ничего… Ничего…

Катбад привалился к побледневшему Гутруату. Обоих трясло.

Эдуи, переглянувшись, неслышно ушли.

Литавик отер стекавший со лба пот. Казалось, мир вокруг него рухнул.

– Я не буду царем Галлии, – прошептал он.

Дрожащей рукой Сур провел по глазам:

– И Гутруат не будет. Он скоро умрет. Но Катбад не сказал, что ты тоже умрешь.

– Сур, я понял, что будет с Цезарем. Ни один мускул жертвы не дрогнул. Это значит, что он победит. Ничто в Галлии не изменится. Катбад тоже понял это, но сказать Гутруату не смог, чтобы не распускать воинов, явившихся на сбор.

– Но почему тогда Верцингеториг проживет еще шесть лет?

– Я не знаю! – воскликнул Литавик. – Если Цезарь возьмет верх, Верцингеториг будет пленен. И его задушат во время триумфального шествия. – Комок подступил к горлу, но Литавик справился с ним. – Я не хочу в это верить, но все же верю. Рим победит, а я никогда не стану правителем Галлии.

Они шли вдоль ручья, вытекавшего из пруда Дагды, пробираясь между деревянными статуями, установленными на его берегу. Лучи заходящего солнца пронизывали пространство между стволами старых деревьев, делая зелень ярче и превращая коричневое в золотое.

– Что ты будешь делать? – спросил Сур, когда они вышли из леса к лагерю, где всюду, куда ни падал взгляд, теснились люди и лошади.

– Уеду куда-нибудь, – сказал Литавик, вытирая слезы.

– Я поеду с тобой.

– Я не прошу этого, Сур. Спасайся сам и спасай что можешь. Цезарю понадобятся эдуи, чтобы перевязывать раны Галлии. Мы не настолько перед ним виноваты, как белги или кельты-арморики.

– Нет, пусть этим занимается Конвиктолав! Думаю, я поеду к треверам.

– Что ж, это направление не хуже любого другого, если у тебя хороший попутчик.

Треверы поначалу приняли их за посланцев общего сбора.

– Этот Лабиен перебил столько наших воинов, что нам некого послать на помощь Алезии, – сказал их вождь Цингеториг.

– Алезию спасти не удастся, – веско произнес Сур.

– Я и сам так думаю. Вся эта болтовня о единой Галлии – чушь! Словно мы все заодно. А мы вовсе не заодно. Кем Верцингеториг мнит себя? Он серьезно верит, что арверн может сделаться царем белгов и что мы, белги, будем считаться с мнением кельта? Мы, треверы, будем голосовать за Амбиорига.

– Не за Коммия?

– Он продался Риму. Его привели на нашу сторону личные счеты, а не положение белгов, – с презрением объяснил Цингеториг.

О состоянии племени можно было судить по Тревиру, где следы деятельности Лабиена были хорошо там видны. Обыкновенно сами галльские оппиды для жилья не предназначались, но вокруг них всегда разрастались слободки. Такая слободка некогда окружала и Тревир. И процветала долгое время, но теперь в ней не осталось почти никого. Те силы, которые Цингеториг смог собрать, охраняли главное достояние треверов – лошадей, за которыми нагло охотились убии, приходящие из-за Рейна.

С тех пор как Цезарь стал пересаживать германцев на хороших коней, аппетиты убиев к таким грабежам возросли многократно. Арминий, вождь убиев, вдруг увидел новую перспективу для процветания своего народа. Когда Цезарь прогнал от себя эдуйскую кавалерию, Арминий не замедлил послать к нему тысячу шестьсот воинов, способных драться верхом, и намеревался и дальше посылать, сколько нужно. Скотоводам на скудных угодьях разбогатеть трудновато, но в конных битвах Арминий знал толк. Если все пойдет хорошо, то римские военачальники вскоре совсем отринут галльскую кавалерию. Им достаточно будет германцев.

Таким образом, серый массив Арденнского леса, пригодный разве что для пастбищ и выращивания злаков в долинах, огласился шумом битвы между треверами и убиями.

– Я ненавижу это место, – сказал Литавик спустя несколько дней.

– А я тут, похоже, прижился, – ответствовал Сур.

– Желаю удачи.

– И тебе тоже. Куда ты поедешь?

– В Галатию.

Сур ахнул:

– В Галатию? Да ведь это на другом конце света!

– Именно. Но галаты – галлы, и у них хорошие скакуны. Дейотару нужны знающие командиры.

– Литавик, этот царь – клиент Рима.

– Да, но я уже не буду Литавиком. Я буду Кабахием из вольков-тектосагов. Я поеду в Галатию повидаться с родней и влюблюсь в те края.

– А где ты найдешь подходящую накидку?

– Сур, в Толозе уже очень давно не носят накидок. Я оденусь как проживающий в Провинции галл.

Сначала он вознамерился посетить свои владения в окрестностях Матискона. Все галльские земли считались общей собственностью племени, на них обитавшего, но фактически они были поделены между аристократами этих племен, а Литавик принадлежал к их числу.

Он ехал вдоль Мозеллы, притока Рейна, через земли секванов, ушедших в Карнут. Поскольку оставшиеся дома секваны подтянулись поближе к Рейну на случай, если свевы вдруг решат похозяйничать в их владениях, ему никто не препятствовал и не задавал дурацких вопросов, зачем, мол, одинокий эдуй проезжает по землям недавних врагов с единственной вьючной лошадью в поводу.

И все-таки новость дошла до него. Когда Литавик огибал крепость Везонтион, он услышал, как через поле кричали, что Цезарь возле Алезии победил и что Верцингеториг ему сдался.

«Если бы мне не посчастливилось подслушать Катбада и Гутруата, я был бы там и тоже попал бы в плен к римлянам. Меня тоже послали бы в Рим ждать триумфа Цезаря. Как тогда царь Галлии собирается прожить еще шесть лет? Он ведь наверняка умрет во время триумфального шествия, даже если кого-то другого пощадят. Означает ли это, что Цезарь будет наместником Галлии третий пятилетний срок и таким образом не сможет отметить свой триумф еще шесть лет? Но зачем? Он покончит с нами уже в будущем году. Те, кто сейчас спасся, будут сокрушены. Никто не сможет помешать полной победе Цезаря. Тем не менее я верю, что Катбад истолковал знаки правильно. Еще шесть лет. Почему?!»

Поскольку его земли лежали к востоку и югу от Матискона, Литавик обогнул и эту крепость, хотя она принадлежала эдуям и, что еще важнее, там он оставил жену и детей на время войны. Лучше не видеть их. Они выживут. Главная забота сейчас – собственная судьба.

Его большой и удобный двухэтажный дом с шиферной крышей был построен на римский манер – вокруг огромного перистиля. Рабы обрадовались, увидев хозяина, и поклялись никому не говорить о его приезде. Сначала он думал задержаться в поместье только на срок, достаточный, чтобы опустошить секретный сундук, но лето на берегах спокойной, лениво текущей реки Арар стояло прекрасное, а Цезарь был далеко. Зачем же куда-то спешить? Что ему Цезарь? Арар течет медленно, словно бы вспять. И здесь его дом, а рабы ему преданы. Говорят, в Галатии тоже красивые земли, холмистые и привольные, пригодные для разведения лошадей. Но там он будет не дома. Галаты говорят на греческом, фракийском и диалекте галльского, на котором уже лет двести не говорят в Галлии. А он, Литавик, говорит лишь на греческом, да и то не так гладко, как хотелось бы.

Затем, в начале осени, когда он уже подумывал двинуться дальше, а рабы собрали неплохой урожай, приехал Валетиак с сотней всадников.

Братья тепло встретились, не в силах оторвать глаз друг от друга.

– Я не могу остаться, – сказал Валетиак. – Удивительно, что ты оказался здесь! Я приехал, только чтобы убедиться, что твои люди собрали урожай.

– Какова судьба аллоброгов? – спросил Литавик, наливая вино.

– Не блестящая, – ответил Валетиак, сделав гримасу. – Они дрались, по словам Цезаря, старательно, но неэффективно.

– А где сам Цезарь?

– В Бибракте.

– Он знает, что я здесь?

– Никто не знает, где ты.

– Как Цезарь поступит с эдуями?

– Мы, похоже, отделаемся довольно легко, как и арверны. Нам с ними надлежит стать ядром новой, исключительно проримской Галлии. Нас даже не лишат статуса друзей и союзников Рима. Конечно, при условии, что мы подпишем новый, очень пространный договор с Римом и введем в состав будущего правительства немало ставленников Цезаря. Виридомар прощен, но ты – нет. Фактически за твою голову назначили цену, из чего я заключаю, что тебе, если тебя схватят, уготована судьба Верцингеторига и Котия. Битургон и Эпоредориг тоже пройдут по Риму за Цезарем, но потом их отпустят домой.

– А что будет с тобой, Валетиак?

– Мне позволено сохранить за собой свои земли без права когда-либо возглавлять совет и сделаться вергобретом, – с горечью отозвался Валетиак.

Братья переглянулись, оба рослые, красивые, золотоволосые, голубоглазые. Мускулы на голых смуглых предплечьях Литавика напряглись так, что золотые браслеты врезались в кожу.

– Клянусь Дагдой и Дану, я бы им отомстил, будь у меня хоть какая-нибудь возможность! – воскликнул он, скрипнув зубами.

– Кажется, возможность имеется, – чуть улыбнувшись, сказал Валетиак.

– Какая? Какая?!

– Неподалеку отсюда я встретил группу путников, направлявшихся к Цезарю. Три телеги, удобная повозка, женщина на белом коне. В повозке нянька с мальчиком, очень похожим на Цезаря. Тебе нужны другие подсказки?

Литавик медленно покачал головой.

– Нет, – сказал он, со свистом выдохнув воздух. – Это женщина Цезаря! Раньше она была женщиной Думнорига.

– Как он ее называет? – спросил Валетиак.

– Рианнон. Она рыжая.

– Правильно. Рыжая. Двоюродная сестра Верцингеторига. Рианнон, что значит «обиженная жена». Думнориг был плохим мужем.

– И что ты сделал, Валетиак?

– Я захватил ее. – Валетиак пожал плечами. – А почему бы и нет? Что мне терять? Я никогда больше не займу подобающего мне положения.

– Ты можешь потерять все, – решительно сказал Литавик. Он встал и обнял брата за плечи. – Я вынужден буду бежать. Меня ищут. Но ты должен остаться! Будь терпелив, затаись, возьми к себе моих близких. Цезарь уйдет, придут другие. Ты опять войдешь в совет племени. Уезжай, но оставь женщину Цезаря здесь.

– А ребенка?

Литавик сжал кулаки и весело потряс ими:

– Он будет жить. Найди на каком-нибудь дальнем хуторе верных людей и отдай им мальчишку. Пусть болтает, кто он и что он, кто ему поверит? Сын Цезаря будет расти как эдуй, обреченный на рабство.

Они прошли к двери, поцеловались. Во дворе жались друг к другу пленные с круглыми от испуга глазами. Всех трясло. Всех, кроме рыжей. Той связали за спиной руки, но стояла она в гордой позе, на удивление прямо. Мальчик лет пяти, хлюпая носом, прятался за юбку няньки. Когда Валетиак сел в седло, Литавик подхватил малыша и передал брату, который посадил его на холку коня. Сбитый с толку ребенок слишком устал, чтобы протестовать. Голова его тут же откинулась на грудь всадника, он закрыл глаза и моментально уснул.

Рианнон рванулась к нему и упала.

– Оргеториг! Оргеториг! – закричала она.

Но эдуи уже ускакали, унося с собой ее сына.

Литавик вынес из дома меч и зарубил всех пленников, включая няньку. А лежащая на земле Рианнон все звала своего сына.

Литавик подошел к ней, схватил за огненную гриву и рывком поднял на ноги.

– Пойдем, дорогая, – сказал он, улыбаясь. – У меня для тебя есть особое угощение.

Втащив Рианнон в столовую, он толкнул ее, и она опять упала. Он постоял немного, глядя на потолочные балки, потом кивнул и вышел из комнаты.

Вернулся Литавик в сопровождении двух рабов, которые были в ужасе от только что свершившейся кровавой расправы и беспрекословно ему подчинялись.

– Сделайте то, что вам велено, и я освобожу вас, – сказал им Литавик.

Он хлопнул в ладоши, и вошла рабыня, трясясь от страха.

– Принеси мне гребень, женщина, – приказал он.

У одного раба был в руке крюк, на каких обычно подвешивают кабаньи туши для разделки. Второй раб принялся сверлить отверстие в балке.

Принесли гребень.

– Сядь, моя дорогая, – сказал Литавик, поднимая Рианнон с пола и усаживая на стул.

Он собрал сзади рыжую гриву пленницы и стал расчесывать волосы медленно и прилежно, но всякий раз сильно дергая гребень на спутанных прядках. Рианнон, казалось, не ощущала боли. Она не морщилась, не вздрагивала. Вся ее сила, так восхищавшая в ней Цезаря, куда-то девалась.

– Оргеториг, Оргеториг, – время от времени повторяла она.

– Какие чистые у тебя волосы, дорогая, какие великолепные, – ласково приговаривал занятый своим делом Литавик. – Ты ведь хотела удивить Цезаря, прибыв в Бибракту без сопровождения римских солдат? Конечно, ты хотела сделать ему сюрприз! Но ему это не понравилось бы.

Он отложил в сторону гребень. Закончили свою работу и рабы. Крюк свисал с балки на высоте семи футов от пола.

– Помоги мне, женщина, – резко приказал он рабыне. – Я хочу заплести ей косу. Покажи, как это делается.

Та показала, но все равно ей пришлось помогать. Литавик переплетал пряди, рабыня поддерживала их. Наконец коса была заплетена. Толщиной в руку Литавика около своего основания, она постепенно делалась тоньше и заканчивалась крысиным хвостиком, валявшимся на полу.

– Вставай, – приказал Литавик, поднимая жертву со стула, и окликнул двух рабов: – Эй вы, подойдите!

Он поставил Рианнон под крюком, потом дважды обмотал косой ее шею.

– Еще много осталось! – воскликнул он, вставая на стул. – Поднимите ее.

Один из рабов обхватил Рианнон за бедра и приподнял над полом. Литавик перекинул косу через крюк, но не смог закрепить. Коса была не только тяжелой, но и шелковистой, она соскальзывала с металла. Рианнон опустили на пол, а один из рабов поднялся наверх. Наконец им удалось закрепить косу на крюке и прижать ее скобами к балке. Раб опять держал Рианнон на весу.

– Опускай ее, но осторожно, чтобы у нее не сломалась шея, – приказал Литавик. – Иначе все удовольствие будет испорчено!

Рианнон не сопротивлялась, хотя все происходило очень долго. Невидящим взглядом она смотрела на дальнюю стену, а кожа лица ее постепенно меняла цвет, становясь из кремовой серой. Но язык оставался во рту, а слепые глаза не вылезали из орбит. Иногда ее губы двигались, беззвучно произнося имя сына.

Все из-за этих волос! Они стали растягиваться. Сначала пола коснулись пальцы повешенной, потом ступни. Жертву, еще живую, сбросили на пол, как мешок с песком, и принялись вешать вновь.

Когда лицо Рианнон стало иссиня-черным, Литавик сел к столу и велел принести себе канцелярские принадлежности. Написав письмо, он отдал его управляющему.

– Поезжай в Бибракту, – сказал он. – Говори людям Цезаря, что едешь с письмом от Литавика, и они не тронут тебя. Цезарь тоже тебя не убьет, ты понадобишься ему как проводник к моему дому. Ступай. Под моей кроватью лежит кисет с золотом. Возьми его. И скажи моим людям, чтобы собирались и уезжали к Валетиаку: он примет их. Но тела во дворе никто не должен трогать. Я хочу, чтобы все оставалось как есть. И она, – он указал на тело повешенной, – пусть висит. Пусть Цезарь найдет ее в таком виде.

Вскоре после отъезда управляющего уехал и сам Литавик. На своем лучшем коне, в своей лучшей одежде, правда без накидки, зато сопровождаемый тремя вьючными лошадьми, основной поклажей которых были золото, драгоценности и меховой плащ. Он направлялся к Юре – горной цепи, разделявшей земли секванов и гельветов. Гельветы, конечно же, будут рады ему. Он – враг Рима, а все дикари не любят Рим. Ему только стоит сказать, что Цезарь назначил награду за его голову, и от Галлии до Галатии все будут им восхищаться. Так все и было до Юры. Затем у истоков Данубия он повстречался с людьми, которые называли себя вербигенами. И те взяли его в плен. Вербигенам было наплевать и на Рим, и на Цезаря. Они отобрали у Литавика все имущество. А заодно и голову.

– Я рад, – сказал Цезарь Требонию, – что мне суждено видеть мертвой только ее. Свою дочь и мать мертвыми я не видел.

Требоний не знал, что сказать, как выразить свои чувства. Колоссальное возмущение, боль, горе, ярость переполняли его, когда он смотрел на бедняжку с почерневшим лицом, висевшую на собственных волосах, которые так растянулись, что она уже стояла на полу, чуть согнув колени. О, это несправедливо! Этот человек так одинок, так не похож на других. Он благороден, он выше всех, кто его окружает! С Рианнон ему было интересно, она забавляла его, он обожал ее пение. Нет, он не любил ее, любовь была бы ярмом. Требоний знал Цезаря достаточно хорошо, чтобы понимать это. Что сказать? Как могут слова облегчить такое потрясение, вызванное величайшим оскорблением, бессмысленной, безумной жестокостью? О, это несправедливо! Несправедливо!

С того момента, как Цезарь въехал во двор дома Литавика, на лице его не дрогнул ни один мускул. Потом они вошли в дом и увидели Рианнон.

– Помоги мне, – сказал он Требонию.

Они сняли повешенную с крюка. Ее одежда и драгоценности нетронутыми лежали в повозке. Рыжую одели для похорон, пока несколько германских солдат копали могилу. Кельтские галлы не признавали обряда сожжения, так что ее положили в землю вместе со всеми убитыми слугами у ее ног, ведь она была царской крови.

Гот, командир четырех сотен убиев, ждал снаружи.

– Мальчика здесь нет, – сказал он. – Мы обыскали каждую комнату в доме и все другие строения, каждый колодец, каждую конюшню – проверили все. Мальчика нигде нет.

– Спасибо, Гот, – улыбнулся Цезарь.

Требоний не сводил с него глаз. Как он держится! И какой же ценой ему даются эта вежливость и это спокойствие?

Больше ничего не было сказано, пока не закончились похороны. Поскольку друидов в округе не отыскалось, Цезарь сам провел обряд.

– Когда ты хочешь начать поиски Оргеторига? – спросил Требоний, когда они отъехали от пустого дома.

– Никогда.

– Что?!

– Я не хочу его искать.

– Но почему?

– Тема исчерпана, – отрезал Цезарь.

Он посмотрел на Требония, как всегда. Холодно и несколько отрешенно. Потом отвел взгляд.

– Мне будет не хватать ее песен, – сказал он и больше никогда не упоминал ни о Рианнон, ни о своем исчезнувшем сыне.

Поход против битуригов занял сорок дней. Как только Цезарь вернулся в расположение своих войск под Бибрактой, он построил тринадцатый и пятнадцатый легионы и каждому солдату подарил по пленной женщине из этого племени. Затем преподнес каждому рядовому по двести сестерциев, а каждому центуриону по две тысячи. Из своего кошелька.

– Это моя благодарность за вашу поддержку, – объявил он. – То, что Рим вам платит, – это одно, но сейчас я, Гай Юлий Цезарь, премирую вас лично. В этом походе трофеев у нас было немного, как, собственно, и сражений, но я оторвал вас от зимнего отдыха и заставил делать по пятьдесят миль каждые сутки. И все это – после ужасной зимы и напряженной войны с Верцингеторигом. Но ворчали ли вы, когда я послал вас на марш! Жаловались ли вы, когда я велел вам свершить то, что под силу лишь Геркулесу? Нет! Сбивались ли с шага, роптали ли из-за еды, позволили ли мне хотя бы на миг в вас усомниться? Нет! Нет, нет и нет! Ибо вы – люди Цезаря, и Рим никогда не видел ничего похожего! Вы – мои парни! Пока я жив, вы – мои любимцы!

Они приветствовали его во всю силу своих легких. И за то, что назвал их своими парнями, и за деньги, и за рабынь, которые тоже были оплачены им, ибо выручка от продажи рабов принадлежала исключительно главнокомандующему.

– Я получил письмо от Куриона. Оно прибыло в том же пакете, что и письмо Цезарю от сената, – тихо сказал Децим Брут. – Они не позволят ему баллотироваться без личного присутствия. Сенат настроен лишить его полномочий, и как можно скорее. Они хотят предать его позору и навечно изгнать из Италии. Того же хочет и Магн.

Требоний презрительно фыркнул:

– Это меня не удивляет! Помпей не стоит гвоздя из его сапога.

– Да, как и все остальные.

– Разумеется.

Требоний повернулся и покинул плац. Децим шел рядом.

– Думаешь, он решится на это?

Децим Брут не стал вилять:

– Я думаю… я думаю, надо быть сумасшедшими, чтобы провоцировать его. Но если ему не оставят выбора, да, он пойдет на Рим.

– И что же будет, если пойдет?

Светлые брови вскинулись.

– А ты что думаешь?

– Он их раздавит.

– Согласен.

– Тогда нам надо выбирать, Децим.

– Это тебе надо выбирать. Мне не надо. Я – его человек до мозга костей.

– Как и я. Но он не Сулла.

– За что мы должны быть ему благодарны.

Вероятно, из-за этого разговора Децим Брут и Гай Требоний были молчаливы за обедом. Они возлежали вдвоем на lectus summus, Цезарь один – на lectus medius, и Марк Антоний – на lectus imus, напротив них.

– Ты очень щедр, – сказал Антоний, с хрустом вонзая в яблоко зубы. – Ты оправдываешь свою репутацию, но… – Он сильно наморщил лоб, глаза его полузакрылись. – Но ты раздал сегодня около ста талантов. Я прав?

В глазах Цезаря блеснул огонек. Антоний забавлял его. Ему нравилось, что он охотно разыгрывал из себя дурачка.

– Клянусь Меркурием, Антоний, твои математические способности феноменальны. Ты в уме сумел вычислить сумму. Думаю, настало время взять наконец на себя обязанности квестора, чтобы дать возможность бедному Гаю Требатию заняться делом, которое ему больше по душе. Вы не согласны? – обратился он к задумчивой парочке.

Гай Требоний и Децим Брут, усмехнувшись, кивнули.

– Да клал я на эти обязанности! – взревел Антоний, сделав жест, который заставил бы упасть в обморок большую часть женского общества в Риме, но оставил совершенно равнодушными присутствующих.

– Необходимо кое-что знать о деньгах, Антоний, – сказал Цезарь. – Я понимаю, в твоем представлении это некая жидкая субстанция, что течет как вода между пальцами, о чем свидетельствуют твои колоссальные долги, но все же деньги весьма полезны как для будущих консулов, так и для полководцев.

– Не делай вид, что не понял меня, – резко бросил Антоний, смягчая дерзость обезоруживающей улыбкой. – Ты только что раздал сотню талантов людям двух из твоих одиннадцати легионов и каждому до последнего подарил по рабыне, а это еще тысяча сестерциев, если ее продать. Но очень немногие сделают это, поскольку ты постарался, чтобы они получили самых молоденьких, самых аппетитных. – Он повернулся на ложе и стал массировать свои толстые икры. – А девять легионов не получили ни обола. Возникает вопрос: намерен ли ты одарить чем-либо остальных?

– Это было бы неразумно, – серьезно ответил Цезарь. – Кампания обещает быть долгой. В следующий раз со мной отправятся два других легиона. Потом еще два других. И еще.

– Умно!

Антоний протянул руку, взял чашу и одним глотком осушил ее.

– Дорогой мой Антоний, – заметил Цезарь. – Не заставляй меня изымать из зимнего рациона вино. Сдерживайся, или я сдержу тебя сам. Советую тебе разбавлять вино водой.

– Одного я не понимаю, – сказал хмуро Антоний. – Откуда у тебя это пренебрежение к лучшему из даров, преподнесенных богами мужчинам. Вино – это панацея.

– Это не панацея. И не дар богов, – медленно ответил Цезарь. – Скорее это проклятие, вылетевшее из ящика Пандоры. Оно отупляет, даже если пить изредка. А мысль отупевшего человека подобна мечу, неспособному разрубить волос.

Антоний захохотал:

– Вот и ответ, Цезарь! Ты – меч, разрубающий волос. И более ничего!

Через восемнадцать дней Цезарь снова был готов покинуть Бибракту, на этот раз чтобы урезонить карнутов. Требоний и Децим Брут ехали с ним. Антония, к его большому огорчению, оставили присматривать за порядком. Квинт Цицерон привел из Кабиллона шестой легион, а Публий Сульпиций прислал четырнадцатый из Матискона. Но сам не пришел, так как Цезарю не требовались дополнительные легаты.

– Я прибыл, потому что брат просит меня сопровождать его в апреле в Киликию, – сказал Квинт Цицерон.

– Похоже, тебя не очень радует такая перспектива, Квинт, – тихо заметил Цезарь. – Мне будет тебя не хватать.

– И мне тебя тоже. Три года в Галлии были лучшими в моей жизни.

– Рад слышать это, потому что легкими эти годы не назовешь.

– Согласен. Но может, именно тем они и хороши. Я… я ценю твое доверие, Цезарь. Были случаи, когда я заслуживал нагоняя, как в деле с сигамбрами, но ты никогда меня не ругал. Не вынуждал чувствовать себя неудачником.

– Дорогой Квинт, – Цезарь тепло улыбнулся, – мне не в чем тебя упрекнуть. Ты замечательно со всем справлялся. И я хотел бы, чтобы ты оставался со мной до конца. – Улыбка исчезла, взгляд вдруг стал отстраненным. – Каким бы этот конец ни был.

Озадаченный Квинт Цицерон вопросительно глянул на Цезаря, но его лицо опять стало невозмутимым. Естественно, старший брат Цицерон очень подробно описал младшему события в Риме, но Квинт не знал Цезаря так хорошо, как знали его Требоний и Децим Брут. И он не был в Бибракте, когда тот награждал солдат тринадцатого и пятнадцатого легионов.

Таким образом, Цезарь пошел в Кенаб, а Квинт Цицерон с тяжелым сердцем отправился в Рим. Перспектива стать легатом брата не сулила ни выгод, ни удовольствия. Снова оказаться под каблуком Марка! Снова нотации, поучения, наставления. Нет, порой родственные связи – это настоящие оковы! О да…

Был конец февраля, приближалась зима. Кенаб лежал в руинах, и там не было никого, кто мог бы оспорить намерение Цезаря использовать оппид в своих целях. Он устроил лагерь в крепостных стенах, разместил некоторых солдат в уцелевших домах, а остальных для максимального утепления заставил обложить дерном палатки и забросать их сверху соломой.

А потом поехал в Карнут – повидать главного друида.

Тот выглядел постаревшим. Лицо изможденное, светлые золотистые волосы припорошены сединой, голубые глаза потухли.

– Глупо было противостоять мне, Катбад, – сказал победитель.

О, это был истинный победитель! От макушки до пят! Неужели в мире нет ничего, что могло бы ослабить невероятную уверенность, исходящую от этого человека? Эта уверенность сияла над ним, как нимб, плотно окутывая мускулистое худощавое тело. Почему боги допустили, чтобы в Галлию был послан именно он? Ведь в Риме так много бездарных лентяев!

– У меня не было выбора, – ответил Катбад, гордо вскидывая подбородок. – Я полагаю, ты пришел, чтобы взять меня в плен и повести за собой на своем триумфальном параде.

Цезарь улыбнулся:

– Катбад, Катбад! Ты принимаешь меня за глупца. Одно дело взять в плен противника на поле боя или непокорного царя. Но делать своими жертвами жрецов – полное безумие. Надеюсь, ты заметил, что ни один друид не был схвачен и что никому из них не запретили исцелять страждущих и давать нуждающимся советы.

– Почему наши боги стоят за тебя?

– Я думаю, они заключили союз с Юпитером Всеблагим Всесильным. В мире богов, как и у нас, действуют свои законы. Очевидно, боги почувствовали, что силы, соединяющие их с галлами, каким-то таинственным образом ослабевают. Не по причине оскудения религиозного рвения в галлах. Просто грядут перемены, Катбад! Земля вращается, люди меняются, времена приходят и уходят. Может быть, они пресытились человеческими жертвоприношениями. Боги тоже подвержены переменам, Катбад.

– Ты человек весьма практичный, ты политик. Как можешь ты рассуждать о религии?

– Я всем сердцем предан своим богам.

– А душой?

– Мы, римляне, не верим в души так, как вы, друиды. Все, что остается после тела, – только лишенная сознания тень. Смерть – это сон, – сказал Цезарь.

– Тогда ты должен бояться ее больше, чем мы, верящие, что будем жить после смерти.

– Я думаю, мы меньше боимся ее. – Голубые глаза вдруг наполнились болью, горечью, гневом. – Да и зачем желать продолжения? Ведь жизнь – это юдоль слез, цепь нескончаемых испытаний. Каждая завоеванная пядь земли оплачена милями поражений. Право на жизнь завоевывается, Катбад. Но какой ценой! Какой ценой! Знай, никто и никогда не победит меня. Я никому этого не позволю. Я верю в себя, и я знаю, как проживу свою жизнь.

– Тогда в чем же юдоль слез? – спросил Катбад.

– В способах. В людском упрямстве. В отсутствии проницательности. В неумении расчислить, как поступить лучше, милосерднее. Семь долгих лет я пытался заставить галлов понять, что победа останется не за ними, что для будущего благополучия своей земли им следует подчиниться. А как поступают они? Бросаются в пламя, как мотыльки. Заставляют меня убивать, обращать в рабство, разрушать хутора, деревни и города. Я хотел бы сделать свою политику более мягкой и мирной, но мне этого не дают! Как тут быть?

– Ответ прост, Цезарь. Они не уступят, значит уступи ты. Это ведь ты внушил галлам мысль, что они должны когда-нибудь стать единым, могущественным и сильным народом. А раз уж они усвоили это, ничто не способно заставить их думать иначе. Мы, друиды, будем петь о Верцингеториге многие тысячи лет!

– Они уступят, Катбад! Должны уступить, ибо я им не уступлю. Вот почему я и пришел к тебе с просьбой. Уговори их не перечить мне больше. Иначе у меня не останется выбора и я поступлю со всей Галлией, как поступил с битуригами. Но сам я этого не хочу. В ней тогда никого не останется, кроме друидов. Что это за удел?

– Я не буду их уговаривать, – сказал Катбад.

– Тогда я начну с Карнута. Это единственное место, где до сих пор ничего не тронуто. Ваши сокровища священны и неприкосновенны. Но бросьте мне вызов – и я разграблю Карнут. Сами друиды, их жены и дети останутся невредимыми. Но Карнут потеряет все, что в нем накоплено за столетия.

– Тогда начинай. Грабь Карнут.

Цезарь вздохнул:

– Воспоминания о жестокости – плохое утешение в старости, но я сделаю то, к чему меня принуждают.

Катбад засмеялся:

– О, все это чушь! Цезарь, ты ведь хорошо знаешь, что тебя любят все боги! Зачем же ты мучаешь себя напрасными мыслями? Ты не доживешь до старости, боги этого не допустят. Они заберут тебя в зените славы. Я это провижу.

Цезарь засмеялся.

– Вот за это благодарю тебя! Карнут спасен! – Все еще продолжая смеяться, он пошел к выходу и бросил через плечо: – Но Галлия – нет!

Весь первый месяц этой тяжелой зимы Цезарь гонял карнутов с места на место. Многие из них погибли, замерзнув в своих полях, а не от рук седьмого и четырнадцатого легионов. Они потеряли кров и не находили пристанища, ибо галлы стали вести себя по-другому. Там, где еще год назад любой беженец мог рассчитывать на приют, все двери демонстративно захлопывались, а хозяева отворачивались от просящих. Изнурение давало себя знать. Страх побеждал дух непокорства.

В середине апреля, в самом разгаре зимы, Цезарь оставил седьмой и четырнадцатый легионы в Кенабе на попечение Гая Требония, а сам отправился посмотреть, что происходит у ремов.

– Белловаки, – просто объяснил Дориг. – Коррей остался со своими людьми дома, вместо того чтобы идти на общий сбор в Карнут, а две тысячи, которые он послал с Коммием, и его четыре тысячи атребатов вернулись от Алезии невредимыми. Теперь Коррей и Коммий заключили союз с Амбиоригом, который возвратился с другого берега большой реки. Они рыскали по всем торфяникам Галлии Белгики в поисках людей: нервиев, эбуронов, менапиев, атуатуков, кондрусов – и дальше к югу и на запад, подбивая авлерков, амбианов, моринов, веромандуев, калетов, велиокассов. Некоторые из этих народов не пошли в Карнут, некоторые остались невредимыми благодаря умению быстро бегать. По слухам, их собралось очень много.

– Вас атаковали? – спросил Цезарь.

– Еще нет, но я этого жду.

– Тогда я выступлю первым. Ты всегда соблюдал договоры с нами, Дориг. Теперь мой черед действовать.

– Я должен предупредить тебя, Цезарь, что сигамбры весьма недовольны тем, как развиваются отношения между тобой и убиями. Убии жиреют, поставляя тебе кавалерию, а сигамбрам это не нравится. Рим, говорят они, должен оказывать внимание всем германцам.

– Означает ли это, что сигамбры готовы перейти Рейн, чтобы помочь Коррею и Коммию?

– Не исключено. Коммий и Амбиориг очень деятельны.

На этот раз Цезарь вызвал к себе одиннадцатый легион из Агединка и послал к Лабиену за восьмым и девятым. Гаю Фабию дали двенадцатый и шестой легионы с наказом охранять границы владений ремов по реке Матрона. Явились разведчики и сообщили, что Галлия Белгика просто кипит, так что римские легионы пришлось снова перераспределить. Седьмой от Требония перешел к Цезарю, тринадцатый передвинулся к битуригам под командованием Тита Секстия, а к Требонию двинулся пятый, «Жаворонок», взамен седьмого.

Но когда Цезарь и его четыре легиона вступили на земли белловаков, они увидели, что там почти безлюдно. В домах оставались слуги, женщины, дети, а воины ушли на большой сбор. А впереди, доложили разведчики, есть единственная сухая возвышенность, окруженная болотистыми лесами.

– Мы поступим так, – сказал Цезарь Дециму Бруту. – Вместо того чтобы идти друг за другом, мы построим седьмой, восьмой и девятый легионы широким фронтом, то есть в agmen quadratum. Таким образом, противник сразу увидит всю нашу силу и посчитает, что мы готовы немедленно развернуться для боя. Обоз последует сзади, а за ним пойдет одиннадцатый. Его никто не увидит.

– Мы сделаем вид, что боимся и что у нас только три легиона. Замечательный план.

Вид врага привел римлян в оцепенение. Всю возвышенность занимали тысячи и тысячи галлов.

– Их больше, чем я полагал, – сказал Цезарь и послал за Требонием, с приказом забрать по пути Тита Секстия и тринадцатый легион.

Состоялась серия ложных выпадов, переходящих в мелкие стычки, пока Цезарь не укрыл своих людей в хорошо укрепленном лагере. Коррей, командир войска белгов, все не решался вступить в бой, несмотря на сильнейшее желание атаковать, пока у римлян всего три легиона.

Кавалерия, за которой Цезарь послал к ремам и лингонам, прибыла до прихода Требония. Командовал ею Вертиск, дядя Дорига, доблестный старый воин, всегда рвущийся в бой. Поскольку белловаки не стали, подобно Верцингеторигу, применять тактику выжженной земли, у римлян имелась неплохая возможность запастись провиантом и фуражом. Этим Цезарь и занялся, ибо кампания могла затянуться. Хотя армия Коррея не покидала пределов возвышенности, постоянные вылазки галлов сильно затрудняли деятельность фуражиров до прихода ремов. Потом стало полегче. Но Вертиск был слишком горяч. Отразив очередной наскок на обоз с продовольствием, ремы кинулись преследовать неприятеля и угодили в ловушку. Вертиск, к большой радости белгов, погиб. И Коррей решил, что пришло время для генеральной атаки.

Именно в этот момент появился Требоний с «Жаворонком», четырнадцатым и тринадцатым легионами. Теперь у Цезаря было семь легионов и несколько тысяч конников, окруживших белгов кольцом, и место, которое казалось идеальным для атаки и обороны, вдруг стало ловушкой. Цезарь построил насыпь через болото, разделявшее обе армии, потом занял высоты позади стана белгов, чтобы с большим эффектом использовать артиллерию.

– Коррей, ты упустил свой шанс! – крикнул по прибытии Коммий. – Какой толк теперь от пяти сотен сигамбров? И что я скажу Амбиоригу, который все еще набирает людей?

– Я не понимаю! – причитал Коррей, ломая руки. – Как все эти новые легионы так быстро здесь оказались? Меня никто не предупредил об их приближении!

– Невозможно предупредить, – сурово отрезал Коммий. – До сих пор ты держался в стороне, Коррей, в этом твоя беда. Ты не видел римлян в деле. Они передвигаются очень быстро – это называется у них форсированными бросками – и могут пройти пятьдесят миль в день. А добравшись до места, разворачиваются и дерутся, как свора диких собак.

– Что же теперь делать? Как выйти из этого положения?

Коммий знал выход. Он заставил белгов собирать трутовик, солому, сухой хворост и сваливать все это в общий вал. В лагере царил хаос, все лихорадочно собирали вещи, готовясь к поспешному бегству. Женщины, волы и сотни телег раздражали Коммия, привыкшего к римской дисциплине.

Коррей привел своих людей в боевой порядок и по традиции усадил их на землю. День проходил, но не видно было никакого движения, только продолжали расти кучи соломы, хвороста и трутовика. Потом, в сумерках, все это было подожжено. Белги воспользовались возможностью и бежали.

Но главный шанс был упущен. Пойманный при попытке устроить засаду, Коррей обрел твердость и храбрость, которых ему так не хватало, когда его положение было намного лучше. Он отказался сдаться и в результате погиб вместе с лучшими своими воинами. Белги запросили мира, а Коммий ушел за Рейн, к сигамбрам и Амбиоригу.

Зима кончалась. Галлия постепенно утихла. Цезарь вернулся в Бибракту, поблагодарил свои легионы и одарил деньгами и женщинами весь личный состав. Солдаты, по их разумению очень разбогатевшие, ликовали. А Цезарь взялся читать письмо от Гая Скрибония Куриона.

Блестящая идея, Цезарь, выпустить твои «Записки о Галльской войне» и сделать их доступными для всех и каждого. Книгу буквально проглатывают, а boni – не говоря уже о сенаторах – злятся. Катон орет, что не дело проконсула рекламировать по всему городу себя и свои, несомненно преувеличенные, заслуги. Никто не обращает внимания на его крики. Копии так быстро расхватывают, что в книжных лавках составляются списки желающих их купить. Неудивительно. Твои «Записки» захватывают, как «Илиада» Гомера, с тем преимуществом, что они актуальны и описывают реальность.

Ты, конечно, знаешь, что младший консул Марк Марцелл ведет себя гнусно. Почти все аплодировали, когда группа плебейских трибунов наложила вето на его предложение обсудить вопрос о твоих провинциях в Мартовские календы. В этом году у тебя есть хорошие люди на трибунской скамье.

Но Марцелл поразил меня, когда пошел дальше, объявив, что жители образованной тобой колонии Новый Ком не могут считаться римскими гражданами. Он все твердит, что у тебя по закону нет прав давать кому-то гражданство, а вот у Помпея Магна имеются такие права! Для одного человека – один закон, для другого – другой. Марцелл поднаторел в этих хитростях! Но для сената объявить, что люди, живущие на дальней стороне Пада, не римские граждане и никогда ими не станут, равносильно самоубийству. Несмотря на протест и вето трибунов, Марцелл записал сей декрет на бронзе и вывесил эту таблицу на ростре.

Результат – огромная волна страха, покатившаяся от Альп. Люди взволнованы, Цезарь. Им, поставившим Риму тысячи великолепных солдат, сенат говорит, что они недостаточно хороши. Те, кто живет к югу от Пада, боятся, что у них отберут гражданство, а живущие к северу от него боятся, что им его никогда не дадут. И так всюду, Цезарь. Я слышал, как сотни и сотни людей в Кампании говорят, что Цезарь должен вернуться в Италию, что Цезарь – самый неутомимый защитник простого люда, какого Италия когда-либо знала, что он не потерпит несправедливости и сенаторского самоуправства. Подобные настроения ширятся, но могу ли я или кто-то другой вдолбить этим болванам boni, что они играют с огнем? Нет, нет и нет.

А тем временем этот самодовольный олух Помпей сидит, как жаба в отстойнике, не обращая ни на что внимания. Он, видишь ли, счастлив. Эта гарпия с замороженным лицом, Корнелия Метелла, так глубоко вонзила когти в его толстую шкуру, что он только дергается и тяжело сопит всякий раз, когда она подталкивает его. Говоря «подталкивает», я не имею в виду ничего такого. Я сомневаюсь, что они хоть раз разделили ложе. Или хоть раз предались любви у стены атрия.

Но почему же я пишу обо всем этом тебе, причем в дружеском тоне, хотя мы с тобой никогда не были друзьями? Причин тому несколько, и я честно назову тебе все. Во-первых, я сыт по горло этими boni. Я привык считать, что группа столь приверженных mos maiorum людей всегда должна быть непреложно права, даже в своих ошибках. Но в последнее время я стал думать иначе. Они – болтуны, они разглагольствуют о вещах, о которых понятия не имеют. Под маской всезнайства они прячут свою несостоятельность и полную неспособность мыслить. Если бы Рим стал рушиться вокруг них, они просто стояли бы и рассуждали, у кого есть право быть раздавленным колонной в лепешку, а у кого его нет.

Во-вторых, я не выношу Катона и Бибула. Наглецов, подобных этим двум лицемерным комнатным полководцам, еще нигде не встречалось. Представь, они анализируют твои «Записки», словно эксперты, хотя даже обычная драка в лупанарии поставила бы их в тупик. И еще я не понимаю их слепой ненависти к тебе. Что ты им сделал? Раскрыл их никчемность? Но ведь они и впрямь таковы!

В-третьих, во времена своего консульства ты был добр с Публием Клодием. В своей гибели он виноват сам. Смею сказать, что эксцентричность, свойственная всем Клавдиям, у него приобрела форму безумия. Он не знал предела, не знал, когда надо остановиться. Уже больше года прошло, но я все еще скучаю по этому человеку, несмотря на то что перед печальным событием мы с ним повздорили и были в ссоре.

Четвертая причина сугубо личная, хотя она связана с тремя предыдущими. Я по уши в долгах и не могу сам выпутаться из них. Я очень надеялся, что все разрешит смерть отца, но он ничего мне не оставил. Не знаю, куда ушли деньги, но их определенно нигде не было, когда его страдания кончились. Я унаследовал только дом, однако и он заложен. Ростовщики ходят за мной по пятам. Уважаемая финансовая организация, владеющая закладной на дом, грозится лишить меня права на его выкуп.

К тому же я хочу жениться на Фульвии. «Вот в чем дело!» – слышится мне твой комментарий. Да, вдова Публия Клодия чуть ли не самая богатая женщина в Риме и станет намного богаче, когда ее мать умрет, чего ждать уже недолго. Но я-то – бедняк. Я не могу подступиться к той, кого любил многие годы, я не могу жениться на ней, пребывая в долгах. Впрочем, я ни на что особенно и не рассчитывал, но на днях с ее стороны мне был сделан намек, и весьма откровенный. Я был сражен. Я умираю от желания, но даже не смею взглянуть на нее. Меня связывают долги.

Итак, вот что я предлагаю. Учитывая сегодняшнюю политическую ситуацию, тебе понадобится самый способный и самый умный плебейский трибун, какой когда-либо имелся у Рима. Ибо у них просто слюнки текут в ожидании того дня, когда сенат, уже на вполне законном основании, поднимет вопрос о твоих провинциях. Boni тут же внесут предложение отобрать их у тебя и послать туда Агенобарба. Он отказался от управления провинцией после своего консульства, поскольку слишком богат и ленив. Но из желания тебе насолить дойдет до Плаценции на руках.

Цезарь, если ты заплатишь мои долги, я даю слово Скрибония Куриона, что стану отстаивать твои интересы. Как минимум мне нужно пять миллионов.

Цезарь долго сидел, не шевелясь. Удача вновь была с ним, и какая удача! Курион – его плебейский трибун, а главное, трибун купленный! Это очень важный нюанс, ибо свой кодекс чести имеется и у тех, кто берет взятки. Строгий кодекс. Если человека купили, он остается верен тому, кто его купил. Ибо позор не в том, что его купили, а в том, что он не отработал этих денег. Человек, который взял взятку, а потом предал, считается социальным изгоем. Удача заключалась в том, что ему предложили плебейского трибуна калибра Куриона. Дело не в том, будет ли он так полезен, как думает. Даже работая в полсилы, он станет бесценной жемчужиной.

Цезарь выпрямился, сел за стол, взял перо, обмакнул в чернильницу и стал писать.

Мой дорогой Курион, я сражен. Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем возможность помочь тебе выбраться из финансовых затруднений. Поверь, я не потребую от тебя никаких ответных услуг. Решение остается за тобой.

Однако, если тебе захочется что-нибудь для меня сделать, я готов это с тобой обсудить. Boni и впрямь обвились вокруг моей шеи, как змеи Медузы. Не имею понятия, почему они выбрали меня своей жертвой и преследуют на протяжении многих лет, что я в сенате. Впрочем, это не важно. Важен факт, что я – их мишень.

Но если нам удастся разрушить их планы в дни следующих Мартовских календ, наш маленький союз все равно должен оставаться в тайне. И не советую тебе объявлять, что ты намерен баллотироваться в плебейские трибуны. Почему бы не подыскать нуждающегося человека, который с удовольствием выставит свою кандидатуру, но столь же охотно в последний момент отзовет ее? Конечно, за приличное вознаграждение. Кто это будет, решать тебе, а деньги даст Бальб. Когда этот человек сойдет с дистанции перед самым голосованием, ты предложишь себя, словно это твое спонтанное решение. В этом случае никто даже и не подумает, что ты можешь действовать в чьих-либо интересах.

Далее же, дорогой Курион, тебе следует проявить политическую активность. Если хочешь иметь список полезных новых законов, я с удовольствием тебе его предоставлю, хотя считаю, что ты и без моих указаний можешь продумать, что стоило бы провести. Действуй самостоятельно – и тогда в Мартовские календы твое вето на постановку вопроса обо мне и о моих провинциях будет для boni настоящим выстрелом из скорпиона.

Выработку стратегии поведения оставляю полностью за тобой. Можно ли полагаться на человека, у которого связаны руки? Но если появится что-то, что нужно обговорить, я к твоим услугам.

Хотя предупреждаю: boni бездействовать не будут. Оправившись от удара, они начнут деятельно искать способы сделать твою задачу более сложной. А может, и более опасной. Главное слабое место великого трибуна в том, что он смертен. Ты мне симпатичен, Курион, и я не хочу увидеть, как сверкнут на Форуме ножи, направленные на тебя. Или как тебя сталкивают с Тарпейской скалы.

Сделают ли тебя десять миллионов свободным от всех обязательств? Если сделают, считай, что они у тебя есть. Я напишу сейчас и Бальбу, так что ты можешь явиться к нему в любое время по получении этого письма. Несмотря на кажущуюся склонность к болтливости, он очень благоразумный человек. То, что словно бы походя слетает с его языка, продумано до междометий.

Поздравляю тебя с твоим выбором. Фульвия – интересная женщина, а интересные женщины редки. В ней есть настоящая страсть, она будет предана тебе и всем твоим устремлениям. Впрочем, ты знаешь это лучше меня. Пожалуйста, передай ей мои лучшие пожелания и скажи, что я с удовольствием с ней повидаюсь, когда вернусь в Рим.

Вот. Десять миллионов потрачены с пользой. Но когда же он сможет покинуть Дальнюю Галлию? Стоял июнь, а эта перспектива все еще оставалась весьма туманной. С белгами вроде бы покончено, но Амбиориг и Коммий все еще на свободе. Поэтому белгов придется еще разок проучить. Зато с племенами Центральной Галлии все теперь будет в порядке. Арверны и эдуи, легко отделавшиеся, больше не станут слушать таких, как Верцингеториг или Литавик. Подумав о Литавике, Цезарь содрогнулся. Сто лет подчинения Риму не убили в нем галла. И возникает вопрос: не таковы ли все галлы? Опыт подсказывал, что страх и террор в конечном счете бесперспективны. Отношения, на них основывающиеся, не выгодны ни Риму, ни Галлии. Но как подвести галлов к тому, чтобы они сами поняли, в чем их судьба? Сейчас – страх, террор. А когда обстановка улучшится, будут ли они благодарны? Или всегда будут помнить о пережитом? Война для людей, отличных от римлян, – это занятие, замешанное на страстях. Эти люди идут в битву, кипя праведным гневом, одержимые жаждой убить как можно больше врагов. Но подобный накал эмоций недолговечен. Когда все уляжется, воины возвращаются по домам. Они уже хотят мира. Хотят жить обычной жизнью, смотреть, как растут дети, сытно есть и не мерзнуть зимой. Только Рим превратил войну в доходное дело. И потому он всегда побеждает. Римские солдаты тоже обучены ненавидеть противника, но дерутся с холодной головой. Тщательно вымуштрованные, абсолютно прагматичные, совершенно уверенные в себе. Они понимают разницу между проигранным боем и поражением в войне. Они также понимают, что победа куется задолго до того, как полетят первые копья. Сражения выигрываются на тренировочных плацах. В цене дисциплина, сдержанность, ясность мысли и отвага. А также профессиональная гордость. Ни у одного народа нет таких солдат. А таких солдат, как у Цезаря, нет ни в одной другой армии Рима.

В начале квинтилия пришли тревожные вести. Цезарь все еще был в Бибракте с Антонием и двенадцатым легионом, хотя он уже дал Лабиену приказ усмирить треверов, а сам собирался в земли Амбиорига, в Галлию Белгику. Эбуронам, атребатам и белловакам следовало дать последний и самый жестокий урок.

Марк Клавдий Марцелл, теперешний младший консул, публично выпорол гражданина колонии Цезаря Новый Ком. Конечно, не своими белыми ручками. Все сделали по его приказу. Вред был нанесен непоправимый. Римского гражданина не дозволялось пороть. Его можно было лишь отстегать прутьями из фасций ликторов, да и то не по спине. Спина римлянина защищалась законом. Этим Марк Марцелл объявил всей Италийской Галлии и Италии, что многие из тех, кто считает себя римскими гражданами, никакие не граждане. Их можно пороть, и их будут пороть.

– Я этого не потерплю! – сказал Цезарь Антонию, Дециму Бруту и Требонию, белея от гнева. – Люди Нового Кома – римские граждане! Они мои клиенты, и я обязан их защитить.

– Дальше в лес, больше дров, – мрачно пробормотал Децим Брут. – Все Клавдии Марцеллы сделаны по одному образцу, а сейчас трое из них достигли возраста, когда можно претендовать на консульский пост. Ходят слухи, что они вознамерились избираться в консулы поочередно. Марк преуспел в этом году, его двоюродный брат Гай придет ему на смену, а после курульное кресло займет его родной брат, тоже Гай. Boni свирепствуют. Они так подмяли под себя избирателей, что нет никакой надежды провести в консулы двух кандидатов от популяров, пока, Цезарь, на сцену не явишься ты. Но даже тогда тебе могут подсунуть в коллеги кого-то вроде Бибула. Или – о боги! – его самого!

Злость помешала Цезарю засмеяться. Он растянул губы в тонкую линию и свирепо сузил глаза:

– Нет, никакой Бибул больше моим коллегой не станет. Я проведу в младшие консулы кого захочу. Но это сейчас ничего не меняет. Италийская Галлия – моя провинция, Децим! Как смеет Марк Марцелл пороть моих людей?

– У тебя нет imperium maius, – пояснил Требоний.

Цезарь фыркнул:

– О да, подобные полномочия предоставляются только Помпею!

– Что ты можешь сделать? – спросил Антоний.

– Очень многое, – ответил ему Цезарь. – Я уже послал к Лабиену с просьбой отдать мне пятнадцатый легион. И Публия Ватиния тоже. А Лабиен заберет шестой легион.

Требоний выпрямился.

– Пятнадцатый, безусловно, прошел хорошую школу, – сказал он, – но его люди пробыли на войне только год. И насколько я помню, все они родом с той стороны Пада. А большинство – из Нового Кома.

– Вот именно, – был ответ.

– А Публий Ватиний предан тебе беззаветно, – задумчиво произнес Децим Брут.

Откуда-то появилась улыбка.

– Надеюсь, не больше, чем ты или Требоний.

– А как же я? – требовательно спросил Антоний.

– Ты родственник, – усмехнулся Требоний, – так что сбавь тон.

– Ты собираешься послать пятнадцатый и Ватиния охранять Италийскую Галлию? – спросил Децим Брут.

– Да, собираюсь.

– Я не знаю силы, которая могла бы остановить тебя, Цезарь, – сказал Требоний, – но разве Марк Марцелл и сенат не воспримут это как объявление войны? Я не имею в виду подлинную войну, я говорю о войне умов.

– У меня есть для этого основания, – сказал Цезарь. Обычное спокойствие вернулось к нему. – В прошлом году иапиды вторглись в Тергесту и угрожали прибрежной Иллирии. Тамошний гарнизон, как мне помнится, едва их отбил. Я пошлю Публия Ватиния и пятнадцатый легион в Италийскую Галлию, чтобы защитить от варваров римских граждан, проживающих на той стороне реки Пад.

– А единственный варвар на горизонте – это Марк Марцелл, – просиял Марк Антоний.

– Да, и, думаю, он это поймет.

– Какой приказ будет отдан Ватинию? – спросил Требоний.

– Действовать от моего имени. Препятствовать тому, чтобы римских граждан пороли. Проводить судебные разбирательства. Управлять Италийской Галлией за меня, – сказал Цезарь.

– А где же будет располагаться пятнадцатый? – спросил Децим Брут. – Ближе к Иллирии? Может быть, в Аквилее?

– О нет. В Плаценции.

– Это ведь возле Нового Кома!

– Да, это так.

– Мне хотелось бы знать, – вмешался Антоний, – как отнесся к этой порке Помпей? В конце концов, он тоже основал некоторые колонии с правом гражданства и в Италийской Галлии, и по ту сторону Пада. Марк Марцелл угрожает и им.

Цезарь презрительно оттопырил губу:

– Помпей не ударил пальцем о палец. Он в Таренте. Полагаю, по личным делам. Но обещал быть на заседании сената вне померия, в конце месяца. Там будут обсуждать армейское жалованье.

– Это шутка? – воскликнул Децим. – Армии не прибавляли жалованья в буквальном смысле сто лет!

– Верно. Я об этом уже думал, – был ответ.

Истребление продолжалось. На земли белгов снова напали, их дома сожгли, всходы на полях уничтожили, животных убили, женщины и дети остались без крова. В племенах вроде нервиев, которые могли выставить против Цезаря в первые годы его Галльской кампании пятьдесят тысяч воинов, теперь с трудом набралась бы тысяча полноценных мужчин. Здоровых детей и работоспособных женщин угоняли работорговцы. Галлия Белгика на глазах становилась страной стариков, друидов, калек и дурачков. В конце концов Цезарь уверился, что сторонников у Амбиорига и Коммия там больше нет, их собственные племена теперь так боялись Рима, что больше и слышать не желали о своих бывших вождях. Но Амбиориг вновь сумел раствориться бесследно. А Коммий ушел к треверам на восток, чтобы помочь им противостоять Лабиену, действовавшему с тем же тщанием, что и Цезарь.

Гай Фабий был послан с двумя легионами в подкрепление двум легионам Ребила. Те с трудом отбивали наскоки пиктавов и андекавов. Эти два племени под Алезией пострадали не сильно и вообще не являлись зачинщиками сопротивления Риму. Но создавалось впечатление, что народы Галлии один за другим решались на последнюю попытку, очевидно считая, что армия Цезаря истощена. Цезарь снова продемонстрировал, что это не так. Двенадцать тысяч андекавов пали в сражении на мосту через Лигер, и невесть сколько их погибло в мелких боях.

Довольно медленно, но неуклонно площадь мятежной Галлии уменьшалась. Военные действия уже разворачивались на подступах к Аквитании, где к Луктерию присоединился Драпп, вождь сенонов, после того как собственное племя отказалось его принять.

И серьезных лидеров у галлов оставалось все меньше. Гутруата карнуты выдали Цезарю сами, опасаясь репрессий за его сокрытие. Поскольку он истребил всех римлян в Кенабе, его судьбу решал не только Цезарь, но и представительный армейский совет. Цезарь настаивал на участии мятежника в триумфальном шествии в Риме, но армия была против. Гутруата выпороли и обезглавили.

Вскоре после этого Коммий во второй раз встретился с Гаем Волусеном Квадратом. Когда Цезарь ушел на юг с кавалерией, в Галлии Белгике остался командовать Марк Антоний. Он быстро разделался с белловаками, потом разбил лагерь в Неметоценне, на земле атребатов. Те были так напуганы, что отказались иметь что-либо общее с Коммием, своим царем. Коммий же, встретившись с группой единомышленников, германских сигамбров, стал искать утешения в кровавом разбое, особенно тесня нервиев, уже не способных сопротивляться. Всегда лояльный к римлянам Вертикон воззвал о помощи, и Антоний послал к нему большой отряд конников, возглавляемый Волусеном.

Время ничуть не уменьшило ненависти Волусена к Коммию. Зная, кто верховодит среди разбойников, он расправлялся с ними с особой жестокостью и гнал врага и сигамбров, как пастух гонит стадо овец. Наконец они встретились. Произошел яростный поединок. Противники с копьями наперевес бросились навстречу друг другу. Коммий победил. Волусен рухнул на землю с копьем Коммия в бедре. Бедро было раздроблено, плоть разорвана, нервы и кровеносные сосуды повреждены. Большинство людей Коммия были убиты, но Коммий ускакал на быстроногом коне, пока все внимание было обращено на тяжелораненого Волусена.

Его отвезли в Неметоценну. Армейские хирурги потрудились на славу. Ногу ампутировали выше раны, и Волусен остался жив.

А Коммий написал Марку Антонию.

Марк Антоний, сейчас я верю, что Цезарь не имел ничего общего с предательским вероломством этого зверя Волусена. Но я поклялся никогда более не видеть римлян. Боги были ко мне добры. Они свели меня с моим врагом, и я ранил его так тяжело, что он, даже если оправится, навсегда лишится ноги. Я удовлетворен.

Но я очень устал. Мой народ так боится Рима, что не дает мне ни пищи, ни воды, ни крыши над головой. Разбой – позорное занятие для царя. Я всего лишь хочу, чтобы меня оставили в покое. В качестве залога моей верности предлагаю тебе детей, пятерых мальчиков и двух девочек. Не все от одной матери, но все – атребаты, и все достаточно молоды, чтобы воспринять римское воспитание.

Я хорошо служил Цезарю до того, как Волусен предал меня. По этой причине прошу послать меня куда-нибудь, где я мог бы доживать свою жизнь без необходимости снова брать оружие в руки. Куда-нибудь, где нет римлян.

Письмо понравилось Антонию, у которого были старые взгляды на храбрость, службу, истинный воинский дух. Он считал Коммия Гектором, а Волусена Парисом. Какое удовольствие получит Рим или Цезарь, если Коммия протащить за колесницей, а после убить? Никакого. Антоний был уверен, что Цезарь думает так же, и отправил Коммию с его же посланцем ответ.

Коммий, я принимаю твоих заложников, ибо считаю тебя честным человеком, которого ввели в заблуждение. Твои дети будут представлены Цезарю. Я уверен, что он обойдется с ними как с отпрысками царской крови.

Я отсылаю тебя в Британию. Твое дело, как ты доберешься туда, но в письмо вложена подорожная, которую ты можешь использовать либо в Итии, либо в Гесориаке. Британию ты хорошо знаешь, с тех пор как был на службе у Цезаря. Думаю, там у тебя больше друзей, чем врагов.

Рим так далеко простирает свое влияние, что не могу придумать для тебя другого прибежища. Будь уверен, что римлян ты там не увидишь. Цезарь не любит Британию. Vale.

Последнее столкновение произошло в землях кадурков, у оппида Укселлодун.

Гай Фабий пошел к сенонам, а Гай Каниний Ребил – на юг, к Аквитании, зная, что скоро прибудет подкрепление в дополнение к его двум легионам. Фабий должен был возвратиться, как только убедится, что сеноны больше не поднимут головы.

Хотя и Драпп, и Луктерий имели опыт боев под Алезией, они так и не усвоили, что по римским военным меркам осажденная крепость, как правило, обречена. Услышав о поражении андекавов, они заперлись в Укселлодуне, городе, расположенном на очень высокой горе, стоящей в излучине реки Олтис. К сожалению, там не было постоянного водоснабжения, но поблизости имелось два источника воды. Одним являлась река, другим – родник, бьющий у подножия горы.

Имея только два легиона, Ребил не пытался повторить тактику Цезаря под Алезией. Олтис – могучая река, ее невозможно перегородить дамбой или пустить по новому руслу, и потому о строительстве кругового периметра следовало забыть. Чтобы изучить обстановку, Ребил занял позицию на удобной высоте и принялся за строительство трех лагерей.

Кое-чему Алезия все-таки научила Луктерия с Драппом. Они теперь понимали, что им необходим огромный запас провизии, чтобы выдержать осаду. Оба знали, что Укселлодун нельзя взять штурмом, каким бы гениальным ни был Цезарь, ибо скала, на которой стоял город, была окружена другими скалами, слишком сложными для подъема. Не помогла бы и осадная терраса наподобие той, что была построена у Аварика. Стены Укселлодуна были так высоки и так неприступны, что никакие устрашающие римские инженерные приспособления не могли преодолеть их. При необходимом запасе еды Укселлодун был способен держаться до тех пор, пока не кончится срок наместничества Цезаря.

Поэтому надо было заняться заготовкой провианта. И вот, пока Ребил строил свои лагеря, Луктерий и Драпп тайно вывели из крепости две тысячи человек. Эти кадурки принялись рьяно запасать зерно, солонину, бекон, бобы, нут, овощи, кур, уток, гусей, крупный скот, а также свиней и овец. Но к сожалению, основная посевная культура кадурков не годилась в пищу: они славились своим льном и делали лучшее за пределами Египта льняное полотно. Пришлось фуражирам вторгнуться во владения петрокориев и других соседних племен, которым не очень нравилось отдавать чужакам последнее. Чего не давали, то отбирали, и, когда были реквизированы все мулы с телегами, Драпп и Луктерий отправились обратно.

Пока длилась эта экспедиция, воины, засевшие в крепости, очень затрудняли римлянам жизнь. Из ночи в ночь они делали вылазки, причем столь успешные, что Ребил уже не чаял довести строительство укреплений до конца.

Огромный продовольственный обоз остановился в двенадцати милях от Укселлодуна. И люди Драппа получили задание его охранять. Связные из крепости уверяли, что римлянам ни о чем не известно. Луктерий, хорошо знавший местность, взялся доставить провиант в город. «Теперь никаких телег, – сказал он. – Все переправим на мулах. Глубокой ночью и, по возможности, в обход римских лагерей».

К Укселлодуну через леса вело множество троп. Луктерий подвел мулов, нагруженных изрядной частью собранных припасов, почти к самой крепости и велел погонщикам остановиться. Только в четыре часа пополуночи он решил тронуться с места, соблюдая величайшую осторожность. Копыта четвероногих были обмотаны тряпками, а чтобы животные не ревели, люди руками сжимали им морды. Луктерий был уверен, что отряд движется в абсолютной тишине. Он надеялся, что часовые на ближайшей римской башне (кстати, находившейся ближе, чем рассчитывал Луктерий) давно уже впали в дремоту.

Но римские часовые на башнях не спали. Их жестоко наказывали за сон на посту – забивали дубинками до смерти.

Если бы пошел дождь или поднялся ветер, Луктерию удалось бы пройти. Но ночь была такой тихой, что караульные слышали отдаленный шум реки Олтис. А потом к нему примешались и другие странные звуки: глухие шлепки, скрипы, приглушенный шепот, шуршание.

– Разбуди командующего, – сказал дежурный центурион одному из солдат. – Только без шума.

Опасаясь внезапной атаки, Ребил выслал вперед разведчиков и быстро поднял своих людей. И перед самым рассветом напал на кадурков. Так тихо, что погонщики даже не поняли, что происходит. В панике они бросили мулов и устремились в Укселлодун. Почему Луктерий не побежал с ними, осталось тайной. Хотя ему удалось скрыться в лесу, он так и не попытался известить Драппа о случившемся.

Ребил допросил пленного и послал германцев к основному обозу. Убиев-всадников сопровождали убии-пехотинцы – смертоносная комбинация. Сражения как такового не было. Драпп и его люди были взяты в плен, а все продовольствие, с таким трудом собранное, перешло в руки римлян.

– И я очень этому рад! – на следующий день сказал Ребил, тепло приветствуя Фабия. – Твоих людей теперь есть чем кормить.

– Приступаем к блокаде, – ответил Фабий.

Когда до Цезаря дошла весть об успехе Ребила, он поспешил к нему с кавалерией, наказав Квинту Фуфию Калену привести следом два легиона обычным маршем.

– Я не думаю, что Ребилу с Фабием что-либо угрожает, – сказал Цезарь. – Если на пути ты встретишь сопротивление, Кален, позабудь про жалость. Настало время покорить Галлию раз и навсегда.

По прибытии к Укселлодуну он одобрил ведущееся там строительство, но его появление явилось в некотором роде сюрпризом. Ни Ребил, ни Фабий не ожидали, что Цезарь прискачет к ним лично, но были искренне рады ему.

– Мы с Ребилом не инженеры, и вообще среди нас нет никого, кого можно было бы так назвать, – сказал Фабий.

– Вы хотите отрезать их от воды? – спросил Цезарь.

– Думаю, Цезарь, это следует сделать. Иначе мы будем ждать, когда они вымрут от голода, а все указывает на то, что еды у них хватает, несмотря на попытку Луктерия доставить дополнительный провиант.

– Все верно, Фабий.

Они стояли на скальном выступе, откуда хорошо было видно, где защитники крепости берут воду. Одна тропа спускалась к реке, вторая шла к роднику. По отношению к первой уже были приняты меры. Ребил и Фабий поставили отряд лучников там, где они могли расстреливать водоносов, оставаясь недосягаемыми для вражеских стрел, летящих со стен.

– Этого недостаточно, – сказал Цезарь. – Выставь баллисты и разбивай тропу камнями. А еще поставь скорпионы.

Единственным источником воды для Укселлодуна стал родник, отрезать подступ к которому для римлян было гораздо сложнее: он находился под самыми высокими укреплениями и к нему был подход только из ворот у основания стен. Штурм ничего бы не дал. Место слишком гористое, его не взять ни когорте, ни двум.

– Думаю, мы завязли, – опечаленно вздохнул Фабий.

Цезарь усмехнулся:

– Чепуха! Первое, что мы сделаем, – это прямо отсюда начнем строить насыпь из земли и камней, а закончим вон там, в пятидесяти шагах от родника. Надо пойти вверх по склону, что даст нам платформу футов на шестьдесят выше того места, где мы стоим. На ней мы возведем осадную башню в десять этажей высотой, и оттуда скорпионы будут разить каждого, кто попытается подобраться к воде.

– Это днем, – мрачно возразил Ребил. – А они ходят к ручью по ночам. Кроме того, наши люди будут вести строительство на виду у врага, что превратит их в мишени.

– Для этого, как тебе известно, существуют мантелеты. Важно работать так, чтобы все выглядело как можно внушительней, – небрежно добавил Цезарь. – Словно это наш единственный шанс взять Укселлодун. Так должны думать и наши солдаты. – Он помолчал, глядя на родник. Струя воды била под сильным давлением. – Но, – продолжил он, – все это лишь завеса. Я видел много подобных источников, особенно в Анатолии. Мы его осушим. Он питается добрым десятком подземных потоков. Мы начнем копать туннель и будем каждый встретившийся поток отводить в Олтис. Сколько времени на это уйдет, я не знаю, но, когда последний поток отведут, родник иссякнет.

Фабий и Ребил в благоговейном ужасе уставились на него.

– Может быть, тогда обойтись без наземного фарса?

– И дать им понять, что происходит на самом деле? Ребил, эта часть Галлии славится горными разработками. Я думаю, в крепости есть люди, работавшие в рудниках. И не хочу повторения того, что случилось, когда мы блокировали атуатуков: подкопы с разных сторон петляли и сталкивались, как ходы сумасшедших кротов. Здесь копать нужно тайно, посвящая в дело лишь тех, кто будет копать. Вот почему и насыпь, и осадная башня должны выглядеть очень убедительно. Я не хочу терять людей – и мы постараемся избежать потерь, – но я хочу покончить с этим как можно скорее.

Пандус пошел вверх по склону, потом стала подниматься осадная башня. Пораженные обитатели Укселлодуна ответили градом стрел, пик, камней. Осознав, что это мало чему помогает, они вышли из ворот и атаковали. Сражение было яростным, ибо римляне искренне верили в необходимость возводимых фортификаций и отчаянно их защищали. Вскоре башня загорелась, а мантелеты начали дымиться. Поскольку фронт был очень узким, большинство римских солдат не принимали участия в сражении. Легионеры, собравшиеся на ближайших высотах, громкими криками поддерживали своих товарищей, а кадурки со стен цитадели – своих. В разгар сражения Цезарь велел своим людям обогнуть цитадель с двух сторон, поднимая как можно больше шума, словно вот-вот начнется масштабный штурм.

Хитрость удалась. Кадурки, напуганные новой угрозой, отступили, и это позволило римлянам потушить огонь. Десятиэтажную башню подремонтировали, но использовать не успели. Подкопы неуклонно продвигались вперед. Один за другим потоки, питающие родник, были отведены в Олтис. И источник, издревле бивший из подошвы горы, впервые иссяк.

Это было как гром с ясного неба, и что-то жизненно важное в защитниках крепости умерло. Ибо стало ясно: кельтские боги, пораженные мощью Рима, покинули свой народ. Они теперь улыбаются Цезарю. Что толку биться с тем, на чьей стороне боги?

Укселлодун сдался.

На следующее утро Цезарь созвал совет, состоявший из всех легатов, префектов, военных трибунов и центурионов, присутствовавших при последней битве галлов. Включая Авла Гирция, прибывшего с двумя легионами Квинта Фуфия Калена после осушения родника.

– Я буду краток, – сказал Цезарь.

В полном боевом облачении и с жезлом на правом предплечье, он сидел в курульном кресле. Свет из большого открытого проема за спинами пяти сотен собравшихся в зале совещаний бил ему в лицо. Цезарю не было и пятидесяти, но длинную шею испещряли глубокие морщины, хотя линия подбородка по-прежнему оставалась четкой. Морщины пересекали его лоб, веером расходились из внешних уголков глаз, прорыли борозды с обеих сторон носа, подчеркивая высоту резко очерченных скул, рассекая кожу под ними. В ходе кампании он обычно не прикрывал свои редкие волосы, но сегодня надел corona civica из дубовых листьев, потому что хотел произвести нужное впечатление. Когда он входил в этом венке в сенат, все должны были вставать и аплодировать ему, даже Бибул и Катон. Благодаря этому венку он стал сенатором в возрасте двадцати лет. Благодаря ему каждый солдат, когда-либо служивший под его началом, знал, что Цезарь раньше сражался в первых рядах с мечом и щитом, но и люди его галльских легионов тоже много раз видели его в первых рядах, сражавшимся с ними вместе.

Он выглядел усталым, но не от истощения физических сил. Он всегда был очень крепок. Нет, это была эмоциональная, душевная усталость. Все понимали это. И удивлялись.

– Сейчас конец сентября. Лето, – сказал он отрывисто. – Еще два-три года назад мы решили бы, что война в Галлии кончена. Но теперь все сидящие здесь знают, что это не так. Когда народы Косматой Галлии признают свое поражение? Когда они смирятся под легкой римской рукой, поняв, что ничто им более не грозит, что они находятся под надежной защитой? Галлия – это буйвол, ослепленный укусами насекомых и раздираемый гневом. Он мечется в ярости туда-сюда, натыкаясь на стены, скалы, деревья, постепенно слабея, но не смиряясь, пока не умрет, разбившись обо что-нибудь.

В зале стояла мертвая тишина. Никто не шевелился, не кашлял. Все знали, что сейчас последует самое важное.

– Как нам успокоить этого буйвола? Как убедить позволить исцелить его раны?

Тон его сделался тверже, а взгляд – мрачнее.

– Каждый из вас, включая самого молодого центуриона, знает об ужасных трудностях, которые ждут меня в Риме. Сенат жаждет моей крови, моих костей, моей души… и моего dignitas, достоинства и общественного положения. Это и ваше dignitas, потому что вы – мои люди. Костяк моей любимой армии. Если я упаду, упадете и вы. Если я буду опозорен, не миновать позора и вам. Такова нависшая над нами угроза. Но не в том суть моего разговора с вами. Это к слову, не больше, чтобы заострить ваше внимание на том, что я собираюсь сказать.

Он глубоко вздохнул:

– В третий раз мои полномочия не продлят. Через год, в Мартовские календы, мое командование закончится. Может закончиться, хотя я приложу все силы, чтобы этому помешать. И потому оставшийся год мне нужен для управления, а не для войны. Чтобы превратить Косматую Галлию в настоящую римскую провинцию. Я хочу навсегда покончить с напрасной, бесцельной, опустошительной для галлов войной. Я не испытываю никакого удовольствия, глядя на поле сражения после очередной нашей победы. Ибо там лежат тела римлян. А также тела многих галлов, белгов и кельтов. Умерших напрасно, за пустую мечту, для воплощение которой у них не хватило бы ни ума, ни образования, ни прозорливости. Что, несомненно, обнаружил бы Верцингеториг, если бы победил.

Цезарь поднялся и остался стоять, заложив за спину руки и нахмурившись.

– Война должна кончиться в этом году. И это будет не короткое затишье, а прочный мир. Мир, который переживет и нас с вами, и наших детей, и детей их детей. Если этого не случится, германцы вторгнутся в Галлию и ее история будет другой. Как и история нашей Италии, ибо германцы не остановятся на достигнутом. Последний раз, когда они активизировались, Рим выставил против них Гая Мария. Я считаю, что теперь Рим полагается на меня. Косматая Галлия – вот естественная граница между ними и нами, а вовсе не Альпы. Мы должны удерживать их на той стороне Рейна, чтобы наш мир, включая и Галлию, процветал.

Он прошелся по залу, остановился и обвел всех долгим, серьезным, внимательным взглядом из-под светлых бровей.

– Большинство из вас служат со мной достаточно долго, чтобы знать, что я за человек. По природе я не жесток. Мне не доставляет удовольствия причинять кому-либо боль и отдавать карательные приказы. Но я пришел к выводу, что Косматая Галлия нуждается в жестоком уроке. Таком ужасном, чтобы память о нем не изгладилась в поколениях и охлаждала любые горячие головы. По этой причине я и пригласил вас сегодня сюда. Чтобы сообщить вам о своем решении, а не для того, чтобы попросить у вас позволения. Я – главнокомандующий, и решения принимаю я один. Вы не в ответе за решение, которое я принял. Греки считают, что в преступлении виновен только тот, кто совершил преступное деяние. Поэтому вина вся на мне. Ничья совесть не пострадает. Я часто говорил вам, что воспоминания о собственной жестокости – плохое утешение в старости, но после встречи с друидом Катбадом подобная перспектива меня уже не страшит.

Он возвратился к курульному креслу и сел, приняв официальную позу.

– Завтра я встречусь с защитниками Укселлодуна. Думаю, их около четырех тысяч. Да, их даже больше, но четырех тысяч достаточно. Тех, кто смотрит на нас с особой ненавистью. Я отрублю им обе руки.

Он сказал это очень спокойно. Эхом сказанному был слабый вздох. Как хорошо, что тут нет ни Гая Требония, ни Децима Брута! Зато есть Гирций, и глаза его полны слез. Как вынести этот взгляд? Цезарь сглотнул подступивший к горлу ком и продолжил:

– Я не стану искать охотников среди римлян. Думаю, они сыщутся среди местных жителей. Добровольцы. Восемьдесят человек. Каждый отрубит сотню чужих рук, сохранив при этом свои. Механики сейчас трудятся над специальным инструментом, который я придумал. Это что-то вроде вертикально поставленного ножа шириной в полфута. Лезвие надо поставить поперек тыльной стороны запястья – и стукнуть по лезвию молотком. Запястье предварительно будет перевязано ремнем, чтобы остановить ток крови. Обрубок после ампутации окунут в смолу, чтобы остановить кровь. Кто-то умрет, но большинство выживут.

Теперь он говорил быстро, легко, ибо перешел к практической части вопроса:

– Эти четыре тысячи безруких людей будут потом приговорены бродить и просить подаяние по всей обширной Галлии. И всякий, кто увидит безрукого нищего, подумает об Укселлодуне. Когда легионы отправятся на зимовку, каждый из них прихватит с собой часть калек. Таким образом, безрукие попадут во все области все еще неспокойной страны. Ибо урок не пойдет впрок, если его свидетельство не увидят повсюду.

Цезарь на мгновение замолчал.

– А в заключение я поделюсь с вами информацией, собранной моими отважными, но не овеянными воинской славой штабными помощниками. Восемь лет войны в Косматой Галлии встали ей в миллион мертвых воинов. Еще миллион галлов проданы в рабство. Около полумиллиона галльских детей и женщин умерли, четверть миллиона лишились крова. Все население Италии имеет меньшую численность. Ужасный результат бычьей слепоты в гневе. Это нужно остановить! И сейчас же. Прямо здесь, в Укселлодуне. Когда я сложу свои полномочия, в Косматой Галлии будет царить мир.

Кивком он распустил совет. Все расходились молча, пряча глаза. Гирций остался.

– Не говори ничего! – отрывисто сказал Цезарь.

– Я и не думаю, – ответил тот.

После Укселлодуна Цезарь решил объехать все племена Аквитании – области Косматой Галлии, меньше других участвовавшей в войне и поэтому все еще способной выставить серьезное войско. С собой он взял несколько безруких калек как живое свидетельство решимости Рима покончить с бунтарством.

Поездка прошла мирно. Вожди разных племен, косясь на безруких, лихорадочно приветствовали высокого гостя, подписывали любые договоры и приносили клятвы верности Риму. В целом Цезарь был удовлетворен. Ибо арверны выдали ему Луктерия, а это означало, что ни один народ Галлии больше не приютит сторонников Верцингеторига. Еще это означало, что в триумфе Цезаря защитник Укселлодуна все же будет представлен. Драпп, царь сенонов, отказался принимать пищу и умер, так и не смирившись с римским присутствием в Галлии.

Луций Цезарь в конце октября приехал в Толозу. Его распирало от новостей.

– Месяц назад сенат провел заседание, – сообщил он хмуро молчавшему Цезарю. – Признаюсь, меня разочаровал старший консул. Я думал, он умнее, чем его сотоварищ.

– Сервий Сульпиций действительно умнее, чем Марк Марцелл, но он не менее других хочет моего поражения, – сказал Цезарь. – Что там было?

– Сенат решил, что в Мартовские календы следующего года непременно будет обсуждаться вопрос о твоих провинциях. Марк Марцелл заявил, что война в Косматой Галлии определенно закончилась и, значит, нет никаких причин продлевать срок твоих полномочий. Новый закон о пятилетнем ожидании, сказал он, обеспечил целый список потенциальных наместников, способных немедленно тебя заменить. А проволочки, задержки и прочее лишь продемонстрируют слабость сената. И в конце своей речи прибавил, что тебя следует проучить. Ты – слуга сената, а не его господин. Тут все закричали, а Катон, я думаю, кричал громче всех.

– А он и должен кричать громче всех, поскольку Бибул в Сирии. Продолжай, Луций. По твоему лицу видно, что худшее впереди.

– О да! Издан указ, что любой плебейский трибун, который наложит вето на обсуждение твоих провинций в следующие Мартовские календы, будет считаться предателем. Его арестуют и отдадут под суд.

– Это абсолютно незаконно! – резко сказал Цезарь. – Никто не может препятствовать плебейскому трибуну выполнять его обязанности! Или отказывать ему в праве вето, если в это время не действует senatus consultum ultimum. Значит, именно это сенат намерен сделать в следующие Мартовские календы? Действовать в соответствии с senatus consultum ultimum?

– Может быть, хотя этого сказано не было.

– Это все?

– Нет, – ответил Луций. – Сенат принял еще один указ. Он сохранит за собой право назначать дату, когда твои ветераны будут демобилизованы.

– О, я понимаю! Все дело во мне, не так ли, Луций? До сих пор в истории Рима никто не имел права решать, когда демобилизовать ветеранов, кроме их командира. Надо полагать, к следующим Мартовским календам сенат намерен распустить всех моих ветеранов.

– Похоже на то, Гай.

Цезарь, по мнению Луция, повел себя странно. Он даже улыбнулся:

– Неужели они и впрямь думают раздавить меня такими мерами? Черта с два, Луций!

Он встал, протянул руку кузену:

– Благодарю за новости. Искренне благодарю. Но хватит об этом. Давай отрешимся от всей этой возни.

Однако Луций Цезарь не был готов завершить разговор. Послушно следуя за Цезарем, он поинтересовался:

– Что ты собираешься делать?

– Все, что необходимо, – прозвучало в ответ.

Распределение легионов на зиму было закончено. Гай Требоний, Публий Ватиний и Марк Антоний с четырьмя легионами отправились в Неметоценну приглядывать за атребатами. Два легиона ушли к эдуям в Бибракту. Два встали у туронов, к западу от карнутов, а еще два легиона обосновались рядом с арвернами в землях лемовиков. То есть римская армия взяла Галлию под контроль. Цезарь же, в сопровождении Луция объехав Провинцию, избрал местом зимовки Неметоценну.

В середине декабря его солдат ждал сюрприз. Цезарь увеличил жалованье рядовых с четырехсот восьмидесяти сестерциев в год до девятисот, а также сообщил, что трофейная доля каждого отныне становится больше.

– За чей счет? – спросил Гай Требоний у Публия Ватиния. – Казны? Конечно нет!

– Определенно нет, – согласился Ватиний. – Он всегда скрупулезно соблюдает закон. Нет, это из его кошелька, из его доли.

Требоний кивнул, а немного прихрамывающий Ватиний нахмурился. Его не было, когда Цезарь получил ответ сената на свою просьбу, чтобы к нему относились так же, как к Помпею.

– Я знаю, он сказочно богат, но это громадные суммы. Он может себе позволить такую щедрость, Требоний?

– Думаю, да. Только продажа рабов принесла ему двадцать тысяч талантов.

– Двадцать тысяч? Юпитер! Красс считался первым богачом Рима, а оставил только семь тысяч талантов!

– Марк Красс хвастал своим богатством, но ты когда-нибудь слышал, чтобы Помпей Магн говорил, сколько денег у него? Почему, ты думаешь, банкиры вьются вокруг Цезаря и преданно глядят ему в рот? Бальб первым примкнул к нему. Оппий – вторым. Это еще когда ты был юнцом. А такие воротилы, как Аттик, сделали выбор совсем недавно.

– Рабирий Постум обязан ему шансом начать новую жизнь, – напомнил Ватиний.

– Да, но это стало возможным, лишь когда Цезарь начал стремительно богатеть. Германские сокровища, осевшие у атуатуков, были воистину сказочными. Его доля в них тоже была баснословной. – Требоний усмехнулся. – А на случай нужды существуют сокровища Карнута. Это – его резерв. Цезарь отнюдь не дурак. Он знает, что следующий наместник Косматой Галлии попытается наложить на них лапу в первую очередь. Но готов спорить, там уже ничего не останется.

– Из Рима пишут, что его вскоре намерены лишить должности. О боги, куда уходит время? Мартовские календы стремительно приближаются! До них три месяца. И что будет тогда? Как только он лишится своего империя, его тут же привлекут к сотне судов. И с ним покончат, Требоний.

– Весьма вероятно, – спокойно отозвался Требоний.

Но Ватиний тоже был не дурак.

– Он ведь не допустит, чтобы это произошло?

– Нет, не допустит.

Наступило молчание. Ватиний внимательно всматривался в мрачное лицо собеседника, покусывая губу. Наконец их глаза встретились.

– Значит, я прав, – сказал Ватиний. – Он укрепляет свою связь с армией.

– Верное наблюдение.

– И пойдет на Рим.

– Только если его вынудят. По природе Цезарь не авантюрист. Он любит все делать in suo anno – в свое время, никаких специальных и чрезвычайных назначений, десять лет между консульствами, все законно. Если он вынужден будет идти на Рим, Ватиний, это убьет в нем что-то. Он это знает, и его это не прельщает. Ты думаешь, он боится сената? Или кого-то еще? Хваленого Помпея Магна, например? Нет! Они повалятся, как мишени на плацу перед германскими копьеносцами. Он знает это. Но вовсе к этому не стремится. Он хочет лишь того, что ему полагается, но – на законном основании. Марш на Рим – это крайняя мера, и он будет до последнего момента противиться этому. Его послужной список идеален. И он хочет, чтобы все так и оставалось.

– Он всегда стремился к идеалу, – печально промолвил Ватиний и содрогнулся. – Юпитер! Как он с ними поступит, если они его спровоцируют?

– Я даже думать о том не хочу.

– Не лучше ли нам принести жертву богам, чтобы те образумили boni?

– Я это делаю не первый месяц. Мне кажется, boni давно бы образумились, если бы не одно обстоятельство.

– Катон? – тут же воскликнул Ватиний.

Требоний отозвался эхом:

– Катон.

Опять помолчали. Ватиний вздохнул.

– Я – его человек. И в радости, и в беде, – сказал он.

– И я.

– А кто еще?

– Децим, Фабий, Секстий, Антоний, Ребил, Кален, Базил, Планк, Сульпиций, Луций Цезарь, – перечислил Требоний.

– А Лабиен?

Требоний покачал головой:

– Нет.

– Так решил Лабиен?

– Нет. Цезарь.

– Но он не говорит ничего плохого о Лабиене.

– Он и не скажет. Лабиен все еще надеется стать младшим консулом при Цезаре, хотя знает, что тот не одобряет его методов. Но в донесениях сенату личное не проскальзывает, как надеется Лабиен. Однако после принятия окончательного решения все изменится. Если Цезарь пойдет на Рим, он преподнесет boni подарок – Тита Лабиена.

– Ох, Требоний, только бы не дошло до гражданской войны!

Цезарь тоже молился об этом, даже когда придумывал способы, как справиться с boni, не выходя за рамки mos maiorum – неписаной конституции Рима. Консулами на следующий год были избраны: старшим – Луций Эмилий Лепид Павел, младшим – Гай Клавдий Марцелл, двоюродный брат теперешнего младшего консула Марка Марцелла. Он также был двоюродным братом еще одного Гая Марцелла, которого прочили провести в консулы через год. Чтобы их различать, первого обычно называли Гай Марцелл-старший, а второго – Гай Марцелл-младший. На Гая Марцелла-старшего, непримиримого противника Цезаря, надежды не было. Павел – другое дело. Сосланный за участие в мятеже своего отца Лепида, он, вернувшись в Рим, завоевал популярность, восстанавливая базилику Эмилия – одно из самых красивых на Римском форуме зданий. Когда тело Публия Клодия исчезло в пылающих недрах курии Гостилия, почти законченная базилика Эмилия тоже сгорела. У Павла не было денег, чтобы начать строительство снова.

Павел мало что значил, и Цезарь знал это. Но тем не менее он его купил. Стоило иметь своего старшего консула. В декабре Павел получил через Бальба от Цезаря тысячу шестьсот талантов. Базилику Эмилия принялись восстанавливать в еще большем блеске. Более перспективным приобретением был Курион, хотя он и обошелся всего в пятьсот талантов. Он сделал все, что от него требовалось, и выставил свою кандидатуру на выборах в самый последний момент, что не помешало ему занять первую строку в списке избранных плебейских трибунов.

Делалось и еще кое-что. Все главные города Италийской Галлии, Ближней Галлии и Италии получили большие суммы денег на строительство общественных зданий или перестройку рыночных площадей. Этим Цезарь упрочил в них свою и без того немалую популярность. Он подумывал провести подобные акции в обеих Испаниях, в Греции и в провинции Азия, но потом решил, что овчинка не стоит выделки. Помпей, имевший там намного больше влияния, все равно не разрешил бы своим клиентам его поддержать.

На все эти затраты Цезарь шел, вовсе не имея в виду перспективу гражданской войны. Наоборот, таким образом он надеялся свести эту угрозу на нет, полагая, что в решительный час симпатизирующие ему местные плутократы дадут знать boni, что им не понравится, если с Цезарем плохо обойдутся. Гражданская война была крайней мерой, и Цезарь искренне считал, что эта мера до того отвратительная, даже для boni, что до нее дело не дойдет. Победить можно было, сделав для boni невозможным идти против желания большинства жителей Рима, Италии, Иллирии, а также Италийской и Ближней Галлии.

Цезарь понимал весь идиотизм положения, но даже в самом пессимистическом состоянии духа не мог поверить, что небольшая группа сенаторов скорее предпочтет развязать братоубийственную войну, чем принять неизбежное и дать Цезарю то, что ему полагается по праву. Второе консульство, свободное от преследований, звание Первого Человека в Риме и первую строчку в исторических книгах. Это его долг перед семьей, своим dignitas и потомками. Он не оставит сына, но это не обязательно, если сын не сможет подняться выше отца. А подобного никогда не случалось с сыновьями великих людей. Все знают это. Сыновья великих не достигают величия. Тому подтверждение – Марий-младший и Фавст Сулла.

А между тем надо было подумать о новой римской провинции. О Косматой Галлии. Осесть в каком-нибудь месте, просеять местных жителей в поисках лучших из них. И разумно решить некоторые проблемы. Например, избавиться от двух тысяч галлов, которые, по мнению Цезаря, будут верны Риму не дольше, чем продлится его наместничество. Одну тысячу составляли рабы, которых он не мог продать из боязни вызвать кровавую бойню в тех местах, куда они попадут, а то и нешуточное восстание, вроде восстания Спартака. Вторую – свободные галлы, в большинстве своем вожди, на которых не произвел впечатления даже вид безруких жертв Укселлодуна.

Дело кончилось тем, что он отвел их в Массилию и погрузил под охраной на корабли. Тысячу рабов послали в Галатию – к царю Дейотару, галлу, всегда нуждавшемуся в хороших кавалеристах (без сомнения, Дейотар даст им свободу с условием поступления в его конницу). Тысячу свободных галлов Цезарь направил каппадокийскому царю Ариобарзану. Оба отряда были подарками. И небольшим приношением на алтарь Фортуны. Удача, конечно, есть знак благоволения высших сил, но всегда приятно сознавать, что и сам ты не промах. Банально объяснять успех только счастливым стечением обстоятельств. Никто лучше Цезаря не знал, что за удачей лежит море раздумий и кропотливого титанического труда. Но если войска гордятся его удачливостью, то пускай, он не возражает. Пока они думают, что их полководцу сопутствует удача, они не ведают страха. Он с ними, и, значит, им нечего опасаться. Как только солдаты решили, что удача покинула бедного Марка Красса, дни его были сочтены. Никто не свободен от предрассудков, но люди необразованные суеверны вдвойне. И Цезарь играл на этом, ничуть не смущаясь. Ибо если удача даруется богами, то и в отмеченном ею человеке многим начинает видеться нечто божественное. Пусть солдаты считают, что их командующий лишь немного уступает богам.

А в конце года пришла весточка от Квинта Цицерона, старшего легата в штате своего великого брата, наместника Киликии.

Цезарь, не надо мне было столь спешно тебя покидать. Ибо я наказан за то, что привык к твоим молниеносным перемещениям. Я полагал, что мой дорогой братец Марк помчится в Киликию. Но ошибся. Он выехал из Рима в начале мая и за два месяца сумел добраться лишь до Афин. Почему он так лебезит перед Магном? Я знаю, что это как-то связано с его юностью, точнее, со службой в армии Помпея Страбона, но думаю, что долг его перед сыном Страбона не может быть столь велик. Представь, что я вынес в Таренте, в доме Помпея Магна, где мы останавливались на два дня. Нет, при всем желании я не смогу полюбить этого человека.

В Афинах, где мы ждали Гая Помптина (знаешь, я мог бы командовать много лучше, чем он, но брат мне не доверяет), нас догнала весть, что Марк Марцелл выпорол жителя твоей колонии Новый Ком. О Цезарь, это позор! Мой брат тоже пришел в ярость, хотя больше был озабочен парфянской угрозой и потому до приезда Помптина отказывался выезжать из Афин.

Еще один месяц ушел на то, чтобы достичь границы Киликии возле Лаодикеи. Чудное место, с поразительными террасами, спускающимися с утесов! Теплые чистые озерца на уступах местные жители превратили в роскошные маленькие мраморные бассейны, настоящий подарок для таких путников, как Марк и я, измученных жарой и пылью. Мы с наслаждением провели там несколько дней, отмокая в воде (кажется, она укрепляет кости) и резвясь, словно рыбки.

Но потом, продолжив путь, мы пришли в ужас от состояния, в какое привели некогда процветающую Киликию Лентул Спинтер, а за ним Аппий Клавдий. «Руины, опустошение!» – вскричал патетически брат. В том не было преувеличения. Провинцию ограбили, изнасиловали. Все и вся реквизировано под видом сбора налогов. В том числе и сынком твоей дорогой подруги Сервилии. Извини, что говорю тебе это, но Брут, кажется, прекрасно спелся со своим тестем в части деяний, попирающих все понятия о законности. Хоть мой брат и не любит задевать важных людей, он в письме Аттику заявил, что считает поведение Аппия Клавдия недостойным. И что ему теперь ясно, почему тот его избегал.

Мы пробыли в Тарсе всего несколько дней. Марк стремился воспользоваться сезоном кампаний, как и Помптин. Парфяне совершали набеги вдоль Евфрата, а царь Каппадокии Ариобарзан не имел возможности дать им отпор. В Киликии мы нашли остатки армии, состоящей всего из двух легионов. Почему настолько малочисленную? Из-за отсутствия средств. Нетрудно понять, по чьей вине. Аппий Клавдий присвоил львиную долю армейского жалованья, поскольку платил легионам вполовину меньше того, что записано в книгах, не восполняя личный состав. А у царя Ариобарзана теперь нет средств, чтобы содержать приличное войско, из-за того что молодой Брут, этот столп римской порядочности, одолжил ему денег под астрономические проценты. Мой брат вознегодовал.

Как бы то ни было, все следующие три месяца мы проводили кампанию в Каппадокии. И продолжаем ее проводить. Нудное занятие, доложу я тебе. Помптин дурак! Он тратит многие дни, чтобы взять кое-как укрепленное поселение, которое ты бы взял самое большее часа за три. Но брат не знает, как ведутся войны, поэтому он удовлетворен.

Бибул, направляясь в Сирию, явно не торопился. Это значит, что мы все еще ожидаем, пока он приведет себя в порядок, чтобы развернуть совместные действия с обеих сторон горного хребта Аман. Прибыв в Антиохию в квинтилии, он очень холодно обошелся с Гаем Кассием, сразу же отослав его в Рим. Конечно, при нем два его сына: Марк Бибул, лет двадцати с небольшим, и Гней Бибул – ему девятнадцать. Вся эта тройка Бибулов разинула рот, узнав, что Кассий весьма искусно справлялся с парфянами. Например, его победа в низовьях реки Оронт заставила Пакора и его армию спешно вернуться домой.

Такой воинственный пыл Бибулу, похоже, не по нутру. Он справляется с парфянами по-другому. Чем разрабатывать и осуществлять какие-то никому не нужные операции, он нанял парфянина по имени Орнадапат, чтобы тот нашептывал царю Ороду, что его любимый сын Пакор спит и видит, как бы занять трон папаши. Умно, но не восхищает, не так ли?

Цезарь, я очень скучаю по Косматой Галлии. По той войне, которую мы вели. Такой стремительной, настоящей, без козней и интриг. А здесь, мне кажется, я трачу больше времени на препирательства с дурнем Помптином, чем на что-нибудь более полезное. Пожалуйста, напиши мне. Мне так нужна поддержка.

Бедный Квинт Цицерон! Прошло некоторое время, прежде чем Цезарь смог сесть и ответить на его печальное послание. Это так типично для Цицерона – предпочесть подлизу-ничтожество, каковым является Гай Помптин, своему брату. Ибо Квинт Цицерон совершенно прав. Он намного более способный военачальник, чем Помптин.

Катон шел домой один, сожалея, что с ним нет Бибула. Без него решимость boni таяла, по крайней мере когда дело доходило до прямых действий. Трое Клавдиев Марцеллов были неплохими ребятами, а средний даже очень неплох, но многолетней страстной ненависти к Цезарю у них не имелось. Той ненависти, какую питал и лелеял Бибул. И Бибул, и Катон хорошо понимали, как ущемит Цезаря закон о пятилетней отсрочке, но они совершенно не предполагали, что его первой жертвой падет сам Бибул, засунутый сейчас в Сирию, так же как этот напыщенный, самоуверенный осел Цицерон, прозябающий в Киликии. Они теперь соседи и должны вести вместе войны. Смирных лошадок, прогулочную и вьючную, запрягли в колесницу Марса! О чем только думал сенат? Пока Бибул разводил с парфянами дипломатию через подкупленного им парфянского аристократа Орнадапата, Цицерон вошел в Каппадокию и осадил Пинденисс. Он потратил пятьдесят семь суток на взятие этого ничего не значащего городка! В тот же год, когда Цезарь возвел двадцатипятимильную линию фортификаций и в тридцать дней заставил Алезию сдаться! Контраст был столь разителен, что отчет Цицерона вызвал в сенате смешки. И шел он до Рима сорок пять дней, немногим менее, чем длилась осада.

Катон открыл дверь в свой пустой дом. Расставшись с Марцией, он уменьшил штат слуг, а когда Порция вышла замуж, урезал его еще раз. Ни он, ни его философствующие нахлебники Афинодор Кордилион и Статилл гурманами не являлись. Есть надо только для того, чтобы жить, а значит, на кухне хватит и повара с поваренком. Управляющий – лишняя роскошь. Зачем Катону управляющий? У него есть человек, убирающий в доме, делающий закупки и отдающий в стирку белье. Катон скрупулезно проверял все хозяйственные расходы. Набегало меньше десяти тысяч сестерциев в год. Вино, правда, утраивало эту сумму. Второй отжим, кислятина, но это не имело значения. Катона и философов интересовало действие, а не вкус поглощаемого напитка. Вкус – привилегия богачей, таких как Квинт Гортензий, который женился на Марции.

Мысль о Марции жгла, колола, не хотела развеиваться, усугубляя горечь. Марция, Марция… Он все еще помнил, как она первый раз взглянула на него, когда он пришел в дом Луция Марция Филиппа. Семь лет назад. Ну почти семь. Без пары месяцев, что не очень-то важно. Тогда он радовался успешному завершению невероятно сложного поручения. Публий Клодий убедил всех, что аннексировать Кипр – задача, посильная лишь для Катона. И Катон аннексировал Кипр. И пожал плечами, когда ему сообщили, что египетский регент острова Птолемей Кипрский покончил с собой. А затем принялся очень выгодно распродавать все прибранные к рукам драгоценности и произведения искусства. И положил вырученные деньги – в общей сложности семь тысяч талантов – в две тысячи сундуков. Сделал два экземпляра финансового отчета. Один хранил у себя, другой вверил своему вольноотпущеннику Филаргиру. Чтобы не дать никому повода заподозрить себя в казнокрадстве! В любом случае один из документов обязательно должен был попасть в Рим.

Он погрузил все сундуки на корабли кипрской флотилии. Зачем нанимать другие суда, если имеются эти? Потом придумал, как не потерять сундуки в случае кораблекрушения. К ручкам каждого сундука привязали веревку длиной в сто футов с куском пробки на свободном конце. Если какое-то судно затонет, эта пробка всплывет, а веревка позволит поднять утраченное со дна моря. В качестве дополнительной предосторожности Филаргиру с другим экземпляром отчета было велено сесть на отдельный корабль.

Кипрские корабли выглядели неплохо, но не предназначались для плавания в открытых водах Нашего моря, в таких местах, как мыс Тенар в самой южной точке Пелопоннеса. Это были беспалубные биремы с маленьким парусом, с низкой осадкой, по два гребца на весло. Отсутствие трюмов вселяло уверенность, что лини без помех размотаются и дадут пробкам выскочить на поверхность, если в том возникнет нужда. Погода стояла хорошая, но, когда флотилия огибала Пелопоннес, налетел шторм. Затонул, к счастью, один лишь корабль – с Филаргиром и со вторым экземпляром отчета. Увы, когда море успокоилось, ни один кусок пробки не всплыл. Катон просчитался: глубина моря в том месте превосходила длину веревок.

И все-таки потеря одного корабля большой бедой не была. Мореплаватели в преддверии нового шторма предусмотрительно укрылись на Керкире. К сожалению, этот красивый остров не мог предоставить кров всем мореплавателям. Пришлось разбить палатки на рыночной площади приютившей их деревушки. Верный принципам стоицизма, Катон не пошел на ночлег к местному богатею. Было холодно, моряки развели огромный костер, но шквалистый ветер вмиг разметал горящие головешки. Палатка Катона сгорела полностью – со всеми бумагами. Вместе с ними сгорел и оригинал финансового отчета.

Катон понял, что ему уже никогда не отвести от себя подозрений в присвоении части кипрских денег. И может быть, поэтому не доверил битком набитые сундуки Аппиевой дороге. Вместо этого он повел флотилию вокруг итальянского «сапога» к Остии и, поскольку корабли были маломерными, поднялся по Тибру прямо к пристаням Рима.

Римляне высыпали на причал, удивляясь необычайному зрелищу. Среди них был и младший консул того года Луций Марций Филипп. Гурман, гуляка, эпикуреец, он собрал в себе все презираемые Катоном черты. Но, проследив за перегрузкой без малого двух тысяч сундуков в подвалы храма Сатурна, Катон все же решил не отказываться от настойчивого приглашения отобедать.

– Сенат в восхищении, мой дражайший Катон, – сказал Филипп, встретив гостя в дверях. – Тебя готовы осыпать всеми видами почестей, включая право носить toga praetexta на публичных мероприятиях и публичное изъявление благодарностей.

– Нет! – резко возразил Катон. – Я не приму никаких почестей за исполнение своих обязанностей, так что не трудитесь обсуждать это, а тем более голосовать. Я только прошу, чтобы рабу Никию, который был управляющим у Птолемея Кипрского, дали вольную и римское гражданство. Без его помощи мне ничего не удалось бы сделать.

Филипп, красивый смуглый мужчина, весьма удивился, но спорить не стал. Он провел гостя в изящно оформленную столовую, усадил его на locus consularis – почетное место на своем ложе – и представил своим сыновьям, возлежавшим на lectus imus. Луцию-младшему, такому же смуглому и красивому, как его отец, было двадцать шесть лет. Квинту исполнилось двадцать три года, он был светлее и не такой привлекательный.

Напротив lectus medius, где возлежали Филипп и Катон, стояли два кресла, отделенные от ложа низким столиком с едой.

– Ты, наверное, не знаешь, – растягивая слова, проговорил Филипп, – что совсем недавно я снова женился.

– Женился? – переспросил Катон.

Он чувствовал себя очень неловко. Он ненавидел эти официальные трапезы, сталкивавшие его с людьми, не имевшими с ним ничего общего ни в философском, ни в политическом отношении.

– Да. На Атии, вдове Гая Октавия, моего покойного друга.

– Атия… Кто это?

Филипп рассмеялся. Его сыновья усмехнулись.

– Если женщина не Порция и не Домиция, Катон, то ты ее не замечаешь! Атия – дочь Марка Атия Бальба из Арриции и младшей из двух сестер Гая Цезаря.

Чувствуя, как ему сводит губы, Катон изобразил подобие заинтересованности:

– Племянница Цезаря?

– Да, это так.

Катон постарался быть вежливым до конца:

– А для кого поставлено другое кресло?

– Для моей единственной дочери Марции, моего цыпленочка.

– Видимо, она еще молода для замужества?

– Вообще-то, ей уже восемнадцать. Она была обручена с молодым Публием Корнелием Лентулом, но он умер. Я еще не подыскал ей нового жениха.

– У Атии есть дети от Гая Октавия?

– Двое, девочка и мальчик. И есть еще падчерица, дочь Октавия от Анхарии, – ответил Филипп.

В этот момент в трапезную вошли две женщины. Обе красивые, но по-разному. Атия, золотоволосая и голубоглазая, отдаленно напоминала жену Гая Мария, движения ее были поразительно грациозны. Марция, черноволосая и черноглазая, очень походила на своего старшего брата, который, как мог заметить Катон, не отрывал глаз от новой супруги отца.

Но Катон ничего не заметил, потому что сам не мог оторвать глаз от Марции, скромно усевшейся в жесткое кресло, но не потупившей взора. Она тоже неотрывно смотрела на гостя.

Они мгновенно влюбились друг в друга. Ни он, ни она не ожидали ничего подобного. Марция понимала, что происходит, Катон – нет.

Она улыбнулась, показывая ослепительно-белые зубы:

– Ты вернулся героем, Марк Катон.

Тут принесли первые блюда. Обычно Катон презирал такое чревоугодие. Фаршированные каракатицы, перепелиные яйца, гигантские оливки, привезенные из Дальней Испании, копченые угри, устрицы, доставляемые в цистернах из Байи, крабы оттуда же, мелкие креветки в чесночном соусе на превосходном оливковом масле и хрустящий, еще пышущий печным жаром хлеб.

– Я ничего особенного не сделал, только выполнил свой долг, – сказал Катон так мягко и ласково, что сам себе удивился. – Рим отправил меня аннексировать Кипр, и я сделал это.

– Но очень честно и очень тщательно.

Дополнением к сказанному был обожающий взгляд.

Катон залился краской, опустил голову и сосредоточился на поглощении устриц и крабов, которые, признаться, были очень вкусны.

– Попробуй креветок, – сказала Марция, взяв его руку и поднося ее к блюду.

Прикосновение вызвало в нем взрыв восторга. Благоразумие приказывало отстраниться, но он ему не подчинился. И не отнял руки, делая вид, что поглощен выбором.

«Какой же он привлекательный! – думала Марция. – Какой благородный нос! Какие красивые серые глаза, такие суровые, но озаренные внутренним светом. Какой волевой рот! И аккуратно подстриженные мягкие, вьющиеся рыжевато-золотистые волосы. Широкие плечи, длинная красивая шея, никакого жира, длинные мускулистые ноги. Спасибо всем богам, что в тоге слишком неудобно есть и мужчины одеты только в туники!»

Катон стиснул в пальцах пару креветок, сгорая желанием сунуть одну в великолепный восхитительный ротик. О, пусть продлится это мгновение!

И оно длилось и длилось. А остальные члены семейства удивленно переглядывались. Их удивление относилось не к Марции. В ее добродетели и покорности родительской воле не сомневался никто. Нет, удивлял всех один лишь Катон. Кто бы мог подумать, что он может говорить так тихо и мягко и так упиваться прикосновением женской руки? Из всех присутствующих только Филипп был достаточно стар, чтобы помнить, как незадолго до восстания Спартака двадцатилетний Катон сходил с ума от любви к Эмилии Лепиде, дочери Мамерка, вышедшей замуж за Метелла Сципиона. Эта история, решил Рим, что-то в нем убила. И в двадцать два года он женился на Атилии, но относился к ней холодно, с нескрываемым безразличием. А когда та улеглась под Цезаря, развелся с ней, запретил видеться с дочерью и сыном. В доме его с тех пор не было женщин.

– Разреши мне омыть твои руки, – произнесла Марция между переменами блюд.

На столе появились жареный ягненок, цыпленок, множество овощей, приготовленных с чесноком и тертым сыром, свинина в перечном соусе и свиные колбаски, слегка поджаренные и обмазанные разбавленным водой медом.

Для Филиппа, знавшего, что гость ценит во всем простоту, это был весьма скудный стол. Для Катона – обильная, трудноперевариваемая пища. Но ради Марции он пробовал то одно, то другое.

– Я слышал, у тебя две сводные сестры и один сводный брат?

Лицо ее осветилось.

– Да. Правда, мне повезло?

– Значит, тебе они нравятся?

– Кому они могут не нравиться?

– А кто тебе нравится больше?

– О, это просто, – улыбнулась она. – Маленький Гай Октавий.

– Сколько ему?

– Шесть, но ведет он себя на все шестьдесят.

Катон засмеялся. Не привычно заржал, а тихо захохотал.

– Наверное, это очаровательно.

Она нахмурилась, обдумывая ответ.

– Нет, он совсем не очаровательный, Марк Катон. Я бы сказала, что он поразительный. По крайней мере, так говорит мой отец. Он невозмутимый, спокойный и всегда о чем-нибудь размышляет. Все у него разложено по полочкам, все обдумывается, взвешивается. – Она замолчала, потом добавила: – И он очень красив.

– Тогда это у него от его двоюродного деда Гая Цезаря, – хрипло сказал Катон, поскучнев.

Она заметила это:

– В некоторых отношениях – да. Интеллект потрясающий. Но одарен он отнюдь не во всех областях. Довольно ленив. Ненавидит греческий и даже не учит.

– Ты хочешь сказать, что Гай Цезарь одарен всесторонне?

– По-моему, все так считают.

– Тогда чем же одарен маленький Гай Октавий?

– Он очень вдумчивый. Ничего не боится. Уверен в себе. Готов рисковать.

– Значит, он действительно пошел в Гая Цезаря.

Марция хихикнула.

– Нет, – возразила она. – Он ни в кого не пошел. Он сам по себе.

Со стола убрали для очередной перемены блюд, и в Филиппе проснулся гурман.

– Марк Катон, – сказал он, – ты имеешь возможность отведать совершенно новый десерт!

Тот посмотрел на салаты, сдобные булочки, пирожные с медом и покачал головой.

– Эй! – прозвучал приказ. – Заносите.

И в столовую внесли нечто бледно-желтое, похожее с виду на сыр, но лежащее на блюде, погруженном в миску со снегом.

– Это делается в горах и только в этот сезон. Мед, яйца и сливки, снятые с молока двухлетних овец. Все взбито в бочонке, помещенном в больший бочонок, наполненный соленым снегом. А после галопом доставлено в Рим. Я называю этот десерт амброзией с Фисцелльских гор.

Но видимо, обсуждение достоинств внучатого племянника Цезаря оставило во рту гостя кислый привкус. Он не стал пробовать амброзию. И даже Марция не смогла его уговорить.

Вскоре обе женщины удалились. Все удовольствие, полученное Катоном от пребывания в притоне эпикурейцев, немедленно испарилось. Он почувствовал тошноту и был вынужден отправиться на поиски отхожего места. Там его вырвало. Как могут люди так жить? Боги, даже уборная у Филиппа обустроена роскошно! Хотя, признаться, неплохо позволить себе помыть руки и прополоскать рот струей холодной воды.

Он возвращался в столовую по колоннаде.

– Марк Катон!

Он остановился, заглянул в открытую дверь и увидел ее.

– Зайди ко мне на минутку.

Это было против всех правил поведения в Риме. Но Катон все же вошел.

– Я только хотела сказать тебе, что мне очень понравилось твое общество, – сказала Марция, разглядывая его губы.

«О, это нестерпимо! Несносно! Смотри мне в глаза, Марция, не смотри на мой рот! Или я не сдержусь. Не продлевай эту пытку!»

Через миг, непонятно каким образом, она оказалась в его объятиях, а их губы слились в поцелуе, более чувственном, чем те поцелуи, что он знал прежде. Но это говорило лишь о строгости его добровольного воздержания. Ранее Катон целовал только двух женщин – Эмилию Лепиду и Атилию. Правда, Атилию довольно редко и без всякого удовольствия. А сейчас пара мягких, но сильных губ вызвала в нем дрожь томления. Марция прильнула к нему, застонала, овладела его языком, прижала его руку к своей груди.

Задыхаясь, Катон оторвался от Марции и убежал.

Он шел в таком смятении, что долго не мог разобраться, какая дверь на узкой улочке Палатина ведет в его дом. Пустой желудок сводило, обжигающий поцелуй не выходил из ума, думать о чем-то другом он не мог.

Афинодор Кордилион и Статилл ждали в атрии, сгорая от любопытства. Им нетерпелось узнать, как все устроено в доме Филиппа, какие яства там подают и о чем говорят.

– Уйдите! – крикнул Катон, пробегая в свой кабинет.

Он ходил по скудно обставленной комнатке до утра, так и не прикоснувшись к вину. Он не хотел ни к кому испытывать привязанности. Он не хотел любви. Любовь – это ловушка, пытка, бедствие, вечный страх. Эмилию Лепиду он любил годы – и что получилось? Она предпочла ему Метелла Сципиона, гладкого и раскормленного индюка. Но чувство к Эмилии Лепиде было ничем в сравнении с его чувством к брату. «О Цепион, ты умер один, так меня и не дождавшись! Один, без дружеского участия, без поддержки, без крепкой руки, сжимающей твою руку». Страдания от потери Цепиона, страшная душевная мука, слезы, вечное одиночество… даже теперь, спустя одиннадцать лет. Всепоглощающая любовь – это предательство по отношению к интеллекту, самоконтролю, стойкости, бескорыстию. Любовь сулит горе, какого ему сейчас просто не вынести. Ведь ему уже тридцать семь, а не двадцать семь и не двадцать.

И все же, как только солнце поднялось достаточно высоко, Катон надел белоснежную, натертую мелом тогу и возвратился в дом Луция Марция Филиппа, чтобы просить руки его дочери. Надеясь в душе, что Филипп скажет «нет».

Филипп сказал «да».

– Этим я убиваю двух зайцев, – без всякого стыда проговорил он, весело встряхивая руку Катона. – Я муж племянницы Цезаря и опекун его внучатого племянника, а теперь тесть Катона. Ну и дела! Это просто великолепно!

Свадьба была тоже великолепная, но радость терзала Катона. Он ее не заслуживал и чувствовал, что поступает неправильно. Нехорошо погружаться в личное с головой. В первую брачную ночь он получил достоверное свидетельство того, что дочь Филиппа – девственница. Это его удивило и заставило призадуматься. Откуда тогда в ней эта сила и страсть, эта опытность? Ничего не зная о женщинах, он не имел понятия, сколько всего давали девушкам разговоры подруг, эротические фрески, статуи, звуки, доносящиеся из-за закрытых дверей, и россказни старших братьев. Он был бессилен против ее ухищрений, сила его чувства к ней совершенно подавляла его. Марцией его одарила Венера, но сам он имел закалку железных когтей Дита, бога подземного царства.

И когда через два года после свадьбы к нему пришел дряхлый старик Гортензий с просьбой позволить ему жениться на дочке Катона или на одной из его племянниц, его не оскорбило и очередное предложение старца – отобрать у него ту, что доводила его до безумия. Это был единственный выход из положения. Он отдаст Марцию Квинту Гортензию, отвратительному старому сластолюбцу, который, вскарабкавшись на нее, будет пускать газы и слюни, натужно пытаясь достигнуть оргазма. Он будет совать ей в рот свой вялый пенис в надежде, что тот хоть на время окрепнет, но отсутствие зубов, волос и общая дряхлость вызовет у нее лишь отвращение. Его дорогая Марция, он даже подумать не мог, что кто-то ее обидит или сделает несчастной. Как он мог приговорить ее к такой судьбе? Но он должен это сделать, иначе он сойдет с ума.

И он сделал это. Действительно сделал. Сплетни, пошедшие по городу, были лишь наполовину верны. Катон не взял от Гортензия ни сестерция, хотя, конечно, Филипп получил миллионы.

– Я развожусь с тобой, – сказал он ей своим громовым медным голосом, – и отдаю тебя замуж за Квинта Гортензия. Я хочу, чтобы ты была ему хорошей женой. Твой отец дал согласие.

Марция осталась стоять, как стояла, но широко расставленные глаза заблестели. Потом она протянула руку и прикоснулась к его щеке. Очень нежно, с бесконечной любовью.

– Я понимаю, Марк, – сказала она. – Правда, понимаю. Я люблю тебя. И буду любить даже после смерти.

– Я не хочу этого! – взревел он, сжав кулаки. – Я хочу покоя, хочу быть самим собой и не хочу, чтобы кто-то любил меня после смерти! Ступай к Гортензию и научись ненавидеть меня!

Но она только улыбнулась.

Это было почти четыре года назад, однако боль не покидала его. Никогда, ни на йоту. Он скучал по ней, он представлял, что с ней выделывает Гортензий. И все еще слышал ее обещание любить его и после смерти. Это одно уже говорило о том, насколько хорошо она его знала. До такой степени, что согласилась на унижение, какого совсем не заслуживала. Попросту не могла заслужить. Но он доказал себе, что может жить без нее. Без наслаждений, без счастья.

Почему же он думает о ней в этот пронизанный горечью день, хотя надо бы думать о Курионе и Цезаре? Почему он так жаждет, чтобы она оказалась рядом, чтобы он мог уткнуться лицом ей в грудь и любить ее всю эту ночь, которая и так будет бессонной? Почему он избегает Афинодора Кордилиона и Статилла? Он налил себе вина и залпом выпил. Факт есть факт, без Марции он пил очень много, но алкоголь не действовал на него и боли не притуплял.

Кто-то постучал в дверь. Катон втянул голову в плечи и попытался проигнорировать стук. Пусть на него ответит Афинодор Кордилион, или Статилл, или кто-то из слуг. Но слуги, похоже, уже улеглись, а оба философа, очевидно, дулись на кормильца, пробежавшего мимо них в кабинет. Катон поставил чашу на стол, поднялся и побрел к двери.

– А, Брут, – сказал он хмуро. – Полагаю, ты хочешь войти?

– Иначе, дядюшка, зачем бы мне быть здесь?

– А мне бы хотелось, чтобы ты был в другом месте, племянник.

– Наверное, очень здорово иметь репутацию грубияна, – сказал Брут, входя в кабинет. – Я много бы дал, чтобы перенять у тебя это качество.

Катон кисло улыбнулся:

– Ты не сумеешь, с твоей-то мамашей. Она оторвет тебе яйца.

– Она уже сделала это много лет назад.

Брут налил себе вина, поискал глазами воду, потом пожал плечами и приложился к напитку. Лицо его исказилось гримасой.

– Ты мог бы потратиться на что-нибудь получше.

– Я пью вино не для того, чтобы его смаковать. Я пью, чтобы надраться.

– Оно очень кислое. И твой желудок, наверное, в дырках, как сыр.

– Мой желудок крепче твоего, дорогой. У меня не было прыщей в тридцать три. И в восемнадцать, кстати.

– Неудивительно, что ты проиграл на консульских выборах, – морщась, парировал Брут.

– Людям не нравится голая правда, но это не значит, что я не буду ее говорить.

– Понимаю.

– Кстати, что привело тебя сюда?

– Сегодняшний скандал на Марсовом поле.

Катон фыркнул:

– Ха! Курион обречен!

– Не думаю.

– Почему?

– Потому что он обосновал свое вето.

– Тут одно обоснование: Куриона купили.

«О, – подумал Брут, – я понимаю, почему без Бибула нам не везет. Я пытаюсь действовать, как Бибул, и терплю неудачу. Как и в большинстве случаев, кроме финансовых вопросов, но откуда у меня этот талант, я не знаю».

Он повторил попытку:

– Дядя, объяснять все тем, что Куриона купили, неумно и к делу совсем не относится. Важна причина, по которой наложено вето. Великолепная комбинация! Цезарь просил нас отнестись к нему так же, как к Помпею. Мы отказали и тем самым вооружили Куриона.

– Как мы могли согласиться на просьбу Цезаря? Я презираю Помпея, но Цезарь гораздо мельче его. Помпей был силой во времена Суллы, он снискал много почестей, получал специальные назначения, вел очень выгодные для Рима войны. Он удвоил наши доходы.

– Это было давно. Десять лет назад. А с тех пор Цезарь затмил его в глазах плебса и прочих римлян. Сенат может заигрывать с иноземцами, раздавать посты, но все это ерунда. Слово народа – вот что имеет значение. А народ любит Цезаря, нет, обожает.

– Тупость и глупость! – огрызнулся Катон.

– Я с этим согласен. Но факт есть факт. Предложив сенату отнестись к Помпею, как к Цезарю, Курион победил. Мы, противники Цезаря, оказались не правы. Он упрекнул нас в мелочности, в сведении счетов. А наши мотивы стали казаться простой ревностью.

– Это не так, Брут.

– Тогда что заставляет boni так поступать?

– Я уже четырнадцать лет в сенаторах, Брут. Я видел истинное лицо Цезаря, – спокойно ответил Катон. – Он – Сулла! Он хочет стать царем Рима. А я поклялся отдать все свои силы, чтобы помешать этому. Оставить при Цезаре армию равносильно самоубийству. Мы подарили ему три легиона с подачи Публия Ватиния. И что сделал Цезарь? Он набрал еще несколько легионов. И содержал их, пока не сдался сенат.

– Я слышал, – сказал Брут, – что он, будучи консулом, получил огромную взятку от Птолемея Авлета и провел декрет, подтверждающий право Авлета на египетский трон.

– Это так, – с горечью сказал Катон. – Я говорил с Птолемеем Авлетом, когда он посетил Родос после того, как александрийцы скинули его с престола. Ты, кстати, тогда прохлаждался в Памфилии. Поправлял здоровье, вместо того чтобы помогать мне.

– Нет, дядя, в то время я был на Кипре, – возразил Брут. – Составлял черновую опись сокровищ Птолемея Кипрского. Ты же сам не дал мне долечиться, ты помнишь?

– Ну, как бы то ни было, – сказал Катон, игнорируя справедливое замечание, – Птолемей Авлет примчался ко мне в Линд. Я посоветовал ему вернуться в Александрию и примириться с народом, предупредил его, что в Риме он разорится на взятки. Но конечно, он не послушался. И поехал в Рим, где растратил все свои деньги. Заплатил Цезарю шесть тысяч талантов золотом за два декрета. Цезарь взял себе четыре тысячи, а по тысяче получили Марк Красс и Помпей. На эти деньги, ловко пущенные в оборот мерзавцем Бальбом, Цезарь вооружил незаконно набранные легионы.

– Куда ты гнешь? – грустно вопросил Брут.

– Просто объясняю тебе, что к чему. Я поклялся тогда не допустить, чтобы Цезарь командовал мало-мальски значительным войском. Но с четырьмя тысячами талантов он проигнорировал депеши сената. И в результате имеет одиннадцать легионов, контролируя все наши сухопутные рубежи: Иллирию, Италийскую Галлию, Ближнюю и Косматую Галлии. Он подомнет под себя Республику, если не остановить его, Брут!

– Очень хочется согласиться, но я так не думаю. Стоит Цезарю кашлянуть – и вы уже бьете тревогу. Кроме того, Курион нашел превосходный рычаг. Он отзовет вето на условиях, которые для всех римлян и даже для половины сената звучат очень разумно: лишить Помпея всего вместе с Цезарем.

– Но мы не можем этого сделать! – взревел Катон. – Помпей – пиценский мужлан. Он хочет все подмять под себя, с чем я, конечно, не могу смириться, но его низкое происхождение никогда не позволит ему сделаться единоличным властителем Рима. И потому его легионы – наша единственная защита против армии, преданной Цезарю. Мы не можем согласиться с условиями Куриона и не можем позволить сенату принять их.

– Это понятно. Однако в наших действиях все усмотрят мелочное упрямство и низость.

Лицо Катона исказилось в ухмылке.

– Но мы победим!

– А что, если Цезарь во всеуслышание подтвердит, что готов отказаться от полномочий, если на это же пойдет и Помпей?

– Думаю, именно так он и поступит. Но это ничего не значит. Потому что Помпей никогда не сдаст своих позиций.

Катон снова наполнил чашу и залпом ее осушил. Брут сидел хмурый, не прикасаясь к вину.

– Только посмей сказать, что я много пью! – рявкнул Катон.

– Я и не думаю, – возразил с достоинством Брут.

– Тогда почему ты так косо смотришь?

– Я… – Брут помолчал, потом решился сказать: – Гортензий очень болен.

Катон весь напрягся:

– А какое отношение это имеет ко мне?

– Он просит тебя прийти.

– Ну и пусть себе просит.

– Дядя, я думаю, ты должен увидеться с ним.

– Он не мой родич.

– Но четыре года назад ты сделал ему огромное одолжение.

– Отдав ему Марцию? Это не одолжение.

– Но он так считает. Я только что от него.

Катон поднялся:

– Ну хорошо, схожу. Ты со мной?

– Да, – устало выдохнул Брут. – Хотя мне надо бы двигаться к дому. Мать хочет знать, чем кончилось заседание.

Красные глаза под распухшими веками заблестели.

– Моя сводная сестра дилетант в политике. Не говори ей ничего лишнего, она все равно поймет все не так. И поделится своим мнением с Цезарем. Он ведь ее любовник.

Брут издал странный звук:

– Цезаря нет в Риме уже много лет.

Катон обернулся:

– Значит ли это то, что я думаю, Брут?

– Да. Она сошлась с Луцием Понтием Аквилой.

– С кем?!

– Ты меня слышал.

– Но он же годится ей в сыновья!

– Определенно, – сухо подтвердил Брут. – Он на три года моложе меня. Но это их не остановило. Дело скандальное. Или станет скандальным, если о том проведает Рим.

– Будем надеяться, не проведает, – сказал Катон, открывая входную дверь. – Удалось же ей в течение многих лет держать в секрете связь с Цезарем.

Дом Квинта Гортензия Гортала был одним из самых больших и самых красивых на Палатине. Он стоял на немодной когда-то стороне с видом на долину Мурции и Большой цирк и дальше на Авентинский холм. Кроме сада перистиля, на землях вокруг дома были роскошные мраморные пруды, в которых резвились дорогие сердцу хозяина рыбки.

После свадьбы Гортензия с Марцией Катон ни разу сюда не заглядывал. Постоянные приглашения отобедать и выпить вина отклонялись. Он не хотел видеть Марцию.

А теперь, вероятно, увидит. Гортензию, должно быть, уже за семьдесят. Многолетняя война между Суллой и Карбоном и последующее диктаторство первого помешали его карьере. Он очень поздно выбился в консулы, а до того вел разгульную жизнь, и теперь это привело к деградации его некогда мощного интеллекта.

Катон и Брут вошли в просторный атрий. Кроме слуг, там никого не было. Не было и признаков присутствия Марции, когда их проводили в комнату отдыха – так Гортензий называл помещение, более походившее на гостиную, чем на кабинет или спальню. Удивительные фрески неэротического характера украшали ее стены. Гортензий решил воспроизвести настенную роспись разрушенного дворца критского царя Миноса. Чернокудрые стройные мужчины и женщины заскакивали на тучных буйволов, висели, как акробаты, на их крученых рогах. Ни зеленых, ни красных красок, только синие, желтые и коричневые тона. Вкус Гортензия был безупречен во всем. Как же он, наверное, наслаждался Марцией!

В комнате стоял стойкий запах старости, экскрементов и еще чего-то неуловимого, предвещавшего приближение смерти. На большой кровати, покрытой синим и желтым лаком в египетском стиле, лежал Квинт Гортензий Гортал, некогда блиставший в судах.

Он исхудал так, что напоминал мумию, безволосую, иссохшую. Но слезящиеся глаза сразу узнали Катона. Тонкая, в темных пятнах рука с удивительной силой стиснула руку гостя.

– Я умираю, – жалобно всхлипнул Гортензий.

– Смерть приходит ко всем нам, – заявил Катон, славившийся своей бестактностью.

– Я боюсь ее!

– Почему? – спросил Катон с непроницаемым видом.

– Вдруг греки правы и меня ждет наказание?

– Ты имеешь в виду удел Сизифа и Иксиона?

Обнажились беззубые десны. Чувство юмора еще не покинуло умирающего.

– Я не очень подхожу для того, чтобы затаскивать на гору камни.

– Подумай сам. Сизиф и Иксион оскорбили богов. А ты, Гортензий, оскорблял лишь людей. За это не обрекают на муки.

– Да? А ты не думаешь, что богам угодно, чтобы люди относились друг к другу так же, как к ним?

– Люди не боги, поэтому – нет.

– Колесницы с душами умерших влекут две лошади, – успокоительно сказал Брут. – Черная и белая.

Гортензий хихикнул:

– В том-то и дело, Брут. Обе мои лошади черные. – Он повернул голову, посмотрел на Катона. – Я хотел видеть тебя, чтобы поблагодарить.

– Поблагодарить меня? За что?

– За Марцию. Она дала мне больше счастья, чем может заслуживать старый грешник. Самая замечательная и заботливая из жен. – Взгляд его блуждал по комнате. – Я был женат на Лутации, сестре Катула, ты знаешь. Она родила мне детей. Сильная, своевольная и черствая. Она презирала моих рыбок. Никогда не смотрела на них. А Марция тоже любит смотреть на моих рыбок. Вчера она принесла мне Париса, моего любимца, в чаше из горного хрусталя….

Это было уже чересчур. Катон наклонился, чтобы, повинуясь традиции, поцеловать страшные, тонкие, как ниточка, губы.

– Я должен идти, Квинт Гортензий, – сказал он, выпрямляясь. – Не бойся смерти. Она милосердна. И иногда предпочтительнее, чем жизнь. Она несет облегчение, хотя ее приход может быть сопряжен со страданиями. Мы терпеливо сносим их, а потом наступает покой. Пусть твой сын будет с тобой, чтобы держать тебя за руку в последний момент. Никто не должен умирать в одиночестве.

– Я лучше буду держать твою руку. Ты – величайший из римлян.

– Тогда я буду возле тебя, когда придет время, – сказал Катон.

Популярность Куриона на Форуме росла с той же скоростью, с какой он утрачивал ее в сенате. Он все не отзывал свое вето и с особенным удовольствием озвучил в сенате письмо Цезаря, в котором тот заверял почтенных отцов, что будет счастлив сложить с себя полномочия, сдать провинции и распустить армию, если то же самое сделает и Помпей. Помпею ничего не оставалось, как заявить, что он не может опуститься до одолжения человеку, который игнорирует волю сената и народа Рима.

Его заявление дало Куриону основание утверждать, что Помпей стремится к абсолютной власти. А Цезарь нет. Он в этом случае ведет себя как преданный слуга Рима. И вообще, что это за стремления? К чему они приведут?

– Цезарь намерен уничтожить Республику и сделаться царем Рима! – крикнул Катон, не в силах больше молчать. – Он поднимет свои легионы и пойдет с ними на Рим!

– Ерунда! – с презрением возразил Курион. – Почему вас не беспокоит Помпей? Цезарь готов от всего отказаться, а Помпей – нет! Поэтому кто из них намерен поднять армию, чтобы устроить переворот? Конечно, последний!

И так – каждый раз. Март закончился. Апрель почти прошел, а Курион все не снимал вето. Его шумно приветствовали на улицах. Он становился героем. С другой стороны, Помпей в народном мнении все больше и больше начинал походить на негодяя, а boni – на кучку злобных фанатиков, мечтающих свалить Цезаря, чтобы поставить над всеми Помпея.

В ярости от подобного поворота общественного мнения Катон писал Бибулу в Сирию чуть ли не каждый день, но получил ответ лишь в последний день апреля.

Катон, мой дорогой тесть и любимый друг, я попытаюсь подумать, как справиться с нашей проблемой. Но здесь произошли такие события, которые заставляют меня рыдать. Я потерял обоих моих сыновей, их убили в Александрии.

Ты, конечно, знаешь, что Птолемей Авлет умер в мае прошлого года, задолго до того, как я прибыл в Сирию. Его старшая дочь, семнадцатилетняя Клеопатра, взошла на египетский трон. Но от нее как от женщины потребовали, чтобы она вышла замуж за близкого родственника – брата, двоюродного брата или дядю. Чтобы сохранить чистоту царской крови, хотя нет сомнений, что кровь самой Клеопатры нечистая. Ее мать была дочерью понтийского царя Митридата, в то время как мать ее младшей сестры и двух младших братьев была родной сестрой Птолемея Авлета.

Я постараюсь не отвлекаться, но, наверное, мне нужно выговориться, а здесь нет никого, с кем я мог бы побеседовать. А ты – отец моей любимой жены, мой друг, и кому же, как не тебе, позволительно излить горе?

Прибыв в Антиохию, я велел Гаю Кассию Лонгину паковать вещи. Надменный, самоуверенный молодой человек. Поверишь ли, он имел наглость сделать то же, что сделал Луций Пизон в конце срока своего правления в Македонии! Он выплатил жалованье армии и распустил ее, прежде чем убежать со всеми награбленными сокровищами Марка Красса, включая золото Иерусалима и золотую же статую Атаргатис, вывезенную из храма в Бамбике.

При постоянной парфянской угрозе (Кассий победил Пакора, сына парфянского царя Орода, загнав его в ловушку, и парфяне ушли, но, конечно же, ненадолго) я остался с единственным приведенным с собой легионом. Как ты понимаешь, не густо. Цезарь набрал свое войско, пользуясь законом Помпея, требующим, чтобы все мужчины от семнадцати до сорока лет проходили военную службу. Но по причинам, которых мне не понять, люди предпочли Цезаря Бибулу. Я вынужден был вербовать солдат насильно. Войско какое-то у меня собралось, но оно не было настроено драться с парфянами.

Я решил, что неплохо бы попытаться одолеть парфян изнутри, и купил парфянского аристократа Орнадапата, велев ему нашептывать Ороду, что его сын Пакор хочет свергнуть отца. Кстати, недавно это сработало. Ород казнил Пакора. Восточные цари страшатся семейных переворотов.

Но до того я нажил себе головную боль, раздумывая, как защитить провинцию, не имея приличного войска. И ухватился за предложение царевича Антипатра, занимающего высокую должность при еврейском дворе. Он посоветовал мне отозвать из Египта легион Авла Габиния, застрявший там после возведения Птолемея Авлета на отнятый у него трон. Антипатр сказал, что солдаты в нем сплошь ветераны. Они еще семнадцатилетними ушли на Восток с Флакком и Фимбрией, чтобы прижать Митридата. А после сражались под командованием Суллы, Мурены, Лукулла, Помпея, Габиния. Тридцать четыре года суровой воинской службы. Каждому перевалило за пятьдесят. Это, конечно, возраст, но также и огромнейший боевой опыт. Они были расквартированы под Александрией, но не были собственностью Египта. Являясь римлянами, они подчинялись лишь Риму.

Таким образом, в феврале этого года я наделил моих сыновей Марка и Гнея полномочиями пропреторов и послал их в Александрию к Клеопатре (ее супругу и брату Птолемею XIII только-только исполнилось девять). Они должны были убедить царицу отдать принадлежащий, собственно говоря, нам легион. Я полагал, что эта поездка многое даст моим сыновьям. С одной стороны, задание легкое, с другой – важный дипломатический ход. Рим ведь еще не вступил в официальные отношения с новой правительницей Египта. Моим сыновьям, таким образом, доставалась роль первых послов.

Они добрались до Египта сушей, ибо не переносили морской качки. Каждого сопровождали шесть ликторов и эскадрон галатийской кавалерии, которую Кассию не удалось расформировать. Антипатр встретил их возле Генисаретского озера, проводил через все иудейское царство и покинул лишь в пограничной Газе. В начале марта они прибыли в Александрию.

Царица Клеопатра приняла их весьма благосклонно. Письмо от Марка дошло до меня уже после вести о том, что случилось. Это было кошмаром, Катон! Читать строки, начертанные твоим сыном, и знать, что тот уже мертв! На него огромное впечатление произвела девочка-царица, маленькое, хилое существо с лицом, которое только юность делала привлекательным, ибо нос у нее, по словам Марка, мог соперничать с твоим. Но что для мужчины достоинство, для женщины не лучшее украшение. Впрочем, она отлично владела классическим греческим и была одета как настоящий фараон. Огромная двойная корона, белая внутри красной, белое полупрозрачное плиссированное платье, усеянный драгоценностями воротник. Плюс фальшивая синяя с золотом борода, заплетенная в косу. В одной руке царица держала скипетр в виде пастушьего посоха, в другой – опахало с усыпанной самоцветами ручкой, чтобы отгонять мух. Мухи в Сирии и Египте настоящее бедствие.

Она охотно согласилась освободить римских солдат от обязанности охранять Александрию. Дни, когда это было необходимо, давно минули, сказала она. И мои сыновья поехали в римский лагерь, расположенный за восточными Канопскими воротами города. Лагерь оказался фактически маленьким городком. Все ветераны переженились на местных девушках и занялись мирным делом – стали кузнецами, плотниками, каменщиками. Воинский устав был забыт.

Когда Марк сообщил им, что наместник Сирии отзывает их к себе для дальнейшей службы, они отказались куда-либо ехать! Но выхода у них не было. В порту Евност уже ожидали нанятые для их перевозки суда. По римским законам они должны были незамедлительно собрать свои вещи и погрузиться на корабли. Старший центурион легиона, ужасный мужлан, вышел вперед и сказал, что они больше не солдаты римской армии. Авл Габиний после тридцати лет службы всех их демобилизовал, и они остались жить в Египте. Обзавелись женами, детьми, открыли свое дело.

Марк разозлился. Гней тоже. Марк приказал своим ликторам арестовать старшего центуриона, но другие центурионы окружили товарища. Нет, сказали они, больше они не служат и никуда не поедут. Гней приказал ликторам поддержать ликторов Марка и арестовать всех бунтовщиков. Но центурионы выхватили мечи. А у ликторов в руках не было ничего, кроме фасций с топорами. Галатийские же конники, получив кратковременный отпуск, находились в Александрии. Произошла стычка. Ликторов и моих сыновей зарубили.

Царица Клеопатра отреагировала мгновенно. Она приказала своему главнокомандующему Ахилле окружить римлян и надеть на центурионов оковы. Моим сыновьям устроили похороны за государственный счет, а их прах поместили в весьма дорогие и изящные урны. Эти урны были присланы в Антиохию вместе с мятежными центурионами и письмом, в котором властительница Египта брала на себя всю ответственность за трагедию и обещала покорно принять любое мое решение вплоть до ее собственного ареста. И приписала, что все солдаты Габиния уже погружены на отправляющиеся в Сирию корабли.

Центурионов я отослал обратно, пояснив, что ее суд над ними будет более справедливым, чем мой, поскольку она – менее заинтересованное в этом деле лицо. Думаю, она кого-то казнила, а кого-то прибрал к рукам Ахилла, чтобы укрепить свое войско. Рядовые, как и было обещано, прибыли в Антиохию, где я снова ввел их в строгие рамки римской воинской дисциплины. Царица же Клеопатра за свой счет наняла еще несколько кораблей и отослала в Сирию жен, детей и имущество этих легионеров. Подумав, я разрешил семьям воссоединиться. Сентиментальность мне чужда, но мои сыновья мертвы, а я далеко не Лукулл.

Что же касается Рима, Катон, мне кажется, вам следует прекратить борьбу с Курионом. Чем дольше она будет длиться, тем больше веса он приобретет в глазах черни, а также в глазах всадников восемнадцати старших центурий, чья поддержка нам очень нужна. Поэтому я думаю, что boni надо внести предложение отложить обсуждение статуса Цезаря, пока не забудутся подвиги Куриона. Например, до Ноябрьских ид. Курион и тогда возьмется за старое, но через месяц срок его пребывания на скамье плебейских трибунов истечет. И Цезарь уже не отыщет среди новых трибунов сторонника, равного Гаю Скрибонию Куриону. В декабре мы лишим его полномочий и пошлем к нему Луция Агенобарба довершить остальное. Получится, что Курион лишь отложил неизбежное, вот и все. Что до меня, то я Цезаря не опасаюсь. Он в высшей степени законопослушен, не то что Сулла. Я знаю, ты не согласен со мной, но я видел Цезаря эдилом, претором, консулом. Он не пойдет против правил.

Ну вот, мне, кажется, сделалось лучше. Сторонние размышления как-то усмирили боль. Ты стоишь у меня перед глазами, и в мое сердце входит покой. Но в этом году я должен уехать отсюда! Я весь трепещу при мысли, что сенат решит продлить мое наместничество. Сирия не принесла мне удачи. Ничего хорошего меня здесь не ждет. Мои информаторы утверждают, что летом парфяне активизируются. К этому времени я должен уже быть в дороге, не дожидаясь преемника. Я должен уехать, пойми!

Не люблю Цицерона, но сейчас ему очень сочувствую. Он подвергается той же пытке, что и я. Трудно найти двух других наместников, которые так ненавидят свой пост. Впрочем, война ему вроде бы понравилась. Он заработал дюжину миллионов на продаже рабов. А я в результате нашей совместной кампании в горах Аман получил шесть козлов, десять овец и несколько вспышек почти ослепляющей головной боли. Цицерон разрешил Помптину вернуться домой и сам намерен уехать в квинтилии, невзирая на то, сменят его или нет. Я, пожалуй, сделаю то же. Ибо хотя я и не думаю, что Цезарь метит в цари, мне хочется лично проследить, что его не допустят до выборов in absentia. Я собираюсь выдвинуть против него обвинение в измене, не заблуждайся на этот счет.

Как дядя Брута и брат Сервилии (сводный, сводный, я знаю!), ты, вероятно, должен быть информирован о некой истории, которую Цицерон усердно смакует во всех своих письмах, адресованных Аттику, Целию и одни боги ведают кому еще. Ты, может, помнишь Публия Ведия, всадника столь же богатого, сколь и вульгарного. Цицерон встретил его по дороге в Киликию во главе странной шутовской процессии: две колесницы, влекомые дикими ослами, в одной сидит бабуин с собачьей мордой, одетый в женское платье, – словом, настоящий позор для Рима. Как бы то ни было, вследствие чреды событий, описанием которых я не стану тебя утруждать, багаж Ведия подвергся досмотру. И там были обнаружены портреты пяти хорошо известных молодых римских аристократок, причем все они замужем за очень высокомерными парнями. В их числе жена Мания Лепида и одна из сестер нашего Брута. Я полагаю, что Цицерон имеет в виду Юнию Приму, супругу Ватии Исаврийского, поскольку Юния Секунда замужем за Марком Лепидом. Если, конечно, Ведий не наставляет рога всем Лепидам. Оставляю тебе решать, как тут быть, но предупреждаю, что скоро об этом будет судачить весь Рим. Может, поговоришь с Брутом, а тот – с Сервилией? Лучше ей знать.

Мне и впрямь стало гораздо покойней. Фактически это первые несколько часов без угрызений и слез. Прошу тебя, сообщи о смерти моих сыновей всем, кому должно. Их матери, моей первой жене. Для нее это будет ударом. Обеим Порциям – моей и Агенобарба. И разумеется, Бруту.

Береги себя, мой Катон. Не могу дождаться, когда увижу твое дорогое лицо.

Еще в процессе чтения Катон вдруг ощутил приступ странного страха. Уж не упоминание ли о Цезаре было тому причиной? Цезарь, Цезарь, всюду и вечно один только Цезарь! Человек, чья удачливость вошла в поговорку. Что там говорил Катул? Не ему, а кому-то еще, кого никак не вспомнить… Катул тогда сказал, что Цезарь – как Улисс, его жизненная энергия так сильна, что поражает всех, кого коснется. Собьешь его с ног – а он тут же поднимается снова, как зубы дракона, посеянные на поле смерти. Теперь вот и Бибул лишился двух своих сыновей. Он говорит, что Сирия несчастливая для него страна. А где он теперь будет счастлив? Нигде!

Катон свернул письмо, постарался прогнать дурное чувство и послал слугу за Брутом. Тот как-нибудь справится с ситуацией: с известием о неверности своей сестрицы, с гневом Сервилии и с горем Порции, к которой сам Катон не пойдет. Он предоставит это Бруту. Бруту нравятся подобные поручения. Он присутствует на всех похоронах.

И вот теперь Брут медленно брел к дому Бибула, чувствуя себя очень худо в роли скорбного вестника. Когда он сообщил матери, что Юния закрутила роман, та только пожала плечами. Юния уже достаточно взрослая, чтобы отвечать за себя. Но когда он назвал имя любовника, мать взвилась выше горы Арарат. Этот червяк Публий Ведий? Визг! Зубовный скрежет! Брань, какой не услышишь от портового грузчика! Это был такой взрыв гнева, что Брут убежал, оставив Сервилию. А та понеслась в дом Ватии Исаврийского и устроила дочери головомойку. Для Сервилии преступлением была не сама измена, а потеря dignitas. Молодые женщины, отцы которых происходят из рода Юниев, а матери – из рода патрициев Сервилиев, никогда не дарили низкородным выскочкам собственность своих мужей.

Брут между тем уже стучал в дверь Бибула. Его впустил в дом управляющий, в снобизме значительно превосходивший хозяина. Когда Брут сказал, что хочет видеть госпожу Порцию, управляющий посмотрел на кончик своего длинного носа и молча ткнул рукой в сторону перистиля. И так же молча ушел. Демонстративно, словно бы не желая иметь ничего общего с этим странным визитом.

Брут не видел Порцию со дня ее свадьбы. Вот уже два года, хотя к Бибулу он захаживал довольно часто. Брак с двумя Домициями, которых Цезарь соблазнил просто потому, что ненавидел Бибула, заставил того прийти к выводу, что молодой супруге вовсе незачем выходить к бывающим у него мужчинам. Даже к родственникам с безупречной репутацией, таким как Брут.

Направляясь к перистилю, он услышал ее громкий смех, похожий на ржание, и более высокий звонкий смех ребенка. Там шла игра в жмурки. Порция завязала себе глаза, а ее десятилетний пасынок то дергал мачеху за складки платья, то, не дыша, замирал. Порция, вытянув вперед руки и безудержно хохоча, пыталась его поймать. Иногда ей это почти удавалось. Тогда мальчик прыскал в ладошку и отбегал, но с осторожностью, не приближаясь к бассейну, чтобы Порция не упала туда.

Сердце Брута вдруг сжалось. Почему у него не было такой старшей сестры, с кем он мог бы играть, с кем ему было бы весело, с кем можно было бы поделиться всем-всем? Или матери? Правда, в Риме не очень-то много таких матерей. А молодому Луцию повезло. Он обрел мачеху, каких поискать. Милую прыгающую слониху.

– Есть тут кто? – крикнул он, огибая колонну.

Игроки замерли, обернулись. Порция, сдернув повязку с глаз, громогласно заржала и в сопровождении Луция-младшего понеслась к Бруту и крепко сжала его в объятиях, оторвав от терракотового пола.

– Брут, Брут! – воскликнула Порция, ставя родича на ноги. – Луций, это мой двоюродный брат. Ты его знаешь?

– Да, – кивнул Луций, явно не столь обрадованный, как она.

– Ave, Луций, – поздоровался Брут и улыбнулся, чтобы показать свои белые зубы. Улыбка его была обаятельнее, чем лицо. – Прости, что мешаю вам веселиться, но мне надо поговорить с Порцией наедине.

Луций окинул гостя ледяным взглядом отца, пожал плечами и пошел прочь, сердито пиная ногами траву.

– Не правда ли, он прелесть? – спросила Порция, провожая Брута в свои покои. – Видишь, как тут хорошо? – спросила она через миг, обводя жестом гостиную. – Здесь так просторно, Брут!

– Говорят, все растения и все существа не терпят пустоты. Я теперь понимаю, Порция, что это именно так. Ты столько всего сюда натолкала!

– О, я знаю, знаю! Бибул все время твердит мне об аккуратности, о порядке. Но боюсь, этого мне не дано.

Она опустилась в одно кресло, он – в другое. По крайней мере, подумал Брут, с него стерта пыль. Слуг у нее теперь больше, чем в доме отца.

Однако одеваться эта слониха так и не научилась. Бесформенное холщовое платье цвета детской неожиданности лишь подчеркивало ширину ее плеч и придавало ей вид амазонки-воительницы. Но огненная копна волос разрослась, а большие серые глаза сияли, как прежде.

– Как же я рада видеть тебя, – сказала она, улыбаясь.

– И я рад тебя видеть, Порция.

– Почему ты раньше не заходил? Бибул почти год как уехал.

– Это не принято – навещать чужую жену в отсутствие мужа.

Она нахмурилась:

– Это смешно!

– Первые две жены ему изменяли.

– Ко мне это не относится, Брут. Если бы не Луций, мне было бы так одиноко.

– Но у тебя он все-таки есть.

– Я уволила его педагога, старого олуха. И теперь учу мальчугана сама. Он хорошо успевает. Нельзя вбивать в детей знания палкой.

– Я вижу, он любит тебя.

– И я люблю его, Брут.

Брута терзала необходимость свернуть разговор на причину его визита. Но ему так хотелось узнать побольше о Порции, вышедшей замуж, что он решил с этим повременить.

– Тебе нравится семейная жизнь?

– Очень-очень.

– А что тебе нравится в ней больше всего?

– Свобода. – Она рассмеялась. – Ты не представляешь, как замечательно жить без Афинодора Кордилиона и Статилла! Я знаю, tata очень их ценит, но только не я. Они ревновали его ко мне! Врывались в комнаты, где мы сидели вдвоем, и портили все. Я ненавидела их! Отвратительные греческие пиявки! Злобные, мелочные старики. Они пристрастили его к вину.

Не все сказанное было правдой. Брут считал, что Катон сам начал пить, чтобы заглушить постоянно грызущую его злобу на недостойных mos maiorum людей. И чтобы забыть об истории с Марцией. На том перечень причин кончался. Брут просто не знал, чем был для Катона его брат Цепион.

– И тебе нравится быть супругой Бибула?

– Да, – прозвучал краткий ответ.

– Трудности есть?

Не получившая женского воспитания, она ответила как мужчина:

– Ты намекаешь на интимные отношения?

Он покраснел, но румянец скрыла щетина. И с такой же прямотой выдохнул:

– Да.

Вздохнув, она подалась вперед, уронив сплетенные руки на широко расставленные колени. От мужских ухваток Бибул ее явно не отучил.

– Ну, приходится мириться. Греки считают, что и боги занимаются этим. Но ни в одном философском труде я не вычитала, что и женщины должны получать от этого удовольствие. Это удел мужчин, и, если бы мужчины нас не добивались, соитий не было бы вообще. Я могу только сказать, что он не вызывает у меня отвращения. – Она пожала плечами. – В конце концов, это длится недолго. Можно терпеть, когда свыкнешься с болью.

– Но, Порция, больно бывает лишь первый раз, – сказал Брут.

– Да? – безразлично спросила она. – У меня это не так. – И добавила, явно ничуть не смущаясь: – Бибул говорит, я сухая.

Брут покраснел до корней волос. Сердце его застучало.

– О Порция! Может быть, все переменится, когда он вернется. Ты скучаешь по мужу?

– Как полагается.

– Но ты ведь не любишь его.

– Я люблю отца. Люблю маленького Луция. И люблю тебя, Брут. А Бибула я уважаю.

– Ты знала, что твой отец хотел выдать тебя за меня?

Глаза ее стали большими.

– Нет.

– Это так. Но я отказался.

Это явно ей не понравилось. Она резко спросила:

– Я так плоха?

– Ты тут ни при чем, Порция. Просто я тогда любил другую, но она не любила меня.

– Это Юлия?

– Да. – Лицо его исказилось. – А когда она умерла, я решил подыскать себе ничего для меня не значащую супругу. И женился на Клавдии.

– Бедный Брут!

Он прокашлялся:

– Ты не хочешь знать, почему я пришел к тебе, Порция?

– Я так обрадовалась, что чуть голову не потеряла. Ну, говори почему.

Он поерзал в кресле, потом посмотрел ей прямо в лицо:

– Меня попросили передать тебе печальную весть.

Она побледнела, облизнула внезапно пересохшие губы:

– Бибул умер?

– Нет, с ним все в порядке. А вот Марка и Гнея убили в Александрии.

Брызнули слезы, но без рыданий и завываний. Брут подал ей платок, хорошо зная, что свой она использовала не по назначению. Он дал ей время поплакать, потом неуклюже поднялся с кресла:

– Я должен идти, Порция. Но хотел бы еще раз тебя навестить. Мне сказать маленькому Луцию?

– Нет, – проговорила она сквозь платок. – Я сама сообщу ему, Брут. А ты приходи.

Брут ушел с тяжелым сердцем. Ему было жаль это бедное, полное жизни чудесное существо. Милую необыкновенную женщину, которую ее муж характеризовал лишь одним ужасным словом «сухая»!

Катон продолжал настраивать сенаторскую мелочь, примкнувшую к boni, отложить обсуждение статуса Цезаря до Ноябрьских ид, когда ему сообщили, что Квинт Гортензий просит его прийти.

Атрий был переполнен клиентами, но управляющий сразу провел его к умирающему. Тот лежал на своей красивой кровати, укутанный в одеяла. Левая часть его рта опустилась, из нее сочилась слюна, а правая рука судорожно комкала простыню. Но как и в первое посещение, Гортензий сразу узнал визитера. Молодой Квинт Гортензий, ровесник Брута, сенатор, с учтивостью, свойственной всем Гортензиям, уступил ему свое кресло.

– Теперь уже скоро, – хрипло проговорил Гортензий. – Утром у меня был удар. Отнялась левая сторона. Говорить еще могу, но язык плохо слушается. Какой удел, а?

Катон промолчал, но взял старца за руку. Тот с трогательным старанием попытался сжать его пальцы:

– Я кое-что тебе оставляю, Катон.

– Ты же знаешь, что денег я не приму, Гортензий.

– Это не деньги, хе-хе, – слабо хихикнул старик. – Всем известно, что денег ты не берешь. Но от этого отказаться не сможешь.

Он закрыл глаза и, казалось, уснул.

Не выпуская руки умирающего, Катон обернулся. Сделал он это нарочито размеренно, без какого-либо стеснения. Да, там стояли Марция и три другие женщины.

Старшую, Гортензию, он знал хорошо. Она была вдовой его брата и больше замуж не вышла. Ее дочь от Цепиона, Сервилия-младшая, прижалась к матери. Девочка уже приближалась к брачной поре. Катон подивился, как летят годы. Неужели Цепион умер так давно? Милой назвать ее было нельзя. Похоже, таковы все Сервилии. Третья, Лутация, была женой Гортензия-младшего. Будучи дочкой Катула, она дважды приходилась двоюродной сестрой своему мужу. Очень гордая. И очень красивая, но какой-то ледяной красотой.

Марция неотрывно глядела на самый дальний в комнате канделябр, поэтому Катон мог свободно ее рассмотреть, без опаски встретиться с ней взглядом. Но он не стал этого делать, а властно заговорил. Так громко, что умирающий вздрогнул, открыл глаза и заулыбался.

– Дамы, Квинт Гортензий умирает, – сказал Катон. – Возьмите кресла и расположитесь так, чтобы он мог вас видеть. Марция и Сервилия, сядьте возле меня. Гортензия и Лутация, займите места по другую сторону ложа. Умирающий должен иметь последнее утешение, созерцая всех членов своей семьи.

Квинт Гортензий-младший взял левую, парализованную руку отца. В нем явно угадывалась военная выправка, что было странно для отпрыска такого невоинственного человека. Сын Цицерона тоже не походил на отца. Как, собственно говоря, и сын Катона. Не боец, не герой и не политик. А вот дочери у него и у Гортензия удались. Дочь некогда лучшего в Риме юриста великолепно разбиралась в законах, интересовалась науками. Ну а Порция могла бы занять не последнее место в сенате.

Все покорно расселись, как им указали. Марцию Катон не видел. Но их разделяло только несколько пядей.

Бдение затянулось. Текли часы. Вошли слуги, зажгли лампы. Время от времени кто-нибудь отлучался в уборную. Все смотрели на умирающего, который с заходом солнца снова закрыл глаза. В полночь случился второй удар, убивший его так быстро и тихо, что никто ничего поначалу не понял. Только холод, проникший в пальцы, сказал Катону, что старик отошел. Он глубоко вздохнул, осторожно положил на грудь покойного его холодеющую правую руку и объявил:

– Квинт Гортензий умер.

Затем потянулся через кровать, взял у Гортензия-младшего левую руку усопшего и тоже пристроил ее на бездыханной груди.

– Квинт, вложи ему в рот монету.

– Он умер так тихо! – удивилась Гортензия.

– Почему бы нет? – спросил Катон и вышел в сад, чтобы побыть в одиночестве.

Он долго кружил по холодному зимнему саду, пока не стал различать предметы в безлунной ночи. Он не хотел знать, что делают с умершим служащие похоронной конторы. Когда все закончится, он незаметно выскользнет в боковую калитку. Его больше не интересовал Квинт Гортензий Гортал. А Марция интересовала. И очень.

И она вдруг возникла перед ним. Так внезапно, что он раскрыл рот. И все остальное потеряло значение: прошедшие годы, старый муж, одиночество. Она прильнула к нему, взяла в руки его лицо, радостно улыбаясь:

– Моя ссылка закончилась.

Он поцеловал ее, терзаемый болью. Пылкая и безмерная любовь, крохи которой доставались дочери, вдруг вырвалась на свободу. Такая же неистовая, такая же дивная, как и в те дни, когда был жив Цепион. Лицо ее было мокрым от слез, он слизывал их языком. А потом рванул с нее черное платье, и они рухнули на мерзлую землю. Никогда в те два года, что она провела с ним, он не брал ее так, как в этот раз: не сдерживаясь, не противясь переполнявшему его чувству. Дамбу прорвало, она разлетелась на куски вместе со всеми этическими запретами, которыми он столь безжалостно себя ограждал. Он был с ней, в ней, вне ее… и опять в ней! И снова, и снова, и снова.

Только на рассвете они оторвались друг от друга, так и не перемолвившись ни единым словом. Катон вышел через боковую калитку на улицу, уже наполнявшуюся людьми. Марция привела в порядок одежду и удалилась в свои покои. Все тело ее болело, но она ликовала. Вероятно, ее ссылка была единственным способом примирить Катона с его чувством к ней. Все еще улыбаясь, она побрела в ванную комнату.

В то же утро Филипп пришел к Катону и был весьма удивлен, найдя самого убежденного в Риме стоика радостным и полным жизни.

– Не предлагай мне мочи, которую ты называешь вином, – сказал гость, падая в кресло.

Катон молча присел к своему обшарпанному столу и застыл в ожидании.

– Я – душеприказчик Квинта Гортензия, – сообщил раздраженно Филипп.

– Да, он сказал, что оставил мне что-то.

– Что-то? Я скорее назвал бы это даром богов!

Светло-рыжие брови Катона приподнялись, глаза блеснули.

– Я весь внимание, Луций Марций.

– Что с тобой сегодня?

– Абсолютно ничего.

– Я бы этого не сказал. Ты какой-то странный.

– Да, но я и всегда был странным.

Филипп полной грудью вдохнул и изрек:

– Гортензий завещал тебе все содержимое своего винного погреба.

– Как это мило.

– Мило? Это все, что ты можешь сказать?

– Нет, Луций Марций. Я очень ему благодарен.

– А ты знаешь, что у него там хранится?

– Думаю, очень хорошие виноградные вина.

– В этом ты прав. Но знаешь ли ты, сколько там амфор?

– Нет, не знаю. Откуда мне знать?

– Десять тысяч! – рявкнул Филипп. – Десять тысяч амфор с самыми тонкими винами мира! И кому он все это оставляет? Тебе! Человеку, напрочь лишенному вкуса!

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, и понимаю твое возмущение.

Катон вдруг подался вперед и ухватил посетителя за колено – жест, столь ему несвойственный, что Филипп даже не отпрянул.

– А теперь послушай меня. Я хочу заключить с тобой сделку.

– Сделку?

– Да, сделку. Я вряд ли смогу разместить у себя столько амфор, а в Тускуле их разворуют. Поэтому я возьму себе пятьсот амфор вина, а тебе отдам остальное.

– Ты сбрендил, Катон! Арендуй крепкое складское помещение или продай их! Я куплю у тебя столько, сколько смогу. Но нельзя же отдать все задаром!

– А я и не говорил, что задаром. Сделка есть сделка. Я хочу сторговаться.

– Что же у меня есть, сравнимое с таким богатством?

– Твоя дочь.

Челюсть Филиппа упала.

– Что?

– Я меняю вино Квинта Гортензия на твою дочь.

– Но ты же развелся с ней!

– А теперь хочу взять ее снова.

– Ты и вправду сошел с ума! Зачем тебе это?

– Мое дело, – промурлыкал Катон и не спеша потянулся. – Свадьба должна состояться, как только прах Квинта Гортензия окажется в урне.

Челюсть со стуком встала на место. Губы задергались. Филипп застонал.

– Дорогой мой, но это же невозможно! После траура, через десять месяцев, куда ни шло! Если я соглашусь! – поспешил он добавить.

Взгляд Катона стал очень серьезным. Губы сжались.

– Через десять месяцев мир может рухнуть. Или Цезарь пойдет на Рим. Или меня сошлют на эвксинское побережье. Десять месяцев – они же неоценимы. Поэтому я женюсь на Марции сразу после похорон.

– Нет! Я не соглашусь! Рим сойдет с ума!

– Рим и так сумасшедший.

– Нет, я не дам согласия!

Катон вздохнул, повернулся на стуле и замер, мечтательно глядя в окно.

– Девять тысяч пятьсот амфор. Огромных, гигантских амфор тончайшего в мире вина. Сколько его в одной амфоре? Двадцать пять фляг? Умножаем девять тысяч пятьсот на двадцать пять – и получаем двести тридцать семь тысяч пятьсот фляг. Фалернского, хиосского, фуцинского, самосского…

Он так резко выпрямился, что Филипп вздрогнул.

– А ведь у Квинта Гортензия в коллекции имеются также вина, которые царь Тигран, царь Митридат и царь парфян покупали у Публия Сервилия!

Черные глаза дико вращались, красивое лицо исказилось, Филипп сложил руки и умоляюще протянул их к мучителю:

– Я не могу! Разразится скандал почище того, что бушевал, когда ты отдал Марцию старому Квинту! Катон, я прошу! Пусть пройдет время траура!

– Оно пройдет, но вина больше не будет! Зато ты сможешь полюбоваться, как эти амфоры погрузят на повозки и отвезут к горе Черепков, где я самолично расколочу их большим молотком.

Смуглая кожа стала белой.

– Ты не сделаешь этого!

– Сделаю. В конце концов, у меня нет вкуса, ты это верно сказал. Я могу пить любую мочу. А продавать эти вина не стану. Иначе получится, что Квинт Гортензий оставил мне деньги. А денег я не беру.

Катон опять сел в кресло, заложил руки за голову и с иронией посмотрел на Филиппа:

– Решайся! Выдай свою дочь-вдову замуж за ее бывшего мужа – и наслаждайся лучшей коллекцией лучшего в мире вина. Или смотри, как оно льется на землю. А на Марции я женюсь все равно. Ей двадцать четыре, и она уже шесть лет как вышла из-под твоей опеки. Она уже sui iuris. Ты нас не остановишь. Все, о чем я прошу, – это придать нашему второму союзу некую толику респектабельности. Мне на это чихать, ты же знаешь, но мне хотелось бы, чтобы Марция не испытывала неловкости, выходя из дому.

Хмурый Филипп смотрел на Катона, который тоже сверлил его взглядом. Нет, он действительно чокнутый. Сумасшедший. Уже много лет. Такая целеустремленность, такой фанатизм. Здравомыслием тут и не пахнет. Посмотрите, как он вцепился в Цезаря. И уже не отцепится… пока его не отцепят. А сегодняшний случай совсем уж за гранью.

Филипп вздохнул, пожал плечами:

– Ну хорошо. Пусть будет по-твоему. В конце концов, расхлебывать все это придется вам. Тебе и Марции. – Выражение его лица изменилось. – Ты знаешь, что Гортензий к ней не притронулся? Я думаю, знаешь, раз хочешь жениться опять.

– Я не знал. Думал, все наоборот.

– Он был слишком стар, слишком болен, слишком дряхл. Он просто поставил ее на метафорический пьедестал, как жену Катона, и поклонялся ей.

– Да, в этом есть смысл. Она никогда не переставала быть моей женой. Спасибо, Филипп. Если бы Марция сказала мне сама, я бы, может, и усомнился.

– Ты думаешь, что она способна на ложь?

– Я был женат на женщине, наставившей мне рога с Цезарем.

Филипп встал:

– Понимаю. Но женщины бывают разные, как и мужчины. – Он направился к двери, но приостановился. – Знаешь, Катон, до сегодняшнего дня я и не предполагал, что у тебя имеется чувство юмора.

Катон вскинул брови.

– У меня нет чувства юмора, – возразил он.

Вскоре после похорон Квинта Гортензия Гортала разразился чуть ли не самый восхитительный и громкий в истории Рима скандал. Марк Порций Катон снова женился на Марции, дочери Луция Марция Филиппа.

В середине мая сенат проголосовал за то, чтобы отложить обсуждение статуса Цезаря до Ноябрьских ид. Усилия Катона увенчались успехом, хотя ближайших сторонников убедить было тяжелее всего. Луций Домиций Агенобарб плакал, Марк Фавоний выл. Только письма Бибула заставили их согласиться.

– Замечательно! – радостно вскричал Курион после голосования. – Теперь я смогу отдохнуть. Но не думайте, что к Ноябрьским идам что-нибудь переменится. Я опять наложу вето.

– Какое вето, Гай Курион? – крикнул Катон, скандальная повторная свадьба которого окружила его романтическим ореолом. – Вскоре после Ноябрьских ид твои полномочия кончатся, и Цезарю крышка.

– Кто-нибудь займет мое место, – небрежно отбрил Курион.

– Но не такой же, как ты, – возразил Катон. – Цезарю никогда не найти тебе полноценной замены.

Может быть, Цезарь и не нашел бы, но предполагаемая замена уже торопилась из Галлии в Рим. Смерть Гортензия пробила брешь не только в рядах адвокатов. Он был еще и авгуром, а это означало, что одно место в коллегии авгуров стало вакантным. И занять его опять целился Агенобарб, мечтающий вернуть свою семью в самый привилегированный клуб в Риме – в коллегию жрецов. Жрец или авгур – все едино, хотя жреческий сан предпочтительнее для человека, чей дед был великим понтификом.

Однако его обошли. Только кандидаты в консулы или преторы должны были проходить регистрацию лично. А претендентам на все остальные посты разрешалось регистрироваться заочно. Таким образом, человек, спешащий из Галлии в Рим, послал вперед себя заявку на свободное место авгура. Выборы состоялись, прежде чем он добрался до Рима. Стенания Агенобарба по этому поводу могли бы украсить любую эпическую поэму.

– Марк Антоний! – плакал Агенобарб и скрюченными пальцами мял кожу на своем голом блестящем черепе. Гнева в его плаче не было: гнев бесполезен, гнев ничем ему не помог в прошлый раз, когда Цицерон стал авгуром. – О Марк Антоний! Я думал, что Цицерон – худший из всех, кого мне предпочли! Но почему Марк Антоний?! Этот невежда, болван, распутник, этот безмозглый бандит! Всюду плодящий ублюдков! Кретин, блюющий на людях! Его отец покончил с собой, чтобы избежать обвинения в измене. Его дядя пытал свободных греков, женщин и детей. Его сестра была так некрасива, что только калека и согласился жениться на ней. Его мать, безусловно, глупейшая женщина, хотя и из рода Юлиев. А его два младших брата отличаются от Антония только тем, что они еще глупее!

Все это выговаривалось единственному слушателю, Марку Фавонию. Катон теперь каждый свободный момент проводил с Марцией, Метелл Сципион якшался с Помпеем, а boni помельче толпились вокруг Марцеллов.

– Да не падай ты духом, Луций Домиций, – успокаивал друга Фавоний. – Все знают, почему ты проиграл. Это Цезарь купил Антонию должность.

– Цезарь не потратил и половины того, что потратил на взятки я, – простонал, икая, Агенобарб. Его вдруг прорвало: – Я проиграл, потому что я лысый, Фавоний! Если бы у меня была хоть одна волосинка на голове, все прошло бы иначе. Но мне сорок семь, и уже в двадцать пять я был лысым, как зад бабуина! Дети дразнят меня, называют яйцеголовым, женщины брезгливо кривятся, а все мужчины в Риме считают, что я слишком немощен, чтобы куда-то меня избирать!

– Ну-ну, успокойся, – беспомощно пробормотал Фавоний. Он помолчал и изрек: – Цезарь тоже лысый, но это ему не мешает.

– Он вовсе не лысый! – взвизгнул Агенобарб. – У него еще достаточно волос, чтобы зачесать их с затылка на лоб! – Он скрипнул зубами. – И потом, на людных сборищах ему полагается носить дубовый венок, а тот скрывает лысину.

Тут к ним вошла жена Агенобарба Порция, старшая сестра Катона. Коротконогая, полная, рябая. Они рано поженились, и их брак оказался счастливым. Дети появлялись на свет с завидной регулярностью. Двое парней и четыре девчонки, но, к счастью, Луций Агенобарб был достаточно богат, чтобы обеспечить продвижение сыновей и дать приданое дочерям. Кроме того, у них был еще один сын, которого усыновил Атилий Серран.

Порция посмотрела на мужа, что-то промурлыкала и сочувственно посмотрела на Фавония. Потом прижала несчастную голову Агенобарба к своему животу и похлопала его по спине.

– Дорогой, перестань горевать, – сказала она. – По какой-то причине Рим не хочет облечь тебя жреческим саном. Но это вовсе не из-за твоей лысины, иначе тебя не избрали бы консулом. Сосредоточься на том, чтобы наш Гней стал жрецом. Он достойный кандидат, избиратели его любят. Успокойся, веди себя как мужчина.

– Но Марк Антоний! – простонал Агенобарб.

– Марк Антоний – народный кумир, как гладиатор. – Она пожала плечами, поглаживая мужа, словно больного ребенка. – Конечно, он не такой способный, как Цезарь, но чернь его обожает. Людям нравится голосовать за него, вот и все.

– Порция права, Луций Домиций, – согласился Фавоний.

– Конечно, я права.

– Тогда скажите мне, зачем он приехал в Рим? Ведь ему удалось победить in absentia!

Агенобарб получил ответ на свой вопрос через несколько дней, когда Марк Антоний, новый авгур, объявил, что он баллотируется на должность плебейского трибуна.

– Boni даже не почесались, – усмехнулся Курион.

Для человека, который всегда выглядел великолепно, Антоний стал выглядеть еще лучше, подумал Курион. Жизнь с Цезарем пошла ему на пользу, включая и запрет на вино. Редко Рим рождал подобного великана и силача, внушающего благоговение огромными гениталиями и неукротимым оптимизмом. Люди смотрели на него, и он нравился им совсем не так, как нравился Цезарь. Вероятно, цинично думал Курион, потому что он излучал мужественность, не будучи красивым. Обаяние Цезаря, как и Суллы, действовало и на мужчин, и на женщин. Если бы это было не так, старая утка о связи Цезаря с царем Никомедом не всплывала бы так часто, хотя с тех пор никто не замечал ничего подозрительного. А ведь сплетню про царя Никомеда пустили два человека, ненавидевшие Цезаря, – покойный Лукулл и очень даже живой Бибул. Однако Антония, порой прилюдно посылавшего Куриону сладострастные поцелуи, никто и в мыслях не числил гомосексуалистом.

– Я и не ждал, что произведу впечатление на boni, – сказал Антоний, – но Цезарь верит в меня. И считает, что я вполне могу заменить тебя, хотя, возможно, ты с ним не согласен.

– Я согласен с Цезарем, – ответил Курион. – И нравится тебе это или нет, мой дорогой Антоний, ты на какое-то время станешь моим самым прилежным учеником. Я натаскаю тебя на boni, словно пса.

Фульвия, будучи на сносях, все же сочла возможным присутствовать на пирушке и возлежала около Куриона. Антоний знал ее много лет и очень ценил. Энергичная, умная. Несмотря на то что с юности любила Публия Клодия, она легко перенесла свое чувство на Куриона, который с Публием был очень несхож. Однако в отличие от большинства женщин Фульвия смотрела на брак вовсе не как на возможность свить гнездышко. На ее любовь и верность мог рассчитывать только храбрый, умный и что-то значащий в политической жизни мужчина, каким был Клодий и каким сейчас являлся Курион. И то сказать, она ведь внучка Гая Гракха, жилы ее наполнял чистый огонь. Она была все еще очень красива, хотя ей перевалило за тридцать. И весьма плодовита: четыре ребенка от Клодия, а теперь на подходе – от Куриона. Кто это выдумал, что аристократки обречены на тяжелые роды? Фульвия метала детей, как чихала! Она развенчала множество теорий, ибо ее кровь была очень древней, а генеалогия – очень сложной: Сципион Африканский, Эмилий Павел, Семпроний Гракх, Фульвий Флакк. И несмотря на это, она была просто фабрикой по производству потомства.

– Когда ждете прибавления? – спросил Антоний.

– Скоро, – ответила Фульвия и, протянув руку, взъерошила волосы Куриона. Потом улыбнулась с притворной скромностью. – Мы… э-э-э… припозднились со свадьбой.

– Почему?

– Спроси Куриона, – зевая, сказала она.

– Я хотел разобраться с долгами, прежде чем сделать предложение столь обеспеченной даме.

Антония сказанное весьма удивило.

– Курион, я никогда тебя не понимал! Почему это должно было тебя беспокоить?

– Потому что, – послышался новый, радостный голос, – Курион не такой, как мы, бедняки.

– Долабелла! Входи же! – вскричал Курион. – Подвинься, Антоний.

Публий Корнелий Долабелла, нищий аристократ, возлег на ложе рядом с Антонием и взял в руки протянутую ему чашу с вином.

– Поздравляю, Антоний, – сказал он.

Курион подумал, что они очень схожи, по крайней мере внешне. Оба высокие, широкоплечие, мускулистые, полные мужской силы. Но Долабелла, пожалуй, умнее, хотя бы потому, что у него нет тяги к вину. А красотой он даже превосходит приятеля. Его родство с Фульвией сказывалось в чертах лица и в цвете кожи. Такие же светло-каштановые волосы, черные брови и ресницы, синие глаза.

Финансовое положение Долабеллы всегда было таким непрочным, что только выгодная женитьба позволила ему войти в сенат. По совету Клодия он завоевал сердце Фабии, бывшей старшей весталки, сводной сестры Теренции, жены Цицерона. Брак, правда, длился недолго, но Долабелла в результате стал владельцем огромного приданого Фабии и, несмотря на развод, сохранил расположение жены Цицерона, считавшей, что Фабия сама расстроила брак.

– Верно ли, Долабелла, что ты уделяешь большое внимание дочери Цицерона? – спросила Фульвия, лениво жуя яблоко.

Долабелла вмиг погрустнел:

– Вижу, слухи, как и всегда, распространяются очень быстро.

– Значит, ты ухлестываешь за Туллией?

– Нет, не ухлестываю. Я ее люблю.

– Туллию?

– А что тут такого? – вмешался Антоний. – Все мы насмехаемся над Цицероном, но самый злейший его враг не откажет ему в уме. Туллию я приметил несколько лет назад, когда она была замужем… мм… за Пизоном. Очень милая, очень живая. Наверняка с ней интересно.

– Да, интересно, – угрюмо подтвердил Долабелла.

– Только бы детки не пошли в ее матушку, – с деланой озабоченностью произнес Курион.

Все захохотали, но Долабелла не поддержал веселья.

– Сдери с них приданое пожирнее, – посоветовал напоследок Антоний. – Цицерон будет жаловаться на бедность, – возможно, у него и правда проблемы с наличностью, но он владеет самой завидной в Италии собственностью. А кубышка Теренции всегда полна.

В начале июня сенат собрался в курии Помпея, чтобы обсудить угрозу вторжения парфян в Сирию. В связи с этим возник вопрос о замене наместников в Киликии и Сирии. Сторонники Цицерона и Бибула рьяно обрабатывали сенат, убеждая отцов-сенаторов не продлевать этим наместникам срок правления еще на год. Здесь возникали определенные трудности. Список потенциальных правителей был невелик (большинство уезжали в провинции после окончания консульского или преторского срока – цицероны и бибулы были редки), и самые влиятельные лица в этом списке рвались заменить Цезаря, а не наместников неспокойных провинций. Кабинетные командующие до жути боялись войны с парфянами, а провинции Цезаря казались всем усмиренными на много лет вперед.

Присутствовали оба Помпея – высеченный из мрамора и живой, из плоти и крови, располагавшийся на нижнем ярусе с левой стороны. А посвежевший и словно бы окрыленный Катон сидел на среднем ярусе с правой стороны, рядом с Аппием Клавдием Пульхром, который был оправдан судом и вскоре получил должность цензора. Правда, другим цензором наряду с ним стал Луций Кальпурний Пизон, тесть Цезаря и человек, с которым Аппию Клавдию трудно было сработаться. Но им все же приходилось сотрудничать. Аппий Клавдий намеревался основательно почистить сенат, но по закону, проведенному еще Публием Клодием, его братом, один цензор не мог изгонять сенаторов или менять статус всадников в трибах или центуриях. Это значило, что успех действий Аппия Клавдия зависел целиком и полностью от того, одобрит их Луций Пизон или нет.

Но Клавдии Марцеллы все еще оставались сильнейшим ядром оппозиции по отношению к Цезарю и другим популярным фигурам. Гай Марцелл-старший, будучи вторым консулом, вел собрание – у него были фасции на июнь.

– Нам известно из писем Марка Бибула, что обстановка в Сирии стала критической, – начал он. – У него под рукой всего двадцать семь когорт, а это смешно. Кроме того, боевой дух армии невысок, даже у легиона Габиния, возвращенного из Египта. Самая возмутительная ситуация для человека – командовать солдатами, которые убили его сыновей. Сирии нужны новые легионы.

– А где мы их возьмем? – громко спросил Катон. – Из-за активности Цезаря, сформировавшего в этом году еще двадцать две когорты из рекрутов, Италия и Италийская Галлия остались голыми.

– Я знаю об этом, Марк Катон, – оборвал его Марцелл-старший. – Но факт остается фактом. Нам необходимо отправить в Сирию по меньшей мере два легиона.

Помпей вдруг подмигнул Метеллу Сципиону, с самодовольным видом восседавшему перед ним. Они хорошо ладили, и Помпей даже прощал своему тестю любовь к порнографии.

– Младший консул, могу я сказать?

– Пожалуйста, Гней Помпей.

Помпей поднялся, ухмыляясь:

– Я понимаю, что, если хоть кто-нибудь из присутствующих внесет предложение отобрать в приказном порядке эти легионы у Цезаря, наш уважаемый плебейский трибун Гай Курион немедленно наложит на это вето. Но я предлагаю действовать в рамках, которые определил сам Гай Курион.

Катон улыбался, Курион хмурился.

– Если мы сможем действовать в этих рамках, я буду рад, – сказал Марцелл.

– Сможем, – весело заверил Помпей. – Я отдам один легион, и Гай Цезарь отдаст один легион. Таким образом, равновесие не нарушится. Мы оба лишимся одинакового количества солдат. Это приемлемо, Гай Курион?

– Да, – коротко ответил Курион.

– Ты ведь не наложишь вето на подобное предложение?

– Нет, Гней Помпей.

Помпей просиял:

– Что ж, отлично! Тогда я извещаю сенат, что уступаю Сирии один из моих легионов.

– Который, Гней Помпей? – спросил Метелл Сципион, нетерпеливо ерзая в кресле.

– Мой шестой легион, Квинт Метелл Сципион, – был ответ.

Все замолчали, молчал и Курион. Ай да Помпей! Ай да пиценский боров! Он одним махом сократил армию Цезаря на два легиона, обезоружив при этом плебейского трибуна. Ибо шестой легион был с Цезарем уже несколько лет, но принадлежал он Помпею.

– Отличная идея! – сказал Марцелл-старший с ухмылкой. – Голосуем поднятием рук. Кто за то, чтобы Гней Помпей отдал Сирии свой шестой легион, прошу поднять руки.

Даже Курион поднял руку.

– А теперь кто за то, чтобы Гай Цезарь послал в Сирию один из своих легионов?

Курион опять поднял руку.

– Тогда я немедленно сообщу Гаю Цезарю о нашем решении, – сказал довольно Марцелл.

– А кто станет новым наместником Сирии? – спросил Катон. – Я думаю, большинство сенаторов согласятся с тем, что мы должны вернуть Марка Бибула домой.

– Я предлагаю, – тут же сказал Курион, – послать в Сирию Луция Домиция Агенобарба.

Агенобарб поднялся, печально покачивая головой:

– Я был бы рад, Гай Курион, но, к сожалению, не могу ехать в Сирию из-за состояния здоровья. – Он уткнул подбородок в грудь, демонстрируя свой голый череп. – Солнце там слишком палит, почтенные отцы. Оно поджарит мне мозги.

– Носи шляпу, Луций Домиций, – весело посоветовал Курион. – Что было хорошо для Суллы, сойдет и для тебя.

– Но есть еще проблема, Гай Курион. Я не могу носить шляпу, как и воинский шлем. Едва лишь что-то касается моей макушки, у меня начинаются жуткие головные боли.

– Это у нас они начинаются от тебя! – не удержался Луций Пизон.

– А ты – инсумбрийский дикарь! – взвился Агенобарб.

– К порядку! К порядку! – выкрикнул Марцелл-старший.

Помпей снова встал.

– Можно мне предложить альтернативу, Гай Марцелл? – скромно спросил он.

– Говори, Гней Помпей.

– У нас есть список преторов, не побывавших в наместниках, но, думаю, все согласятся, что неспокойную Сирию можно доверить лишь человеку, занимавшему должность консула. Поскольку Марк Бибул нужен нам в сенате, могу ли я предложить на его место проконсула, занимавшего этот пост менее чем пять лет назад? Со временем все уляжется и таких проблем больше не будет, но сейчас мы должны мыслить здраво. Если сенат согласится, мы можем принять специальный закон, позволяющий выдвинутому мной кандидату занять эту должность.

– Да хватит, Помпей! – вздохнул Курион. – Назови своего человека.

– Хорошо. Это Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Назика.

– Твой тесть, – уточнил Курион. – Разводим семейственность, да?

– Семейственность – это залог надежности! – крикнул Катон.

– Семейственность – это проклятие! – выкрикнул кто-то сзади.

– Тихо! Я требую тишины! – рявкнул Марцелл-старший. – Марк Антоний, ты заднескамеечник и не имеешь права выступать!

– Чушь! Ерунда! – взревел Антоний. – Мой отец – лучшее доказательство, что семейственность – это сущее наказание!

– Марк Антоний, заткнись, или я вышвырну тебя вон!

– Ты? А кто еще? – с презрением осведомился Антоний. Он встал в классическую позу борца. – Давай налетай!

– Сядь, Антоний! – устало сказал Курион.

Антоний сел, усмехаясь.

– Метелл Сципион не может вырваться из цепких женских рук, – сказал Ватия Исаврийский.

– Я предлагаю Публия Ватиния! Я предлагаю Гая Требония! Гая Фабия! Квинта Цицерона! Луция Цезаря! Тита Лабиена! – бушевал Марк Антоний.

Гай Марцелл-старший распустил собрание.

– Ты будешь жутким демагогом, когда станешь плебейским трибуном, – сказал Курион Антонию, когда они шли к Палатину. – Но сейчас не цепляйся к Гаю Марцеллу. Он очень вспыльчив и может тебе навредить.

– Ублюдки! Они отобрали у Цезаря два легиона.

– И очень ловко, признаться. Я сейчас же ему обо всем напишу.

К началу квинтилия все в Риме знали, что Цезарь со свойственной ему стремительностью перешел Альпы и вступил в Италийскую Галлию. При нем были три легиона и Тит Лабиен. Два легиона предназначались для Сирии: шестой (Помпея) и пятнадцатый (его собственный), по обыкновению состоявший из рекрутов, уже прошедших школу Гая Требония, но еще не побывавших в боях. Третий легион, тринадцатый, состоял из ветеранов, очень гордившихся его порядковым номером, который ничуть не влиял на успех в сражениях. Набранный из добровольцев с той стороны реки Пад, этот легион был всецело предан Цезарю.

По спинам римлян побежали мурашки. В Италийской Галлии не было никаких легионов – и вдруг появилось три сразу. Рим охватила тихая паника. Все недоумевали, зачем сенату интриговать против лучшего военачальника со времен Гая Мария или вообще лучшего во все века. Цезарь – это Италия, это Рим. Но он был загадкой. Никто не знал, чего от него можно ждать. Ведь его так давно не видели в Риме, а Марк Порций Катон повсюду кричал, что Цезарь намерен развязать гражданскую войну, пойти на Рим, что он никогда не расстанется со своими легионами, что он хочет разрушить Республику. Катона знали, Катона слушали. Всеобщий страх основывался лишь на том, что наместник, выполняя свои обязанности, перебрался из одной части подвластной ему провинции в другую. Правда, обычно Цезарь не держал постоянно при себе легион, даже когда переводил войско через Альпы. А на этот раз он не отпускал тринадцатый. Но что такое один легион? Если бы не два других легиона, всем было бы спокойнее.

Затем стало известно, что один из многочисленных молодых Аппиев Клавдиев курирует продвижение эти двух легионов. Шестому и пятнадцатому предписано стать лагерем в Капуе и ждать погрузки на корабли. Все облегченно вздохнули, вдруг вспомнив, что эти два легиона Цезарю уже не принадлежат, что он по обязанности привел их в Италийскую Галлию! О, хвала богам! Настроение еще улучшилось, когда молодой Аппий Клавдий с шестым и пятнадцатым обогнул Рим и сообщил цензору, главе своего семейства, что солдаты постоянно поносят Цезаря и что вообще, по их словам, вся армия Цезаря находится на грани бунта.

– Разве старик не умница? – спросил Антоний у Куриона.

– Умница? Я согласен, Антоний, если под стариком ты имеешь в виду Цезаря, который вовсе не стар – на днях ему исполнится лишь пятьдесят.

– Я имею в виду весь этот вздор, что его легионы недовольны. Легионы Цезаря недовольны? Такого никогда не было, Курион, никогда! Они лягут и позволят Цезарю класть на них. Они умрут за него, все до последнего, включая людей из легиона Помпея.

– Значит…

– Он всех разыгрывает, Курион. Он просто хитрая старая лиса. Даже Марцеллам не придет в голову, что молодого Аппия Клавдия можно купить. Или что молодому Аппию Клавдию просто нравятся интриги. Мне доподлинно известно, что, провожая шестой и пятнадцатый, Цезарь выступил перед ними и сказал, как ему жаль расставаться с ними. А потом выдал каждому премию по тысяче сестерциев, пообещал, что они получат свою долю трофеев, и посочувствовал, что им придется вернуться к обычному воинскому жалованью.

– Действительно хитрая старая лиса! – кивнул Курион. Вдруг он вздрогнул и уставился на приятеля. – Антоний, а он не…

– Что «он не»?

– Не пойдет на Рим?

– Мы все думаем, что пойдет, если его вынудят, – осторожно ответил Антоний.

– Кто «мы все»?

– Его легаты. Требоний, Децим Брут, Фабий, Секстий, Сульпиций, Гирций.

Куриона прошиб холодный пот. Дрожащей рукой он вытер лоб:

– Юпитер! О Юпитер! Антоний, перестань глазеть на женщин, идем ко мне!

– Зачем?

– Затем, чтобы мы наконец разработали стратегию твоих действий! Идем, и не вздумай противиться.

– Я и не думаю. Мы должны получить для него разрешение баллотироваться in absentia. Иначе разразится что-то ужасное от Регия до Аквилеи.

– Если бы Катон и Марцеллы заткнулись, у нас был бы шанс, – на бегу пропыхтел Курион.

– Они не заткнутся. Они – идиоты.

Когда в квинтилии завершился третий тур выборов, Марк Антоний возглавил список плебейских трибунов. Это ничуть не взволновало boni. Все последние годы Курион демонстрировал свою недюжинную одаренность, а Марк Антоний – только свой огромный пенис под плотно облегающей туникой. Если Цезарь надеялся заменить Куриона Антонием, тогда он рехнулся, решили boni. Эти выборы выявили еще один из наиболее любопытных аспектов политической жизни римлян. Гай Кассий Лонгин, в ореоле славы после своих подвигов в Сирии, стал плебейским трибуном. Его младший брат Квинт Кассий Лонгин тоже стал плебейским трибуном. Но Гай Кассий был ярый сторонник boni, как и подобает мужу сестры Брута, а Квинт Кассий полностью принадлежал Цезарю. Оба консула следующего года принадлежали к партии boni. Гай Клавдий Марцелл-младший был избран старшим консулом, а Луций Корнелий Лентул Крус – младшим. Преторы большей частью поддерживали Цезаря, кроме обезьяны Катона – Марка Фавония, занявшего последнюю строчку списка.

Несмотря на все усилия Куриона и Антония (последний, как избранный плебейский трибун, теперь имел право выступать), Метелл Сципион был послан заменить Бибула в Сирии, а экс-претор Публий Сестий – заменить в Киликии Цицерона. С собой Публий Сестий брал Марка Юния Брута, сделав его своим старшим легатом.

– Что ты творишь, покидая Рим в такое время? – строго спросил Брута недовольный Катон.

Брут, как всегда, имел виноватый вид, но даже Катон стал наконец понимать, что, как бы ни выглядел Брут, он поступит по-своему.

– Я должен ехать, дядя, – почти извиняясь, сказал Брут.

– Почему?

– Потому что Цицерон, управляя Киликией, навредил моим финансовым делам.

– Брут, Брут! У тебя больше денег, чем у Помпея и Цезаря, вместе взятых! Что значат несколько неполученных долгов по сравнению с судьбой Рима? – простонал раздраженный Катон. – Попомни мои слова, Цезарь хочет убить Республику! Чтобы ему противостоять, нам нужен каждый влиятельный человек. Твоя обязанность – оставаться в Риме, а не слоняться по Киликии, Кипру, Каппадокии, умножая свои капиталы! В жадности ты превзошел Марка Красса!

– Извини, дядя, но пострадают мои клиенты Матиний и Скаптий. У человека есть долг перед своими клиентами.

– У человека прежде всего есть долг перед своей страной.

– Моей стране ничто не угрожает.

– Твоя страна на грани гражданской войны!

– Ты все время об этом твердишь, – вздохнул Брут, – но, честно говоря, я не верю тебе. Это твой пунктик, дядя Катон. Правда, пунктик.

Неприятная мысль вдруг кольнула Катона. Он с гневом посмотрел на племянника:

– Глупости! Дело тут не в клиентах и не в долгах, Брут, не так ли? Ты убегаешь от возможной угрозы, как делал это всю жизнь!

– Это неправда! – воскликнул Брут, побледнев.

– А теперь моя очередь тебе не верить. Ты всегда куда-то деваешься, как только запахнет войной.

– Как ты смеешь так думать, дядя? Парфяне могут вторгнуться в наши восточные протектораты, прежде чем я там появлюсь!

– Парфяне вторгнутся в Сирию, а не в Киликию. Именно так они поступили прошлым летом, несмотря на все, что Цицерон писал в своих пространных посланиях. До тех пор пока мы не потеряем Сирию – а я сильно сомневаюсь, что это возможно, – ты будешь сидеть в Тарсе в такой же безопасности, как в Риме. Если только Риму не будет угрожать Цезарь.

– И это тоже ерунда, дядя. Ты напоминаешь мне жену Скаптия, которая квохчет над своими детьми, превращая их в ипохондриков. Пятно на коже – зараза, головная боль – что-то страшное внутри черепа, спазмы в желудке – пищевое отравление или летняя лихорадка. Наконец эта заботливость довела до того, что один из ее отпрысков умер. Не от болезни, дядя, а от недосмотра. Она пялилась на рыночные прилавки, вместо того чтобы не спускать с него глаз. И мальчишка попал под колеса повозки.

– Ха! – презрительно усмехнулся Катон. – Интересная притча, племянник. Но ты уверен, что жена Скаптия не копия твоей матери, которая сделала ипохондрика из тебя?

Печальные карие глаза опасно сверкнули. Брут резко повернулся и ушел. Но не домой. Он направился к Порции.

Услышав рассказ о ссоре, та глубоко вздохнула и ударила кулаком по ладони:

– Брут, мой отец такой вспыльчивый. Пожалуйста, не обижайся! Он не хотел тебя оскорбить. Просто он сам такой… такой воинственный, что ли. Раз уж вонзил зубы, то ни за что не отпустит. Он одержим желанием стереть Цезаря в порошок.

– Я могу простить твоему отцу эту одержимость, Порция, но не его отвратительный догматизм! – возразил желчно Брут. – Боги свидетели, я не питаю к Цезарю ни уважения, ни любви, но все его теперешние действия – это попытка выжить. Безуспешная, надеюсь. Но чем он отличается от десятка других заносчивых себялюбцев? Никто из них не пошел на Рим. Возьми, к примеру, Луция Пизона, когда сенат лишил его Македонии.

Порция изумленно посмотрела на родича:

– Брут, это же несравнимые вещи! Ты хорошо разбираешься в финансах, но в политике – непроходимый тупица.

Разозлившись, Брут встал.

– Если ты всерьез так думаешь, Порция, то я ухожу! – огрызнулся он.

– О-о-о! – виновато простонала она, потом взяла его руку, приложила к своей щеке. Большие серые глаза увлажнились. – Прости меня! Не уходи! Останься!

Смягчившись, он отнял руку и сел.

– Ну хорошо. Но ты должна понять, Порция, что твои взгляды весьма однобоки. Ты и в голову не берешь, что твой отец может быть в чем-то не прав, хотя это с ним происходит частенько. Взять сегодняшнюю шумиху на Форуме. Все, что он делает, – это пугает людей, берет их за горло, и они ему верят! Между тем Цезарь ведет себя абсолютно нормально. Все затряслись, когда он перевел через Альпы три легиона. Но он сделал это по требованию сената! И тут же отправил два из них в Капую. А твой отец всем говорил, что Цезарь скорее умрет, чем отдаст эти два легиона. Он был не прав, Порция! Катон был не прав! Цезарь выполняет приказы сената.

– Да, я согласна, tata склонен к преувеличениям, но не ссорься с ним, Брут. – Слеза упала на его руку. – Я не хочу, чтобы ты уезжал.

– Я уезжаю не завтра, – тихо произнес он. – К тому времени Бибул уже будет дома.

– Да, конечно, – равнодушно сказала она, потом вдруг просияла и хлопнула себя по коленям. – Что я покажу тебе, Брут! Я тут просматривала Фабия Пиктора и обнаружила серьезное историческое несоответствие. В той главке, где он обсуждает уход плебса на Авентин.

А, это уже нечто поинтереснее! Брут с удовольствием погрузился в изучение текста, хотя его больше занимало оживленное лицо Порции, чем Фабий Пиктор.

Но слухи все ширились и росли. К счастью, весна этого года, совпавшая с календарным летом, была очень мягкой. Лили дожди, пригревало солнышко, и как-то не верилось, что в Италийской Галлии притаился паук, готовый задушить Рим. Впрочем, простые граждане Рима так и не думали. Они обожали Цезаря, они считали, что в сложившейся ситуации повинен сенат. И делали вывод, что все закончится хорошо, как всегда это бывает. Однако на влиятельных всадников восемнадцати старших центурий слухи действовали сильнее. Единственное, что их заботило, – это деньги, и малейший намек на гражданскую междоусобицу шевелил волосы на их загривках.

Группа банкиров – Бальб, Оппий, Рабирий Постум – неустанно трудилась, пытаясь заставить плутократов, подобных Титу Помпонию Аттику, понять, что отнюдь не в интересах Цезаря замышлять войну с Римом. Что Катон и Марцеллы ведут себя безответственно, приписывая Цезарю столь дикие замыслы. Что они сами приносят больше вреда римской коммерции, чем любые действия Цезаря, которые он мог бы предпринять, чтобы защитить свою будущую карьеру и свое dignitas. Он – законопослушный человек и всегда был таким. С чего бы вдруг ему вздумалось нарушать закон? Катон и Марцеллы неустанно твердят, что он – враг всех республиканских завоеваний, но на чем это основывается? Ни на чем. Все выглядит так, будто они используют Цезаря, чтобы сделать Помпея диктатором. Разве это не Помпей позволил boni порочить dignitas и репутацию Гая Юлия Цезаря? Разве не он стоял за всей этой заварушкой? Чьи мотивы более подозрительны – Цезаря или Помпея? Чье поведение в прошлом свидетельствовало о властолюбии – Цезаря или Помпея? Кто был реальной опасностью для Республики – Цезарь или Помпей? Ответ, говорила неутомимая маленькая группа, всегда напрашивается лишь один: Помпей.

А тот, отдыхая на своей неаполитанской вилле, неожиданно заболел. Причем, по слухам, серьезно. Мрачная Корнелия Метелла, встречавшая всадников и сенаторов, потекших к больному, твердо и ясно объясняла каждому, что положение мужа критическое, и давала всем поворот от ворот.

– Прошу прощения, Тит Помпоний, – сказала она Аттику, появившемуся едва ли не первым, – но доктора запретили визиты. Мой муж борется за жизнь и не может тратить силы на что-то еще.

– О-о-о, – округлил рот сильно обеспокоенный Аттик. – Нам очень нужен здоровый Гней Помпей, Корнелия!

На самом деле он не это хотел сказать. Его заботила вероятность того, что именно Помпей стоит за травлей Цезаря. Аттику, весьма состоятельному и влиятельному человеку, нужно было объяснить Помпею, как отразится на финансах вся эта политическая грязь. К несчастью, Помпей ничего не смыслил в коммерции. У него был управляющий, которому он доверял. А тот вкладывал все деньги хозяина либо в банки, либо в земли. Обладай Помпей головой Брута, он уже давно бы унял boni, ибо их разглагольствования отпугивали инвестиции. А для Аттика как для крупного коммерсанта это был сущий кошмар. Денежки утекали, прятались в темноте, не высовывались на свет, не работали. Кто-то должен втолковать boni, что их деятельность вредит источнику жизненной силы Рима – финансам.

Но в итоге он уехал ни с чем. Впрочем, как и все остальные.

А в это время Помпей прятался в глубине своей виллы, недосягаемый для чьих-либо глаз. Почему-то чем выше он поднимался, тем меньше становилось у него близких друзей. Сейчас, например, одиночество Помпея скрашивал лишь Метелл Сципион. Он и одобрил решение зятя притвориться смертельно больным.

– Я должен знать, какое у народа мнение обо мне и как ко мне относятся, – сказал ему Помпей. – Нужен ли я? Необходим ли? Любят ли меня? Все ли еще я Первый Человек в Риме? Это высветит их настроения, Сципион. Я велел Корнелии составить список всех, кто придет справиться обо мне, и записать то, что они скажут. Это поможет мне узнать правду.

К сожалению, Метелл Сципион не обладал проницательностью, чтобы расчислить все тонкости и нюансы. Поэтому ему и в голову не пришло возразить, что посетители могут говорить одно, а думать другое и что по крайней мере половина из них в душе будет надеяться, что Помпей умрет.

Таким образом, они оба, смеясь, просматривали список Корнелии, играли в кости, шашки и домино, а потом расставались, чтобы заняться своими делами. Помпей уже в который раз перечитывал «Записки» Цезаря, но без всякого удовольствия. Этот ужасный человек был больше чем просто гений. Он еще обладал такой неколебимой верой в себя, какой у Помпея никогда не бывало. Цезарь не расцарапывал себе лицо и грудь от отчаяния, прячась в палатке после проигранного сражения. Он невозмутимо продолжал начатое и добивался успеха. И почему у него такие талантливые легаты? Если бы Афраний и Петрей в Испаниях обладали хотя бы половиной способностей Требония, Фабия или Децима Брута, их хозяину не о чем было бы беспокоиться.

Метелл Сципион в свободное время сочинял чудесные маленькие пьески для актеров и актрис, не стеснявшихся выступать голышом, и сам их ставил.

Смертельная болезнь длилась месяц, после чего в середине секстилия Помпей влез в паланкин и направился к своей вилле на Марсовом поле. Не желая и в самом деле подцепить какую-нибудь лихорадку, он ехал по Латинской дороге. Известие о его критическом состоянии распространилось повсюду. Люди толпами приветствовали выздоравливающего, подносили цветы. А он высовывал голову из окна, с трудом улыбался и махал им якобы ослабевшей рукой. Чтобы сократить время пути, паланкин двигался и в темноте, но, к великой радости его пассажира, люди все равно сбегались к нему, аплодировали и освещали путь факелами.

– Это все правда! – с радостью сообщил он своему спутнику, делившему с ним паланкин, ибо Корнелия Метелла путешествовала одна, чтобы не давать повода мужу для амурных заигрываний в дороге. – Сципион, они любят меня! Действительно любят!

– Ну и что тут такого? – позевывая, спросил Метелл Сципион.

– Значит, чтобы поднять солдат в Италии, мне стоит только выйти из паланкина и ступить на землю.

– Угу, – буркнул Метелл Сципион и уснул.

Но Помпею не спалось. Он широко распахнул занавески и, откинувшись на подушки, продолжал махать всем рукой. Это правда, это чистая правда! Народ Италии любит Помпея. Зря он опасается Цезаря. У того нет шансов, даже если он поглупеет настолько, чтобы пойти на Рим. Но он не пойдет. В глубине души Помпей очень хорошо понимал, что для Цезаря это не выход. Он скорее выберет бой на Форуме или в сенате. Или… в суде. Нет, его надо свалить. В этом Помпей с boni не расходился. Цезарь как полководец далеко себя не исчерпал. Если его не стреножить, он превзойдет Помпея во всем. И ему не придется самому добавлять к своему имени когномен Магн, ибо Великим его наречет народ.

Как он об этом узнал? Тит Лабиен стал писать Помпею, смиренно надеясь, что бывший патрон давно уже простил его за ту достойную сожаления ошибку с Муцией Терцией. Цезарь что-то имеет против него – ревнует, конечно. Цезарь не может симпатизировать человеку, способному на самостоятельные и успешные действия. Таким образом, обещанного совместного консульства с Цезарем у него не получится. Когда они вместе переходили через Альпы в Италийскую Галлию, Цезарь сказал ему, что, как только Галльская кампания кончится, он отбросит Лабиена, как пылающий уголек. Но, сообщал Лабиен, о марше на Рим Цезарь даже не помышляет. А кому о том еще знать, как не его правой руке? Ни словом, ни взглядом Цезарь никогда не делал намека на стремление совершить государственный переворот. И другие легаты, от Требония до Гирция, ничего такого не говорят. Нет, единственное, чего хочет Цезарь, – это получить консульство, а потом начать войну с парфянами. Отомстить за своего друга Марка Лициния Красса.

Помпей обдумывал послание человека, наставившего ему рога, до самого конца своего добровольного заточения.

«Verpa! Cunnus! Mentula!» – ругался про себя Помпей, в ярости скаля зубы. Как смеет Тит Лабиен думать, что его могут простить? Ему нет прощения и не будет, как всем, кто похищает жен у достойных мужей! Но с другой стороны, он может быть очень полезен. Афраний с Петреем стареют, теряют хватку. Почему бы не заменить их Титом Лабиеном? Как и они, он никогда не будет иметь достаточного влияния, чтобы соперничать с Помпеем Великим. Никогда не сможет назвать себя Лабиеном Великим.

Кампания на Востоке против парфян… Значит, вот куда устремлены амбиции Цезаря! Умно, очень умно. Цезарь не пойдет на Рим, зачем ему эта морока? Он хочет войти в историю как величайший в мире военачальник. После завоевания Косматой Галлии – совершенно новой территории – он завоюет парфян и добавит к римским провинциям обширнейшие земли. То есть опять утрет нос Помпею, который всего лишь прошел по областям, давно находившимся под влиянием Рима, и сражался с традиционными врагами Рима, такими как Митридат и Тигран. Цезарь опять станет первопроходцем. Он всегда идет туда, где еще не бывал ни один римлянин. А с ним одиннадцать… нет, теперь девять фанатично преданных ему легионов. Поражений, как при Каррах, не будет. Цезарь выпотрошит парфян. Он двинется в Серику и дальше в Индию! Пройдет по всем землям, увидит народы, о существовании которых не подозревал даже Александр. И приведет царя Орода в Рим, чтобы тот шел в триумфальном шествии Цезаря. И Рим будет поклоняться Цезарю, как божеству.

О да, Цезарь должен уйти. Цезаря нужно лишить и армии, и провинций! И столько раз обвинить в судах, чтобы он навсегда забыл дорогу в Италию! Лабиен, девять лет с ним служивший, сказал, что Рим его не интересует. Это мнение целиком совпадало с мнением Помпея, весьма ободренного приветствиями народа. Нет, он не станет сдерживать boni в лице Катона и Марцеллов. Он даже поможет им, распространяя тревожные слухи, чтобы поволновались и плутократия, и сенат. Чтобы они впали в панику и возненавидели Цезаря! Чтобы тому везде и всегда отказывали во всем! Чтобы в конце концов этот надменный патриций-аристократ, чья генеалогия восходит к Венере, собрал свой скарб и со всем своим непомерным самомнением отправился в вечную ссылку!

А для начала, думал Помпей, он повидает цензора Аппия Клавдия и намекнет ему, что можно вполне безопасно изгнать из сената большинство сторонников Цезаря. Аппий Клавдий ухватится за это предложение и, вероятно, попытается изгнать Куриона. Луций Пизон, другой цензор, наверное, выступит против этого. Хотя, может, от мелкой рыбешки все же удастся избавиться, ибо инертность Пизона известна всем.

В начале октября пришло известие от Лабиена, что Цезарь покинул Италийскую Галлию и поспешил к Неметоценне, во владения белгских атребатов, где с пятым, девятым, десятым и одиннадцатым легионами оставался Требоний. Тот, по словам Лабиена, написал Цезарю срочное донесение, что белги замыслили бунт.

Отлично! Помпей потер руки. Пока его враг удален от Италии на тысячу миль, он велит своим ставленникам наводнить Рим всевозможными слухами, чем нелепее, тем лучше. Таким образом, Аттик и другие коммерсанты узнали, что Цезарь с четырьмя легионами – пятым, девятым, десятым и одиннадцатым – перевалил через Альпы и к Октябрьским идам окажется в Плаценции, откуда будет угрожать сенату, чтобы тот не вздумал лишить его полномочий в Ноябрьские иды.

Ибо, говорил Аттик в срочном письме Цицерону, уже добравшемуся до Эфеса по пути домой из Киликии, весь Рим знает, что Цезарь наотрез откажется расстаться со своей армией.

В панике Цицерон кинулся через Эгейское море в Афины, куда он прибыл как раз в злополучные Октябрьские иды. В письме Аттику он сказал, что лучше быть побитым вместе с Помпеем, чем победить с Цезарем.

Криво усмехаясь, Аттик в изумлении смотрел на письмо. Ну и как к этому относиться? Неужели Цицерон именно так и думает? Неужели он действительно считает, что, если разразится гражданская война, Помпей и все лояльные римляне не сумеют победить Цезаря? Аттик был уверен, что это мнение Цицерона обоснованно, ведь его брат Квинт Цицерон служил под началом Цезаря в Косматой Галлии. Мнение Квинта Цицерона многое значит. Так не лучше ли не давать Цезарю повода думать, что Аттик ему враг?

Итак, Аттик провел несколько напряженных дней, проверяя свои финансы и инструктируя персонал. Затем он уехал в Кампанию – повидаться с Помпеем, вернувшимся на свою неаполитанскую виллу. Рим все еще гудел. Всех тревожило войско, расположившееся в Плаценции. Хотя из Плаценции в Рим писали, что никакими легионами там и не пахнет.

Но Помпей рассуждал о Цезаре весьма туманно, так и не высказав сколько-нибудь определенного мнения. Вздохнув, Аттик закрыл эту тему, молча поклявшись повиноваться далее здравому смыслу и не предпринимать ничего, что могло бы настроить против него Цезаря. Он заговорил о наместничестве Цицерона в Киликии, превознося заслуги старого болтуна. Здесь не было особого перебора. Этот любящий вкусно поесть кабинетный вояка действительно показал себя неплохим управленцем, проведя справедливую и разумную реорганизацию финансовой системы Киликии и даже выиграв небольшую, но весьма выгодную войну. Помпей кивал и со всем соглашался. Его круглое мясистое лицо было спокойным. «Интересно, – подумал зло Аттик, – как бы ты взвился, узнав, что Цицерон предрекает твое поражение?» А вслух сказал, что надо предоставить Цицерону триумф за его победы в Каппадокии и на Амане. Помпей с готовностью поддержал это предложение, сказав, что будет голосовать за него.

Однако Помпей не присутствовал на заседании в Ноябрьские иды. Он не ожидал, что сенат победит, и не желал переживать новые унижения, наблюдая, как Курион методично бьет в ту же точку: то, что отнимается у Цезаря, должно быть отнято и у Помпея! Так все и получилось. Сенаторы ни к чему не пришли. Марк Антоний ревел, как бык, перекрывая тявканье Куриона.

А простой народ Рима занимался своими делами, очень мало всем этим интересуясь. Многолетний опыт показывал, что все социальные потрясения бьют главным образом по тем, кто вверху. Кроме того, в римских низах преобладали симпатии к Цезарю, а не к boni.

В рядах же всадников, особенно тех, что принадлежали к восемнадцати старшим центуриям, царил раздрай и настроения были совсем другими. Ведь гражданская война в первую очередь ударит по ним. Коммерция рухнет, долги невозможно будет собрать, займы лишатся обеспечения. А об инвестициях и вовсе придется забыть. Всех мучила неопределенность: кто прав, кто не врет? Вошли ли четыре легиона в Италийскую Галлию? И если вошли, то где же они? А если их там нет, то почему этот факт упорно замалчивают? И вообще, интересует ли таких, как Катон и Марцеллы, что-нибудь, кроме твердого намерения преподать Цезарю урок? И что это за урок? Что именно сделал Цезарь, чего не делали другие? Что плохого в том, что Цезарю разрешат баллотироваться в консулы in absentia и он избежит обвинения в измене, которое так стремятся выдвинуть против него boni? Ответ на последний вопрос был ясен всем, кроме самих boni: ничего! Рим останется стоять, как стоял, а вот гражданская война будет для него катастрофой. Похоже, boni не уступают Цезарю только из принципа. Принцип? Что это такое? Для коммерсанта нет более чуждого понятия. Воевать ради принципа? Сумасшествие! И всадники принялись наседать на сенаторов, склоняя их к компромиссу.

К сожалению, boni были противниками всяческих компромиссов, а мнение плутократов их и вовсе не интересовало. Катон и Марцеллы пуще всего страшились утратить свой политический вес, если Цезарь добьется того, чтобы его во всех отношениях приравняли к Помпею. А почему, кстати, Помпей все еще отсиживается в Кампании? Какова его позиция? Все указывало на его союз с boni, но, возможно, он пересмотрит свою точку зрения, если кто-нибудь ему что-нибудь шепнет?

В конце ноября новый наместник Киликии Публий Сестий отбыл из Рима. С ним уехал и Брут. В жизни его двоюродной сестры Порции образовалась пустота, в отличие от жены Брута Клавдии, с которой он почти не виделся. И Сервилия не ощутила потери, поскольку зять Гай Кассий стал ей гораздо ближе, чем сын. Кассий подавал большие надежды как воин и политический деятель. К тому же при ней еще оставался и Луций Понтий Аквила.

– Я уверен, что по дороге увижусь с Бибулом, – сказал Брут Порции, когда зашел попрощаться. – Он в Эфесе и, наверное, там и останется, пока тут все не утрясется.

Порция знала, что плакать дурно, но слезы сами собой полились из больших серых глаз.

– О Брут, как я буду жить без тебя, без наших бесед, без твоей постоянной поддержки? Ведь только ты один добр ко мне! Каждый раз, когда я вижу тетю Сервилию, она ворчит, что я не умею одеваться, не слежу за собой, а когда я вижусь с папой, присутствует только его тело, а в уме у него вечно Цезарь, Цезарь, Цезарь. У тети Порции никогда нет времени, она слишком занята детьми и Луцием Домицием. А ты всегда был такой милый, такой заботливый. Я буду скучать по тебе!

– Но ведь Марция вернулась к твоему отцу, Порция. Теперь все должно пойти по-другому. Она не злой человек.

– Я знаю, знаю! – ответила Порция, плача и громко шмыгая носом, несмотря на поданный ей платок. – Но она полностью растворилась в отце. Я для нее не существую. Никто не существует для Марции, кроме Катона! Брут, я хочу значить что-нибудь для кого-то! – рыдала она. – А я не значу! Не значу!

– У тебя есть Луций, – сказал он, сглатывая подступивший к горлу комок.

Он, который тоже ни для кого ничего не значил, хорошо знал, что она чувствует. Чудаков и уродов чураются все. Даже те, кому долг велит любить их.

– Луций растет, он отдаляется от меня, – возразила Порция, возя платком Брута по своим мокрым щекам. – Я это понимаю и не осуждаю. Его взгляды меняются. Так и положено. Уже полгода ему интересней с моим отцом, чем со мной. Политика важнее детских игр.

– Скоро вернется Бибул.

– Да? Ты уверен, что он вернется? А мне кажется, что я больше никогда не увижу его. У меня такое чувство!

То же самое чувствовал и Брут, только не знал почему. Кроме того, Рим для него вдруг стал невыносимым местом. Тучи сгущались над ним. А народу на это было, похоже, плевать. Точно так же, как и Катону. Свалить Цезаря – вот все, что его занимало.

Он взял ее руку, поцеловал и – уехал.

В Декабрьские календы Гай Скрибоний Курион созвал сенат. Фасциями в тот месяц владел Гай Марцелл-старший. Курион понимал, что это ему не на руку, как и то, что Помпей теперь пребывал на Марсовом поле и, разумеется, заседание проводилось в его курии. «Надеюсь, Цезарь выиграет это сражение, – думал Курион, пока сенаторы усаживались и успокаивались. – По крайней мере, Цезарь хочет восстановить нашу курию Гостилия».

– Я буду краток, – сказал он собравшимся. – Ибо я тоже устал от бесплодного, идиотского положения, в какое мы попали. Вы будете пытаться лишить Цезаря полномочий, не трогая Помпея, я буду продолжать накладывать вето. И так – до бесконечности. Поэтому я намерен сейчас поставить на голосование одно свое предложение, а вы уж решайте, принять его или нет. Я настаиваю на голосовании. И если Гай Марцелл попытается помешать мне, я воспользуюсь своим правом и добьюсь, чтобы его скинули с Тарпейской скалы. Я не шучу! Я отвечаю за каждое свое слово! Если понадобится, призову на помощь уже собравшийся возле курии плебс. Будьте уверены, отцы, внесенные в списки, я сделаю это. Младший консул, ты меня слышишь? Даже не думай мне возражать.

Сжав зубы, Марцелл-старший молчал. Курион знает законы. Он может требовать голосования, и оно будет проведено.

– Мое предложение таково, – продолжал Курион. – Гай Юлий Цезарь и Гней Помпей Магн одновременно должны сложить полномочия, лишившись провинций и армий. Кто за – встаньте справа. Кто против – слева.

Результат был ошеломляющий. Триста семьдесят сенаторов встали справа. Двадцать два – слева, и среди них сам Помпей, Метелл Сципион, трое Марцеллов, выбранный на будущий год консул Лентул Крус (сюрприз!), Агенобарб, Катон, Марк Фавоний, Варрон, Понтий Аквила (еще сюрприз: никто не знал, что он любовник Сервилии) и Гай Кассий.

– Декрет одобрен, – с довольным видом сказал Курион. – Теперь надо принять его к исполнению.

Гай Марцелл-старший поднялся и жестом подозвал ликторов.

– Собрание окончено, – коротко бросил он и вышел из курии.

Хороший ход. Все случилось так быстро, что Курион не успел позвать собравшийся в перистиле народ. Декрет был принят, но не получил законной силы.

Этого так и не произошло. Пока Курион распинался на Форуме перед возбужденной толпой, Гай Марцелл-старший созвал сенаторов в храме Сатурна.

Он держал в руке свиток:

– Это письмо от дуумвиров Плаценции, почтенные отцы! – Голос младшего консула зазвенел. – В нем сообщается, что Гай Юлий Цезарь только что прибыл в Плаценцию с четырьмя легионами. Его надо остановить! Он собирается уничтожить Республику, дуумвиры сами слышали это. Он не распустит армию, он двинет ее на Рим!

Сенат взорвался. Сенаторы вскочили с мест, опрокидывая стулья. Некоторые заднескамеечники торопливо двинулись к выходу, некоторые, возглавляемые Марком Антонием, кричали, что это неправда. Два старика потеряли сознание, а Катон все вопил как безумный:

– Цезаря надо остановить, надо остановить, надо остановить!

Из этого хаоса вдруг вынырнул Курион, тяжело отдувающийся после быстрого бега.

– Это ложь! – крикнул он. – Сенаторы, постойте, задумайтесь на минуту! Цезарь сейчас в Дальней Галлии, а не в Плаценции! В Плаценции нет легионов! Даже тринадцатого там нет! Тринадцатый легион в Иллирии, в Тергесте! – Он нашел взглядом Марцелла. – Ты, Гай Марцелл, бессовестный, возмутительный лжец! Ты – пена на римском пруду, ты – дерьмо в римских сточных канавах! Лжец, лжец, лжец!

– Собрание закончено! – во все горло гаркнул Марцелл-старший, затем оттолкнул Куриона и молча покинул храм Сатурна.

– Это ложь! – продолжал кричать Курион. – Младший консул солгал, чтобы спасти шкуру Помпея! Помпей не хочет терять свои провинции, свою армию! Откройте глаза! Пошевелите мозгами! Марцелл врет! Он соврал, чтобы выгородить Помпея! Цезаря нет в Плаценции! Нет никаких легионов в Плаценции! Все это ложь, ложь, ложь!

Но никто не слушал его. Сенат в ужасе разбежался.

– О Антоний! – плакался Курион в пустом храме. – Я не думал, что Марцелл зайдет так далеко. Мне и в голову не приходило, что он начнет врать! Отныне ложь правит Римом!

– Но, Курион, ты же знаешь, откуда ветер дует, – проворчал Антоний. – С Марсова поля. Марцелл просто лгун. А Помпей – и лгун, и подлец. Он подлец по натуре.

– Но где же Цезарь? – пробормотал Курион. – Неужели все еще в Неметоценне?

– Если бы ты спозаранку не ускакал из дому, чтобы трепать на Форуме языком, ты нашел бы письмо от него, – спокойно заметил Антоний. – Письмо нам обоим. Цезарь не в Неметоценне. Он был там, чтобы перебросить Требония с четырьмя легионами к Мозе, сделав его буфером между треверами и ремами, а потом ушел к Фабию, который теперь в Бибракте с другими четырьмя легионами. А сам Цезарь сейчас в Равенне.

Курион вытаращил глаза:

– В Равенне? Как он мог там оказаться?!

– Ха! – усмехнулся Антоний. – Он передвигается быстрее ветра.

– И что же нам делать? Что мы скажем ему?

– Правду, – невозмутимо ответил Антоний. – Мы его люди, и только, мой друг. А решения принимает он.

Гай Клавдий Марцелл-старший тоже принял решение. Распустив собрание, он направился к Марсову полю в сопровождении Катона, Агенобарба, Метелла Сципиона и двух будущих консулов – Гая Метелла-младшего и Лентула Круса. На полпути их догнал слуга Марцелла-старшего и вручил хозяину меч, обычный двухфутовый обоюдоострый римский гладий. От солдатских мечей его отличали лишь отделанные серебром и золотом ножны и рукоять слоновой кости с навершием в форме орла.

Помпей сам встретил гостей у порога и провел в кабинет, где слуга налил разбавленного водой вина всем, кроме Катона, который с презрением отклонил воду. Помпей с нетерпением ждал, когда слуга выйдет. Если бы члены депутации не выглядели так, словно умрут без глотка вина, он не предложил бы им выпить.

– Ну? – требовательно спросил он. – Что там было?

В ответ Марцелл-старший молча протянул ему меч. Удивленный Помпей машинально взял меч и уставился на него, словно видел подобную штуку впервые. Потом облизнул губы:

– Что это значит?

В его голосе послышались нотки тайного страха.

– Гней Помпей Магн! – торжественно провозгласил Марцелл-старший. – Этим мечом я от имени сената и народа Рима даю тебе право защищать Рим от посягающего на него Гая Юлия Цезаря и официально передаю в твое распоряжение два стоящих в Капуе легиона – шестой и пятнадцатый, а далее обязываю тебя начать вербовку солдат, поскольку подвластные тебе легионы пребывают сейчас в Испаниях и очень не скоро сюда прибудут. Надвигается гражданская война.

Ясные голубые глаза стали большими. Помпей опять посмотрел на меч и опять облизнул пересохшие губы.

– Гражданская война? – медленно проговорил он. – Я не думал, что дело дойдет до этого. Я действительно… – Он напрягся. – Где сейчас Цезарь? Сколько у него легионов? Идет ли он к Риму?

– У него один легион, и он пока никуда не идет, – сказал Катон.

– Он не на марше? Это какой легион?

– Тринадцатый. Он в Тергесте.

– Тогда… тогда… что случилось? К чему все это? С одним легионом Цезарь не пойдет на Рим.

– Мы тоже так думаем, – сказал Катон. – Мы здесь, чтобы не дать ему совершить этот шаг. Мы сообщим Цезарю, что меры приняты и что он ничего не добьется. Мы первые нападем на него.

– О, я понимаю, – сказал Помпей, возвращая младшему консулу меч. – Спасибо, я ценю этот жест, но у меня есть меч, и я всегда готов обнажить его для защиты своей страны, если в том будет необходимость. Я с радостью возьму под свое командование эти два легиона, но действительно ли так нужно проводить дополнительный набор?

– Определенно, – твердо сказал Марцелл. – Цезарю надо дать понять, что мы настроены серьезно.

Помпей сглотнул.

– А сенат? – спросил он.

Вперед выдвинулся Агенобарб:

– Сенат сделает то, что ему скажут.

– Но ваш визит, разумеется, был одобрен?

Марцелл-старший снова соврал.

– Разумеется, – сказал он.

Это был второй день декабря.

В третий день декабря Курион узнал, что произошло на вилле Помпея, и разъяренный влетел в сенат. При поддержке Антония он обвинил Марцелла-старшего в измене и попросил почтенных отцов поддержать его, то есть признать, что Цезарь не совершил ничего незаконного, что в Италийской Галлии только один тринадцатый легион и что весь кризис злонамеренно сфабрикован кучкой boni с Помпеем.

Но многие сенаторы уже попрятались по домам, а те, что пришли, были слишком потрясены, чтобы осмысленно реагировать на что-либо. Курион и Антоний ничего не добились. Марцелл-старший упорно стоял за право Помпея защитить государство. Но никаких попыток узаконить это право не делал.

На шестой день декабря в Рим прибыл Авл Гирций, чтобы по поручению Цезаря оценить обстановку. Он впал в отчаяние, узнав, что Помпею был вручен меч. Бальб организовал ему встречу с Магном на следующее утро, но Гирций к Магну не пошел. Какая в том польза, спросил он себя, если меч уже принят? И поторопился обратно в Равенну, чтобы лично сообщить Цезарю обо всем. Пусть тот решает, что делать, основываясь не на одних только письмах.

Помпей же, не дождавшись Гирция, еще до полудня отправился в Капую для инспекции шестого и пятнадцатого легионов.

Последний день памятного трибуната Куриона приходился на девятое декабря. Безмерно усталый, он вновь обратился к сенату, но успеха не добился. И в тот же вечер уехал в Равенну. Эстафетная палочка перешла к Марку Антонию, всеми презираемому лентяю.

Цицерон прибыл в Брундизий в конце ноября. Там его ожидала Теренция, что было неудивительно. Ей хотелось поскорее уладить одно скользкое дельце. Ибо при ее попустительстве Туллия вышла-таки замуж за Долабеллу, хотя Цицерон намеревался выдать дочь за Тиберия Клавдия Нерона, очень высокомерного молодого сенатора-патриция, равно обделенного интеллектом и обаянием.

Плохое настроение великого адвоката усугублялось беспокойством по поводу его любимого секретаря Тирона, который заболел в Патрах и вынужден был там остаться. А кроме того, Цицерон узнал, что Катон выступил в сенате с предложением устроить Бибулу триумф и голосовал против того, чтобы триумфатором сделали и Цицерона.

– Как смеет этот Катон! – кипя от злости, говорил он жене. – Бибул не высовывал носа из Антиохии. А я сражался.

– Да, дорогой, – машинально соглашалась Теренция, озабоченная совершенно другим. – Не согласишься ли ты встретиться с Долабеллой? Тогда ты поймешь, почему я не противилась его сближению с Туллией. – Ее некрасивое лицо осветилось. – Он замечательный, Марк, правда-правда! Остроумный, обаятельный и так влюблен в нашу дочь!

– Замолчи! – крикнул Цицерон. – Не лезь не в свое дело, Теренция! Я строго-настрого это тебе запрещаю!

– Послушай, муж, – прошипела она, грозно мотнув своим клювом. – Туллии уже двадцать семь! Она не нуждается в твоей опеке!

– Но это я обеспечиваю ее приданое, поэтому я должен выбрать ей мужа! – взревел Цицерон.

Он вел войну, он показал себя отличным правителем и несколько месяцев пользовался огромным авторитетом. Авторитет этот должен теперь распространиться и на домашних.

Теренция удивилась, но не сдалась.

– Слишком поздно! – закричала она еще громче. – Туллия вышла замуж за Долабеллу, и ты найдешь ей приданое, или я кастрирую тебя!

Вот так и получилось, что Цицерон путешествовал по Италийскому полуострову из Брундизия в сопровождении жены, этой мегеры, которая никак не соглашалась уступить ему роль paterfamilias. И он примирился с необходимостью встретиться с ненавистным Долабеллой. Встреча состоялась в Беневенте. К своему ужасу, он обнаружил, что тоже не может устоять перед обаянием Долабеллы, как и Теренция. В довершение всего Туллия была беременна, чего не случалось с ее предыдущими двумя мужьями.

Долабелла сообщил своему тестю об ужасных событиях в римской политической жизни, похлопал его по спине и ускакал обратно в Рим, чтобы, как он выразился, успеть поучаствовать в драчке.

– Знай, что я – за Цезаря! – крикнул он, удалившись на безопасное расстояние. – Он замечательный человек!

Носилки тут же были отвергнуты. Цицерон нанял повозку и понесся в Западную Кампанию.

Помпея он обнаружил в Помпеях, его резиденции, близ которой у Цицерона тоже имелась небольшая уютная вилла.

– Вчера в Требуле меня нашли два письма, – хмуро сказал он Помпею. – Одно от Бальба, другое от Цезаря. Очень дружеские, сердечные письма. Оба пишут, что считают за честь стать свидетелями моего заслуженного триумфа. И предлагают большие кредиты. Зачем бы предлагать их мне, если поход на Рим – решенное дело? Почему они так любезны со мной? Ведь они хорошо знают, что я не сторонник Цезаря!

– Ну, – смущенно сказал Помпей, – в действительности Гай Марцелл поспешил. Он сделал то, на что не получал никаких полномочий. Хотя в то время я не знал этого, Цицерон, клянусь, я не знал. Ты слышал, что он подал мне меч и что я его принял?

– Да, Долабелла сказал мне.

– Я тогда решил, что Марцелла направил ко мне сенат. Но сенат вовсе не посылал его. И теперь я оказался между Сциллой и Харибдой. Вроде бы мне поручено защищать государство, взяв под командование два предназначенных для Сирии легиона и организовав дополнительную вербовку по всей Кампании, Лукании, Апулии и Самнию. Но это не узаконено, Цицерон. Сенат не давал мне таких полномочий. Военное положение не объявлено. Однако гражданской войны нам не миновать.

У Цицерона упало сердце.

– Ты уверен в этом, Гней Помпей? Ты в самом деле уверен? Ты говорил с кем-либо еще, кроме этих бешеных кабанов – Марцеллов и Катона? С Аттиком, например, или с другими авторитетными всадниками? Ты удосужился зайти в сенат?

– Мне было не до этого! – огрызнулся Помпей. – Я набираю войско! Впрочем, я виделся с Аттиком. Несколько дней назад, что ли? Да, всего несколько дней, а кажется, прошел век.

– Магн, ты уверен, что гражданская война неизбежна?

– Абсолютно, – заверил Помпей. – Гражданская война будет, это определенно. Вот почему я на время удалился от Рима. Легче думать, как дальше действовать. Мы не можем позволить Италии снова страдать, Цицерон. Эта война не должна идти на италийской земле. Надо вести ее в Греции или Македонии. Во всяком случае, где-то у восточных рубежей. Весь Восток – мои клиенты. Я могу поднять людей везде, от Актия до Антиохии. И могу морем привести туда мои испанские легионы, не высаживая их на италийское побережье. У Цезаря девять легионов плюс около двадцати двух когорт рекрутов, набранных по ту сторону Пада. У меня семь легионов в Испаниях, два легиона в Капуе и еще будет столько когорт, сколько я сумею набрать. Также два легиона имеются в Македонии, три в Сирии, один в Киликии и один в провинции Азия. Еще я могу потребовать военной поддержки от галатийского Дейотара и каппадокийского Ариобарзана. Если надо будет, я затребую легион из Египта и вместе с ним – африканский. Как бы ты ни отнесся к этому, я должен иметь под рукой не менее шестнадцати римских легионов, десять тысяч ауксилариев и шесть или семь тысяч конников.

Цицерон сидел, глядя на Помпея расширенными глазами:

– Магн, ты не можешь вывести легионы из Сирии при такой угрозе со стороны Парфянского царства!

– Мои информаторы утверждают, что угрозы нет, Цицерон. У Орода неприятности. Он опрометчиво казнил Пехлевида Сурену, а следом – Пакора. Пакор как-никак его сын.

– Но… может быть, тебе для начала надо попробовать снестись с Цезарем? Из письма Бальба я знаю, что он хочет избежать столкновения.

– Тьфу! – плюнул Помпей и усмехнулся. – Ты ничего не знаешь, Цицерон! Твой Бальб пытался задержать мой отъезд в Кампанию, уверив меня, что Цезарь послал в Рим Авла Гирция специально для встречи со мной. Я ждал его, ждал, а потом узнал, что Гирций повернулся и уехал в Равенну, проигнорировав договоренность о встрече! Вот как Цезарю хочется мира! И твоему Бальбу тоже! Я тебе прямо скажу: Цезарь хочет гражданской войны. Ничто его не остановит. И я решился. Я не допущу гражданской войны на италийской земле. Я буду драться с ним в Македонии или в Греции.

Но, думал Цицерон, составляя послание Аттику в Рим, отнюдь не Цезарь затеял все это. Или, по крайней мере, не один только Цезарь. Это Магн зациклился на гражданской войне. Он полагает, что все ему сойдет с рук, если военные действия развернутся где-то на стороне. Ход неплохой, но это не решение вопроса.

Разговор Цицерона с Помпеем состоялся в десятый день декабря. В этот же день в Риме Марк Антоний сделался полноправным плебейским трибуном. И продемонстрировал всем, что он отнюдь не худший оратор, чем его дед. Причем оратор горластый и остроумный. Он обвинял младшего консула в самоуправстве столь блестяще и столь напористо, что даже Катон наконец понял: его не перекричишь и не заставишь уйти.

– Более того, – гремел Антоний, – я уполномочен Гаем Юлием Цезарем объявить, что Гай Юлий Цезарь будет рад сдать тому, кто его сменит, обе Галлии по ту сторону Альп и шесть своих легионов, если сенат позволит ему оставить за собой Италийскую Галлию, Иллирию и два легиона.

– Это в сумме лишь восемь легионов, Марк Антоний, – заметил Марцелл-старший. – А куда денется еще один легион и двадцать две недавно набранные когорты?

– Еще один легион, четырнадцатый, исчезнет, Гай Марцелл. Цезарь не передаст неполноценную армию, а в данный момент все его легионы недоукомплектованы. Поэтому четырнадцатый легион и двадцать две необученные когорты будут распределены по остальным восьми легионам.

Логичный ответ на совершенно бессмысленный вопрос. Гай Марцелл-старший и два будущих консула даже и не подумали ставить предложение Марка Антония на голосование. Кроме того, в сенате едва набирался кворум. Некоторые сенаторы уже покинули Рим, другие отчаянно пытались наскрести денег на комфортную жизнь в отдалении от перипетий гражданской войны. Войны, которая казалась неминуемой, хотя все прекрасно знали, что в Италийской Галлии нет лишних воинских подразделений, что Цезарь спокойно сидит в Равенне, а его тринадцатый легион, радуясь отпуску, загорает на пляже.

Антоний, Квинт Кассий, консорциум банкиров и все самые влиятельные сторонники Цезаря в Риме храбро бились, чтобы сенат рассмотрел предложение Цезаря. Они уверяли всех, от сената до плутократов, что Цезарь будет рад передать шесть своих легионов и обе Дальние Галлии при условии, что он сохранит за собой Италийскую Галлию, Иллирию и два легиона. Но на следующий день после прибытия Куриона в Равенну Антоний и Бальб получили от Цезаря короткие письма. Он писал, что больше не может игнорировать опасность для его жизни и его dignitas, исходящую от Помпея и boni. Поэтому он тайно послал к Фабию в Бибракту, чтобы тот переправил к нему два из четырех легионов, стоявших там. Гонцы Цезаря отправились и к Требонию на Мозу, с приказом оставить на Мозе лишь один легион, а три под командованием Луция Цезаря спешным маршем направить в Нарбон – наперехват испанским легионам Помпея.

– Он готовится, – с удовлетворением сказал Антоний.

Маленький Бальб в эти дни даже похудел, так велико было напряжение. Он поднял на Антония большие карие печальные глаза и сложил в трубочку пухлые губы.

– Конечно, мы победим, Марк Антоний, – сказал он. – Мы должны победить!

– С Марцеллами в седле и с Катоном, орущим с передней скамьи, Бальб, нам ничего не светит. Сенат – по крайней мере та его часть, которая еще осмеливается ходить на собрания, – будет только твердить, что Цезарь – слуга Рима, а не хозяин.

– В таком случае кто же тогда у нас Помпей?

– Конечно, хозяин, – сказал Антоний. – Но как ты думаешь, кто кем управляет? Помпей boni или boni Помпеем?

– Каждый из них считает, что управляет другим, Марк Антоний.

Декабрь стремительно заканчивался. Посещаемость сената сократилась еще больше. Многие дома на Палатине и в Каринах были закрыты. Молоточки с дверей сняли и некоторые банки. Коммерсанты, наученные горьким опытом, приобретенным во время прежних гражданских войн, укрепляли свои фортификации, чтобы противостоять всему, что грядет. Ибо война неминуемо разразится. Помпей и boni делают все, чтобы это случилось, а Цезарь не станет плясать под их дудку.

Двадцать первого декабря Марк Антоний произнес очередную блестящую речь, составленную по всем канонам риторического искусства. В скрупулезной хронологической последовательности в ней были перечислены все нарушения mos maiorum Помпеем, начиная с момента, когда он в свои двадцать два незаконно собрал из клиентов отца три легиона и отправился с ними на помощь Сулле в развязанной тем гражданской войне, и кончая консульством без коллеги. Эпилог речи касался принятия незаконно предложенного меча. Резюме было посвящено очень остроумному анализу характеров двадцати двух волков, которым удалось запугать триста семьдесят сенаторских овец.

Копию этой речи Помпей просматривал вместе с Цицероном. Двадцать пятого декабря они встретились в Формии, где у обоих имелись виллы, затем направились к Цицерону и провели у него добрых полдня.

– Я упрямый, – сказал Помпей, после того как Цицерон истощил запас аргументов в пользу мирных переговоров. – Цезарю нельзя уступать абсолютно ни в чем. Этот человек не хочет мира, и мне все равно, что говорят его прихвостни – Бальб, Оппий и остальные! Мне даже все равно, что говорит твой Аттик!

– Хотел бы я, чтобы Аттик был здесь, – сказал Цицерон, устало закрывая глаза.

– Тогда почему он не здесь? Я что, недостаточно хорош для него?

– У него приступ четырехдневной малярии, Магн.

– Ну конечно. Ну да.

Хотя горло уже начинало болеть и под веками отвратительно саднило, Цицерон решил продолжить борьбу. Разве старый Скавр в прошлом не урезонил в одиночку сенат? А ведь Скавра никто не считал величайшим оратором в Риме. Этой чести был удостоен лишь Марк Цицерон. К сожалению, его сегодняшний оппонент после недавней тяжелой болезни сделался слишком самоуверенным. Все сообщали Цицерону об этом: кто в письмах, кто с глазу на глаз. Он сейчас светится тем же самодовольством, что и в дни юности, когда в свои семнадцать спешил на подмогу Сулле. Правда, позже Испания и Квинт Серторий сбили с него эту спесь. И ничто подобное в нем больше не проявлялось. До сих пор. А теперь столкновение с Цезарем, видимо, возродило в Помпее того юношу, который жаждал некогда стать величайшим в римской истории полководцем. Однако тому, кто побеждает числом, таковым не прослыть. Он не сунется в битву, не имея хотя бы в два раза больше солдат, чем Цезарь. Но зато его будут прославлять как спасителя своей страны, отказавшегося сражаться на ее земле.

– Магн, что плохого в небольшой уступке Цезарю? Возможно, он согласится на один легион и Иллирию?

– Никаких уступок, – твердо сказал Помпей.

– Может быть, мы сами вызвали эту бурю? Разве все это началось не тогда, когда Цезарю отказали в праве баллотироваться на должность консула in absentia, чтобы он мог сохранить свой империй и избежать бесконечных судебных процессов? Может, разумнее вернуться к той точке? Отобрать у него все, кроме Иллирии, отобрать все легионы! Просто оставить ему империй и разрешить участвовать в выборах!

– Никаких уступок! – отрезал Помпей.

– В одном отношении сторонники Цезаря правы, Магн. Тебе делали много уступок. Почему не уступить и ему?

– Потому, глупец ты этакий, что, даже если Цезарь будет низведен до положения частного лица – без провинций, без армии, без империя, без ничего! – он все равно будет иметь виды на государство! Он все равно уничтожит Республику!

Игнорируя обидное словцо в свой адрес, Цицерон опять попытался образумить безумца. Но ответ был всегда одинаков: Цезарь по доброй воле никогда не отступится от своего, а потому гражданская война неизбежна.

К вечеру эту тему оставили, сосредоточившись на речи Марка Антония.

– Сплетение полуправд, – был конечный вердикт. Помпей фыркнул и с презрением отбросил бумаги. – Как ты думаешь, что сделает Цезарь, если ему удастся уничтожить Республику, когда такой мишурный, безденежный его ставленник, как Антоний, смеет говорить подобные вещи?

Цицерон, проводив своего гостя, облегченно вздохнул и решил напиться. Но тут в голове у него блеснула ужасная мысль. Юпитер, он ведь должен Цезарю миллионы! Миллионы, которые теперь надо срочно вернуть! Ибо ходить в должниках у своего политического противника – величайший позор!

В конце июня Цезарь привел к Гаю Фабию подкрепление, доведя его силы до шести легионов. Ополченцев Нарбона поблагодарили и отпустили домой.

– Луций Цезарь сказал тебе, что Помпей вытряс из своих испанцев все их сбережения? – спросил Гай Фабий.

– Сказал. Значит, чтобы вернуть свои денежки, они должны нас разбить?

– Для них это единственный выход. Афраний с Петреем тоже обобраны.

– Что ж, доведем их до полного обнищания.

Цезарь в Испании, 49 г. до н. э.

Но казалось, удача покинула Цезаря. Зима, уходя, разразилась ливнями, вызвавшими разливы рек. Своенравная и в засушливые сезоны река Сикорис, разбушевавшись, снесла все мосты. А через них к Цезарю доставлялся провиант. Навести же новые переправы, даже когда вода несколько спала, не давали Афраний и Петрей. Дожди продолжались, лагерь Цезаря пришел в жалкое состояние, еда кончалась.

– Ладно, ребята, – сказал Цезарь солдатам, – нам придется как следует потрудиться.

И два легиона по колено в грязи поднялись вверх по реке. Удалившись на двадцать миль, они втайне от неприятеля навели переправу.

– Вот на этом, – сказал Цезарь Фабию, – и зиждется наша удача. На тяжелом труде. Теперь мы можем спокойно сидеть и ждать хорошей погоды.

Но конечно, курьерам спокойно сидеть не пришлось. Связь с Римом, как и с Массилией, была практически непрерывной. Цезарь не любил отставать от событий больше чем на две нундины. Наконец и Марк Антоний удосужился прислать весточку своему командиру.

В Риме слышно, что ты завяз в грязи, Цезарь. Все мосты через Сикорис разрушены, у тебя нет еды. Некоторые сенаторы устроили по этому поводу праздник возле дома Афрания на Авентине. Мы с Лепидом со стороны поглазели на них. (Нет-нет, померий я не пересекал!) Там были певцы, акробаты, танцоры, пара довольно страшных уродов и уйма креветок и устриц. Преждевременное веселье, подумали мы. Грязь и голод Цезарю не помеха. Наверняка ты уже разобрался со всеми этими неприятностями.

А с сенатом у нас здесь неладно. После празднества все колеблющиеся – около сорока человек – отбыли к Помпею, в Восточную Македонию. По крайней мере, смерть на поле брани им там не грозит. Помпей поселился у наместника в Фессалонике и живет себе, в ус не дуя.

Ни Лепид, ни я не мешали их бегству, надеюсь, ты это одобришь. Мы решили, что эти твари тебе в Италии не нужны, пусть допекают Помпея. Кстати, я позволил уехать и Цицерону. Он постоянно тебя поносил, а на меня так просто плевал. Наконец мне это надоело, я раздобыл огромную колесницу, запряг в нее четверку львов и демонстративно стал разъезжать под его окнами. Сказать по правде, это было непросто. Эти красавцы с роскошными черными гривами отказывались работать. Ленивцы! Сделают пару шагов, ложатся и спят. Я вынужден был заменить их на львиц, но те тоже плохо тянули. Говорят, Дионис ездил на колеснице, запряженной леопардами, но теперь я не знаю, верить этому или нет.

Цицерон отбыл в Кайету в Июньские ноны, но без младшего брата. Квинт тебя любит, сын его тоже, и они решили остаться. Но надолго ли, сказать не могу. Цицерон играет на родственных чувствах. Стенания были слышны аж до самого отъезда. Его глаза в очень плохом состоянии. Я знаю, ты не хотел его отпускать. И все же, думаю, так будет лучше. Он слишком неумел, чтобы повысить шансы Помпея на победу (по-моему, у того их просто нет!), а все, что ты делаешь, его раздражает. Пусть вопит в другом месте, подальше от нас. Кстати, с ним уехал и сын его Марк.

Туллия в мае родила семимесячного ребенка. Мальчика. Но через месяц он умер. И в тот же день умер Перперна. Вообрази! Самый старый сенатор, самый старый наш консуляр. Дотянул до девяноста восьми лет. Если бы мне это удалось, я был бы счастлив.

Это письмо и понравилось, и не понравилось Цезарю. Может ли что-нибудь образумить Антония? Надо же, львы! Но с сенаторами все верно. Они только мешали. А Цицерон – это другое. Зря его выпустили из страны.

Новости из Массилии были хорошие. Децим Брут не подкачал. Блокада гавани плохо сказалась на настроении осажденных. Агенобарб вывел флот в море, чтобы дать бой. И проиграл его, понеся большие потери. Блокада продолжилась. Массильским грекам пришлось затянуть пояса. Они уже не испытывали к Агенобарбу прежней приязни.

– Это неудивительно, – сказал Фабий.

– Массилия выбрала не ту сторону, – ответил Цезарь, сжав губы. – Не знаю, почему тут все думают, что я обречен. Я ведь еще ни разу не проиграл.

– У Помпея длиннее список побед. А тебя мало знают.

– Ничего, скоро узнают.

К середине квинтилия Афраний с Петреем забеспокоились. Хотя серьезных столкновений между враждующими армиями не было, три тысячи всадников-галлов наносили ощутимый урон войску Помпея на дорогах, нарушая снабжение. Имея весьма слабую кавалерию, два седовласых служаки Помпея решили уйти на юг за реку Ибер – в незнакомый Цезарю край. Население его, преданное Помпею, вряд ли станет снабжать провиантом неприятельские войска. Не то что люд из северных областей. Там крупные города пришли к выводу, что шансов у Цезаря больше, и во главе со старой столицей Сертория Оской встали на его сторону. В конце концов, Цезарь был родственником Гая Мария, а тот, в свою очередь, был родственником Сертория.

Южнее Ибера такого не будет. Самое время уйти. Марк Петрей пошел вперед с инженерами и рабочими, чтобы построить понтонный мост через реку, Афраний же продолжал мозолить врагу глаза. К сожалению для него, разведка Цезаря не дремала. Он точно знал, что происходит и где. И когда Афраний тайком снялся с места, Цезарь тайком повел свою армию вверх по течению.

Земля высохла, местность располагала к маршу. Цезарь шел по обыкновению быстро и к вечеру догнал Афрания, с ходу вклинившись в его арьергард. Далее ландшафт стал неровным, показалось ущелье, к которому Афраний и поспешил. Но Цезарь наступал ему на пятки, и в пяти милях от цели Афраний был вынужден остановиться и возвести походный лагерь. Печалясь, что Петрея нет рядом, он провел длинную бессонную ночь. Он бы тайком повел солдат дальше, но знал, что Цезарь любит атаковать в темноте. К тому же его очень тревожило настроение в войске. Люди роптали. Как их успокоить? В этих раздумьях он не сделал главного – не успокоил себя.

Прошло уже много лет с тех пор, как Афраний проводил такую напряженную кампанию. На рассвете Цезарь быстро собрался и дошел до ущелья первым. У Афрания не было выбора: ему пришлось построить лагерь напротив. Догнавший своего друга Петрей нашел его подавленным, не способным принимать решения. Афраний даже не позаботился о запасе воды. Разозленный Петрей приступил к строительству фортификационной линии, ведущей к реке.

Но пока Петрей с инженерами вел эти работы, легионеры Помпея не были ничем заняты. Лагерь Цезаря был так близко, что его часовые с ними переговаривались.

– Вы не можете победить Цезаря, – говорили они. – Сдайтесь сейчас, пока вы все живы. Цезарь не хочет сражаться с согражданами. Но мы соскучились по хорошему бою! Лучше сложите оружие, или мы вас сомнем.

Делегация помпеянцев, состоявшая из старших центурионов и военных трибунов, направилась к Цезарю. Среди них был сын Афрания, который просил Цезаря проявить милосердие к его отцу. Пока длились переговоры, несколько солдат Цезаря пробрались в лагерь Помпея. Афраний с Петреем обнаружили их. Первый, узнав, что в группе тайно ушедших к врагу делегатов находится и его сын, хотел отпустить пленников. Петрей воспротивился и приказал своим испанским охранникам убить их на месте. Реакция была типична для нового, милосердного Цезаря. Он отослал делегатов обратно, заверив их в своей готовности взять к себе всех, кто захочет к нему перейти. Контраст между его поведением и поведением Петрея не остался незамеченным. И пока седовласые легаты Помпея решали, переходить ли им Ибер или идти опять к Илерде, в рядах их подчиненных росло недовольство.

Отступление к Илерде было хаотичным. Кавалерия Цезаря методично изматывала вражеский арьергард. А когда люди Помпея встали лагерем на ночь, Цезарь быстро возвел фортификации и отрезал их от воды.

Афраний и Петрей запросили мира.

– Я согласен, – сказал Цезарь. – Если переговоры будут вестись в присутствии всех солдат.

Условия Цезаря были приемлемы и разумны. Он прощал всех, кто выступил против него. И предлагал всем желающим присягнуть ему в верности. Только желающим, без принуждения. Люди, взятые против воли, станут ядром мятежа. Все испанцы, сложив оружие, могут вернуться в свои дома. Солдат-римлян отведут к реке Вар и на границе между Галльской провинцией и Лигурией распустят.

Война в Испании закончилась – и опять без крови. Квинта Кассия с двумя легионами послали на юг, где посиживал Марк Теренций Варрон, почти ничего не предпринимая в оборонительных целях и рассчитывая в случае чего спрятаться в Гадесе. Но до этого не дошло. Оба его легиона пожелали перейти к Цезарю без борьбы. Варрон встретил Квинта Кассия в Кордубе и сдался.

В одном только Цезарь допустил ошибку – назначил Квинта Кассия правителем Дальней Испании. Его чувствительные к аромату богатства ноздри расширились, как у собаки, учуяв запах серебра и золота, которые дальняя провинция все еще в изобилии добывала. Квинт Кассий весело помахал рукой Цезарю и принялся немилосердно грабить свои новые владения.

Цезарь вернулся в Массилию к середине сентября, как раз к сдаче города. Отрезвленный и разочарованный Совет пятнадцати вынужден был признать поражение. Агенобарб уплыл, а Децим Брут усилил блокаду. Начался голод. Цезарь милосердно позволил Массилии сохранить независимость, но без армии и без флота, а также без пригородных земель. На этих землях осели два перевербованных легиона Помпея в качестве гарнизона. Приятная служба в приятном месте. Четырнадцатый легион, ведомый Децимом Брутом, пошел в Косматую Галлию. Требоний, Фабий, Сульпиций и другие легаты отправились с Цезарем в Рим.

Рим совершенно успокоился. Когда Курион в конце июня прислал известие, что Сицилия в его власти, все облегченно вздохнули. Орка контролирует Сардинию, Сицилия завоевана, значит в стране в урожайные годы будет много зерна. А в неурожайные выручит Африка, если, конечно, Курион подчинит и ее.

Но Африка оставалась пока под контролем Помпея. Его способный легат Аттий Вар лишил полномочий Элия Туберона, выгнал его из провинции и заключил союз с царем Нумидии Юбой. Единственный находящийся там легион был укреплен пехотинцами Юбы, а также за счет рекрутирования осевших в Африке ветеранов и их сыновей. Кроме того, ему были приданы знаменитые нумидийские конники, способные скакать без седла и дравшиеся лишь копьями, не подпуская врагов к себе.

Второй исход отцов-сенаторов из страны облегчил жизнь Лепиду. Первым делом он уменьшил число сенаторов, составляющих кворум. В сенате, куда теперь входили лишь преданные Цезарю или занимающие нейтральную позицию люди, это предложение прошло без возражений, а трибутное собрание тоже не видело причин упираться. Отныне сенат мог принимать любые решения при кворуме в шестьдесят человек.

Лепид больше ничего не предпринимал, только поддерживал постоянную связь с Марком Антонием, который обрел в Италии баснословную популярность. Нового ее правителя окружали бесчисленные любовницы, карлики, танцоры, акробаты и музыканты, а чего стоили его знаменитые львы! Он нравился всем – и селянам, и горожанам. Всегда веселый, всегда приветливый, всегда доступный, всегда готовый осушить пару ковшей неразбавленного вина. Тем не менее ему удавалось неплохо справляться со своими обязанностями. Он не делал ошибок, не появлялся в разнузданном виде перед войсками. Жизнь его походила на сад с великолепными розами, источающими пьянящий аромат. Безудержное веселье и власть. Антоний пил эту смесь, Антоний в ней купался.

Известия из Африки поступали хорошие. Курион без труда вошел в Утику и очень умело отразил атаки Аттия Вара и Юбы.

Но в секстилии события в Иллирии и Африке стали принимать другой оборот. Средний брат Марка Антония, Гай, высадился с пятнадцатью когортами на остров Курикта, в Адриатическом море. Там его неожиданно атаковали флотоводцы Помпея – Марк Октавий и Луций Либон. Несмотря на храбрость своих солдат, Гай Антоний понял, что попал в западню, и обратился за помощью к флотоводцу Цезаря Долабелле. Долабелла прибыл к нему, имея сорок тихоходных и плохо вооруженных судов. Их разметали по морю. Флот был потерян. Гая Антония вместе с войском пленили. Воодушевленный успехом Марк Октавий атаковал далматинское побережье. Но Салона закрыла ворота и не впустила его. Он был вынужден возвратиться в Эпир с Гаем Антонием и пятнадцатью когортами пленников. Долабелла бежал.

Марк Антоний, проклиная глупость брата, стал прикидывать, как организовать его спасение. Но основные проклятия сыпались на голову Долабеллы. О чем тот только думал, позволяя топить свои корабли?! Антоний и слышать не хотел, что корабли Помпея были намного лучше лоханок, которыми командовал Долабелла.

Фульвия привыкла к отсутствию Куриона. Жила невесело, но вполне сносно. Ее трое детей от Публия Клодия быстро взрослели. Публию-младшему уже шестнадцать, и в декабре – в праздник Ювенты, богини юности, – его официально признают мужчиной. Клодии четырнадцать, и в голове у нее одни женихи. Младшей Клодилле восемь. Та с удовольствием возилась с маленьким Курионом. Годовалый малыш ходил и начинал лепетать.

Она продолжала общаться с двумя сестрами Клодия – Клодией, вдовой Метелла Целера, и Клодиллой, разведенной вдовой Луция Лукулла. Обе не захотели больше связывать себя узами брака, предпочитая наслаждаться свободой, ибо были богаты и независимы. Но у Фульвии в жизни были другие интересы. Она любила своих детей, ей нравилась замужняя жизнь. А романы ее не влекли.

И лучший друг ее не был женщиной.

– По крайней мере, в анатомическом смысле, – усмехнулась она.

– Не знаю, Фульвия, почему я терплю твои шутки, – сказал Тит Помпоний Аттик, улыбаясь в ответ. – Я счастлив в браке, у меня прелестная маленькая дочурка.

– Ты пытался сделать наследника, вот и все.

– Может быть, ты права. – Он вздохнул. – Эта война всему мешает! Я не могу свободно поехать в Эпир, не могу показать носа в Афинах, набитых надутыми приверженцами Помпея.

– Но ты поддерживаешь с ними хорошие отношения.

– Правильно. Однако, прекрасная госпожа, человеку со средствами разумнее иметь дело с Цезарем. Помпей жаден, он выбивает кредиты из всех, кто его окружает. Откровенно говоря, я считаю, что Цезарь победит. Поэтому одалживать деньги Помпею все равно что швырять их в море. Следовательно – никаких Афин.

– И никаких прелестных греческих мальчиков.

– Я могу обойтись и без них.

– Знаю. Просто мне жаль, что тебе приходится обходиться.

– Им тоже несладко без меня, – сухо сказал Аттик. – Я щедрый любовник.

– Кстати, о любовниках, – сказала она. – Я очень скучаю по Куриону.

– Странно.

– Что странно?

– Мужчины и женщины обычно влюбляются в один и тот же тип. А ты – нет. Публий Клодий и Курион очень разные, как внешне, так и по характеру.

– Аттик, в том-то и весь интерес. После смерти Клодия я чувствовала себя очень одинокой. А Курион всегда был рядом. Раньше я не воспринимала его как мужчину, но потом стала присматриваться. И меня к нему потянуло именно потому, что он совершенно другой. Веснушчатый, добрый. С копной непослушных волос. И без переднего зуба. Большой рыжий ребенок. Мне захотелось родить такого же.

– Внешность производителя не имеет значения, – задумчиво сказал Аттик. – Я пришел к выводу, что матери в своем чреве формируют таких детей, каких захотят.

– Ерунда! – фыркнула Фульвия.

– Нет, не ерунда. Если дети разочаровывают, значит их матерям было все равно, какими они родятся. Когда моя Пилия забеременела, ей вдруг захотелось родить девочку с маленькими ушками. Больше ее ничего не интересовало, только пол и уши. В моей родне у всех большие уши. Но у Аттики ушки маленькие. И она – девочка.

Вот о таких вещах они и болтали. Фульвии это давало возможность сравнить женскую точку зрения на жизненные проблемы с мужской, Аттику – редкий шанс побыть самим собой. У них не было тайн друг от друга, поскольку скрытничать или рисоваться не имело смысла.

Но плавный ход доверительного разговора на этот раз был нарушен. В комнату вошел Марк Антоний, одно появление которого в пределах города было чем-то из ряда вон выходящим. Фульвия побледнела и задрожала.

Он был очень серьезен и как-то рассеян. Не садился, молчал и на Фульвию не смотрел.

Она схватила Аттика за руку:

– Антоний, скажи!

– Курион! – выпалил он. – Фульвия, Курион мертв!

Голову словно набили ватой. Губы Фульвии изумленно раскрылись, взгляд синих глаз стал стеклянным. Она встала, но тут же рухнула на колени – сработал какой-то рефлекс. Хотя она не могла понять, не могла поверить в это.

Антоний и Аттик подняли ее, посадили в кресло, стали растирать онемевшие руки.

Сердце – куда оно так торопится? Скачет вприпрыжку, спотыкается, замирает. Еще не болит. Это придет потом. Нет слов, нет воздуха, нет сил бежать. Опять то же, как с Клодием.

Антоний и Аттик переглянулись.

– Что случилось? – с дрожью в голосе спросил Аттик.

– Юба и Вар заманили Куриона в ловушку. Он поначалу одерживал верх только потому, что ему позволяли. Он мало смыслил в войне. Его армию разбили наголову. Едва ли кто выжил. Курион пал на поле боя, с мечом в руке.

– Это большая потеря.

Антоний повернулся к Фульвии, откинул волосы с гладкого лба, взял за подбородок:

– Фульвия, ты слышишь меня?

– Я не хочу тебя слышать.

– Да, я понимаю, но ты должна.

– Марк, я любила его!

Она его любила. Ну а ты здесь при чем? Что ты здесь делаешь? Ответ был прост. Он не мог не прийти к ней, и померий тут роли не играл. Страшную весть ему и Лепиду принес гонец. Лепид тут же помчался к нему на Марсово поле. Там, на вилле Помпея, Антоний всегда останавливался, по примеру Цезаря, когда находился близ Рима. Он очень тяжело переживал смерть друга. Плакал, вспоминая прежние времена. Ах, Курион, в новом правительстве ты мог стать всем! Но тебя привлекли фасции, увитые лавром! Как это глупо!

Устранен соперник, думал Лепид. Нет, амбиции не ослепляли его, но они им управляли. И смерть Куриона была для него в каком-то смысле подарком. К сожалению, у него не хватило ума скрыть это от Антония. Тот, завидев Лепида, встряхнулся и громогласно поклялся отомстить Аттию Вару и Юбе. Лепид услышал в его тоне больше патетики, чем печали, и решился на откровенность.

– Знаешь, это даже неплохо, – заметил он как бы вскользь.

– Почему же? – спокойно спросил Антоний.

Лепид пожал плечами, сделал презрительную гримасу:

– Куриона купили, поэтому ему нельзя было доверять.

– Твоего брата Павла тоже купили.

– При других обстоятельствах, – сердито заявил Лепид.

– Ты прав, при других. Но Курион многое сделал для Цезаря за его деньги. А Павел проглотил их, даже не поблагодарив, и ничем ему не помог.

– Я пришел к тебе не затевать ссору, Антоний.

– Мы в разных весовых категориях. Я тоже не хочу ссоры, Лепид.

– Я созову сенат и сообщу всем.

– Пожалуйста, но вне померия. И сообщение сделаю я.

– Делай, раз хочешь. А мне, видно, придется сообщить о случившемся Фульвии, этой мегере. – Лепид улыбнулся. – Но я не против. Приобрету опыт. Это мне будет вовсе не тяжело.

Антоний встал:

– Фульвии сообщу я.

– Ты не можешь! Тебе нельзя входить в город!

– Я могу делать все, что мне угодно! – рявкнул Антоний, спуская с цепи льва. – Позволить такой ледышке, как ты, сообщать ей подобную новость? Да я скорее умру! Это великая женщина!

– Но, Антоний, твои полномочия?!

Антоний усмехнулся:

– Какие полномочия, олух? Цезарь облек меня ими, не имея на то никаких прав и лишь надеясь, что когда-нибудь сможет сделать это официально. И пока не будет принят lex curiata, я могу бывать где захочу!

Она всегда ему нравилась, она была последней ниточкой, связывающей его с миром Клодия. Он помнил, как спокойно стояла она возле статуи Гая Мария, когда вокруг нее все бурлило. И, даже будучи беременной, она все равно приходила на Форум, чтобы поддержать мужа. А дома старалась внести толику здравомыслия в его бредовые планы. После смерти Клодия она не просто перенесла свои чувства на Куриона. Она хотела снова жить и любить. Единственная, несравненная! Другой такой в Риме нет! А в ее восхитительном теле нет ни одной блудливой частички. Какая язва этот Лепид! Назвать ее мегерой! А сам женат на сучке из помета Сервилии!

– Марк, я любила его! – повторила Фульвия.

– Да, я знаю. Ему повезло.

Потекли слезы. Фульвия стала раскачиваться из стороны в сторону. Раздираемый жалостью, Аттик прижал ее голову к своей груди. Взгляды его и Антония встретились. Антоний выпустил руку Фульвии и ушел.

За три года дважды вдова. Знатная, сильная внучка Гая Гракха вдруг обессилела, вновь утратив цель в жизни. Чувствовал ли то же самое Гай Гракх в священной роще у подножия Яникула восемьдесят два года назад? Его программы никогда не осуществятся, его сторонники мертвы, враги жаждут его крови. Но они ее не получили. Он сам убил себя. Они были вынуждены довольствоваться тем, что отрубили ему голову и отказали родичам в праве на похороны.

– Помоги мне умереть, Аттик! – стонала она.

– И оставить твоих детей сиротами? Подумай о Клодии и о Курионе! А как же маленький Курион?

– Я хочу умереть, – рыдала она. – Помоги мне!

– Я не могу, Фульвия. Смерть – это конец всему. Ты должна жить ради детей.

Сенат, состоявший только из сторонников Цезаря (или таких осторожных политиков, как Филипп, Луций Пизон и Котта, придерживавшихся нейтралитета), уже не мог противиться его желаниям. А потому Лепид очень уверенно приступил к делу.

– Я не хочу вспоминать то, о чем лучше не помнить, – сказал он, обращаясь к малочисленной аудитории. – Хочу только обратить ваше внимание на тот факт, что сражение у Коллинских ворот совершенно обессилило Рим, породило в нем хаос. Луция Корнелия Суллу провозгласили диктатором по одной лишь причине: это было единственным шансом для города прийти в себя. Предстояло свершить многое из того, что, несомненно, не удалось бы в атмосфере дебатов, при множестве разных мнений о том, что нужно делать и как. Время от времени в истории Республики возникала необходимость поручить одному человеку заботу о благополучии Рима и его владений. Диктатору. Сильному человеку, неравнодушному к судьбе Рима. Жаль только, что последний наш опыт был печальным. Сулла отказался сложить с себя чрезвычайные полномочия через положенные полгода. Он ни во что не ставил самых достойных и самых влиятельных из сограждан. Многие из них были объявлены преступниками и казнены.

Сенаторы слушали с хмурым видом, удивляясь, как это Лепид мог надеяться ратифицировать свое предложение в трибутных комициях, куда он наверняка собирался его передать. Им-то, как людям Цезаря, некуда было деваться. Но в комициях преобладали всадники – сословие, больше всего пострадавшее от проскрипций Суллы.

– Цезарь не Сулла, – сказал Лепид, стараясь говорить как можно проникновеннее. – Его единственная цель – образовать действенное правительство и ликвидировать ущерб, нанесенный Риму позорным бегством Гнея Помпея и тех сенаторов, что глядят ему в рот. Деловая жизнь глохнет, экономика страны в упадке, страдают и кредиторы и должники. Задумайтесь о жизненном пути Гая Цезаря, и вы поймете, что он вовсе не глупый фанатик и не слепой приверженец вечной войны. Он сделает то, что необходимо. Единственный выход – назначить его диктатором. Есть, конечно, нечто беспрецедентное в том, что я, простой претор, прошу вас принять такой важный декрет. Но нам нужны выборы, нам нужна стабильность, нам нужна сильная рука. Не моя рука, отцы, внесенные в списки! Я не замахиваюсь на такой пост. Гай Юлий Цезарь – вот наша надежда. И он, без сомнения, оправдает ее.

Лепид без труда провел свой декрет и передал его в трибутные комиции, где собрались и патриции, и плебеи. Возможно, ему следовало обратиться в центуриатное собрание, но там преобладали всадники, а они больше всех будут возражать против назначения диктатора.

Время для утверждения чрезвычайного назначения было выбрано точно. Начало сентября, пора игр. Дни, когда Рим наводняли охочие до зрелищ селяне. К сожалению, оба курульных эдила, ответственных за проведение грандиозного представления, убежали к Помпею. Но Лепид, ничуть не смутившись, назначил ответственными за проведение игр двух сенаторов и финансировал их из капиталов патрона. А везде и всюду не уставал повторять, что беглецы пренебрегли своими обязанностями почтить Юпитера Всеблагого Всесильного и что Цезарь принял эти обязанности на себя.

Когда Рим заполнял сельский люд, голоса прочих сословий в трибутных комициях терялись, ибо сельские трибы разрастались неимоверно. А селяне, даже зажиточные, всегда голосовали за тех, кого они знали. Помпея они знали тоже, но он уронил себя в их глазах, когда на всю Италию заявил о возможных проскрипциях. Цезарь же был милосердным и любил соотечественников. Сельским жителям нравился Цезарь. Они верили в Цезаря. И проголосовали за его назначение диктатором Рима.

– Не бойтесь, – успокаивал Аттик своих сотоварищей-плутократов. – Цезарь консерватор, а не радикал. Долги не аннулируют, проскрипций не будет. Подождите, и увидите сами.

В конце октября Цезарь прибыл в Плаценцию, зная, что теперь он – диктатор. Его встретил наместник Италийской Галлии, младший Марк Красс.

– Все хорошо, кроме поражения Гая Антония, – вздохнув, сказал он. – Хотел бы заверить, что это случайное невезение, но не могу. Не знаю, зачем он решил перебраться на остров, ведь местные жители его так поддерживали. Они обожают тебя. Поверишь ли, некоторые из них даже построили плот, чтобы помочь ему отогнать корабли Октавия. У них не было ни пик, ни камней, ни катапульт, ни баллист. Но они держались день. А когда наступила ночь, убили себя.

Цезарь и его легаты слушали. Лица их были мрачны.

– Я хочу, – жестко сказал Цезарь, – ликвидировать непотизм в Риме! Я ведь знал, что Гай Антоний провалит любое дело. Результат был бы тот же, куда бы я его ни послал. Ну ладно, эту утрату я перенесу, но Курион – это трагедия.

– Мы потеряли Африку, – заметил Требоний.

– И как-нибудь без нее обойдемся, пока не разобьем Помпея.

– У него замечательный флот, – задумчиво сказал Фабий.

– Да, – процедил сквозь зубы Цезарь. – Пора бы Риму признать, что лучшие корабли строят не на его верфях, а на Востоке. Мы же все глядим на испанцев. Я взял у Массилии все корабли. Но они не лучше тех, что строят в Нарбоне, Генуе, Пизах. Или в Новом Карфагене.

– Либурны в Иллирии делают добротные небольшие галеры, – сказал Красс. – И очень быстрые.

– Я знаю. В прошлом они поставляли их пиратам. Но сейчас это дело заглохло. – Цезарь пожал плечами. – Ну, поглядим. По крайней мере, мы знаем, в чем наша слабость. – Он вопросительно посмотрел на Марка Красса. – Как обстоят дела с предоставлением гражданства италийским галлам?

– Хорошо, Цезарь. Спасибо, что послал мне Луция Рубрия. Он блестяще провел перепись.

– Я смогу узаконить ее, когда буду в Риме?

– Да, только дай нам еще месяц.

– Отлично, Красс. Это должно быть решено к концу года. Здесь ждали гражданства со времен Италийской войны. Прошло двадцать лет с тех пор, как я дал им слово. И теперь появилась возможность его сдержать.

Вокруг Плаценции расположились восемь легионов: новый шестой, седьмой, восьмой, девятый, десятый, одиннадцатый, двенадцатый и тринадцатый. Большая часть галльской армии Цезаря. Солдаты седьмого, восьмого, девятого и десятого сражались под римским орлом уже десять лет. Каждому из них было под тридцать, каждый был скор на марше и грозен в бою. В одиннадцатом и двенадцатом служил люд помоложе, но легионеры тринадцатого, которым едва перевалило за двадцать, в сравнении с ними казались неоперившимися юнцами. Не говоря уже о шестом, набранном в этом году из совсем зеленых мальчишек, еще не бывавших в сражениях, но страстно рвущихся в бой. Все это были италийские галлы, многие – с той стороны реки Пад. Более сорока лет Рим не хотел признавать их прав на гражданство, но с приходом Цезаря ситуация обещала перемениться.

Вербовка рекрутов пошла быстрее, когда Италийская Галлия это поняла. Цезаря и раньше там любили, но теперь он стал настоящим кумиром. Если он хочет иметь двенадцать легионов, он их получит. Мамурра и Вентидий клятвенно заверили его, что полностью сформируют пятнадцатый, шестнадцатый, семнадцатый и восемнадцатый легионы к моменту погрузки армии на корабли.

Убедившись, что с этой стороны все в порядке, Цезарь приступил к исполнению неотложных наместнических дел. И специально посетил свою колонию Новый Ком, чтобы прилюдно и с извинениями выплатить денежную компенсацию человеку, выпоротому Марком Марцеллом два года назад. Потом он навестил колонию Мария в Эпоредии и заглянул в процветающую Кремону. У него родилась мысль проехаться вдоль подножия Альп и самому сообщить тамошним жителям о предстоящей гражданской реформе. Ход, весьма перспективный для пополнения клиентуры. Но тут из Плаценции прибыл курьер. Гай Требоний требовал, чтобы Цезарь вернулся.

– Неприятности, – коротко сообщил он при встрече.

– Какие?

– Девятый легион недоволен.

Впервые за все годы совместной службы Требоний увидел Цезаря ошеломленным.

– Этого не может быть, – медленно проговорил он. – Только не мои парни.

– Боюсь, что может.

– Но… почему?

– Лучше ты сам выслушай их. К вечеру они пришлют делегатов.

Делегацию центурионов девятого возглавлял старший центурион шестой когорты, некий Квинт Карфулен. «Пиценец, в отличие от прочих. И наверное, клиент Помпея», – подумал Цезарь, но не повел и бровью.

Он принял прибывших в полном парадном облачении, сидя в курульном кресле с дубовым венком на голове – в напоминание о том, что он тоже не раз бился бок о бок с солдатами первых рядов. И как только мог позабыть об этом девятый?

– Ну, в чем дело? – спросил он.

– Нам надоело, – сказал Карфулен.

Цезарь смотрел не на него, а на pilus prior центуриона Луция Апония и primipilus центуриона Секстия Клоатия. Это были хорошие командиры и лихие рубаки, но сейчас они мялись, отводили глаза. Резкий контраст с нагловатостью сорокалетнего Карфулена. Странно, подумал Цезарь, впервые столкнувшись с такой ситуацией. С иерархией у них что-то неладно. Квинт Карфулен, несомненно, старше Клоатия и Апония, но лишь по возрасту, а не по рангу, однако, похоже, обладает гораздо большим влиянием в легионе. И куда только смотрит Сульпиций Руф?

Цезарь сидел в курульном кресле с неподвижным лицом и холодным взглядом, но внутри его кипела какая-то адская смесь горя, ярости и неверия. Нет, это невероятно, чудовищно, невозможно, чтобы кто-то из его славных парней вдруг разорвал все связи с ним и замыслил предательство. Это совсем не пустяк – обнаружить такое. В любой армии – пусть, но не в его. Это не просто маленькая неприятность, шероховатость – это обвал, падение в пропасть. У него вдруг возникло желание железной рукой повернуть процесс вспять. Снова сделать девятый своим легионом, а Карфулена и любого, кто с ним, стереть в порошок. В полном смысле. Уничтожить.

– Чем вы недовольны, Карфулен? – спросил он.

– Этой войной. Или лучше сказать, этой не-войной. Никаких сражений, приносящих хотя бы денарий. Я хочу сказать, что в этом заключается смысл солдатской службы. В сражениях. И в наградах, в трофеях. Но до сих пор мы только и делаем, что маршируем, выбиваясь из сил, а потом мерзнем в мокрых палатках и затягиваем пояса.

– В Косматой Галлии вы делали то же самое. И много лет.

– В том-то все и дело. Мы там хорошо потрудились. Но та война кончилась. Прошло почти два года. А где же триумф? Когда мы будем участвовать в твоем триумфе? Когда нас распустят с туго набитыми кошельками и в придачу выделят участок хорошей земли?

– Я дал вам слово, что все так и будет. Вы сомневаетесь в моем слове?

Карфулен глубоко вдохнул. Он говорил сердито, но держался настороже и был не совсем в себе уверен.

– Да, сомневаемся, командир.

– По каким же причинам?

– Мы думаем, что ты хочешь обвести нас вокруг пальца. Мы думаем, что ты пытаешься увильнуть от выдачи нашей доли. Что ты собираешься отправить нас на другой край света, чтобы там и оставить. Эта гражданская война – фарс. Мы не верим, что это настоящая война.

Цезарь вытянул ноги и с равнодушным видом оглядел ступни. Потом поднял голову и в упор посмотрел на Карфулена, тут же съежившегося под его взглядом, на Клоатия, явно мучившегося своей странной ролью, и на Апония, явно желавшего очутиться где-нибудь в другом месте, а затем так же медленно, пристально оглядел остальных.

– А как вы поступите, если я скажу, что через несколько дней предстоит марш в Брундизий?

– Очень просто, – сказал Карфулен, вновь обретая уверенность. – Мы никуда не пойдем. Девятый не тронется с места. Мы хотим, чтобы нас распустили. Прямо здесь, в Плаценции, заплатив нам что положено и наделив землей близ Вероны. Но сам я хочу, чтобы мне дали землю в Пицене.

– Благодарю, что уделили мне время, Карфулен, Клоатий, Апоний, Мунаций, Консидий, Апиций, Скаптий, Веттий, Миниций, Пусион, – сказал Цезарь, демонстрируя свою феноменальную память. Он не встал с кресла, а лишь кивнул. – Вы свободны.

Требоний и Сульпиций, свидетели этого необычного разговора, стояли, не зная, что сказать, и чувствуя приближение жуткой бури, но даже не пробуя угадать, какую форму она примет. Холодная сдержанность Цезаря в этой ситуации предвещала нечто ужасное. Цезарь бывал сердитым, это правда. Но сейчас к его гневу добавился шок. Такого он не испытывал никогда. Как он с этим справится? Что предпримет?

– Требоний, собери завтра утром девятый. На плацу. И призови туда первые когорты остальных легионов, – сказал ровным тоном Цезарь. – Руф, с этим легионом что-то творится, раз уж два его старших центуриона подпали под влияние человека низшего ранга. Возьми наиболее толковых трибунов и вместе с ними прикинь, кому в девятом можно поручить обязанности pilus prior и primipilus. Клоатий и Апоний дискредитировали себя.

– Гай, – сказал Требоний, – легатам из других легионов тоже надо бы приглядеться к своим парням. Поискать подстрекателей, особенно трущихся возле старших чинов. Необходимо прошерстить всю армию.

На рассвете пять тысяч с лишним солдат девятого легиона были построены на плацу, к ним присоединились первые когорты семи других легионов, то есть еще четыре тысячи двести солдат. Донести свои мысли до каждого из десятитысячной людской массы было для Цезаря совсем нетрудно. Он разработал специальную систему еще в Дальней Испании лет тринадцать назад. Глашатаев расставляли на некотором расстоянии друг от друга в солдатских рядах. Первые глашатаи, стоявшие близко от Цезаря, повторяли за ним его фразы с отставанием всего в три слова. Следующие повторяли то, что услышали, и таким образом сказанное катилось через толпу. Мало какому оратору удалось бы не сбиться в таких обстоятельствах. Громкие повторения усиливались, сливались, не давали сосредоточиться, но Цезарь не испытывал затруднений.

Девятый легион был насторожен, но полон решимости. Цезарь, поднявшись на возвышение, всмотрелся в лица собравшихся и порадовался тому, что его взору доступно каждое из них, даже в задних рядах. Его глаза, слава богам, все еще были зорки. Неожиданно для себя он подумал: а как там со зрением у Помпея? Сулла стал со временем видеть все хуже и хуже и очень переживал из-за этого. Зрение обычно портится уже в среднем возрасте, и пример тому – Цицерон.

Хотя нередко на таких сборах глаза его увлажнялись, сегодня никаких слез не будет. Он стоял, широко расставив ноги, опустив руки, с corona civica на голове. Алый плащ закреплен на плечах красивой серебряной кирасы. Его легаты стояли по обе стороны от него на возвышении, военные трибуны – двумя группами по обе стороны у возвышения.

– Я здесь, чтобы исправить эту позорную ситуацию! – крикнул он высоким, далеко слышным голосом. – Один из моих легионов замыслил мятеж. Представители других легионов могут видеть его сейчас в полном составе. Это – девятый. Говорю для тех, кто стоит далеко.

Никто не проронил ни слова, никто не удивился. Все обо всем уже знали.

– Девятый легион! Ветеран войны в Косматой Галлии, легион, чьи знамена едва выдерживают вес наград, чей орел бывал десятки раз обвит лавром. Состоящий из солдат, которых я всегда называл моими парнями. Но они отреклись от меня. Я уже не могу считать их моими. Они – толпа, которую настроили против меня демагоги в масках центурионов. Центурионов! Как назвали бы Тит Пуллон и Луций Ворен, два великолепных центуриона, этих подлецов, которые заменили их, став во главе девятого легиона? – Цезарь указал на двух стоявших рядом с ним ветеранов. – Видите их, солдаты девятого? Это ваши бывшие боевые товарищи! Косвенно ваш позор лег и на них! Видите их слезы? Они плачут о вас! Но я не могу плакать. Я слишком разгневан, я полон презрения. Мой послужной список непоправимо испорчен. Отныне я не смогу заявить, что моя армия идеальна и что никакой смуты в ней не было никогда.

Он не шевельнулся. Руки опущены, прижаты к бокам.

– Парни из других легионов, я позвал вас сюда, чтобы вы стали свидетелями моих действий. Эти бунтовщики объявили, что не двинутся из Плаценции. Они хотят, чтобы их распустили здесь и сейчас. И чтобы им выплатили все, что положено, включая их долю в трофеях девятилетней войны. Что ж, хорошо. Их распустят. Но распустят не с честью! Их доля в трофеях будет поделена между всеми воевавшими в Галлиях легионами. Они не получат земли. Каждый будет лишен гражданства. Вы знаете, что сейчас я – диктатор и что мои полномочия превышают полномочия и консулов, и наместников. Но я не Сулла. Я не стану злоупотреблять своей властью, тем более здесь. Я поступлю так, как имеет право поступить любой командующий, чьи войска вздумали бунтовать. Я могу стерпеть многое, даже если от кого-то из вас вдруг потянет духами. Мне плевать, если кто-то подставит кому-нибудь задницу, лишь бы тот и другой дрались, как львы! Лишь бы они были мне верны! Но солдаты девятого мне не верны. Они мне изменили. Они обвинили меня в намеренном утаивании их доли. Меня! Гая Юлия Цезаря! С которым плечом к плечу провели десять лет! Моего слова для девятого недостаточно! Девятый затеял мятеж!

Его голос окреп. Он закричал. Закричал во весь голос. Этого он никогда себе не позволял.

– Я не потерплю мятежа! Вы слышите? Не потерплю! Мятеж – это худшее преступление для солдата! Мятеж – это государственная измена! И я буду расценивать мятеж девятого легиона как государственную измену! Я лишу его солдат всех прав, всех положенных им денег и гражданства. И каждого десятого – казню!

Он ждал, пока глашатаи повторят сказанное. Никто не издал ни звука, кроме Пуллона и Ворена, которые рыдали. Все смотрели на Цезаря.

– Как вы могли? – крикнул он, повернувшись к девятому. – Вы не представляете, как я благодарю всех римских богов за то, что Квинт Цицерон сейчас не с нами! Впрочем, это и не его легион. Эти люди не могут быть теми героями, которые целый месяц противостояли пятидесятитысячной армии нервиев. Раненые, больные, измотанные, они смотрели, как горят их личные вещи и провиант, но продолжали бороться с врагом! Нет, это другие люди! Алчные, жалкие, низкие! Я больше не назову их моими парнями! Я их отвергаю!

Он поджал губы, сделал пренебрежительный жест:

– Не понимаю, как вы могли? Как вы решились поверить каким-то мерзавцам? Чем я это заслужил? Когда вы голодали, разве я объедался? Когда вы мерзли, разве я спал в тепле? Когда вы падали духом, разве я высмеивал вас? Когда вы нуждались во мне, разве я не приходил к вам? Когда я давал вам слово, разве я его нарушал? Что я вам сделал? Что я вам сделал? – Он сжал кулаки. – Кто эти люди, кому вы поверили больше, чем мне? Какими лаврами увиты их головы? Какой героизм они проявили и в каких войнах? Как велики их заслуги? Они вели вас, они пеклись о вас лучше, чем я? Или они платили вам больше? Нет, но, оказывается, вы еще не получили вашей доли от триумфальных трофеев. Их также не получил пока ни один другой легион! Но разве я не оделял вас премиями из собственного кошелька! Разве я не удвоил вам жалованье! Задолжал ли я вам хотя бы денарий? Нет! Вы сами знаете, нет! А в гражданской войне на трофеи рассчитывать не приходится. Но разве я не обещал компенсировать вам их отсутствие? Что я вам сделал?

Он рассек воздух рукой:

– Ответ таков. Я ничего не сделал, чтобы спровоцировать ваш мятеж, даже если в римской армии были бы узаконены подобные проявления недовольства. Но нет, они не узаконены. И не будут! Мятеж – это государственная измена. Разве я самый скупой и самый жестокий главнокомандующий во всей истории Рима? Нет, но вы тем не менее плюнули мне в лицо. Я не отвечу вам плевком, не дождетесь. Я просто скажу вам: вы были моими парнями, а теперь нет! Вы этого недостойны!

– Цезарь! – звонко выкрикнул Секстий Клоатий. Слезы катились по его красному обветренному лицу. – Цезарь! Не надо! – Он выступил из рядов, подбежал к возвышению. – Я согласен на роспуск, я согласен потерять деньги. Я согласен на казнь, если жребий падет на меня. Но я не вынесу, если не останусь твоим славным парнем!

И они вышли вперед, все остальные делегаты девятого. Плача, умоляя простить их, готовые умереть, только бы Цезарь вернул им свое расположение. Солдаты мятежного легиона рыдали. Искренне, от всего сердца.

«Какие они все-таки дети, – думал он, глядя на них. – Польстившиеся на красивые слова, исторгнутые из грязных ртов. Одураченные шарлатанами. Дети, храбрые, грубые, порой жестокие. Но не мужчины в настоящем понимании этого слова. Дети».

Он дал им поплакать.

– Ну хорошо. Я не распущу вас. Я не стану обвинять всех в измене. Но у меня есть условие. Мне нужны сто двадцать зачинщиков мятежа. Каждый десятый из них будет казнен. Остальных распустят и лишат гражданства.

Первые восемь десятков выданных целиком составляли центурию Карфулена, первую центурию седьмой когорты. В число остальных вошли приятели Карфулена. И еще Клоатий с Апонием.

Никто из легионеров не знал, что жребии для выбора двенадцати смертников были подтасованы. Сульпиций Руф провел предварительное расследование и выявил главных смутьянов. Одного из них не было среди тех, кого выдал девятый.

– Среди вас есть кто-нибудь невиновный? – спросил Цезарь.

– Да! – выкрикнули из задних рядов. – На меня указал центурион Марк Пусион. А виновен он сам, не я!

– Выйди вперед, солдат, – велел Цезарь.

Тот вышел.

– Пусион, займи его место.

Центурионам Карфулену, Пусиону, Апицию и Скаптию выпала казнь. Другие смертники оказались солдатами, действительно принимавшими активное участие в подстрекательстве к мятежу. Приговор был приведен в исполнение тут же. Каждой декурии, на которые разделили мятежников, выдали по девять дубинок и приказали бить ими приговоренных, пока те не превратятся в кровавое месиво.

– Хорошо, – сказал Цезарь, когда все закончилось, понимая, что для него во всем этом ничего хорошего нет. Он теперь не сможет сказать, что в его армии никогда не было смуты. – Руф, у тебя готов список проверенных центурионов?

– Да, Цезарь, готов.

– Тогда переформируй свой легион в соответствии со списком. Ты потерял более двух десятков центурионов. Восполни потери.

– Но мы все же не потеряли девятый, – сказал Гай Фабий. – Я рад. – И вздохнул. – Какой ужас!

– Все затеял один человек, – печально заметил Требоний. – Если бы не Карфулен, ничего не произошло бы.

– Может, и так, – сурово сказал Цезарь, – но это произошло. Девятому нет прощения.

– Цезарь, они же не все виновны! – смущенно возразил Фабий.

– Нет, они просто дети. Но почему все думают, что детей надо прощать? Они не животные, они – люди. Они должны жить своим умом. Я не прощу девятый. Они поймут это, когда гражданская война закончится и я их распущу. Они не получат земли ни в Италии, ни в Италийской Галлии, только в колонии возле Нарбона.

Кивком он отпустил офицеров.

Фабий и Требоний шли к себе вместе и поначалу молчали. Наконец Фабий не выдержал:

– Требоний, это мои досужие домыслы или Цезарь и впрямь меняется?

– Становится жестче, ты хочешь сказать?

– Я не уверен, что это именно то слово. Может быть… он все больше сознает свою исключительность. Это возможно?

– Определенно.

– Но… почему?

– Таков ход событий, – ответил Требоний. – Более слабого человека они бы загнали в тупик. Но ему всегда помогало то, что он в себе не сомневался. Однако мятеж девятого в нем что-то сломал. Он не думал, что такое может случиться. Во многих отношениях, я полагаю, именно это настоящий Рубикон, а не какая-то там речушка.

– Но он все еще верит в себя.

– Он и умирая будет верить в себя, – сказал Гай Требоний. – Просто сегодня померкло его сияние. В идеальном образе появился изъян. А Цезарь изъянов не терпит.

– Он все чаще спрашивает, почему никто не верит, что он победит, – хмуро сказал Фабий.

– Потому что его сердит людская глупость. Вообрази, Фабий, каково это – знать, что тебе нет равных! А Цезарь знает. Он может все! Он много раз доказывал это. И хочет, чтобы ему воздавали по заслугам. Но все идет не так. Его не признают, ему чинят препоны. Подумай сам, ему уже пятьдесят, а он все еще бьется за то, что давно должен бы получить. Тут станешь обидчивым.

В начале ноября восемь легионов, расположенных в Плаценции, выступили в Брундизий. Им предстояло покрыть сто пятьдесят миль за два месяца. Дойдя до Адриатики, они должны были идти вдоль берега, не пересекая Апеннин, чтобы не приближаться к Риму. Скорость марша была установлена двадцать миль в день, и это означало, что каждый второй или третий день оставался для отдыха. Для легионов Цезаря – просто прогулка, а не марш, особенно в это благословенное осеннее время.

От Аримина, который приветствовал его с тем же энтузиазмом, что и год назад, Цезарь, оставив армию, повернул к Риму. Фламиниева дорога текла вверх-вниз по прелестным холмам сквозь небольшие укрепленные городки на их вершинах. Склоны холмов покрывали то пастбища, густо поросшие уже начинающей желтеть травой, то пихтовые, лиственничные и сосновые леса. При разумном использовании их хватит для строительных нужд на много веков. Италийцы бережливы, они большие ценители ландшафтных красот, это у них в природе. Путешествие было целительным, вливало новые силы. Цезарь против обыкновения ехал неспешно, останавливаясь во всех поселениях, здороваясь с местными жителями, расспрашивая, все ли делает для них Рим, и обещая исправить оплошности. Он разговаривал с дуумвирами самых маленьких городков так, словно те были римскими сенаторами. Это ведь и впрямь так, считал он. Рим в некотором смысле искусственное образование, он зависит от них. Высасывая из своих младших братьев все соки, он развивается и растет. Кукушонок в италийском гнезде. Благодаря численности населения Рим имел влияние, которым пользовались его политики. Благодаря численности населения Рим властвовал над всеми.

Это суждение подтвердилось, когда, приближаясь к городу с севера, Цезарь увидел вдали семь римских холмов с каскадами крыш, покрытых оранжевой черепицей, с бликами солнца на позолоченных фронтонах храмов, с высокими кипарисами и раскидистыми соснами, с четкими дугами арочных акведуков, сильным течением синих вод Тибра и буйной зеленью Марсова и Ватиканского полей по обоим его берегам. Прежнее, апрельское, посещение было сущим кошмаром. Тогда он ничего этого не замечал.

Тысячи римлян высыпали ему навстречу, сияя от радости, бросая цветы под копыта коня. Двупалого, конечно! Разве мог он въехать в этот город на каком-то другом скакуне? Все приветствовали его, посылали воздушные поцелуи, протягивали детей, чтобы он им улыбнулся на счастье. А он, в своих лучших доспехах, с corona civica на голове, медленно ехал позади двадцати четырех ликторов, одетых в малиновые туники. Топорики в их фасциях ярко сверкали. Цезарь улыбался, махал горожанам рукой, наконец-то признанный Римом. «Плачь, Помпей, плачь! Плачь, Катон! Плачь, Бибул! И все остальные недруги тоже плачьте! Никому из вас за всю вашу жизнь никогда так не рукоплескали! В сравнении с этим что значит сенат? Что значат восемнадцать старших центурий? Рим – это люди, а люди любят меня. Их больше, чем вас, вы в сравнении с ними – как редкие фонари на фоне звездного неба».

Цезарь въехал в город через Фонтинальские ворота, обогнул Капитолийский холм и двинулся по спуску Банкиров к почерневшим руинам Порциевой базилики, курии Гостилия и контор сената. Он с удовлетворением отметил, что Павел использовал огромную взятку гораздо лучше, чем провел свое консульство. Строительство базилики Эмилия было закончено. А на другой стороне Нижнего форума, где прежде стояли базилики Опимия и Семпрония, строилась его собственная базилика. Базилика Юлия. Она затмит базилику Эмилия, как затмит курия Юлия прежнее здание для заседаний сената. Во всяком случае, судя по проектам, предъявленным ему архитекторами, и по размаху строительных работ. Да, он украсит Государственный дом храмовым мраморным фасадом, который будет виден со стороны Священной дороги.

Прежде всего он заглянул в Регию, небольшое святилище великих понтификов. Вошел один и с удовлетворением отметил, что там царит чистота. Нет паразитов, алтарь с тщанием вымыт, два лавровых деревца зеленеют. Прочитав краткую молитву, он вышел и направился в свою резиденцию – в Государственный дом. Прошел туда через собственный вход и закрыл дверь перед вздыхающей, что зрелище кончилось, но удовлетворенной толпой.

Как диктатор, он имел право носить доспехи в пределах Рима, а его ликторы – топорики в фасциях. Когда их патрон исчез за дверью, эти парни добродушно кивнули толпе и побрели в свою коллегию на углу спуска Урбия, чтобы там отдохнуть и, если выйдет, повеселиться.

Но для Цезаря формальности еще не кончились. В свой апрельский приезд он так и не удосужился побывать в Государственном доме. Как великому понтифику, ему в этот раз было необходимо поприветствовать своих подопечных весталок, которые ждали его в большом храме, общем для обеих половин здания. О, куда ушло время? Встретившая его старшая весталка была почти ребенком, когда он отбывал в Галлию. Его мать Аврелия частенько поругивала ее за обжорство. А теперь Квинтилии двадцать два, и она заняла высокое положение. Не похудела, все такая же пышка, круглолицая, добродушная и практичная. Рядом – Юния, немного моложе и очень привлекательная. А вот и его черный дрозденок, Корнелия Мерула… Как она выросла! Впрочем, чему тут дивиться, ведь ей восемнадцать. Позади всех – три малышки. Естественно, незнакомые. На взрослых весталках парадное облачение. Белые туники и белые покрывала поверх семи обязательных войлочных валиков, на груди – медальон. Булла. На девочках тоже белые туники, но вместо покрывал – венки из цветов.

– Добро пожаловать, Цезарь, – улыбаясь, приветствовала его Квинтилия.

– Как хорошо дома! – сказал он, ощутив желание крепко обнять ее, но понимая, что этого делать нельзя. – Юния и Корнелия, вы тоже выросли!

Они улыбнулись, кивнули.

– А кто же эти малышки?

– Лициния Теренция, дочь Марка Варрона Лукулла.

Да, вся в отца. Длинное лицо, серые глаза, каштановый цвет волос.

– Клавдия, дочь старшего сына Цензора.

Смуглая, симпатичная, сразу видно – из Клавдиев.

– Цецилия Метелла, из Капрариев Метеллов.

Вспыльчивая, горячая и, конечно, гордячка.

– Фабия, Аррунция и Попиллия, их уже нет здесь! – поразился он. – Слишком долго я был в отлучке.

– Но мы поддерживали огонь в очаге Весты, – сказала Квинтилия.

– И поэтому Рим в безопасности. Благодарю.

Улыбаясь, он отпустил их и направился на свою половину мрачного, большого строения. Без Аврелии это будет тяжко.

Так и оказалось. Вскрики, слезы, но как же без слез? Все собрались: Евтих, Кардикса, Бургунд. Такие старые! Сколько кому? Тому семьдесят? Этой восемьдесят? Или наоборот? Впрочем, не важно. Главное, они так рады ему! О, тут и отпрыски Кардиксы с Бургундом! Некоторые уже седые! Но Бургунд никому не позволил снять с Цезаря плащ. И кирасу. И птериги. Цезарь едва отстоял право самому снять с себя перевязь – знак империя.

Наконец он освободился и пошел искать жену. Та не вышла к нему. Ожидание – в ее манере. Терпеливая, как Пенелопа, ткущая саван. Он нашел ее в гостиной Аврелии, где уже ничто не напоминало о прежней хозяйке. Без обуви он подошел к ней тихо, как кошка. Она не услышала. Посиживала себе в кресле с толстым рыжим Феликсом на коленях. Сознавал ли он когда-нибудь, насколько она привлекательная? Кажется, не сознавал. Темные волосы, длинная шея, тонкие скулы, высокая грудь.

– Кальпурния! – выдохнул он.

Она мгновенно обернулась. Глаза огромные, черные.

– Domine, – сказала она.

– Цезарь, не domine.

Он наклонился поцеловать ее. Идеальное приветствие для жены, которая пробыла таковой всего несколько месяцев и потом не видела мужа в течение нескольких лет, – поцелуй страстный, признательный, обещающий большее. Цезарь сел в свободное кресло напротив и, улыбаясь, отвел прядь волос с ее лба. Дремлющий кот открыл один желтый глаз и перевернулся на спину, вытянув вверх все четыре лапы.

– Ты ему нравишься, – удивилась она.

– Я и должен ему нравиться. Я спас его от смерти.

– Ты никогда мне этого не говорил.

– Не говорил? Какой-то бродяга хотел бросить его в Тибр.

– Тогда мы с ним оба благодарим тебя, Цезарь.

Потом, поздно вечером, уткнувшись лицом в ее грудь, он вздохнул и вытянулся на постели.

– Я очень рад, – сказал он, – что Помпей отказался выдать за меня свою дочь, эту бой-бабу. Мне уже пятьдесят один, я староват для рукопашных схваток. Как в личной, так и в политической жизни. А ты мне подходишь.

Может быть, где-то в самых глубинах души что-то ее и кольнуло, но она смогла разглядеть в этом признании и потаенную приязнь, и отсутствие дурных умыслов. Брак в Риме был прежде всего сделкой. Обстоятельства сложились так, что она осталась женой Цезаря, а то ее место могла бы занять сильная и задиристая Помпея Магна. Между сухим сообщением отца, что Цезарь хочет развода, и новостью, что Помпей Цезарю отказал, прошло всего несколько нундин, но для нее они были полны тревоги и опасений. Все, что видел ее отец Луций Кальпурний Пизон, – это огромная сумма отступных, которые Цезарь хотел дать Кальпурнии. Сама Кальпурния видела только другой брак, который ей, несомненно, устроят. Любовь любовью, однако Кальпурния в первую очередь не хотела ничего менять в своей жизни. Куда-то переезжать, расставаться с кошками, приспосабливаться к кому-то. Замкнутый, неспешный стиль жизни в Государственном доме очень ей подходил, ибо допускал и определенную свободу. А визиты Цезаря были сродни сошествию божества. Он хорошо понимал, как доставить ей удовольствие, как сделать приятными интимные отношения. Ее муж был Первым Человеком в Риме.

Публий Сервилий Ватия Исаврийский был человеком тихим, верным, с врожденной склонностью поддерживать сильную власть. Его отец, аристократ из плебейского рода, сохранял верность Сулле и являлся самым преданным сторонником этого сложного, противоречивого властителя до самой его смерти. Но благодаря своему тихому нраву он сумел приспособиться к жизни и без Суллы, не потеряв при этом влияния благодаря своей родовитости и богатству. Вероятно, разглядев в Цезаре второго Суллу, этот достойный человек перед своей кончиной полюбил и его. А сын попросту унаследовал это чувство. Публий Сервилий Ватия Исаврийский был претором в год консульства Аппия Клавдия Цензора и Агенобарба. Он успокоил подозрительность boni, когда привлек к суду одного из легатов своего кумира. Это была не измена, а хитрость: Гай Мессий мало что значил для Цезаря.

С тех пор Ватия Исаврийский всегда держал сторону Цезаря во время голосования, и запугать его было нельзя. Неудивительно, что, когда Помпей и все прочие покинули Рим, Ватия Исаврийский остался. Цезарь, разумеется, значил для него больше, чем его брак со старшей дочерью Сервилии. Однако, когда Цицерон пустил по Риму слух, что в багаже одного низкородного негодяя обнаружился и портрет Юнии, Ватия Исаврийский с ней не развелся. Верный человек оставался верным во всем.

На другой день после приезда Цезаря в Рим Марк Антоний послал гонца с сообщением, что он ждет Цезаря на Марсовом поле, а Марк Эмилий Лепид, обеспечивший ему диктаторство, дожидался аудиенции в Государственном доме. Но Ватия Исаврийский был первым, с кем предпочел увидеться Цезарь.

– Увы, я здесь ненадолго, – сказал он посетителю.

– Я понимаю. Тебе нужно переправить армию через Адриатику до сезона штормов.

– Причем самому. Что ты думаешь о Квинте Фуфии Калене?

– Он был твоим легатом. Тебе лучше знать.

– Он неплохой человек. Но для кампании против Помпея необходимо переформировать состав старшего командования. Я не имею в виду Требония, Фабия, Децима Брута или Марка Красса. Но у меня прибавилось легионов. Может ли Кален справиться с командованием нескольких легионов?

– Если не принимать во внимание его роль в печальном деле Милона и Клодия, думаю, он идеально подойдет для твоих целей. Справедливости ради надо сказать, что он принял приглашение Милона, не зная о его планах. Выбор Милона – хорошая рекомендация. Вероятно, Кален безупречен.

– Ага! – Цезарь откинулся на спинку кресла и пристально посмотрел на Ватию. – А ты хотел бы управлять Римом в мое отсутствие? – спросил он.

Ватия Исаврийский был удивлен:

– Как твой начальник конницы?

– Нет! Я в диктаторах не задержусь.

– Не задержишься? Тогда зачем старался Лепид?

– Чтобы передать мне всю власть на период, достаточный для того, чтобы навести тут порядок. А точнее, пока меня не изберут консулом с правом выбрать себе коллегу. И я хочу, чтобы моим коллегой стал ты.

Это была хорошая новость. Ватия Исаврийский просиял:

– Цезарь, это большая честь! – Он вдруг нахмурился, о чем-то подумал. – Ты поступишь так же, как Сулла? То есть назначишь лишь двух кандидатов?

– О нет, Ватия, нет! Мне все равно, сколько у нас будет соперников!

– Ну, сенат, разумеется, тебя поддержит, но всадники! Они боятся тебя. Результаты выборов могут быть не такими, как ты ожидаешь.

Предположение вызвало смех.

– Уверяю тебя, Ватия, что всадники восемнадцати римских центурий будут вставать в очередь, чтобы отдать нам голоса. Еще до выборов я намерен внести в трибутное собрание ряд предложений с целью урегулировать римскую экономику. Это развеет все страхи. Коммерсанты поймут, что я вовсе не собираюсь аннулировать долги или выкидывать что-то еще в этом роде. Риму нужно разумное законотворчество, чтобы восстановить финансовую стабильность. К этому все стремятся: и кредиторы и должники. Умеренность и здравомыслие – на это все мы должны сейчас опираться. И человек, на которого я оставлю Рим, тоже должен быть сдержанным и разумным. Вот почему я хочу, чтобы это был ты.

– Я не подведу тебя, Цезарь.

Затем пришел Лепид – совершенно другой человек.

– Через два года, Лепид, я думаю, ты будешь консулом, – сказал Цезарь, разглядывая холеного и чуть взволнованного красавца: высокомерен, не лишен слабостей, возможно, порочен.

Лепид был явно разочарован:

– Не ранее чем через два?

– Согласно lex Annalis скорее никак нельзя. Я не хочу нарушать mos maiorum Рима больше, чем это необходимо. Хотя я иду по стопам Суллы, я не Сулла.

– Ты все время это подчеркиваешь, – с горечью заметил Лепид.

– У тебя очень древнее патрицианское имя и большие шансы вернуть ему былую славу, – холодно сказал Цезарь. – Ты выбрал сторону победителя, и ты преуспеешь, я обещаю тебе. Но терпение, дорогой мой Лепид, – это хорошее качество. Его стоит в себе воспитать.

– Я-то согласен, но у моего тощего кошелька терпения нет.

– Откровенное заявление для будущего правителя, не сулящее ничего хорошего Риму. Однако я заключу с тобой сделку.

– Сделку? – переспросил осторожно Лепид.

– Информируй меня обо всем, что покажется тебе важным, и я велю Бальбу регулярно подкармливать твой кошелек.

– Какими суммами?

– Это будет зависеть от точности информации. Мне не нужны искаженные к твоей выгоде факты. Только голая правда. Учти, информаторов у меня много, и я не дурак.

Смягчившийся, но все-таки недовольный, Лепид ушел.

Остался Марк Антоний.

– Я буду твоим начальником конницы? – первое, что спросил он.

– Антоний, я не останусь диктатором на столь долгий срок.

– Какая жалость! Из меня вышел бы потрясающий заместитель!

– Не сомневаюсь, ибо Италия под твоим правлением жила вполне сносно. Правда, мне не очень нравились львы, паланкины, любовницы и фигляры. Ни дать ни взять второй Дионис. К счастью, в ближайшем будущем это все прекратится.

Антоний надул губы, опустил голову:

– Почему?

– Потому, Антоний, что ты едешь со мной. В Италии останется praetor peregrinus Марк Целий. А ты войдешь в мой командный состав.

Глаза засияли.

– Так это намного лучше!

«Хоть кого-то удалось порадовать, – подумал Цезарь. – Жаль, что привередливые Лепиды попадаются в этом мире гораздо чаще».

Закон Цезаря, призванный стабилизировать и активизировать деловую жизнь Рима, нашел горячую поддержку как у всадников восемнадцати старших центурий, так и у многих и многих тысяч коммерсантов помельче. Действие его распространялось на всю Италию, а не только на Рим. Имущественные и финансовые проблемы получили наконец долгожданное разрешение. Кредиторам, считавшим свои деньги пропавшими, предлагалось забирать в качестве возмещения имения должников. Но оценку этих земель должны были проводить независимые эксперты под контролем городских преторов. Кредиторы были довольны, облегченно вздохнули и должники. Двухлетний начет на основную заемную сумму был определен в двенадцать процентов, а в десять – на все новые займы. Разумеется, с серией оговорок, что очень устраивало и тех и других. Однако самым желанным был пункт, предусматривавший строгое наказание для любого раба, вздумавшего донести на своего господина. Поскольку прежний диктатор, наоборот, поощрял рабов-доносчиков, всадники Рима наконец поняли, что Цезарь и впрямь не Сулла и что проскрипций не будет.

Коммерческий мир Рима ожил, стал выправляться. Отличный закон, уверяли и кредиторы и должники. Аттик, раньше всюду твердивший, что Цезаря нечего опасаться, очень гордился своей проницательностью. «Я же вам говорил!» – повторял он то и дело и принимал поздравления.

Поэтому вовсе не удивительно, что выборы магистратов всех рангов прошли для кандидатов Цезаря на ура: в центуриатных комициях избрали курульных магистратов, в трибутных – квесторов и военных трибунов, в плебейском собрании – плебейских трибунов и эдилов. На консульские посты, помимо Цезаря и Ватии, рискнули баллотироваться еще несколько человек, но кто стал старшим консулом, а кто младшим? Цезарь и Ватия, разумеется. Этим восемнадцать старших центурий в один голос сказали: благодарим, благодарим, благодарим!

Вакансии в коллегиях жрецов тоже заполнились, а на Альбанской горе прошел латинский праздник, давно обещанный римлянам. Каждый день что-то происходило! Впрочем, припоминал Рим, так всегда и было, когда Цезарь находился у власти, несмотря на то что Бибул очень старался ему помешать.

Поскольку второе консульство Цезаря начиналось лишь с первого новогоднего дня, он продолжал оставаться диктатором, а потому сумел без помех наделить всех жителей Италийской Галлии полноправным гражданством. Давняя обида на несправедливость прошла.

Еще он восстановил в правах сыновей и внуков тех, кто пострадал от проскрипций Суллы, потом возвратил домой ссыльных. Но только тех, кого счел изгнанными незаконно. Так, Авл Габиний опять стал влиятельным римским гражданином, а Тит Анний Милон и Гай Веррес – нет.

Каждому римлянину в знак благодарности за любовь и поддержку Цезарь выдал бесплатно лишнюю долю зерна, покрыв расходы золотом из кладовых храма Опы. Казна Рима на этот раз осталась нетронутой, но ему предстояло сделать там еще один большой заем для финансирования своей кампании в Македонии.

На десятый день своего пребывания в Риме он вновь созвал сенат, и так уже сбившийся с ног. «Вот, значит, что происходит, когда Цезарь спешит», – думали многие из отцов-сенаторов, тяжело отдуваясь.

– Завтра я покидаю Рим, – объявил он с курульного возвышения.

Его забавляло, что он стоит под статуей человека, который тут уже не хозяин. Настойчивые предложения убрать ее Цезарь отверг. Пусть Помпей Магн учится, как надо делать дела.

– Вы, конечно, заметили, что я не предпринимаю попыток лишить гражданства своих перебравшихся через Адриатику оппонентов. Я не усматриваю измены в их горячем желании обратить меня в пыль. Они просто не правы, они заблуждаются, они не видят, что хорошо, а что плохо для Рима. И я искренне надеюсь обойтись без кровопролития, как обходился без него до сих пор. Гораздо труднее мне простить им то, что они оставили вверенную их попечению Италию в хаосе, в состоянии, близком к упадку, к обвалу. Счастье, что я успел выправить положение. Поэтому они должны будут заплатить по счетам. Разумеется, Риму, не мне. Я называю врагом Рима только одного человека – царя Нумидии Юбу, за подлое убийство Гая Скрибония Куриона. А статусом друзей и союзников Рима я наделил Бокха и Богуда, мавританских царей. Как долго меня не будет, не знаю, но я уезжаю в уверенности, что Рим, Италия и наши западные провинции будут и далее процветать при вашем заботливом и разумном правлении. Я также намерен вернуть отечеству наши провинции на Востоке. Такова сейчас моя главная цель.

Он умолк и обвел собравшихся медленным взглядом.

В тот день присутствовали даже колеблющиеся: дядя Цезаря Луций Аврелий Котта, его тесть Луций Кальпурний Пизон и Луций Марций Филипп. Все имели очень суровый вид, считая себя выше таких вещей, как междоусобная борьба. Простительно для Котты, пережившего два удара. Может быть, простительно для Филиппа, по своему характеру не способного сделать выбор. Но Луций Пизон, высокий, смуглый, со свирепым оскалом (Цицерон как-то назвал его варваром), раздражал. Абсолютный эгоист. Его дочь слишком хороша и не заслужила такого отца.

Луций Пизон прочистил горло.

– Ты хочешь что-то сказать? – спросил Цезарь.

– Да.

– Тогда говори.

Пизон встал:

– Прежде чем ввязываться в войну, Гай Цезарь, не лучше ли снестись с Гнеем Помпеем и договориться о замирении?

Ватия Исаврийский отреагировал незамедлительно, губами издав неприличный звук.

– Фу, Луций Пизон! – крикнул он. – А ты не думаешь, что для этого поздновато? Помпей в Фессалонике, он купается в роскоши. У него была масса времени, чтобы уладить все мирным путем. Он не хочет мира. А если бы и хотел, Катон с Бибулом воспротивились бы. Сядь и заткнись!

– А мне понравилось! – хихикал потом за обедом Филипп. – Сядь и заткнись! Как это деликатно!

– Что ж, – усмехнулся Цезарь. – По крайней мере, он хоть что-то сказал. А ты, распутник, плывешь по течению неколебимо, как баржа Птолемея Филопатора.

– Я люблю метафоры. Что это за баржа?

– Самое большое и самое раззолоченное судно на свете.

– По шестьдесят человек на весло?

– Чушь! – фыркнул Цезарь. – С таким количеством гребцов оно летело бы быстрей, чем снаряд баллисты.

Юный Гай Октавий, широко открыв серые глаза, восторженно слушал.

– А ты что скажешь, Октавий-младший? – спросил Цезарь.

– Что страна, которая может построить такой большой корабль и покрыть его золотом, должна быть очень и очень богатой.

– Несомненно, – согласился Цезарь, пристально глядя на мальчугана.

Ему уже четырнадцать. В нем произошли некоторые изменения, связанные с половым созреванием. Но красота осталась. Он стал немного походить на Александра. Роскошные вьющиеся золотые волосы прикрывают его оттопыренные уши. Но Цезаря, весьма чувствительного к подобным вещам, больше обеспокоила не женоподобность подростка, а отсутствие признаков возмужания. К своему удивлению, он обнаружил, что его тревожит будущее этого паренька. Он не хотел, чтобы тот ступил на путь, болезненно затрудняющий любую карьеру. Сейчас нет времени поговорить с ним, но когда-нибудь он это сделает. Когда выберет подходящий момент.

Последний визит его был к Сервилии. Та сидела одна.

– Белые ленточки в волосах тебе очень идут, – сказал Цезарь, удобно располагаясь в кресле после дружеского поцелуя.

– Я надеялась видеть тебя немного раньше.

– Время, Сервилия, мой враг. Но явно не твой. Ты ни на день не постарела.

– За мной хорошо ухаживают.

– Я слышал. Луций Понтий Аквила.

Она напряглась:

– Как ты узнал?

– У меня океан информаторов.

– Похоже, очень хороших.

– Теперь, когда он у Помпея, ты, должно быть, скучаешь.

– Всем можно найти замену.

– Вероятно. Я слышал, что Брут тоже в Эпире.

Уголки маленького рта опустились.

– Фу! Этого я никогда не пойму. Он держит сторону убийцы своего отца.

– Это было давно. Должно быть, Катон значит для него больше, чем давнее прошлое.

– Это ты виноват! Если бы ты не разорвал его помолвку с Юлией, он был бы с тобой.

– Как двое из твоих трех зятьев. Лепид и Ватия Исаврийский. Но Гай Кассий и Брут в другом лагере. Ты в любом случае не проиграешь, не так ли?

Сервилия пожала плечами. Ей не нравилась эта холодная пикировка. Цезарь явно не собирался возобновлять отношения. Об этом говорили его взгляд и поза. Но, увидев бывшего любовника после десятилетней разлуки, она вновь почувствовала его власть над собой. Да, власть. Это всегда ее возбуждало. После него другие мужчины казались ей пресными. Даже Понтий Аквила – не более чем средство утолить зуд. Цезарь изменился, разумеется, и все же ни на день не постарел. Появились морщины, но они свидетельствовали только о лишениях и преодоленных препятствиях. В отличной форме, строен, работоспособен. Как, несомненно, и та часть его тела, которую ей не увидеть уже никогда.

– Что случилось с той галльской дурой, которая мне писала? – резко спросила она.

Лицо его окаменело.

– Она умерла.

– А ее сын?

– Исчез.

– Не везет тебе с женщинами, да?

– Поскольку мне везет в других, более важных делах, Сервилия, меня это не удивляет. Фортуна очень ревнива.

– Однажды и она покинет тебя.

– О нет. Не надейся.

– У тебя есть враги. Тебя могут убить.

– Я умру, – сказал он, вставая, – только тогда, когда буду готов.

Пока Цезарь завоевывал Запад, Помпей Великий прохлаждался в Эпире, влажной, гористой местности, граничившей с Западной Македонией на севере и с Западной Грецией на юге. И как вскоре обнаружилось, местности не очень пригодной для сбора войск и тренировок. Впрочем, штаб его располагался на достаточно плоском участке земли близ Диррахия, процветающего портового городка. Там Помпей и осел, убежденный, что в ближайшее время он Цезаря не увидит. Цезарь сначала попытается нейтрализовать испанскую армию. Это будет титаническая борьба между одной армией ветеранов и другой – но борьба на земле Помпея, в стране Помпея. К тому же у Цезаря всего девять легионов. А ведь ему необходимо выделить из них войска для охраны Италии, Иллирии, Косматой Галлии и наскрести достаточно подразделений, чтобы взять под контроль зерновые провинции. Даже с теми солдатами, которых он перевербовал под Корфинием, ему вряд ли удастся справиться с пятью легионами Афрания и Петрея.

Этот оптимизм не покидал Помпея несколько месяцев и подпитывался восторженными депешами со всего Востока. Никто, от галатийского царя Дейотара и каппадокийского царя Ариобарзана до греческих socii в Азии, не мог даже вообразить, что великий Помпей может проиграть эту войну. Кто такой Цезарь? Как могут сравниться его несколько ничтожных побед над несчастными галлами со славными деяниями Помпея Магна, покорителя Митридата и Тиграна? Он свергал царей, он сажал на их троны других, он прирожденный властелин, повелитель. Все обещали помочь войсками и мало кто – деньгами.

Македония, Эпир, Греция, Эгнатиева дорога, провинция Азия

Помпей прилагал геркулесовы усилия, чтобы оставаться вежливым с Лентулом Крусом, оставившим Цезарю всю государственную казну. Что бы с ним было без двух тысяч талантов, добытых Гаем Кассием в Кампании, Апулии, Калабрии? Но эти деньги быстро разошлись. Диррахий не оставался внакладе. Каждая охапка сена тут обходилась вдесятеро дороже, чем в Риме, не говоря уже о каждом медимне пшеницы, куске бекона, каждой горошине, свинье или курице.

Гай Кассий отправился посмотреть, что скрывается в тайниках храмов, разбросанных по Эпиру, а Помпей созвал всех сенаторов законного правительства Римской республики на совет.

– Кто-нибудь из вас сомневается, что мы победим? – вызывающе спросил он.

Послышался недовольный шепот: никому не понравился его тон. Наконец Лентул Крус издали крикнул:

– Конечно же нет!

– Хорошо! Потому что, почтенные отцы, наша боевая колесница нуждается в смазке.

Гул удивления, неодобрительное ворчание по поводу неуместных метафор на серьезном собрании. Потом раздался голос Марка Марцелла:

– Что ты имеешь в виду, Помпей?

– Я имею в виду, что вам нужно послать своих представителей в Рим за всеми деньгами, какие смогут выделить ваши банкиры, а если этого окажется недостаточно, придется начать продавать земли.

Ужас на лицах. Потом гнев: что за наглость? Наконец слово взял тесть сына Помпея, Луций Скрибоний Либон:

– Я не могу продать мою землю! Тогда я потеряю сенаторский ценз!

– В настоящий момент, Либон, – процедил сквозь зубы Помпей, – твой сенаторский ценз не стоит и цыплячьего пука! Смиритесь! Пошуруйте пальцами в своих набитых финансами глотках и выблюйте для нашей кампании хоть что-нибудь!

Оскорбленное бормотание. Что это за вульгарность? И опять голос Лентула Круса:

– Чушь! Что мое – то мое!

Терпение Помпея лопнуло, и он в своих лучших традициях приступил к обличительной речи, состоявшей преимущественно из оскорблений.

– Это ты, – заорал он, – полностью отвечаешь за то, что у нас нет денег, Крус! Ты подлиза, ты пиявка, ты язва на челе Юпитера Всеблагого Всесильного! Ты обоссался от страха и вылетел из Рима, как стрела из катапульты, оставив казну, полную по самые завязки! А когда я велел тебе вернуться в Рим и исправить это грубейшее нарушение твоего консульского долга, ты имел наглость ответить, что сделаешь это, если я войду в Пицен и остановлю Цезаря, чтобы он не смог дотянуться до твоего жирного трусливого тела! Ты осмелился сказать мне, что я говорю ерунду? Ты отказываешься поступиться деньгами ради спасения Рима? Да я срал на твой член! Ссал на твою безобразную харю! Пердел в твои ноздри! И если ты не будешь очень стараться, Лентул, я разорву тебя от живота до глотки!

Ни шепота, ни бормотания. Все окаменели, в ушах стоял звон от брани, какой не услышишь и на плацу. Все как-то и где-то служили, но такого не слышали. Их защищали, оберегали. Сенаторы стояли с открытым ртом, от страха чувствуя движение в кишечнике.

– Никто из вас, кроме Лабиена, и драться-то не умеет! Никто из вас понятия не имеет, что значит вести войну! Но, – Помпей сделал глубокий вдох, – пришла пора вам это узнать. Главное для войны – это деньги. Вспомните, что говорил некогда Красс: «Человек, не имеющий средств, чтобы содержать легион, не смеет называть себя богатым!» После него осталось семь тысяч талантов, а еще семь тысяч талантов он зарыл там, где мы их никогда не найдем. Деньги! Нам нужны деньги! Я уже начал распродавать свое имущество в Лукании и Пицене и жду того же от вас! Считайте это вложением в наше общее светлое будущее, – сказал он непринужденно, повеселев оттого, что загнал их туда, где любой приличный командир и должен их иметь, – под свой каблук. – Когда Цезарь будет разбит, мы тысячекратно возместим то, что вложим. Так что раскройте ваши кошельки и высыпьте их содержимое в общий фонд ради нашей победы. Это понятно?

Кивки, шелест тихих восклицаний: «Ну да, разумеется», «Как это сразу до нас не дошло!». Над всем этим – голос Лентула Спинтера:

– Гней Помпей прав, почтенные отцы. Когда Рим опять будет нашим, мы все возместим с большой прибылью.

– Ну, я рад, что мы с этим разобрались, – весело сказал Помпей. – А теперь распределим обязанности. Метелл Сципион уже на пути в Сирию, где он соберет столько денег и столько войска, сколько сумеет. Гай Кассий, занятый сейчас инспектированием сокровищниц греческих храмов, последует за ним и соберет флот. Гней, сын мой, ты во главе флотилии пойдешь в Египет, на тебе – транспорт с зерном. Авла Плавтия в Вифинии надо поторопить. Это сделаешь ты, Пизон Фруги. Лентул Крус, ты отправишься в провинцию Азия добывать деньги, войско и флот. Можешь взять с собой Валерия Триария и Лелия, они разбираются в кораблях. Марк Октавий, проверь верфи в Либурнии – они славятся быстроходными галерами. Мне нужны маневренные корабли, на палубах которых можно разместить артиллерию, но не слишком большие. Преимущественно это должны быть триремы, биремы, квадриремы и квинквиремы, если они поворотливые и ходкие.

– Кто и чем будет командовать? – спросил Лентул Спинтер.

– Там поглядим. Сначала надо собрать стадо, а уж потом думать о пастухах. – Помпей кивнул. – Вы свободны.

Тит Лабиен задержался.

– Славно ты с ними разобрался, – заметил он с уважением.

– Ха! – презрительно фыркнул Помпей. – Более некомпетентного и бестолкового сброда я никогда еще не видел! Почему Лентул Спинтер думает, что может вести армию в Египет, если был всего-то наместником Киликии?

– Что поделаешь, если у нас нет таких командиров, как Требоний, Фабий или Децим Брут. – Лабиен прокашлялся. – Нам нужно уйти из Диррахия, пока зима не сделала Кандавию непроходимой, Магн. Остановимся где-нибудь близ Фессалоники, на равнинах.

– Согласен. Сейчас конец марта. Я пережду здесь и апрель, чтобы увериться, что Цезарь действительно направился на запад. А потом – к солнцу, к здоровому климату, туда, где добрым людям не досаждают дожди, бесконечно льющие в Эпире. – Помпей помрачнел. – Кроме того, если я буду мешкать, тут могут появиться те, кого я вовсе не жду.

Лабиен вздернул верхнюю губу:

– Думаю, ты намекаешь на Цицерона, Фавония и Катона?

Помпей вздрогнул и закрыл глаза:

– Лабиен, ради всех богов, помолчи! Пусть Цицерон остается в Италии, а Катон с Фавонием – на Сицилии. Или в Африке. Или в землях гипербореев. Где угодно, только не здесь!

Эта мольба услышана не была. В середине апреля Катон с Фавонием, а следом и Луций Постумий прибыли в Диррахий и сообщили, что Курион прогнал их с Сицилии.

– А почему вы не поехали в Африку? – спросил Помпей.

– Мы сочли за лучшее быть сейчас возле тебя, – изрек Катон.

– Я в восторге, – съязвил Помпей, твердо зная, что ирония ни до кого из прибывших не дойдет.

Однако два дня спустя в ставку Магна прибыл гораздо более дельный соратник – Марк Кальпурний Бибул. По дороге из Сирии он задержался в Эфесе, чтобы, во-первых, как следует отдохнуть, а во-вторых, поглядеть, какой оборот примут события. И отнюдь не из трусости, просто ему хотелось понять, где он нужнее. Он вовсе не был более почтительным или понимающим, чем остальные, просто, стремясь уничтожить Цезаря, он старался быть максимально полезным, а не растрачивать силы на бессмысленную критику.

– Я так рад видеть тебя! – воскликнул Помпей, горячо встряхивая его руку. – Здесь никто, кроме нас с Лабиеном, не смыслит в войне.

– Да, – согласился спокойно Бибул. – Включая моего высокочтимого тестя Катона. Дай ему в руки меч – и он будет хорошо драться. Но командир из него никудышный.

Он, кивая, выслушал Помпея, потом сказал:

– Да, безусловно, от Лентула Круса нужно избавиться. Но какова твоя стратегия?

– Приучить свою армию считать себя таковой. А с этой целью провести зиму и весну, а может быть, и начало лета около Фессалоники. Кстати, и к Малой Азии ближе, что сократит путь войску, набранному там. К тому же Цезарь сюда не сунется, пока не решит вопроса с моими испанскими легионами. А вот после поражения он перегруппируется и решится ударить. У него лишь два выхода: идти или сдаться, но он, разумеется, выберет первое. И будет биться до последнего человека. Мне обязательно надо держать под контролем моря. Все моря. Агенобарб решил обосноваться в лояльной к нам Массилии. Она подставит Цезарю ножку, заставит его еще больше распылить силы. К тому же я хочу, чтобы он испытал старую, знакомую римлянам головную боль, связанную с нехваткой зерна. Мы должны господствовать на море между Африкой, Сицилией, Сардинией и италийским побережьем. Я не пропущу Цезаря через Адриатику, когда бы он ни решил двинуться на Восток.

– Ну да, – промурлыкал Бибул. – Мы запрем его, в Риме начнется голод. Отлично, отлично!

– Я хочу, чтобы моим флотом командовал ты.

Это было сюрпризом. Безмерно благодарный Бибул схватил собеседника за руку:

– О Помпей, для меня это великая честь! Даю тебе слово, что не подведу. С морским делом я незнаком, но буду учиться. И учиться прилежно.

– Думаю, ты справишься, – сказал Помпей, начиная верить, что принял правильное решение.

Но Катон в этом усомнился.

– Мой зять, конечно, человек одаренный, – заявил он по обыкновению задиристо. – Но ведь он ничего не смыслит в лодках.

– В кораблях, – поправил Помпей.

– Ну да, в тех штуковинах, что плавают с помощью весел. По натуре он Фабий, а вовсе не Марий. Выжидать, тянуть, медлить – это пожалуйста. Но ввязываться в бой – не в его характере. Тебе нужен более решительный флотоводец.

– Такой, как ты? – спросил Помпей с притворной мягкостью.

Катон даже отпрянул:

– Нет! Нет! На самом деле я думал о Фавонии и Постумии.

– Это хорошие люди, согласен. Однако они не консуляры, а командовать флотом должен консуляр. Согласен?

– Да, этого требует mos maiorum, – озадаченно буркнул Катон.

– Ты предпочел бы, чтобы я назначил Лентула Спинтера, одного из Марцеллов или, может быть, вызвал Агенобарба?

– Нет-нет, – вздохнул Катон. – Хорошо. Пусть будет Бибул. Я повожусь с ним, втолкую ему, что надо быть более воинственным. А заодно переговорю с Лентулом Спинтером и с Марцеллами. И с Лабиеном. Боги, как он грязен и груб!

– У меня есть идея получше, – сказал Помпей.

– Какая?

– Сенат даст тебе полномочия пропретора. Отправляйся в южную часть провинции Азия на поиски денег и флота. Думаю, Лентул Крус и Лелий с Триарием застрянут на севере. А ты поезжай на Родос, в Ликию, в Памфилию.

– Но… я не буду в центре событий, Помпей. Мое место здесь! Все такие неорганизованные! Я должен подстегивать, воодушевлять, вдохновлять!

– Да, но кто же заменит тебя на Родосе, например? Кто, как не мудрый, неподкупный и знаменитый Катон, убедит этих островитян оказать нам поддержку? – Помпей похлопал соратника по руке. – У меня мысль. Оставь мне Фавония, ладно? Дай ему точные указания. Пусть он делает то, что делал бы ты.

Катон просиял:

– Это выход.

– Конечно выход! – вполне искренне сказал Помпей. – Поезжай! И чем скорее, тем лучше.

– Замечательно, что ты отделался от Катона, но все равно у тебя на шее будет сидеть этот пердун Фавоний, – недовольно сказал Лабиен.

– Обезьяна не ровня хозяину. Я приставлю его к тем, кому нужен пинок под зад. То есть к тем, – Помпей широко улыбнулся, – кого я презираю.

Когда пришла весть, что Цезарь застрял под Массилией и, по мнению Агенобарба, дальше не пойдет, Помпей решил сняться с места и двинуться на восток. Приближалась зима, но его разведчики были уверены, что самые высокие перевалы через Кандавию еще проходимы.

И тут из Киликии прибыл Марк Юний Брут.

Впоследствии Помпей не мог понять, почему печальный и совсем не воинственный вид вновь прибывшего побудил его обнять Брута и пролить слезы на его длинные черные локоны. Возможно, все дело было в том, что эта гражданская война с самого начала вылилась в серию глупейших ошибок и ненужных конфликтов. Но вот вошел Брут, такой мирный, тихий. Брут не станет раздражать, придираться, претендовать на власть.

– Киликия наша? – спросил Помпей, успокоившись, усадив Брута в лучшее кресло и налив вина.

– Боюсь, что нет, – печально ответил Брут. – Публий Сестий говорит, что не будет активно поддерживать Цезаря, но и не сделает ничего ему во вред. Из Тарса ты помощи не дождешься.

– Юпитер! – Помпей сжал кулаки. – Мне нужен от них легион!

– И ты его получишь. У меня был легион в Каппадокии: царь Ариобарзан не выполнял своих долговых обязательств. Когда пришло известие, что ты покинул Италию, я не отослал его в Тарс. Я отправил его к Геллеспонту через Галатию и Вифинию. Скоро он будет в твоем распоряжении.

– Брут, ты лучший! – Уровень вина в чаше Помпея заметно понизился. Магн почмокал губами и удовлетворенно откинулся в кресле. – Кстати, теперь о других, более важных вещах. Ты чуть ли не самый богатый человек в Риме, а у меня недостаточно денег для ведения этой войны. Я продаю мои италийские земли и предприятия, а также имущество. То же самое делают и другие. О, я не жду от тебя, что ты продашь свой дом или все свои загородные поместья. Но мне нужен заем в четыре тысячи талантов. Одержав победу, мы поделим между собой Рим и Италию. Ты ничего не потеряешь.

Глаза, так честно и преданно глядевшие на Помпея, расширились, увлажнились.

– Помпей, я не смею! – ахнул Брут.

– Не смеешь?

– Правда, не смею! Моя мать! Она меня убьет!

Открыв в изумлении рот, Помпей уставился на визитера:

– Брут, тебе уже тридцать четыре! Твое состояние принадлежит не Сервилии, а только тебе!

– Вот сам ей о том и скажи, – ответил Брут, вздрогнув.

– Но… но… Брут, к чему тут что-нибудь говорить? Просто возьми и сделай это!

– Я не могу, Помпей. Она меня убьет.

И переубедить его было невозможно. Он бросился вон из кабинета в слезах, столкнувшись в дверях с Лабиеном.

– Что с ним?

Помпей с трудом перевел дух от изумления:

– Нет, я не верю! Не могу в это поверить! Представь, Лабиен, этот бесхребетный червяк отказался одолжить нам даже сестерций! Он! Богатейший в Италии человек! Но нет, он не смеет открыть свой кошелек, а не то мать убьет его!

Лабиен расхохотался.

– Молодец, Брут! – сказал он, немного успокоившись и вытирая выступившие слезы. – Магн, тебя только что мастерски отшили! Какая идеальная отговорка! Ничто в мире не заставит Брута расстаться со своими деньгами!

К началу июня Помпей велел своей армии встать лагерем близ города Бероя, а сам, проехав еще сорок миль до столицы Македонии Фессалоники, вместе со своими консулярами и сенаторами поселился у наместника в большом и роскошном дворце.

Дела шли все лучше. К пяти легионам, прибывшим из Брундизия, прибавился легион живущих на Крите и в Македонии ветеранов, а также киликийский (не полностью укомплектованный) легион и два легиона, которые Лентулу Крусу удалось набрать в провинции Азия. Галатийский царь Дейотар прислал несколько тысяч кавалеристов и немного пехоты. А каппадокийский царь Ариобарзан, задолжавший Помпею даже больше, чем Бруту, поставил легион пехотинцев и тысячу верховых. Даже совсем мелкие царства – Коммагена, Софена, Осроена и Гордиена – наскребли некоторое количество легковооруженных бойцов. Авл Плавтий, наместник Вифинии-Понта, тоже навербовал тысячи три добровольцев. Прислали людей и другие тетрархии и конфедерации. Да и денег теперь появилось достаточно, чтобы прокормить армию, состоявшую из тридцати восьми тысяч римских легионеров, пятнадцати тысяч иноземных пехотинцев, трех тысяч лучников, тысячи пращников и семи тысяч конников. А Метелл Сципион написал, что в его распоряжении два полных легиона отличных солдат, но поведет он их сушей из-за нехватки кораблей.

В квинтилии пришла очень приятная весть. Марк Октавий и Скрибоний Либон захватили на острове Курикта пятнадцать когорт неприятеля вместе с Гаем Антонием, их командиром. А морское сражение, в котором они потопили сорок кораблей Долабеллы, стало первым успехом в череде многих побед быстро растущего флота Помпея, очень умело руководимого Бибулом, неустанно осваивавшим морское дело, к которому у него оказался талант.

Бибул разделил флот Помпея на пять больших флотилий. Первая под командованием Лелия и Валерия Триария состояла из сотни полученных от провинции Азия кораблей. Гай Кассий вернулся из Сирии с семью десятками кораблей и принял их под свое командование. У Марка Октавия и Скрибония Либона было пятьдесят судов из Греции и Либурнии, а у Гая Марцелла-старшего и Гая Копония – двадцать великолепных трирем. Этих красавиц жители Родоса выделили вконец доставшему их Катону. «Все, что угодно, лишь бы отделаться от него!» – кричали островитяне.

Пятую флотилию планировалось составить из египетских кораблей, за которыми отправился молодой Гней Помпей.

Исполненный сознания своей важности, он отбыл в Александрию с твердым намерением отличиться. В этом году ему стукнуло двадцать девять, и на следующий год он стал бы квестором, если бы Цезарь не вмешался в ход событий. Впрочем, все так и будет, когда отец раздавит этого самонадеянного жука из рода Юлиев.

К сожалению, во время восточных кампаний родителя Гней Помпей был слишком мал. А служить ему довелось в удручающе мирной Испании. Конечно, он, как того требовал обычай, объехал Грецию и провинцию Азия после окончания военной службы, но ни в Сирии, ни в Египте не бывал. Ему не нравился Метелл Сципион, но еще больше ему не нравилась мачеха, Корнелия Метелла. Поэтому он решил плыть в Египет вдоль африканского побережья, а не ехать по суше через Сирию. Парочка несносных снобов – таков был вердикт Гнея Помпея по поводу Метелла Сципиона и его дочери. Правда, Секст с ней ладил. Но он на целых тринадцать лет моложе Гнея, поэтому, видимо, и уживается с новой мачехой, хотя прежнюю, разумеется, любил больше и тяжело переживал ее смерть. Юлия принесла в дом счастье. А Корнелия Метелла, похоже, даже и не пыталась скрасить жизнь отца.

Почему он думал обо всем этом, опершись на кормовой леер и глядя, как мимо проплывает мрачная пустыня Катабатмос, Гней Помпей не знал. Когда время тянется медленно, в голову лезет всякая чушь. Он скучал по своей молодой жене Скрибонии и днем и ночью. Брак с Клодиллой был просто ужасным! Это, кстати, еще одно свидетельство внутренней неуверенности, постоянно грызущей отца. Вот он и норовит породниться с аристократами лучших кровей. И подсунул своему сыну Клодиллу! Скучное, глупое и ленивое существо, к тому же еще не достигшее брачного возраста. А дочь Либона по-настоящему взволновала его. Он тут же объявил, что расстается с Клодиллой и женится на изящной маленькой куропаточке с блестящими перышками и округлыми формами, которые просто очаровали его. Помпей пришел в ярость, но это не помогло. Его старший сын доказал, что в упорстве равен отцу, и настоял на своем. В результате Аппия Клавдия Цензора пришлось назначить наместником Греции, где тот, по слухам, стал еще более странным: проверяет геометрию пилонов и несет околесицу по поводу силовых полей, незримых энергий и подобной чепухи.

Александрия предстала взору молодого Гнея Помпея, словно Афродита, явившаяся из морских вод. С тремя миллионами горожан она превосходила не только Антиохию, но и Рим. Истинный дар Александра потомству. Его империя рухнула в одночасье, но Александрия просуществует века. Совершенно плоская, с возвышающимся Панеумом – единственным насыпным холмом в двести футов, на котором рос прекрасный сад, она казалась удивленному Гнею Помпею городом-сказкой, возведенным богами, а не суетливыми людьми. То ослепительно-белая, то отливающая всевозможными цветами, с купами одинаковых деревьев, Александрия, расположенная на самом дальнем конце Нашего моря, была великолепна.

А Фарос, гигантский маяк на одноименном острове! Башня, парящая в вышине, недосягаемой для любого другого строения. Трехъярусный шестиугольник, облицованный мерцающим белым мрамором. Чудо света! Море вокруг него было цвета аквамарина, с песчаным дном, кристально чистое, потому что городские сточные трубы имели выходы гораздо западнее, где морское течение, подхватывая нечистоты, уносило их прочь. И этот воздух, целительный, ласкающий! А вот грандиозная дамба Гептастадион, соединяющая остров Фарос с материком, простирающаяся почти на милю, с двумя арочными проходами в центре. Под этими четкими ажурными дугами могли свободно проплывать суда любой высоты.

Впереди виднелся огромный дворцовый комплекс, соединенный с выступающим из моря утесом, когда-то служившим крепостью, а теперь вмещавшим в своей впадине амфитеатр в форме раковины. Гней Помпей вгляделся и понял: вот настоящий дворец! Единственный в своем роде. Такой громадный, что перед ним меркнет Пергам. Его колонны, походившие на дорические, были больше в обхвате, намного выше и покрыты росписями, но венчали их классические метопа и фронтон, придавая дворцу сходство с греческим зданием. Разница была в том, что греки строили на земле, а александрийцы, подобно римлянам, подняли свой дворцовый комплекс на каменное основание высотой в тридцать ступеней. А какие пальмы! Грандиозные веерные, раскидистые, с листьями, подобными перьям.

Потрясенный Гней Помпей наблюдал, как его корабль пришвартовывается к причалу. Затем проверил, все ли в порядке с другими сопровождающими судами, и, облачившись в тогу с пурпурной каймой, пошел за шестью положенными пропреторам ликторами искать пристанища в великолепном дворце и аудиенции у седьмой царицы Клеопатры Египетской.

Царице, взошедшей на трон в семнадцать лет, вскоре должно было исполниться двадцать. Два года ее правления были полны триумфов и поражений. Первым делом она во всем блеске царского величия отправилась в плавание по Нилу на огромной, сплошь вызолоченной барке с пурпурным, расшитым золотом парусом. Высыпавшие на берега египтяне падали ниц перед новой властительницей, а она неподвижно стояла на палубе рядом со своим девятилетним братом-мужем (но на ступень выше его). В Гермонтисе она приняла участие в церемонии введения в храм священного быка Бухиса, найденного по примете: его черная шерсть завивалась в обратную сторону. Затем царское судно отправилось дальше в окружении более мелких судов, заваленных цветами. Облаченная в одежды фараона, коронованная высокой белой короной Верхнего Египта, Клеопатра стремилась к первому порогу, чтобы оказаться на острове Элефантина в тот самый день, когда уровень воды в главном из мерных колодцев Нила предскажет уровень будущего разлива реки.

Каждый год в начале лета Нил таинственным образом разливался, оставляя потом на своих берегах толстые слои черного, очень плодородного ила, что играло огромную роль в жизни этого странного государства протяженностью в семьсот миль и лишь в четыре-пять миль шириной, за исключением Фаюмского оазиса, озера Мареотида и Дельты Нила. Существовали три степени подъема воды: предвещающий довольство, избыток и гибель. Для промера подъема воды использовались колодцы со специальными знаками. Подъем воды у первого порога отзывался в низовьях Нила лишь через месяц, вот почему показания колодца на Элефантине были так важны. Они предупреждали египтян, какого разлива следует ожидать в новое лето. К осени Нил входил в свое русло, но все прибрежные земли его обогащались и глубоко пропитывались водой.

В тот год главный нильский колодец предсказал высокий подъем – хороший знак для новой царицы. Уровень выше тридцати трех римских футов считался опасным и сулил бедственное наводнение. Уровни от тридцати двух до семнадцати футов относились к изобильным, то есть предрекали хорошие урожаи. Лучше промера в двадцать семь футов нельзя было и желать, а все промеры ниже семнадцати футов означали, что Нил почти не разольется и этим обречет страну на голод.

В тот первый год настоящий Египет – Египет реки, а не Дельты, – казалось, ожил при правлении царицы, которая к тому же была фараоном, то есть земным божеством, каковым ее родитель Птолемей Авлет никогда не являлся. Могущественный клан жрецов-египтян управлял судьбой правителей Египта, потомков первого Птолемея, одного из военачальников Александра Великого. Только выполнив религиозные требования и заслужив одобрение жрецов, эти цари могли надеяться стать фараонами. Ибо титул «царь» пришел сюда из Македонии, а титул «фараон» принадлежал самому Египту, вечному и внушающему благоговение. Анк фараона являлся ключом не только к религиозным таинствам, но и к огромным кладовым под Мемфисом, поскольку те оставались в жреческом ведении и не принадлежали ориентированной на Македонию Александрии.

Но Клеопатра была из жреческой касты, поскольку целых три года провела в Мемфисе и получила звание жрицы, что позволило ей стать не только царицей, но и фараоном великой и древней страны. Она была первой представительницей династии Птолемеев, свободно владевшей как официальным, так и демотическим языком. Быть фараоном значило обладать всеми божественными полномочиями в пределах Египта и иметь при необходимости доступ к подвалам с сокровищами, что, впрочем, мало влияло на экономику Египта и неегипетской Александрии. Государственный годовой доход монарха составлял шесть тысяч талантов, личный – еще столько же. Почти все в Египте принадлежало правителю и жрецам.

Таким образом, успехи первых двух лет правления Клеопатры были больше связаны с Египтом, чем с Александрией, находящейся в самой западной части Дельты. Ее так же приветствовали и в восточных низовьях Нила, именуемых Землей Ониаса. Земля Ониаса стала пристанищем для евреев, бежавших из эллинизированной Иудеи. Сохранив верность иудаизму, они ревностно оберегали свою независимость, но исправно поставляли солдат в египетские войска и контролировали Пелузий, второй важный египетский порт на берегах Нашего моря. Клеопатру, бегло изъяснявшуюся и на еврейском, и на арамейском наречии, эти люди не могли не полюбить.

Убийство двух сыновей Бибула было первой неприятностью, с которой она успешно справилась. Но настоящая беда пришла потом. Второй в ее царствование разлив Нила не превысил отметки, предвещавшей голод и гибель. Река не вышла из берегов, не увлажнила поля, и молодые посевы не покрыли зеленью высохшую землю. Солнце, как и всегда, струило свой жар с небес, но вода, дающая жизнь, не противостояла ему. Она была даром Нила. А фараон являлся обожествленным воплощением этой реки.

Когда суда молодого Помпея вошли в царскую гавань Александрии, ее жители были охвачены сильным волнением. Потребовалось бы два-три неурожая подряд, чтобы лишить египтян, проживавших по берегам жизненосной реки, всех съестных припасов. Но в Александрии ситуация складывалась иначе. Это был город чиновников, коммерсантов и банковских служащих, которые рьяно делали деньги. Жили в ней и ремесленники, делавшие фантастические вещи, например удивительное стекло, сплетенное из многоцветных тончайших нитей. Кроме того, Александрия славилась учеными и контролировала мировое производство бумаги. Но прокормить себя город не мог. Этим должны были заниматься Египет и Нил.

Население Александрии было пестрым. Македонцы-аристократы, как правило, занимали все высшие бюрократические посты; купцы, промышленники и прочие коммерсанты являли собой смесь македонцев и египтян. На восточной окраине города находилось еврейское гетто, его составляли по большей части ученые, искусные ремесленники и мастера. А писарями и чиновниками, заполнявшими нижние ступени бюрократической иерархии, были греки. Они же были и каменщиками, и скульпторами, и воспитателями, и учителями. Греки сидели на веслах военных и торговых судов. Отдельное место среди горожан занимали римские всадники. Александрия говорила на греческом и имела собственное, а не египетское гражданство. Только триста тысяч македонцев-аристократов имели полное александрийское гражданство – источник жалоб и горькой обиды со стороны других групп населения, кроме римлян, которые равнодушно относились к потере права голоса. Быть римлянином – значит быть лучше любого другого, включая александрийца.

Продовольствия требовалось много, но оно поступало. Молодая царица без устали покупала зерно и другие продукты везде где можно: на Кипре, в Сирии, в Иудее. Причина волнений была в повышении цен. К сожалению, александрийцы любого общественного положения, не считая мирных и замкнутых иудеев, были заносчивы, агрессивны и ни в грош не ставили власть. Снова и снова они восставали, сбрасывая с трона одного Птолемея и заменяя его другим. После чего все повторялось опять, как только появлялся очередной повод для недовольства.

Все это Клеопатра держала в голове, готовясь дать аудиенцию Гнею Помпею.

В дополнение к этим заботам назрела еще одна проблема: ее брату-мужу вот-вот исполнится двенадцать и его уже нельзя будет игнорировать. Только-только вступивший в пору отрочества, Птолемей XIII становился все более неуправляемым из-за нашептываний его наставника Теодата и опекуна Потина.

Они уже ждали в зале для аудиенций, когда появилась царица. Она шла размеренным шагом, зная, что такая походка говорит об уверенности и авторитете, компенсируя ее внешнюю хрупкость. Малолетний царь сидел на небольшом троне, стоявшем на ступень ниже высокого золоченого кресла черного дерева. Там он останется, пока не докажет свою зрелость, зачав ребенка с супругой-сестрой. В пурпурной тунике и македонском царском плаще он выглядел весьма мило. Симпатичный мальчик, истинный македонец. Голубоглазый, светловолосый, больше фракиец, чем грек. Его мать была единокровной сестрой его отца, дочерью набатейской царевны. В тринадцатом Птолемее вовсе не проявлялись семитские черты, а вот в Клеопатре, его единокровной сестре, они явно проглядывали, хотя ее мать, дочь наводящего ужас понтийского царя Митридата, была крупной, высокой женщиной с рыжими волосами и такого же цвета глазами. У Птолемея было больше семитской крови, чем у его сестры, но внешне все выглядело наоборот.

На слишком высоком для царицы Александрии и Египта кресле лежала пурпурная подушка, расшитая золотом и жемчугом, а под ногами была твердая подставка. Иначе ноги не доставали бы до возвышения из пурпурного мрамора.

– Гней Помпей уже здесь?

– Да, госпожа, – ответил Потин.

Она никак не могла решить, кто из двоих вызывает большую неприязнь: Потин или Теодат. Первый, правда, был довольно импозантным и всем своим видом опровергал мнение, что евнухи – это толстые женоподобные коротышки. Отец Потина, очень амбициозный македонский аристократ, несколько припозднился с кастрацией сына. Тому было уже четырнадцать лет. Может, и впрямь поздновато. Но должность главы правительства, ведающего казной и жизнью египетского двора, – слишком высокий пост, чтобы спасовать перед подобными пустяками. Две культуры, македонская и египетская, странным образом сомкнулись, и чистокровному македонцу в соответствии с древними египетскими традициями опустошили мошонку. Этот Потин ловок, жесток и чрезвычайно опасен. Кудри мышиного цвета, узкие серые глаза, привлекательное лицо. Конечно, мечтает скинуть нынешнюю владычицу с трона и посадить на него ее единокровную сестру Арсиною, родную сестру Птолемея XIII, – очевидно, полагает, что та с ним более схожа.

А Теодат, напротив, женоподобен, хотя его мошонка полна. Томный, бледный, всегда слегка сонный. Ни толковый ученый, ни выдающийся педагог, просто большой друг отца в свое время. Редкостное везение, вот и все. То, чему он учит Птолемея, не имеет ничего общего ни с историей, ни с географией, ни с риторикой, ни с математикой. Как это ни противно, но Клеопатре доподлинно стало известно, что ее брат-супруг уже втянут в сексуальную жизнь. Этим самым «воспитателем», большим любителем мальчиков. «Я буду вынуждена, – думала она, – довольствоваться тем, что останется после Теодата. Если я доживу до этого дня. Теодат тоже жаждет заменить меня Арсиноей. Он и Потин полагают, что смогут манипулировать ею. Полные идиоты! Неужели не понимают, что Арсиноя строптивей, чем я? Да, началась война за главенство в Египте. Либо они убьют меня, либо я их. Если я, то клянусь, в тот же день умрет и мой брат. Маленький развратный гаденыш».

Зал для аудиенций не был собственно тронным залом. В этом огромном архитектурном комплексе имелись даже свои дворцы во дворцах, а уж тронный зал поразил бы и самого Марка Красса. Но молодого Гнея Помпея повергло в восторг и то помещение, где его приняли. Греческий стиль тут, конечно, преобладал, но и египетский внес немалую лепту, ибо во внутренней отделке строения принимали участие художники Мемфиса. А потому настенная роспись была непривычной римскому глазу. Плоскостные, неестественные изображения людей, животных, лотосов, пальм. Никакой мебели, никаких статуй. Только два трона на возвышении.

А по бокам этого возвышения стоят два гиганта. Гней Помпей только слышал о таких великанах, но сам их никогда не видел, даже в бродячих цирковых труппах. Правда, видел женщину, им подобную. Очень красивую, но все равно несравнимую с двумя этими молодцами в золотых сандалиях и коротких юбочках из леопардовых шкур. Пояса и ожерелья нестерпимо сверкают. Каждый медленно машет огромным опахалом, длинное древко усыпано драгоценностями, а само опахало сделано из разноцветных пушистых перьев, удивительного размера и красоты. Однако больше всего поражала черная кожа гигантов. Не смуглая, не коричневая, а эбеновая, лоснящаяся с легким, как у черного винограда, фиолетовым отливом. Тирский пурпур, да и только! Он видел подобные лица у статуэток; когда хорошим греческим и римским скульпторам везло на подобную натуру, они сразу же делали портреты. Гортензий приобрел статуэтку, изображавшую черного мальчика, Лукулл – бронзовый бюст мужчины. Но все это были лишь бледные тени реальных людей. Высокие скулы, точеные носы, очень полные, четко очерченные губы, влажные черные, странно мерцающие глаза. Короткие волосы, завитые в мелкие кольца, очень тугие, как на шкурках утробных бактрийских ягнят. Парфянские цари так ценят эти шкурки, что никому больше не позволяют шить из них что-нибудь для себя.

– Гней Помпей Магн! – бросился к нему человек в пурпурной тунике под пышной греческой хламидой, с цепью на плечах – знаком его высокого положения. – Добро пожаловать, добро пожаловать!

– Я не Магн! – резко и недовольно перебил римлянин. – Я просто Гней Помпей. А ты кто? Царевич?

Женщина на более высоком троне заговорила сильным, мелодичным голосом.

– Это Потин, наш главный распорядитель, – произнесла она. – Мы – Клеопатра, царица Александрии и Египта, – от имени Александрии и Египта приветствуем тебя, Гней Помпей. Если хочешь остаться, Потин, отойди назад и не раскрывай рта, пока тебе не прикажут заговорить.

«Ого! – подумал Гней Помпей. – Она его явно недолюбливает. И похоже, у них это взаимно».

– Это честь для меня, великая царица, – сказал он. – А это, я полагаю, царь Птолемей?

– Да, – коротко подтвердила она.

Вердикт Гнея Помпея был таков: она весит меньше, чем мокрое кухонное полотенце, а росточком не наберет и пяти римских футов. Тощие ручки, тощая шейка. Кожа, впрочем, приятная, смугло-оливковая, но не скрывающая голубизны тонких вен. Волосы светло-каштановые, разделенные на несколько прядей шириной в дюйм и собранные на затылке в пучок. На ум ему почему-то пришла полосатая кожица летнего арбуза. Белая лента – царская диадема – повязана не на лбу, а за линией волос. Одеяние свободное, в греческом стиле, хотя и сшито из превосходного тирского пурпура. Ни одной драгоценности, кроме золоченых сандалий, очень маленьких и словно не предназначенных для ходьбы.

Свет, льющийся из отверстий под потолком, позволял видеть, насколько она некрасива. Правда, этот недостаток смягчала юность. И большие глаза, золотисто-зеленые, а может быть, карие. Губы очерчены резковато, но их хочется целовать. А вот нос подкачал. Он вполне мог соперничать с клювом Катона. Огромный, с типично еврейской горбинкой. Никаких следов македонской крови. Восточный тип.

– Для нас большая честь принимать тебя, Гней Помпей, – продолжила она звучно. Ее классический греческий был безупречен. – Просим извинить нас, что мы не говорим с тобой на латыни, но у нас не было возможности освоить ее. Чем мы можем быть тебе полезны?

– Я думаю, что даже здесь, в очень отдаленном от Рима краю, великая царица, известно, что вся Италия охвачена гражданской войной. Мой отец Помпей Магн был вынужден покинуть страну вместе с законным правительством Рима. В настоящий момент он находится в Фессалонике, готовится встретить изменника Гая Юлия Цезаря.

– Мы знаем об этом, Гней Помпей. И сочувствуем вам.

– Неплохое начало, – заявил Гней Помпей, славящийся, как и его отец, полным отсутствием учтивости, – но этого мало. Я прибыл не за сочувствием, а за материальной помощью.

– Да, конечно. Ты проделал столь долгий путь не для того, чтобы выслушивать сочувственные слова. Мы уже догадались, что тебе нужно… э-э-э… нечто более реальное. Что же?

– Мне нужен флот, состоящий хотя бы из десяти крепких и маневренных боевых кораблей и шестидесяти хороших транспортных судов, плюс моряки и гребцы. Каждое судно должно быть доверху нагружено пшеницей, а также другим провиантом, – монотонно перечислил пропретор.

Малолетний царь шевельнулся на своем троне, повернул голову, тоже охваченную диадемой, и посмотрел на Потина, а затем на томного женоподобного человека, которого Гнею никто не представил. Его сестра-супруга – какая все-таки нездоровая родственность у этих восточных монархий! – отреагировала на это точно так же, как многие римлянки отреагировали бы на глупую выходку родича-малыша, и скипетром из слоновой кости и золота ударила мужа по пальцам. Так сильно, что тот вскрикнул от боли, надулся и сел, опять глядя прямо перед собой. В голубых глазах царя стояли слезы.

– Мы рады, что ты обратился к нам, Гней Помпей. Ты получишь столько кораблей, сколько просишь. У нас есть десять отличных квинквирем. Они стоят в бухте, под навесами. Все могут нести артиллерию, все снабжены дубовыми таранами, все обладают высокой маневренностью. Их команды прошли хорошую выучку. Мы также дадим тебе и шестьдесят больших, прочных грузовых судов.

Царица умолкла, нахмурилась, отчего лицо ее сделалось совсем некрасивым.

– Однако, Гней Помпей, мы не можем дать тебе ни зерна, ни других продуктов. Египет голодает. Нил не вышел из берегов. Все посевы пропали. Мы сами теперь не знаем, чем кормить народ, особенно в Александрии.

Гней Помпей стиснул зубы, втянул воздух и покачал головой.

– Так не пойдет! – рявкнул он. – Мне нужно зерно и другая провизия! И я не приму отрицательного ответа!

– У нас нет зерна, Гней Помпей. И другой провизии тоже. Мы просто не в состоянии помочь тебе, мы это уже объясняли.

– Фактически, – небрежно сказал Гней Помпей, – у тебя нет выбора. Сожалею, если твой народ голодает, но меня это не касается. Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Назика все еще в Сирии, и у него достаточно войск, чтобы пойти на Египет. Ты должна помнить, как в Египет вторгся Авл Габиний и что из этого вышло. Мне нужно лишь послать гонца в Сирию – и Рим будет здесь. И не вздумай поступить со мной так, как ты поступила с сыновьями Бибула! Я – сын Помпея Великого! За один волос, слетевший с моей головы, вы все умрете мучительной смертью. Во многих отношениях аннексия привлекательнее и выгоднее для нас. Египет станет римской провинцией, и все, чем он владеет, отойдет тогда к Риму. Подумай об этом, царица. Я завтра вернусь.

Ликторы повернулись кругом и с каменным лицом пошли к выходу. Гней Помпей зашагал следом за ними.

– Какая заносчивость! – ахнул Теодат, всплескивая руками. – Не верю своим ушам!

– Попридержи язык, педагог! – резко оборвала его царица.

– Можно мне уйти? – жалобно спросил маленький царь.

– Да, иди, мелкая поганка! И прихвати с собой Теодата!

Они вышли, причем воспитатель по-свойски обнимал трясущегося ребенка за плечи.

– Тебе придется выполнить все требования Гнея Помпея, – промурлыкал Потин.

– Помолчи, самодовольный червяк. Я и без тебя это понимаю!

– Молись, земная Исида, дочь Ра, чтобы Нил новым летом обильно разлился.

– Я-то буду. Однако не сомневаюсь, что и ты, и Теодат, и твой любимец Ахилла, мой главнокомандующий, станете усердно молиться Серапису об обратном: чтобы Нил оставался в своих берегах! Второй такой год высушит и Фаюмский оазис, и Мареотиду. Весь Египет останется без еды, а мой личный доход настолько уменьшится, что я не смогу закупать продовольствие, даже если сумею найти поставщиков. Ведь засуха сейчас и в Македонии, и в Сирии, и у греков. Цены на продовольствие взлетят, а александрийцы восстанут.

– Как фараон, о царица, – спокойно напомнил Потин, – ты имеешь доступ к сокровищницам Мемфиса.

Клеопатра бросила на него презрительный взгляд:

– Конечно, доброжелатель! Ты ведь прекрасно знаешь, что жрецы не позволят мне тратить хранящиеся там сокровища на спасение Александрии. С чего бы им жалеть этот город? Ведь ни одному коренному египтянину не дозволено в нем проживать, даже без надежд на гражданство. Но я и сама не хочу ничего тут менять, чтобы египтяне не подцепили заразу смутьянства.

– Тогда будущее не сулит тебе ничего хорошего, царица.

– Ты считаешь меня слабой и глупой, Потин. Это большая ошибка. Ведь я олицетворение Египта.

У Клеопатры было несколько сотен прислужниц. Но только двумя она дорожила – Хармионой и Ирадой. Эти юные македонские аристократки с детства были компаньонками дочери Птолемея Авлета и Клеопатры Трифены. Ровесницы Клеопатры, обе они провели с будущей царицей Египта все трудные годы. Развод Птолемея Авлета с ее матерью… изгнание Птолемея Авлета… трехлетняя ссылка в Мемфис, пока старшая сестра ее Береника и мать правили государством… смерть матери… возвращение Птолемея Авлета на трон и казнь Береники. Так много пережито! Так много!

Они были единственными наперсницами Клеопатры, поэтому содержание переговоров с Гнеем Помпеем она поведала именно им.

– Потин становится невыносимым, – сказала она.

– Это значит, – сказала Хармиона, смуглая и привлекательная, – что он надеется свергнуть тебя и что час этот, по его мнению, близок.

– Да, ты права. Мне надо бы поехать в Мемфис и посоветоваться с богами, – раздраженно откликнулась Клеопатра, – но я не смею. Покинуть Александрию сейчас было бы пагубной ошибкой.

– Может быть, лучше написать Антипатру, соправителю царя Гиркана? Он хороший советчик.

– Это вообще бесполезно. Он держит сторону римлян.

– А как он выглядит, этот Гней Помпей? – спросила белокурая и очень смазливая Ирада, которую больше интересовали мужчины, чем политические интриги.

– Как Александр Великий.

– Он понравился тебе, да? – продолжала выпытывать Ирада.

Клеопатра сердито ответила:

– Сказать по правде, Ирада, мне очень не понравился этот человек. Почему ты задаешь такие глупые вопросы? Я – фараон. Моя девственность принадлежит равному мне по крови божеству. Если тебе нравится Гней Помпей, иди и спи с ним. Ты молодая женщина, ты имеешь право выйти замуж. Но я – фараон, бог на земле. Я сойдусь с мужчиной ради Египта, а не ради собственного удовольствия. – Она сделала гримасу. – Поверь мне, только ради Египта я соберусь с духом и отдам мое нетронутое тело этой маленькой гадюке!

В начале декабря Помпей Великий с чувством глубокого облегчения отбыл в западном направлении и по Эгнатиевой дороге двинулся к Диррахию. Жизнь в Фессалонике с сенаторской сворой превратилась в конце концов в сущий кошмар. Ибо к нему возвратились все, от Катона до старшего сына. Тот привел из Александрии великолепную боевую флотилию и шестьдесят забитых доверху транспортов. Предполагалось – пшеницей, ячменем, бобами и нутом. Оказалось – в основном финиками, сладкими и очень ценимыми гурманами, но, разумеется, не годящимися для солдат.

– Эта тощая стерва, чудовище! – прорычал молодой Гней Помпей, обнаружив, что лишь десять транспортов честно загружены зерном. В амфорах же полусотни судов были одни финики, хотя ему обещали пшеницу! – Она обманула меня!

Его отец в присутствии Катона и Цицерона предпочел увидеть смешную сторону в ситуации. Он хохотал до слез, ибо пролить их иначе не мог.

– Ничего, – успокоил он разъяренного сына. – После победы мы поспешим в Египет и оплатим всю нашу войну из казны Клеопатры.

– А я лично вышибу из нее дух!

– Ц-ц-ц! – зацыкал Помпей. – Любовнику так говорить не пристало! Ходят слухи, что ты ее все-таки поимел.

– Нет, но с удовольствием поимею. Единственным способом: набью финиками и поджарю!

Услышав такое, Помпей снова расхохотался.

Катон возвратился как раз перед этим событием, очень довольный результатом своей родосской миссии и жаждущий поведать о встрече с Сервилиллой, еще одной своей сводной сестрой, разведенной женой умершего Лукулла, и с ее сыном Марком Лицинием Лукуллом.

– Не понимаю ее, так же как никогда не понимал Сервилию, – объявил он хмуро. – Я встретил Сервилиллу в Афинах. Кажется, она думала, что в Италии ее занесут в проскрипционные списки. Первым делом она поклялась никогда больше не расставаться со мной и отправилась на Родос. Перессорилась с моими философами. Но когда пришло время отплывать, вдруг сказала, что остается.

– Женщины – странные существа, мой Катон, – сказал Помпей. – Ну, ступай же.

– Я не уйду, пока ты не пообещаешь урезонить своих галатийских и каппадокийских конников. Они дурно ведут себя.

– Они здесь, чтобы помочь нам победить Цезаря, мой Катон, и мы не платим за их содержание. Пусть изнасилуют всех женщин в Македонии и передерутся со всеми мужчинами, меня это не касается. Уходи!

Затем притащился Цицерон в сопровождении своего сына. Измученный, несчастный, обиженный на всех, от своего брата с племянником до Аттика, которые, видите ли, отказывались бранить Цезаря и всеми силами облегчали ему жизнь в Риме.

– Меня окружали изменники! – кричал он, страшно тараща свои бедные гноящиеся, красные и запекшиеся глаза. – Мне понадобились месяцы, чтобы организовать свой побег, и все-таки я убежал. К сожалению, без бедняги Тирона.

– Да, да, – устало соглашался Помпей. – Послушай, Цицерон, за Ларисскими воротами живет очень хорошая знахарка. Поезжай, покажи ей глаза. Немедленно. Будь добр, не мешкай!

В октябре прибыли Луций Афраний и Марк Петрей из Испаний с горестными вестями. Они привели с собой несколько жалких когорт, что не утешило ошеломленного их рассказом Помпея. Цезарь завоевал обе его провинции – и опять малой кровью! Это вызвало бешеную ярость Лентула Круса, возвратившегося из провинции Азия.

– Твои Афраний и Петрей изменники! – орал он в ухо Помпею. – Я требую, чтобы сенат судил их и изгнал!

– Заткнись ты, Крус! – рыкнул Тит Лабиен. – По крайней мере, Афраний с Петреем умеют сражаться. Чего не скажешь ни о ком из вас.

– Магн, кто этот безродный червяк? – вскипел Лентул Крус. – Почему мы должны терпеть его здесь? Почему меня, патриция из рода Корнелиев, оскорбляют людишки, недостойные чистить мои сапоги? Вели ему убираться!

– Сам убирайся, Лентул! – крикнул Помпей, готовый залиться слезами.

Слезы пролились-таки ночью на подушку, после того как Луций Домиций Агенобарб явился к нему с новостью, что Массилия капитулировала и что Цезарь контролирует все земли к западу от Италии.

– Однако, – сказал Агенобарб, – при мне остался мой маленький флот, и я намерен с толком пустить его в дело.

В конце декабря Бибул встретил Помпея на перевалах Кандавии.

– Разве ты должен быть здесь? – спросил нервно Помпей.

– Успокойся, Магн! В ближайшем будущем Цезарь не появится ни в Эпире, ни в Македонии. Во-первых, в Брундизии не хватит судов для перевозки войск Цезаря. Во-вторых, у меня есть флотилия твоего сына на Адриатике, а также мои собственные флотилии под командованием Октавия, Либона и Агенобарба, патрулирующие Ионическое море.

– Но ты, наверное, не знаешь, что Цезарь назначен диктатором и что теперь вся Италия на его стороне? И что он против проскрипций?

– Знаю. Но выше нос, Магн, все не так плохо. Я послал Гая Кассия и семьдесят сирийских судов в Тусканское море с приказом блокировать вывоз сицилийского урожая. Этот флот также помешает Цезарю переправить войска в Эпир с западного побережья.

– Вот это здорово! – воскликнул Помпей.

– Я тоже так думаю. – Бибул сдержанно улыбнулся. – Он будет заперт в Брундизии, и можешь себе представить, как заворочается Италия, вынужденная всю зиму кормить двенадцать легионов? После того как Гай Кассий заблокирует поставки зерна, у Цезаря возникнет достаточно неприятностей, связанных с необходимостью кормить гражданское население. И не забывай, Африка в наших руках.

– Это правда. – Помпей вновь помрачнел. – Но, Бибул, меня все же волнует отсутствие двух сирийских легионов. Мне бы они очень пригодились. Ведь основной костяк армии Цезаря составляют закаленные ветераны.

– Что помешало Метеллу Сципиону привести свое войско к тебе?

– Согласно последним полученным от него сведениям он испытывает трудности с переходом через Аманские горы. Арабы-скениты расположились на перевалах, и он вынужден с боями пробиваться вперед. Ты же знаешь Аман, ты воевал там.

Бибул нахмурился:

– В таком случае ему еще предстоит пересечь всю Анатолию, чтобы выбраться к Геллеспонту. Сомневаюсь, что ты увидишься с ним до весны.

– Будем надеяться, Бибул, что и Цезаря мы до весны не увидим.

Напрасная надежда. Помпей все еще находился в Кандавии, преодолевая высоты севернее Охридского озера, когда в самом начале января его разыскал Луций Вибуллий Руф.

– А ты что здесь делаешь? – удивился Помпей. – Мы думали, ты в Ближней Испании!

– Я – живое свидетельство того, что случается с человеком, дважды выступившим против Цезаря. После Корфиния он простил меня, а после Илерды взял в плен. И с тех пор держал при себе.

Помпей почувствовал, что бледнеет.

– Ты хочешь сказать…

– Что Цезарь с четырьмя легионами отплыл на обычных транспортах из Брундизия за день до нон. – Вибуллий невесело улыбнулся. – Он не встретил ни одного военного корабля и благополучно высадился в Палесте.

– В Палесте?

– Между Ориком и островом Коркира. Потом послал меня на Коркиру сказать Бибулу, что он упустил свой шанс, и спросить, где ты находишься. Так что в моем лице ты видишь посла твоего неприятеля.

– О боги! Что это за человек! С четырьмя легионами! Всего с четырьмя?

– Всего.

– Что он просил передать?

– Что уже достаточно пролито римской крови. Что теперь самое время прийти к соглашению. Обе стороны, по его мнению, обладают равными силами, и сталкивать их ни к чему.

– Равными силами? – медленно переспросил Помпей. – При четырех его легионах?

– Это его слова, Магн.

– Его условия?

– Ты и он обратитесь к сенату и народу Рима, чтобы они сами выработали приемлемый вариант. Обе армии до того должны быть распущены.

– Сенат и народ Рима. Его сенат. Его народ, – процедил сквозь зубы Помпей. – Его избрали старшим консулом, он уже не диктатор. Но Рим и Италия все равно рукоплещут ему. Как же, он ведь не Сулла!

– Да, он правит не с позиции силы, а с помощью сладких речей. О, он умен! Знает, чем вскружить головы дуракам как в Италии, так и в Риме.

– Ну что ж, Вибуллий, он теперь – герой дня. Десять лет назад им был я. Существует мода и на народных героев. Десять лет назад – пиценское чудо. Сегодня – правитель патриций. – Помпей неожиданно посуровел. – Скажи, кого он оставил в Брундизии?

– Марка Антония и Квинта Фуфия Калена.

– Значит, в Эпире кавалерии у него нет?

– Очень мало. Два или три галльских эскадрона.

– Он пойдет к Диррахию?

– Без сомнения.

– Тогда я велю своим легатам вести наше войско бегом. Я должен спешить, или он захватит Диррахий.

Вибуллий понял, что беседа окончена:

– Что ему передать?

– Пусть ждет, – сказал Помпей. – Останешься здесь, ты мне будешь полезен.

Помпей примчался к Диррахию первым. Еле-еле успел.

Границы на западном берегу материка, где располагались Греция, Эпир и Македония, были весьма условными. Южной границей Эпира служил северный берег Коринфского залива, но это была также и греческая Акарнания, а где шла северная граница Эпира, каждый решал сам. Римляне считали, что Эгнатиева дорога длиной почти в семьсот миль, пролегающая от Геллеспонта через Фракию и Македонию к Адриатическому морю, находилась в Македонии. На расстоянии около пятнадцати миль от западного берега она разветвлялась на север и юг. Северная ветвь заканчивалась у Диррахия, а южная ветвь – у Аполлонии. Поэтому большинство римских военачальников считали Диррахий и Аполлонию частью Македонии, а не Эпира.

Помпей, в спешке и беспорядке вторгнувшийся в Диррахий, узнал, что весь Эпир присягнул на верность его врагу. С этим решением согласилась и Аполлония, а потому теперь все, что располагалось южнее реки Апс, фактически принадлежало Цезарю, который выгнал Торквата из Орика, а Стаберия из Аполлонии. Без кровопролития, в привычной манере. Сначала радостные приветствия местного населения, затем сдача гарнизонов. Высадившись в Палесте, Цезарь устремился к Диррахию по плохой местной дороге и, невзирая на это, едва не сел Помпею на хвост.

К большому разочарованию Помпея, Диррахий тоже решил поддержать Цезаря. Ополчение и городские жители вообще отказались сотрудничать с римским правительством в изгнании и приступили к подрывным действиям. С семью тысячами лошадей и почти восемью тысячами мулов, которых надо было кормить, Помпей не мог позволить себе сидеть во враждебной стране.

– Разреши, я призову их к порядку, – сказал Тит Лабиен.

В глазах его что-то мелькнуло. Эту искорку разгорающейся тяги к расправе мгновенно распознали бы и Цезарь, и Требоний, и Фабий, и Децим Брут.

Не зная этой черты характера Лабиена, Помпей задал невинный вопрос:

– Как же ты призовешь их к порядку?

Большие желтые зубы сверкнули.

– Так же, как треверов.

– Ну хорошо, – сказал Помпей, пожав плечами. – Делай как знаешь.

Нескольких сотен изуродованных тел жителей Эпира – и Диррахий решил, что гораздо разумнее хранить верность Помпею. А тот, услышав рассказы, ходившие по всему его огромному лагерю, закрыл на все глаза и не стал ничего предпринимать.

Когда Цезарь подошел к южному берегу Апса, Помпей встал на северном берегу как раз напротив, около брода. Обе армии принялись строить оборонительные укрепления.

Их разделял какой-то жалкий поток воды. «Это не расстояние, – думал Помпей. – У меня под рукой шесть римских легионов, семь тысяч всадников, тысяча ауксилариев, две тысячи лучников и тысяча пращников. А у Цезаря что? Седьмой, девятый, десятый, двенадцатый. У меня гораздо больше солдат! Более чем достаточно для победы! Такая огромная силища против четырех легионов пехоты! Я разобью его. Обязательно разобью!»

Но он все сидел на северном берегу Апса, так близко от фортификаций противника, что можно было, метнув через реку голыш, попасть им в шлем какого-нибудь галльского ветерана. Но он не двигался.

Мысленно он возвращался в Испанию, к Квинту Серторию, который мог вынырнуть ниоткуда, миновать всех разведчиков и нанести страшный урон его огромному войску, а потом вновь исчезнуть. Он опять стоял под стенами Лаврона, смотрел на Оску, уходил, поджав хвост, через Ибер.

Луций Афраний и Марк Петрей тоже вспоминали противостояние с Серторием в Ближней Испании. И то, как легко полгода назад Цезарь разделался с ними. Лабиена не было рядом, чтобы высмеять их, развеять страхи, пренебрежительно отозваться о Цезаре и укрепить пошатнувшуюся решимость Помпея. Лабиен остался в Диррахии – следить за лояльностью населения – вместе с занудными кабинетными вояками Катоном, Цицероном, Лентулом Крусом, Лентулом Спинтером и Марком Фавонием. Те тоже могли бы взять командующего в оборот. А без них Помпей все мрачнел, и никто в лагере не решался к нему подступиться.

– Нет, – сказал он Афранию и Петрею после нескольких рыночных интервалов бездействия, – я буду ждать Сципиона. Придут сирийские легионы, тогда и начнем. А пока будем просто сдерживать Цезаря, вот и все.

– Хорошая стратегия, – с облегчением сказал Афраний. – Он терпит лишения, Магн, весьма большие. Бибул почти задушил все морские поставки. Цезарь теперь может надеяться на продовольственные поставки только из Греции и Южного Эпира.

– Хорошо. Зима основательно истощит их. В этом году она обещает быть ранней и прийти внезапно.

Но зима оказалась недостаточно ранней, да и наступила не столь уж внезапно. С Цезарем был Публий Ватиний. Близость двух лагерей привела к тому, что часовые стали переговариваться через узкую речку. Потом к ним присоединились остальные легионеры с той и с другой стороны. Цезарь это не пресекал. Овеянным боевой славой ветеранам Галльской войны люди Помпея задавали много вопросов. Оценив это подсознательное уважение, Цезарь решил на нем сыграть. Он послал Публия Ватиния на среднюю фортификационную башню с наказом как следует обработать неприятельскую аудиторию. Ребята, неужели вам хочется проливать римскую кровь? Зачем впустую мечтать о победе, когда всем известно, что Цезарь непобедим? Кстати, почему Помпей не предлагает сражения? Похоже, он просто боится. Тогда что вы вообще здесь делаете?

Когда Помпей узнал о происходящем, он тут же послал за Лабиеном и Цицероном: первый умел решать проблемы, второй мог запросто переплюнуть Ватиния в краснобайстве. В результате к нему прибыли все кабинетные полководцы, включая Лентула Круса, которому в тот момент усердно предлагал деньги Бальб-младший. Разумеется, посланный Цезарем. Но Лентул Крус потянулся за всеми, и Бальб-младший, молясь, чтобы в стане Помпея его не узнали, потащился за ним.

А у реки дело дошло до того, что к Цезарю собралась делегация с северной стороны, возглавляемая одним из Теренциев Варронов. Встреча так и не состоялась. Прибыл Лабиен, перекричал Ватиния и приказал метнуть в южан копья. Запуганные Лабиеном сторонники Помпея позорно ретировались, отказавшись от мысли о переговорах.

– Не будь дураком, Лабиен! – взывал Ватиний. – Переговоры нужны! Спасай, кого можешь! Спасай солдатские жизни!

– Пока я здесь, никаких сделок с изменниками не будет! – орал Лабиен. – Но принесите мне голову Цезаря, и мы попробуем столковаться!

– Ты не меняешься, Лабиен!

– И не изменюсь никогда!

Пока шла эта пикировка, Цицерон посиживал у Помпея, радуясь теплу и уюту и попивая вино.

– У тебя очень бодрый и уверенный вид, – уныло заметил Помпей.

– Тому есть повод, – провозгласил Цицерон, распираемый жгучим желанием похвастаться своей удачей. – Я только что получил довольно приличное наследство.

– Уже получил? – спросил, прищурясь, Помпей.

– Да, Магн, и очень вовремя, очень! – пел Цицерон, не замечая сгущавшихся над ним туч. – Туллия вышла замуж, ей нужно приданое. Первый взнос я уже сделал. Не полностью, правда. Пришел срок делать второй. Двести тысяч, как тебе это нравится! А я все еще должен Долабелле шестьдесят тысяч от первого взноса. Он ежедневно мне пишет. Напоминает. – Цицерон захихикал. – Я полагаю, у него хватает времени, чтобы марать бумагу, поскольку он флотоводец, оставшийся без флота.

– И сколько ты получил?

– Около миллиона.

– Именно такая сумма мне и нужна! – сказал Помпей. – Как мой соратник и друг, Цицерон, одолжи мне эти деньги. Я ума не приложу, чем платить армии, я занимаю у своих же солдат. Немыслимое положение для полководца! Мои войска – мои кредиторы. А тут еще Сципион застрял в Пергаме, наверняка до весны. Я надеялся выкрутиться, получив сирийские денежки, но… – Помпей пожал плечами. – Твой миллион очень выручил бы меня.

Во рту у Цицерона пересохло, горло перехватило. Он сидел, не в состоянии что-либо сказать, пока ясные голубые глаза Немезиды обшаривали его мозг.

– Я же посылал тебя к знахарке в Фессалонике, да? Она ведь вылечила твои глаза?

Цицерон с трудом сглотнул и кивнул:

– Да, Магн, конечно. Я дам тебе денег.

Он поерзал в кресле, хлебнул немного вина, чтобы снять горловой спазм.

– Э-э-э, я полагаю, ты оставишь мне что-то, чтобы я мог уплатить Долабелле?

– Долабелла на стороне Цезаря! – с праведным гневом воскликнул Помпей. – Это бросает тень и на тебя, Цицерон.

– Ты получишь миллион, – дрожащим голосом произнес Цицерон. – О боги, что я скажу Теренции?

– Ничего из того, что ее бы обрадовало, – ухмыльнулся Помпей.

– А бедняжке Туллии?

– Скажи ей, что с Долабеллой расплатится Цезарь.

Обосновавшись на острове Коркира, Бибул принялся действовать. И гораздо решительнее, чем оробевший Помпей. Плохо, конечно, что Цезарь успешно миновал выставленный на море заслон. Но еще хуже, что он сам сообщил Бибулу об этом, послав к нему легата Помпея, плененного им. Ха-ха-ха, получай, Бибул! Ничто не могло пришпорить Бибула сильней, чем эта оскорбительная насмешка. Он всегда до самозабвения отдавался работе, но после визита Вибуллия стал еще безжалостнее подгонять и себя, и других.

Каждый новый полученный им корабль шел патрулировать Адриатику. Цезарь сгниет, прежде чем увидит остальные свои войска. Первая кровь – пустяк, но все-таки это кровь! Выйдя сам в море, Бибул перехватил тридцать транспортов Цезаря и сжег их. Вот! Получите, Антоний и Кален! Этих судов у вас теперь нет!

Он поставил перед собой две задачи. Во-первых, не дать Антонию и Калену набрать флот, достаточный для переброски восьми легионов и тысячи германских конников в помощь Цезарю. Чтобы добиться этого, он послал Марка Октавия патрулировать италийскую часть Адриатики севернее Брундизия. Скрибонию Либону было велено следить непосредственно за Брундизием, а Гнея Помпея обязали перекрыть все подходы к нему с греческой стороны. Если Антоний и Кален попытаются получить корабли из портов северной части Адриатики, или из Греции, или из портов Италии с западной стороны, им это не удастся!

Его второй задачей было лишить Цезаря возможности получать морем продовольствие, поэтому без внимания не остались ни Коринфский залив, ни Пелопоннес.

Тут прошел слух, что Цезарь, обеспокоенный этой морской блокадой, попытался инкогнито, чтобы не встревожились его люди, вернуться в Брундизий на небольшом открытом полубаркасе. Но у острова Сасон разразился ужасный шторм. Когда капитан суденышка решил повернуть назад, переодетый Цезарь открылся ему, умоляя продолжить путь. «Я Цезарь, – сказал он, – удача сопутствует мне!» Была сделана вторая попытка, но в конце концов полубаркас вернулся в Эпир. Правда ли это, Бибул не знал. Не знал он и того, что Цезарь собирался предпринять в Брундизии такого, чего не могли сделать два его толковых легата. Зато он знал, что Цезарь способен на авантюры, и стал действовать еще энергичнее, принимая все меры, чтобы сорвать любой его план.

Когда штормы обложили Брундизий, Бибул вполне мог бы расслабиться, но он себе этого не позволил и, поскольку возглавить патруль между Коркирой и Сасоном было некому, отправился в море сам. В любую погоду он вел наблюдение, всегда продрогший, всегда промокший, всегда голодный, ибо ел он урывками, как, впрочем, и спал.

В марте он простудился, но отказывался вернуться на базу, пока не потерял способность соображать. Голова в огне, руки-ноги как лед, дыхание сбилось. Он упал на палубу, и его помощник Лукреций Веспиллон приказал флоту идти к Коркире.

Там Бибула уложили в постель, но состояние его не улучшилось, и Лукреций Веспиллон принял еще одно решение: послать за Катоном в Диррахий. Тот, боясь не увидеться с дорогим ему человеком, нанял для перехода самое быстроходное судно.

Войдя в комнату, Катон с облегчением понял, что Бибул еще здесь. Но уютный каменный домик словно содрогался от его прерывистого дыхания.

Какой он маленький! Меньше, чем был. Или это кровать такая большая? Седые волосы и седые брови почти сливаются с мертвенной чешуей, в которую превратил его лицо морской ветер. Только серебристо-серые глаза, огромные на этой усохшей маске, кажется, еще живы. Они отыскали Катона, увидели, увлажнились. Маленькая рука шевельнулась.

Катон сел на край кровати, взял руку друга в свои. Наклонился, поцеловал Бибула в лоб. И чуть не отпрянул – так горяча была кожа. Ему казалось, что слезы, скопившиеся в уголках глаз умирающего, вот-вот зашипят, пыхнув струйками пара. Он весь горит! Грудь вздымается с хрипом! С болью! Но в застланных слезами глазах светится истинная любовь. Любовь к Катону, которому вскоре опять суждено испытать горечь потери.

– Теперь, когда ты здесь, ничто не имеет значения.

– Я буду здесь, сколько ты захочешь, Бибул.

– Я проявил слишком большое рвение. Нельзя дать Цезарю победить.

– Мы никогда не дадим Цезарю победить. Даже ценой наших жизней.

– Он разрушит Республику. Его надо остановить.

– Мы оба с тобой это знаем.

– Остальные мало стараются. Кроме Агенобарба.

– Я подгоню их.

– Помпей – сдувшийся пузырь.

– А Лабиен – чудовище. Я знаю. Не думай о них.

– Присмотри за Порцией. И за маленьким Луцием. Теперь он – мой единственный отпрыск.

– Я позабочусь о них. Но сначала разделаюсь с Цезарем.

– О да. Сначала возьмись за него. У него сто жизней.

– Ты помнишь, Бибул, как в твое консульство ты заперся у себя в доме, чтобы следить за небом? Как он тогда возмущался? Но и мы испортили ему консульство. Заставили пойти против закона. И заложили основы для будущих обвинений. Когда все кончится, ему придется держать ответ…

Его резкий от природы, каркающий голос звучал сейчас очень мягко, даже нежно. Он словно пел колыбельную, погружая товарища в вечный нескончаемый сон. Это подействовало: Бибул заулыбался, как ребенок, слушающий самую замечательную сказку на свете. И так, с улыбкой, не отрывая глаз от лица друга, он отошел в иной мир.

Последние слова его были:

– Мы его остановим.

Теперь все воспринималось не так, как в прошлом, когда умирал Цепион. Ни опустошающего взрыва горя, ни исступленного отрицания смерти. Когда затихли предсмертные хрипы, Катон встал, сложил руки Бибула на груди, закрыл ему глаза. Он знал, конечно, что произойдет, и потому в его поясе нашелся денарий. Катон опустил монету в раскрытый рот, потом поджал холодеющий подбородок и чуть раздвинул мертвецу губы. И Бибул снова словно бы улыбнулся ему.

– Vale, Марк Кальпурний Бибул, – сказал он. – Не знаю, сможем ли мы победить Цезаря, но он никогда нас не победит.

Луций Скрибоний Либон ждал за дверью с Веспиллоном, Торкватом и прочими.

– Бибул мертв, – громко объявил Катон.

Либон вздохнул:

– Это многое осложняет. Вина?

– Спасибо. Побольше. И неразбавленного.

Катон выпил до дна, но от еды отказался.

– Возможно ли при таком шторме развести погребальный костер?

– Его уже готовят.

– Мне шепнули, Либон, что Бибул пытался переиграть Цезаря как дипломат и пригласил его в Орик на переговоры. И что тот будто бы даже явился туда.

– Да, это правда. Хотя на встречу Бибул не пошел из опасения взбелениться. Я сказал это Цезарю и попробовал разговорить его, мы хотели усыпить его бдительность и понять, есть ли в обороне побережья лазейки, через которые мы могли бы протаскивать для себя провиант.

– Но замысел не удался, – сказал Катон, вновь наполняя бокал.

Либон поморщился, развел руками:

– Иногда, Катон, я думаю, что Цезарь не из смертных. Он засмеялся мне в лицо и ушел.

– Цезарь смертен, – сказал Катон. – Однажды он умрет.

Либон наклонил свой бокал, выплеснув часть вина на пол:

– Это богам. Чтобы я дожил до этого дня.

Катон улыбнулся, покачал головой:

– Нет, я свое вино выпью сам. Что-то мне говорит, что я умру раньше.

От Аполлонии до Брундизия по морю миль восемьдесят, не больше. Утром второго апреля Цезарь снарядил в путь баркас и передал капитану письмо. Он еще в Британии понял, что баркасы быстры и надежны. Море успокаивалось, ветер с юга дул слабый, а горизонт был незапятнанно чист. Ни единого корабля, не говоря уже о флотилиях.

На закате того же дня Марк Антоний ознакомился с содержанием доставленного ему в Брундизий послания. Цезарь писал его сам, читать было легко. Почерк почти каллиграфический, хотя и очень характерный, а первая буква каждого нового слова помечена точкой над ней.

Антоний, штормы прошли. Наступила зима. Ждем обычного для этого времени затишья. Мы можем надеяться на два спокойных рыночных интервала до следующих штормов.

Я буду очень признателен, если ты поднимешь свою толстую задницу и переправишь ко мне еще хоть какие-то легионы. Немедленно. На всех имеющихся у тебя кораблях. В первую очередь отправляй ветеранов и кавалерию, потом новые легионы.

Сделай это, Антоний. Мне надоело ждать.

– Цезарь раздражен, – сказал Антоний Квинту Фуфию Калену. – Труби сбор! Через восемь дней отплываем.

– У нас достаточно транспортов для ветеранов и кавалерии. И для четырнадцатого, только что прибывшего. У него будет девять легионов. Это хороший кулак.

– Он и с меньшим количеством утирал всем носы, – сказал Антоний. – Шугануть бы Либона с моря, но где нам взять флот?

Сложнее всего было погрузить тысячу лошадей и четыре тысячи мулов. Семь дней и семь ночей не прерывался блестяще организованный, но весьма и весьма трудоемкий процесс. Большая гавань Брундизия с множеством бухточек позволяла отчалившим от пристани кораблям ожидать остальных, встав на якорь. Они и ждали – с животными, конюхами, а также с германскими воинами, втиснутыми между лошадьми. Повозки и артиллерию погрузили скорее. А уж с пехотой разобрались и вовсе легко.

Отчалили в ночь на десятое. Дул юго-западный ветер. Это значило, что всю основную работу возьмут на себя паруса.

– Нас понесет так, что никакой Либон не догонит! – смеялся Антоний.

– Будем надеяться, что нас не растащит, – угрюмо откликнулся Кален.

Но везение Цезаря не подвело его бравых парней. Так, по крайней мере, считали шестой, восьмой, одиннадцатый, тринадцатый и четырнадцатый легионы. Ветер гнал корабли кучно, паруса раздувались. В обозримом пространстве – никакого Либона, над головами – никаких туч.

Но у острова Сасон ветер вдруг посвежел, изменил направление, откуда-то появилась вражеская флотилия и стала их нагонять.

– О боги! Нас сносит к Тергесте! – крикнул Антоний, когда маяк Диррахия пронесся мимо.

Но вдруг, словно по велению богов, ветер стих.

– Поворачивай к берегу, пока можно, – велел капитану Антоний.

Капитан кивнул двум рулевым. Те налегли на весла с таким напряжением, словно ворочали валуны.

– Это Копоний, – сказал Кален. – Он нас нагоняет.

– Пусть нагоняет. Мы успеем причалить, если будет такая необходимость.

В тридцати пяти милях севернее Диррахия был город Лисс, и здесь Антоний повернул свои корабли носом, чтобы встретить таранный удар боевых галер Копония, находившихся меньше чем в миле от его отставших кораблей и набиравших скорость для атаки.

Вдруг ветер переменился, задул с севера. Вне себя от радости все на кораблях Антония смотрели, как корабли противника стали уменьшаться и скрылись за горизонтом.

Жители Лисса собрались, чтобы приветствовать армию Цезаря. К ним присоединились селяне и стали помогать выгружать тысячи животных на берег, где не было такой удобной пристани, как в Брундизии.

Счастливый Антоний провел в Лиссе несколько часов, чтобы дать своим людям отдохнуть и перекусить, а потом трибуны, центурионы, командиры кавалерии построили войска в маршевую колонну, которая двинулась к югу. Чтобы встретиться с Цезарем.

– Или с Помпеем, – прибавил Кален.

Антоний раздраженно хлопнул себя по бедру:

– Кален, не мели ерунды. Неужели ты и вправду считаешь, что этот слизняк развернется быстрее, чем Цезарь?

Глядя на море с вершины самого высокого холма в районе его лагеря в Апсе, Цезарь заметил вдали свой флот и облегченно вздохнул. Но потом сжал в бессилии кулаки, увидев, как ветер уносит корабли на север.

– Сворачивай лагерь, мы выступаем.

– Помпей тоже снимается, – сказал Ватиний. – Он будет там первым.

– Помпей заурядный командир. Он не пойдет прямо на север, поскольку сам хочет выбрать поле битвы, а та местность ему неизвестна. Думаю, он пойдет к реке Генус и остановится у Аспарагия. Это немного южнее Диррахия, но – на Эгнатиевой дороге. Помпей ненавидит плохие дороги. К тому же он должен помешать мне соединиться с Антонием. Так почему бы ему не встать там, где, по его мнению, пойдут мои войска?

– Ну а ты? – нетерпеливо спросил Ватиний.

– А я его обойду. Я перейду Генус вброд и в десяти милях от побережья двинусь по местной дороге, которую мы разведали.

– А-а-а! – воскликнул Ватиний. – Но ведь тогда Антоний подойдет к Аспарагию раньше, чем ты!

– Антоний прошел галльскую выучку и передвигается быстро, как я. Но он не дурак, наш Антоний. Далеко не дурак.

Точная оценка. Антоний действительно двигался быстро, но не вслепую. Разведка вскоре доложила, что Помпей стоит лагерем около Генуса. Антоний тут же остановился и далее не пошел.

Пятнадцатого июня армии Антония и Цезаря соединились – радостное событие для ветеранов.

Приплясывая от возбуждения, Антоний сказал Цезарю:

– У меня есть сюрприз!

– Надеюсь, приятный.

Как фокусник, которых он так любил включать в свою дикую свиту, Антоний жестом показал на толпу офицеров. Те расступились, и появился высокий красивый мужчина лет сорока пяти, рыжеватый и сероглазый.

– Гней Домиций Кальвин! – воскликнул Цезарь. – Вот это сюрприз!

Он шагнул вперед, схватил Кальвина за руку:

– Что ты делаешь в такой сомнительной компании? Я был уверен, что ты у Помпея.

– Только не я, – с жаром возразил Кальвин. – Да, я был верным приверженцем boni в течение многих лет. Фактически до марта прошлого года. – Взгляд его посуровел. – Но, Цезарь, не мог же я с этими жалкими негодяями в трудный момент бежать из страны. Помпей и его клика своим бегством разбили мне сердце. Теперь я твой, и уже до конца. Ты хорошо обошелся с Италией, с Римом. Разумные законы, разумный сенат.

– Ну и оставался бы там с моими лучшими пожеланиями.

– Нет! Я – воин, а не законник. И не хочу в решающую минуту отсиживаться в кустах!

За скромным обедом (хлеб, масло, овощи, сыр) Цезарь рассказал о своих планах. Присутствовали Ватиний, Кальвин, Антоний, Кален, Луций Кассий (двоюродный брат Гая и Квинта), Луций Мунаций Планк и Гай Кальвизий Сабин.

– У меня девять плотно укомплектованных легионов и тысяча конников, – сказал Цезарь, сосредоточенно жуя редиску. – Слишком много, чтобы Эпир мог прокормить их зимой. Помпей на такой местности драться не будет, тем более в такую погоду. Весной он пойдет на восток, в Македонию или в Фессалию. Сражение, если оно вообще состоится, будет именно там. Мне же пока надлежит склонить на свою сторону Грецию. Поддержка и снабжение для нас сейчас очень важны. Поэтому я разделю нашу армию. Луций Кассий и Сабин, вы возьмете седьмой легион и займетесь Западной Грецией – Амфилохией, Акарнанией и Этолией. Ведите себя хорошо. Кален, ты с пятью старшими когортами четырнадцатого легиона и с половиной моей кавалерии убедишь Беотию принять правильное решение. Таким образом, центральная Греция будет нашей. Но в Афины не лезь. Не трать зря сил. Сосредоточься на Фивах.

– Цезарь, а что ты оставишь себе? – хмуро спросил Планк.

– Думаю, пары легионов мне будет достаточно, – спокойно ответил Цезарь. – Помпей ждет Метелла Сципиона и до тех пор активности не проявит.

– А вдруг проявит? – воскликнул Кален. – Если он ударит всей своей мощью, тебе конец.

– Я знаю. Но он не ударит.

– Надеюсь, ты прав.

– Кальвин, для тебя есть особое поручение, – сказал Цезарь.

– Все, что смогу, я сделаю.

– Хорошо. Возьми одиннадцатый и двенадцатый легионы и попробуй найти Метелла Сципиона, прежде чем он присоединится к Помпею.

– Ты хочешь, чтобы я был в Фессалии и Македонии.

– Именно. Возьми эскадрон галльской конницы. Они замечательные разведчики.

– С тобой останутся только эскадрон галлов и пятьсот германцев, – сказал Кальвин. – У Помпея тысячи конников.

– И их надо кормить. – Цезарь повернулся к Антонию. – Как ты распорядился тремя легионами, оставшимися в Брундизии?

– Отправил их в Италийскую Галлию, – ответил тот с полным ртом. – Я решил, что ты перво-наперво захочешь обезопасить Иллирию, поэтому пятнадцатый и шестнадцатый идут в Аквилею. Третий сейчас шагает в Плаценцию.

– Мой дорогой Антоний, ты – бесценный перл! Делаешь именно то, что нужно. Ватиний, Иллирия в тебе нуждается. Поедешь сушей, это быстрее. – Серые выцветшие глаза опять обратились к Антонию и потеплели. – Не беспокойся о брате, Антоний, я слышал, что с ним обходятся прилично.

– Хорошо, – угрюмо сказал Антоний. – Я знаю, он немножко дурак, но он мой брат.

– Жаль, что ты позволил большой группе своих галльских легатов остаться в Риме, – сказал Кальвин. – Они пригодились бы тебе здесь.

– Им надо делать карьеру, – спокойно ответил Цезарь. – Они отслужили свое. Никто не может стать консулом, не побывав в шкуре претора. – Он вздохнул. – Хотя я скучаю по Авлу Гирцию. Отменный помощник.

Обед закончился, и все поспешили откланяться, но Ватиний и Кальвин задержались. Цезарь хотел услышать последние римские новости.

– Что случилось с Целием? – спросил он Кальвина.

– Долги, – кратко ответил тот. – Он ставил на то, что ты аннулируешь все заемные векселя, и просчитался. А способностей ему было не занимать. Цицерон души в нем не чаял. И он хорошо показал себя как эдил: прикрыл аферы с водой, провел несколько очень нужных реформ.

– Хлопотная и неблагодарная должность, – сказал Цезарь. – Знаю это по опыту. Эдилы всегда много тратят на то, чтобы устроить замечательные игры. А потом никак не могут выпутаться из долгов.

– Ты выпутался, – улыбнулся Ватиний.

– Лишь потому, что я – это я. Продолжай, Кальвин. Мы тут мало что знаем. На море блокада. Продолжай.

– Как претор по делам иноземцев, Целий, похоже, счел, что сможет сам все обстряпать. И попробовал провести закон об аннулировании долгов через трибутное собрание.

– Я слышал, что Требоний пытался остановить его.

– Безуспешно. Собрание было бурным. Очень многим хотелось провести этот закон.

– И Требоний пошел к Ватии Исаврийскому, – сделал предположение Цезарь.

– Ты знаешь этих людей, поэтому твоя догадка верна. Ватия сразу ввел senatus consultum ultimum. Два плебейских трибуна пытались противиться, но чрезвычайное положение было уже введено. Он их обставил, причем очень чисто. Я был восхищен.

– А Целий бежал из Рима, чтобы набрать возле Капуи войско. Это последнее, что я слышал о нем.

– А мы слышали, – ввернул Кальвин, – что ты очень обеспокоился и даже пытался прорваться на открытом полубаркасе в Брундизий!

– Edepol! Как быстро распространяются слухи! – ухмыльнулся Цезарь. – Но что сталось с Целием? Продолжай.

– Твой племянник Квинт Педий был претором, которому поручили привести четырнадцатый легион в Брундизий, и он находился в Кампании в тот момент, когда Целий встретил не кого иного, как Милона, тайком возвращавшегося из Массилии.

– А-а-а! – протянул Цезарь. – Значит, Милон замыслил собственную революцию? Полагаю, сенат, руководимый Ватией и Требонием, не был так глуп, чтобы разрешить ему вернуться.

– Нет, разумеется. Милон тайно высадился в Сурренте. Они с Целием обнялись и решили объединиться. Целию удалось наскрести около трех когорт из ветеранов Помпея – авантюристов, гуляк, выпивох. Милон вызвался набрать еще столько же.

Кальвин вздохнул, поменял положение.

– Ватия и Требоний послали Квинту Педию депешу с приказом справиться с ситуацией в рамках senatus consultum ultimum.

– Другими словами, они дали моему племяннику полномочия начать войну.

– Да. Педий развернул свой легион и встретил их неподалеку от Нолы. Произошло что-то вроде сражения. Милон был убит. Целию удалось бежать, но Квинт Педий нагнал его и убил. Вот и все.

– Молодец, племянник. Не растерялся.

Тут вздохнул и Ватиний:

– Надеюсь, Цезарь, в этом году в Италии больше не будет неприятностей.

– Я и сам искренне надеюсь на то. Но, Кальвин, по крайней мере ты знаешь теперь, почему я оставил в Риме так много моих самых верных легатов. Они – люди действия, а не скопище боязливых старух.

Помпей решил остановиться на реке Генус у Аспарагия, уверенный, что находится севернее главного лагеря Цезаря и что Диррахий в безопасности. Но Цезарь появился на южном берегу Генуса и стал ежедневно выстраивать войска в боевой порядок. Помпей был обескуражен. Он знал, что у Цезаря теперь вдвое меньше кавалеристов и что три легиона он отправил в Грецию за фуражом. Он также знал, что Кальвин переметнулся к противнику, но не знал, что тот уже подходит к Фессалии, чтобы перехватить там сирийские легионы.

– Как я могу принять бой? – брюзжал он. – Слишком мокро, слякотно, холодно. Я дождусь Сципиона.

– Тогда, – сказал Цезарь Антонию, – пусть немного погреется.

Со свойственной ему поразительной быстротой он свернул лагерь и исчез. Сначала Помпей решил, что нехватка еды погнала противника к югу. Потом разведчики доложили ему, что Цезарь перешел Генус в нескольких милях от лагеря и направляется через горные перевалы к Диррахию. Помпей взвыл. Он понял, что его вот-вот отрежут от огромных запасов провизии, и не мешкая тронулся в путь. По Эгнатиевой дороге, а не по каким-то проселкам. Он придет первым и посрамит Цезаря!

Цезарь шагал вместе с солдатами, окруженный молодыми, но уже видавшими виды ветеранами десятого легиона.

– Да, это марш, Цезарь! – сказал ему кто-то, перелезая через огромный валун. – На этот раз то, что надо!

– Перед тобой еще тридцать пять миль такой радости, парень, – сказал Цезарь, широко улыбаясь, – и их нужно пройти до заката. Я хочу, чтобы наш веснушчатый друг, шагающий по Эгнатиевой дороге, уткнулся своим курносым носом мне в зад. Он думает, что с ним идут лучшие римские легионеры. А я знаю, что это не так. Настоящие римские легионеры топают вместе со мной.

– Настоящих римских легионеров, – сказал Кассий Сцева, один из центурионов десятого, – воспитывают настоящие римские полководцы, а самый настоящий римский полководец это ты, Цезарь.

– Это как посмотреть, Сцева, как посмотреть, но спасибо на добром слове. А теперь, парни, берегите дыхание. Оно вам еще пригодится.

К концу дня армия Цезаря заняла высоты восточнее Эгнатиевой дороги, милях в двух от Диррахия. Поступил приказ окопаться, то есть построить большой лагерь с фортификациями.

– Почему ты не хочешь закрепиться там, где повыше? – спросил Антоний, указывая рукой на юг. – На том плато. На Петре, по-местному.

– Петру пусть занимает Помпей.

– Там ведь наверняка лучше с рельефом!

– Но слишком близко к морю, Антоний. Нас начнет доставать флот. Нет уж, благодарю, обойдемся без Петры.

На следующее утро марширующий по Эгнатиевой дороге Помпей обнаружил Цезаря между собой и Диррахием и незамедлительно занял плато.

– Цезарю придется попотеть, чтобы выкурить нас отсюда, – сказал он Лабиену. – Здесь хороший рельеф и Диррахий доступен, потому что мы возле моря. – Он повернулся к своему зятю Фавсту Сулле. – Фавст, пошли сообщение моим флотоводцам, что отныне разгружаться нужно здесь. И пусть начнут перевозку того, что есть в Диррахии. – Он иронически вздернул губу. – Нельзя, чтобы Лентул Крус жаловался, что его повара остались без гарума.

– Это тупик, – мрачно сказал Лабиен. – Цезарь нас тут обложит.

Удивительно точное предсказание. Несколько следующих дней старшие офицеры Помпея наблюдали за тем, как Цезарь укрепляет линию холмов на расстоянии полутора миль от Эгнатиевой дороги, начиная от стен своего лагеря и прямо на юг. Затем он соединил укрепления траншеями и земляными валами.

Лабиен с досады выругался:

– Cunnus! Он строит циркумвалацию. Он собирается отрезать нас от моря и пастбищ.

Чуть ранее Цезарь собрал свою армию.

– Сейчас мы в тысяче миль от Косматой Галлии, ребята! – весело крикнул он. – Прошедший год должен был показаться вам странным в сравнении с теми, что мы провели там. Пришлось больше шагать, чем копать! Не так много голодных дней! И по ночам вы не очень-то мерзли! Время от времени ерундовые стычки! А в солдатских кубышках денег все больше! Приятное, краткое путешествие по морю, чтобы проветрить ноздри! Все это хорошо, – продолжал он спокойнее, – но в таком режиме вы потеряете форму! Можем ли мы это допустить, а, ребята?

– НЕТ! – радостно взревели солдаты, от всей души веселясь.

– Я думаю то же. А еще думаю, что пришло время этим cunni в моих легионах заняться тем, что они делают лучше всего! А что вы делаете лучше всего, ребята?

– КОПАЕМ! – в один голос ответили солдаты и засмеялись.

– Ну так покажите свое мастерство! Будем копать! Похоже, Помпей в ближайшие годы все же решится дать нам сражение! А можем ли мы идти в бой, не перетащив для начала несколько миллионов корзин земли?

– НЕ МОЖЕМ! – закричали хохочущие солдаты.

– Вот-вот. Значит, займемся этим. Наверстаем упущенное! Будем копать, копать и копать! А потом покопаем еще. Я хочу, чтобы Алезия показалась вам праздником. А еще хочу отрезать Помпея от моря. Как, ребята? Вы согласны копать вместе с Цезарем, вместе со мной?

– ДА! – заревели они, размахивая платками.

– Циркумвалационная линия, – задумчиво промолвил Антоний.

– Антоний! Ты не забыл это слово!

– Как можно забыть Алезию? Но, Цезарь, зачем?

– Чтобы Помпей нас зауважал, – сказал Цезарь таким тоном, что нельзя было понять, шутит он или нет. – Ему нужно прокормить больше семи тысяч лошадей и девяти тысяч мулов. Здесь это легко, поскольку зимой в этой местности идет дождь, а не снег. Трава не жухнет, продолжает расти. То есть если он сможет пасти животных. Но если я обнесу его лагерь стеной, у него возникнут проблемы и его конница перестанет быть силой. Когда нет места для маневра, конница бесполезна.

– Ты меня убедил.

– Но это не все. Я хочу унизить Помпея в глазах его союзников и клиентов-царей. Я хочу, чтобы такие властители, как Дейотар и Ариобарзан, грызли бы ногти, гадая, даст ли Помпей мне сражение. Его войско по численности и по мощи вдвое превосходит мое. Но он не решается атаковать. Если так пойдет и дальше, союзники могут в нем усомниться и отозвать своих солдат. В конце концов, они платят, а люди, которые платят, хотят видеть результат.

– Убедил, убедил! – крикнул Антоний и поднял руки, показывая, что сдается.

– Надо еще продемонстрировать Помпею, на что способны пять с половиной таких легионов, как мои, – продолжил Цезарь, игнорируя его восклицание. – Он хорошо знает, что перед ним галльские ветераны и что за последний год они прошагали две тысячи миль. Но они будут копать, несмотря на усталость и недостаток провианта. Зная, что я связан и что еды мало, Помпей наверняка будет постоянно патрулировать море, а я не заметил, чтобы его флот стал действовать менее эффективно после смерти Бибула.

– Как ни странно, но это так.

– Бибул всегда делал больше, чем от него требовалось. И сейчас флотоводцы используют его наработки, Антоний. – Цезарь вздохнул. – Говоря откровенно, мне горько, что его нет. Из моих старых врагов он первым покинул этот мир. Сенат без него будет уже не тот.

– Он будет намного лучше!

– В смысле простоты принятия решений – конечно. В смысле наличия крепкой и уверенной в своей правоте оппозиции – нет. Единственное, чего я опасаюсь, Антоний, – это того, что победа в войне окончательно лишит меня оппонентов.

– Иногда я тебя не понимаю, Цезарь, – проворчал Антоний, поджав губы. – Скажи на милость, зачем тебе нужны оппоненты? Сейчас ты можешь выполнить все, что задумал. Все твои решения идут Риму на пользу. А кто не давал твоим планам осуществиться намного раньше? Все те же самые Бибул и Катон. У них двойные стандарты: одни – для себя, другие – для прочих. Извини, но я думаю, что смерть Бибула весьма полезна для нашего дела. То же я скажу, если вдруг окочурится и твой доброжелатель Катон.

– Ах, Антоний, ты веришь в меня больше, чем я сам. Пойми, автократия очень коварна. Нет человека, который не уверует в собственную непогрешимость, если его будут со всех сторон восхвалять, – сдержанно сказал Цезарь. Он пожал плечами. – Во всяком случае, Бибула уже не вернуть.

– Есть еще сын Помпея со своими египетскими квинквиремами. Он ликвидировал твой опорный пункт Орик и сжег тридцать моих транспортов в Лиссе.

– Ха! – презрительно выдохнул Цезарь. – Все это ерунда. В Брундизий, Антоний, мы поплывем по чистому морю и на кораблях Помпея. Что мне Орик? Я без него обойдусь. А вот Помпею от меня не избавиться. Я буду донимать его всюду, куда бы он ни пошел.

В дни непрерывных майских дождей затеялось странное соревнование. Обе армии рьяно копали. Цезарь старался сжать территорию, контролируемую Помпеем, тот же, напротив, старался расширить ее. Люди Цезаря работали под постоянным градом стрел и камней. У Помпея были другие трудности. Его люди терпеть не могли копать, не понимали, зачем это нужно, и копали только из страха перед Лабиеном, который, казалось, один сознавал, насколько важен этот тяжелый и изнурительный труд. Рабочих рук у него было вдвое больше, и лишь это позволяло ему немного опережать землекопов противника, но не настолько, чтобы сделать прорыв.

Иногда случались стычки, но обычно не в пользу Помпея. Ему мешал страх спровоцировать настоящую битву. Не сразу он понял, что близость к морю хороша не во всем. Ручьи и речушки, питающие водой его армию и животных, стремились, естественно, к побережью, но с территории, занятой Цезарем, а тот все активней пускал их в обход плато.

Самым большим утешением для Помпея было знать, что у Цезаря нет бесперебойного снабжения. Все нужно было доставлять из Западной Греции. Дороги раскисли от дождей, а более легкие прибрежные пути были отрезаны флотом Помпея.

Как-то Лабиен принес Помпею несколько серых вязких и волокнистых брикетов.

– Что это? – спросил удивленно Помпей.

– Это основной паек Цезаря. Вот что ест он и его люди. Корни местных растений. Их крошат, смешивают с молоком и пекут. У них это называется хлебом.

Широко открыв глаза, Помпей взял один брикет и с трудом отломил кусочек серого вещества. Положил его в рот, чуть не подавился и выплюнул:

– Они не едят эту дрянь, Лабиен! Это есть невозможно!

– Для них возможно. Они это едят.

– Убери это, убери! – взвизгнул Помпей, содрогнувшись. – Убери и сожги! И не смей говорить об этом моим людям! Если они узнают, чем готовы питаться люди Цезаря лишь для того, чтобы нас запереть, у них опустятся руки!

– Не беспокойся. Я сожгу это и никому ничего не скажу. Знаешь, откуда у меня этот хлеб? Цезарь прислал его мне с наилучшими пожеланиями. Что бы с ним ни было, он всегда дерзок.

К концу мая ситуация с выпасом мулов и лошадей стала для Помпея критической. Он собрал транспорты и переправил несколько тысяч животных к Диррахию. Этот маленький городок располагался на конце небольшого дугообразного полуострова, который почти касался материка в полумиле от порта и смыкался посредством моста с Эгнатиевой дорогой. Жители Диррахия пришли в отчаяние. Драгоценные пастбища были нужны им самим. Только страх перед Лабиеном заставлял их придержать языки.

Шел июнь, землекопное соревнование продолжалось, а оставшиеся в лагере лошади и мулы Помпея стали худеть, слабеть и болеть, что неизбежно на влажной и слякотной почве. К концу июня начался падеж. Помпей, продолжая копать, не счел возможным возиться с уборкой гниющих и начинающих смердеть туш. Зловоние потекло по лагерю, проникая повсюду.

Первым не выдержал Лентул Крус:

– Помпей, ты ведь не думаешь, что мы способны существовать в этих миазмах!

– Ну да, меня так все время тошнит, – поддержал его Лентул Спинтер, поднося платок к носу.

Помпей мило улыбнулся.

– Тогда я советую вам упаковать свои сундуки и вернуться в Рим, – сказал он.

К сожалению, жалобы не стихали, но беспокоило Помпея не это. Цезарь упорно перегораживал все речушки, лишая его воды.

Когда линии Помпея достигли пятнадцати миль, а линии Цезаря – семнадцати, плато было окружено. Положение Помпея стало отчаянным.

С помощью Лабиена он убедил группу жителей Диррахия пойти к Цезарю с предложением занять город. Весна не принесла хорошей погоды. Люди Цезаря слабели от «хлебной» диеты. Да, подумал Цезарь, овладеть съестными припасами Помпея было бы совсем неплохо.

На восьмой день квинтилия он атаковал Диррахий. Пользуясь этим, Помпей ударил сразу с трех направлений по центральным редутам вражеских фортификаций. Два редута приняли главный удар, их защищали четыре когорты десятого легиона под командованием Луция Минуция Базила и Гая Волькация Тулла. Защитные сооружения были так прочны, что они продержались против пяти легионов Помпея, пока Публий Сулла не привел к ним из главного лагеря помощь. Вступив в бой, Публий Сулла не дал легионам Помпея уйти восвояси. Загнанные на ничейную землю между двумя круговыми валами, они приняли на себя град копий и стрел. К тому времени как Помпей пришел им на выручку, потеряно было две тысячи человек.

Для Цезаря – рядовая и мало что значащая победа, но он был уязвлен тем, что его обманули. Он торжественно провел четыре когорты десятого перед всей армией, лично прикрепив к их штандартам дополнительные награды. А когда ему показали щит Кассия Сцевы, ощетинившийся ста двадцатью стрелами и подобный морскому ежу, Цезарь выдал Сцеве двести тысяч сестерциев и назначил его примипилом.

В Диррахии дела шли хуже. Занять его не удалось. Тогда Цезарь послал достаточно людей, чтобы отрезать город от суши, потом загнал лошадей и мулов Помпея в образовавшийся коридор. Не имея выбора, Диррахий отослал животных Помпею, а потом вынужден был начать поедать его продовольственные запасы.

Тринадцатого квинтилия Цезарю исполнилось пятьдесят два года. Пятнадцатого квинтилия Помпей наконец осознал, что ему придется либо вырываться из ловушки, либо погибнуть от жажды и удушающего зловония. Конечно, первое было предпочтительней. Но как это сделать? Как? Сколько Помпей ни ломал голову, он не мог отыскать решения, не чреватого неминуемой большой битвой.

Ответ ему дали два перебежчика, офицеры из эскадрона эдуйской кавалерии, осуществлявшей у Цезаря связь между редутами. Эти перебежчики присвоили деньги своего эскадрона. Эдуи переняли римский метод армейских расчетов и имели накопленный фонд жалованья и фонд на погребения. Разница состояла в том, что они ведали финансами сами, выбрав для этой цели двух офицеров. В римских же легионах эти обязанности исполнял целый штат служащих, которых регулярно и тщательно проверяли. Двое управляющих финансами эдуйского эскадрона присваивали деньги с тех пор, как покинули Галлию. Но они попались и были вынуждены спасаться бегством к Помпею.

Они рассказали Помпею, как Цезарь расположил свои силы, и указали на слабое место в его обороне.

Помпей атаковал на рассвете семнадцатого. Слабое место находилось на дальнем южном конце фортификационных линий, где они поворачивали на запад и направлялись к морю. Здесь еще не закончилось строительство второй, наружной стены. Эта внешняя стена была не защищена, и со стороны моря обе стены нельзя было считать надежными.

За этим участком приглядывал девятый легион Цезаря. На него накинулись все шесть римских легионов Помпея, а пращники, лучники и часть легкой пехоты каппадокийцев тайком обошли стену и напали на девятый сзади. Тот небольшой отряд, который привел из ближайшего редута Лентул Марцеллин, помочь не смог. Девятый был выбит из укреплений и принужден к бегству.

Все изменилось, когда прибыли Цезарь и Антоний с хорошим подкреплением, но до тех пор Помпей прекрасно использовал время. Он поместил пять из шести своих легионов в лагерь на дальнем конце укреплений Цезаря, а шестому велел занять пустующий лагерь поблизости. Цезарь послал тридцать три когорты, чтобы выбить оттуда наглецов, но солдаты запутались в фортификационных ходах. Чувствуя близость победы, Помпей двинул на Цезаря всех своих конников. Всех, какие только сумели вскарабкаться на оставшихся у него лошадей. Но Цезарь ретировался с такой быстротой, что кавалерия захватила лишь воздух. Очень довольный собой, Помпей вернулся назад, вместо того чтобы приказать кавалерии преследовать исчезнувшего врага.

– Какой же он все-таки идиот! – сказал Цезарь Антонию, когда благополучно привел всю свою армию в главный лагерь. – Послав кавалерию следом за нами, он выиграл бы войну. Но он этого не сделал, Антоний. Похоже, знаменитое везение Цезаря заключается в том, что он сражается с дураками.

– Мы останемся здесь? – спросил Антоний.

– О нет. Диррахий теперь нам не нужен. Мы свернем лагерь и ночью скрытно уйдем.

Помпей вел себя как слепец. Возвратившись с ликованием на Петру, он даже не удосужился посмотреть с высоты, что делает Цезарь.

Утром тишина на фортификационных линиях и отсутствие дыма сказали ему, что Цезарь ушел.

Помпей зашевелился, приказал части своей кавалерии скакать на юг, чтобы помешать Цезарю перейти Генус, но конники опоздали. Слишком уверенные в себе после вчерашней победы, они перешли реку и наткнулись на воинов Цезаря, с которыми раньше не встречались, – на его германскую кавалерию. Та с помощью нескольких когорт пехоты погнала их прочь, и они понесли большие потери.

На Эгнатиевой дороге сильно потрепанная конница Помпея столкнулась с самим Помпеем, который решил нагнать Цезаря. Ночь противники провели на противоположных берегах Генуса, а на другой день к полудню Цезарь ушел. Помпей тоже протрубил сигнал к общему построению, однако обнаружилось, что, не подозревая о желании своего командующего задать противнику новую трепку, некоторые солдаты вернулись на Петру, чтобы забрать оставленное там имущество. Всегда ревностно относившийся к численности своей армии, Помпей решил их подождать. И так и не догнал Цезаря. Тот, как призрак из преисподней, все маячил перед ним и маячил, а в районе Аполлонии бесследно исчез.

К двадцать второму дню квинтилия Помпей и его армия возвратились на Петру, чтобы отпраздновать как подобает свое торжество и поскорее послать сообщение в Рим. Цезаря больше нет! Поверженный Цезарь отступает сломя голову! И если кто-то сомневался, можно ли считать поверженным полководца, совершающего маневр во главе своей армии, потерявшей лишь тысячу человек, то он держал свои сомнения при себе.

Впрочем, люди всегда рады праздникам, а счастливее всех в этот день был Тит Лабиен, который триумфально провел за собой несколько сотен солдат из девятого легиона, захваченных во время сражения в плен. Перед Помпеем, Катоном, Цицероном, Лентулом Спинтером и Лентулом Крусом, Фавстом Суллой, Марком Фавонием и всеми остальными Лабиен продемонстрировал свою запредельную жестокость. Солдат девятого сначала осыпали оскорблениями, потом выпороли, затем Лабиен взялся за раскаленные крюки, ножи, щипцы, бичи с шипами. Только после того, как все пленники были ослеплены, изуродованы и оскоплены, Лабиен наконец повелел их обезглавить.

Потрясенный Помпей беспомощно смотрел на все это, испытывая неодолимую тошноту. Казалось, он не понимал, что в его власти остановить Лабиена. Он ничего не сделал и ничего не сказал ни во время пыток, ни после, когда брел в свой шатер.

– Он не человек, он чудовище! – сказал, догоняя его, Катон. – Почему ты разрешил ему такое, Помпей? Что с тобой? Мы же только что разбили Цезаря, а ты все отмалчиваешься, демонстрируя беспомощность, неспособность контролировать своих легатов!

– А-а-а! – воскликнул Помпей, чуть не плача. – Чего ты от меня хочешь, Катон? Чего ждешь? Я не настоящий главнокомандующий, я – кукла, которую каждый считает себя вправе дергать за веревочки! Контролировать Лабиена? Я что-то не видел, чтобы ты вышел вперед и сам попытался его урезонить! Как контролировать землетрясение, Катон? Как контролировать извержение вулкана? Как контролировать человека, перед которым трепещут германцы?

– Я не могу поддерживать армию, в которой творится такое! – сказал верный своим принципам критик. – Если ты не выгонишь Лабиена, наши пути разойдутся!

– И пожалуйста! Уходи! Я это как-нибудь переживу! – Помпей перевел дыхание, потом крикнул вдогонку Катону: – Ты кретин, Катон! Ты чистоплюй! Неужели ты не понимаешь? Никто из вас не умеет сражаться! Никто из вас не может командовать! А Лабиен может!

Он вернулся к себе, там его ждал Лентул Крус.

– Вонь, как на бойне! – презрительно воскликнул Лентул Крус, принюхиваясь. – Мой дорогой Помпей, неужели ты должен держать при себе подобных зверей? Неужели ты не можешь сделать хоть что-нибудь правильно? Зачем ты объявляешь о великой победе над Цезарем, когда тот вовсе не разгромлен? Он просто исчез! А ты его даже не ищешь!

– Хотел бы и я исчезнуть куда-нибудь, – процедил сквозь зубы Помпей. – Если ты не можешь предложить ничего конструктивного, Крус, не тяни время. Ступай, пакуй свои золотые тарелки и рубиновые бокалы! Мы выступаем.

И в двадцать четвертый день квинтилия он действительно выступил, оставив в Диррахии пятнадцать когорт раненых под патронажем Катона.

– Если ты не возражаешь, Магн, я тоже останусь, – сказал, нервно вздрагивая, Цицерон. – Боюсь, на войне от меня мало пользы. Вот если бы мой брат Квинт был с тобой! У него большой воинский опыт.

– Да, оставайся, – устало согласился Помпей. – Ты будешь здесь в безопасности, Цицерон. Цезарь идет в Грецию.

– Откуда ты знаешь? А что, если он остановится в Орике и перекроет тебе путь в Италию?

– Только не он! Он просто пиявка. Репейник.

– Афраний хочет, чтобы ты отказался от идеи восточной кампании и поскорее вошел в Рим.

– Я знаю, знаю! Чтобы потом устремиться на запад и отбить обе Испании. Заманчивая фантазия, Цицерон. Но только фантазия, и ничего больше. Это самоубийство – оставить Цезаря за спиной, в Греции, в Македонии. Я потерял бы всех восточных клиентов. – Помпей дружески похлопал соратника по плечу. – Не беспокойся обо мне, Цицерон. Я знаю, что делать. Осторожность велит мне продолжать ту же стратегию, что и раньше, то есть изматывать Цезаря, не давая сражений, хотя этим многие недовольны. И все же я им не уступлю. Цезарь устал, он на пределе. Даже при его скорости путь ему предстоит долгий. У меня будет время заменить мулов и лошадей. Я купил других у даков и у дарданов. Они ждут в Гераклее. Их не так много, как хотелось бы, но и это лучше, чем ничего. – Помпей улыбнулся. – Сципион, наверное, уже в Лариссе с моими сирийскими легионами.

Цицерон промолчал. Он получил от Долабеллы очень доброжелательное письмо с просьбой скорей возвратиться в Италию, и ему очень хотелось уехать. По крайней мере, в Диррахии между ним и родиной будет лишь море.

– Завидую я тебе, Цицерон, – вздохнул Помпей. – Солнышко уже выглядывает, воздух здесь мягкий. Досаждать тебе будет только Катон, но это можно вынести. Он, кстати, оставляет при мне своего цербера Фавония, чтобы блюсти чистоту наших рядов. Это его слова, а не мои. И при мне остаются такие пиявки, как Лабиен, такие сластолюбцы, как Лентул Крус, критики вроде Лентула Спинтера, а еще жена и сын, о которых надо заботиться. С небольшой долей удачи Цезаря я мог бы выжить.

Цицерон остановился, оглянулся:

– Жена и сын?

– Да. Корнелия Метелла решила, что Рим слишком далеко от родителя и от меня. И еще Секст ее донял. Он очень хочет стать моим контуберналом. Короче, они уже в Фессалонике.

– В Фессалонике? Ты хочешь так далеко отступить?

– Нет. Я уже написал, чтобы они с Секстом ехали в Митилены. На Лесбосе все-таки безопасней. – Помпей патетически вытянул руки. – Попытайся понять меня, Цицерон! Я не могу идти на запад! Я не могу бросить здесь тестя с двумя легионами. Жена и сын тоже дороги мне.

Цицерон стоял, глядя, как он уходит. Пелена слез вдруг застлала ему глаза. Бедный Магн! Как он постарел! Как он жалок!

В Гераклее, на Эгнатиевой дороге – там, где она проходила по ровной местности в окрестностях Пеллы, родного города Александра Великого, – к Помпею прибыли еще двое: Брут, ездивший в Фессалонику по его поручению, и оставивший флот Луций Домиций Агенобарб.

Потом к нему пригнали несколько тысяч хороших лошадей и мулов. С ними были не только пастухи, но и сам царь Дакии Буребиста, прослышавший о поражении Цезаря под Диррахием. Ничто не могло его остановить. Он должен был лично заключить договор с величайшим военачальником в мире, победителем завоевателя Галлии, а также царей Митридата и Тиграна и некоего необычного человека с далекого Запада по имени Квинт Серторий. Царь Буребиста очень надеялся выпить со знаменитым Помпеем Магном, чтобы потом было что рассказать.

Прибытие царя Буребисты подбодрило Помпея, как и новость, что неуловимый Метелл Сципион стоит лагерем в Берое и готов по первому его знаку идти в Лариссу, на юг.

Чего Помпей не знал, так это того, что Гней Домиций Кальвин с одиннадцатым и двенадцатым легионами Цезаря приближается к Гераклее. Кальвин встретил Метелла Сципиона с его сирийскими легионами на реке Галиакмон и сделал все, чтобы вызвать того на бой. Но Сципион всячески уклонялся, да и местность была не очень подходящей для битвы, поэтому Кальвин оставил его и пошел по Эгнатиевой дороге, уверенный, что вскоре встретится с Цезарем, и не без причины. Весть о большой победе Помпея разнеслась повсюду в мгновение ока, и Кальвин решил, что Цезарь теперь отступает, теснимый гневным и беспощадным врагом. Горькая весть, но не способная убедить Кальвина перейти на сторону победителя. Да и легионеры не позволили бы ему сделать это. Они не верили в поражение своего командующего. Что с того, что Цезаря сейчас теснят? Такое бывало. Значит, ему нужны все галльские ветераны. Значит, надо ускорить шаг, а потом опрокинуть Помпея и покорить весь мир.

Глазами Кальвина в этом походе были эдуйские кавалеристы численностью в шестьдесят человек. Двигаясь с двумя офицерами во главе колонны, уверенный, что до Гераклеи не более четырех часов ходу, Кальвин с печалью в душе подыскивал для своего командира утешающие и ободряющие слова. Вдруг он увидел двух конников, рысью спускавшихся с небольшого холма. Сопровождавшие его офицеры, разглядев красные и голубые клетки на их накидках, пришпорили коней и галопом понеслись к ним. А Кальвин дал возможность своему жеребцу попастись на весеннем лужке. Несколько минут оживленного разговора, и офицеры вернулись, а два конных эдуя продолжили путь.

– Далеко ли до Цезаря? – спросил Кальвин Карагда, хорошо знавшего латынь.

– Цезаря нет в Македонии, – мрачно ответил Карагд. – Вообрази, командир! Эти два негодяя перебежали к Помпею со всей казной эскадрона! Их просто распирало от желания похвастать. Чтобы выведать у них еще что-нибудь, Вередориг и я сделали вид, что одобряем их низость.

– Пути богов неисповедимы, – медленно проговорил Кальвин. – Что вы узнали?

– Что у Диррахия состоялось сражение и Помпей одержал верх. Но это не было большой победой. Цезарь сумел отойти, потеряв всего лишь тысячу человек. Большинство из них взяли в плен, и Лабиен казнил их после страшных пыток. – Эдуй содрогнулся. – Цезарь ушел. Эти двое думают, что он идет к Гомфам. Где это, мы не знаем.

– Это юг Фессалии, – машинально уточнил Кальвин.

– В любом случае Помпей находится в Гераклее. С ним там еще дакский царь Буребиста. Нам надо убираться отсюда. Вередориг и я хотели зарубить этих предателей, но потом сочли за лучшее отпустить.

– Что вы сказали им о себе?

– Что охраняем фуражирный отряд всего в две когорты, – ответил Карагд.

– Молодцы! – Кальвин дернул поводья. – Поворачиваем, ребята. Цезарь сейчас совсем в другой стороне.

Цезарь не пошел в Фессалию по долгому пути через горный хребет, отсекающий Грецию от Македонии. Близ Аполлонии протекала река Аой, сбегавшая прямо с водораздела. Очень плохая дорога, шедшая вдоль нее, поднималась в горы Тимфе и затем спускалась в Фессалию у верховьев реки Пеней. Чем делать крюк в сто пятьдесят миль, Цезарь избрал этот путь, но шел с обычной для себя скоростью – тридцать миль в день. Укрепленных лагерей для ночлега не строили. Пастухи да овцы, встречавшиеся на пути, опасности не представляли. Армия Цезаря вошла в Фессалию у городка Эгиний.

Как и в других регионах Греции, всеми городами этого края управлял единый совет – Фессалийская лига. Узнав о большой победе Помпея, глава лиги Андросфен разослал во все города депеши с указанием всемерно поддерживать этого великого человека.

Пораженный скоростью, с какой двигалась бодрая и деловитая армия, Эгиний стал лихорадочно рассылать во все города Фессалийской лиги сообщения о том, что Цезарь уже близко и что он совсем не выглядит побежденным. Трикка была следующим городом, который занял Цезарь. Оттуда он пошел к Гомфам, и Андросфен послал срочное сообщение Помпею, что Цезарь прибыл значительно раньше, чем его ждали. Гомфы сдались.

Хотя по календарю уже начался секстилий, была еще весна. Всходы на нивах не поспели, и дождей восточнее хребта было мало. Создалась угроза голода. По этой причине Цезарь и подчинил себе Западную Фессалию, чем обеспечил бесперебойный приток провианта. На сытый желудок ждать легче. Седьмой, одиннадцатый, двенадцатый и четырнадцатый легионы должны были подтянуться к нему.

Они подтянулись, и вместе с Луцием Кассием, Сабином, Каленом и Домицием Кальвином Цезарь пошел на восток по дорогам, ведущим к Лариссе через Темпейскую долину. Лучше всего было идти вдоль реки Энипей к Скотуссе, где он планировал повернуть на север к Лариссе.

Но, не доходя десяти миль до Скотуссы, на северном берегу Энипея, близ городка Фарсал Цезарь остановился и стал строить лагерь. Ему сообщили, что Помпей на подходе, а местность возле Фарсала была весьма пригодна для боя. Впрочем, по своему обыкновению, выбирать для себя лучшую позицию он не стал. Всегда полезно казаться в менее выгодном положении. Заурядные военачальники – а он считал Помпея именно таким – предпочитали действовать в рамках определенных правил ведения войн. Помпею понравится у Фарсала. Цепь холмов с севера, небольшая, шириной в две мили, равнина, далее заболоченные берега реки Энипей. Да, Фарсал подойдет.

Помпей получил письмо Андросфена возле Берои. Он сразу повернул войско и направился к Темпейской долине. Но на пути его встала гора Олимп, и пришлось огибать ее грузно расползшееся подножие. Возле Лариссы он наконец соединился с Метеллом Сципионом и облегченно вздохнул по многим причинам, не самой последней из которых были два легиона надежных и закаленных в боях ветеранов.

После ухода из Гераклеи отношения между старшими офицерами ухудшились еще больше. Все решили, что пора поставить Помпея на место, а в Лариссе долго скрываемое недовольство вырвалось наружу.

Все началось, когда один из старших военных трибунов Помпея, некий Акуций Руф, собрал офицерский суд, на котором перед Помпеем и всеми легатами обвинил в измене Луция Афрания, якобы намеренно передавшего свое войско противнику у Илерды. Главным обвинителем был Марк Фавоний, по поручению своего обожаемого Катона ревностно борющийся за чистоту армейских рядов.

Помпей не выдержал. Лицо его пошло красными пятнами.

– Акуций, распусти это незаконное сборище! – рявкнул он, сжав кулаки. – Распусти, не то я обвиню в измене тебя! А что касается тебя, Фавоний, я полагал, что твой опыт политика научил тебя избегать незаконных преследований! Уйди с моих глаз! Прочь!

Суд распустили, но Фавоний не успокоился. Он стал крутиться возле Помпея, при каждом удобном случае нашептывая ему, что Афраний – предатель. А Афраний, пораженный таким бесстыдством, стал в свой черед внушать Помпею, что Фавония надо прогнать. Петрей, естественно, принял сторону друга и тоже твердил, что Фавонию следует как можно скорее дать под зад.

Командование армией между тем фактически перешло к Лабиену, у которого наказанием за любое, даже самое малое нарушение была порка. Легионеры роптали, тряслись от страха, отводили в сторону хмурые взгляды и раздумывали, как посадить Лабиена на пики во время боя, который все считали неизбежным.

За ужином Агенобарб нанес первый удар.

– Приветствую тебя, Агамемнон, царь царей! – возопил он от дверей, опираясь на руку Фавония.

Открыв рот, Помпей уставился на него:

– Как ты назвал меня?

– Агамемнон, царь царей, – ухмыльнулся Агенобарб.

– Что ты хочешь этим сказать?

– А то, что ты у нас на его положении. Титулованный глава армии в тысячу кораблей, титулованный глава целой группы царей, любой из которых имеет столько же прав называться царем царей, как и ты. Но прошло более тысячи лет с тех пор, как греки вторглись в страну Приама. Казалось бы, что-то должно измениться? Но нет же. В современном Риме мы все еще терпим Агамемнона, царя царей.

– А сам ты в роли Ахилла, да, Агенобарб? Будешь посиживать у своих кораблей, пока мир рвется на части? – спросил Помпей, еле шевеля побелевшими от ярости губами.

– Ну, я не уверен, – ответил Агенобарб, удобно располагаясь между Фавонием и Лентулом Спинтером.

Он отщипнул ягоду от грозди тепличного винограда, привезенного из колхидской Паллены.

– Фактически, – продолжал он, выплевывая косточки и протягивая руку за всей гроздью, – мне больше нравится роль Агамемнона, царя царей.

– Похвально, похвально! – пролаял Фавоний.

Он тщетно пытался сыскать себе снедь попроще и очень радовался, что с ним нет Катона. Тот, разумеется, не одобрил бы рациона старших офицеров Помпея в этой романизированной и изобильной стране. Тепличный виноград! Хиосское вино, протомившееся двадцать лет в амфорах! Морские ежи под рыбным соусом, спешно доставленные из Ризона! Перепела, чей скорбный удел – сгинуть навек в пищеводе Лентула Круса!

– Хочешь вселиться в палатку командующего, Агенобарб?

– Я бы не отказался.

– И все же в чем суть твоей аналогии? – спросил Помпей, нервно ломая хлеб с сыром.

– Суть аналогии заключается в том, – объяснил Агенобарб, поправляя венок из цветов, обрамлявший его розовую макушку, – что Агамемнон, царь царей, никогда не рвался в бой.

– Разумное поведение, – сказал Помпей, стараясь держаться спокойно. – Тому подтверждение – пример Фабия. Изнуряя противника, мы его ослабляем. Так зачем вступать в бой, рисковать? У нас хорошее снабжение. А в Греции засуха. Летом Цезарь начнет голодать. К осени он заберет у Греции все, что можно. А зимой капитулирует. Мой сын Гней – на Коркире, он держит всю Адриатику, так что Цезарь ничего не получит с той ее стороны. Гай Кассий разбил в пух и прах Помпония возле Мессаны…

– Я слышал, – прервал его Лентул Спинтер, – что после этой блестящей победы Гай Кассий сражался с Сульпицием, легатом Цезаря. И что легиону Цезаря, наблюдавшему с берега, так надоело смотреть на этот бой, что он сел на лодки и взял корабли Кассия на абордаж. Сам же Кассий вынужден был спрыгнуть со своего флагмана и удрать.

– Ну да, это правда, – признал Помпей.

– Пример Фабия, – протянул Лентул Крус между двумя кусками сочной каракатицы, приготовленной в собственных чернилах. – Странно все это. Мы все знаем, что Цезарю нас не побить. Ты вечно жалуешься на отсутствие денег. Так зачем же так цепляться за тактику Фабия?

– Стратегию, а не тактику, – поправил Помпей.

– Пусть, – беззаботно отмахнулся Лентул Крус. – Я говорю, что надо дать Цезарю бой и разом покончить со всем этим. А потом мы спокойно поедем в Италию, составим проскрипционные списки…

Брут с растущим ужасом прислушивался к разговору. Его участие в том, что произошло под Диррахием, было минимальным. Хорошо, что Помпей послал его в Фессалонику. В любом случае он нашел бы повод уехать в Фессалонику, или в Афины, или еще куда-нибудь, только бы быть подальше от этой отвратительной выгребной ямы. Лишь в Гераклее он понял, в чем суть конфликта между Помпеем и его окружением. Лишь здесь он узнал о деяниях Лабиена. И стал сознавать, что с Помпеем покончат его собственные легаты.

Зачем, зачем он только ехал из Тарса, от Публия Сестия, зачем нарушил тщательно соблюдаемый нейтралитет? Как ему теперь получить проценты с долгов Дейотара и Ариобарзана, если они финансируют эту войну? Что вообще он получит, если эти смачно чавкающие и упрямые кабаны заставят Помпея принять бой, которого он явно не хочет? Он прав, он прав! Тактика Фабия, вернее, стратегия – вот путь к победе. Самый здравый, бескровный. Боги, а вдруг в этой заварухе и ему сунут в руки оружие? Что он тогда будет делать?

– С Цезарем будет покончено, – сказал Метелл Сципион. Он радостно вздохнул, улыбнулся. – И я стану великим понтификом.

Агенобарб резко выпрямился:

– Кем-кем?

– Великим понтификом.

– Только через мой труп! – взвизгнул Агенобарб. – Это привилегия нашей семьи! Это моя привилегия!

– Чепуха! – ухмыльнулся Лентул Спинтер. – Тебя даже не избирают жрецом. Ты – записной неудачник.

– А теперь изберут! Как моего деда! Сделают сразу и жрецом, и великим понтификом!

– Нет! Ибо в борьбу вступлю я!

– Ты? – ахнул Метелл Сципион. – У тебя нет ни единого шанса!

Резкий стук ножа, брошенного на драгоценную золотую тарелку, заставил всех замолчать. Помпей поднялся с ложа и, не оглядываясь, пошел прочь.

На пятый день секстилия армия Помпея добралась до Фарсала и наткнулась на Цезаря.

– Отлично! – сказал Помпей Фавсту Сулле, милому юноше, единственному из легатов, с кем он мог еще разговаривать. Фавст никогда не критиковал своего папочку-тестя и всегда смотрел ему в рот. Правда, был еще Брут. Тоже неплохой, скромный малый. Только скользкий! Всегда в тени. Избегает участия в трапезах, не является на советы. – Если мы остановимся на этом склоне, то лишим Цезаря доступа в Македонию.

– Будет сражение? – спросил Фавст Сулла.

– Мне бы этого не хотелось, но, боюсь, будет.

– Почему они так рвутся в бой?

– О-о-о, – вздохнул Помпей. – Потому что солдаты из них никудышные. Они мало что понимают. Смыслит в войне один Лабиен.

– Но Лабиен тоже хочет сражения.

– Это личное. Лабиен жаждет схватиться с Цезарем и доказать, что он лучше его.

– А это так?

Помпей пожал плечами:

– Если честно, Фавст, я понятия не имею. Хотя основания для этого есть. Лабиен долгие годы был правой рукой Цезаря в Косматой Галлии. Поэтому я склонен сказать «да».

– Сражение будет завтра?

Помпей замотал головой и, казалось, стал меньше ростом.

– Нет, еще нет.

Назавтра Цезарь развернул в боевой порядок войска. Помпей не ответил на вызов. Прождав несколько часов, Цезарь вернул войска в лагерь, в тень. Солнце припекало по-летнему, воздух был горячим и удушливо влажным. Наверное, от близости заболоченной поймы реки.

К вечеру того же дня Помпей созвал легатов.

– Я принял решение, – объявил он, стоя и никому не предлагая сесть. – Мы дадим сражение здесь, у Фарсала.

– Замечательно! – воскликнул Лабиен. – К утру я буду готов.

– Нет-нет, только не завтра! – в ужасе закричал Помпей.

Не получилось и послезавтра. Солдат вывели, но, похоже, лишь размять ноги. Ибо командующий выстроил их на высотке, а решиться атаковать после длительного пробега в гору мог только дурак. Поскольку Цезарь был не дурак, он и не атаковал.

Но восьмого секстилия, после захода солнца, Помпей опять созвал легатов, на этот раз в штабном отделении своего шатра, около карты, составленной из кусков искусно выделанной телячьей кожи.

– Завтра, – коротко сказал он и отступил. – Лабиен, объясни план.

– Это будет триумф кавалерии, – сказал Лабиен, подходя к карте и жестом приглашая придвинуться остальных. – Мы используем наше огромное преимущество, ведь у Цезаря только тысяча конных германцев. Кстати, наши короткие стычки с ним показали, что часть его солдат овладела приемами, какими убии-пехотинцы отражают атаки вражеской конницы. Эти люди очень опасны, но их мало. Мы развернемся здесь. Горы и река – наши фланги. Даже с девятью римскими легионами мы превосходим в силе Цезаря, который из своих девяти легионов один непременно отправит в резерв. А в нашем резерве – пятнадцать тысяч ауксилариев-иноземцев. Позиция тоже удачная. Мы находимся выше. И отойдем еще вверх, построив пехоту как можно компактней, чтобы дать место кавалеристам. Шесть тысяч всадников составят наш левый фланг возле гор, еще тысяча спрячется возле реки. Земля там слишком болотистая для эффективных маневров, поэтому лучники и пращники тоже сосредоточатся слева.

Лабиен помолчал, оглядывая присутствующих. Потом продолжил:

– Пехота будет построена тремя отдельными блоками, каждый в десять рядов. Все три блока ударят одновременно. У нас большой численный перевес. По моим сведениям, которые весьма надежны, в легионах Цезаря всего по четыре тысячи человек, а наши укомплектованы полностью. Первую запыхавшуюся волну солдат Цезаря мы отбросим. Но вся красота замысла – в кавалерии. Пока лучники и пращники бомбардируют правый фланг неприятеля, мои конники неудержимой лавиной ринутся с гор, сомнут малочисленную кавалерию Цезаря, потом прорвут линию фронта и ударят противнику в тыл. – Лабиен отошел от карты, широко улыбаясь. – Помпей, тебе слово.

– Мне почти нечего добавить, – сказал Помпей, покрываясь испариной. – Лабиен будет командовать кавалерией на левом фланге. Что до пехоты, то первый и третий легионы тоже встанут на наш левый фланг. Агенобарб, ты их возглавишь. Пять легионов, включая сирийские, сгруппируются в центре. Сципион, они – твои. Спинтер, возьмешь восемнадцать когорт и займешь правый фланг. Брут, ты пойдешь помощником к Спинтеру, Фавст – к Сципиону. Афраний с Петреем придаются Агенобарбу. Фавоний и Лентул Крус, вы отвечаете за иноземный резерв. Марк Цицерон-младший возьмет резерв кавалерии, Торкват – резерв лучников с пращниками. Лабиен, назначь сам командира для тысячи всадников, спрятанных у реки. Остальные свободно распределяются по легионам. Все ли всем ясно?

Проникаясь торжественностью момента, все молча кивнули.

Оставшись с Фавстом Суллой, Помпей выговорился.

– Ну вот, – сказал он, – они получили то, что хотели. Я не мог больше тянуть.

– Как ты, Магн?

– Как обычно, дружок. – Помпей потрепал зятя по плечу. Точно так же, как потрепал Цицерона, покидая Диррахий. – Не беспокойся обо мне, Фавст. Я пожил. Через пару месяцев мне стукнет пятьдесят восемь. Время неумолимо. Перед ним все впустую. Вся эта возня, борьба за власть. На мое место зарятся многие. – Он устало засмеялся. – Представь, они уже ссорятся между собой, кто будет великим понтификом, когда умрет Цезарь! Как будто это так важно, Фавст. Совсем не важно. Они тоже умрут.

– Магн, не говори так!

– А почему? Завтра все решится. Я не хотел этого, но и не жалею. Любой исход лучше этого верховного командования. – Он приобнял Фавста. – Пора, пойдем к армии. Надо подбодрить ребят.

К тому времени как Помпей закончил свою напутственную речь, которая должна была укрепить дух солдат перед боем, совсем стемнело. Будучи авгуром, он взялся сам истолковать знамения. За отсутствием крупного скота решили заклать жертву помельче. Около дюжины чистых белых овец ожидали в загоне. Помпей указал на самую смирную из них, но, когда cultarius и popa открыли загон, все двенадцать животных вырвались на свободу. Овцу долго ловили, наконец поймали и, грязную, перепуганную, закололи. Недобрый знак. Армия зашевелилась, послышалось бормотание. Помпей спустился с возвышения и пошел по солдатским рядам. Ничего, все нормально, печень прекрасная, беспокоиться не о чем.

А потом произошло нечто ошеломляющее. Огромный метеор пронесся по темно-синему небу в белом пламени, как падающая комета. Вниз, вниз, вниз, рассыпая хвост искр. Но не для того, чтобы упасть в лагерь Цезаря, – это было бы добрым знаком. Метеор перелетел через него и исчез в темноте. Снова возникло беспокойство, и рассеять его уже не удалось.

Помпей лег спать мрачный, но почему-то уверенный, что для него самого завтра все кончится хорошо. Кто сказал, что метеор – плохой знак? Что мог бы предсказать по нему Нигидий Фигул, этот знаток этрусских верований? А может быть, этруски считали это хорошим знаком? Римляне гадали в основном по печени и лишь иногда по внутренностям и птицам, в то время как этруски описывали все.

За несколько часов до рассвета его разбудил гром. Он резко сел на постели. (Ему показалось – взлетел!) Поскольку сон был прерван внезапно, Помпей отчетливо помнил его. Там был храм Венеры Победительницы на крыше его каменного театра, где стояла статуя Венеры с лицом и тонкой, стройной фигурой Юлии. Он в храме, украшает его военными трофеями, а толпа внизу аплодирует в восторге. О, какой хороший день! Только трофеи довольно странные. Его лучшая серебряная кираса с чеканкой, изображающей битву богов и титанов, огромный рубиновый бокал Лентула Круса, локон золотисто-рыжих волос отца Фавста Суллы. И шлем Метелла Сципиона с побитыми молью перьями белой цапли. Им владел некогда сам Сципион Африканский. И самый ужасный трофей – блестящая лысая голова Агенобарба на германском копье. С цветочным венком.

То дрожа от холода, то обливаясь потом, Помпей снова лег. Сверкнула молния. Помпей прикрыл глаза, слушая, как удаляются раскаты грома. Когда по кожаному покрову шатра забарабанили крупные капли, он снова забылся, и в мозгу его опять закрутились детали ужасного сна.

Рассвет принес густой туман и безветрие. Лагерь Цезаря пришел в движение. Нагружали повозки, впрягали в них мулов и лошадей, все готовились к маршу.

– Он опять не будет драться! – крикнул Цезарь в сердцах, входя в палатку своего заместителя. – После ливня река разлилась, земля раскисла, люди промокли и так далее и тому подобное. Тот же старый Помпей, те же старые отговорки. Мы дойдем до Скотуссы, прежде чем он что-либо предпримет. О боги, ну и слизняк!

По этой тираде сонный Антоний понял, что старик опять раздражен.

Туман не давал возможности видеть, что творится вверху, а сверху не видели, что делается в низине. Лагерь Цезаря продолжал сворачиваться, пока не прискакали эдуи-разведчики.

– Командир, командир! – задыхаясь, крикнул их офицер. – Гней Помпей вышел из лагеря и строится для боя! Очень похоже, что это всерьез!

– Cacat!

Это восклицание было единственной эмоциональной реакцией на сообщение. Далее команды полились непрерывным потоком:

– Кален, пусть нестроевики отведут всех животных за лагерь! Сабин, вели людям разобрать вал и засыпать траншею. Я хочу, чтобы все это исчезло быстрее, чем заполняются места в цирке! Антоний, готовь кавалерию. К бою, а не к прогулке. Ты, ты, ты и ты – развертывайте легионы. Драться будем, как решено!

Когда туман немного рассеялся, армия Цезаря ждала на равнине, словно в то утро никто и не думал никуда уходить.

Помпей построился фронтально к востоку. Восходящее солнце било его людям в глаза. Линии тянулись на полторы мили между грядой холмов и рекой. Огромное скопление кавалерии на левом фланге и не столь большое на правом.

Цезарь, хотя и с меньшими силами, растянул фронт своей пехоты пошире, так что его пятый правофланговый стоял лицом к вражеским лучникам-пращникам. Левее от него в строгом порядке расположились десятый, седьмой, тринадцатый, одиннадцатый, двенадцатый, шестой, восьмой и девятый легионы. Четырнадцатый легион, в котором было не десять, а восемь когорт, Цезарь спрятал позади тысячи германских всадников, вооружив его не обычными метательными, а зазубренными осадными копьями. Его левый фланг не имел кавалерии, зато командовал им Марк Антоний. Центром командовал Кальвин, правым флангом – Публий Сулла. Резерва Цезарь не оставил.

Расположив наблюдательный пункт на высотке позади восьми когорт четырнадцатого легиона, Цезарь сидел на своем Двупалом, по обыкновению, боком – обе ноги свешиваются с седла. Рискованно для любого наездника, но не для него, обладающего умением мгновенно повернуться и послать Двупалого в галоп. Так он лучше видел свои войска, а войска знали: раз командующий сидит боком, значит он спокоен и уверен.

«О Помпей, какой же ты олух! Зачем ты поручил Лабиену вести этот бой? Ты все поставил на три неверных фактора: что твоя кавалерия сможет смять мой правый фланг и ударить мне в тыл, что мои парни на подъеме устанут и что твоя пехота сможет их опрокинуть. – Цезарь поискал взглядом Помпея. Тот красовался за лучниками как раз напротив на своем белом государственном коне. – Жаль тебя, дурачок. Этот бой не твой, и он будет жарким».

Каждая деталь отрабатывалась в течение трех дней. Когда ударила кавалерия Лабиена, пехота Помпея осталась на месте, а пехотинцы Цезаря побежали наверх. Но, не добежав до противника, они остановились, перевели дыхание, а затем, словно молот, ударили по врагу. Тысяча германских конников на правом фланге рассыпалась перед несущейся к ним лавиной, толком не вступив в бой. Лабиен не стал их преследовать и пошел по дуге, чтобы ударить десятому в тыл. Но напоролся на осадные копья восьми когорт четырнадцатого легиона, неустанно практиковавшегося в обращении с ними. Тяжелые острые наконечники методично вонзались в лица галатийцев и каппадокийцев. «Это же древняя греческая фаланга!» – подумал в смятении Лабиен. Его кавалерия запаниковала, и германские всадники с жуткими воплями накинулись на нее. Десятый расступился и начал рубить вражеских лучников и пращников, после чего развернулся и взялся за смятенную кавалерию Лабиена. Лошади ржали, бились в агонии, всадники кричали, падали, всюду царила кровавая неразбериха.

В других местах картина была такой же. Фарсал походил больше на бойню, чем на сражение. Непосредственно бой длился едва ли час. Иноземные ауксиларии Помпея разбежались, но большая часть регулярных его легионов дралась, включая сирийские, первый и третий. Однако восемнадцать правофланговых когорт рассыпались, оставив Марка Антония полным хозяином территории, прилегающей к реке Энипей.

Помпей покинул поле боя, как только понял, что проиграл. «Будь проклят Лабиен, будь проклято его презрение к рекрутам Цезаря, набранным за Падом! Это легионы ветеранов, и дрались они как единое целое. Умело, расчетливо, деловито! Я был прав, а мои легаты – нет. Получи, Лабиен! Я был прав. Цезарь непобедим. Ни в бою, ни в любом другом деле. Лучший стратег, лучший тактик. Со мной все кончено. Кто заменит меня? Лабиен?»

Он вернулся в лагерь, вошел в свой шатер и застыл, обхватив голову руками. Он не плакал. Время слез прошло.

В таком положении его и нашли Марк Фавоний, Лентул Крус и Лентул Спинтер.

– Помпей, вставай, – сказал Фавоний, кладя руку на серебряную кирасу.

Помпей не сказал ни слова, не шевельнулся.

– Помпей, вставай! – крикнул Лентул Спинтер. – Все закончилось, мы проиграли.

– Цезарь идет, ты должен бежать! – дрожа, прокричал Лентул Крус.

Помпей опустил руки, поднял голову.

– Бежать? Куда? – спросил он безразлично.

– Я не знаю! Куда-нибудь! Пожалуйста, Помпей, пойдем с нами, пойдем! – умолял Лентул Крус.

Взгляд Помпея наконец прояснился, и он увидел, что все трое облачены в греческие одеяния: хламиды, широкополые шляпы, башмаки.

– Вы переоделись? – спросил он с удивлением.

– Так лучше, – сказал Фавоний, держа в руках комплект такой же одежды. – Пойдем, Помпей, вставай! Я помогу тебе снять доспехи.

Помпей встал и позволил превратить себя из римского полководца в греческого купца. Переодетый, он изумленно оглядел свой шатер, потом, казалось, пришел в себя. И, усмехнувшись, последовал за легатами.

Они выбрались из лагеря через ближайшие к дороге на Лариссу ворота и ускакали. Тридцать миль не то расстояние, чтобы менять лошадей, и все же те были в мыле, когда пересекали городскую черту.

Однако весть о победе Цезаря при Фарсале опередила беглецов. Ларисса, преданная делу Помпея, заволновалась. Смущенные горожане бродили туда-сюда, вслух гадая, что ждет их, когда придет Цезарь.

– Он ничего вам не сделает, – сказал Помпей, спешиваясь на рыночной площади и снимая шляпу. – Спокойно занимайтесь своими делами. Цезарь не тронет вас.

Конечно, его узнали, но, хвала всем богам, не ругали, не упрекали. Помпей, окруженный плачущими и предлагающими помощь сторонниками, задумался. «Что я сказал однажды Сулле на дороге у Беневента, когда он был совершенно пьян? Что народ поклоняется восходящему, а не заходящему солнцу. Да, именно так я ему и сказал. Солнце Цезаря на восходе. А мое зашло навсегда».

Вокруг него собрался отряд из тридцати конников, предлагавших себя ему в провожатые при условии, что он двинется на восток. Все это были треверы, из тех, кого Цезарь некогда послал в дар Дейотару, чтобы сохранить им жизнь и лишить возможности бунтовать. Находясь вдали от родины, они немного овладели греческим.

Сев на свежих коней, Помпей, Фавоний и оба Лентула выехали из Лариссы через ворота на Фессалонику и затерялись среди многочисленных конных групп. На реке Пеней в Темпейской долине стояла баржа, везущая на рынок в Дион овощи, ее капитан согласился взять четырех пассажиров. Поблагодарив галльских всадников, Помпей и его три товарища поднялись на баржу.

– Так разумнее, – сказал Лентул Спинтер, пришедший в себя быстрее остальных. – Цезарь не будет искать нас среди овощей.

В Дионе им опять повезло. Там только что разгрузило просо и нут прибывшее из Италийской Галлии судно. Капитаном на нем был римлянин по имени Марк Петиций.

– Тебе нет нужды называть себя, – сказал он, крепко пожимая руку Помпею. – Куда ты хочешь плыть?

На этот раз Лентул Крус не дал маху. Прежде чем бежать из лагеря, он прихватил с собой все серебряные денарии и сестерции, какие только сумел найти в своих сундуках. Вероятно, во искупление той оплошки с казной.

– Назови свою цену, Марк Петиций, – с важным видом произнес он. – Помпей, куда поплывем?

– В Амфиполис, – сказал Помпей наобум.

– Хороший выбор! – радостно воскликнул Петиций. – Там я возьму груз рябины. В Аквилее ее не достать.

У Цезаря победа при Фарсале в девятый день секстилия вызвала смешанные чувства. Его потери были минимальны. Но шесть тысяч убитых легионеров Помпея ввергли его в тихую меланхолию.

– Иначе было нельзя, – печально сказал он Антонию. – Они считали, что я – ничто. И они сделали бы меня ничем, если бы не мои парни.

– Они у тебя молодцы, – сказал Антоний.

– Все, как один. – Цезарь сжал губы. – Кроме девятого.

Большая часть армии Помпея скрылась. Цезарь не стал никого преследовать. Уже на закате он наконец нашел время осмотреть вражеский лагерь. И воскликнул:

– О боги! Неужели они ни на йоту не сомневались, что победят?

Все палатки были чисто прибраны и украшены, включая палатки простых солдат. Несомненно, готовился большой праздник. Груды овощей, тазы свежей рыбы, заботливо помещенные в тень, сотни тушек ягнят, несчетное число горшков и кувшинов с тушеным мясом, с моченым нутом, с кунжутом в масле и с маринованным чесноком. А еще кадки с оливками, медовые пряники, хлеб, колбасы и сыр.

– Поллион, – сказал Цезарь своему младшему легату Гаю Асинию Поллиону, – нет смысла перетаскивать все это в наш лагерь. Веди всех наших сюда. Пусть порадуются угощению, которое приготовил для них неприятель. – Он ухмыльнулся. – Праздник будет сегодня. К завтрашнему утру все испортится. Мне не нужны больные солдаты.

Содержимое офицерских шатров повергло всех еще в больший шок. По иронии судьбы Цезарь в последнюю очередь дошел до пристанища Лентула Круса.

– Тень гифейского дворца на море! – покачав головой, сказал он. (Никто не понял, что это значит.) – Неудивительно, что он не озаботился такой малостью, как казна! Если бы я не заглянул в нее, то подумал бы, что Крус ее просто ограбил.

Всюду золотая посуда, ложа покрыты тирским пурпуром, подушки расшиты жемчугом, а в спальном отделении обнаружилась ванна красного мрамора на металлических львиных лапах. В кухонном отделении теснились бочки со снегом, набитые доверху всяческими деликатесами: креветками, морскими ежами, устрицами, краснобородкой, разными видами дичи. Тесто для хлеба уже поднялось, горшки с соусами выстроились на полках, ожидая, когда их подогреют.

– Хм, – хмыкнул Цезарь. – Видимо, здесь будем праздновать мы. Ладно, Антоний. Сегодня ты можешь есть и пить, сколько твоя душа пожелает. Но, – он усмехнулся, – завтра вернешься к прежней диете. Я не могу жить во время кампаний, как Сампсикерам. Кстати, откуда у Круса снег? Уж не с горы ли Олимп?

В сопровождении Кальвина он вернулся в шатер Помпея, чтобы разобраться с его канцелярией.

– Бумаги неприятеля следует предавать сожжению перед войском. Помпей однажды сам проделал такое – в Оске, после гибели Квинта Сертория. Но дураком будет тот, кто их не просмотрит.

– Ты сожжешь их? – улыбаясь, спросил Кальвин.

– Непременно! И прилюдно, как это сделал Помпей. Однако сначала я их прочту. Мы сделаем так: я бегло просмотрю все и буду передавать тебе то, что стоит прочесть внимательней.

Среди многих десятков интересных бумаг было и завещание Птолемея Авлета.

– Ну-ну! – задумчиво промолвил Цезарь. – Пожалуй, этот документ я не сожгу. В будущем он может мне очень пригодиться.

На другой день все поднялись довольно поздно, в том числе и сам командующий. Он почти до рассвета читал бумаги Помпея, сундук за сундуком. Много полезнейшей информации.

Пока легионы занимались сожжением тел и прочими делами, Цезарь с легатами выехал на дорогу и неспешно двинулся к Лариссе. Там его поджидала основная масса римских легионеров Помпея. Двадцать три тысячи человек стали просить у него прощения, и Цезарь простил их. А потом предложил всем желающим поступить в его войско.

– Зачем, Цезарь? – спросил удивленно Публий Сулла. – Мы же выиграли войну!

Светлые, бередящие душу глаза с холодной иронией остановились на племяннике прежнего диктатора Рима.

– Чушь, Публий! – сказал ровный голос. – Война не кончилась. Помпей все еще на свободе. И Лабиен, и Катон, и все флотоводцы Помпея вместе с флотом! И десяток других весьма опасных людей. Эта война не закончится, пока я не подчиню их себе.

– Себе? – нахмурился Публий Сулла, потом улыбнулся. – А-а-а! Ты хочешь сказать – Риму.

– Я и есть Рим, Публий. И Фарсал это доказал.

Для Брута Фарсал стал кошмаром. Не ведая, догадался ли о его душевных муках Помпей, Брут все же был благодарен, что тот отправил его к Лентулу Спинтеру, к реке, где густели осока и камыши. Они внушали спокойствие, пускай эфемерное, ибо Бруту дали коня и сказали, что он отвечает за действия крайних когорт. Брут в стальных доспехах сидел на коне и смотрел на рукоять своего меча безотрывно, завороженно, будто мелкий грызун на змею.

Он знал, что даже не попытается вытащить меч. Вдруг все задвигалось. «Геркулес Непобедимый!» – закричали вокруг. Со стороны противника тоже донеслись какие-то кличи. К своему ужасу, Брут обнаружил, что сражение – это не красивое фехтование множества пар, но общая сшибка кольчуг, кренящихся то в одну сторону, то в другую. Мечи куда-то вонзались, сверкая, щиты использовались как тараны и рычаги. Как они узнают, кто друг, а кто враг? Неужели у них есть время разобрать цвета перьев на шлемах? Пораженный Брут просто сидел на коне и смотрел.

Весть о разгроме левого фланга и кавалерии разнеслась по всему фронту. Каким образом, он не понял, но сам уже точно все знал. Вокруг перестали кричать «Геркулес Непобедимый!», а желтые плюмажи приданных Бруту когорт заменились на синие, чужие. Осознав это, Брут пнул свою кобылу под ребра и помчался к реке.

Весь день и почти всю ночь он прятался на болотистом берегу Энипея, ни на секунду не отпуская поводья. Наконец, когда крики и смех наверху начали затихать, а костры гаснуть, он вскарабкался на коня и поехал в Лариссу.

Там один сострадательный человек предложил ему кров и снабдил подходящей одеждой. Брут сел и принялся писать Цезарю.

Цезарь, это Марк Юний Брут, когда-то бывший твоим другом. Пожалуйста, прости меня за мою самонадеянность и решение связать себя с Гнеем Помпеем Магном. В течение многих месяцев я сожалел о том, что покинул Тарс и Публия Сестия, у которого был легатом. Я оставил свой пост как глупый мальчишка, жаждущий приключений. Но такой род приключений меня сильно разочаровал. Я понял, что я до смешного робок и что война – совершенно не мое дело.

По городу ходят слухи, что ты предлагаешь простить всех помпеянцев, если они прежде не обманули твоего доверия. Я также слышал, что ты простишь любого даже во второй раз, если один из твоих людей вступится за него. В моем случае это необязательно. Я прошу прощения как виноватый единожды. Прости же меня, если не ради меня, так ради моей матери и твоей покойной дочери Юлии.

Получив это письмо, Цезарь поехал в Лариссу.

– Найди мне Марка Юния Брута, – сказал он городскому этнарху. – Найди – и Ларисса не пострадает.

Пришел Брут, все еще в греческой одежде, жалкий, похудевший, пристыженный, боясь поднять голову и посмотреть в лицо призвавшему его к себе человеку.

– Брут, Брут, что я вижу? – услышал он низкий знакомый голос и почувствовал на своих плечах чьи-то руки.

Кто-то заключил его в крепкие, стальные объятия. Брут ощутил прикосновение губ. Он поднял голову. Цезарь. О, у кого еще такие глаза? Кто еще обладает силой, чтобы подчинить его мать?

– Мой дорогой Брут, я так рад видеть тебя! – сказал Цезарь, отводя его в сторону от своих ухмыляющихся и еще не спешившихся легатов.

– Ты прощаешь меня? – прошептал Брут.

Тяжесть и тепло руки Цезаря напомнили ему материнскую руку. И он опять всполошился. О боги, его ведут, чтобы унизить, убить!

– Мне и в голову не могло прийти, что ты нуждаешься в прощении, мой мальчик! – сказал Цезарь. – Где твои люди? У тебя есть лошадь? Ты немедленно едешь со мной. Ты мне очень нужен. Мне так не хватает человека, способного с твоей дотошностью разбираться в параграфах, цифрах и всяческих мелочах. И я обещаю, – продолжал теплый и дружеский голос, – что в ближайшие годы ты добьешься под моим покровительством большего, чем мог тебе дать Помпей.

– Как ты намерен поступить с беглецами? – спросил Антоний, вернувшись в Фарсал.

– Прежде всего пойду по следу Помпея. Есть какие-нибудь известия? Кто-то видел его?

– Поговаривают о Дионе, – сказал Кален, – и об Амфиполисе.

Цезарь был удивлен:

– Амфиполис? Тогда он движется на восток, а не на запад и не на юг. А что Лабиен, Фавст Сулла, Метелл Сципион, Афраний и Петрей?

– Помимо малыша Брута, мы имеем точные сведения только об Агенобарбе.

– Да, Антоний. Он пал, сражаясь. Ушел второй мой заклятый враг. Хотя, признаюсь, по нему я не буду скучать так, как по Бибулу. Кто-нибудь позаботился о его прахе?

– Уже отправили жене, – сказал везде успевающий Поллион.

– Хорошо.

– Выступаем завтра? – спросил Кальвин.

– Да, завтра.

– Думаю, что Брундизий скоро захлестнет волна беженцев, – сказал Публий Сулла.

– Я уже написал Ватинию в Салону. Квинт Корнифиций подменит его. А Ватиний займется Брундизием и беглецами. – Цезарь улыбнулся Антонию. – Не нервничай, Марк. Я слышал, что Гней Помпей-младший отпустил твоего брата с Коркиры целым и невредимым.

– Я принесу Юпитеру жертву. Благодарю за хорошую весть.

Утром Фарсал снова превратился в сонную болотистую речную долину. Армия Цезаря снялась с места, но сам Цезарь с ней не пошел. Он двинулся в провинцию Азия, прихватив с собой только два новонабранных легиона из перешедших на его сторону помпеянцев. А его ветераны отправились на заслуженный отдых. В италийской Кампании под патронажем Антония их должны были хорошо принять. Еще Цезарь взял с собой Брута и Гнея Домиция Кальвина, нравящегося ему все больше и больше. В сложных ситуациях тот был просто незаменим.

Марш до Амфиполиса был по обыкновению молниеносным. Правда, люди Помпея изумленно покряхтывали, но не роптали. В армии Цезаря каждый вмиг начинал понимать, на что он способен и чего от него ждут.

Расположенный восточнее Фессалоники (еще восемьдесят миль по Эгнатиевой дороге), в том месте, где широкая река Стримон, вытекавшая из Керкинидского озера, впадала в море, Амфиполис занимался строительством кораблей. Пригодный лес рос далеко, но река легко несла бревна, которые внизу распиливали и отправляли на верфь.

Марк Фавоний ждал, уверенный, что его подвергнут гонениям.

– Я прошу прощения, Цезарь, – сказал он.

Еще один человек, которого Фарсал изменил до неузнаваемости. Он больше не копировал Катона, не каркал, не посматривал на весь мир свысока.

– От всей души прощаю, Фавоний. Брут со мной, он хочет видеть тебя.

– Ах, ты простил и его.

– Конечно. Я не преследую порядочных людей за ошибочные устремления. Я лишь надеюсь однажды увидеть их в Риме работающими на благо страны. Скажи мне, чего ты хочешь? Я дам тебе письмо Ватинию, и он в Брундизии сделает для тебя все необходимое.

– Я хочу, – сказал Фавоний со слезами, повисшими на ресницах, – чтобы больше такое не повторялось.

– Я тоже этого хочу, – искренне сказал Цезарь.

– Да, это можно понять. – Фавоний вздохнул. – Что касается меня, то позволь мне удалиться в Луканию и зажить тихой жизнью. Без войны, без политики, без борьбы, без грызни. Мира, Цезарь, – вот все, чего я хочу. Покоя и мира.

– Ты знаешь, куда направились остальные?

– В Митилены, но я сомневаюсь, что они задержатся там. Оба Лентула не выказывали намерения расставаться с Помпеем, а тот как раз перед отъездом получил сообщение, что Лабиен, Афраний, Петрей, Метелл Сципион, Фавст Сулла и еще кое-кто направляются в Африку. Больше я ничего не знаю.

– А Катон? Цицерон? Что с ними?

– О них я не слышал. Но, я думаю, Катон поедет в Африку, когда узнает, что многие едут туда. В конце концов, там все верны Помпею. Я сомневаюсь, что ты заполучишь Африку без борьбы.

– Я тоже. Благодарю тебя, Марк.

Обед в тот вечер прошел спокойно, присутствовал только Брут. Но на рассвете Цезарь уже был на пути к Геллеспонту. Брут блаженствовал: ему выделили двуколку и расторопного заботливого слугу.

Фавоний выехал за город, чтобы в последний (как он надеялся) раз посмотреть на серебристую ленту римских легионеров. Но видел он только Цезаря, с непринужденной грацией опытного наездника восседавшего на приплясывающем под ним жеребце бурой масти. Фавоний знал, что, едва колонна удалится от городских стен, Цезарь спешится и пойдет вместе со всеми. Лошади были для боя, парада и разного рода представлений. С одной стороны, блеск, величие, мощь, с другой – воздержанность и подлинная, ненаигранная простота! Как все это уживается в одном человеке? Гай Юлий Цезарь. Ему дано все. Ветер играет редкими прядями золотистых волос, спина абсолютно прямая, сильные, мускулистые ноги. Эталон красоты. Нет, не слащавой, как у Меммия, и не томно-изысканной, как у Силия. Настоящей, мужской. Он – потомок Венеры и Ромула. Кто знает, может быть, и впрямь боги любят его больше всех. О Катон, не противься тому, чему невозможно противиться! Будет он царем Рима или не будет – решать лишь ему.

Митилены тоже паниковали. Паника распространилась по всему Востоку как результат столь неожиданного, столь ужасного противостояния двух римских титанов. Ибо никто не знал этого Цезаря, разве что по слухам. Все его наместничества были на Западе, а о тех далеких днях, когда Цезарь служил на Востоке, никто не ведал. Митилены знали только, что, когда Лукулл осадил их от имени Суллы, этот Гай Цезарь дрался в первых рядах и завоевал corona civica за храбрость. Ходили также слухи о битве, которой он командовал против сил Митридата у стен города Траллы в провинции Азия, после чего жители Тралл поставили его статую в маленьком храме Победы рядом с местом сражения. Теперь они собрались в храме, чтобы прибраться там, посмотреть, в каком состоянии статуя. И к своему ужасу, обнаружили, что между плитами у основания статуи Цезаря проросла пальма. Это знак победы. Знак, что этот человек велик. И Траллы загудели.

Рим господствует уже так давно, что любые его содрогания расходятся трещинами по всем землям. Что теперь будет? Какие порядки? Станет ли Цезарь столь же разумным властителем, как Сулла? Урезонит ли наместников-вымогателей, сборщиков налогов и грабителей-заимодавцев? Или, напротив, продолжит их поощрять, как Помпей? Как бы то ни было, но в провинции Азия, совершенно опустошенной Метеллом Сципионом, Лентулом Крусом и Титом Ампием Бальбом, жители каждого острова, каждого города или селения с наслаждением крушили статуи Помпея Великого и ставили вместо них статуи Гая Цезаря, скопированные со статуи в Траллах. А Эфес, объединившись с другими прибрежными городами, заказал знаменитой студии в Афродисии большую скульптуру. Ее поставили в центре рыночной площади и на постаменте выбили надпись:

ГАЙ ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ,

СЫН ГАЯ, ВЕЛИКИЙ ПОНТИФИК, ПОБЕДИТЕЛЬ,

ДВАЖДЫ КОНСУЛ, ПОТОМОК АРЕСА И АФРОДИТЫ,

НОСИТЕЛЬ БОЖЕСТВЕННОГО НАЧАЛА

И СПАСИТЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Совершенная чепуха. Особенно в части генеалогии. Но все это было простительно. Провинция Азия очень старалась хорошо подготовиться к приходу нового властелина.

В эту атмосферу всеобщей неуверенности и лихорадочных попыток учуять, куда подует ветер, и попал Помпей, когда с двумя Лентулами ступил на причал гавани Митилен. Некогда остров Лесбос присягнул ему и другой присяги пока не давал, однако принимать его, побитого, поджавшего хвост, было и затруднительно, и опасно. Впрочем, его прибытие означало, что он еще не согнан с арены и что со временем возможен новый Фарсал. Только сумеет ли он победить? Ведь Цезарь еще не проигрывал сражений. (В большую победу Помпея возле Диррахия теперь никто не верил.)

Однако Помпей достойно справился с ситуацией. Оставаясь в греческой одежде, он сказал городским этнархам, что Цезарю свойственно милосердие.

– Только держитесь с ним повежливее, вот и все.

Корнелия Метелла и молодой Секст ожидали его. Печальное воссоединение. Секст бросился к отцу, обнял его и заплакал.

– Не плачь, не плачь, – бормотал Помпей, нежно поглаживая каштановые волосы сына.

Секст был единственным из его детей, унаследовавшим от Муции Терции смуглую кожу.

– Я должен был быть там – с тобой!

– И ты был бы, если бы события не развивались так быстро. Но и вдали от меня ты мне помогал, оберегая Корнелию.

– Ерунда!

– Нет, вовсе не ерунда, мой мальчик. Семья – это главное достояние каждого римлянина. А жена Помпея Магна – главное достояние Помпея Магна. Так же, как и его сыновья.

– Я больше никогда не оставлю тебя!

– Надеюсь, что так все и будет. Сделаем подношение ларам и пенатам, а также Весте за этот радостный день. – Помпей отпустил Секста, вручив ему свой платок, чтобы тот мог вытереть нос и осушить слезы. – А теперь ступай. Начни писать письмо Гнею. Я вскоре приду и закончу его.

Секст, сопя и комкая платок, вышел, и у Помпея появилась возможность взглянуть на жену.

Та не переменилась. Все такая же надменная, высокомерная, замкнутая. Но серые глаза покраснели, припухли и смотрели на него с искренней болью. Он подошел и поцеловал ей руку.

– Грустный денек, – сказал он.

– Мой отец?

– Полагаю, он в Африке. Со временем мы это узнаем. Он не пострадал при Фарсале.

Как тяжело выговаривать эти слова!

– Корнелия, – сказал он, перебирая ее пальцы, – я разрешаю тебе развестись со мной. Если ты разведешься, твое приданое останется у тебя. По крайней мере, у меня хватило ума записать виллу в Альбанских горах на твое имя. Я не продал ее, когда продавал все, чтобы финансировать эту войну. И вилла на Марсовом поле сохранена. И дом в Каринах. Но это мое имущество. Цезарь может отнять его у тебя.

– Я думала, что проскрипций не будет.

– Не будет. Но имущество опальных вождей конфискуют. Таковы традиции. Он не пойдет против них. Поэтому безопаснее и разумнее для тебя начать процедуру развода.

Она покачала головой, улыбнулась, что редко бывало.

– Нет, Магн, я твоя жена. И останусь ею.

– В таком случае пойдем в дом. – Он отпустил ее руку. – Я не знаю, что будет со мной! Я не знаю, что надо делать. Не знаю, куда мне идти, но и остаться здесь не могу. Жизнь со мной будет несладкой. Я человек заметный. Цезарь вынужден опасаться меня. Я для него – постоянный источник угрозы.

– Как и Секст, я тебя больше не оставлю. Но конечно, нам следует поскорей добраться до Африки. Мы должны немедленно отплыть в Утику, Магн.

– Должны?

Голубые глаза на одутловатом лице загорелись и снова потухли. Но она успела разглядеть в них и муку, и боль, и обиду, и вообще всю ту гамму горьких переживаний, с какими теперь он был вынужден втайне справляться.

– Корнелия, это было ужасно. Я не имею в виду действия Цезаря или поражение, которое он мне нанес. Я имею в виду поведение моих союзников. О, к твоему отцу это не относится! Он – воплощение мудрости, силы. Но большей частью его не было рядом. А они постоянно изводили меня пререканиями, недоброжелательностью, колкостями, нытьем, недовольством.

– Недовольством?

– Да. Это взвинчивало меня, не давало сосредоточиться. Возможно, я бы справился с Цезарем, если бы мне не мешали. Но меня вынуждали делать неверные шаги. И армией тоже командовал не я. Командовал Лабиен. Это не человек, это зверь! Не понимаю, как Цезарь мог выносить его! Про него говорили, что он получает физическое удовлетворение только тогда, когда вырывает кому-то глаза. Но он творил еще худшие вещи! А этот Агенобарб! Конечно, он умер в бою как герой, но он больше всех меня мучил. Он называл меня Агамемноном, ты только представь! Царем царей! И все они хохотали!..

Горести и неурядицы двух последних месяцев не прошли для Корнелии даром. Она стала отзывчивее, обрела прежде несвойственную ей проницательность и потому не совершила ошибки – не приняла излияния мужа за жалобы неудачника, ищущего себе оправданий. Помпей для нее все еще был скалой. Подточенной волнами, изъеденной бурями, но все же неколебимой громадой.

– Дорогой Магн, я думаю, беда в том, что они восприняли эту войну как еще один вид сенаторских заседаний. Они так и не удосужились понять, что политика не имеет ничего общего с реалиями военной жизни. Ты не проиграл, ты был обречен. Подумай сам, мог ли ты справиться с ними? Они провели senatus consultum ultimum только затем, чтобы Цезарь не встал выше их. Как же они могли допустить, чтобы ты встал над ними?

Он криво улыбнулся:

– Ты совершенно права. Вот почему Африка меня не манит. Туда отправился твой отец, это да. Но туда же отправились и Катон с Лабиеном. Так что же там изменится для меня? Они опять начнут меня мучить.

– Тогда мы должны искать убежища у парфян, – решительно заявила Корнелия. – Ты послал к Ороду своего родича Гирра. Он не вернулся, но он жив и здоров. В Экбатане тебя не достанут ни Цезарь, ни Лабиен.

– Но как это будет выглядеть, а? Я буду покорно смотреть на трофейные штандарты Рима. И жить с нависшей надо мной тенью убитого Красса.

– Тогда куда же?

– В Египет.

– Это недостаточно далеко.

– Да, но он послужит нам отправной точкой. Есть еще Индия и Серика. Думаю, там не откажутся хорошо заплатить, чтобы заполучить римского военачальника. Я могу завоевать мир для того, к кому поступлю на службу. Египтяне знают, как попасть на Тапробану. А на Тапробане кто-нибудь да знает путь в Индию и Серику.

Корнелия широко улыбнулась:

– Магн, это замечательная идея! Да, мы поедем в Серику! Ты, я и Секст!

Он не собирался задерживаться в Митиленах, однако, услышав, что великий философ Кратипп находится там, захотел с ним увидеться.

– Для меня честь принимать тебя, Помпей, – сказал старик в простой белой одежде, поглаживая длинную белую бороду.

– Нет, это честь для меня, Кратипп.

Помпей стоял, глядя в слезящиеся глаза и удивляясь, что не находит в них ни малейших признаков мудрости. Разве философы не должны выглядеть мудрецами?

– Давай пройдемся, – сказал Кратипп, беря гостя под руку. – Этот сад очень красив. У него римский стиль. Мы, греки, не умеем сажать сады. Я всегда думал, что уважение к природе – врожденная черта римлян. Мы, греки, выражаем нашу любовь к красоте через вещи, и только, а вы, римляне, имеете талант вписывать сделанное человеком в природу, причем весьма искусно. Мосты, акведуки… Такие воздушные! Мы никогда не понимали красоты арки. Но природа нелинейна, Гней Помпей, – продолжал Кратипп. – Природа кругла, как земля, на которой мы живем.

– Я никогда не мог себе это представить.

– Разве Эратосфен не доказал, измерив длину тени в Верхнем и Нижнем Египте, что земля – это шар? Плоскость имеет края. А если есть края, почему тогда воды океана давным-давно не стекли с них? Нет, Гней Помпей, мир – это шар, замкнутый на себя, как кулак. И в этом, знаешь ли, есть своя бесконечность.

– Интересно, – сказал Помпей, подбирая слова, – мог бы ты рассказать мне что-нибудь о богах?

– Я многое могу рассказать тебе, но что именно ты хочешь знать?

– Ну, что-нибудь об их обличье, а также о сути. Что такое божественная природа, например.

– Я думаю, вы, римляне, ближе к ответу, чем греки. Мы уподобляем богов людям, со всеми их ошибками, страстями, чаяниями и пороками. А римские боги – настоящие римские боги – не имеют лица, тела, формы. Вы говорите – numina. Воздух, составляющие воздуха. Бесконечность.

– Но как они существуют, Кратипп?

Водянистые глаза Кратиппа были очень темными, но с помутневшим кольцом вокруг радужки. Arcus senilis. Знак близкой смерти. Скоро он уйдет из этого мира. Соскользнет со своего шара.

– Они существуют сами в себе.

– Нет, на кого они похожи?

– На самих себя. Нам невозможно понять, как они выглядят, зрение тут бессильно. Мы, греки, наделяем их человеческим обликом, потому что ничего больше не можем придумать. И сверхъестественной силой, чтобы они отличались от нас. Но я считаю, – понизил голос Кратипп, – что все боги являются частью одного великого Бога. И тут опять вы, римляне, подходите ближе всех к истине. Вы знаете, что все ваши боги – часть одного великого бога, Юпитера Всеблагого Всесильного.

– И этот великий Бог живет в воздухе?

– Он, я думаю, живет везде. Вверху, внизу, внутри, снаружи, вокруг, около. Я думаю, что и мы – его часть.

Помпей облизнул пересохшие губы и задал главный вопрос:

– Мы будем жить после смерти?

– А-а-а! Извечный вопрос. Попытка соотнести себя с бесконечностью.

– По определению, боги бессмертны. А мы умираем. Но продолжаем ли потом жить?

– Бессмертие – это не бесконечность. У него много видов. Боги живут дольше нас, но бесконечны ли их жизни? Я думаю – нет. Я думаю, бог рождается, а потом возрождается несчетное число раз. А в бесконечности нет изменений. Она не имеет ни начала, ни конца. Что будет за смертной чертой, я не знаю. Но ты, Гней Помпей, без сомнения, обретешь бессмертие. Твое имя и твоя слава будут жить тысячелетия после того, как ты исчезнешь. Разве это не утешительно? Разве не в этом приближение к божественной сути?

Помпей ушел раздосадованный. Вот так всегда! Прижми грека, и ничего не получишь. Своего рода шар. Бесконечность.

Он отплыл из Митилен с Корнелией Метеллой, Секстом и двумя Лентулами, по пути изредка причаливая к островам восточной части Эгейского моря, но нигде не останавливаясь дольше чем на ночь. Никто из знакомых ему не встречался, пока корабль не обогнул Ликию и не причалил к Атталии. Там толклись около шестидесяти отцов-сенаторов из его бывшего окружения. Они ужасно смутились. Но Атталия не подкачала. Она уверила Помпея в вечной преданности и выделила ему двенадцать прочных трирем. Вместе с ними Помпей получил и письмо от Гнея Помпея-младшего, все еще находящегося на Коркире. Как, однако, быстро разносятся вести!

Отец, я разослал такие же письма во множество мест. Прошу тебя, не сдавайся! Об ужасе, какой выпал на твою долю, я узнал от Цицерона. Тот был здесь, но сейчас уже убыл. О негодяй Лабиен!

Цицерон приехал с Катоном и тысячью солдат, оправившихся от ран. Катон заявил, что надо бы переправить это подразделение в Африку, но что сам он, как простой претор, не может взять его под командование при живом консуляре. То есть он недвусмысленно намекнул, что долг Цицерона – возглавить новую волну сопротивления Цезарю. Цицерон, как ты понимаешь, его тут же послал. Он больше не хотел иметь ничего общего ни с сопротивлением, ни с армией, ни с идиотом Катоном. Катон взвился и набросился на обидчика с кулаками. Я еле-еле их растащил. При первой же возможности Цицерон сбежал в Патры, потащив с собой своего брата Квинта, ну и племянника, разумеется. (Квинт с сыном были тогда у меня.) Думаю, сейчас Патры кипят от их ссор. Катон же посадил людей на мои транспорты и отчалил, намереваясь добраться до Африки. К сожалению, путного кормчего я ему дать не мог. Но посоветовал держать корабли носом к югу, а ветер и волны с течением довершат остальное. Африка широка, он куда-нибудь да попадет.

Но его энтузиазм все же уверил меня, что война с Цезарем далеко не окончена. Сопротивление начинает набирать силу. Видимо, в Африке, поскольку все беглецы устремились туда. Мы живы, бодры и все еще господствуем на море. Отец, я прошу тебя, собери, какие получится, корабли и плыви ко мне или в Африку.

Ответ Помпея был краток.

Дорогой сын, забудь обо мне. Я уже ничего не могу сделать для Республики. Мое время прошло. И, говоря откровенно, мне претит мысль опять затевать что-то с Катоном и Лабиеном, дышащими мне в затылок. Моя гонка закончилась. Что ты будешь делать – это твой выбор. Но остерегайся Катона и Лабиена. Один – несгибаемый пустозвон, другой – дикарь.

Корнелия, Секст и я уезжаем. Очень далеко. Куда – не скажу: письмо могут перехватить. От Лентулов, которые сопровождают меня, я надеюсь отделаться, прежде чем им станет известно, куда мы направляемся.

Береги себя, Гней. Я тебя очень люблю.

В начале сентября Помпей покинул Атталию в тайне от Лентулов и шестидесяти сенаторов. Он взял лишь три триремы, а девять велел перегнать на Коркиру.

Они ненадолго остановились в киликийской Сиедре, потом направились на Кипр, в Пафос. Префектом Кипра теперь был один из сыновей Аппия Клавдия Пульхра Цензора, и он вполне искренне сочувствовал гостю.

– Мне жаль, что твой отец так безвременно умер, – сказал Помпей.

– И мне, – ответил Гай Клавдий Пульхр, но не очень печально. – Хотя, ты знаешь, он в конце совсем спятил.

– Я слышал. По крайней мере, Фарсал его миновал.

Как трудно выговорить это слово: Фарсал!

– Да. Мы с ним всегда были на твоей стороне, но поручиться за других Клавдиев я не могу.

– Это понятно. Сейчас все роды разделились.

– К сожалению, тебе нельзя здесь остаться. Антиохия и Сирия присягнули Цезарю, а Сестий в Тарсе всегда был склонен принять его сторону. В любой день можно ждать, что он публично заявит об этом.

– Может, махнешь со мной в Египет?

Гай Клавдий напрягся:

– На твоем месте я бы туда не ездил, Магн.

– Почему?

– Там гражданская война.

Третий разлив Нила в правление Клеопатры обещал стать самым катастрофическим за две тысячи лет. Контрольный промер показал не просто гибельный уровень – вода дошла лишь до отметки восемь футов, что стало новым минимумом.

Это значило, что в наступающем году урожая не будет даже в Фаюмском оазисе и вокруг Мериотиды. Клеопатра делала все, чтобы предотвратить надвигающуюся беду. В феврале она совместно с малолетним царем издала указ, согласно которому все зерно, выращенное или хранящееся в Среднем Египте, требовалось незамедлительно отправлять в Александрию. Среднему и Верхнему Египту предлагалось кормиться, самостоятельно орошая берега Нила от первого порога до Фив. Поскольку вся пшеница и весь ячмень, выращиваемые в Египте, были собственностью Двойной Короны, она имела полное право так поступить. Наказанием за несанкционированную торговлю зерном или попустительство служащих была смерть с конфискацией всего имущества. Доносчикам, сообщавшим о нарушениях, платили наличными, а рабов-информаторов еще и освобождали.

Зерно потекло. Но тонкой струйкой. В марте царица сочла необходимым издать второй указ. В нем подтверждались все положения первого, а также сообщалось, что всех людей, трудящихся на полях, освободят от налогов или от военной службы, если те займутся выращиванием злаков самым трудоемким способом, а именно искусственно орошая поля.

Посыпались письма протеста. И еще просьбы прислать зерно и снизить поборы. Ни на то, ни на другое Двойная Корона пойти не могла.

Что еще хуже, Александрию охватили волнения. Цены на продукты росли и росли, бедняки продавали пожитки, а люд с достатком прятал деньги в кубышки или тратил их на продукты длительного хранения. Малолетний царь и его сестра Арсиноя ухмылялись. Потин и Теодат в сопровождении командующего Ахиллы разъезжали по городу, сочувствуя всем и внушая, что нехватка еды – это происки Клеопатры, якобы намеревающейся таким способом искоренить бунтарство в Александрии, ибо голод заставит многих покинуть ее.

Египет

В июне эта тройка выступила открыто. Александрия бурлила. Толпа двинулась с рыночной площади к громаде дворца. Потин и Теодат широко распахнули ворота, и толпа, ободряемая Ахиллой, ринулась во дворец. Но Клеопатру там не нашли. Ну и ладно! Арсиною объявили новой царицей, а малолетний царь пообещал народу улучшить условия жизни. Толпа разошлась по домам. Потин, Теодат и Ахилла были довольны. Но они сами столкнулись с серьезными трудностями. Запасов провизии обнаружить не удалось. Новая власть могла зашататься. И, почесав в затылке, Потин послал египетский флот пройтись по зернохранилищам Иудеи и Финикии, твердо зная, что война между Помпеем Великим и Гаем Цезарем занимает сейчас все внимание римлян. Даже если грабеж и будет замечен, то наказания не последует. Потин был хитер и умен.

Однако вторая трудность была серьезней. Клеопатра исчезла и теперь пряталась неведомо где, представляя нешуточную угрозу. Ведь она ни за что не смирится с тем, что произошло. Но куда она делась? Все свергнутые Птолемеи уплывали за море. Однако не имелось ни прямых сообщений, ни каких-либо иных свидетельств, что Клеопатра отчалила на корабле.

Она и не покидала египетских берегов. В сопровождении Хармионы, Ирады и гигантского чернокожего евнуха по имени Аполлодор Клеопатра покинула царскую резиденцию верхом на осле, в одежде зажиточной простолюдинки. Проехав через Канопские ворота всего за два часа до прорыва толпы во дворец, она села в небольшую барку в городке Схедия, где канал от озера Мериотида впадал в Канопский рукав Дельты. Оттуда до Мемфиса, расположенного на самом Ниле, было не более восьмисот греческих стадиев, что равнялось приблизительно ста римским милям.

Мемфис опять сделался самым мощным религиозным центром в Египте. Возросший на почитании бога-создателя Птаха, он при фараонах Древнего и Среднего царства стал набивать свои сокровищницы золотом и драгоценностями. Там же сосредоточились и самые почитаемые жрецы. Но со времени правления фараона Сенусерта культ Птаха начал приходить в упадок, вытесняемый культом Амона. Религиозная власть перешла из Мемфиса в Фивы. Туда же перетекли и сокровища. Однако все меняется, и в Египте тоже. После смерти последнего египетского фараона бога Амона тоже стали забывать. Пришел черед Птолемеев и Александрии. Мемфис возродился. Возможно, потому, что был гораздо ближе к Александрии, чем Фивы, ибо первый Птолемей, задумавший привязать Александрию к Египту, принудил верховного жреца Птаха, некоего Манефона, создать синкретический культ во главе с божествами Зевсом-Осирисом-Аписом и Артемидой-Исидой, соединявший египетскую и греческую религии.

Падение Фив произошло, когда город восстал против правления Птолемеев во времена девятого Птолемея Сотера II, получившего в народе прозвище Латир, что на латыни означало «бараний горох». Этот Латир собрал еврейскую армию и на галерах с низкой посадкой поплыл по Нилу, чтобы преподать урок Фивам. Он разграбил город и сровнял его с землей. Досталось, конечно же, и Амону.

Однако египетским жрецам к грабежам было не привыкать. Каждый фараон, погребенный в набитой несметными сокровищами усыпальнице, становился приманкой для толп изощренных грабителей, которые пускались на разные ухищрения, чтобы проникнуть в его гробницу. Пока Египет был в силе, эти попытки умело и действенно пресекались. Однако в пору иноземных вторжений никто за гробницами фараонов особенно не следил, и многие из них были разграблены. Кроме тех, чье местоположение хранилось в тайне. Они остались нетронутыми, как и жреческие сокровищницы.

Так что к тому времени, как Птолемей Латир прошелся по Фивам в поисках спрятанных там несчетных богатств, эти богатства уже вновь перекочевали в Мемфис. А Латиру очень нужны были деньги. Ибо мать его (третья Клеопатра) была фараоном, но сделала все, чтобы сын фараоном не стал. Она ненавидела его, предпочитая ему младшего брата Александра, которого ей наконец удалось посадить на трон вместо Латира. Для Египта это была катастрофа, ибо Александр убил мать и братья стали пытаться отвоевать трон друг у друга. Когда оба были мертвы, римский диктатор Сулла послал править Египтом сына покойного Александра. Тот был последним правителем по мужской линии, поскольку не мог иметь детей. Он завещал Египет Риму, и с тех пор Египет жил в страхе.

Клеопатра высадилась на западном берегу и подъехала на осле к западному пилону ограды, внутри которой находился храм Птаха, где бальзамировали священных быков, там же располагались многочисленные святилища, воздвигнутые в честь давно почивших фараонов, и комплекс строений разного религиозного назначения. Под комплексом были камеры и кладовые, соединенные переходами. Некоторые туннели, пробитые до полей с пирамидами, тянулись на нескольких миль. В этот лабиринт можно было попасть из здания, где хранились мумии всех египетских священных быков вместе с мумиями кошек и ибисов. А к подвалам с сокровищами вел ход из секретной камеры, находившейся в самом храме Птаха.

Ее встретил верховный жрец в сопровождении жреца-писца, казначея и толпы жрецов разных рангов. Будучи ростом менее пяти римских футов и весом не более полутора талантов, Клеопатра стояла перед двумя сотнями бритоголовых мужчин, которые простерлись перед ней ниц, уткнув лоб в красный гранит плит, которыми был вымощен двор.

– Земная богиня, дочь Ра, воплощенная Исида, царица цариц, – приветствовал ее верховный жрец Птаха, поднимаясь и умело совершая серию сложных поклонов, постепенно сходящих на нет.

– Жрец бога Птаха, – ответила Клеопатра, улыбаясь. – Великий покровитель мастеров, я рада видеть тебя, Каэм!

Единственным предметом, который отличал верховного жреца от младших жрецов, был воротник-ожерелье. Верховный жрец брил голову и носил только юбку из льняной материи, начинавшуюся от груди и мягко спадавшую до середины икр. Воротник, знак должности верховного жреца Птаха с времен первого фараона, представлял собой широкую золотую пластину, закрывавшую плечи и грудь. Ее внешний край, усыпанный ляпис-лазурью, сердоликом, бериллом и ониксом, был украшен изображением антропоморфного шакала. Две зигзагообразные полосы плетеного золота соединялись лазуритовыми застежками у горла. Поверх воротника жрец носил три ожерелья из золотых нитей с дисками, украшенными сердоликом. И еще шесть ожерелий из золотых нитей – три ниже, три выше, – с равносторонними крестами, инкрустированными драгоценными камнями.

– Ты переодета, – сказал жрец на древнеегипетском.

– Александрийцы свергли меня.

– Так.

Жрец повел ее в свою резиденцию, небольшой дом из известняка, украшенный картушами каждого верховного жреца, когда-либо служившего богу, создавшему Ра, который был также Амоном. Статуи мемфисской триады стояли у входа. Сам Птах, в синем головном уборе, обернутый белым льном, Сехмет, его жена с головой львицы и бог растительности Нефертум в короне из священного голубого лотоса с белыми страусовыми перьями.

Внутри находилась белая комната с яркой настенной росписью. Из мебели только кресла и столы из слоновой кости, золота, черного дерева. На звук голосов вышла женщина. Египтянка, чья безупречная, неброская красота свидетельствовала о ее принадлежности к жреческой касте и уходила корнями в глубины веков. Черный парик, доходящий до плеч, льняное цилиндрическое нижнее платье и верхнее – полураспахнутое, прозрачное, из знаменитой египетской ткани, секретом производства которой владели очень немногие мастера.

Она тоже простерлась ниц.

– Таха, – сказала Клеопатра, обнимая ее. – Моя мать.

– Я была ею три года, это правда, – сказала жена Каэма. – Ты голодна?

– У вас хватает еды?

– Хватает, дочь Ра, даже в эти тяжелые времена. Спасает канал, идущий от моих грядок к Нилу. Слуги выращивают там кое-что.

– Вы можете накормить моих людей? Их только трое, но бедный Аполлодор ест очень много.

– Ничего, всем достанется. Садись, садись!

За простой трапезой, состоявшей из пшеничных лепешек, жареной рыбы, фиников и ячменного пива, Клеопатра рассказала свою историю.

– Что ты намерена делать? – спросил Каэм, прикрыв глаза.

– Приказать тебе дать мне достаточно денег, чтобы я могла завербовать воинов в Иудее и Набатее. А также в Финикии. Потин намерен разграбить зернохранилища этих стран, так что, думаю, желающие найдутся. Метелл Сципион отбыл из Сирии, там теперь нет никого, кто мог бы мне помешать.

Таха кашлянула.

– Муж, тебе следует сообщить кое-что фараону, – сказала она ровным, свойственным всем женам тоном.

– Терпение, женщина, терпение! Закончим сначала с первым вопросом – с Александрией. Как нам с ней быть? Я понимаю, почему этот город построен, и я признаю, что хорошо иметь такой порт, менее уязвимый и более просторный, чем старый Пелузий. Но этот порт словно паразит! Он забирает все у Египта, а в ответ не дает ничего.

– Я знаю! Разве не ты говорил мне все это, когда я здесь жила? Если бы моя власть была прочной, я постаралась бы что-то исправить, но сначала мне нужно вернуть трон. А потом, тебе прекрасно известно, Каэм, что Египет не может отколоться от Александрии. Мы без нее практически беззащитны, пойми. Допустим, я покину ее, чтобы править Египтом из Мемфиса. Но что будет тогда? Александрия наймет огромные армии и раздавит нас. Египет – это Нил. Нам некуда бежать от реки. Разве Латир не доказал это? Ведь добраться до нас легче легкого. Ветры гонят галеры с воинами вверх по Нилу, а течение несет вниз набитые трофеями корабли. Египет будет порабощен македонянами, а потом римлянами. Ибо римляне своего не упустят и непременно придут.

– Твои слова подводят меня, земная богиня, к весьма деликатной теме.

Желто-зеленые глаза сузились. Клеопатра нахмурилась.

– Нил не разлился? – уточнила она.

– Два года подряд. Последний промер – восемь футов. Неслыханно! Народ Нила ропщет.

– Из-за голода? Естественно, ропщет.

– Нет, из-за фараона.

– Что ты имеешь в виду? Объясни.

Таха не удалилась. Она имела свои привилегии как жрица и как жена главного жреца.

– Дочь Ра, было предсказано, что Нил не выйдет из берегов до тех пор, пока женщина-фараон не забеременеет и не родит дитя мужеского пола. Долг женщины-фараона быть плодовитой. Тем самым она умиротворит Крокодила с Гиппопотамом, и те перестанут втягивать Нил в свои ноздри.

– Я это знаю так же, как и ты, Каэм! – резко оборвала его Клеопатра. – Почему ты все время говоришь со мной как с несмышленой девчонкой? Я сама думаю об этом и день и ночь! Но что я могу тут поделать? Мой брат-муж еще мальчик и предпочитает мне свою родную сестру. Моя кровь испорчена кровью Митридата. Как быть?

– Ты должна найти другого мужа, земная богиня.

– А где его взять? Поверь мне, Каэм, я придушила бы эту маленькую гадюку своими руками! И его младшего братца! И Арсиною! Мы славимся тем, что убиваем родню! Но вся линия Птолемеев свелась сейчас только к нам – к двоим девочкам и двум мальчикам. И нет других мужчин, равных мне! Просто нет! Во имя Египта я не могу подпустить к себе никого, кроме бога! – Она скрипнула зубами. – Моя сестра Береника попробовала! Но римлянин Авл Габиний ее обманул. Предпочел восстановить на троне моего отца. И тот убил Беренику. Если я оступлюсь, меня тоже убьют.

Длинный столб света шел вниз из отверстия под потолком, в нем танцевали пылинки. Каэм ввел в него свои тонкие смуглые руки и растопырил пальцы, следя за тенями на черепичном полу. Потом положил одну ладонь на другую. Тень приняла форму солнца, испускающего лучи. Затем он отнял одну руку, а другой изобразил урея, священную змею.

– Знаки странные, необычные, – заговорил он словно во сне. – Снова и снова они говорят о боге, идущем с Запада… Бог, идущий с Запада, подходящий муж для женщины-фараона.

Клеопатра напряглась, вздрогнула.

– С Запада? – изумленно переспросила она. – Из царства мертвых? Ты хочешь сказать, что это Осирис? Он умер, однако Исида понесла от него.

– И родила мальчика, – сказала Таха. – Гора.

– Но… как же это возможно?

– Он придет, чтобы уйти, – сказал Каэм. Сначала он пал ниц, потом очень медленно встал. – А пока, о царица цариц, нам следует позаботиться об армии. Она должна быть хорошей.

Около двух месяцев Клеопатра странствовала по Сирии. Поставка наемников всегда приносила стране доход, как в лучшие, так и в худшие для нее времена. Сильными воинами считались идумеи и набатеи, однако в надежности они уступали евреям, и Клеопатра поспешила в Иерусалим. Там она наконец встретилась с Антипатром, и он понравился ей. При нем был Ирод, второй его сын. Он у нее симпатии не вызвал. Но симпатия симпатией, а дело делом. Главное – заполучить солдат. Стороны поторговались и договорились.

– Знаешь, – сказал Антипатр, заинтригованный тем, что тощая девчонка из вырождающейся династии говорит с ним на безупречном арамейском, – я очень сомневаюсь, что у Помпея Магна имеются шансы победить таинственного пришельца с Запада.

– Пришельца с Запада? – переспросила Клеопатра, вонзая зубы в гранат.

– Да. Так мы с Иродом зовем Гая Юлия Цезаря, покорившего дальний Запад. Теперь посмотрим, как у него все сложится на Востоке.

– Гай Юлий Цезарь? Я знаю о нем очень мало. Мне только известно, что он когда-то наделил моего отца статусом друга и союзника Рима, чем подтвердил его право на трон. За немалую цену. Расскажи мне, каков он.

– Каков Цезарь? – Антипатр наклонился, чтобы ополоснуть руки в золотом тазу. – Он римлянин, но в любом другом месте его бы провозгласили царем. Отпрыск древнейшего и очень знатного рода, восходящего к Афродите и Аресу через Энея и Ромула.

Желто-зеленые глаза дремлющей львицы расширились. И прикрылись ресницами.

– Тогда он – бог.

– Не для иудеев, конечно, но… да, пожалуй… на некоторую степень божественности он мог бы претендовать, – медленно проговорил Ирод, постукивая по чаше с орехами ногтями, покрытыми хной.

Какие они тщеславные, все эти сирийские маленькие народности! Ведут себя так, словно пуп земли находится здесь, в Иерусалиме! Или где-то поблизости. А ведь он, к сожалению, даже не в Мемфисе. И не в Александрии. Все-таки он в Риме.

С армией в двадцать тысяч человек царица Александрии и Египта прошла через Рафию по прибрежной дороге между большим соленым озером Сирбонис и морем, встав на сирийском песчаном склоне горы Касий в десяти милях от Пелузия. Здесь и решится вопрос, кто будет сидеть на египетском троне, а кто нет. У Клеопатры был доступ к пресной воде и неплохое снабжение. Антипатр с Иродом скупали по всей Сирии продовольствие и отправляли к ней. За хорошие комиссионные, разумеется, на которые она не скупилась.

Ахилла со своим войском выступил ей навстречу. В середине сентября он прибыл к горе Касий и окопался. Осторожный солдат, он хотел измотать Клеопатру, прежде чем вступить в бой. К середине лета жара достигнет пика, и наемники станут больше думать о домашней прохладе, чем о сражении. Вот тогда-то он их и сокрушит.

К середине лета! К следующему разливу!

Клеопатра металась по тесной мазанке, ей не терпелось поскорее со всем покончить. Прежний мир рушился! Выходец с Запада победил Гнея Помпея Магна при Фарсале! Но как, сидя в пыли у этой горы, она может встретиться с ним? Вот будучи в силе и восседая на троне, она могла бы его пригласить. Римляне любят ездить в Египет, их манит в нем все: крокодилы, гиппопотамы, блеск древних сокровищ. Клеопатра вздохнула, и слезы сами собой потекли по ее исхудалому, измученному лицу. Она уже смирилась с тем, что Нил опять оставит Египет без пищи. Но Каэм не ошибся в своих прорицаниях. Гай Юлий Цезарь, бог с Запада, обязательно посетит ее. Только прежде ей следует уничтожить своих врагов.

Помпей появился возле Пелузия за два дня до своего пятьдесят восьмого дня рождения и увидел, что старая, заброшенная гавань забита египетскими военными галерами и транспортными судами. Никакой надежды подойти к берегу. Он и Секст в изумлении смотрели на это столпотворение.

– Должно быть, идет гражданская война, – сказал Секст.

– Для меня это обычно кончается скверно, – сказал, усмехнувшись, Помпей. – Надо послать кого-нибудь на разведку, а потом мы решим, как нам поступить.

– Не лучше ли сразу направиться в Александрию?

– Может, и лучше, но мои капитаны говорят, что у нас кончается провизия и вода. Так что надо пополнить запасы.

– Я отправлюсь на берег, – предложил Секст.

– Нет, Филипп.

Секст обиделся. Отец слегка хлопнул его по плечу:

– Ты сам виноват Секст, так что не дуйся. Сколько раз я тебе повторял: изучай языки. Твой греческий жалок, а Филипп родом из Сирии. Он будет здесь как рыба в воде.

Гней Помпей Филипп, рослый, светловолосый вольноотпущенник, внимательно выслушал господина, кивнул и, не задавая вопросов, полез через борт в маленькую лодку.

– На берегу неразбериха, Гней Помпей, – доложил он через пару часов. – Там собралось пол-Египта. Армию царицы и армию царя разделяет лишь гора Касий. В Пелузии говорят, что они вот-вот накинутся друг на друга.

– Интересно, откуда в Пелузии об этом известно? – спросил Помпей.

– Малолетний царь прибыл сюда, а цари просто так не болтаются по захолустьям. Сам он слишком мал, чтобы вести войска в бой. Ими командует какой-то Ахилла. Но очевидно, в Египте сражение без царя не сражение. Поэтому все думают, что оно на носу.

Помпей сел и написал малолетнему царю Птолемею, что хотел бы увидеться с ним.

Остаток дня прошел, а ответа все не было, и Помпей помрачнел. Два года назад это письмо подействовало бы как удар пики в задницу даже для властителей горы Олимп. А теперь какой-то ребенок задвигает его в дальний ящик.

– Интересно, сколько времени положил бы на ожидание Цезарь? – с горечью спросил он у жены.

Она похлопала его по руке:

– Магн, не стоит переживать. Это ведь египтяне, странные люди. У них свой этикет. А о Фарсале тут вряд ли кто знает.

– Не обманывай себя, Корнелия. О Фарсале сейчас, я думаю, уже знают и у парфян.

– Все равно ложись спать. Завтра все прояснится.

Письмо Помпея, отданное Филиппом самому младшему придворному писцу, ползло по ступеням бюрократической лестницы несколько долгих часов и лишь к закату доползло до канцелярии, которой ведал Потин. Писец машинально проверил, цела ли печать, и застыл. Голова льва: ГН ПОМП МАГ вокруг гривы!

– Серапис! Серапис!

Он бросился к секретарю, который помчался к Потину.

– Господин! – крикнул он, протягивая тому свиток. – Письмо от Гнея Помпея Магна!

Одетый в льняное просторное домашнее платье Потин вскочил с ложа, схватил свиток и, не веря своим глазам, уставился на печать. Письмо от Магна! От самого Помпея Великого!

– Пошли за Теодатом и Ахиллой, – приказал он, надламывая красный воск.

Дрожащими руками он развернул свиток и попытался разобрать небрежно-размашистый почерк. Смысл греческих фраз плохо доходил до него.

Когда пришли Теодат и Ахилла, он сидел, глядя в окно с видом на гавань. На пристани еще толпился народ, но Потин неотрывно смотрел на три стоявшие в отдалении триремы.

– В чем дело? – спросил Ахилла.

Он был наполовину македонянин и наполовину египтянин. От первых ему достался рост, от вторых – смуглая кожа. Гибкий и стройный в свои тридцать пять, он твердо знал, что должен разбить Клеопатру. Иначе крах, вечная ссылка, но скорее всего – смерть.

– Видишь эти три корабля?

– С верфей Памфилии, судя по их обводам.

– Ты знаешь, кто на борту одного из них?

– Понятия не имею.

– Гней Помпей Магн.

Теодат вскрикнул и упал в кресло. Ахилла прижал мускулистые руки к груди, точнее, к коже кирасы:

– Серапис!

– Вот именно.

– Чего он хочет?

– Аудиенции у царя. Он плывет в Александрию.

– Царь должен быть здесь, – сказал Теодат, с трудом поднимаясь. – Я приведу его.

Ни Потин, ни Ахилла не протестовали. Царь все равно одобрит все, что бы они ни решили. Зато потом всегда можно будет сослаться на высшее монаршее повеление.

Тринадцатый Птолемей объелся конфетами и чувствовал себя плохо. Но когда ему доложили, кто находится на одной из трех трирем, он мгновенно ожил, глаза заблестели.

– О-о-о! Я увижу его, Теодат?

– Там поглядим, – ответил уклончиво воспитатель. – А теперь садись, слушай и не перебивай нас. Великий царь, – добавил он, чуть помедлив.

Потом сел в кресло и посмотрел на Ахиллу.

– Сначала выскажись ты. Что нам теперь делать?

– Ну, в его письме ничего тревожного нет. Только просьба об аудиенции и о свободном проходе в Александрию. У него три военных корабля и, без сомнения, сколько-то там солдат. Но это не повод для беспокойства. Я думаю, надо дать ему аудиенцию и позволить следовать дальше. Это ведь только формальность. Он так и так поплывет в Африку, к своим друзьям.

– А тем временем, – взволнованно сказал Теодат, – станет известно, что он искал у нас помощи и был принят царем. Он ведь не победил при Фарсале, он потерпел там поражение! Можем ли мы позволить себе оскорбить его победителя, Гая Юлия Цезаря?

Красивое лицо Потина было спокойным. Он с равным вниманием выслушал и того и другого, потом подвел итог:

– Пока доводы Теодата весомее. А что ты думаешь об этом, великий царь?

Двенадцатилетний царь Египта с торжественным видом нахмурился:

– Я согласен с тобой, Потин.

– Хорошо! Теодат, продолжай.

– Подумайте хорошенько! Помпей Магн разбит. Разгромлен в борьбе за власть в Риме, самом мощном и сильном из известных нам государств. По переданному Сулле завещанию покойного царя Птолемея Александра Египет принадлежит Риму, но Александрия опротестовала его. Марк Красс пытался аннексировать Египет, но мы выскользнули, дали кое-кому взятку, чтобы подтвердить права Авлета на трон. Вы помните, кому мы ее дали? – Его накрашенное лицо исказилось. – Гаю Юлию Цезарю. Тому самому человеку, который теперь правит миром. Можем ли мы с ним не считаться? Да он одним щелчком лишит нас независимости. Речь идет не только о нас, но и о Египте с его древней историей, с его образом жизни. Мы идем по лезвию бритвы! Нам нельзя не оглядываться на Рим.

– Ты прав, Теодат, – резко сказал Ахилла. Он провел по зубам костяшки пальцев, потом прикусил их. – У нас здесь своя война – семейная, тайная! Нам вовсе не следует привлекать к ней внимание Рима. Иначе Рим может решить, что мы не способны управиться с собственными делами. То завещание все еще существует. Оно в Риме. Я предлагаю завтра на рассвете послать Гнею Помпею Магну ответ, что он может плыть по своим делам. Как частное лицо, без приемов и аудиенций.

– Что ты думаешь, великий царь? – спросил Потин.

– Ахилла прав! – вздохнул тринадцатый Птолемей, потом вздохнул еще тяжелее. – Но мне так хотелось увидеть его!

– Теодат, ты хочешь сказать еще что-то?

– Да, Потин.

Воспитатель поднялся с кресла и, обойдя стол, сел рядом с царем. Он стал перебирать густые темного золота волосы Птолемея Тринадцатого, потом пальцы его скользнули к гладкой мальчишеской шее.

– Я не думаю, что предложение Ахиллы разумно. Конечно, могущественный Цезарь не будет преследовать Помпея сам. У правителя Рима есть для этого флот, легионы и сотни легатов. Как мы знаем, в настоящий момент он в провинции Азия и ведет себя там как царь.

Глаза царя-ребенка закрылись. Он прислонился к педагогу и задремал.

– Почему бы… – вкрадчиво спросил Теодат, растягивая ярко-красные губы, – почему бы нам не послать могущественному Цезарю подарок от египетского царя? Голову его врага? – Он с деланым простодушием захлопал накрашенными ресницами. – Говорят, мертвые не кусаются, а?

Наступило молчание. Потин переплел руки и застыл, внимательно их разглядывая. Потом поднял голову:

– Да, Теодат. Мертвые не кусаются. Мы отправим Цезарю этот дар.

– Но как нам все это обстряпать? – спросил Теодат, очень довольный, что столь замечательное предложение внес именно он.

– Предоставьте это мне, – быстро сказал Ахилла. – Потин, напиши письмо Помпею Магну от имени царя с согласием на аудиенцию. А я с его помощью выманю Помпея на берег.

– Он может и не поплыть с тобой без охраны, – так же быстро произнес Потин.

– Он поплывет. Видишь ли, я знаю одного давнего знакомца Помпея. Он римлянин. И Помпей поверит ему.

Рассвело. Помпей, Секст и Корнелия без особого удовольствия позавтракали черствым хлебом и запили его солоноватой водой.

– Будем надеяться, – сказала Корнелия, – что мы здесь хотя бы пополним запасы провизии.

Появился сияющий вольноотпущенник:

– Гней Помпей, пришло письмо от царя! На дорогом папирусе!

Печать была сорвана. Да, папирус и впрямь недешевый! Помпей впился в текст. Потом вскинул голову:

– Мне дадут аудиенцию. Через час пришлют судно. – Он вдруг испугался. – О боги! Мне надо побриться! И где моя парадная тога! Где мой слуга? Филипп, разыщи его поскорее!

Он стоял, одетый так, как и полагается проконсулу Рима, в ожидании, когда от берега отчалит величественная позолоченная барка. Рядом стояли Корнелия Метелла и Секст.

– Секст, – вдруг сказал он.

– Да, отец?

– Ты не хотел бы чем-нибудь сейчас заняться?

– Например?

– Ну, сходи на корму, помочись через борт! Или поковыряй в носу! Займись чем-нибудь, что даст мне минутку побыть с Корнелией!

– О! – усмехнулся Секст. – Да, отец. Конечно, отец. Я исчезаю.

– Он хороший парень, – сказал Помпей, – только чуть туповатый.

Три месяца назад Корнелия Метелла отнеслась бы к подобной реплике с высокомерным пренебрежением, но сейчас она рассмеялась.

– Этой ночью ты сделала меня очень счастливым, Корнелия, – сказал Помпей, обнимая ее за талию.

– Это ты сделал меня очень счастливой женщиной, Магн.

– Может быть, любовь моя, нам следовало отправиться в морской вояж раньше? Просто не знаю, что бы я делал сейчас без тебя.

– И без Секста, – быстро добавила она. – Он замечательный.

– И больше подходит тебе по возрасту, чем я! Завтра мне исполнится пятьдесят восемь.

– Я очень его люблю, но Секст еще мальчик. Мне нравятся мужчины постарше. Я пришла к выводу, что ты мне идеально подходишь.

– В Серике мы с тобой все наверстаем!

– Я тоже так думаю.

Они прильнули друг к другу и так стояли, пока не вернулся нахмуренный Секст.

– Уже больше часа прошло, отец, но я не вижу царской барки. Только какую-то шлюпку.

– Она направляется к нам, – сказала Корнелия Метелла.

– Значит, за мной, – сказал Помпей.

– За тобой? – переспросила она ледяным тоном. – Нет, никогда!

– Ты должна помнить, что я уже не Первый Человек в Риме. Просто усталый старый римский проконсул.

– Но не для меня! – сквозь зубы процедил Секст.

К этому времени гребная лодка немного больше шлюпки пристала к борту триремы. Человек в кирасе, стоящий на корме, поднял голову.

– Мне нужен Гней Помпей Магн! – крикнул он.

– Кому это – мне? – спросил с вызовом Секст.

– Я военачальник Ахилла, главнокомандующий царя Птолемея Тринадцатого.

– Поднимайся на борт! – крикнул Помпей, указывая на веревочный трап.

Корнелия Метелла с силой ухватилась за его правую руку. Он удивленно посмотрел на нее:

– В чем дело?

– Магн, мне это не нравится! Чего бы ни хотел этот человек, отошли его обратно! Пожалуйста, прикажи поднять якорь! Давай уплывем! Я лучше буду есть черствый хлеб всю дорогу до Утики, чем останусь тут!

– Ну-ну, все хорошо, – осторожно высвобождаясь, сказал Помпей.

Ахилла легко перепрыгнул через леер. Помпей с улыбкой вышел вперед:

– Добро пожаловать, главнокомандующий. Я – Гней Помпей Магн.

– Вижу. Это лицо нельзя не узнать. Твои бюсты и статуи стоят повсюду! Даже в Экбатане, судя по слухам.

– Не долго им осталось стоять. Скоро их заменят статуями Цезаря, я полагаю.

– Только не в Египте, Гней Помпей. Ты – великий герой и кумир нашего малолетнего властелина. Он так обрадовался, что увидит тебя, и всю ночь не спал.

– А он не мог прислать что-нибудь получше этой скорлупки? – проворчал Секст.

– Ах, это все из-за хаоса в гавани, – добродушно ответил Ахилла. – Везде военные корабли. Один из них, увы, протаранил случайно барку Птолемея. Результат – эта шлюпка.

– А меня в ней не окатят водой? Я же не могу предстать перед царем Египта в мокрой тоге, – весело сказал Помпей.

– Ты будешь абсолютно сухим, – заверил Ахилла.

– Магн, пожалуйста, останься! – прошептала Корнелия.

– Я согласен, отец, это же оскорбительно! – поддержал мачеху Секст.

– Поверь, – сказал Ахилла, широко улыбаясь и демонстрируя отсутствие двух передних зубов, – лишь обстоятельства вынудили меня взять шлюпку, ничего больше. Я даже привез с собой твоего знакомца, чтобы рассеять все опасения, которые могут возникнуть. Видишь вояку в форме центуриона?

Зрение Помпея было уже не таким острым, как в молодости, но он прищурился – и громко вскрикнул! Радостно, без стеснения, как истинный уроженец Пицена. (Цезарь сказал бы, как галл.)

– О-о-о! Я не верю глазам! – Он повернулся к Сексту и Корнелии, лицо его сияло. – Знаете, кто там? Луций Септимий! Примипил легиона Фимбрии! Мы прошли с ним и Понт, и Армению! Я много раз его награждал! А потом мы почти дошагали до Каспия! Но повернули, нам не понравились всякие ползучие твари. Эй! Луций! Эй!

Такую радость гасить не хотелось, и потому Корнелия ограничилась обыкновенными напутственными словами, вроде «будь осторожен». А Секст в это время перебросился парой слов с двумя центурионами из первого легиона, которые настояли на своем праве сопровождать командующего.

– Не выпускайте его из виду, – шепнул он парням.

– Пошли, Филипп, пошли! – заторопился Помпей, размашисто перешагивая через леер и ничуть не заботясь о целости проконсульской тоги.

Ахилла, спустившийся первым, провел Помпея в нос лодки.

– Самое сухое место, – пояснил он весело.

– Септимий, мошенник, садись рядом со мной! – крикнул Помпей, подвинувшись. – Как же я рад тебя видеть! Ну, говори, что ты делаешь в этой глуши?

Филипп и личный раб Помпея заняли скамью в центре лодки – между двумя из шести гребцов. Два сопровождающих центуриона и военачальник-египтянин устроились на корме.

– Осел здесь с людьми Авла Габиния, – сказал Септимий, совсем седой и слепой на один глаз ветеран. – Все пошло прахом после истории с сыновьями Бибула. Зачинщиков бунта казнили… ну, да ты знаешь. Рядовых послали служить в Антиохию, а центурионов Ахилла взял к себе. Теперь я – примипил в набитом евреями легионе.

Помпей поболтал с ним еще, но шлюпка шла очень медленно, и он решил проштудировать свою речь. Ведь говорить придется с мальчишкой, к тому же на греческом. Дело ответственное. Он окликнул Филиппа:

– Передай-ка мне свиток!

Филипп молча полез за пазуху. Помпей углубился в детальное изучение того, что успел набросать вчера.

Совсем неожиданно приблизился берег. Помпей поднял глаза.

– Надеюсь, шлюпку вытащат из воды, чтобы я не замочил обувь, – засмеялся он, обращаясь к Септимию и готовясь к толчку.

Гребцы были отменные, шлюпка вылетела на грязный берег и замерла.

– Ап! – искренне веселясь, воскликнул Помпей.

Ночь с Корнелией была изумительной, и впереди еще много таких же ночей. В Серике, в новой жизни, где старый солдат сможет обучать восхищенных туземцев римским приемам. Говорят, там есть люди, у которых головы растут прямо из плеч. И двухголовые, и с одним глазом на лбу. Морских змеев он еще тоже не видел. Но увидит. О, чего он только там не увидит! В странах рассвета так много чудес.

«Забирай Запад, Цезарь! Я ухожу на Восток! Серика и свобода! Что знают жители Серики о Пицене, о Риме? Ничего или очень мало. Мужлан из Пицена в их глазах будет равен Корнелиям или Юлиям!»

Что-то хрустнуло, лопнуло, разорвалось. Помпей, уже стоя одной ногой на песке, повернул голову. Луций Септимий смотрел на него. Теплая жидкость полилась по ногам. На секунду ему показалось, что он обмочился, потом в ноздри ударил густой, хорошо знакомый запах. Кровь? Его кровь? Но больно не было. Ноги Помпея вдруг ослабели, и он ничком повалился в сухую грязь. «Что это? Что со мной?» Кто-то рывком перевернул его на спину, блеснул меч.

«Я – римский аристократ. Никто не должен видеть мое лицо в момент смерти. А также того, что делает меня обыкновенным человеком. Я должен умереть как подобает!» Одной рукой он постарался прикрыть тогой бедра, другой накрыл складкой тоги лицо. Острие меча вошло в его грудь. Помпей замер.

Ахилла нанес по удару в спину обоим центурионам. Но убить двоих одним махом трудно. Завязалась борьба. Задние гребцы поспешили на помощь. Оцепеневшие Филипп и раб вдруг поняли, что их вот-вот тоже убьют. Они вскочили, выпрыгнули из лодки и убежали.

– Я их догоню, – предложил Луций Септимий.

– Двух глупых греков? – усмехнулся Ахилла. – Что они смогут сделать? Зачем они нам?

Поблизости ожидала небольшая группа рабов. Большой глиняный кувшин стоял рядом с ними. Ахилла вскинул руку. Рабы взяли кувшин и поволокли по песку.

А тем временем Септимий стянул складку тоги с головы мертвеца и увидел, что лицо спокойное, черты не искажены. Он приставил острие окровавленного меча к горловине туники и рассек ее до талии. Да, так и есть. Второй удар был верней. Точно в сердце.

– Будет трудно отделить голову от такого тела, – сказал он. – Эй, кто-нибудь, притащите кусок плавника!

Принесли бревно, облизанное волнами. Септимий подсунул его под шею Помпея, поднял меч и отрубил голову своему бывшему командующему, чисто и аккуратно. Голова откатилась. Тело сползло на песок.

– Никогда не думал, что мне придется убить его. Смех, да и только. Хорошие главнокомандующие должны умирать не так. Правда, никакой он уже не главнокомандующий. Ты хочешь положить голову в этот горшок?

Ахилла кивнул. На него все это подействовало сильней, чем на римского центуриона. Когда Септимий потянул голову за роскошные седые волосы, Ахилла невольно всмотрелся в лицо убитого. Тот словно мечтал… о чем он мог мечтать? Ответа на этот вопрос не было.

Широкогорлый кувшин был наполнен окисью натрия – жидкостью, в которой бальзамировщики месяцами выдерживали выпотрошенные тела. Один из рабов поднял деревянную крышку. Септимий опустил в кувшин голову и отскочил, ибо через края полилось.

Ахилла кивнул. Рабы взяли кувшин за плетеные ручки и понесли. Гребцы столкнули свою лодку в море и отплыли от берега. Луций Септимий отер меч о сухую траву, сунул в ножны и пошел следом за египтянами.

Через несколько часов вольноотпущенник и раб прокрались к месту, где лежало обезглавленное тело их господина. Кровь засохла, тога приобрела бурый цвет, но сквозь нее все еще что-то сочилось.

– Мы застряли в Египте, – сказал раб.

Полуослепший от пролитых слез Филипп поднял голову:

– Застряли?

– Да, застряли. Они уплыли, наши триремы. Я видел.

– Тогда только мы можем его похоронить. – Филипп огляделся, кивнул. – По крайней мере, здесь есть плавник. Место пустынное. Неудивительно, что его много.

Они трудились, пока не сложили погребальный костер высотой шесть футов. Нелегко было положить наверх тело. Но они справились.

– У нас нет огня, – сказал раб.

– Тогда сходи и попроси у кого-нибудь.

Уже стемнело, когда раб вернулся, неся дымящееся металлическое ведро.

– Мне не хотели давать это ведро, но я сказал, что нам нужно сжечь Гнея Помпея Магна, и они дали.

Филипп разбросал горящие угли. Посеребренные морем обломки разбитых судов понемногу затлели. Он еще раз осмотрел тело хозяина, заботливо подоткнул края тоги и отошел.

Огонь разгорелся не скоро, но, когда плавник занялся, жар его высушил новый поток слез Филиппа.

Уставшие, они улеглись на некотором расстоянии от костра и уснули. Им не было холодно. В безветренном воздухе жар расползался далеко. А на рассвете, найдя на месте костра еще горячие черные головешки, они залили их морской водой, используя ведро, которое принес раб. Потом стали собирать прах Помпея.

– Я не могу отличить, где прах, а где пепел, – сказал раб.

– Есть разница, – терпеливо объяснил Филипп. – Дерево рассыпается. Кости – нет. Спроси меня, если усомнишься.

Что нашли, то сложили в ведро.

– А теперь что мы будем делать? – спросил бедняга-раб, умевший только мыть и скрести.

– Мы пойдем в Александрию.

– У нас нет денег, – сказал раб.

– Хозяин всегда доверял мне свой кошелек. Он и сейчас у меня. Голодными мы не будем.

Филипп поднял ведро, взял раба за руку, и они пошли по берегу. Прочь от бурлящего Пелузия.