Чертов туман. Застилает глаза, так что ничего не видишь дальше нескольких шагов. Лезет в уши, так что ничего не слышишь или не понимаешь, откуда идет звук. Забивает ноздри, так что ничего не чувствуешь, кроме влаги и испарений. Чертов туман. Сущее проклятие для разведчика.

Несколько дней назад они перешли Белую, оставили Север за спиной и оказались в Инглии. С тех пор Ищейка все время дергался. Еще бы — они шли вслепую по незнакомой земле, в самой гуще чужой войны. Парни тоже дергались. Ни один из них, за исключением Тридубы, раньше не покидал Север. Ну разве что Молчун — тот не рассказывал, где побывал.

Они миновали несколько выжженных ферм и деревню, где не встретили ни души. Большие квадратные дома, постройки Союза. Они видели следы, и людей, и лошадей; множество следов, но ни единого живого человека. Ищейка знал, что Бетод где-то рядом, что его армия рыщет по стране в поисках городов, которые надо сжечь, еды, которую надо забрать, и людей, которых надо убить. Наверняка во все концы разослали лазутчиков. Если Ищейку или кого-то из парней поймают, пленник вернется в грязь, и смерть его не будет легкой и быстрой. Много крови, кровавые кресты, головы на пике и все такое прочее, как пить дать.

Если же они попадутся в руки союзников, то, скорей всего, тоже станут покойниками. Ведь идет война, а на войне люди не склонны к рассуждениям. Ищейка сильно сомневался, что кто-то станет тратить время на то, чтобы отличить дружественного северянина от враждебного. Жизнь до краев полна опасностей.

Это хоть кого заставит нервничать, а Ищейка и в лучшие времена не отличался спокойствием.

Поэтому проклятый туман был как соль на рану, если можно так выразиться.

Пока они крались в полумраке, Ищейке захотелось пить. Он пробрался сквозь мокрый кустарник в ту сторону, откуда доносилось журчание реки, и опустился на колени у кромки воды. Берег был илистый, сплошная тина и палая листва, но Ищейка решил, что это ерунда, — на нем уже столько грязи, что грязнее некуда. Зачерпнул воды в горсть и принялся пить. Здесь, внизу, не было деревьев и тянуло легким ветерком. Туман то наползал на минуту, то рассеивался. Тут Ищейка его и заметил.

Человек лежал на животе — ноги в воде, туловище на берегу. Какое-то время они глазели друг на друга, потрясенные и застигнутые врасплох. Из спины человека торчала длинная палка. Сломанное копье. Только увидев это копье, Ищейка понял, что перед ним мертвец.

Он выплюнул воду и пополз прочь, настороженно озираясь, чтобы убедиться, что никто не собирается воткнуть нож ему в спину. На вид покойнику было лет двадцать пять. Соломенного цвета волосы, бурая кровь на серых губах. Одет в утепленную куртку, раздувшуюся от влаги, какие обычно носят под кольчугой. Значит, боец. Должно быть, отстал от своего отряда и угодил во вражескую засаду. Парень, конечно же, был из союзников, но не особо отличался от Ищейки или любого другого — теперь, когда был мертв. Трупы вообще мало отличаются друг от друга.

— Великий уравнитель, — прошептал Ищейка себе под нос; у него было задумчивое настроение.

Так это называли горцы — в смысле, так они называли смерть. Она уравнивает все различия. Названные и ничтожества, южане и северяне — все в итоге попадают к ней, и она со всеми обходится одинаково.

Похоже, парень пролежал здесь не больше пары дней. Если так, то его убийца мог находиться где-то поблизости, и эта мысль обеспокоила Ищейку. Теперь туман казался ему полным звуков: может, там сотня притаившихся карлов или это речка плещет о берег? Ищейка оставил труп лежать возле воды и нырнул в лес, перебегая от одного выступавшего из серой мглы ствола к другому.

Потом он едва не споткнулся о другое тело, наполовину погребенное под кучей листьев, — оно распростерлось на спине с раскинутыми руками. Миновал еще одного мертвеца с парой стрел в боку — тот стоял на коленях лицом в грязь, задницей кверху. В смерти нет никакого достоинства, это уж точно. Ищейка торопился, ему не терпелось вернуться к своим, рассказать им о том, что видел. Поскорее убраться подальше от этих трупов.

Разумеется, на своем веку он повидал их предостаточно, больше, чем хотелось бы, однако ему всегда бывало не по себе рядом с мертвецами. Проще простого превратить живого человека в труп — Ищейка знал тысячи способов, — но после того, как дело сделано, обратного пути нет. Вот только что был человек со своими надеждами, мыслями и мечтами, имел друзей, семью, родные места — а в следующую минуту превратился в грязь. Ищейка стал вспоминать все переделки, в которых побывал, все битвы и стычки, в которых участвовал, и думать о своей удаче, позволившей ему выжить. О своей глупой удаче. О том, что удача может быстро закончиться.

Он уже почти бежал, забыв об осторожности и спотыкаясь в тумане, как неопытный мальчишка. Не выжидал, не принюхивался к ветру, не прислушивался к звукам. Названный вроде него разведчик, исходивший Север вдоль и поперек, должен действовать осмотрительно, но нельзя быть все время наготове. Ищейка и не заметил, как все случилось.

Что-то ударило его в бок, и он упал лицом вперед. Ищейка тут же вскочил на ноги, но кто-то снова пинком вернул его на землю. Он боролся, но неизвестный оказался очень сильным. Через мгновение Ищейка уже лежал в грязи на спине, и виноват в этом был только он сам. Он сам, и эти трупы, и этот туман. Чья-то рука ухватила его за горло и стала душить.

— Гхх, — задыхался Ищейка.

Он цеплялся за руку душителя, понимая, что последний миг близится, что все его надежды возвращаются в грязь. Великий уравнитель наконец пришел и за ним…

Потом сжимавшие глотку пальцы ослабели.

— Ищейка, — проговорил голос над его ухом, — ты, что ли?

— Ыхх.

Рука отпустила горло, и Ищейка втянул в себя воздух. Он почувствовал, как кто-то тащит его вверх за куртку.

— Ищейка, дерьмо собачье! Я тебя чуть не прикончил!

Теперь он узнал этот голос. Он знал его очень хорошо. Черный Доу, ублюдок. Ищейка был и зол на то, что его едва не задушили, и по-глупому счастлив оттого, что остался жив. Он слышал, как Доу смеется над ним: хриплый смех, словно ворона каркает:

— Ты в порядке?

— Бывали встречи и потеплее, — просипел Ищейка, по-прежнему с трудом глотая воздух.

— Да ты, считай, везунчик. Я мог и прохладнее встретить. Ты б совсем холодным стал. Я принял тебя за Бетодового лазутчика. Думал, ты ушел туда, вверх по долине.

— Как видишь, нет, — просипел Ищейка. — Где остальные?

— Вон, на холме, над этим сучьим туманом. Осматриваются.

Ищейка кивнул назад, в ту сторону, откуда пришел:

— Там трупы. Целая куча трупов.

— Целая куча, неужели? — переспросил Доу. Он словно сомневался, знает ли Ищейка, как выглядит куча трупов. — Ха!

— Да. Во всяком случае, их там полно. Союзники, думаю. Похоже, здесь была заварушка.

Черный Доу снова рассмеялся.

— Заварушка? Ты думаешь?

Ищейка не понял, что он имел в виду.

В приемной лорда-губернатора Инглии было холодно. Гладкая холодная штукатурка высоких стен, холодные каменные плиты широкого пола, в зияющем камине — ничего, кроме холодных угольев. Единственным украшением был огромный гобелен, висевший на одной из стен: золотое солнце Союза со скрещенными молотами Инглии в центре.

Лорд-губернатор Мид безвольно сидел в жестком кресле за огромным пустым столом и глядел прямо перед собой; его правая рука обхватила ножку винного бокала. Его лицо было бледным и изможденным, парадная мантия измята и покрыта пятнами, тонкие седые волосы всклокочены. Майор Вест, родившийся и выросший в Инглии, нередко слышал, как Мида называли сильным руководителем, великим человеком, неутомимым защитником своей провинции и ее жителей. Однако сейчас перед Вестом была лишь оболочка человека, придавленная тяжелой парадной цепью, такая же пустая и холодная, как его разверстый камин.

Воздух в зале был ледяной, а царившая здесь атмосфера была еще холоднее. Лорд-маршал Берр стоял посередине, широко расставив ноги и крепко, до белизны в костяшках, сцепив большие руки за спиной. Майор Вест, прямой как палка, с опущенной головой, маячил за его плечом и жалел, что сдал при входе свою шинель. Казалось, что здесь холоднее, чем снаружи, а погода стояла зябкая даже для осени.

— Не хотите ли вина, лорд-маршал? — пробормотал Мид, не поднимая головы.

Его голос звучал тонко и неуверенно в этом огромном пространстве. Весту показалось, что он видит дыхание старика, клубящееся у рта.

— Нет, ваша милость. Не хочу.

Берр хмурился. По наблюдению Веста, на протяжении двух последних месяцев он хмурился постоянно. Казалось, лицо его не имело других выражений: он хмурился, когда надеялся, и когда испытывал удовлетворение, и когда удивлялся. Сейчас его хмурая мина выражала сильнейший гнев. Вест нервно переступил с одной онемевшей ноги на другую, чтобы возобновить ток крови. Он желал бы оказаться сейчас где угодно, только не здесь.

— А как насчет вас, майор Вест? — прошелестел лорд-губернатор. — Может быть, вы выпьете вина?

Вест открыл рот, чтобы отказаться, но Берр поспел первым.

— Что произошло? — рявкнул он.

Резкий звук его голоса отразился от холодных стен и эхом прокатился среди промерзших стропил.

— Что произошло? — Лорд-губернатор вздрогнул и медленно перевел взгляд своих провалившихся глаз на Берра, словно видел его впервые. — Мои сыновья погибли.

Трясущейся рукой Мид схватил бокал и осушил его до дна. Вест увидел, как пальцы маршала Берра еще крепче сцепились за спиной.

— Сожалею о вашей утрате, ваша милость, но я говорю о ситуации в целом. Я говорю о Черном Колодце.

Мид слегка вздрогнул при одном упоминании этого места.

— Там было сражение.

— Там была резня! — гаркнул Берр. — Как вы это объясните? Разве вы не получили приказ короля? Собрать всех солдат до единого, обороняться, ждать подкрепления! Ни при каких обстоятельствах не рисковать, не вступать в бой с Бетодом!

— Приказ короля? — Лорд-губернатор скривил губу. — Приказ закрытого совета, вы хотите сказать? Да, я его получил. И прочел. И обдумал.

— И что же?

— Я его порвал.

Вест слышал, как лорд-маршал тяжело дышит через нос.

— Вы… его порвали?

— Вот уже сто лет члены моей семьи управляют Инглией. Когда мы пришли сюда, здесь не было ничего. — Мид горделиво поднял подбородок, выпятил грудь. — Мы освоили целину. Мы расчистили леса и проложили дороги, мы построили фермы, шахты, города, которые обогатили весь Союз! — В глазах старика появился блеск. Теперь он казался выше, отважнее, сильнее. — Люди этой страны привыкли прежде всего обращаться за защитой ко мне, а уж потом искать ее за морем! Неужели я должен был пустить северян — этих варваров, этих животных — на наши земли? Позволить им безнаказанно разрушить великое дело моих предков? Разрешить им грабить, жечь, насиловать, убивать? Мог ли я отсиживаться за стенами, пока они предают Инглию мечу? Нет, маршал Берр! Это не по мне! Я собрал всех людей до единого, вооружил их и послал встретить дикарей с боем, и трое моих сыновей пошли впереди! Как еще я мог поступить?

— Выполнить, мать вашу, приказ! — выкрикнул Берр во все горло.

Вест вздрогнул от неожиданности; громовые раскаты голоса лорда-маршала звенели у него в ушах.

Мид дернулся. Открыл рот. Потом его губы задрожали. В глазах старика набухли слезы, а тело опять обмякло.

— Я потерял сыновей, — прошептал он, уставившись на холодный пол. — Я потерял сыновей…

— Я сожалею о ваших сыновьях, а также обо всех, чьи жизни были отданы впустую, но я не жалею вас. Вы, вы сами навлекли это на себя. — Берр поморщился, сглотнул и потер ладонью живот. Медленно прошел к окну и бросил взгляд на холодный серый город. — Вы растратили всю боевую мощь Инглии, и теперь я должен ослабить собственные силы, чтобы укомплектовать гарнизоны в ваших городах и крепостях. Значит, так: тех, кто выжил после Черного Колодца, и всех остальных, имеющих оружие и способных сражаться, вы передадите под мое командование. На счету каждый человек.

— А я? — пробормотал Мид. — Полагаю, псы в закрытом совете теперь лают, требуя моей крови?

— Пускай лают. Вы нужны мне здесь. На юг течет толпа беженцев, люди бегут от Бетода или от своего страха перед ним. Вы давно не выглядывали в окно? Остенгорм переполнен беженцами. Они тысячами толпятся под стенами города, и это только начало. Вы позаботитесь о них и обеспечите их эвакуацию в Срединные земли. Тридцать лет ваши люди приходили к вам за защитой. Они по-прежнему нуждаются в вас.

Берр отошел от окна.

— Вы предоставите майору Весту список всех боеспособных подразделений. Что до беженцев, им уже сейчас требуется еда, одежда и укрытие. Приготовления к эвакуации должны начаться незамедлительно.

— Незамедлительно, — прошептал Мид. — Конечно, незамедлительно…

Берр метнул на Веста быстрый взгляд из-под тяжелых бровей, набрал в грудь воздуха и зашагал к двери. Вест последовал за ним, но оглянулся. Лорд-губернатор Инглии так и сидел в своем пустом промерзшем приемном зале, сгорбившись в кресле и обхватив руками голову.

Глокта аккуратно сложил письмо и сунул его обратно в карман, заодно еще раз удостоверившись, что королевский указ покоится рядом в полной сохранности.

«Черт бы его побрал!»

Пространный документ тяжелым грузом лежал в кармане плаща с тех самых пор, как Глокта получил его от архилектора. Он вытащил указ и повертел в руках: золотой листок на большой красной печати сверкнул в ярком солнечном свете.

«Одна-единственная бумага, но она дороже золота. Она бесценна. С ней я могу говорить от имени короля. Я самый могущественный человек в Дагоске, я сильнее лорда-губернатора. Все должны слушать и повиноваться. Пока я еще жив».

Путешествие вышло не самым приятным. Корабль был невелик, а на Круглом море всю дорогу стояла бурная погода. Глокте отвели крошечную каюту, жаркую и тесную, как печь.

«К тому же эта печь безумно раскачивалась сутки напролет».

Он то пытался есть свою овсянку из пляшущей миски, то извергал те мизерные порции, какие сумел проглотить. Но в трюме хотя бы не было опасности, что его искалеченная нога подвернется и он вывалится за борт в открытое море.

«Да, это путешествие нельзя назвать приятным».

Но теперь все позади. Корабль подплывал к причалу на переполненной пристани. Матросы уже сражались с якорем и кидали концы на пристань. Вот и сходни скользнули с палубы на пыльный берег.

— Отлично, — произнес практик Секутор. — Я собираюсь пойти выпить.

— Пей сколько угодно, но не забудь потом найти меня. Завтра нас ждет работа. Уйма работы.

Секутор кивнул, жидкие пряди волос качнулись по сторонам узкого лица.

— Как же, я ведь живу, чтобы служить.

«Не знаю, для чего ты живешь, но сомневаюсь, что ради этого».

Фальшиво насвистывая, практик неторопливо двинулся прочь, с грохотом сбежал по сходням, спустился на причал и исчез между пыльных бурых строений.

Глокта тревожно смерил взглядом узкие мостки, покрепче ухватился за трость и облизал беззубые десны, собираясь с духом для первого шага.

«Вот уж поистине акт беззаветного героизма».

На мгновение он засомневался: не благоразумнее ли будет переползти по сходням на животе.

«Это уменьшило бы вероятность сорваться в воду, но вряд ли выглядело бы уместно. Грозный наставник городской инквизиции, вползающий в свои новые владения на брюхе!»

— Дать вам руку?

Практик Витари искоса глядела на него, опираясь спиной на корабельные поручни; ее рыжие волосы торчали во все стороны, как колючки чертополоха. Во время путешествия она, словно ящерица, почти постоянно нежилась на палубе, совершенно равнодушная к качке, и наслаждалась убийственным зноем настолько же, насколько Глокта ненавидел его. О выражении ее лица было трудно судить — его скрывала черная маска практика.

«Но могу поспорить на что угодно, что она улыбается. Наверняка готовит в уме первый рапорт архилектору: „Большую часть дороги калека блевал в трюме. Когда мы прибыли в Дагоску, его пришлось выгрузить на берег вместе с поклажей. Он успел стать всеобщим посмешищем…“»

— Разумеется, нет! — отрезал Глокта.

Он взгромоздился на сходни с таким видом, словно привык рисковать жизнью каждое утро. Доски угрожающе закачались, когда он утвердил на них правую ногу, и он с болезненной ясностью увидел, как серо-зеленая вода плещется об осклизлые камни набережной далеко-далеко внизу.

«Тело обнаружат в порту…»

Однако ему удалось без происшествий доковылять до конца сходней, волоча за собой высохшую ногу. Он ощутил абсурдный прилив гордости, когда добрался до пыльных камней причала и снова оказался на твердой земле.

«Смех, да и только. Можно подумать, я уже разбил гурков и спас город, а не проковылял каких-то три шага».

В качестве оскорбительного дополнения к увечью теперь, когда Глокта привык к постоянной качке на корабле, незыблемость суши вызвала у него головокружение и тошноту, а тухлая соленая вонь от палимого солнцем порта отнюдь не помогала исправить положение. Он заставил себя проглотить комок едкой слюны, закрыл глаза и обратил лицо к безоблачному небу.

«Черт, до чего жарко!»

Глокта уже забыл, как жарко бывает на Юге. Стояла осень, но солнце заливало землю яростным светом, и он истекал потом под своим длинным черным пальто.

«Одеяния инквизиции, быть может, отлично подходят для устрашения подозреваемых, но боюсь, они плохо приспособлены для жаркого климата».

Практику Инею было еще хуже. Гигант-альбинос постарался закрыть каждый дюйм своей молочно-белой кожи, даже надел черные перчатки и широкополую шляпу. Он смотрел вверх, на ослепительное небо, подозрительно и страдальчески щуря розовые глаза, и его широкое белое лицо вокруг черной маски усеяли капли пота.

Витари поглядывала на них сбоку.

— Вам двоим стоило бы почаще бывать на воздухе, — пробормотала она.

Человек в черной инквизиторской одежде ожидал их в дальнем конце причала. Он держался в тени, вплотную к осыпающейся стене, но все равно обильно потел. Это был высокий костлявый человек с выпуклыми глазами и крючковатым носом, красным и облезлым.

«Нас встречает делегация? Судя по ее масштабу, меня здесь не слишком хотят видеть».

— Я Харкер, старший инквизитор города.

— Были. До моего прибытия, — отрезал Глокта. — Сколько у вас людей?

Инквизитор насупился.

— Четыре инквизитора и около двадцати практиков.

— Не так уж много, чтобы оберегать такой большой город от измены.

Хмурая мина Харкера стала еще более угрюмой.

— До сих пор мы справлялись.

«О да, еще бы. Правда, умудрились потерять своего наставника».

— Это ваш первый визит в Дагоску? — осведомился Харкер.

— Мне довелось провести на Юге некоторое время. — «Лучшие дни моей жизни. И худшие дни моей жизни». — Я был в Гуркхуле во время войны. Видел Ульриох. — «В руинах после того, как мы сожгли город». — Два года провел в Шаффе. — «Если принимать в расчет императорские тюрьмы. Два года в кипящей жаре и убийственной тьме. Два года в аду». — Но в Дагоске я еще не был.

— Хм, — пробормотал Харкер, на которого эти новости не произвели впечатления. — Ваши покои расположены в Цитадели.

Он кивнул в сторону огромного утеса, высившегося над городом.

«Ну конечно, как же иначе. На самом верху самого высокого здания, могу поручиться».

— Я провожу вас, — продолжал Харкер. — Лорду-губернатору Вюрмсу и его совету наверняка не терпится встретить нашего нового наставника.

В его словах прозвучала некоторая горечь.

«По-твоему, эту работу следовало поручить тебе? Я счастлив, что могу тебя разочаровать».

Харкер быстрым шагом двинулся к городу, практик Иней трусил рядом, вжав толстую шею в могучие плечи и прилипая к каждой тени, как будто солнце метало в него крошечные дротики. Витари двигалась по пыльной улице зигзагом, словно в танцевальном зале, заглядывала в окна и в узенькие боковые улочки. Глокта упорно сопел позади. Его левая нога от напряжения уже пылала.

«Калека не успел проковылять и трех шагов по городу, как свалился на землю; остаток пути его пришлось нести на носилках, он визжал как недорезанная свинья и просил воды, а те самые горожане, которых он был прислан устрашить, в остолбенении взирали на это…»

Он сжал губы, вонзил остатки зубов в пустые десны и заставил себя двигаться быстрее, чтобы не отставать от других. Рукоять трости врезалась в его ладонь, позвоночник на каждом шагу пронизывала мучительная боль.

— Это Нижний город, — буркнул Харкер через плечо. — Здесь размещается коренное население.

«Огромная, душная, пыльная, вонючая помойка».

Ветхие дома нуждались в ремонте: шаткие одноэтажные лачуги, покосившиеся здания из полусырого глинобитного кирпича. Все люди были смуглокожие, плохо одетые, с голодными глазами. Костлявая женщина выглянула из дверного проема, чтобы посмотреть на них. Мимо на кривых костылях проковылял одноногий старик. В другом конце узенькой улочки между грудами отбросов шныряли оборванные детишки. Воздух был тяжелым от зловония гниющего мусора и плохих сточных труб.

«Не исключено, что сточных труб вообще нет».

Повсюду жужжали мухи, жирные и злые.

«Единственные существа, которые здесь процветают».

— Если бы я знал, какое это очаровательное место, я бы приехал пораньше, — заметил Глокта. — Похоже, присоединение к Союзу принесло жителям Дагоски немало пользы.

Харкер не уловил иронии.

— О да. Пока городом недолгое время управляли гурки, они угнали в рабство многих выдающихся горожан. Теперь же, под властью Союза, жители получили полную свободу работать и жить по собственному усмотрению.

— Полную свободу, вот как?

«Так вот на что похожа свобода».

Глокта поглядел на группу хмурых туземцев, столпившихся у лотка с полусгнившими плодами и несвежей требухой.

— Да, по большей части. — Харкер нахмурился. — Инквизиции пришлось вычистить нескольких нарушителей спокойствия, когда мы только прибыли. Потом, три года назад, эти неблагодарные свиньи подняли восстание.

«После того как им дали полную свободу жить как животным в их собственном городе? Поразительно».

— Разумеется, мы подавили бунт, но ущерб мятежники нанесли серьезный. После восстания туземцам было запрещено носить оружие или входить в Верхний город, где живет большинство белых. С тех пор все тихо. Это доказывает, что твердая рука — самое действенное средство, когда речь идет о дикарях.

— Для дикарей они возвели весьма впечатляющие укрепления.

Высокая стена прорезала город впереди них, отбрасывая длинную тень на убогие трущобные постройки. Перед стеной имелась широкая канава, вырытая недавно и обнесенная заостренными кольями. Через нее был перекинут узкий мост, ведущий к высоким воротам между двумя стройными башнями. Тяжелые створки были распахнуты, но перед ними стояла дюжина людей: потеющие союзные солдаты в стальных касках и проклепанных кожаных куртках. На их мечах и копьях сверкало яростное солнце.

— Ворота хорошо охраняются, — задумчиво проговорила Витари. — Учитывая, что они внутри города.

Харкер насупился.

— После восстания туземцам позволяется входить в Верхний город, только если у них есть разрешение.

— И кто же имеет такое разрешение? — поинтересовался Глокта.

— Несколько мастеров-ремесленников плюс те, кто все еще состоит на службе в гильдии торговцев пряностями, но в основном это слуги, работающие в Верхнем городе и в Цитадели. Многие живущие здесь граждане Союза держат слуг-туземцев, кое-кто даже нескольких.

— Но ведь туземцы, разумеется, тоже являются гражданами Союза?

Харкер поморщился.

— Если вам угодно, наставник. Но им нельзя доверять, это уж точно. Они мыслят по-другому, не так, как мы.

— Да неужели?

«Если они вообще мыслят, это большой прогресс по сравнению с таким дикарем, как ты».

— Они же сплошь ничтожества, эти коричневые. Гурки, дагосканцы, все едино. Убийцы и воры. Лучшее, что с ними можно сделать, это прижать как следует и не отпускать. — Харкер мрачно взглянул в сторону спекшихся на жаре трущоб. — Если что-то пахнет дерьмом и по цвету как дерьмо, скорей всего, это и есть дерьмо.

Он повернулся и зашагал через мост.

— Какой милый и просвещенный господин, — пробормотала Витари.

«Ты читаешь мои мысли».

За воротами открывался совершенно другой мир. Величественные купола, изящные башни, мозаики из цветного стекла и беломраморные колонны сияли на ослепительном солнце. Улицы были широкими и чистыми, дома — ухоженными. На опрятных площадях росло даже несколько худосочных пальм. Здесь расхаживали холеные, хорошо одетые люди со светлой кожей.

«Разве что очень загорелые».

Между ними можно было заметить несколько темных лиц, державшихся в сторонке и глядевших в землю.

«Это счастливцы, которым дозволено здесь служить? Они, должно быть, очень рады, что у нас в Союзе не терпят такого явления, как рабство!»

Над всеми остальными звуками слышался какой-то гомон, грохот, словно шум отдаленной битвы. Он становился все громче по мере того, как Глокта волок свою ноющую ногу через Верхний город, и достиг яростного накала, когда они вышли на широкую площадь, от края до края забитую разношерстной толпой. Здесь были люди из Срединных земель, из Гуркхула, из Стирии, узкоглазые уроженцы Сулджука, рыжеволосые граждане Старой империи и даже бородатые северяне, забредшие сюда далеко от своего дома.

— Купцы, — буркнул Харкер.

«Можно подумать, здесь собрались все купцы мира».

Они толпились вокруг заваленных продуктами прилавков с огромными весами и грифельными досками, где мелом записывались названия и цены. Они кричали, торговались и менялись на тысяче различных наречий, вскидывали вверх руки в странных жестах, толкали и хватали друг друга, показывали друг на друга пальцами. Они нюхали коробочки со специями и палочки благовоний, щупали ткани и образцы редкой древесины, тискали фрукты, пробовали на зуб монеты, разглядывали в увеличительные стекла поблескивающие драгоценные камни. В давке пробирались туземные носильщики, сгибавшиеся под тяжелыми ношами.

— Торговцы пряностями имеют долю во всем этом, — пробормотал Харкер, нетерпеливо проталкиваясь сквозь гомонящую толпу.

— Должно быть, большой куш, — вполголоса сказала Витари.

«Очень большой куш, могу себе представить. Хватает, чтобы противостоять гуркам. Хватает, чтобы держать в плену целый город. Многие люди готовы убить за меньшее, гораздо меньшее».

Гримасничая и огрызаясь, Глокта прокладывал себе путь через площадь; его теснили и толкали, больно задевали на каждом мучительно дававшемся шагу. И лишь выбравшись из людского водоворота на другую сторону площади, он осознал, что стоит в тени огромного прекрасного здания, вздымавшегося — арка над аркой, купол над куполом — высоко над толпой. От каждого из углов в воздух взмывали изящные шпили, стройные и хрупкие.

— Великолепно, — пробормотал Глокта, выпрямляя ноющую спину и прищуриваясь. В полуденном сиянии на безупречно белый камень было почти больно смотреть. — При виде такого можно почти поверить в Бога.

«Правда, я не настолько глуп».

— Ха! — насмешливо фыркнул Харкер. — Туземцы раньше тысячами молились здесь, отравляли воздух своими чертовыми песнопениями и идолопоклонством. До тех пор, разумеется, пока не было подавлено восстание.

— А теперь?

— Наставник Давуст запретил им доступ в храм, как и во все остальные здания в Верхнем городе. Торговцы пряностями используют его как дополнение к рыночной площади, для купли-продажи и прочего.

— Хм.

«Какая удачная мысль! Храм во имя делания денег. Наша собственная маленькая религия».

— Кроме того, если не ошибаюсь, какой-то банк занял часть помещения под свои конторы.

— Банк? Какой именно?

— Этими вещами занимаются торговцы пряностями, — раздраженно отозвался Харкер. — Валинт и кто-то там, я не помню точно.

— Балк. Валинт и Балк.

«Итак, кое-кто из старых знакомых добрался сюда прежде меня. Я должен был сразу догадаться. Эти ублюдки пролезут куда угодно. Куда угодно, где есть деньги».

Глокта обвел взглядом кишащую людьми рыночную площадь.

«А здесь денег уйма».

Они начали подъем на гору, и дорога сделалась круче; дома здесь были выстроены на террасах, врезанных в иссохший склон. Глокта упрямо тащился по жаре, наваливаясь на трость и закусив губу, чтобы совладать с болью в ноге. Его томила жажда, из каждой поры сочился пот. Харкер не собирался сбавлять темп, чтобы подождать еле поспевавшего за ним Глокту.

«И будь я проклят, если попрошу его об этом».

— Вот это, над нами, и есть Цитадель. — Инквизитор махнул рукой, указывая на массив зданий, куполов и башен с мощными стенами на самой макушке бурой скалы высоко над городом. — Когда-то там стоял трон туземного короля, а теперь она служит административным центром Дагоски и жилищем самых значительных людей города. Там находится здание гильдии торговцев пряностями и городской Допросный дом.

— Отличный вид, — пробормотала Витари.

Глокта повернулся и затенил глаза ладонью. Перед ними расстилалась Дагоска — почти остров. Верхний город начинался прямо у них под ногами и уходил вдаль: аккуратные кварталы аккуратных домов, разделенные длинными прямыми улицами; то здесь, то там мелькали желтые верхушки пальм и широкие прогалины площадей. По другую сторону окаймлявшей его длинной изогнутой стены виднелась пыльная бурая мешанина трущоб. Еще дальше, за трущобами, Глокта рассмотрел расплывающиеся от зноя очертания могучих городских стен. Они перегораживали узкий скалистый перешеек, соединявший город с материком — голубое море с одной стороны, голубая гавань с другой.

«Говорят, здесь самые мощные защитные укрепления в мире. Не придется ли нам скоро проверить это хвастливое заявление на деле, хотел бы я знать?»

— Наставник Глокта? — Харкер откашлялся. — Лорд-губернатор и его совет ждут вас.

— Ничего, пусть подождут еще немного. Мне не терпится выяснить, каких успехов вы добились в расследовании исчезновения вашего наставника Давуста.

«Ведь будет весьма прискорбно, если нового наставника постигнет та же участь».

Харкер нахмурился.

— Э-э… определенные успехи имеются. У меня нет сомнений, что виноваты туземцы. Они постоянно плетут заговоры. Несмотря на меры, принятые Давустом после восстания, многие из них до сих пор не знают своего места.

— Поразительно.

— Поверьте мне, именно так. В ту ночь, когда наставник исчез, в его покоях находись трое слуг-дагосканцев. Я допросил их.

— И что же вы обнаружили?

— Пока ничего, к несчастью. Они исключительно упрямы.

— Так давайте допросим их вместе.

— Вместе? — Харкер облизнул губы. — Меня не известили, наставник, что вы захотите лично провести допрос.

— Теперь известили.

— Ошибки прошлого, — провозгласил Байяз с чрезвычайно напыщенным видом, — не следует повторять заново. А значит, любое стоящее обучение должно опираться на здравое понимание истории.

Джезаль дал выход чувствам прерывистым вздохом. Он не постигал, с чего это вдруг старик взял на себя задачу просвещать его. Возможно, виной тому было непомерное самомнение мага. В любом случае, Джезаль оставался непоколебим в своей решимости не учиться ровным счетом ничему.

— Да, история… — задумчиво продолжал старик. — Халцис наполнен историей.

Джезаль огляделся вокруг, и увиденное не произвело на него ни малейшего впечатления. Если допустить, что история означает просто древность, то Халцис, старинный город-порт Старой империи, был богат ею, без сомнений. Если же считать, что история предполагает нечто большее — величие, славу, нечто такое, что волнует кровь, — то она здесь начисто отсутствовала.

Да, действительно, город был тщательно спланирован, его широкие прямые улицы располагались так, чтобы открыть путешественникам свои великолепные виды. Однако за долгие века эти горделивые виды превратились в панораму разрушения. Повсюду стояли покинутые дома, пустые оконные и дверные проемы печально глядели на изборожденные колеями площади. Боковые улочки заросли сорняками, их завалило мусором и гниющими досками. Половина мостов через неторопливо текущую реку обрушились, да так и не были отремонтированы; половина деревьев на широких проспектах высохли, задушенные плющом.

Здесь не было и намека на ту бурную жизнь, что затопляла Адую от порта и трущоб до самого Агрионта. Родина Джезаля порой казалась слишком суетливой, неспокойной, лопающейся по швам от огромного количества людей; но сейчас, когда он смотрел на немногочисленных оборванных жителей Халциса, бродивших по разлагающимся руинам своего города, у него не возникало сомнений насчет того, какую атмосферу он предпочтет.

— …На протяжении нашего путешествия у вас будет множество возможностей усовершенствовать свои знания, мой юный друг, и я бы предложил вам воспользоваться этим. Мастер Девятипалый в особенности заслуживает вашего внимания. Мне кажется, у него вы научились бы очень многому…

Джезаль едва не задохнулся от удивления.

— Что? У этой обезьяны?

— Эта, как вы выражаетесь, обезьяна, отлично известна всему Северу. Его там зовут Девять Смертей, и это имя внушает сильнейшим мужам страх или отвагу, в зависимости от того, на чьей они стороне. Он воин и тактик, обладающий величайшим умением и несравненным опытом. Кроме всего прочего, он постиг науку говорить гораздо меньше, чем он знает. — Байяз покосился на молодого человека. — Что прямо противоположно некоторым моим знакомым.

Джезаль насупился и сгорбил плечи. Он не понимал, чему можно научиться у Девятипалого. Разве что есть руками и не умываться.

Они вышли на широкое открытое пространство.

— Великий форум, пульсирующее сердце города, — пробормотал Байяз. Даже он, судя по голосу, был разочарован. — Жители Халциса приходили сюда, чтобы покупать и продавать товары, смотреть спектакли и слушать судебные дела, спорить о философии и политике. В Старые времена форум был заполнен людьми до позднего вечера.

Сейчас места на форуме было предостаточно. Обширная мощеная площадь с легкостью могла бы вместить и в пятьдесят раз больше, чем жалкая горстка людей, которые здесь собрались. Величественные статуи по краям площади были перепачканы и разбиты, грязные пьедесталы перекосились под разными углами. В центре без всякого порядка стояли несколько прилавков, сбившихся вместе, как овцы в холодную погоду.

— Да, это лишь тень его прежней славы… Впрочем, — Байяз указал на перекошенные скульптуры, — вот единственные жители этого города, интересующие нас сегодня.

— Да неужели? И кто же это?

— Императоры далекого прошлого, мой мальчик, и у каждого есть что нам рассказать.

Джезаль мысленно застонал. Он и к истории собственной страны испытывал не более чем преходящий интерес, что уж говорить о каком-то застоявшемся болоте на западных задворках мира.

— Их здесь много, — буркнул он.

— И это еще далеко не все! История Старой империи простирается в глубину времен на многие столетия.

— Должно быть, поэтому ее и назвали Старой?

— Не пытайтесь умничать со мной, капитан Луфар, вы для этого недостаточно подготовлены. В те времена, когда ваши предки на землях Союза бегали голышом, общались жестами и поклонялись грязи, здесь мой наставник Иувин направлял рождение могучей нации, не знающей себе равных по масштабу и богатству, мудрости и славе. Адуя, Талин, Шаффа — все это лишь тени изумительных городов, что когда-то процветали в долине великой реки Аос. Здесь находится колыбель цивилизации, мой юный друг.

Джезаль обвел взглядом жалкие статуи, высохшие деревья, грязные, запущенные, блеклые улицы.

— И что же пошло не так?

— Падение великих никогда не имеет простых объяснений. Славе и успеху сопутствуют ошибки и позор. А там, где они пересекаются, неизбежно закипает зависть. Ревность друг к другу и гордыня шаг за шагом привели к сварам, затем к междоусобицам, затем к войнам. К двум великим войнам, которые закончились ужасными разрушениями. — Байяз быстро шагнул в сторону ближайшей из статуй. — Но и катастрофы учат нас, мой мальчик.

Джезаль поморщился. Новые уроки были нужны ему не больше, чем отсохший член, к тому же он вовсе не желал быть ничьим «мальчиком». Однако старика его недовольство нисколько не смутило.

— Великий правитель должен быть безжалостным, — поучал Байяз. — Когда возникает угроза ему лично или его авторитету, он должен действовать быстро и не оставлять в себе места для сожалений. За примером далеко ходить не надо — вот перед нами император Шилла.

Маг поднял голову, разглядывая высившуюся над ними скульптуру, чьи черты были почти полностью стерты временем.

— Однажды он заподозрил своего камергера в том, что тот вынашивает планы захватить трон. Тогда он немедленно приказал предать смерти самого камергера, задушить его жену и всех детей, а его огромный дворец в Аулкусе сровнять с землей. — Байяз пожал плечами. — Все это без малейшего намека на доказательства. Чрезмерное и жестокое деяние, но лучше действовать слишком сильно, чем слишком слабо. Лучше пусть тебя боятся, чем презирают. Шилла знал это. В политике нет места сантиментам, вы это понимаете?

«Я понимаю, что, куда бы я ни направился, везде найдется какой-нибудь вонючий старый болван, пытающийся читать мне наставления».

Так Джезаль подумал; но он не собирался произносить это вслух. Память об инквизиторском практике, разлетевшемся на клочки перед его глазами, была еще до ужаса свежа. Тот хлюпающий звук, который издала лопнувшая плоть. Капли горячей крови, брызнувшие ему в лицо… Джезаль сглотнул и уставился на свои сапоги.

— Понимаю, — пробормотал он.

— Я не хочу сказать, разумеется, что великий король обязательно должен быть тираном, — продолжал бубнить Байяз. — Завоевать любовь простого народа всегда должно быть первым устремлением правителя, ибо это может быть достигнуто малыми средствами, и притом продлится до конца жизни.

Такого Джезаль никак не мог пропустить, сколь бы опасен ни был старый маг. Байяз явно не имел практического опыта на политической арене.

— Какой прок от любви простонародья? И деньги, и солдаты, и власть — все у дворян!

Байяз закатил глаза.

— Слова ребенка, легко поддающегося на уловки и балаганные фокусы! Откуда берутся у дворян деньги, как не от налогов с крестьян? Кто их солдаты, как не сыновья и мужья простых людей? Откуда лорды черпают свою власть? Лишь из покорности вассалов, и ниоткуда больше. Когда крестьян охватывает серьезное недовольство, власть может исчезнуть в мгновение ока! Возьмем хотя бы случай императора Дантуса.

Байяз указал на одну из многочисленных статуй: одна рука ее была отломлена у локтя, а другая протягивала вперед пригоршню мусора, уже увенчавшуюся пышной шапкой из мха. На месте носа зияла грязная впадина, придававшая лицу императора Дантуса выражение вечного изумленного замешательства, как у человека, застигнутого врасплох при отправлении естественной нужды.

— Ни одного из правителей подданные не любили больше, чем его, — продолжал Байяз. — Дантус привечал любого как равного себе, он всегда отдавал беднякам половину своих доходов. Однако дворяне устроили против него заговор, нашли императору замену и бросили его в тюрьму.

— Да неужели? — буркнул Джезаль, уставившись на полупустую площадь.

— Однако народ не покинул любимого монарха в беде. Люди вышли на улицы и восстали, их невозможно было усмирить. Кого-то из заговорщиков схватили и повесили, тогда другие устрашились и сами вернули Дантуса на трон. Так что вы видите, мой мальчик: любовь народа — надежнейший щит правителя.

Джезаль вздохнул.

— По мне, постоянной поддержки лордов вполне достаточно.

— Ха! Их любовь дорого обходится и ненадежна, как переменчивый ветер! Разве вам, капитан Луфар, не доводилось бывать в Круге лордов на заседании открытого совета?

Джезаль нахмурился. Возможно, в болтовне старика было какое-то зерно истины.

— Ха! — снова фыркнул Байяз. — Такова любовь благородных. Лучшее, что с ними можно сделать, — это разделять их и извлекать выгоду из их соперничества, заставлять их соревноваться за мелкие знаки твоей благосклонности, присваивать себе их успехи и прежде всего следить за тем, чтобы никто из них не стал слишком могущественным и не бросил вызов твоему величию.

— А это кто? — спросил Джезаль.

Одна из статуй была заметно выше всех прочих. Внушительного вида человек, в зрелых летах, с густой бородой и вьющимися волосами. Его лицо было привлекательным, но возле губ залегла суровая складка, а лоб пересекали морщины, говорившие о гордости и гневливости. С таким человеком лучше не шутить.

— Это мой учитель Иувин. Не император, но первый и единственный советник многих из них. Это он построил империю, и он же стал главным виновником ее падения. Великий человек, однако великие люди совершают великие ошибки. — Байяз задумчиво крутил в руке свой истертый посох. — Уроки истории следует знать. Ошибки прошлого должны совершаться лишь единожды. — Он мгновение помедлил. — За исключением тех случаев, когда нет другого выбора.

Джезаль потер глаза и окинул взглядом форум. Кронпринцу Ладиславу, возможно, подобная лекция и принесла бы какую-то пользу, хотя Джезаль сильно сомневался. Неужели ради этого его оторвали от друзей, лишили тяжким трудом заработанной возможности добиться славы и возвышения? Чтобы выслушивать здесь тоскливые рассуждения какого-то чокнутого лысого бродяги?

Он нахмурился: через площадь в их направлении двигалась группа из трех солдат. Вначале Джезаль следил за ними без интереса. Затем осознал, что солдаты глядят на него и на Байяза и идут прямо к ним. Он заметил и другую троицу, и еще одну — они подходили с разных сторон.

У Джезаля перехватило дыхание. Их оружие и доспехи старинного образца выглядели вполне готовыми к бою, что вселяло беспокойство. Фехтование — одно, но настоящая схватка, в которой можно получить серьезную рану или погибнуть, это совсем другое. Конечно же, тут нет никакой трусости — любой встревожится, когда девять вооруженных людей совершенно явно направляются к тебе и нет никаких путей для отступления. Байяз тоже заметил их.

— Похоже, нам приготовили встречу.

Девять солдат с суровыми лицами подошли вплотную, крепко сжимая в руках оружие. Джезаль расправил плечи и приложил все усилия, чтобы выглядеть грозным, но не встречаться ни с кем глазами, держа руки подальше от эфеса своей рапиры. Ему совершенно не хотелось, чтобы кто-то из воинов занервничал и проткнул его клинком, подчиняясь порыву.

— Вы Байяз, — произнес их предводитель, коренастый мужчина с грязным красным пером на шлеме.

— Это вопрос?

— Нет. Наш господин, наместник императора Саламо Нарба, правитель Халциса, приглашает вас на аудиенцию.

— Приглашает? Да неужели? — Байяз окинул взглядом отряд солдат, затем посмотрел на Джезаля, приподняв бровь. — Полагаю, с нашей стороны было бы неучтиво отказываться, тем более что наместник взял на себя заботу организовать для нас почетный эскорт. Ну что ж, ведите.

Солнце налегало на осыпающиеся зубчатые стены словно огромный груз. Оно давило на склоненную голову Глокты сквозь шляпу. Оно наваливалось на его согнутые плечи сквозь черное пальто. Оно грозило выжать из него досуха все соки, высосать всю жизнь, сокрушить его, поставить на колени.

«Прохладное осеннее утро в восхитительной Дагоске».

Солнце атаковало сверху, а соленый ветер тем временем набрасывался прямым курсом. Он прилетал с пустынных просторов моря и беспрепятственно несся над полуостровом, горячий и полный удушающей пыли; ударялся в городские стены и драил соленым песком все, что попадалось на пути. Он стегал потную кожу Глокты, иссушал губы, терзал глаза, заставляя проливать жгучие слезы.

«Кажется, даже погода хочет избавиться от меня».

Практик Витари шла по парапету сбоку от него, раскинув руки в стороны, как цирковой акробат на канате. Глокта снизу хмуро поглядывал на нее — высокую черную фигуру на фоне сверкающего неба.

«Она вполне могла бы просто идти внизу и не устраивать представления. Но так, по крайней мере, есть надежда, что она свалится».

Городская стена была не меньше двадцати шагов в высоту. Глокта позволил себе едва заметную улыбку, представив себе, как любимица архилектора споткнется, поскользнется и полетит вниз со стены, хватая руками пустоту.

«Издаст ли она отчаянный крик, когда будет падать навстречу смерти?»

Однако она не падала.

«Стерва. Конечно же, сочиняет очередное донесение архилектору: „Калека по-прежнему барахтается, словно выброшенная на берег рыба. Он до сих пор не обнаружил ни малейшего следа Давуста или предполагаемого предателя и, видимо, не обнаружит, хотя опросил полгорода. Единственный, кого он пока что арестовал, — это человек из его собственной инквизиции…“»

Глокта заслонил глаза рукой, щурясь на ослепительном солнце. Перед ним лежал скалистый перешеек, соединявший Дагоску с материком: не более нескольких сотен шагов в ширину в самом узком месте. По обе стороны сверкало море. Дорога от городских ворот тянулась коричневой лентой через желтый низкорослый кустарник, пересекая местность в южном направлении, вплоть до высохших холмов на материке. Несколько морских птиц, пронзительно крича, с унылым видом кружили над дорогой, но других признаков жизни не было видно.

— Не могли бы вы одолжить мне вашу подзорную трубу, генерал?

Виссбрук раздвинул трубу и неохотно сунул ее в протянутую руку Глокты.

«Он явно считает, что у него полно более интересных дел, чем устраивать мне экскурсию по оборонительным укреплениям».

Генерал задыхался в своем безупречном мундире, его пухлое лицо блестело от пота.

«Прикладывает все усилия, чтобы сохранить профессиональную выправку. Выправка — едва ли не единственное, что есть профессионального у этого идиота. Однако, как выразился архилектор, мы должны работать с теми орудиями, которые у нас есть».

Глокта поднес медную трубку к глазу.

Гурки соорудили у подножия холмов частокол. Высокая изгородь из деревянных кольев отрезала Дагоску от материка. По другую ее сторону виднелась россыпь палаток, над кухонными кострами здесь и там поднимались тонкие струйки дыма. Глокта едва различал двигавшиеся там крошечные фигурки и отблески солнца на полированном металле.

«Оружие и доспехи. Того и другого предостаточно».

— Раньше с материка приходили караваны, — пробормотал Виссбрук. — В прошлом году — по сотне каждый день. Потом начали прибывать солдаты императора, и торговцев стало меньше. Частокол закончили пару месяцев назад, и после этого с той стороны не появилось ничего, даже ни одного осла. Теперь приходится все завозить морем.

Глокта обвел взглядом частокол и лагерь позади него, простирающийся от моря до моря.

«Что это, простое поигрывание мускулами, демонстрация силы? Или все совершенно серьезно? Гурки любят устраивать спектакли, но и против хорошей драки ничего не имеют — именно так они завоевали весь Юг, не считая нескольких клочков земли».

Он опустил подзорную трубу.

— Сколько там гурков, как вы думаете?

Виссбрук пожал плечами.

— Невозможно сказать. Я бы предположил, что, самое малое, пять тысяч, но может быть и гораздо больше — вон там, за холмами. Мы не имеем возможности это выяснить.

«Пять тысяч. Самое малое. Если спектакль, то весьма впечатляющий».

— А сколько людей у нас?

Виссбрук помедлил.

— Под моим командованием находится около шестисот солдат Союза.

«Около шестисот? Около? Ах ты безмозглый болван! Когда я служил в армии, я поименно знал всех людей в своем подразделении, а также кто для каких задач наиболее пригоден!»

— Шестьсот? И это все?

— В городе есть наемники, но им нельзя доверять, они сами могут стать источником неприятностей. По моему мнению, они более чем бесполезны.

«Мне нужны цифры, а не твое мнение!»

— Сколько наемников?

— Сейчас, наверное, около тысячи; может быть, больше.

— Кто их предводитель?

— Один стириец — Коска, так он себя называет.

— Никомо Коска? — Витари глядела на них сверху, с парапета, приподняв ярко-рыжую бровь.

— Вы его знаете?

— Можно сказать и так. Я думала, он мертв, но, похоже, в мире нет справедливости.

«В этом она права».

Глокта повернулся к Виссбруку.

— Этот Коска отчитывается перед вами?

— Не совсем. Ему платят торговцы пряностями, так что он отчитывается перед магистром Эйдер. Предполагается, что он должен подчиняться моим приказам…

— Но он подчиняется лишь своим собственным?

По лицу генерала Глокта понял, что так и есть.

«Наемники… Обоюдоострый меч, если вообще считать их мечом. Этот клинок разит, только пока ты в состоянии платить, и о надежности его говорить сложно».

— И у Коски вдвое больше людей, чем у вас… — продолжал размышлять Глокта.

«Если так, то оборону города мне надо обсуждать с другим человеком. Впрочем, есть один пункт, по которому он все же может меня просветить».

— Вы не знаете, что случилось с моим предшественником, наставником Давустом?

Генерал Виссбрук раздраженно поморщился.

— Не имею понятия. Действия этого человека не вызывают у меня никакого интереса.

— Хмм… — задумчиво протянул Глокта, придерживая шляпу, чтоб ее не сорвал с головы новый порыв ветра с песком, перелетевшего через стену. — Исчез наставник городской инквизиции — и совершенно никакого интереса?

— Никакого, — отрезал генерал. — У нас почти не было поводов для встреч. Давуст был известен как совершенно невыносимый человек. По моему скромному мнению, у инквизиции своя область ответственности, а у меня своя.

«Ах, какие мы чувствительные! Но здесь все такие, с тех самых пор, как я прибыл в город. Кто бы мог подумать — им неприятно меня видеть».

— У вас, значит, своя область ответственности? — Глокта проковылял к парапету, поднял свою трость и ткнул ею в угол осыпающейся кладки, рядом с каблуком Витари. От стены откололась каменная глыба и рухнула в пустоту на той стороне. Несколькими секундами позже она с грохотом ударилась о днище рва далеко внизу. Глокта повернулся к Виссбруку. — А как вы считаете, забота о состоянии стен входит в область ответственности командующего обороной города?

— Я сделал все возможное! — ощетинился Виссбрук.

Глокта принялся считать на пальцах свободной руки:

— Городские стены разрушаются, людей для их защиты не хватает. Ров настолько забит грязью, что почти сровнялся с землей. Ворота не ремонтировались годами и разваливаются на части под собственной тяжестью. Если завтра гуркам вздумается атаковать, осмелюсь предположить, что мы окажемся в весьма печальном положении.

— Но не из-за недосмотра с моей стороны, уверяю вас! Эта жара, ветер и морская соль мгновенно разъедают дерево и металл, да и камень держится не лучше! Вы понимаете, какая это сложная задача? — Генерал указал на величественный изгиб высокой стены, плавно уходящей к морю с обеих сторон. Даже здесь, на самой вершине, парапет был достаточно широк, чтобы по нему могла проехать повозка, а у основания стена была намного толще. — У меня почти нет хороших каменщиков, а материалов еще меньше! Того, что выделил мне закрытый совет, едва хватает на ремонт Цитадели! А деньги торговцев пряностями еле-еле покрывают расходы на содержание стен Верхнего города…

«Глупец! Можно подумать, он вообще не думает серьезно о защите города».

— Если Нижний город окажется в руках гурков, провизию в Цитадель не доставить даже с моря, верно?

Виссбрук моргнул.

— Э-э, да, но…

— Стена Верхнего города, возможно, достаточно крепка, чтобы удерживать на месте туземцев, но она слишком длинная, слишком низкая и слишком тонкая, чтобы долгое время противостоять мощной атаке, вы со мной согласны?

— Полагаю, что так, но…

— По сути, любой план, в котором Цитадель или Верхний город рассматриваются как главная линия обороны, рассчитан лишь на то, чтобы выиграть время. Пока не пришла помощь. А помощь — учитывая, что наша армия сосредоточена в Инглии, во многих сотнях лиг отсюда, — может появиться очень нескоро. — «А может и вообще не появиться». — Если городская стена падет, город обречен.

Глокта постучал тростью по пыльным каменным плитам под своими ногами.

— Здесь, на этом самом месте, — вот где мы должны сражаться с гурками. И здесь мы должны их удержать! Все остальное несущественно.

— Несущественно! — пропела Витари, перепрыгивая через пролом в парапете.

Генерал нахмурился.

— Я могу делать только то, что указывает мне лорд-губернатор и его совет. Всегда считалось, что Нижним городом в случае чего можно пожертвовать. Я не отвечаю за общую политику…

— Зато я отвечаю. — Глокта поглядел Виссбруку в глаза и долго не отводил взгляда. — С настоящего момента все ресурсы будут направляться на восстановление и укрепление городских стен. Новые парапеты, новые ворота; каждый шатающийся камень должен быть заменен. Я не желаю видеть ни одной трещины, куда смог бы проползти муравей, не говоря уж о гуркской армии!

— Но кто возьмется за такую работу?

— Разве не туземцы когда-то построили эту чертову штуковину? Значит, среди них должны быть искусные мастера. Разыщите их и наймите. Что касается рва, я хочу, чтобы его отрыли до уровня моря. Если придут гурки, мы затопим его, и город окажется на острове.

— Но это может занять несколько месяцев!

— У вас есть две недели — в лучшем случае. Заставьте работать каждого лентяя! Женщин, детей — всех, кто способен держать лопату.

Виссбрук, хмурясь, покосился на Витари.

— А как насчет ваших людей из инквизиции?

— О, они слишком заняты расследованием — пытаются выяснить, что случилось с прежним наставником, или же сутки напролет следят за мной, моими апартаментами и воротами Цитадели, чтобы та же судьба не постигла и нового. Будет жаль, если я внезапно исчезну, прежде чем укрепления будут готовы. Не правда ли, Виссбрук?

— Разумеется, наставник, — пробормотал генерал.

«Но, как мне кажется, без особого энтузиазма».

— Однако все остальные должны быть привлечены к работе, включая ваших солдат.

— Не хотите же вы, чтобы мои люди…

— Я хочу, чтобы каждый из жителей внес свой вклад. Любой, кому это не нравится, может отправляться обратно в Адую. И объясняться с архилектором. — Глокта ухмыльнулся генералу своей беззубой улыбкой. — Незаменимых нет, генерал. Кто бы они ни были.

Розовое лицо Виссбрука взмокло от пота, проступавшего огромными каплями. Жесткий воротничок его мундира потемнел от влаги.

— Разумеется, каждый должен внести свой вклад! Работы во рву начнутся немедленно! — Он сделал неуверенную попытку улыбнуться. — Я разыщу всех, кто может работать, но мне потребуются деньги, наставник. Если люди работают, им надо платить, даже туземцам. Кроме того, нам нужны материалы, и их придется завозить морем…

— Займите столько, сколько вам нужно, чтобы начать работу. В кредит. Обещайте все, что угодно, и не давайте пока ничего. Его преосвященство все оплатит. — «Надеюсь». — Я хочу слышать доклад о ваших успехах каждое утро.

— Каждое утро, понимаю.

— У вас куча работы, генерал. Советую уже приступать.

Виссбрук мгновение помедлил, словно колебался, отдавать Глокте честь или нет. В конце концов он просто развернулся на каблуках и зашагал прочь.

«Что это, уязвленная гордость профессионального военного, вынужденного выполнять распоряжения штатского, или нечто большее? Может быть, я разрушил его тщательно выстроенные планы? Например, планы продать город гуркам?»

Витари спрыгнула с парапета на дорожку.

— Его преосвященство оплатит? Вам повезет, если так!

Она не спеша двинулась прочь. Глокта хмуро поглядел ей вслед, затем так же хмуро — в сторону холмов на материке, и не менее хмуро — наверх, на Цитадель.

«Опасности со всех сторон. Я в ловушке между архилектором и гурками, в компании с неизвестным предателем. Если продержусь хотя бы день, это будет чудом».

Колесо повозки медленно повернулось и скрипнуло. Снова повернулось и снова скрипнуло. Ферро мрачно посмотрела на него. Чертово колесо! Чертова повозка!

Затем она перенесла свое недовольство с повозки на возчика.

Чертов ученик. Она не доверяла ему ни на мизинец. Его взгляд метнулся к ней, задержался на одно оскорбительное мгновение и снова ушел в сторону. Как будто он знал про Ферро что-то такое, чего не знала она сама. Это привело ее в ярость. Она отвела взгляд от ученика и уставилась на первого из всадников.

Чертов юнец из Союза. Сидит в седле прямо, как король на троне, словно родиться смазливым — великое достижение, которым можно бесконечно гордиться! Красивый, чистый и капризный, как принцесса. Ферро угрюмо усмехнулась. Принцесса Союза — вот кто он такой. Она ненавидела красивых людей даже больше, чем безобразных. Красоте нельзя доверять.

Зато трудно представить, есть ли на земле человек более безобразный, чем здоровенный девятипалый ублюдок. Этот сидел в седле, как большой мешок с рисом. Он двигался медленно, все время почесывался, нюхал воздух и что-то жевал, будто корова. Пытался выглядеть так, будто у него внутри нет ни жажды убийства, ни безумной ярости, ни демонов. Но она-то все знала. Он кивнул ей, и она сердито насупилась в ответ. Ее не одурачишь — это демон под коровьей шкурой.

Впрочем, даже он лучше, чем проклятый навигатор, который вечно болтал, улыбался или смеялся. Ферро ненавидела болтовню, еще сильнее ненавидела улыбки, и тем более ненавидела смех. Глупый человечишка со своими глупыми баснями. Под прикрытием этой чепухи он строил какие-то планы и внимательно за всем наблюдал, она чувствовала.

Что касается первого из магов, ему Ферро доверяла еще меньше, чем остальным.

Она смотрела, как его взгляд скользит по повозке и останавливается на мешке, куда он положил свой ящик. Квадратный, серый, громоздкий, тяжелый ящик. Он думает, что никто не видел, но она-то видела. Он переполнен тайнами, этот лысый старый пердун с толстой шеей и деревянным посохом. Ведет себя так, будто всю жизнь делает только хорошее. Будто понятия не имеет, как можно заставить человека разлететься на куски.

— Гребаные розовые, — прошептала она.

Наклонившись с седла, она сплюнула на дорогу и яростно воззрилась на пять спин, покачивающихся впереди. Почему она позволила Юлвею уговорить себя, зачем ввязалась в это безумие? Путешествие в жуткую даль, на холодный запад, где у нее нет никаких дел. Ее место там, на Юге, ей следовало бы сейчас сражаться с гурками.

Чтобы заставить их заплатить за то, что они ей задолжали.

Безмолвно проклиная Юлвея, Ферро вслед за остальными подъехала к мосту. Сооружение выглядело древним: выщербленные, покрытые пятнами лишайника камни, глубокие колеи, образовавшиеся в тех местах, где катились колеса повозок. Катились тысячи лет, туда и обратно. Под одиночным пролетом арки бурлил поток — обжигающе-холодная струя стремительной воды. Возле моста стояла приземистая хижина, за долгие годы осевшая и вросшая в почву. Резкий ветер срывал с ее трубы клочья дыма, унося их куда-то вдаль.

Перед хижиной стоял одинокий солдат. Должно быть, ему не повезло, выпал жребий караулить. Он прижимался к стене, кутаясь в плотный плащ, конский хвост на его шлеме мотался взад-вперед под порывами ветра, копье стояло рядом. Байяз приблизился к мосту, натянул поводья своего коня и кивнул в сторону равнины:

— Мы едем туда, дальше. Хотим добраться до Дармиума.

— Я бы не советовал. В тех краях опасно.

Байяз улыбнулся.

— Опасно — значит прибыльно.

— Никакая прибыль не остановит стрелу, друг. — Солдат оглядел их одного за другим и шмыгнул носом. — А у вас пестрая компания!

— Я набираю хороших бойцов везде, где их нахожу.

— Вижу. — Он глянул на Ферро, и она ответила мрачным взглядом. — Слушай, я не сомневаюсь, что все они серьезные ребята, но вот что я тебе скажу: на равнинах нынче очень опасно, даже больше, чем раньше. Торговцы туда по-прежнему ездят, но ни один пока не вернулся. Похоже, спятивший Кабриан высылает в поле разъезды в надежде чем-нибудь поживиться. Да и Скарио с Голтусом немногим лучше. Здесь, на этом берегу реки, мы еще соблюдаем какие-то законы, но на той стороне вы окажетесь сами по себе. Если вас поймают там, на равнине, помощи не будет. — Солдат снова шмыгнул носом. — Ни от кого.

Байяз угрюмо кивнул.

— Мы ее и не просим.

Он пришпорил свою лошадь, и та затрусила через мост, к дороге на том берегу. Остальные последовали за ним — впереди Длинноногий, затем Луфар, потом Логен. Малахус Ки натянул поводья, и повозка загрохотала по мосту. Ферро замыкала процессию.

— Помощи не будет! — крикнул солдат ей в спину, снова прижимаясь к облупленной стене хижины.

— Вот это место, — сказал Глокта.

— Уф, — отозвался Иней.

Это было примитивное одноэтажное здание, кое-как сложенное из глиняных кирпичей, не просторнее большого дровяного сарая. Из щелей вокруг плохо пригнанных двери и ставней на единственном окне в ночную тьму вырывались узкие полосы света. Здание ничем не отличалось от других лачуг на улице — если это можно было назвать улицей. По виду никто бы не догадался, что здесь находится резиденция одного из членов правящего совета Дагоски.

«Но ведь Кадия вообще странный человек. Предводитель туземцев. Жрец без храма. Возможно, он тот, кому нечего терять?»

Дверь отворилась прежде, чем Глокта успел постучать. Кадия стоял на пороге, высокий и стройный в своем белом одеянии.

— Что же вы не входите?

Хаддиш повернулся, шагнул к единственному стулу и сел.

— Жди здесь, — приказал Глокта практику.

— Уф.

Внутри дом оказался не более роскошным, чем снаружи.

«Чистота, порядок и адская нищета».

Потолок был настолько низким, что Глокта едва мог выпрямиться, вместо пола голая твердая земля. В углу единственной комнаты на пустых ящиках лежал соломенный матрас, рядом стоял небольшой стул. Под окном — приземистый шкафчик, на нем небольшая стопка книг и догорающая свеча. Не считая мятого ведра для отправления естественных надобностей, этим, по-видимому, и ограничивалось все земное имущество Кадии.

«Непохоже, что тут прячут трупы наставников инквизиции, однако никогда ничего не знаешь наверняка. С телом можно разделаться очень аккуратно, если порезать его на мелкие кусочки…»

— Вы могли бы переехать куда-нибудь из трущоб.

Глокта закрыл за собой дверь на скрипучих петлях, дохромал до кровати и тяжело опустился на матрас.

— Туземцам запрещено жить в Верхнем городе, или вы еще не слышали?

— Ну, я уверен, что в вашем случае можно было бы сделать исключение. Вы могли занять покои в Цитадели. Тогда мне не пришлось бы ковылять в такую даль, чтобы поговорить с вами.

— Покои в Цитадели? Когда мои собратья гниют здесь среди отбросов? Самое малое, что может сделать вождь для своего народа, это разделить его тяготы! Кроме этого, мне почти нечем их утешить.

В Нижнем городе стояла удушающая жара, но Кадия, казалось, не чувствовал никаких неудобств. Его взгляд был спокоен, глаза глядели прямо на Глокту, темные и прохладные, как глубокая вода.

— Вы меня осуждаете? — спросил он.

Глокта потер ноющую шею.

— Ни в малейшей степени. Мученичество вам к лицу. Надеюсь, вы простите меня, если я не стану к вам присоединяться. — Он облизнул беззубые десны. — Свои жертвы я уже принес.

— Возможно, еще не все. Задавайте ваши вопросы.

«Итак, переходим прямо к делу. Нечего скрывать? Или нечего терять?»

— Вы знаете, что произошло с моим предшественником, наставником Давустом?

— Я от всей души надеюсь, что он умер в великих мучениях.

Брови Глокта поползли вверх.

«Вот уж чего не ожидал услышать, так это честного ответа. Возможно, это первый честный ответ на мой вопрос. Однако не совсем тот, который избавляет от подозрений».

— В великих мучениях, говорите?

— В самых страшных мучениях. И я не заплачу, если вы присоединитесь к нему.

Глокта улыбнулся.

— Не могу вспомнить никого, кто заплачет. Но мы сейчас говорим о Давусте. Причастны ли ваши люди к его исчезновению?

— Возможно. Давуст дал нам достаточно поводов. Многие семьи потеряли мужей, отцов, дочерей из-за его чисток, его проверок на лояльность, его желания преподать нам урок. Мои люди — их здесь тысячи, я не могу уследить за всеми. Но могу сказать одно: я ничего не знаю о том, как он исчез. Когда гибнет один демон, на его место всегда присылают другого, и вот вы здесь. Мой народ ничего не выиграл.

— Не считая молчания Давуста. Возможно, он обнаружил, что вы заключили сделку с гурками. Возможно, присоединение к Союзу оказалось не совсем тем, на что надеялся ваш народ.

Кадия фыркнул.

— Вы ничего не понимаете. Ни один дагосканец не пойдет на сделку с гурками.

— На взгляд постороннего, между вами есть много общего.

— На взгляд невежественного постороннего — может быть. И у нас, и у них темная кожа. И мы, и они молимся Богу. На этом сходство заканчивается. Мы, дагосканцы, никогда не были воинственным народом. Мы оставались здесь, на своем полуострове, под защитой своих укреплений, в то время как Гуркская империя распространялась, как раковая опухоль, по всему Кантийскому континенту. Мы считали, что их завоевания нас не касаются, и это было глупо. К нашим воротам явились послы от императора с требованием преклонить колени и признать, что пророк Кхалюль говорит от имени Господа. Мы отвергли и то и другое, и Кхалюль поклялся нас уничтожить. Теперь он в этом преуспеет. И весь Юг станет его владением.

«И архилектора это совершенно не обрадует».

— Как знать? Может быть, Бог придет к вам на помощь.

— Бог милостив к тем, кто сам решает свои проблемы.

— Возможно, мы с вами сумели бы разрешить некоторые из них.

— Я нисколько не заинтересован в том, чтобы вам помогать.

— Даже если вы при этом поможете сами себе? Я собираюсь выпустить указ. Ворота Верхнего города будут открыты, вашим людям будет позволено свободно ходить где угодно в своем собственном городе. Торговцы пряностями освободят Великий храм, и он снова станет вашей святыней. Дагосканцам разрешат носить оружие. Собственно, мы сами предоставим вам оружие из наших арсеналов. С туземцами станут обращаться как с полноправными гражданами Союза, они вполне этого заслуживают.

— Ага. Вот как. — Кадия сомкнул ладони и откинулся на спинку своего скрипучего стула. — Теперь, когда гурки стучатся в ворота, вы приходите в Дагоску, размахивая своим жалким свитком, словно это Божье писание, и начинаете творить добро. Вы не такой, как все остальные. Вы хороший, честный, справедливый человек. И вы думаете, я в это поверю?

— Хотите откровенно? Мне глубоко наплевать, во что вы там поверите, а тем более наплевать на какое-то добро — все это зависит от точки зрения. А что касается «хорошего человека», — Глокта скривил губы, — этот корабль уплыл давным-давно, и меня даже не было на пристани, чтобы помахать ему вслед. Я заинтересован в том, чтобы отстоять Дагоску. В этом, и ни в чем другом.

— И вы считаете, что не сможете отстоять Дагоску без нашей помощи?

— Мы оба не дураки, Кадия. Не оскорбляйте меня, притворяясь таковым. Мы можем или пререкаться до тех пор, пока волна гурков не перехлестнет через городские стены, или сотрудничать. Как знать, а вдруг вместе нам удастся даже побить их? Ваши люди помогут нам выкопать ров, отремонтировать стены, обновить ворота. Вы предоставите тысячу человек для защиты города. Это для начала, потом понадобится больше.

— Я предоставлю? Вот как? А если с нашей помощью город выстоит? Выстоит ли вместе с ним и наша сделка?

«Если город выстоит, я уеду. Более чем вероятно, что после этого Вюрмс и компания снова возьмут власть в свои руки, и наша сделка рассыплется в пыль».

— Если город выстоит, даю вам слово, что я сделаю все возможное.

— Все возможное. То есть ничего.

«Ты уловил мою мысль».

— Мне необходима ваша помощь, и я предлагаю вам все, что в моих силах. Я предложил бы больше, но больше у меня ничего нет. Можете сидеть и злобиться здесь, в трущобах, вместе с мухами, пока в город не заявится император. Возможно, великий Уфман-уль-Дошт предложит вам лучшую сделку. — Глокта посмотрел Кадии прямо в глаза. — Но мы оба знаем, что этого не будет.

Жрец поджал губы, погладил бороду, потом глубоко вздохнул.

— Есть пословица: заблудившийся в пустыне берет воду у того, кто ее предложит. Я согласен на ваши условия. Как только освободят храм, мы начнем копать ваши канавы, таскать ваши камни и носить ваши мечи. Кое-что лучше, чем ничего; к тому же, как вы сказали, вместе у нас есть шанс победить гурков. Чудеса порой случаются.

— Так говорят, — подтвердил Глокта, опираясь на трость и с усилием поднимаясь на ноги. Его рубашка промокла от пота и липла к спине. — Я слышал об этом.

«Но ни разу не видел».

Логен поерзал на жестком седле и прищурился, глядя вверх на нескольких птиц, круживших над огромной плоской равниной. Проклятье, как болит задница! Его ляжки были стерты, он задыхался от лошадиного запаха. Никак не мог найти удобное положение, чтобы не прищемить яйца: они все время оказывались стиснутыми. Он постоянно запускал руку за пояс штанов, чтобы их поправить. Чертовски неприятное путешествие, во всех отношениях.

На Севере он привык к дорожным разговорам. В детстве он говорил с отцом. В юности говорил со своими друзьями. Когда он ездил вместе с Бетодом, он разговаривал с ним — целыми днями, потому что тогда они были очень близки, почти как братья. Разговоры помогали не думать о волдырях на ногах, о голодном урчании в брюхе, о бесконечном треклятом холоде или о тех, кто вчера нашел свою смерть.

Логен хохотал над рассказами Ищейки, когда они вместе пробирались сквозь снежные заносы. Он ломал голову над тактическими задачами на пару с Тридубой, когда они тряслись верхом по грязи. Препирался с Черным Доу, когда они брели по болотам, и им годился любой повод для спора. В свое время он даже обменялся парой шуток с Хардингом Молчуном, а на свете найдется немного людей, которые могут сказать то же самое.

Он тихо вздохнул. Это был тяжкий вздох, застрявший в горле и не вырвавшийся наружу. Хорошие были времена, что и говорить, но теперь они остались далеко позади, в залитых солнцем долинах прошлого. Те парни давно вернулись в грязь. Умолкли навечно. И что еще хуже, бросили Логена здесь, у черта на куличках, с этой вот компанией.

Великого Джезаля дан Луфара не интересовали ничьи истории, кроме его собственных. Он сидел в седле, прямой как палка и надменный, задрав вверх подбородок и демонстрируя свое высокомерие, превосходство и презрение ко всему, что его окружало, — как юноша, который хвастается первым в жизни мечом, пока не узнает, что гордиться тут нечем.

Байяза не интересовала тактика. Если он открывал рот, то лишь отрывисто рявкал несколько слов, вроде «да» и «нет», и продолжал хмуро взирать поверх бесконечной травы, словно человек, совершивший страшную ошибку и не знающий, как выйти из положения. Его ученик тоже изменился с тех пор, как они покинули Адую: стал молчаливым, напряженным, настороженным.

Брат Длинноногий ушел далеко вперед, разведывал дорогу посреди равнины. Может, оно и к лучшему. Все остальные не произносили ни слова, но навигатор, надо признать, разговаривал слишком много.

Ферро ехала сбоку, на некотором расстоянии от общей группы: плечи сгорблены, брови сдвинуты в постоянной суровой гримасе, на щеке длинный багрово-серый шрам. Всем своим видом она старалась показать, что остальные — просто банда придурков. Она наклонилась вперед, навстречу ветру, и как будто толкала его, желая причинить ему боль своим лицом. Лучше уж с чумой шутки шутить, чем с ней, подумал Логен.

Вот и вся развеселая команда. Его плечи опустились.

— Долго ли еще мы будем добираться до края мира? — спросил он Байяза без особой надежды на ответ.

— Некоторое время, — буркнул маг сквозь зубы.

И Логен поехал дальше, усталый, разбитый и тоскующий. Ему на глаза попалось несколько птиц, медленно скользивших над бесконечной равниной. Хорошие, большие, жирные птицы. Логен облизнулся.

— Пара хороших кусков мяса нам бы не помешала, — пробормотал он.

Давненько уже он не пробовал свежего мяса. С тех самых пор, как они покинули Халцис. Логен погладил живот. Жирок, который он нагулял в городе, уже почти исчез.

Ферро взглянула на него, нахмурилась, потом подняла глаза вверх, на кружащих над головой птиц. Резко дернула плечом, скидывая лук.

— Ха! — усмехнулся Логен. — Ну, удачи тебе!

Он наблюдал, как она плавным, отточенным движением достает стрелу из колчана. Напрасные усилия. Даже Хардинг Молчун не сумел бы поразить такую цель, а Молчун управлялся с луком лучше всех, кого знал Логен. Он смотрел, как Ферро накладывает стрелу на тетиву: спина изогнута дугой, желтые глаза пристально следят за скользящими в небе силуэтами.

— Ты никогда не собьешь ее с такого расстояния, стреляй хоть тысячу раз!

Она натянула тетиву.

— Только стрелу зря потеряешь! — крикнул Логен. — Надо смотреть правде в глаза!

А вдруг, когда стрела будет падать вниз, она вонзится ему в лицо? Или попадет в шею лошади, и та рухнет на землю и задавит его? Подходящий конец для этого кошмарного путешествия.

В следующий миг одна из птиц, кувыркаясь, свалилась в траву. Стрела Ферро торчала из пробитого насквозь туловища.

— Ну и дела, — изумленно прошептал Логен.

Он смотрел, как Ферро снова натягивает лук. Вторая стрела взмыла вверх, в серое небо. Еще одна птица шлепнулась на землю, недалеко от первой. Логен уставился на них, не веря глазам.

— Не может быть!

— Только не надо говорить, что тебе не доводилось видеть и более странные вещи, — сказал Байяз. — Человек, который разговаривает с духами, путешествует с магами и внушает ужас всему Северу!

Логен натянул повод и спрыгнул с седла. На нетвердых, ноющих ногах прошагал через высокую траву, наклонился и поднял с земли одну из птиц: стрела торчала прямо из середины груди.

Если бы Логен стрелял в нее с расстояния в один фут, он едва ли смог бы сделать это точнее.

— Так не бывает.

Байяз, усмехаясь, смотрел на него сверху, сложив руки на луке седла перед собой.

— Легенды говорят, что в стародавние времена, еще до начала истории, наш мир и другая сторона были одним целым. Единый мир. Демоны разгуливали по земле, вольные творить все, что вздумается. Царил хаос, какой не приснится во сне. Демоны сходились с людьми, и от них рождались дети-полукровки — наполовину люди, наполовину демоны. Монстры. Демонова кровь. Один из них взял себе имя Эус. Он освободил человечество от тирании демонов, и ярость его битвы с ними изменила форму земли. Он отделил верхний мир от нижнего и запечатал врата между ними. Чтобы ужас никогда не вернулся, он изрек Первый закон: запрещено напрямую касаться Другой стороны, запрещено говорить с демонами.

Логен наблюдал за тем, как другие спутники мага смотрят на Ферро. Демонстрация столь невероятного искусства стрельбы из лука заставила нахмуриться и Луфара, и Ки. Ферро снова отклонилась в седле и до предела натянула тетиву. Она держала сверкающий наконечник стрелы совершенно неподвижно и в то же время ухитрялась пятками направлять лошадь в нужную сторону. Сам Логен с грехом пополам управлял своим скакуном при помощи поводьев; но он не постигал, какое отношение имеет ко всему этому бредовый рассказ Байяза.

— Демоны, Первый закон и все такое. — Логен взмахнул рукой. — И что с того?

— С самого начала Первый закон был полон противоречий. Любая магия исходит с Другой стороны, она омывает землю, как солнечный свет. Сам Эус отчасти был демоном, такими же были его сыновья Иувин, Канедиас, Гластрод и многие другие помимо них. Кровь демонов наделила их особыми дарами и особыми проклятиями. Она дала им могущество, долголетие, остроту зрения, недоступные для обычных людей. Их кровь перешла к детям, затем, постепенно разжижаясь, к детям детей и так далее, через многие столетия. Сначала дары проявлялись через поколение, потом через несколько, потом совсем редко. Кровь демонов истощилась и окончательно ушла из мира. Теперь, когда наш мир и нижний мир так отдалились друг от друга, мало кому удается увидеть проявление этих даров во плоти. Нам выпала редчайшая возможность стать этому свидетелями.

Логен поднял брови.

— Она наполовину демон?

— Гораздо меньше, чем наполовину, друг мой, — улыбнулся Байяз. — Сам Эус был наполовину демоном, а его мощи хватало, чтобы воздвигать горы и выкапывать ложа морей. Половина вселила бы в тебя такой ужас и такое вожделение, что твое сердце бы остановилось! Половина ослепила бы тебя с одного взгляда! Нет, здесь не половина. Самая малая крупица, не больше. Тем не менее в ней есть след Другой стороны.

— След Другой стороны, вот как? — Логен посмотрел на мертвую птицу в своей руке. — Значит, если бы я коснулся ее, нарушил бы Первый закон?

Байяз рассмеялся.

— Да, это тонкий вопрос! Ты не перестаешь меня удивлять, мастер Девятипалый. Интересно, что ответил бы на это Эус? — Маг поджал губы. — Полагаю, я в таком случае смог бы простить тебя. Но она… — Байяз кивнул лысой головой на Ферро. — Она, скорее всего, отрежет тебе руку.

— Холодно, полковник Вест?

— Да, ваше высочество, зима уже на подходе.

Ночью выпало что-то вроде снега — холодная слякоть превратилась в скользкую ледяную корку. Теперь, в бледном свете утра, весь мир казался подмороженным. Копыта лошадей хрустели и чавкали в подмороженной грязи. Вода печально капала с подмороженных деревьев. Вест не был исключением. Его дыхание облачками пара вырывалось из хлюпающего носа, онемевшие от холода кончики ушей неприятно пощипывало.

Принц Ладислав почти не замечал этих неудобств. Правда, он был закутан в огромную шубу, к которой прилагались шапка и рукавицы из блестящего черного меха; наряд, без сомнений, стоил не одну сотню марок. Принц широко улыбнулся, обернувшись через плечо:

— Однако люди, кажется, здоровы и бодры несмотря ни на что!

Вест едва мог поверить своим ушам. Собственный Королевский полк, находившийся под командованием Ладислава, выглядел вполне счастливо, это верно. Просторные палатки располагались стройными рядами в центре лагеря: разведены костры, рядом привязаны лошади, все как полагается. Но положение рекрутов, составлявших добрых три четверти их сил, было менее веселым. Они были подготовлены из рук вон плохо. Необученные, без оружия, одни слишком больные, другие слишком старые для похода, не говоря уже о битве. Некоторые не имели ничего, кроме собственной одежды, да и та была в плачевном состоянии.

Вест видел людей, сбившихся вместе под деревьями в поиске тепла, и от дождя их защищала лишь половина одеяла. Просто позор.

— Собственные Королевские обеспечены хорошо, но я беспокоюсь о положении рекрутов, ваше…

— Да, — продолжал Ладислав одновременно с ним, словно Вест ничего и не говорил, — здоровы, бодры и грызут удила! Должно быть, огонь в груди не дает им замерзнуть, а, Вест? Не могут дождаться, пока увидят неприятеля! Черт подери, какая жалость, что мы должны томиться без толку здесь, за этой чертовой рекой!

Вест закусил губу. Невероятные способности принца Ладислава к самообману день ото дня становились все поразительнее. Умом его высочества прочно овладела идея стать прославленным полководцем, под чьим командованием находится несравненное войско идеальных солдат. Одержать великую победу и вернуться в Адую, где его встретят как героя. Однако вместо того, чтобы приложить хоть малую толику усилий для осуществления своего желания, он вел себя так, будто это уже свершилось, не обращая внимания на истинное положение дел. Ничего неприятного, нежелательного или противоречащего его нелепым представлениям принц попросту не замечал. Тем временем хлыщи из штаба принца, все вместе не набравшие и месяца боевого опыта, восхваляли его тонкие суждения, хлопали друг друга по плечам и соглашались со всеми его высказываниями, какими бы идиотскими они ни были.

Человек, который никогда ни в чем не нуждался, никогда ни к чему не стремился и никогда ни в чем себя не ограничивал, имеет очень странный взгляд на мир, думал Вест. И вот тому доказательство: едет рядом, сияя улыбкой, словно забота о десяти тысячах человек — легкое бремя. Кронпринц, как справедливо заметил лорд-маршал Берр, абсолютно не знаком с реальным миром.

— Холодно, — пробурчал Ладислав. — Это не очень-то похоже на пустыни Гуркхула, да, полковник Вест?

— Да уж, ваше высочество.

— Однако некоторые вещи остаются неизменными. Я говорю о войне, Вест, о войне в целом! Она везде одинакова! Беззаветная отвага! И честь! И слава! Вы ведь сражались вместе с полковником Глоктой, я не ошибаюсь?

— Вы правы, ваше высочество.

— Я всегда любил слушать рассказы о подвигах этого человека! В детстве он был одним из моих героев. Как он обходил врага кавалерийским налетом, перекрывал пути снабжения, нападал на обозы и все такое прочее! — Стек в руке принца описал в воздухе петлю и пал на воображаемый обоз. — Превосходно! Я полагаю, вы это видели?

— Кое-что видел, ваше высочество.

Кроме того, Вест видел немало солнечных ожогов и натертых седлом ссадин, грабежей, пьянства и тщеславных выходок, чтобы порисоваться перед другими.

— Полковник Глокта, клянусь головой! Нам здесь не помешала бы его отвага, как по-вашему, Вест? Его напор! Его решительность! Чертовски жаль, что он погиб.

Вест поднял голову.

— Он не погиб, ваше высочество.

— Не погиб?

— Он был захвачен в плен гурками, а затем вернулся в Союз, когда война закончилась. Он… э-э… поступил на службу в инквизицию.

— В инквизицию? — ужаснулся принц. — Что может заставить человека отказаться от солдатской жизни ради этого?

Вест поискал подходящие слова и решил, что лучше не отвечать.

— Не могу себе представить, ваше высочество.

— Поступил на службу в инквизицию! Кто бы мог подумать?!

Некоторое время они ехали в молчании. Постепенно улыбка вернулась на лицо принца.

— Однако мы говорили о воинской славе, верно?

Вест поморщился.

— Совершенно верно, ваше высочество.

— Вы ведь были первым, кто прошел сквозь брешь при Ульриохе? Первым, так мне докладывали! Вот это честь! Вот это слава! Должно быть, это незабываемое ощущение, правда, полковник? Незабываемое!

Пробиваться сквозь гущу расколотых камней и бревен вперемешку с искореженными трупами. Слепнуть от дыма, задыхаться в пыли. Крики, стоны, металлический лязг наполняют воздух, трудно дышать от страха. Люди теснят со всех сторон, падают, вопят, истекают кровью и потом, черным от грязи и копоти; едва различимые лица искажены болью и гневом. Демоны в аду.

Вест помнил, как он кричал «Вперед!» снова и снова, пока не сорвал голос, хотя сам потерял всякое представление о направлении. Помнил, как ткнул кого-то мечом — друга или врага, он тогда не знал, как не знал и теперь. Помнил, как упал, разбил себе голову о камень и разорвал куртку о торчащий обломок доски. Мгновения в памяти — словно фрагменты истории, которую ему когда-то кто-то рассказал.

Вест поежился, чувствуя озноб в своей легкой шинели.

— Да, незабываемое ощущение, ваше высочество.

— Черт побери, как жаль, что этого мерзавца Бетода встретим не мы! — Принц Ладислав раздраженно рассек воздух стеком. — Это ненамного лучше, чем стоять в каком-нибудь треклятом карауле! Похоже, Берр держит меня за дурака! Вам так не кажется, майор?

Вест глубоко вздохнул.

— Право, не могу сказать, ваше высочество.

Но переменчивый ум принца уже обратился к другой теме:

— А что там с вашими ручными северянами? У них такие забавные имена! Как зовут этого неумытого? Борзой, что ли?

— Ищейка.

— Да-да, точно, Ищейка! Превосходно! — Принц рассмеялся. — А другой — черт возьми, такого здоровенного парня я в жизни не видел! Потрясающе! И чем же они занимаются?

— Я послал их в разведку на северный берег реки, ваше высочество. — Вест был бы не прочь сам пойти вместе с ними. — Даже если враг далеко, мы должны точно знать обстановку на случай внезапного нападения.

— Ну разумеется, должны! Отличная идея. Чтобы тотчас же подготовить атаку!

Вообще-то Вест скорее имел в виду возможность своевременно отступить и послать на самой быстрой лошади гонца к маршалу Берру, но не было смысла упоминать об этом. В представлении принца все военные действия сводились к приказам о победоносном наступлении, после чего можно спокойно возвращаться в постель. Таких слов, как «стратегия» и «отступление», в его словаре не было.

— Точно, — бормотал принц себе под нос, пристально глядя на деревья за рекой. — Подготовить атаку и смести их обратно к границе…

Граница была в сотне лиг отсюда. Вест воспользовался моментом.

— Ваше высочество, если позволите, у меня еще очень много дел.

И это была истинная правда. Лагерь был организован — вернее, совершенно не организован — без малейшей мысли об удобстве или обороне. Дикий лабиринт палаток из ветхой холстины на большом лугу у реки, где почва была слишком мягкой и грозила превратиться в болото, размолотая в липкую грязь колесами обозных телег. Вначале там не было отхожих мест, потом их вырыли, но слишком неглубоко и слишком близко к лагерю, недалеко от того места, где складировалась провизия. Провизию, кстати сказать, недостаточно тщательно подготовили и плохо упаковали, она вот-вот начнет портиться, привлекая к себе крыс со всей Инглии. Вест не сомневался, что, если бы не холод, лагерь уже сейчас охватила бы эпидемия.

Принц Ладислав взмахнул рукой.

— Конечно, я понимаю, много дел… Но ведь завтра вы расскажете мне еще что-нибудь, Вест? Про полковника Глокту и так далее… Черт, как все-таки жаль, что он погиб! — прокричал принц, уже пускаясь легким галопом в направлении своего громадного пурпурного шатра, воздвигнутого высоко на холме, над всеобщей вонью и сумятицей.

Вест с некоторым облегчением развернул свою лошадь и поскакал вниз по склону, к лагерю. Он видел, как люди пробираются через подмерзшую слякоть, замотанные в грязное тряпье, дрожащие, с облачками пара от дыхания. Другие сидели понурыми группами возле расставленных палаток — в разномастной одежде, они жались к еле тлеющим кострам, возились с едой, играли отсыревшими картами в свои жалкие игры или пили и глядели перед собой в холодное пространство.

Подготовленные рекруты отправились с Поулдером и Кроем навстречу неприятелю, а Ладиславу оставили отребье — тех, кто слишком слаб для серьезного марша, слишком плохо снаряжен для настоящего сражения, слишком измучен даже для того, чтобы найти себе праздное занятие. Эти люди, возможно, за всю жизнь ни разу не покидали свои дома, но были вынуждены отправиться в заморскую землю, о которой они ничего не знали, чтобы сражаться с врагом, с которым они не ссорились, по причинам, которых они не понимали.

Если в начале пути кто-то из них и испытывал нечто вроде патриотического подъема, то к настоящему времени тяжелые переходы, плохое питание и холодная погода окончательно истощили и выморозили весь их энтузиазм. Принц Ладислав отнюдь не был вдохновенным вождем, способным его возродить, и не предпринимал для этого никаких усилий.

Вест глядел с высоты седла на эти угрюмые, усталые, измученные лица, и они смотрели ему вслед. Они уже побеждены. Все, чего они хотели, это вернуться домой, и Вест едва ли мог их осуждать. Он и сам хотел того же.

— Полковник Вест!

Ему улыбался какой-то здоровяк в мундире офицера Собственных Королевских, заросший густой бородой. Вест с изумлением понял, что это Челенгорм. Он спрыгнул с седла и обеими руками сжал руку старого приятеля. Радостно было видеть его — крепкого, честного, надежного. Он напоминал о прошлой жизни, когда Вест не имел дела с великими мира сего и все было во много раз проще.

— Как дела, Челенгорм?

— Хорошо, спасибо, сэр. Вот решил пройтись по лагерю, пока мы ждем неприятеля. — Здоровяк Челенгорм сложил руки лодочкой и подышал в них, потом потер ладонь о ладонь. — Пытаюсь согреться.

— По моему опыту, это и есть война. Бесконечное ожидание в неблагоприятных условиях. Ожидание, время от времени сменяющееся моментами глубочайшего ужаса.

Челенгорм невесело ухмыльнулся.

— Ну, значит, у нас все впереди. Как дела в штабе принца?

Вест покачал головой.

— Соревнуются, кто из них самый заносчивый, невежественный и никчемный. А как насчет вас? Как вам лагерная жизнь?

— Ну, у нас-то все не так плохо. А вот кое-кому из рекрутов я не завидую — они уже не годятся для сражений. Я слышал, двое или трое самых старых прошлой ночью замерзли.

— Такое случается. Будем надеяться, что их хотя бы зароют поглубже и подальше от лагеря.

Вест видел, что Челенгорм счел его бессердечным, но тут уж ничего не поделаешь. Из погибших в Гуркхуле лишь немногие пали на поле боя. Несчастные случаи, болезни, загноившиеся легкие ранения — в конце концов ты привыкаешь и начинаешь ждать этого. А когда солдаты так плохо экипированы, как эти рекруты? Да им придется ежедневно хоронить людей!

— Вам что-нибудь нужно? — спросил он Челенгорма.

— Только одну вещь. Моя лошадь потеряла подкову в этой грязище; я попытался отыскать кого-то, кто сможет подковать коня… — Челенгорм развел руками. — Хорошо, если я ошибаюсь, но, по-моему, в лагере нет ни одного кузнеца!

Вест воззрился на него.

— Ни одного?

— По крайней мере, я так никого и не нашел. Горны есть, наковальни, кувалды и все прочее имеется, но работать некому.

Я тут поговорил с одним из квартирмейстеров, и он сказал, что генерал Поулдер отказался отпустить к нам хотя бы одного из своих кузнецов, и генерал Крой тоже, так что… — Челенгорм пожал плечами. — У нас их не оказалось.

— И никто не догадался проверить?

— А кто?

Вест ощутил знакомую боль, набухающую позади глазных яблок. Стрелам нужны наконечники, клинки необходимо точить, доспехи, седла и телеги, везущие припасы, ломаются и нуждаются в починке. Армия, в которой нет кузнецов, немногим лучше армии, у которой нет оружия. А они торчат посреди этого насквозь промерзшего края, во многих милях от ближайшего поселения. Хотя…

— Помнится, мы по пути видели штрафную колонию?

Челенгорм сощурил глаза, пытаясь припомнить:

— Да, кажется, там была литейная. Я видел дымок над деревьями…

— У них там должны быть опытные работники по металлу.

Брови здоровяка приподнялись.

— Но они же преступники!

— Ну, какие есть. Сегодня у вас неподкованная лошадь, а завтра нам будет нечем сражаться! Соберите дюжину людей и найдите повозку. Мы отправляемся сейчас же.

Джезаль всегда считал, что хорошая гроза — это отличное развлечение. Капли дождя хлестали по улицам, стенам и крышам Агрионта, шумели в водостоках. Он радовался ливню, глядя в залитое дождем окно, когда сам сидел в тепле и сухости у себя дома. Дождь заставал врасплох молодых леди в парке, заставлял их визжать и волнующе облеплял мокрыми платьями их тела. Под дождем можно было бежать с друзьями, хохоча во все горло, из одной таверны в другую, а после обсыхать перед ревущим камином с кружкой горячего, приправленного пряностями вина. Дождь всегда нравился Джезалю не меньше, чем солнце. Но то было прежде.

Здесь, на равнинах, грозы были совсем иного рода. Они уже не походили на истерику капризного ребенка, на которую лучше всего просто не обращать внимания, и тогда она быстро кончается. Теперь это была холодная и убийственная, безжалостная и беспощадная, жестокая и неутомимая ярость бури; особенно если помнить, что ближайшая крыша — не говоря уж о ближайшей таверне — находилась в сотне миль пути отсюда. Дождь лил стеной, затопляя ледяной водой бескрайнюю долину. Крупные капли, словно камни из пращи, били по черепу Джезаля, падали на его открытые руки, уши, затылок. Вода струилась сквозь волосы и брови, ручейками стекала вниз по лицу, впитывалась в насквозь промокший воротник. Дождь сплошной серой пеленой скрывал от взгляда все, что находилось больше чем в сотне шагов впереди — хотя ни впереди, ни в любом другом направлении рассматривать было нечего.

Джезаль поежился и постарался пальцами выжать воду из углов воротника. В этом не было смысла, он уже промок насквозь. Чертов лавочник в Адуе заверял, что плащ абсолютно водонепроницаем. Стоил этот плащ немало, и Джезаль в нем очень хорошо смотрелся — как настоящий матерый путешественник. Но ткань начала пропускать воду почти сразу, едва упали первые капли, и уже несколько часов Джезаль ехал насквозь мокрый, словно забрался в ванну в одежде. Причем в очень холодную ванну.

В сапоги просачивалась ледяная вода, голени до крови стерлись о мокрые штаны, промокшее седло скрипело и хлюпало при каждом шаге его несчастной лошади. Из носа текло, ноздри и губы саднили, и даже повод терзал мокрые ладони. В особенности болели соски, как два островка мучительной боли в море неприятных ощущений. Все было невыносимо.

— Когда же это кончится? — мрачно пробормотал Джезаль, сутулясь и поднимая умоляющее лицо к угрюмым небесам. Дождь барабанил по его лицу, губам, глазам, и ему казалось, что для счастья не нужно ничего, кроме сухой рубашки. — Неужели вы не можете ничего сделать? — простонал он, обращаясь к Байязу.

— Что, например? — резко отозвался маг. По его лицу тоже текли струи дождя, вода капала с грязной бороды. — Вы думаете, мне все это доставляет удовольствие? Посреди великой равнины в черт знает какую грозу, в моем-то возрасте? Дожди не делают послаблений для магов, мой мальчик, они проливаются на всех одинаково. Я бы советовал вам привыкнуть к этой мысли и не стонать! Великий вождь должен разделять тяготы своих соратников, своих солдат, своих подданных, без этого он не завоюет их уважения. Великий вождь не жалуется. Никогда!

— Да чтоб они все провалились! — буркнул Джезаль вполголоса. — И этот дождь вместе с ними!

— Ты называешь это дождем? — По безобразному, изуродованному лицу Девятипалого расплывалась широкая улыбка.

Северянин ехал рядом с Джезалем. Когда сверху посыпались крупные капли, он, к немалому удивлению молодого человека, стащил с себя сначала заношенную куртку, а затем и рубашку, завернул их в непромокаемую ткань и поехал дальше полуголым, не обращая внимания на воду, сбегавшую потоками с его могучей спины, иссеченной шрамами. Он выглядел счастливым, как огромный боров в грязной луже.

Джезаль вначале счел такое поведение еще одной возмутительной демонстрацией дикости. Нам еще повезло, что абориген соблаговолил остаться в штанах, подумал он. Однако когда холодный дождь стал просачиваться сквозь плащ, Джезаль засомневался. Вряд ли без одежды он бы замерз и промок еще больше, чем сейчас, зато точно избавился бы от мучительного трения влажной ткани. Девятипалый ухмыльнулся, словно прочел его мысли:

— Моросит немного, только и всего. Солнце не всегда светит. Надо смотреть правде в глаза!

Джезаль скрипнул зубами. Если он еще раз услышит, что надо смотреть правде в глаза, он проткнет Девятипалого своим коротким клинком. Чертов полуголый дикарь! Достаточно того, что приходилось ехать, есть и спать на расстоянии сотни шагов от этого пещерного жителя, но выслушивать его идиотские советы — такое оскорбление почти невыносимо.

— Черт бы побрал эту безмозглую скотину! — пробормотал Джезаль.

— Если дело дойдет до драки, ты будешь счастлив, что он рядом с тобой.

На Джезаля искоса смотрел Ки, покачиваясь взад-вперед на сиденье поскрипывающей повозки. Дождь прилепил его длинные волосы к исхудалым щекам, белая кожа блестела от влаги, отчего ученик мага казался еще более бледным и болезненным.

— Кто спрашивал твоего мнения?

— Тому, кто не хочет слушать чужих мнений, лучше держать свой собственный рот на замке. — Ки указал кивком на спину Девятипалого. — Это же Девять Смертей! На Севере его боятся, как никого другого. Он убил людей больше, чем чума.

Джезаль угрюмо посмотрел на северянина, мешковато сидевшего в седле, немного подумал и презрительно хмыкнул.

— Меня он нисколько не пугает, — ответил он громко, но все же так, чтобы Девятипалый не мог его услышать.

— Готов спорить, ты ни разу не обнажал клинка по-настоящему, — фыркнул Ки.

— Могу сделать это прямо сейчас! — прорычал Джезаль с самым грозным видом.

— Ого, какой свирепый! — усмехнулся ученик, ничуть не впечатленный этой свирепостью, что разочаровывало. — Однако если ты меня спросишь, кто здесь самый бесполезный, — что ж, я знаю, от кого бы я в первую очередь избавился.

— Ах ты…

Джезаль подпрыгнул в седле: небо осветила яркая вспышка, за ней другая, пугающе близко. Длинные пальцы молнии с огненными когтями проскребли по вздутым подбрюшьям туч, зазмеились во тьме у них над головами. Раскат грома прокатился по сумрачной равнине, он рокотал и грохотал под порывами ветра. Когда гром смолк, повозка уже укатилась вперед, не дав разгневанному Джезалю возможности ответить.

— Черт бы подрал этого идиота! — пробормотал он, мрачно уставившись в затылок ученику.

Вначале, при первых вспышках, он пытался утешить себя, воображая, как его спутников поразит молния. Ведь было бы по-своему справедливо, если бы гром с небес спалил Байяза. Однако вскоре Джезаль перестал мечтать о таком избавлении. Вряд ли молния убьет больше чем одного человека за день, и он начал надеяться, что этим человеком будет он сам. Одно мгновение блистающего света — и сладкое забытье. Самый безболезненный выход из этого кошмара.

Струйка воды пробежала по спине Джезаля, щекоча натертую кожу. Ему страстно хотелось почесаться, но он знал: стоит поддаться искушению, и зуд распространится и на лопатки, и на шею, и на все те места, куда невозможно сейчас дотянуться. Он закрыл глаза, его голова поникла под тяжестью этой безысходности, и он уткнулся мокрым подбородком в мокрую грудь.

Такой же дождь шел, когда он в последний раз видел ее. Джезаль помнил все с мучительной ясностью: синяк на ее лице, цвет ее глаз, ее губы, изогнутые в кривоватой усмешке. При одной мысли об этом он почувствовал ком в горле. Он вспоминал ее многократно, каждый день — сначала утром, при пробуждении, а в последний раз вечером, когда укладывался на жесткую землю. Снова оказаться рядом с Арди, в тепле и безопасности, было воплощением всех его мечтаний.

Долго ли она будет ждать его, пока неделя проходит за неделей, а от него все нет вестей? Может быть, она ежедневно пишет письма в Инглию, которых он никогда не получит? Она пишет о своих нежных чувствах. Отчаянно ждет новостей. Умоляет ответить. И вот теперь ее худшие опасения подтверждаются: он вероломный мерзавец и лжец, он начисто забыл о ней — хотя ничто не может быть дальше от истины. Джезаль заскрипел зубами от возмущения и отчаяния, но что он мог поделать? Не так-то просто отсылать письма из опустошенной, заброшенной, разоренной страны — если он вообще сумел бы что-то написать под этим грандиозным водопадом. Он проклинал Байяза и Логена, Длинноногого и Ки. Он проклинал Старую империю и бесконечную равнину. Он проклинал всю их безумную экспедицию. Это стало его постоянным ритуалом.

Джезаль постепенно осознавал, что до сих пор вел очень вольную жизнь. Прежде он мог громко и долго жаловаться на то, что надо рано вставать на тренировки по фехтованию, или из-за карточной игры с лейтенантом Бринтом, или по поводу немного пережаренной колбасы на завтрак. Да он должен был хохотать, сиять и танцевать на ходу — ведь в те дни небо над ним было безоблачным! Он кашлянул, шмыгнул носом и вытер его озябшей рукой. По крайней мере, из-за этих потоков воды никто не заметит, что он плачет.

Одна лишь Ферро, судя по ее виду, страдала от происходящего не меньше, чем Джезаль. Время от времени она поднимала голову, кидала сердитый взгляд на истекающие дождем тучи, и ее лицо искажалось ненавистью и ужасом. Вечно взъерошенные волосы прилипли к черепу, пропитанная влагой одежда тяжело свисала с костлявых плеч, вода текла по изборожденному шрамами лицу, капала с острого носа и острого подбородка. Она была похожа на злющую кошку, которую неожиданно бросили в пруд: ощущение исходящей от нее угрозы исчезло, тело словно потеряло три четверти объема. Возможно, вывести Джезаля из его душевного состояния мог бы женский голос, а единственным существом женского пола на сотни миль вокруг была Ферро.

Он пришпорил коня и подъехал к ней с вымученной улыбкой, и она обратила к нему угрюмое лицо. К своему замешательству, Джезаль обнаружил, что рядом с ней он снова чувствует угрозу. Он совершенно забыл, какие у Ферро глаза — желтые, острые как лезвия, зрачки словно булавочные уколы. Странные глаза, вселяющие беспокойство. Теперь он жалел, что подъехал к ней, но не мог удалиться, не сказав ни единого слова.

— Готов поручиться, что там, откуда ты родом, дожди идут не так уж часто.

— Закроешь свою гребаную пасть сам или тебя ударить?

Джезаль кашлянул, позволил своей лошади замедлить шаг и отстать.

«Сумасшедшая сука», — прошептал он себе под нос.

Ну и черт с ней, коли так. Пусть лелеет свои невзгоды! А он не собирается упиваться жалостью к себе. Такое совершенно не в его характере.

Бесконечная скачка — вот чем они занимались. Вот что они делали уже много дней. Скакали верхом в поисках Бетода, в преддверии надвигающейся зимы. По болотам, по лесам, по холмам и по долинам. В дождь и слякоть, в туман и снег. Выискивали какие-нибудь следы и знаки, указывающие, что он движется в их сторону, и знали, что таких знаков не найдут. Потерянное время, сказал бы Ищейка, но если у тебя хватило дурости напроситься на задание, лучше не болтать, а выполнять то, что тебе поручили.

— Идиотская работа, пропади она пропадом! — раздраженно рычал Доу.

Он морщился, ерзал в седле и путался в поводе, поскольку никогда не чувствовал себя вольготно верхом на лошади. Доу предпочитал, чтобы ноги стояли на земле и вели его к неприятелю.

— Только зря время тратим! И как ты согласился на эту чертову разведку, а, Ищейка? Идиотская работа!

— Кому-то надо это делать. По крайней мере, теперь у меня есть лошадь.

— Ну надо же! Поздравляю! У тебя есть лошадь!

Ищейка пожал плечами.

— Все лучше, чем идти пешком.

— Лучше, чем идти пешком? — насмешливо фыркнул Доу. — Тогда все в порядке!

— Ну, мне выдали новые штаны и все прочее… Сукно хорошее, крепкое. Теперь ветер, обдувающий мои яйца, уже не такой холодный.

Услышав это, Тул рассмеялся, но Доу не был в настроении веселиться.

— Твои яйца больше не мерзнут? Гребаные мертвые, парень, да разве мы за этим пришли? Ты забыл, кто ты такой? Ты же был ближе всех к Девятипалому! Ты был при нем с самого начала, когда он перешел через горы! Во всех песнях тебя поминают вместе с ним! Ты ходил в разведку впереди армий. Тысячи человек шли туда, куда ты их посылал!

— Ну, это никому не принесло ничего хорошего, — пробормотал Ищейка, но Доу уже набросился на Тула:

— А как насчет тебя, дубина ты здоровенная? Тул Дуру Грозовая Туча, самый сильный ублюдок на всем Севере! Ходил на медведя с голыми руками и побеждал, так про тебя рассказывают. В одиночку удерживал перевал, пока твой клан отступал. Говорят, ты великан десяти футов ростом, рожденный в грозу, с громом в брюхе! Что скажешь, великан? Что-то я в последнее время не слышу твоего грома, разве что когда до ветру ходишь!

— И что с того? — огрызнулся Тул. — Чем ты от меня отличаешься? Твое имя люди боялись произнести вслух. Они хватались за оружие и держались поближе к огню, стоило им заподозрить, что ты в десяти лигах от них! Это Черный Доу, говорили они, тихий, хитрый и беспощадный, словно волк! Он убил людей больше, чем зимние морозы, у него меньше жалости, чем у самой суровой зимы! А теперь — кому есть дело до тебя? Времена изменились, и ты скатился так же низко, как и все мы!

Доу лишь улыбнулся.

— Я об этом и говорю, здоровяк, именно об этом. Раньше мы что-то значили, каждый из нас. Названные. Известные всем. О нас говорили, нас боялись. Я помню, брат рассказывал мне, что никто на свете не умеет обращаться с луком или клинком искуснее, чем Хардинг Молчун. Ни один человек на всем Севере! Черт возьми, да и во всем Земном круге! Правда, Молчун?

— Угу, — буркнул тот.

Доу кивнул.

— То-то и оно. А сейчас — посмотри на нас! Нет, мы не просто скатились — мы рухнули в пропасть! Бегаем на посылках у долбаных южан! У этих гребаных баб в мужских штанах! У этих чертовых поедателей салата с их длинными словами и коротенькими, тоненькими мечами!

Ищейка беспокойно заерзал в седле.

— Этот Вест знает, что делает.

— Этот Вест! — фыркнул Доу. — Он умеет отличать рот от задницы, и в этом он сильно впереди остальных. Но он мягкий, как свиное сало, ты сам знаешь. В нем нет хребта! Ни в одном из них нет! Я буду потрясен, если самые лучшие из них хотя бы видели схватку. Ты думаешь, они выстоят под натиском Бетодовых карлов? — Он жестко рассмеялся. — Хорошая шутка!

— Да, бойцы у них жидкие, как моча, — проворчал Тул, и Ищейка не мог с ним не согласиться. — Половина людей настолько оголодали, что не смогут и меча поднять, не то что ударить как следует. Даже если сообразят, как это делается. Все, кто на что-то годился, ушли на север драться с Бетодом, а мы остались здесь вместе с поскребышами со дна горшка.

— Со дна ночного горшка, я бы сказал… А ты, Тридуба? — окликнул Доу. — Скала Уфриса. Ты шесть месяцев торчал шилом в заднице у Бетода. Все воины Севера считали тебя героем! Рудда Тридуба! Человек из камня! Тот, кто никогда не отступает! Хочешь славы? Хочешь чести? Ты знаешь, каким должен быть настоящий мужчина? Тебе не нужно искать примеров — вот он, прямо перед нами! И кем ты стал сейчас? Бегаешь на посылках! Обшариваешь болота в поисках Бетода, хотя мы все знаем, что его здесь нет! Работа для сопливых мальчишек, и надо еще благодарить за нее! Правильно я понимаю?

Тридуба осадил лошадь и медленно развернул ее. Он сидел в седле, нахохлившись, и устало глядел на Доу.

— Прочисти уши и послушай меня хоть раз, — сказал он наконец, — потому что я не собираюсь повторять это после каждой пройденной мили. Мне не нравится то, что происходит в мире, не нравится по всем статьям. Девятипалый вернулся в грязь. Бетод провозгласил себя королем Севера. Шанка собираются вылезти из-за гор. Я слишком много ходил, слишком долго сражался, я наслушался от тебя дерьма столько, что хватит на целую жизнь, — и все это в таком возрасте, когда мне уже пора отдыхать и чтобы вокруг хлопотали сыновья. Так что пойми: у меня есть свои проблемы, и они для меня важнее того, что все выходит не по-твоему. Можешь болтать о прошлом, словно старуха, вспоминающая, какие упругие у нее когда-то были сиськи, — или заткни свою вонючую пасть и помоги мне справиться с нашим делом.

Тридуба взглянул каждому из них в глаза, и Ищейка почувствовал легкий стыд за то, что усомнился в нем.

— Говоришь, мы ищем Бетода там, где его нет. Но вы все сами знаете, что Бетод никогда не оказывался там, где его ждали. Разведка — вот задача, которая перед нами поставлена, и я собираюсь справиться с этой задачей. — Он подался вперед в седле. — Как же там был этот гребаный принцип? Рот закрыт. Глаза открыты.

Тридуба развернулся и поскакал между деревьями. Доу глубоко вздохнул.

— Правильно, вождь, правильно. Просто жалко, вот и все. Вот о чем я говорил. Жалко.

— Клянусь мертвыми!

Ферро промолчала, но впервые с тех пор, как Логен с ней встретился, угрюмость покинула ее. Лицо Ферро смягчилось, рот слегка приоткрылся. Луфар же, в свою очередь, ухмылялся, как идиот.

— Вам доводилось видеть что-либо подобное? — прокричал он сквозь шум, указывая в ту сторону дрожащей рукой.

— В мире больше нет ничего подобного, — сказал Байяз.

Логен должен был признать, что до сих пор не понимал, из-за чего все эти тревоги о переправе через реку. На Севере некоторые самые большие реки могли создавать затруднения, особенно в межсезонье и когда несешь с собой груду барахла. Однако всегда, если рядом не было моста, ты просто находил брод, поднимал оружие над головой и шлепал на ту сторону. Ну, может быть, потом приходилось сушить сапоги и надо было держать ухо востро на предмет засады, но в остальном реки не представляли никакой опасности. К тому же они давали возможность наполнить мех водой.

Но наполнять мех водой из Аоса было бы весьма опасной затеей, если у тебя нет при себе веревки в сотню шагов длиной.

Логену однажды довелось стоять на береговых утесах возле Уфриса и смотреть, как волны разбиваются о скалы далеко внизу, а море, серое и покрытое клочьями пены, простирается впереди, насколько хватит взгляда. Когда стоишь там, начинает кружиться голова. В таком месте чувствуешь себя ничтожным, и оно вселяет тревогу. На краю каньона великой реки он ощущал то же самое, вот только впереди, в четверти мили отсюда, из воды поднимался другой обрыв — дальний берег реки. Если можно назвать берегом отвесную каменную стену.

Логен опасливо подобрался к самому краю, пробуя перед собой мягкую землю носком сапога, и заглянул вниз. Не самая удачная мысль. Красная почва нависала над обрывом, сдерживаемая переплетением белых травяных корней, а под ней начиналась зазубренная скала, почти вертикальная. Далеко внизу, где в нее билась пенящаяся вода, в воздух взлетали грандиозные фонтаны сверкающих брызг, окутанные облаками сырого тумана, — Логен почти ощущал эту влагу на своем лице. Пучки длинной травы цеплялись за расщелины и выступы, а между ними порхали сотни маленьких белых птичек. Он едва мог расслышать их щебет сквозь могучий грохот реки.

Он подумал, каково это, свалиться в грохочущую массу темной воды, которая затянет, закружит, сметет тебя, как буря — сорванный листок. Сглотнув, осторожно отодвинулся от края, ища взглядом какую-нибудь опору. Он чувствовал себя крошечным, невесомым, как будто сильный порыв ветра мог подхватить его и унести. Казалось, вода течет прямо под его сапогами — напирающая, не знающая преград мощь, от которой дрожала земля.

— Ну, теперь ты видишь, почему я предпочел бы добраться до моста? — прокричал Байяз в его ухо.

— Да как вообще можно построить мост через такое?

— В Аостуме поток разделяется на три рукава, и каньон там гораздо менее глубокий. Императорские архитекторы насыпали в том месте реки островки и проложили через них мост, состоящий из множества маленьких арок — и даже на это у них ушло двадцать лет. Мост в Дармиуме воздвиг сам Канедиас в дар своему брату Иувину, когда они еще были в хороших отношениях. Этот мост соединяет берега одним-единственным пролетом. Как ему это удалось, никто не может сказать. — Байяз обернулся к лошадям. — Собирай всех, нам нужно двигаться!

Ферро уже шла к ним от берега.

— Столько дождя… — Она оглянулась через плечо, нахмурилась и покачала головой.

— В твоих краях таких рек нет?

— Вода в Бесплодных землях — самое драгоценное, что у тебя есть. Люди могут убить за одну бутылку.

— Ты там родилась? В Бесплодных землях?

Странное название, но для Ферро оно подходило.

— В Бесплодных землях не рождаются, розовый. Только умирают.

— Суровая земля, да? Где же ты тогда родилась?

Она насупилась.

— Тебе какое дело?

— Просто хочу поговорить, по-дружески.

— По-дружески! — Ферро фыркнула и шмыгнула мимо него к лошадям.

— Что? У тебя здесь так много друзей, что еще один будет лишним?

Она замерла вполоборота и посмотрела на него прищуренными глазами.

— Мои друзья живут недолго, розовый.

— Мои тоже. Но я бы рискнул, если ты не возражаешь.

— Ладно, — сказала она, однако в ее лице не было ни намека на дружеские чувства. — Гурки завоевали мою родину, когда я была еще ребенком, и угнали меня в рабство. Они тогда забрали всех детей.

— В рабство?

— Да, идиот, в рабство! Это когда тебя продают и покупают, как мясо в лавке мясника! Когда ты кому-то принадлежишь, и он делает с тобой что хочет, словно ты его коза, или собака, или земля в его садах! Ты это хотел услышать, друг?

Логен нахмурился.

— У нас на Севере нет такого обычая.

Она презрительно скривила губы и зашипела:

— Хорошо вам, мать вашу!

— Дело продвигается невероятно быстро, наставник, если мне позволено сказать. С тех пор как открыли ворота Верхнего города, количество туземных рабочих утроилось! Ров отрыт ниже уровня моря через весь полуостров и углубляется с каждым днем! Лишь узкие дамбы удерживают морскую воду с обеих сторон, и все сооружение готово к тому, чтобы быть затопленным по вашему приказу!

Виссбрук откинулся на спинку стула со счастливой улыбкой на пухлом лице.

«Можно подумать, все это придумал он сам».

Под ними, в Верхнем городе, начиналось утреннее богослужение. Непривычные для слуха завывания доносились со шпилей Великого храма и плыли над Дагоской, залетая в каждое здание и даже сюда, в аудиенц-зал Цитадели.

«Кадия сзывает свой народ на молитву».

Услышав эти звуки, Вюрмс скривил губы.

— Опять они за свое? Черт подери этих туземцев с их суевериями! Не нужно было отдавать им храм! И черт подери их треклятые песнопения, у меня от них голова болит!

«И это уже их оправдывает».

Глокта усмехнулся.

— Если это доставляет радость Кадии, я смирюсь с вашей головной болью. Нравится вам или нет, туземцы нам нужны, а они любят петь. Постарайтесь привыкнуть, мой вам совет. Или заверните голову в одеяло.

Пока Вюрмс жаловался, Виссбрук сидел, выпрямившись на стуле, и прислушивался к пению.

— А я должен признаться, что нахожу эти звуки умиротворяющими, — сказал он. — К тому же уступки, сделанные наставником, произвели на туземцев благоприятное действие, и мы не можем этого отрицать. С помощью туземцев восстановлена городская стена, обновлены ворота и даже леса уже разобраны. Нам доставили камень для новых парапетов… Но вот здесь, э-э, есть небольшое затруднение. Каменщики отказываются работать, если им не заплатят. Мои солдаты довольствуются четвертью жалованья, и боевой дух у них невысок. Долги — наша главная проблема, наставник.

— Кто бы сомневался! — сердито пробормотал Вюрмс. — Зернохранилища забиты почти до предела, в Нижнем городе за огромные деньги вырыли два новых колодца, но мой кредит полностью истощен. Купцы жаждут моей крови!

«Но, осмелюсь заметить, не так страстно, как все городские купцы жаждут моей».

— Из-за этого шума я не могу показаться им на глаза. Моя репутация в опасности, наставник!

«Словно у меня нет более насущных забот, чем репутация этого болвана!»

— Сколько мы им должны?

Вюрмс нахмурился.

— За продовольствие, воду и все прочее — не меньше сотни тысяч.

«Сто тысяч! Торговцы пряностями любят делать деньги, но ненавидят их тратить. Эйдер не сможет достать и половины этой суммы, даже если захочет».

— А как насчет вас, генерал?

— Жалованье наемникам, деньги на восстановление рва и стены, расходы на приобретение дополнительного оружия, доспехов, боеприпасов… — Виссбрук надул щеки. — В целом будет почти четыреста тысяч марок.

Глокта едва не проглотил собственный язык.

«Полмиллиона? Хватит, чтобы выкупить короля, и еще останется! Сомневаюсь, что Сульт смог бы столько заплатить, даже если бы собирался — а он явно не собирается. Люди погибают из-за долгов, составляющих лишь малую часть подобной суммы».

— Делайте все, что можете. Обещайте все, что найдете нужным. Заверяю вас, деньги уже в пути.

Генерал собирал свои бумаги.

— Я делаю все, что могу, но люди начали сомневаться, что им вообще заплатят.

Вюрмс был более откровенен:

— Нам больше никто не верит. Без денег мы не сможем сделать ничего.

До края мира лежит долгий путь, в этом не было сомнений. Долгий, унылый, тревожный путь. Вид трупов на равнине встревожил всех, а известие о рыщущих рядом всадниках подлило масла в огонь. Тяготы путешествия отнюдь не уменьшились. Джезаль по-прежнему был вечно голоден, все время мерз, насквозь промокал под дождем и, вероятно, до конца своих дней был обречен терпеть мозоли от седла. Каждую ночь он укладывался на жесткую землю, засыпал и видел сны о доме — лишь для того, чтобы серым утром проснуться еще более усталым и больным, чем засыпал. Его кожа загрубела, обветрилась и саднила от грязи, и он был вынужден признать, что теперь от него пахнет так же мерзко, как от остальных. Одно это могло бы свести с ума цивилизованного человека, но теперь ко всем неприятностям добавилось и постоянное, изматывающее ощущение опасности.

Окружающий пейзаж лишь усугублял переживания Джезаля. Чтобы оторваться от преследователей, Байяз несколько дней назад приказал отойти в сторону от реки. Теперь древняя дорога, извиваясь, пересекала глубокие шрамы в теле равнины, бежала по скалистым ущельям и сумрачным теснинам, вдоль бормочущих ручьев в темных оврагах.

Джезаль постепенно начал вспоминать бесконечную, невыносимо плоскую равнину почти с сожалением. По крайней мере, там не нужно было глядеть на каждую скалу, куст или овраг, гадая, не затаилась ли там толпа кровожадных врагов. Он изгрыз ногти почти до мяса, каждый звук заставлял его вздрагивать, хвататься за шпаги и резко поворачиваться в седле, выискивая взглядом убийц, вместо которых из кустов вспархивала какая-нибудь пташка. Это был не страх, разумеется; Джезаль дан Луфар, говорил он себе, смеется в лицо опасностям, он готов ко всему — и к засадам, и к битвам, и к бешеной погоне. Но это бесконечное ожидание, бессмысленное напряжение, беспощадно медленное течение минут он едва мог вынести.

Было бы легче, если бы рядом находился кто-то, с кем можно разделить свое беспокойство. Но в отношениях спутников мага почти ничего не менялось. Повозка катилась вдаль по разбитой старой дороге, а на ней все так же сидел Ки, угрюмый и молчаливый. Байяз постоянно молчал, если не считать его неожиданных лекций о качествах, необходимых для великого вождя и, очевидно, отсутствующих у Джезаля. Длинноногий все время держался впереди, разведывая маршрут, и появлялся раз в два дня, чтобы рассказать, как искусно он справляется с делом. Ферро мрачно смотрела по сторонам, словно ее окружали враги (особенно презрительно она глядела на Джезаля, как ему иногда казалось), и не отнимала руки от эфеса меча. Она редко открывала рот, обращалась исключительно к Девятипалому, да и то лишь для того, чтобы буркнуть что-либо насчет засады, или как лучше скрыть следы, или о возможных преследователях.

Сам северянин представлял собой своего рода загадку. Когда Джезаль впервые увидел его, глазеющего с раскрытым ртом на ворота Агрионта, Логен показался ему хуже животного. Однако здесь, в диких землях, правила поменялись. Тут нельзя было отвернуться от того, кто тебе не нравится, а потом всеми силами избегать, публично унижать и оскорблять его за спиной. Здесь ты был накрепко привязан к своим спутникам, и в такой связке Джезаль понемногу начинал понимать, что Девятипалый, в конце концов, обычный человек. Хотя, без сомнения, человек дикий, разбойничьего вида и ужасно безобразный. Если говорить об интеллекте и культуре, он в подметки не годился последнему крестьянину на полях Союза, однако Джезаль должен был признать: из всей компании северянин казался ему наименее неприятным. В дикаре не было напыщенности Байяза, настороженности Ки, хвастливости Длинноногого или элементарной злобности Ферро. Джезаль не считал зазорным спросить у фермера о видах на урожай или побеседовать с кузнецом об изготовлении доспехов, каким бы грязным, уродливым и низкорожденным ни был его собеседник. Так почему бы не обсудить с закоренелым убийцей вопрос, касающийся насилия?

— Насколько я понимаю, тебе приходилось водить людей в битву? — осторожно начал Джезаль.

Северянин обратил на него ленивый взгляд темных глаз.

— Да, и не раз.

— И принимать участие в поединках?

— Конечно. — Логен поскреб рваные шрамы на заросшей щеке. — Я так выгляжу не оттого, что у меня тряслись руки, когда я брился.

— Если бы твои руки так тряслись, ты наверняка предпочел бы отрастить бороду.

Девятипалый расхохотался.

Джезаль почти привык к этому зрелищу. Разумеется, выглядел северянин по-прежнему отвратительно, но теперь казался больше похожим на добродушную обезьяну, чем маньяка-убийцу.

— И то верно, — отозвался он.

Джезаль немного поразмыслил. Ему не хотелось показывать свою слабость, но, с другой стороны, откровенностью нередко можно завоевать доверие простых людей. Если это действует даже на собак, почему бы не попробовать с северянином? Он отважился признаться:

— Сам-то я еще никогда не участвовал в настоящей битве.

— Да что ты?

— Правда. Мои друзья сейчас в Инглии, сражаются с Бетодом и его дикарями.

Девятипалый отвел взгляд.

— То есть… я хотел сказать, они сражаются с Бетодом, — поправился Джезаль. — Я был бы вместе с ними, если бы Байяз не попросил меня присоединиться к этому… предприятию.

— Что ж, тем хуже для них и лучше для нас.

Джезаль вскинул на него глаза. Если бы эти слова прозвучали из уст более утонченного собеседника, можно было бы принять их за сарказм.

— Конечно, эту войну начал Бетод. Гнуснейшее деяние, ничем не спровоцированное нападение.

— Не стану спорить. У Бетода талант затевать войны. Если он что-то умеет лучше, так это их заканчивать.

Джезаль засмеялся.

— Ты ведь не хочешь сказать, что он разобьет Союз?

— Он побеждал и при худших условиях. Впрочем, тебе лучше знать. Опыта у тебя побольше.

Смех застрял в горле Джезаля. На сей раз он почти не сомневался, что северянин иронизирует, и это заставило его на минуту задуматься. Неужели под этой искореженной шрамами, заскорузлой маской скрывалась мысль: «Ну что за дурак?» Или Байяз прав и Джезалю есть чему поучиться у северянина? Был только один способ это выяснить.

— На что похоже сражение? — спросил он.

— Сражения — как люди. Не бывает двух одинаковых.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну вот представь: просыпаешься ты среди ночи, слышишь грохот, крики; выбираешься из палатки на снег, придерживая штаны, и видишь, что вокруг люди убивают друг друга. При лунном свете ни черта не видно, непонятно, кто тут друг, кто враг, никакого оружия под рукой…

— Затруднительная ситуация, — произнес Джезаль.

— Точно. Или еще представь: ты ползешь по грязи между чужих топочущих сапог, пытаешься убраться подальше, но не знаешь куда. У тебя в спине торчит стрела, задница разрублена мечом, ты визжишь как свинья и ждешь, что тебя вот-вот проткнут копьем, а ты этого копья даже не увидишь.

— Неприятно, — отозвался Джезаль.

— Еще бы. Или представь вот что: вокруг тебя круг из щитов, шагов десять в поперечнике. Люди держат эти щиты и орут во всю глотку. А внутри только ты и еще один человек, и он славится тем, что на всем Севере нет никого крепче него, и только один из вас может выйти из круга живым.

— Хмм, — протянул Джезаль.

— Вот именно. Ну как, тебе нравится что-нибудь из этого?

Джезалю ничего не нравилось.

Девятипалый улыбнулся:

— Я так и думал. И знаешь что? Если честно, мне тоже. Я побывал в самых разных сражениях, больших драках и мелких стычках. Большинство из них начиналось в полной неразберихе, и все они заканчивались полной неразберихой. И каждый раз наступал такой момент, когда я был готов наложить в штаны.

— Ты?

Северянин засмеялся.

— Бесстрашие — это похвальба для дураков. Не знают страха только мертвецы — или, может быть, те, кто скоро станет мертвецом. Страх учит тебя быть осторожным, уважать противника и во время ссоры держаться подальше от острых предметов. Все это очень полезно, поверь мне. Страх поможет тебе выйти живым из переделки, а это лучшее, на что можно надеяться в любой драке. Если человек на что-то годен, он испытывает страх. Важно, какую пользу ты извлечешь из этого страха.

— То есть ты советуешь бояться?

— Я советую найти себе хорошую женщину и держаться подальше от всех этих чертовых разборок. И я очень жалею, что никто не сказал мне этого двадцать лет назад. — Логен искоса поглядел на Джезаля. — Но если ты, скажем, застрял где-то посреди огромной равнины на краю земли и тебе никуда оттуда не деться, то есть три правила, о которых надо помнить в драке. Во-первых, изо всех сил старайся показать, что ты трус, слабак и дурак. Молчание — лучшее оружие воина, как говорится в пословице. Сердитые взгляды и злые слова еще не выиграли ни одной битвы, зато кое-какие проиграли.

— Притвориться дураком? Понимаю…

Джезаль всю свою жизнь старался выглядеть самым умным, самым сильным, самым благородным. Эта идея была для него совершенно новой — согласиться добровольно принижать себя.

— Во-вторых, никогда не относись к противнику легкомысленно, каким бы олухом он тебе ни казался. Смотри на любого человека так, будто он вдвое умнее, сильнее и быстрее тебя, и тогда тебя будут ждать только приятные сюрпризы. Ты не заплатишь дорого за уважение, но ничто не убивает человека быстрее, чем самоуверенность.

— Нельзя недооценивать противника. Мудрая предосторожность.

Джезаль начал понимать, что недооценивал этого северянина. Тот и наполовину не был таким идиотом, каким казался.

— И третье. Присматривайся к противнику, слушай советы, если тебе их дают, но, как только поймешь, что нужно делать, держись твердо и не позволяй сбить тебя с толку. Когда придет время действовать, бей без оглядки. «Промедление — корень всех бед», — частенько говаривал мой отец, а я повидал немало бед на своем веку, можешь поверить.

— Без оглядки, — пробормотал Джезаль, медленно кивая. — Разумеется.

Девятипалый надул свои покрытые шрамами щеки.

— Конечно, ты будешь смотреть и думать сам, но запомни мои слова — и ты уже наполовину готов побить любого.

— Наполовину? А другая половина?

Северянин пожал плечами.

— Удача.

Творилось что-то странное, без сомнений. Полковник Глокта попытался пошевелить конечностями, но оказалось, что он не может двигаться. Ослепительное солнце светило ему прямо в глаза.

— Мы разбили гурков? — спросил он.

— Ну разумеется, — ответил хаддиш Кадия, появившийся в поле зрения Глокты. — С Божьей помощью мы предали их мечу. Перерезали как баранов!

Старый туземец держал в руке и поедал оторванную человеческую кисть. Он уже покончил с парочкой пальцев.

Глокта поднял руку, но на месте кисти у него оказался лишь кровавый обрубок, обгрызенный около запястья.

— Готов поклясться, — пробормотал полковник, — что вы едите мою руку!

Кадия расплылся в улыбке.

— И она просто восхитительна! От души вас поздравляю.

— Совершенно восхитительна, — пробормотал генерал Виссбрук, забирая кисть у Кадии и сдирая с нее зубами лоскут плоти. — Должно быть, все дело в том, что в молодости вы занимались фехтованием.

Его пухлое улыбающееся лицо было перемазано кровью.

— Да, конечно, дело в фехтовании, — сказал Глокта. — Я рад, что вам нравится.

Тем не менее все это казалось ему немного странным.

— Нравится, нравится! — воскликнул Вюрмс. Обеими руками он держал обглоданную ступню Глокты, словно ломтик дыни, изящно отщипывая зубами по кусочку. — Мы в восторге, все четверо! На вкус как жареная свинина!

— Как пикантный сыр! — крикнул Виссбрук.

— Как сладкий мед! — проворковал Кадия, посыпая солью живот Глокты.

— Как сладкий банковский счет, — промурлыкал голос магистра Эйдер откуда-то снизу.

Глокта привстал, опершись на локоть.

— Эй, что это вы там делаете?

Она подняла голову и улыбнулась ему.

— Вы взяли мои кольца. Самое малое, что вы можете сделать, это дать мне что-нибудь взамен.

Ее зубы, как крошечные кинжалы, глубоко погрузились в его правую голень, отделив аккуратный кусочек мяса. Она принялась жадно слизывать хлынувшую из раны кровь.

Полковник Глокта поднял брови.

— Вы, разумеется, правы. Совершенно правы.

На самом деле это было совсем не так больно, как можно было ожидать, но эта поза истощила его силы. Он снова упал на песок и остался лежать, глядя в голубое небо.

— Все вы совершенно правы.

Магистр уже добралась до его ляжки.

— Ой, — хихикнул полковник, — щекотно!

Какое наслаждение быть съеденным этой прекрасной женщиной!.

— Немного левее, — пробормотал он, закрывая глаза, — чуть-чуть левее…

Первый из магов скорчился на спине в повозке, втиснутый между бочонком с водой и мешком конского корма, с мотком веревки под головой вместо подушки. Логен никогда не видел его таким старым, исхудавшим и слабым. Байяз часто дышал, его кожа, бледная, с красными пятнами, туго обтянула кости, на ней проступили бисеринки пота. Время от времени он дергался, корчился и бормотал странные слова, и тогда его веки трепетали, словно он не мог очнуться от кошмара.

— Что с ним?

Ки опустил взгляд.

— Каждый раз, когда ты применяешь искусство, ты берешь взаймы у Другой стороны, и этот долг должен быть возмещен. Это рискованно даже для мастера. Пытаться изменить мир мыслью… какая самонадеянность! — Его губы искривились в улыбке. — Если брать в долг слишком часто, то однажды можно коснуться нижнего мира — и оставить там часть себя…

— Часть себя? — пробормотал Логен, опуская взгляд на вздрагивающего старика.

Ему не понравилось, как Ки говорил об этом. На взгляд Логена, улыбаться тут было нечему. Особенно если учесть, что они застряли в глуши, не имея понятия, куда идти дальше.

— Только подумать, — шептал ученик. — Первый из магов беспомощен как дитя! — Он мягко положил ладонь Байязу на грудь. — Его жизнь висит на волоске. Я мог бы прямо сейчас протянуть руку, вот эту слабую руку… и убить его.

Логен нахмурился.

— Зачем бы ты стал это делать?

Ки поднял голову и улыбнулся своей болезненной улыбкой.

— Действительно, зачем? Так, просто в голову пришло. — Он отдернул руку.

— Долго он еще будет лежать?

Ученик растянулся в повозке и устремил взор в небо.

— Трудно сказать. Может быть, несколько часов. А может быть, всегда.

— Всегда? — Логен заскрежетал зубами. — И что нам тогда делать? Ты хоть знаешь, куда мы идем? И зачем? И что нам делать, когда мы туда доберемся? Может, лучше повернуть обратно?

— Нет. — Лицо Ки стало жестким, как лезвие клинка. Логен никогда не подозревал, что у него может быть такое лицо. — Позади враги. Если мы повернем сейчас, это может оказаться еще опаснее, чем продолжать путь. Мы двигаемся дальше.

Логен поморщился и потер глаза. Он чувствовал себя усталым, раздраженным и больным. Он жалел, что не расспросил Байяза о его планах, когда была такая возможность. Он жалел, что вообще покинул Север. Там он бы нашел способ посчитаться с Бетодом и умер бы на родине, на руках людей, которых понимал.

Логен больше не хотел быть вождем. В прежние времена он жаждал известности, славы, почета, но завоевание этого слишком дорого ему стоило, а все цели на самом деле оказались пустышками. Люди вверяли ему свои жизни, и он вел их по мучительному и кровавому пути прямиком в грязь. У него больше не было честолюбивых устремлений. Будь он проклят, если ему снова придется командовать.

Он оглянулся вокруг. Байяз по-прежнему лежал и что-то бормотал в лихорадочном сне. Ки беззаботно глазел на облака. Луфар отвернулся от остальных и уставился вниз, в ущелье. Ферро сидела на камне и угрюмо протирала свой лук. Длинноногий, как и следовало ожидать, появился сразу же, как только минула опасность, и теперь стоял неподалеку, довольный собой. Логен поморщился и глубоко вздохнул. Ничего не поделаешь. Кроме него, командовать некому.

— Ну хорошо. Тогда идем к этому мосту в Аулкусе, а потом посмотрим.

— Не лучшая мысль, — неодобрительно высказался Длинноногий. Он неторопливо подошел к повозке и заглянул внутрь. — Далеко не лучшая. Я уже предупреждал нашего нанимателя, прежде чем с ним приключилось это… несчастье. Город заброшен, разорен, он лежит в руинах. Это проклятое, нечистое, опасное место! Возможно, мост еще цел, но если верить слухам…

— Мы собирались идти в Аулкус, и сдается мне, надо придерживаться плана.

Длинноногий продолжал так, словно Логен ничего не сказал:

— Я думаю, лучше всего будет повернуть обратно к Халцису. Мы еще не прошли и половины пути, так что у нас предостаточно пищи и воды для обратного путешествия. Если нам улыбнется удача…

— Тебе заплатили за всю дорогу?

— Э-э, поистине так, но…

— Аулкус.

Навигатор заморгал.

— Да, я вижу, что ты настроен решительно. Решительность, храбрость и боевой дух, несомненно, входят в число твоих талантов, но осторожность, мудрость и опыт, осмелюсь сказать, скорее присущи мне. И я нисколько не сомневаюсь, что…

— Аулкус! — прогремел Логен.

Длинноногий замолк на полуслове с полуоткрытым ртом. Потом резко закрыл его.

— Ну хорошо. Нам нужно снова выйти на равнину по этой дороге, а затем идти на запад, к трем озерам. Аулкус расположен прямо перед ними, но путь туда долгий и опасный, особенно если учесть, что надвигается зима. Нас ждут…

— Отлично.

Логен отвернулся, прежде чем навигатор успел сказать что-нибудь еще. Итак, самое простое дело сделано. Он сжал зубы и направился к Ферро.

— Байяз… — Девятипалый поискал нужное слово. — Вышел из игры. Мы не знаем, надолго ли.

Она кивнула.

— Мы идем дальше?

— Ну… вроде бы… такой был план.

— Хорошо. — Она поднялась с камня и закинула лук за плечо. — Тогда нам лучше не задерживаться.

Все прошло легче, чем он ожидал. Пожалуй, слишком легко. Он даже заподозрил, не собирается ли Ферро снова потихоньку улизнуть. Если честно, он и сам подумывал об этом.

— Вообще-то я даже не знаю, куда мы идем.

Она фыркнула.

— Я никогда не знала, куда иду. По правде сказать, мне так даже больше нравится, если ты будешь главным. — Она направилась к лошадям. — Я никогда не доверяла этому лысому мошеннику.

Оставался Луфар. Тот стоял спиной ко всей компании, опустив плечи, с совершенно убитым видом. Его взгляд был устремлен в землю, и Логен видел, как ходят желваки на его челюсти.

— У тебя все в порядке?

Луфар как будто едва его слышал.

— Я хотел драться. Хотел и знал, как надо действовать. Моя рука лежала на эфесе. — Он гневно хлопнул по рукояти одной из своих шпаг. — Я оказался беспомощным, как чертов ребенок! Почему я не мог пошевельнуться?

— Вот как? Клянусь мертвыми, парень, в первый раз такое бывает.

— Правда?

— Чаще, чем ты думаешь. Ты хотя бы в штаны не наложил.

Луфар поднял брови.

— Такое тоже случается?

— Чаще, чем ты думаешь.

— А ты… ты в первый раз тоже не мог пошевельнуться?

Логен сдвинул брови.

— Нет. Мне убийства давались слишком легко. Всегда. Но поверь, здесь тебе повезло больше.

— Если только меня не убьют, пока я буду стоять, сложив руки.

— Да, есть такое дело, — не мог не признать Логен.

Голова Луфара склонилась еще ниже, и Логен хлопнул его по руке.

— Но тебя же не убили! Взбодрись, парень, ты счастливчик! Ты жив!

Луфар с горестным видом кивнул. Логен приобнял его за плечи и повел обратно к лошадям.

— Значит, у тебя есть шанс в следующий раз все сделать лучше.

— В следующий раз?

— Ну конечно! Можно все сделать лучше в следующий раз. Такова жизнь.

Логен снова забрался в седло, чувствуя онемение в ногах и боль. Онемение — от бесконечной езды верхом, а боль — после драки в ущелье. Во время побоища кусок скалы долбанул его в спину, а еще он схлопотал хороший удар по скуле. Но могло быть гораздо хуже.

Он оглядел остальных: все сидели на лошадях, глядя на него. Четыре лица, совершенно разные, однако на всех более-менее одно и то же выражение: ждут его слова. И почему все всегда думают, что у него есть ответы? Логен сглотнул и пришпорил коня.

Вперед.

— Вам бы правда не стоило проводить здесь столько времени, полковник Вест. — Пайк на минуту положил свой молот. Оранжевое сияние горна отражалось в его глазах, ярко освещало оплывшее лицо. — Люди начнут болтать.

Вест нервно улыбнулся.

— Здесь единственное теплое место во всем чертовом лагере.

Это было действительно так, но настоящая причина заключалась совсем в другом. Здесь было единственное место во всем чертовом лагере, где никто не стал бы его искать. А его искали все — голодающие, замерзающие, жаждущие. Те, кому не хватало оружия или представления о том, что они делают. Те, кто умирал от холода или болезней и нуждался в погребении, — даже мертвые не могли обойтись без Веста. Он был нужен всем, днем и ночью. Всем, за исключением Пайка с его дочерью и остальных арестантов. Они одни казались вполне независимыми, и поэтому кузница стала его убежищем. Убежищем шумным, тесным и дымным, но от этого не менее желанным. Это место привлекало его неизмеримо больше, чем штаб принца. Здесь, среди преступников, было гораздо больше… честности.

— Опять вы стоите на дороге, полковник!

Катиль протиснулась мимо него, держа одной рукой в рукавице щипцы с зажатым в них клинком, сияющим красным светом. Хмурясь, она окунула его в воду и повертела туда-сюда, окутанная клубами шипящего пара. Вест смотрел, как быстро и ловко она двигается, видел бисеринки влаги на ее мускулистой руке и затылке, разглядывал ее волосы, темные и слипшиеся от пота. Трудно поверить, что он мог принять ее за мальчика. Она умела управляться с металлом не хуже любого из мужчин, однако форма ее лица, не говоря уж о груди, талии, всей фигуре, были несомненно женскими…

Катиль оглянулась через плечо.

— Разве вас не ждет армия?

— Десять минут они смогут прожить без меня.

Она вытащила из воды холодный черный клинок и с лязгом швырнула его в общую кучу оружия возле точильного камня.

— Вы уверены?

Возможно, она была права. Вест глубоко вздохнул, неохотно повернулся кругом и выбрался из сарая наружу.

После жара кузницы зимний воздух щипал щеки. Подняв повыше воротник шинели и обхватив себя руками, Вест побрел по главной улице лагеря. После звона и грохота кузницы ночь казалась убийственно тихой. Он слышал хруст застывшей грязи под сапогами, звук собственного дыхания, ругань какого-то солдата, пробиравшегося сквозь темноту. Вест остановился и посмотрел вверх, засунув ладони под мышки, чтобы их согреть. Небо было абсолютно ясным, и по его черному пространству, как сияющая пыль, были рассыпаны колючие яркие звезды.

— Какая красота, — пробормотал он.

— Вы привыкнете.

Это был Тридуба. Он шел между палатками, за ним шагал Ищейка. Лицо северянина тонуло в тени — темные провалы и светлые углы, как утес в лунном свете, — однако Вест сразу понял, что у него плохие новости. Старого северянина и в лучшие времена едва ли можно было назвать весельчаком, а сейчас выражение его сурового лица стало поистине зловещим.

— Добрая встреча, — сказал ему Вест на северном наречии.

— Ты так думаешь? Бетод в пяти днях пути от вашего лагеря.

Под шинель Веста словно внезапно забрался мороз, заставив его поежиться.

— В пяти днях?

— Если он сидел на месте с тех пор, как мы его видели, а это вряд ли. Бетод никогда не любил сидеть на месте. Если он идет к югу, то сейчас может быть в трех днях отсюда. А то и меньше.

— Сколько у него людей?

Ищейка облизнул губы. В морозном воздухе рядом с его узким лицом висело облачко пара от дыхания.

— Я бы сказал, что десять тысяч, но может статься, что за ними идут еще.

— Десять тысяч? Так много? — Весту стало еще холоднее.

— Да, около десяти. В основном трэли.

— Трэли? Легкая пехота?

— Легкая-то легкая, но все же не то дерьмо, что у вас здесь. — Тридуба кинул мрачный взор на ветхие палатки и неумело разложенные костры, готовые вот-вот угаснуть. — Бетодовы трэли после всех войн стали тощими и жесткими, а после долгих переходов — крепкими, как дерево. Эти ублюдки могут целый день бежать, а после этого сражаться, если нужно. Лучники, копейщики, и у всех предостаточно опыта.

— Ну, карлов там тоже хватает, — буркнул Ищейка.

— Вот именно. В крепких кольчугах, с отличным оружием, и у них полно лошадей. Наверняка есть и названные. Бетод привел с собой отборных людей, среди которых несколько боевых вождей. Да, еще там какой-то странный народ с востока — дикари откуда-то из-за Кринны. Должно быть, он оставил на севере горстку своих ребят, чтобы вашим друзьям было за кем гоняться, а лучших бойцов привел с собой на юг, против ваших слабейших. — Старый воин мрачно оглядел из-под кустистых бровей грязный лагерь. — Не обижайся, но у вас нет и самого дерьмового шанса, если дело дойдет до боя.

Дело оборачивалось наихудшим образом. Вест нервно сглотнул.

— Насколько быстро движется армия?

— Быстро. Их разведчики могут быть здесь уже послезавтра. Основные силы — на день позже. Это если они будут идти прямо сюда, а кто их знает, какой путь они выбрали. Не удивлюсь, если Бетод попытается перейти реку ниже по течению и обойти нас с тыла.

— С тыла? — Даже к встрече с предсказуемым противником они были едва готовы. — Но откуда он может знать, что мы здесь?

— У Бетода всегда был дар предугадывать действия врагов. Он чует. Кроме того, ему везет, и он любит действовать наудачу. На войне нет ничего важнее удачи.

Вест огляделся, растерянно моргая. Десять тысяч закаленных в битвах северян собираются напасть на их убогий лагерь. Удачливых, непредсказуемых северян. Он представил себе, как ему придется собирать плохо обученных рекрутов по щиколотки в грязи, чтобы выстроить их в шеренгу. Это будет бойня! Еще один Черный Колодец. Но, по крайней мере, теперь они предупреждены. У них есть три дня, чтобы подготовить оборону или, еще лучше, начать отступление.

— Мы должны немедленно поговорить с принцем, — сказал он.

— Эй!

Чья-то рука грубо потрясла Глокту, вырывая его из сна. Он осторожно повернул голову, стиснув зубы от боли, и услышал щелчок в шее.

«Не смерть ли пришла за мной сегодня с утра пораньше?» — Он приоткрыл глаза. — «Ага. Похоже, еще нет. Ну, может быть, придет к обеду».

Сверху на него смотрела Витари. Ее буйная шевелюра вырисовывалась темным силуэтом на фоне утреннего солнца за окном.

— Ну хорошо, практик Витари, если вы не можете сопротивляться влечению ко мне… Только вам придется быть сверху.

— Ха-ха. Прибыл посланник гурков.

— Кто?

— Эмиссар. Как я слышала, лично от императора.

Глокта ощутил приступ паники.

— Где он?

— Здесь, в Цитадели. Разговаривает с правящим советом.

— Чтоб им пусто было! — зарычал Глокта и начал выбираться из кровати. Он перекинул изувеченную левую ногу на пол, не обращая внимания на резкую боль. — Почему не позвали меня?

Витари окинула его мрачным взглядом.

— Может быть, они решили, что лучше поговорить с ним без вас. Как вы думаете, такое возможно?

— Как он сюда пробрался, черт побери?

— Приплыл на лодке, под парламентерским флагом. Виссбрук говорит, что по долгу службы обязан был его впустить.

— По долгу службы! — Глокта сплюнул, судорожно натягивая штанину на свою онемевшую и дрожащую ногу. — Жирный говнюк! Как долго здесь находится посланник?

— Достаточно долго, чтобы вместе с советом сотворить какую-нибудь пакость, если в этом их цель.

— Дерьмо!

Глокта, морщась, принялся натягивать рубашку.

Холм поднимался над травой — круглый или, вернее, конический, похожий на создание рук человеческих. Этот огромный одинокий курган посреди плоской равнины выглядел странно. Ферро подозревала неладное.

Выщербленные камни стояли неровным кольцом вокруг вершины и валялись на склонах, одни торчком, другие на боку. Самые маленькие — высотой по колено, самые крупные — вдвое больше человеческого роста. Темные голые камни, упрямо сопротивлявшиеся ветру. Древние, холодные, злобные. Ферро угрюмо посмотрела на них.

Ей почудилось, что они так же угрюмо взглянули на нее в ответ.

— Что это за место? — спросил Девятипалый.

Ки пожал плечами.

— Просто древнее место. Очень древнее. Старше, чем сама империя. Может, оно было здесь еще до Эуса, в те времена, когда по земле ходили демоны. — Он усмехнулся. — А может, демоны его и создали, как знать? Никто не знает, что здесь такое. То ли храм забытых богов, то ли могила.

— Наша могила, — прошептала Ферро.

— Что?

— Хорошее место для привала, — сказала она громко. — Отсюда просматривается равнина.

Девятипалый нахмурился и поглядел вверх.

— Хорошо. Привал.

Вест стоял на пронизывающем ветру возле горстки чахлых деревьев на высоком берегу реки Кумнур и наблюдал за движением длинной колонны. Точнее сказать, он наблюдал за тем, как колонна не движется.

Стройные ряды Собственных Королевских во главе армии принца Ладислава маршировали довольно бодро. Их можно было сразу отличить по доспехам, которые вспыхивали в лучах бледного солнца, пробивавшегося сквозь рваные облака, по ярким мундирам офицеров и красно-золотым знаменам, реющим перед каждой ротой. Они уже успели переправиться через реку и построиться ровными шеренгами — в противоположность хаосу, царившему на другом берегу.

Рекруты пустились в путь рано утром, они были полны энтузиазма и несомненно испытывали облегчение от того, что наконец-то оставляют убогий лагерь позади. Но не прошло и часа, как самые пожилые и плохо экипированные начали отставать, и понемногу колонна растянулась. Люди поскальзывались и спотыкались в промерзшей грязи, ругались, толкали соседей, наступали сапогами на пятки впереди идущим. Батальоны сбились, рассыпались, из аккуратных четырехугольников превратились в бесформенные кляксы, сливавшиеся с передними и задними подразделениями, и наконец вся армия стала передвигаться крупными волнами — одна группа спешит вперед, в то время как другая стоит на месте, словно сегменты огромного и мерзкого дождевого червя.

Когда они дошли до моста, колонна потеряла всякую видимость порядка. Разрозненные роты, толкаясь и ворча, втискивались в узкое пространство. Все были усталыми и раздраженными. Задние ряды нажимали все сильнее, им не терпелось оказаться на том берегу, чтобы наконец-то отдохнуть, но в результате они еще больше замедляли процесс. Затем у какой-то повозки, которой вообще нечего было здесь делать, посреди моста отвалилось колесо, и медлительный людской поток превратился в тоненькую струйку. По-видимому, никто не имел представления, как сдвинуть повозку с места или кому ее чинить, поэтому все просто перебирались через нее или протискивались мимо, в то время как тысячи других ждали своей очереди.

В грязи на берегу стремительной речки образовалась настоящая свалка. Люди ругались и теснились, во все стороны торчали копья, кричали офицеры и росла груда мусора и выброшенных вещей. Огромная змея из еле волочивших ноги людей продолжала свое судорожное поступательное движение, подпитывая свалку перед мостом новыми солдатами. Никто и не пытался их остановить.

И все это на марше, без вмешательства врага и на более-менее пристойной дороге! Вест с ужасом представлял себе, как они будут маневрировать в боевом строю, в лесу или на пересеченной местности. Он зажмурил утомленные глаза, прижал к ним пальцы, но, когда вновь поднял веки, увидел тот же кошмарный балаган. Непонятно, смеяться или плакать.

Со склона позади Веста донесся топот копыт. Это был лейтенант Челенгорм — большой, плотный, крепко сидящий в седле. Может быть, фантазии ему не хватает, зато он хороший наездник и надежный человек. Как раз то, что нужно сейчас Весту.

— Лейтенант Челенгорм. Разрешите доложить, сэр! — Великан повернулся в седле и посмотрел вниз, на берег реки. — Похоже, на мосту возникли затруднения.

— Да неужели? Боюсь, это только начало наших затруднений.

Челенгорм широко улыбнулся.

— Ну, как я понимаю, у нас есть преимущества — наша численность и внезапность появления…

— Численность — может быть. Но вот внезапность… — Вест указал на толпу возле моста, откуда доносились отчаянные вопли офицеров. — С таким бардаком? Да будь наш противник слепым, он услышит нас за десять миль! А будь он глухим, он может учуять нас по запаху, прежде чем мы успеем выстроиться в боевом порядке. Мы потратим целый день на переправу через реку. Но это не худшая из наших бед. А что касается командования, боюсь, нас и нашего противника разделяет непреодолимая пропасть. Принц Ладислав живет в мире грез, а его штаб существует лишь затем, чтобы удерживать его в этом состоянии. Любой ценой.

— Да ну, не может…

— Даже ценой наших жизней.

Челенгорм нахмурился.

— Бросьте, Вест, мне совсем не хочется идти в битву с такими мыслями.

— Вы и не пойдете.

— Не пойду?

— Вы отберете шестерых надежных людей из своей роты и возьмете хороших лошадей. И как можно быстрее поскачете в Остенгорм, а затем на север, к лагерю лорда-маршала Берра. — Вест вытащил из-за пазухи письмо. — Передадите ему вот это. Сообщите, что Бетод уже в его тылу с большей частью своих сил, а принц Ладислав принял крайне неблагоразумное решение пересечь реку Кумнур и дать бой северянам, вопреки приказу маршала. — Вест скрипнул зубами. — Бетод заметит наше приближение за десять миль! Мы позволяем противнику самому выбрать место сражения, и все лишь для того, чтобы принц Ладислав мог показать свое бесстрашие. Бесстрашие, как мне было сказано, это лучшая тактика на войне.

— Ну-ну, Вест! Не может быть, чтобы все было так плохо?

— Когда доберетесь до маршала, скажите ему, что принц Ладислав почти наверняка потерпел поражение и, скорее всего, полностью разбит, а дорога на Остенгорм осталась незащищенной. Он поймет, что делать.

Челенгорм уставился на письмо, протянул к нему руку, но остановился.

— Полковник, я бы очень хотел, чтобы вы послали кого-то другого. Мне нужно сражаться…

— Ваше участие в битве едва ли что-то изменит, лейтенант, а вот доставка этого письма — да. Дружеские чувства не играют здесь никакой роли, поверьте. У меня сейчас нет более важного дела, и вы как раз тот человек, которому я могу его доверить. Вы поняли задачу?

Великан сглотнул, взял письмо, расстегнул пуговицу и аккуратно засунул пакет внутрь своей куртки.

— Разумеется, сэр. Для меня большая честь доставить его.

Он повернул лошадь.

— Еще одно. — Вест сделал глубокий вдох. — Если так случится… что меня убьют. Когда все закончится, вы сможете передать несколько слов моей сестре?

— Да бросьте, вряд ли это понадобится…

— Поверьте, я надеюсь остаться в живых, но идет война. Выживут не все. Если я не вернусь, просто скажите Арди… — Он немного подумал. — Просто скажите ей, что я прошу прощения. Все.

— Конечно. Но я надеюсь, что вы скажете ей это сами.

— Я тоже. Удачи вам.

Вест протянул руку. Челенгорм нагнулся с седла и стиснул ее.

— И вам.

Пришпоривая лошадь, он спустился вниз по склону, уводящему вдаль от реки. Вест с минуту наблюдал за ним, потом вздохнул и направился в противоположную сторону, к мосту.

Надо же наконец сдвинуть эту проклятую колонну с места.

Солнце выглядывало из-за городских стен половинкой сияющего золотистого диска, заливая оранжевым светом коридор, по которому ковылял Глокта. Над его плечом возвышался практик Иней. Глокта хромал мимо окон, где виднелись городские здания, отбрасывавшие длинные тени в сторону скалы. Ему казалось, что с каждым новым окном тени на глазах становятся все длиннее и шире, а свет тускнеет и холодеет. Скоро солнце совсем скроется. «Скоро наступит ночь».

Перед дверью аудиенц-зала он мгновение помедлил, выравнивая дыхание и выжидая, пока утихнет боль в ноге.

— Ну, давай сюда мешок.

Иней передал ему мешок и положил белую ладонь на дверь.

— Вы гофовы? — промычал он.

«Готов, как и всегда».

— Начинаем.

Генерал Виссбрук сидел прямо, как палка, в своем накрахмаленном мундире, его щеки слегка выпирали над высоким воротничком, руки от беспокойства вцепились одна в другую. Корстен дан Вюрмс прилагал все усилия, чтобы выглядеть беззаботным, однако то и дело нервно облизывал губы. Магистр Эйдер выпрямилась и сложила руки на столе перед собой. Ее лицо было строгим.

«Сама деловитость».

Ожерелье из крупных рубинов мерцало, как раскаленные угольки, в угасающих лучах заходящего солнца.

«Вижу, она быстро нашла новые драгоценности».

На этом совете присутствовал еще один человек, и он не выказывал ни малейших признаков нервозности. Никомо Коска лениво привалился к стене рядом со своей нанимательницей и скрестил руки поверх черной кирасы. Глокта заметил, что на бедре у него висит сабля, а с другой стороны — длинный кинжал.

— А он что здесь делает?

— Наше решение касается всех горожан, — спокойно произнесла Эйдер. — Оно слишком важное, чтобы вы принимали его один.

— То есть он должен проследить за тем, чтобы вы получили право голоса?

Коска пожал плечами и принялся рассматривать свои грязные ногти.

— А как насчет указа, подписанного всеми двенадцатью членами закрытого совета?

— Ваша бумага не спасет нас от мести императора, если гурки захватят город.

— Понимаю. Значит, вы намерены пойти против меня, против архилектора, против короля?

— Я намерена выслушать эмиссара гурков и рассмотреть все факты.

— Очень хорошо, — произнес Глокта. Он сделал шаг вперед и перевернул мешок. — Преклоните к нему ваш слух.

Голова Излика с глухим стуком выпала на стол. Лицо посланника не выражало ничего, кроме чрезвычайной вялости, глаза были открыты и смотрели в разные стороны, язык слегка высовывался наружу. Голова прокатилась по великолепной столешнице, оставив на блестящей полированной поверхности неровную дугу кровавых пятен, и остановилась лицом вверх прямо перед генералом Виссбруком.

«Чуточку театрально, зато впечатляет. Это я умею. Теперь ни у кого не должно остаться сомнений в том, как я буду действовать».

Виссбрук уставился на окровавленную голову, и его челюсть медленно отвисла. Он привстал, но тут же рухнул обратно, грохотнув стулом по плитам пола. Наконец он воздел трясущийся палец и направил его на Глокту:

— Вы сошли с ума! Вы сошли с ума! Теперь они не пощадят никого! Ни мужчин, ни женщин, ни детей! Если город падет, ни у кого из нас не будет никакой надежды!

Глокта улыбнулся своей беззубой улыбкой.

— В таком случае я предлагаю всецело посвятить себя обороне города. — Он пристально взглянул на Корстена дан Вюрмса. — Или уже поздно, потому что вы продали город гуркам и не можете повернуть назад?

Взгляд Вюрмса метнулся к двери, потом к Коске, затем к пораженному ужасом генералу Виссбруку, к Инею, зловещей глыбой маячившему в углу, и, наконец, к магистру Эйдер, которая по-прежнему была воплощением спокойствия и собранности.

«Ну вот, наш маленький заговор вырвался наружу».

— Он знает! — завопил Вюрмс, резко отодвигая назад свой стул. Он неловко поднялся и сделал шаг в сторону окна.

— Понятно, что знает.

— Тогда сделайте что-нибудь, черт побери!

— Я уже сделала, — сказала Эйдер. — К этому моменту люди Коски уже захватили городские стены, перекинули мост через канал и открыли ворота гуркам. Причалы, Великий храм и сама Цитадель также в их руках. — За дверью раздался негромкий лязг. — Да, кажется, я слышу их там, снаружи. Мне жаль, наставник Глокта, очень жаль. Вы сделали все, чего мог ожидать от вас его преосвященство, и даже больше, но гурки уже в городе. Вы сами видите, что дальнейшее сопротивление лишено смысла.

Глокта глянул на Коску.

— Могу ли я возразить?

Стириец ответил скупой улыбкой и напряженным поклоном.

— Благодарю. Мне неприятно вас разочаровывать, но ворота защищают хаддиш Кадия и несколько наиболее преданных его жрецов. Он сказал мне, что откроет их перед гурками… как же это он выразился… «когда Бог лично повелит сделать это». Вы пока не планируете божественного откровения? — По лицу Эйдер было ясно, что нет. — Что касается Цитадели, то она взята под контроль инквизицией, ради безопасности верных подданных его величества, разумеется. Это мои практики шумят там, за дверью. Ну а наемники мастера Коски…

— Заняли посты на стенах, наставник, как и было приказано! — Стириец щелкнул каблуками и четко отсалютовал. — Готовы отразить любую атаку со стороны гурков. — Он широко улыбнулся Эйдер: — Очень извиняюсь, магистр, что мне приходится уходить с вашей службы в критический момент, но вы должны понять: мне сделали более выгодное предложение.

Повисло ошеломленное молчание. Виссбрук замер как громом пораженный. Вюрмс с безумными глазами оглядывался по сторонам. Он отступил назад, и Иней шагнул к нему. Лицо магистра Эйдер побелело.

«Итак, охота окончена, лисы затравлены».

— Чему вы удивляетесь? — Глокта удобно откинулся на спинку стула. — О вероломстве Никомо Коски ходят легенды по всему Земному кругу. Едва ли найдется хоть одна страна, где он не предал своего нанимателя.

Стириец улыбнулся и поклонился еще раз.

— Деньги, — проговорила Эйдер. — Меня удивляет не его вероломство, а ваши деньги. Где вы их достали?

— Мир полон неожиданностей, — ухмыльнулся Глокта.

— Ты паршивая тупая сука! — завопил Вюрмс.

Его шпага еще не успела наполовину покинуть ножны, когда белый кулак Инея врезался ему в челюсть, выбив из него дух и шмякнув об стену. В тот же самый момент двери с треском распахнулись и в комнату ворвалась Витари. За ней виднелось с полдюжины практиков с оружием наготове.

— Все в порядке? — спросила она.

— Да-да, мы как раз заканчиваем. Иней, прибери этот мусор, хорошо?

Пальцы альбиноса сомкнулись на лодыжке Вюрмса, и практик поволок его, как мешок, через всю комнату к выходу. Эйдер посмотрела на его жалкое лицо, скользившее по плитам пола, затем подняла взгляд на Глокту.

— И что теперь?

— Теперь? В камеры.

— А потом?

— Потом мы посмотрим.

Он подал знак и указал большим пальцем в сторону двери. Двое практиков протопали вокруг стола, ухватили королеву торговцев под локти, после чего быстро и бесстрастно вывели ее из аудиенц-зала.

— Итак, — проговорил Глокта, меряя Виссбрука пристальным взглядом, — кто-то еще хочет принять предложение посланника о капитуляции?

Генерал, все это время молча стоявший возле стола, глубоко вздохнул и вытянулся по стойке «смирно».

— Я простой солдат. Я исполню любой приказ его величества или лица, уполномоченного его величеством. Если приказано удерживать Дагоску до последнего, я отдам всю свою кровь до капли ради этого. Заверяю вас, я ничего не знал ни о каком заговоре. Возможно, я действовал опрометчиво, но всегда искренне, в меру своего понимания, заботился об интересах…

Глокта махнул рукой.

— Вы меня убедили. Утомили, но убедили. — «Я и так потерял сегодня половину правящего совета. Если не остановлюсь, мое рвение могут счесть излишним». — Гурки, без сомнения, начнут атаку с рассветом. Займитесь обороной города, генерал.

Виссбрук прикрыл глаза, сглотнул, вытер пот со лба.

— Вы не пожалеете о том, что поверили мне, наставник.

— Надеюсь, что нет. Идите.

Генерал поспешно вышел, словно боялся, что Глокта передумает; практики последовали за ним. Витари подняла опрокинутый стул Вюрмса и аккуратно задвинула его под стол.

— Чистая работа. — Она задумчиво качала головой. — Очень чистая. С радостью признаю, что я не ошиблась на ваш счет.

Глокта фыркнул.

— Вы не представляете, насколько малую ценность имеет для меня ваше одобрение.

Ее глаза улыбнулись ему поверх маски.

— Разве я говорила, что одобряю вас? Я лишь сказала, что это чистая работа.

Она повернулась и не спеша вышла из комнаты. В аудиенц-зале остались только Глокта и Коска. Наемник вновь прислонился к стене и беспечно сложил руки на груди, разглядывая инквизитора с легкой улыбкой. За все это время он так и не сдвинулся с места.

— Думаю, в Стирии вы имели бы успех. В вас много… безжалостности, так это называется? Как бы там ни было, — Коска небрежно пожал плечами, — я с удовольствием буду служить под вашим началом.

«Пока кто-нибудь не предложит тебе больше, верно, Коска?»

Наемник указал на отрубленную голову:

— Что я должен с этим сделать?

— Выставить ее на зубце городской стены, где она будет хорошо видна. Пусть гурки оценят нашу решимость.

Коска прищелкнул языком.

— О, головы на пиках! — Он стащил голову со стола за длинную бороду. — Это никогда не выходит из моды.

Дверь за ним захлопнулась, и Глокта остался в аудиенц-зале один. Он потер онемевшую шею и вытянул затекшую ногу под запачканным кровью столом.

«Сегодня я хорошо поработал. Но день уже окончен».

Снаружи, за высокими окнами, над Дагоской сгущалась тьма. Солнце уже село.

Над равниной появились первые признаки рассвета: отблески на исподе огромных туч и на краях древних камней, тусклый просвет на восточном горизонте. Это зрелище редко доводится видеть человеку — первое тусклое зарево; во всяком случае, Джезаль его видел нечасто. Дома он, в безопасности казармы, сейчас крепко спал бы в теплой постели… Ни один из спутников мага не уснул этой ночью. Они провели эти долгие холодные часы в молчании, сидя на ветру и стараясь вовремя заметить силуэты преследователей на равнине. Они ждали. Ждали рассвета.

Девятипалый хмуро взглянул на восходящее солнце.

— Самое время. Скоро они придут.

— Верно, — онемевшими губами пробормотал Джезаль.

— Теперь слушай меня. Оставайся здесь и присматривай за повозкой. Почти наверняка кто-нибудь захочет обойти кругом, чтобы приблизиться к нам с тыла. Поэтому ты остаешься здесь. Понял?

Джезаль сглотнул. Горло его сжалось от напряжения. Он мог сейчас думать только об одном: как все несправедливо. Как несправедливо, что ему придется умереть таким молодым.

— Отлично. Мы с Ферро будем с той стороны, вон за теми камнями. Думаю, большая их часть пойдет там. Если что случится, кричи, но если мы не придем… ну, сделай, что сумеешь. Возможно, мы будем заняты. Возможно, мы будем мертвы.

— Мне страшно, — сказал Джезаль.

Он не хотел этого говорить, но сейчас это вряд ли имело значение.

Но Девятипалый лишь кивнул.

— Мне тоже. Нам всем страшно.

Ферро со свирепой усмешкой поправила колчан на груди, подтянула перевязь меча, надела перчатку для стрельбы, пошевелила пальцами, ущипнула тетиву: все прилажено, все готово к бою. Перед битвой — весьма вероятно, смертельной — она выглядела так, как выглядел Джезаль, когда он собирался на ночную прогулку по тавернам Адуи. Ее желтые глаза возбужденно горели в утреннем сумраке, словно она не могла дождаться, когда все начнется. Джезаль впервые видел ее такой радостной.

— По ней не заметно, чтобы ей было страшно, — сказал он.

Девятипалый нахмурился.

— Ну, может, она и не боится, но я не хотел бы брать с нее пример. — Он внимательно смотрел на Ферро. — Когда кто-то слишком долго ходит между жизнью и смертью, он начинает чувствовать себя живым, лишь когда смерть дышит ему в затылок.

— Верно, — пробормотал Джезаль.

Сейчас его начинало подташнивать, когда он видел начищенную пряжку своего ремня или эфесы старательно отполированных шпаг. Он снова сглотнул. Проклятье, у него во рту никогда не собиралось столько слюны!

— Попробуй подумать о чем-то другом.

— Например?

— О том, что тебя поддерживает. У тебя есть семья?

— Отец и двое братьев. Но они не слишком беспокоятся обо мне.

— Ну и черт с ними, коли так. А дети у тебя есть?

— Нет.

— Жена?

— Нет.

Джезаль болезненно поморщился. Он потратил свою жизнь на то, чтобы играть в карты и наживать врагов. Никто о нем не пожалеет.

— А любовница? Только не надо мне говорить, что тебя не ждет девчонка.

— Ну, может быть…

Однако он не сомневался, что Арди уже нашла себе другого. Она никогда не казалась склонной к сантиментам. Может быть, надо было позвать ее замуж, когда у него была возможность. По крайней мере, было бы кому его оплакивать.

— А у тебя? — спросил он.

— Семья? — Девятипалый насупился, угрюмо потирая обрубок среднего пальца. — Когда-то у меня была семья… А теперь вот образовалась другая. Семью не выбирают. Ты просто принимаешь тех, кто тебе дан, и пытаешься сделать для них все, что в твоих силах. — Он указал на Ферро, потом на Ки. — Она, и он, и ты, — тяжелая ладонь опустилась на плечо Джезаля, — это теперь моя семья, и я не хотел бы сегодня потерять брата. Понимаешь?

Джезаль медленно кивнул. Ты не выбираешь семью. Ты просто делаешь для нее все, что в твоих силах. Это глупо, гадко, страшно, странно, но сейчас важно другое. Девятипалый протянул ему руку, и Джезаль сжал ее так крепко, как только мог. Северянин широко улыбнулся.

— Удачи, Джезаль!

— И тебе тоже.

Северяне стояли на холме — редкая шеренга темных фигур на фоне белесого неба. Было еще рано, солнце проглядывало бледным пятном между плотными тучами. Грязные клочки подтаявшего снега усеивали впадины на склонах долины, по дну которой еще стелился тонкий слой тумана.

Вест поглядел на ряд черных силуэтов и нахмурился. Ему все это не нравилось. Их слишком много для команды разведчиков или фуражиров, слишком мало, чтобы бросить вызов войскам Союза — и все же они оставались там, наверху, и спокойно наблюдали, как армия Ладислава бесконечно долго и неуклюже разворачивается в долине.

Штаб принца и небольшой отряд его охраны избрали для своей ставки травянистый холм напротив того холма, где расположились северяне. Когда разведчики нашли это место рано утром, оно казалось удобным и сухим — пусть гораздо ниже противника, но все же давало хороший обзор долины. Но с утра здесь прошли тысячи сапог, копыт и месящих землю тележных колес, которые размололи сырую почву в липкую черную жижу. Сапоги Веста и остальных покрывала корка грязи, мундиры были заляпаны. Даже непорочно-белые одежды принца Ладислава украсились несколькими пятнами.

В паре сотен шагов отсюда, в низине, находился центр линии фронта армии Союза. Его ядро составляли четыре батальона Собственной Королевской пехоты — аккуратные четырехугольники ярко-красных мундиров и серой стали, на расстоянии выглядевшие так, словно их разместили вдоль гигантской линейки. Перед ними располагались несколько шеренг арбалетчиков в коротких кожаных куртках и стальных касках, а позади стояла кавалерия. Временно спешившиеся всадники казались странно неуклюжими в тяжелых доспехах. По обе стороны раскинулись нестройные ряды рекрутских батальонов с их разнородным вооружением. Офицеры орали и размахивали руками, пытаясь заставить солдат заполнить дыры в строю и выпрямить кривые шеренги, словно пастушьи псы, лающие на свернувшее с дороги овечье стадо.

В целом около десяти тысяч человек. И каждый из них — Вест это знал — смотрел сейчас наверх, на небольшой отряд северян, с тем же нервным смешанным ощущением страха и возбуждения, любопытства и гнева, какое ощущал он сам при первом взгляде на неприятеля.

В подзорную трубу они выглядели не слишком грозными: лохматые, одетые в рваные шкуры, с примитивным на вид оружием. В точности таких северян могли бы вообразить обделенные фантазией штабные офицеры принца. Казалось, они не имеют ничего общего с той армией, какую описал Тридуба, и Весту это не нравилось. Не было ни единого способа узнать, что скрывается за холмом, и ни единой причины, почему эти люди находились здесь, — разве что они хотели отвлечь на себя внимание или выманить противника. Однако эти сомнения разделяли не все.

— Они насмехаются! — рявкнул Смунд, вглядываясь в подзорную трубу. — Мы им покажем вкус копий Союза! Одна стремительная атака — и наша конница сметет весь этот сброд с холма!

Он говорил так, словно захват ничтожного холма, где расположились северяне, означал быстрое и славное завершение всей кампании.

Вест лишь скрипнул зубами и покачал головой, в сотый раз за сегодняшний день.

— Они занимают более выгодную позицию, — объяснил он, стараясь говорить спокойно и терпеливо. — Здесь плохая местность для атаки конницы, к тому же мы не знаем, нет ли у них подкрепления. Может быть, основные силы Бетода стоят прямо за гребнем.

— По виду это обычные разведчики, — пробормотал Ладислав.

— Видимость обманчива, ваше высочество, а этот холм не представляет никакой ценности. Время работает на нас. Маршал Берр скоро подойдет, а Бетоду помощи ждать неоткуда. Сейчас у нас нет причин затевать сражение.

Смунд фыркнул.

— Нет причин, кроме того что идет война и враг стоит перед нами на земле Союза! Вы вечно жалуетесь на низкий боевой дух наших людей, полковник. — Он ткнул пальцем в сторону холма. — А что деморализует солдат больше, чем необходимость сидеть без дела и ждать перед лицом неприятеля?

— Сокрушительное и бессмысленное поражение? — прорычал Вест.

По несчастному совпадению один из северян именно в этот момент пустил стрелу вниз, в долину. Тоненькая черная полоска взмыла в воздух. Северянин стрелял из короткого охотничьего лука, и, даже несмотря на преимущество в высоте, стрела упала на открытое пространство в доброй сотне шагов от передней шеренги, не причинив никому вреда. На редкость бессмысленный поступок, но он незамедлительно оказал воздействие на принца.

Ладислав вскочил на ноги, отпихнув полевой складной стул.

— Черт побери! — вскричал он. — Да они смеются над нами! Отдавайте приказ! — Он зашагал взад и вперед, потрясая кулаком. — Пусть кавалерия немедленно построится для атаки!

— Ваше высочество, я прошу вас пересмотреть…

— Проклятье, Вест! — Наследник трона швырнул свою шляпу на грязную землю. — Вы противоречите мне на каждом шагу! Разве ваш друг полковник Глокта стал бы колебаться при виде врага?

Вест сглотнул.

— Полковника Глокту захватили в плен гурки. По его вине погибли люди, бывшие у него под началом, все до единого.

Он нагнулся, поднял шляпу и почтительно протянул ее принцу, не в силах избавиться от мысли, что сейчас, возможно, навсегда погубил свою карьеру.

Ладислав сжал зубы, тяжело дыша через нос, и выхватил шляпу из рук Веста.

— Я принял решение! Бремя командования лежит на мне, и только на мне! — Он снова обернулся к долине. — Трубите сигнал к атаке!

Вест внезапно почувствовал ужасную усталость. Казалось, у него едва хватает сил держаться на ногах, а в морозном воздухе тем временем разносился звук горна, всадники вскакивали в свои седла, проезжали между пехотными подразделениями и рысью припускали по пологому склону, подняв копья. Внизу они перешли в галоп, наполовину скрытые морем тумана; грохот копыт разнесся эхом по всей долине. Между ними упало несколько стрел, безболезненно отскочивших от прочной брони. Поток кавалеристов несся вперед. Впрочем, взобравшись на противоположный склон, они сбавили скорость, а их стройные ряды сломались, когда они пробирались по вереску и неровной почве. Однако сам вид этой сплоченной массы стали и конской плоти подействовал на северян. Неровная шеренга зашевелилась, затем рассыпалась, они развернулись и пустились наутек, а некоторые даже бросали оружие, исчезая из виду за гребнем холма.

— Так их, так, черт побери! — ревел лорд Смунд. — Гони их! Гони!

— Затоптать их лошадьми! — хохотал принц Ладислав. Он снова сорвал с себя шляпу и размахивал ею в воздухе.

Над шеренгами рекрутов в долине пронеслась волна одобрительных криков, перекрывая отдаленный топот копыт.

— Гоните их, — пробормотал Вест, стискивая кулаки. — Пожалуйста.

Всадники перевалили через гребень и постепенно скрылись из виду. Над долиной повисла тишина. Затянувшаяся, странная, неожиданная тишина. Несколько ворон кружили в небе с хриплым карканьем. Вест отдал бы что угодно за возможность поглядеть на поле битвы их глазами. Напряжение становилось почти невыносимым. Он вышагивал из стороны в сторону, а долгие минуты неизвестности все тянулись.

— Что-то они задерживаются.

Рядом появился Пайк, чуть позади остановилась его дочь. Вест вздрогнул и отвел глаза. Ему по-прежнему было больно смотреть на обожженное лицо кузнеца дольше нескольких секунд, особенно если оно появлялось внезапно и без предупреждения.

— А вы двое что здесь делаете?

Арестант пожал плечами.

— Перед боем для кузнеца полно работы. После боя — еще больше. А пока идет сражение, делать особенно нечего. — Он широко улыбнулся, и обгоревшая бугристая плоть с одной стороны его лица пошла складками, как голенище сапога. — Я подумал, что стоит взглянуть на союзное войско в деле. К тому же есть ли более безопасное место, чем ставка принца?

— Не обращайте на нас внимания, — тихо произнесла Катиль с легкой улыбкой, — мы постараемся не путаться у вас под ногами.

Вест нахмурился. Если она намекала на то, как он постоянно попадался им на пути в кузнице, то сейчас он был не расположен к шуткам. Кавалерия по-прежнему не давала о себе знать.

— Где же они, черт их дери? — рявкнул Смунд.

Принц на мгновение перестал кусать ногти.

— Дайте им время, лорд Смунд, дайте им время.

— Почему этот туман не расходится? — пробормотал Вест. Сквозь тучи пробилось уже достаточно солнца, однако туман лишь сгущался и даже полз вверх но долине, к лучникам. — Проклятый туман, он нам совсем некстати!

— Вон они! — завопил кто-то из штабных пронзительным от возбуждения голосом, указывая пальцем на гребень холма.

Задохнувшись, Вест поднес к глазу подзорную трубу и быстро оглядел полоску зелени. Он увидел ровный ряд копейных наконечников, медленно поднимавшихся над бровкой, и почувствовал облегчение. Нечасто он испытывал такое счастье от того, что ошибся.

— Это они! — заорал Смунд, улыбаясь во весь рот. — Они возвращаются! Что я вам говорил? Они…

Под верхушками копий показались шлемы, под ними — одетые в кольчуги плечи. Вест почувствовал, как его облегчение сменяется удушающим ужасом. Организованный отряд воинов в доспехах; их круглые щиты были разрисованы лицами, животными, деревьями, сотнями других изображений, среди которых не нашлось бы и двух одинаковых. По обе стороны от воинов на гребне холма вырастали новые люди. Новые фигуры в кольчугах.

Карлы Бетода.

Миновав самую высокую точку, они приостановились. Из ровных рядов выбежали отдельные фигурки и упали на колени в короткую траву. Ладислав опустил подзорную трубу.

— Они…

— Арбалеты, — буркнул Вест.

Первый залп, и стрелы взмыли вверх почти лениво, колеблющимся серым облаком, словно стая хорошо обученных птиц. Мгновение стояла тишина, затем до ушей Веста донеслось сердитое гудение тетивы. Стрелы неслись к позициям Союза. Они осыпали ряды Собственных Королевских, стучали о тяжелые щиты и прочные доспехи. Послышались крики, и в строю появилось несколько прорех.

За минуту настроение в ставке переменилось, перейдя от дерзкой самоуверенности к немому изумлению и остолбенелому ужасу.

— У них есть арбалеты? — заикаясь, пролепетал кто-то.

Вест разглядывал стрелков на холме в подзорную трубу: вот они не спеша крутят рукоятки, вновь взводя тетиву, вот достают стрелы из колчанов, укладывают их в желоба. Дистанция была выбрана со знанием дела. У них не просто были арбалеты — они умели стрелять. Вест поспешил к принцу Ладиславу. Тот широко раскрытыми глазами глядел на раненого с поникшей головой, которого уносили из рядов Собственных Королевских.

— Ваше высочество, мы должны продвинуться вперед и сократить дистанцию, чтобы наши лучники могли отвечать на выстрелы, или же отойти на более высокое место!

Ладислав лишь смотрел на него, будто не слышал или не понимал. Стрелы второго залпа описали в воздухе дугу и посыпались в ряды пехоты. На этот раз мишенью оказались рекруты, не имевшие ни щитов, ни доспехов. В их неровном строю там и тут образовались прорехи, которые тут же начал заполнять туман; весь батальон, казалось, стонал и шатался. Кто-то из раненых пронзительно закричал, как животное, и этот звук длился, не стихая.

— Ваше высочество, так мы наступаем или отходим назад?

— Я… мы…

Ладислав тупо уставился на лорда Смунда, но у молодого дворянина в кои-то веки не нашлось, что сказать. Он выглядел еще более потрясенным, чем принц, если такое возможно. Нижняя губа Ладислава задрожала.

— Как же… я… полковник Вест, а каково ваше мнение?

Вест почувствовал непреодолимое искушение напомнить кронпринцу, что бремя командования лежит на нем и только на нем, но прикусил язык. Если у этой армии в лохмотьях не будет хоть какой-то цели, она развалится очень быстро. Лучше сделать ошибочный шаг, чем не делать ничего. Вест повернулся к ближайшему горнисту и проревел:

— Труби отступление!

Горны заиграли сигнал к отступлению — резко, нестройно. Трудно было поверить, что те же самые инструменты дерзко звали в атаку несколько коротких минут назад. Батальоны медленно начали отступать. На рекрутов обрушился новый залп, за ним еще один. Строй начал распадаться, люди, натыкаясь друг на друга, спешили убраться подальше от убийственного огня, шеренги сбились в толпу, воздух наполнился воплями. Вест с трудом понял, где опустилась следующая стая арбалетных стрел, настолько высоко поднялся туман. Войска Союза пропали из виду, виднелись лишь покачивающиеся копья, да время от времени призрачный шлем появлялся над серым облаком. Даже здесь, на возвышенности, туман уже клубился вокруг Вестовых лодыжек.

Карлы на холме наконец пришли в движение. Они вздымали над головами свое оружие и с лязгом ударяли им в раскрашенные щиты. Разнесся громкий боевой клич, но это был не утробный рев, как ожидал Вест. Над долиной плыл зловещий, леденящий душу вой, рыдающий вопль, прорезавшийся сквозь лязг и грохот металла и долетевший до слуха тех, кто стоял внизу. Бессмысленный, неистовый, дикий звук. Его могли бы издавать чудовища, но не люди.

Принц Ладислав и его штабные таращились друг на друга, что-то лепетали и хлопали глазами, а карлы шеренга за шеренгой спускались по склону к сгущавшемуся туману на дне долины, откуда войска Союза все еще вслепую пытались отступить. Вест протиснулся между застывшими на месте офицерами к горнисту.

— Построение!

Горнист оторвал взгляд от наступавших северян и тупо воззрился на Веста; его горн болтался в безвольных пальцах.

— Построение! — загремел чей-то голос сзади. — Труби построение!

Это был Пайк, и он орал не хуже какого-нибудь сержанта. Горнист вздрогнул, поднес инструмент к губам и во всю мощь своих легких заиграл построение. Ответные сигналы зазвучали из тумана, теперь окружившего их со всех сторон. Приглушенные сигналы, приглушенные крики.

— Стоять! Строиться!

— В шеренгу, парни, в шеренгу!

— Готовьсь!

— Осторожно!

Во мгле разнеслась волна грохота и лязга. Солдаты в кольчугах строились с копьями наготове, вытаскивали мечи из ножен; солдаты перекликались друг с другом, отряд с отрядом. И надо всем этим все громче неслись сверхъестественные завывания северян: те уже начали атаку, хлынули вниз со взгорья и заполняли долину. Вест и сам ощутил, как у него стынет в жилах кровь, хотя его отделяли от врага сотня шагов земли и несколько тысяч вооруженных людей. Он представлял себе, какой ужас испытывали солдаты в передних рядах, когда из тумана перед ними проступили контуры карлов, воздевших над головами оружие и издающих свой боевой клич.

Сам момент столкновения не был обозначен каким-то особым звуком. Грохот нарастал и нарастал, к возгласам и завываниям добавились пронзительные вопли, утробное рычание, крики боли и ярости; все это смешивалось в устрашающий гвалт, который с каждым мгновением становился плотнее. В ставке принца никто не говорил ни слова. Все, и Вест в том числе, вглядывались во мглу, напрягая чувства, чтобы хоть как-то понять, что происходит перед ними в долине.

— Эй, там! — раздался чей-то крик.

Сквозь туман к ним двигалась призрачная фигура. Все глаза неотрывно смотрели на человека, выступавшего из мглы. Это был молодой лейтенант, запыхавшийся, забрызганный грязью и совершенно сбитый с толку.

— Где ставка, черт побери? — прокричал он, взбираясь по склону.

— Здесь.

Лейтенант браво отсалютовал Весту.

— Ваше высочество…

— Ладислав — это я! — отрывисто бросил принц. Лейтенант в замешательстве обернулся и отсалютовал заново. — Говорите, что вам приказано передать!

— Разумеется, сэр… ваше высочество… майор Бодзин послал меня сказать вам, что его батальон несет большие потери, и… — он все еще не мог отдышаться, — и ему нужно подкрепление.

Ладислав уставился на молодого человека так, словно тот говорил на иностранном языке. Потом перевел взгляд на Веста.

— Кто такой майор Бодзин?

— Командующий первым батальоном рекрутов Сариксы, ваше высочество, на нашем левом крыле.

— Левое крыло, понимаю… э-э…

К запыхавшемуся лейтенанту стянулись ярко одетые штабные офицеры.

— Передайте майору, чтобы держался! — крикнул один из них.

— Да, — проговорил Ладислав, — передайте вашему майору, чтобы он удерживал позиции и… э-э… дал врагу отпор. Да, вот именно! — Принц понемногу входил в роль. — Пусть дадут врагу отпор и дерутся до последнего солдата! Скажите майору Клодзину, что помощь уже идет. Э-э, несомненно… уже идет!

И принц решительно зашагал прочь. Молодой лейтенант повернулся, вглядываясь во мглу.

— Где же тут мое подразделение? — пробормотал он.

В тумане уже вырисовывались новые фигуры — бегущие, спотыкающиеся в грязи, задыхающиеся. Рекруты — это Вест понял сразу. Они оторвались от тыловых частей разбитых подразделений сразу же, как только столкнулись с неприятелем. Да и кто мог надеяться, что они выстоят!

— Трусливые псы! — бушевал Смунд, обращаясь к их удаляющимся спинам. — А ну вернитесь!

С тем же успехом он мог приказывать туману. Бежали все: дезертиры, адъютанты, вестовые с просьбами о помощи, об указаниях, о подкреплении. И первые раненые. Некоторые хромали сами по себе или опирались на обломки копий вместо костылей, других тащили на себе товарищи. Пайк подхватил бледного как мел парня с арбалетной стрелой, застрявшей в плече. Другого раненого протащили мимо на носилках — он что-то невнятно бормотал, его левая рука была отрублена под локтевым суставом, сквозь туго намотанную полосу грязной ткани просачивалась кровь.

Лицо Ладислава приобрело серовато-белый оттенок.

— У меня разболелась голова. Мне необходимо присесть. Куда подевался мой складной стул?

Вест прикусил губу. Он не имел ни малейшего представления, что надо делать. Берр отправил его вместе с Ладиславом, понадеявшись на его опыт, но сейчас Вест понимал ничуть не больше принца. Все планы основывались на том, что они будут видеть неприятеля или, по крайней мере, свои собственные позиции. Он замер на месте, беспомощный и сбитый с толку, как слепой, угодивший в уличную драку.

— Что происходит, черт возьми? — Голос принца, визгливый и раздражительный, прорезался сквозь общий шум. — Откуда взялся этот проклятый туман? Я требую, чтобы мне доложили о ситуации! Полковник Вест! Где полковник? Объясните мне, что происходит!

Если бы он знал ответ! Через глинистый бугор, где располагалась ставка, в смятении бежали спотыкающиеся люди. Они явно двигались наобум. Из тумана появлялись и снова исчезали лица, исполненные страха, смятения, решимости. Курьеры с посланиями и приказами, солдаты, получившие ранение или лишившиеся оружия. В зыбком воздухе, перебивая друг друга, плыли бесплотные голоса — тревожные, торопливые, отчаянные.

— …Наш полк вступил в схватку с неприятелем и отступает — или отступал, потому что сейчас, скорее всего…

— Мое колено! Проклятье, мое колено!

— Его высочество принц? У меня срочное послание от…

— Пошлите… э-э… кого-нибудь! Кто у нас есть?

— Собственные Королевские несут тяжелые потери! Они просят разрешения отступить…

— Что случилось с кавалерией? Где кавалерия?

— …демоны, а не люди! Капитан убит, и…

— Нас теснят назад!

— …ведет тяжелый бой на правом крыле и нуждается в подкреплении! Срочно нуждается в подкреплении!

— Помогите! Пожалуйста, хоть кто-нибудь!

— …а затем контратака! Мы двинемся в наступление по всему фронту…

— Тихо!

Вест услышал в серой мгле какой-то звук. Позвякивание сбруи. Туман настолько сгустился, что дальше тридцати шагов ничего не было видно, но звук приближающихся на рысях копыт ни с чем не спутаешь. Его пальцы сжали рукоять шпаги.

— Кавалерия! Они вернулись! — Лорд Смунд радостно рванулся вперед.

— Постойте! — прошипел Вест, но безуспешно.

Напрягая зрение, Вест вглядывался в серую пелену. Он увидел очертания всадников, постепенно проступающие из мглы. Их броня, седла, шлемы были в точности такие же, как у Собственных Королевских, однако в седлах они сидели как-то иначе — свободно, мешковато. Вест выхватил клинок.

— Защищайте принца! — бросил он, делая шаг в сторону Ладислава.

— Эй вы! — крикнул лорд Смунд переднему всаднику. — Готовьте людей к новой…

Меч всадника с глухим хрустом врубился в его череп. Вверх взметнулся фонтан крови, черной в белом тумане, и всадники ринулись в атаку, вопя во весь голос. Кошмарный, потусторонний, нечеловеческий звук. Обмякшее тело Смунда отбросила с дороги передняя лошадь и затоптала тяжелыми копытами та, что шла рядом. Теперь не оставалось сомнений: это северяне, все более устрашающие по мере их появления из туманной пелены. У первого была густая борода, длинные волосы струились из-под плохо сидящего союзного шлема, желтые зубы оскалены, глаза, как и у его лошади, свирепо выпучены. Тяжелый меч сверкнул и опустился между лопаток одного из телохранителей принца, который бросил копье и повернулся, чтобы бежать…

— Защищайте принца! — закричал Вест.

Затем наступил хаос. С топотом проносились лошади, вопили всадники, наотмашь рубя мечами и секирами, люди разбегались во все стороны, поскальзывались, падали; тех, кто стоял на ногах, закалывали мечами, упавших затаптывали лошадьми. В воздухе гуляли вихри от пролетающих мимо всадников, все было наполнено брызгами грязи, криками, паникой и страхом.

Вест увернулся от грохочущих копыт, распластался лицом вниз в грязной жиже, безуспешно рубанул по скачущей мимо лошади, перекатываясь по земле и захлебываясь туманом. Он не имел понятия, в какой стороне что находится, — все звучало одинаково и выглядело одинаково.

— Защищайте принца! — прокричал он еще раз без особого смысла, и его хриплый голос утонул в общем шуме.

— Все налево! — визгливо командовал кто-то — Построиться в шеренгу!

Здесь не было никаких шеренг. Здесь не было никакого «лево». Вест споткнулся о чье-то тело, его схватили за ногу, и он ударил шпагой по чьей-то руке.

— А-а!

Он лежал лицом вниз. Голова жутко болела. Где он? Наверное, тренировка по фехтованию. Неужели Луфар снова сбил его с ног? Скоро этот мальчик превзойдет всех. Лежа в грязи, Вест потянулся к эфесу своей шпаги. Он тянул руку и шарил в траве растопыренными пальцами, слышал собственное дыхание, и оно мучительно отзывалось в гулко звенящем черепе. Все было размытым, колеблющимся; туман перед глазами, туман в голове. Слишком поздно. Он не мог достать шпагу. В голове стоял грохот, рот был забит грязью. Он перевернулся на спину — медленно, тяжело дыша; приподнялся на локтях. К нему направлялся человек. Северянин, судя по косматому силуэту. Ну конечно! Ведь произошло сражение. Вест смотрел, как северянин медленно идет вперед, сжимая в руке что-то длинное и темное. Это оружие. Меч, секира, молот, копье — какая разница? Человек сделал еще один неспешный шаг, поставил сапог на грудь Веста и пихнул его обмякшее тело в грязь.

Оба молчали. Никаких последних слов. Никаких возвышенных фраз. Никаких выражений гнева или раскаяния, радости победы или горечи поражения. Северянин поднял свое оружие.

Его тело дернулось. Он сделал неуверенный шаг вперед. Моргнул, пошатнулся. Стал разворачиваться — медленно, тупо. Его голова дернулась еще раз.

— Что… — выговорил северянин, и слова замерли на его губах. Пощупал свободной рукой затылок. — А где мой…

Он завалился набок и рухнул в грязь.

Позади него кто-то стоял. Этот человек подошел ближе, наклонился. Вест увидел женское лицо. В нем было что-то знакомое.

— Ты живой?

Мозг Веста как будто щелкнул и заработал. Он вдохнул всей грудью, закашлялся, перекатился на живот и схватил свою шпагу. Северяне! Северяне зашли к ним в тыл! Он с трудом встал на ноги, утер кровь с глаз. Их обманули! Голова раскалывалась от боли и кружилась. Переодетые всадники Бетода разгромили ставку принца! Вест рывком обернулся, стал дико озираться, скользя каблуками по грязи, и высматривать в тумане новых врагов, но их не было. Только он и Катиль. Звук копыт затих, всадники скрылись — по крайней мере пока.

Он опустил взгляд на свою шпагу: клинок переломился в нескольких дюймах от эфеса. Бесполезное оружие. Вест отбросил обломок, отцепил мертвые пальцы северянина от меча и схватился за рукоять. В голове громко пульсировала кровь. Тяжелый меч с толстым зазубренным клинком, но и такой сгодится.

Он взглянул на труп, лежавший у него под ногами. Труп человека, который чуть не убил его. Затылок северянина, вмятый внутрь черепа, представлял собой месиво торчащих окровавленных осколков. Катиль стояла рядом, сжимая в руке кувалду. Боек был темным от крови, на него налипли спутанные волосы.

— Ты убила его.

Она спасла жизнь Весту. Они оба знали это, так что можно было и не говорить.

— И что нам теперь делать?

Броситься в бой. Именно так поступали отважные юные офицеры в историях, которые Вест читал в детстве. Бежать навстречу звукам битвы. Собрать отряд из выживших солдат и повести их в самую гущу боя, переломить ход сражения в критический момент. И поспеть домой как раз к обеду и раздаче медалей.

Вест чуть не рассмеялся при мысли об этом, глядя на разгром и изувеченные трупы, оставшиеся лежать на земле после атаки конницы. Поздно геройствовать, он понимал. Слишком поздно.

Участь людей там, в долине, была решена уже давно. Еще когда Ладислав решил перейти реку. Когда Берр разработал свой план. Когда закрытый совет решил отправить кронпринца на Север за воинской славой. Когда знатнейшие дворяне Союза послали оборванцев вместо солдат сражаться за короля. Сотни случайностей, накопившиеся за много дней, недель и месяцев, сошлись здесь, на этом никчемном клочке глинистой земли. Случайностей, которые ни Берр, ни Ладислав, ни сам Вест не могли предугадать или предотвратить.

Сейчас он не мог ничего изменить, и никто не мог. Битва была проиграна.

— Защитить принца, — пробормотал он.

— Что?

Вест принялся разрывать завалы осколков и хлама, переворачивать грязными руками тела. Наткнулся на одного из вестовых: половины лица нет, сплошная кровавая каша. Веста затошнило, он прикрыл рот рукой и на четвереньках переполз к следующему трупу. Один из штабных офицеров принца; с его лица так и не сошло выражение легкого изумления. Густое золотое шитье на его мундире пересекал рваный разрез, сверху до самого живота.

— Какого черта вы там делаете? — Это был хриплый голос Пайка. — У нас нет времени!

Арестант где-то раздобыл секиру — тяжелую, какие делают на Севере, с окровавленным лезвием. Наверное, не стоило допускать, чтобы осужденный преступник расхаживал с таким оружием, но у Веста хватало иных забот.

— Мы должны разыскать принца Ладислава!

— Плевать на принца! — зашипела Катиль. — Пошли отсюда!

Магистр Карлота дан Эйдер, глава гильдии торговцев пряностями, сидела на стуле, сложив руки на коленях, и делала все возможное, чтобы сохранить достоинство. Ее кожа побледнела и маслянисто блестела, под глазами залегли черные круги. Ее белые одежды были испачканы тюремной грязью, волосы потеряли блеск и безжизненно свисали вдоль щек. Без румян и драгоценностей она казалась старше, но все же была по-прежнему прекрасна.

«В каком-то смысле даже прекраснее, чем прежде. Красота почти догоревшей свечи».

— У вас усталый вид, — произнесла она.

Глокта поднял брови.

— Последние несколько дней были тяжелыми. Сначала допрос вашего сообщника Вюрмса, потом еще одна мелочь — атака гуркской армии, расположившейся под нашими стенами… Но вы тоже выглядите изможденной.

— Пол в моей крошечной камере не слишком удобный, а кроме того, у меня есть другие заботы. — Она подняла взгляд на Секутора и Витари. Те стояли по обе стороны от нее, прислонясь к стене и скрестив руки на груди, в масках, суровые и неумолимые. — Скажите, мне предстоит умереть в этой комнате?

«Несомненно».

— Там будет видно. Вюрмс уже рассказал почти все, что нам необходимо знать. Вы пришли к нему, вы предложили ему деньги за то, чтобы он подделал подпись отца на некоторых документах и от имени губернатора отдал приказ определенным караульным, — коротко говоря, за то, чтобы он принял участие в изменнической передаче города Дагоски в руки врагов Союза. Он назвал всех, кто замешан в заговоре. Он подписал признание. Если вам интересно знать, его голова уже украшает городские ворота рядом с головой вашего друга Излика, императорского посланника.

— Рядом головы висят, — пропел Секутор.

— Только трех вещей он не мог сделать: объяснить ваши мотивы, подписать ваше признание и назвать гуркского шпиона, убившего наставника Давуста. Все это я получу от вас. Сейчас.

Магистр Эйдер деликатно откашлялась, аккуратно разгладила спереди свое длинное платье и села, по возможности гордо выпрямившись.

— Я не верю, что вы станете меня пытать. Вы не Давуст. У вас есть совесть.

Уголок рта Глокты слегка дернулся.

«Отличная попытка, я аплодирую. Однако как же вы ошибаетесь».

— У меня есть совесть, но от нее остался лишь жалкий смятый обрывок! Он не смог бы защитить ни вас, ни кого-либо другого даже от сквозняка. — Глокта тяжело вздохнул. В комнате было слишком жарко, слишком светло, у него болели и слезились глаза, он тер их пальцами во время разговора. — Вы не можете даже предположить, какие поступки мне доводилось совершать. Ужасные, гнусные, непристойные; один рассказ о них вызвал бы у вас тошноту. — Он пожал плечами. — Это мучает меня время от времени, но я говорю себе, что у меня имелись веские причины. Годы проходят, невообразимое становится повседневным, жуткое становится скучным, невыносимое — однообразным. Я прячу все это в темных уголках моего разума, и вы не поверите, сколько там всего! Поразительно, с чем может жить человек.

Глокта поднял голову, поглядел на Секутора, потом на Витари: их глаза поблескивали решительно и безжалостно.

— Но даже если предположить, что вы правы, — неужели вы серьезно допускаете, что мои практики будут терзаться подобными сантиментами? Что ты скажешь, Секутор?

— Терзаться чем?

Глокта печально улыбнулся.

— Вот видите. Он даже не знает, что это такое. — Он тяжело облокотился на спинку. «Устал. Ужасно устал». Казалось, у него не осталось энергии даже на то, чтобы поднять руки. — Я и так пошел ради вас на всевозможные уступки. Обычно с изменниками столь мягко не обращаются. Вам стоило бы посмотреть, как Иней избивал вашего друга Вюрмса. А ведь мы все знаем, что он был в этом деле только младшим партнером. Он испражнялся кровью в течение своих последних мучительных часов. Вас же пока никто и пальцем не коснулся. Я позволил оставить вам вашу одежду, ваше достоинство, вашу человеческую природу. Вам дана единственная возможность подписать признание и ответить на мои вопросы. Единственная возможность всецело удовлетворить мои требования. Вот все, на что способна моя совесть.

Глокта наклонился вперед и ткнул пальцем в стол.

— Единственная возможность. После этого мы вас разденем и начнем резать.

Магистр Эйдер как-то сразу обмякла. Ее плечи опустились, голова упала, губы задрожали.

— Задавайте ваши вопросы, — хрипло проговорила она.

«Сломленная женщина. Примите поздравления, наставник Глокта. Однако на вопросы нужно еще ответить».

— Вюрмс рассказал нам, кому надо заплатить и сколько. Несколько караульных. Несколько чиновников из управления его отца. Ему самому, разумеется, тоже полагалась кругленькая сумма. Лишь одно имя почему-то отсутствовало в списке — ваше. Вы единственная не потребовали для себя ничего. Чтобы королева купцов упустила такую сделку? Ума не приложу: что они вам предложили? Почему вы решились предать своего короля и страну?

— Почему? — эхом отозвался Секутор.

— Отвечай, мать твою! — взвизгнула Витари.

Эйдер отпрянула.

— Союзу здесь вообще нечего было делать. С самого начала! — выпалила она. — Это все алчность! Просто алчность, ничего больше! Торговцы пряностями были здесь и раньше, еще до войны, когда Дагоска была свободной. Каждый из них сколотил себе состояние, но приходилось платить налоги туземцам, и это их раздражало! Насколько было бы лучше, думали они, если бы город принадлежал нам и мы могли устанавливать здесь свои правила. Насколько богаче мы бы стали! И когда представилась возможность, они ухватились за нее, и мой муж стоял первым в очереди.

— И торговцы пряностями начали править Дагоской. Я так и не услышал ваших мотивов, магистр Эйдер.

— Воцарился хаос! Купцам не было никакого дела до управления городом, да они и не умели этого. Чиновники Союза, Вюрмс и ему подобные, не интересовались ничем, кроме наполнения собственных карманов. Мы могли бы работать вместе с туземцами, но предпочли их использовать. А когда они подняли голос против нас, мы призвали инквизицию, и ваши люди принялись бить и терзать местных жителей, вешать их вождей на площадях в Верхнем городе, и в скором времени они уже презирали нас не меньше, чем гурков. Семь лет мы держались здесь, и за семь лет не сделали ничего, кроме зла! Это был разгул коррупции, жестокости и бездумных потерь!

«Все это правда. Я видел своими глазами».

— И самое смешное в том, что мы даже не получали с этого прибыли! Даже в самом начале мы получали меньше, чем перед войной! Стоимость починки стен или плата наемникам — без поддержки туземцев это вытягивало из нас все жилы! — Эйдер засмеялась безнадежным, всхлипывающим смехом. — Гильдия почти банкрот, и они сами навлекли это на себя, идиоты! Алчность, и ничего кроме!

— И тогда с вами связались гурки.

Эйдер кивнула, качнув слипшимися волосами.

— У меня много контактов в Гуркхуле. Купцы, с которыми я многие годы веду дела. Они рассказали мне, что как только Уфман стал императором, он торжественно поклялся отбить Дагоску, стереть позорное пятно, поставленное его отцом на чести своего народа, и что он не даст себе покоя, пока клятва не будет выполнена. Они рассказали мне, что в городе уже есть гуркские шпионы, знающие наши слабые места. Они говорили, что можно предотвратить резню, если Дагоска будет передана гуркам без борьбы.

— Тогда почему вы медлили? У вас был Коска и его наемники еще до того, как мы вооружили людей Кадии и отремонтировали укрепления, даже до того, как я прибыл сюда. При желании вы могли бы захватить город. Зачем вам понадобился этот болван Вюрмс?

Глаза Карлоты дан Эйдер были устремлены в пол.

— До тех пор, пока Цитадель и городские ворота удерживались солдатами Союза, их захват означал бы кровопролитие. Вюрмс мог сдать город без борьбы. Верьте или нет, но моей единственной целью — той самой, которую вы столь искусно разрушили, — было избежать лишних смертей.

«Я верю. Но сейчас это уже ничего не значит».

— Продолжайте.

— Я знала, что Вюрмса можно купить. Его отцу оставалось жить недолго, а пост не передается по наследству. Для сына это был последний шанс извлечь выгоду из положения своего отца. Мы условились о цене. Мы обговорили подготовительные мероприятия. И тут обо всем узнал Давуст.

— И собрался рассказать архилектору.

Эйдер коротко и резко рассмеялась.

— У него не было вашей преданности. Он желал того же, чего желали все остальные, — денег. Причем больше, чем я могла найти. Я сообщила гуркам, что план провалился, и рассказала, из-за чего. На следующий день Давуст… исчез. — Она сделала глубокий вдох. — И после этого пути назад уже не было. Мы были готовы начать действовать вскоре после вашего прибытия. Все было готово. Но потом…

Она замолчала.

— Потом?

— Потом вы начали укреплять защитные сооружения, и Вюрмса обуяла жадность. Он почувствовал, что наше положение неожиданно улучшилось, и потребовал увеличить плату. Он грозил рассказать вам о моих планах. Мне пришлось снова пойти к гуркам, чтобы достать еще денег. Все это заняло время. Наконец мы снова были готовы действовать, но было уже слишком поздно. Благоприятная возможность была упущена. — Она подняла голову. — Все это алчность! Если бы не алчность моего мужа, мы никогда не пришли бы в Дагоску. Если бы не алчность торговцев пряностями, мы могли бы здесь преуспеть. Если бы не алчность Вюрмса, мы могли бы отдать ее обратно, не пролив ни капли крови на этой никому не нужной скале. — Она шмыгнула носом и снова уставилась в пол, прибавив ослабевшим голосом: — Но алчность повсюду.

— То есть вы согласились сдать город. Вы согласились предать нас.

— Предать кого? В этом деле не было бы проигравших! Купцы смогли бы потихоньку уйти в сторону! Горожанам под тиранией гурков жилось бы не хуже, чем под нашей! Союз не потерял бы ничего, кроме крупицы своей гордыни, а чего она стоит по сравнению с жизнями тысяч людей? — Эйдер наклонилась к нему через стол, ее голос внезапно охрип, глаза широко раскрылись и заблестели от слез. — А что будет теперь? Скажите мне. Резня! Бойня! Даже если вы удержите город, какова будет цена? А вы не сможете его удержать. Император дал клятву, и он не потерпит, чтобы ему помешали. Жизни всех до единого жителей Дагоски, мужчин, женщин и детей, станут расплатой! За что? За то, чтобы архилектор Сульт и ему подобные могли показать на карту и сказать: вот эта точка принадлежит нам? Сколько нужно смертей, чтобы ему хватило? Вы спрашивали, каковы мои мотивы? А ваши? Зачем вы делаете это? Зачем?

Левый глаз Глокты задергался, и он прижал к нему ладонь, пристально разглядывая вторым глазом женщину, сидевшую напротив. По ее бледной щеке сбежала слеза и капнула на стол.

«Зачем я делаю это?»

Он пожал плечами.

— Что там у нас еще?

Секутор, наклонившись, подвинул через стол листок с текстом признания.

— Подписывай! — рявкнул он.

— Подписывай, — прошипела Витари. — Подписывай, сука!

Рука Карлоты дан Эйдер дрожала, когда она брала перо. Оно стукнуло о край чернильницы, брызнуло черными каплями на поверхность стола, скребнуло по бумаге. Глокта не ощутил никакого торжества.

«Как и всегда. Но у нас есть еще одна тема для обсуждения».

— Где мне искать гуркского агента? — Голос Глокты был резок, словно удар хлыста.

— Я не знаю. Я и раньше этого не знала. Но кем бы он ни был, теперь он придет за вами, как пришел за Давустом. Может быть, сегодня ночью…

— Почему они так долго ждали?

— Я сказала им, что вы не представляете угрозы. Я сказала, что, если не будет вас, Сульт просто пошлет другого… Я сказала, что сама справлюсь с вами.

«И я не сомневаюсь, что так бы и вышло, если бы не внезапная щедрость господ Валинта и Балка».

Глокта наклонился вперед.

— Кто агент гурков?

Нижняя губа Эйдер тряслась так сильно, что зубы почти стучали друг о друга.

— Я не знаю, — прошептала она.

Витари треснула ладонью по столу.

— Кто он? Кто? Говори, сука! Кто?

— Я не знаю!

— Лжешь!

Цепь практика, звякнув, взметнулась над головой Эйдер и туго затянулась у нее на шее. Бывшую королеву купцов — ноги молотят по воздуху, руки хватаются за перехватившую горло цепь — перетащили через спинку стула и бросили на пол лицом вниз.

— Лжешь!

Переносицу Витари перерезали гневные морщинки, рыжие брови сошлись от усилия, глаза сузились до яростных щелок. Ее сапог уткнулся в затылок Эйдер, спина выгнулась дугой, цепь врезалась в побелевшие стиснутые кулаки. Секутор с легкой улыбкой глядел сверху на эту жестокую сцену, что-то насвистывая, хотя свист был почти не слышен за хрипом и сипением задыхавшейся Эйдер.

Глокта облизнул беззубые десны, наблюдая, как она бьется на полу камеры.

«Она должна умереть. Других вариантов нет. Его преосвященство требует сурового наказания. И примера для остальных. И никакой пощады».

У Глокты затрепетало веко, лицо исказилось гримасой. В комнате было нечем дышать, жарко, как в печке. Глокта взмок от пота, ему ужасно хотелось пить. Он едва мог вздохнуть. Он чувствовал себя так, словно душили его самого.

«И ведь ирония в том, что она права. Моя победа так или иначе обернется поражением для всех в Дагоске. Уже сейчас первые плоды моих трудов в мучениях издыхают на ничейной земле перед городскими воротами. Резня началась. Гурки, дагосканцы, солдаты Союза — трупы будут громоздиться кучами до тех пор, пока мы все не окажемся погребены под ними, и все это моя работа. Было бы гораздо лучше для всех, если бы ее план увенчался успехом. Было бы лучше для всех, если бы я умер в императорских темницах. И для гильдии торговцев пряностями, и для народа Дагоски, и для гурков, и для Костера дан Вюрмса, и для Карлоты дан Эйдер. Даже для меня самого».

Судорожные рывки Эйдер ослабели.

«Еще одна картина, которую я спрячу в темный уголок мозга. Еще одно воспоминание, которое будет изводить меня, когда я останусь наедине с собой. Она должна умереть, правильно это или нет. Она должна умереть».

Ее следующий вздох был задушенным хрипом. Потом — еле слышное сипение.

«Уже все. Почти все…»

— Стоп! — крикнул Глокта.

«Что?»

Секутор вскинул голову.

— Что?

Витари, казалось, не слышала; она по-прежнему туго натягивала цепь.

— Остановись, я сказал!

— Почему? — прошипела она.

«И действительно, почему?»

— Я отдаю приказы, мать вашу, — рявкнул он, — а не гребаные объяснения!

Презрительно фыркнув, Витари отпустила цепь и убрала сапог с головы Эйдер. Та не двигалась. Ее дыхание было слабым, как едва слышный шелест.

«Однако она дышит. Архилектору потребуется объяснение, хорошее объяснение. Чем же я это объясню, хотелось бы знать?»

— Отнесите ее обратно в камеру, — проговорил он, опираясь на трость и утомленно вставая со стула. — Возможно, для нее еще найдется применение.

Арди улыбнулась ему, и Джезаль улыбнулся в ответ. Он ухмылялся, как идиот, и ничего не мог с собой поделать. Он был так счастлив снова оказаться там, где все понятно и осмысленно. Теперь им больше нет нужды разлучаться. Он лишь хотел сказать, как сильно ее любит. Как сильно ему ее не хватало. Джезаль открыл рот, но Арди прижала палец к его губам. Очень крепко. Ш-ш-ш.

Она поцеловала его — сначала легко, потом крепче.

— Уф, — проговорил он.

Арди прикусила его губу. Начала игру.

— Ах, — сказал Джезаль.

Другой укус, посильнее, а потом еще сильнее.

— Ой! — вскрикнул он.

Она приникла к его лицу, вонзила зубы в его кожу и отрывала куски плоти от костей. Джезаль хотел закричать, но не смог издать ни звука. Вокруг было темно, в голове все плыло. Его губы мучительно растягивались и дергались.

— Готово, — произнес чей-то голос.

Мучительное давление ослабело.

— Ну, как там?

— Не так плохо, как выглядит.

— Должен сказать, что выглядит он очень плохо.

— Заткнись и подними повыше факел.

— А это что такое?

— Где?

— Вон там, торчит наружу.

— Его челюсть, идиот. А ты как думаешь?

— Я думаю, что меня сейчас стошнит. Целительство никогда не входило в число моих выдающихся…

— Заткни свою гребаную пасть и подними повыше факел! Нам нужно вправить ее обратно!

Джезаль почувствовал, как что-то очень сильно давит на его лицо. Раздался треск, и невыносимая боль копьем пронзила его челюсть и шею. Ничего подобного он никогда прежде не ощущал. Его тело обмякло.

И вот насквозь промокший Ищейка лежал на брюхе, пытаясь не шевелиться и в то же время не заледенеть, и глядел из-за деревьев на марширующую в долине армию Бетода. Он не так уж много видел отсюда — лишь часть дороги, переваливающей через гребень; но этого было вполне достаточно. Между стволами деревьев шли карлы: ярко блестели закинутые за спины раскрашенные щиты, кольчуги посверкивали капельками растаявшего снега, торчали копья. Шеренга за шеренгой, ровным шагом.

До них было довольно далеко, но Ищейка рисковал, подобравшись даже на такое расстояние. Бетод, как всегда, был начеку. Он разослал людей во всех направлениях, на все гребни и высоты, откуда, по его мнению, можно было заметить, что он затевает. Он отправил разведчиков на юг и на восток, рассчитывая перехитрить наблюдателей, но Ищейку он не одурачил. Только не в этот раз. Бетод возвращался обратно, в ту сторону, откуда пришел. Он шел на север.

Ищейка тяжело вздохнул. Мертвые, как же он устал! Колонна крошечных фигурок все тянулась в просвете между сосновыми ветками. Сколько лет он служил разведчиком у Бетода, приглядывал для него за такими же армиями, помогал выигрывать битвы, чтобы в итоге Бетод стал королем, — хотя в те времена такое даже во сне не могло присниться. С одной стороны, теперь все переменилось. С другой стороны, все осталось неизменным, он по-прежнему валяется брюхом в грязи, его шея болит от напряжения. Стал на десять лет старше, но ничуть не благополучнее, плохо помнил свои прежние надежды, но о таком он не мечтал, уж будьте уверены. Столько ветров пронеслось над его головой, столько снегов выпало, столько воды утекло. Столько сражений, походов и потерь.

Логена нет, Форли тоже, да и у остальных свеча быстро догорает.

Молчун проскользнул через обледенелый кустарник, опустился рядом и стал, опершись на локти, разглядывать карлов на дороге.

— Хм, — буркнул он.

— Бетод уходит на север, — прошептал Ищейка.

Молчун кивнул.

— Он разослал разведчиков во все стороны, но идет на север, это точно. Надо дать знать Тридубе.

Снова кивок.

Ищейка растянулся на мокрой траве.

— Что-то я устал.

Молчун поднял голову, вздернул бровь.

— Столько трудов, а для чего? Все как было, так и осталось. На чьей мы теперь стороне? — Ищейка махнул рукой в сторону марширующего войска. — Хочешь сказать, мы должны драться со всей этой толпой? Когда же мы отдохнем?

Молчун пожал плечами и поджал губы, словно обдумывал вопрос.

— Когда помрем? — предположил он.

И это смахивало на печальную правду.

Внизу у воды было тихо. Тихо, темно и спокойно. Мелкие волны плескались о причал, корабельные доски поскрипывали, с залива долетал прохладный ветерок, море поблескивало в лунном свете под усыпанным звездами небом.

«Трудно представить, что лишь несколько коротких часов назад сотни людей умирали в полумиле отсюда. Что воздух раскалывался от воплей боли и ярости. Что даже сейчас обломки двух огромных осадных башен еще дымятся под городскими стенами, и земля вокруг них завалена трупами, словно опавшими осенними листьями…»

— Тф-ф.

Глокта обернулся (в шее щелкнуло) и прищурился в темноту. Из тени между двух черных зданий выступил практик Иней, настороженно поглядывавший по сторонам. Перед собой он толкал арестанта с заведенными за спину руками, гораздо меньше него ростом, сгорбленного и закутанного в плащ с поднятым капюшоном. Две фигуры пересекли пыльную набережную и взошли на причал, их ноги гулко затопали по деревянным мосткам.

— Прекрасно, Иней, — сказал Глокта, когда альбинос остановил пленника перед ним. — Думаю, это нам больше не понадобится.

Белая рука сдернула с узника капюшон.

В бледном свете луны лицо Карлоты дан Эйдер выглядело худым и изможденным, резко очерченным. Запавшую щеку покрывала сетка черных ссадин. Ее голова была выбрита, как это принято делать с сознавшимися изменниками, череп без волос казался необычно маленьким, почти детским, а шея — слишком длинной и уязвимой. К тому же шею Карлоты охватывало кольцо воспаленных синяков — отпечатки, оставленные звеньями цепи Витари. Вряд ли в этой узнице осталось хоть что-то от той холеной и властной женщины, которая взяла Глокту за руку в аудиенц-зале лорд-губернатора целую эпоху назад.

«Несколько недель в темноте, сон на осклизлом полу в душной, раскаленной камере, неуверенность в том, проживешь ли еще хоть час, — все это сильно портит внешность. Уж я-то знаю».

Увидев Глокту, она вскинула подбородок, раздувая ноздри. Ее глаза, обведенные темными кругами, блеснули.

«Смесь страха и дерзости. Такое порой испытывают люди, когда они знают, что вот-вот умрут».

— Наставник Глокта, я не смела надеяться, что увижу вас снова. — Беззаботные слова, но в голосе дрожал страх. — Что теперь? Камень к ногам — и в залив? Вам не кажется, что это слишком театрально?

— Да, правда. Но я имел в виду совсем не это.

Он взглянул на Инея и еле заметно кивнул. Эйдер вздрогнула, зажмурилась, закусила губу и ссутулила плечи, когда над ней нависла огромная фигура практика.

«Ждет сокрушительного удара по черепу? Или острого лезвия между лопаток? Или проволоки поперек глотки? Ужасное предвкушение: что это будет?»

Иней поднял руку, и в темноте блеснул металл. Затем раздался тихий щелчок: ключ вошел в замок наручников Эйдер и отомкнул его.

Она медленно открыла глаза, вытянула руки и взглянула на них, моргая, словно никогда прежде их не видела.

— Что это значит?

— Это значит именно то, что вам кажется. — Он кивнул в сторону причала. — Вот корабль, он отплывает в Вестпорт со следующим приливом. У вас есть связи в Вестпорте?

Жилки на ее тонкой шее дрогнули.

— У меня есть связи везде.

— Отлично. Тогда это значит, что я вас отпускаю.

Повисло долгое молчание.

— Отпускаете?

Эйдер подняла руку и бездумно потерла свой колючий обритый череп, не отводя глаз от Глокты.

«Не знает, верить или нет, и неудивительно. Я и сам не могу поверить».

— Его преосвященство, как видно, подобрел до неузнаваемости.

Глокта хмыкнул.

— Ну, это вряд ли. Сульт ничего не знает. А если узнает, то мы оба, скорей всего, будем плавать с привязанными к лодыжкам камнями.

Она прищурилась.

«Королева купцов обдумывает сделку».

— Хорошо. А чем я смогу расплатиться?

— Вы расплатитесь тем, что вас больше не будет. О вас забудут. Выбросите Дагоску из головы, с ней покончено. Найдите себе других людей и спасайте их. Вы расплатитесь тем, что покинете Союз и никогда не вернетесь назад. Никогда в жизни.

— Вот так?

— Вот так.

— Но зачем это вам?

«О, мой излюбленный вопрос. Зачем я делаю это?» Он пожал плечами.

— Какая разница? Заблудившийся в пустыне…

— …берет воду у того, кто ее предложит. Не беспокойтесь. Я не откажусь.

Внезапно она протянула руку, и Глокта дернулся назад, но кончики ее пальцев всего лишь мягко прикоснулись к его щеке. Они замерли так на несколько мгновений; его кожу покалывало, веко дергалось, в шее стреляло.

— Возможно, — прошептала Эйдер, — если бы все сложилось по-другому…

— Если бы я не был калекой, а вы не были преступницей? Все сложилось так, как сложилось.

Она со слабой улыбкой опустила руку.

— Действительно. Хотелось бы мне сказать, что мы еще увидимся…

— Лучше не надо.

Она медленно кивнула.

— Тогда прощайте.

Она натянула на голову капюшон, снова скрыв свое лицо в тени, проскользнула мимо Глокты и быстро пошла к концу причала. Он стоял, тяжело опираясь на трость, смотрел ей вслед и потирал то место на щеке, которого коснулись ее пальцы.

«Итак, чтобы до меня дотронулась женщина, нужно всего лишь спасти ей жизнь. Надо бы делать это почаще».

Он отвернулся и сделал несколько мучительных шагов по пыльной набережной, вглядываясь в темные строения наверху.

«Может быть, где-то там прячется практик Витари, наблюдая за мной? Может быть, этой сцене найдется место в ее очередном отчете архилектору? — Глокта почувствовал, как по ноющей спине пробежала дрожь. — В мой отчет это точно не попадет. Впрочем, какая разница?»

Ветер переменился, и теперь Глокта чувствовал запах. Этот запах уже пропитал все закоулки города. Острый запах гари, дыма и пепла.

«Запах смерти. Если не случится чуда, никто из нас не уйдет отсюда живым».

Он посмотрел через плечо: Карлота дан Эйдер уже шла по сходням.

«Ну… кроме одного человека».

— Где я? — спросил Джезаль; но его челюсть не двигалась.

Колеса повозки скрипели, все вокруг было ослепительно ярким и расплывчатым, звуки и свет врезались в звенящий от боли череп.

Он попытался сглотнуть, но не смог. Попытался поднять голову, и боль пронзила его шею, желудок скрутило.

— Помогите! — завопил он, однако из горла вырвался лишь хрип.

Что произошло? Мучительно яркое небо вверху, мучительно твердые доски внизу. Он лежал в повозке, головой на колючем мешке, его кидало и подбрасывало.

Была схватка, это он помнил. Схватка среди камней. Кто-то что-то кричал. Хруст, удар, слепящий свет — и после этого только боль. Даже думать было больно. Он хотел поднять руку, чтобы ощупать лицо, но не смог. Он попытался согнуть ноги и сесть, но и это оказалось невыполнимым. Он шевелил губами издавая невнятные звуки и стоны.

Его язык распух, увеличившись раза в три, словно в рот запихали чертов ломоть ветчины, и Джезаль едва мог дышать. Вся правая сторона лица горела огнем. С каждым креном тележки его челюсти громко клацали, и разряды адской боли отдавали от зубов в глаза, шею и даже корни волос. Повязки частично закрывали его рот, и ему приходилось дышать через левую сторону, но даже воздух, скользящий в горло, причинял боль.

Его охватывала паника. Все тело изнывало от боли. Одна рука была крепко примотана к груди, но другой рукой он слабо ухватился за бортик повозки, чтобы сделать хоть что-нибудь. Глаза вылезали из орбит, сердце колотилось, он шумно и тяжело дышал.

— Гха! — сумел выдавить он. — Гр-р-ха!

Но чем настойчивее он пытался заговорить, тем сильнее наваливалась боль. Вскоре ему казалось, что его лицо сейчас расколется пополам, а череп разлетится вдребезги…

— Спокойно.

В поле зрения, покачиваясь, вплыло покрытое шрамами лицо. Девятипалый. Джезаль попытался ухватиться за него, но северянин поймал его руку своей лапищей и крепко сжал.

— Ну-ка, успокойся и послушай меня. Да, тебе больно. Боль кажется невыносимой, но это не так. Ты думаешь, что умираешь, но это тоже не так. Слушай меня, потому что я сам это испытал и знаю, о чем говорю. Теперь с каждой минутой, с каждым часом, с каждым днем тебе будет легче.

Джезаль почувствовал, как вторая рука северянина легла на его плечо и мягко подтолкнула его обратно в повозку.

— Сейчас тебе нужно просто лежать, и все будет хорошо. Ты понял? Тебе досталось самое легкое, везучий ублюдок!

Джезаль позволил своему телу отяжелеть и упасть назад. Все, что от него требовалось, это лежать. Он стиснул огромную ладонь, и Девятипалый сжал его руку в ответ. Боль как будто уменьшилась. Она была по-прежнему ужасна, но он мог с ней совладать. Дыхание стало глубже. Глаза закрылись.

Стиснув зубы, Вест упрямо лез вверх по обледенелому склону. Он цеплялся за стылую землю, за промерзшие древесные корни, за ледяную корку на снегу, и его пальцы немели, слабели и дрожали. Губы потрескались, из носа беспрестанно текло, воспаленная кожа под носом ужасно болела. Воздух резал горло, кусал легкие и вырывался наружу клубами пара, щекоча ноздри. Не было ли решение отдать плащ Ладиславу худшим в его жизни? Вест пришел к выводу, что так оно и есть. Разумеется, не считая решения спасать этого себялюбивого бездаря.

Даже когда он готовился к турниру и тренировался по пять часов в день, он не чувствовал такой усталости. По сравнению с Тридубой лорд-маршал Варуз был смехотворно мягким наставником. Каждое утро Веста будили до рассвета, тряся за плечо, и почти не давали отдыхать до тех пор, пока не гасли последние отблески света. Эти северяне — просто машины, все до единого. Они словно из дерева, они никогда не устают и не чувствуют боли. Северяне задали такой беспощадный темп, что у Веста болели все мышцы. Он покрылся синяками и ссадинами после сотен падений. Его ноги в мокрых сапогах стерлись до мяса и покрылись волдырями. Кроме того, никуда не делась привычная головная боль: она пульсировала в такт учащенному сердцебиению, а вместе со всем этим пылала рана на черепе.

Хуже, чем холод, боль и изнеможение, было всепоглощающее ощущение стыда, вины, поражения, которое придавливало Веста с каждым шагом. Он должен был позаботиться о том, чтобы Ладислав не натворил бед. Но случилась катастрофа невообразимого масштаба. Целая дивизия уничтожена. Сколько детей потеряли отцов? Сколько жен лишилось мужей? Сколько родителей не дождется своих сыновей? Если бы он мог хоть что-то исправить, в тысячный раз говорил он себе, стискивая побелевшие кулаки. Если бы он убедил принца не переходить реку, возможно, все эти люди остались бы живы. Столько мертвых! Он не знал, жалеть о них или завидовать им.

— Шаг за шагом, — бормотал он, карабкаясь вверх по склону. Только так можно справиться с этим. Если крепко сжать зубы и шагать, можно добраться куда угодно. Шаг за шагом — мучительные шаги сквозь усталость, холод и вину. Что еще можно сделать?

Едва они взобрались на вершину холма, как принц Ладислав тут же бросился на землю и привалился к древесному корню, что он проделывал по меньшей мере раз в час.

— Полковник Вест, пожалуйста! — Принц хватал ртом воздух, дыхание клубилось вокруг его пухлого лица. К бледной верхней губе тянулись две блестящие дорожки соплей, как у грудного младенца. — Я не могу больше идти! Скажите им… скажите им, чтобы они остановились, ради всего святого!

Вест вполголоса выругался. Северяне и без того были достаточно раздражены и почти не скрывали это; однако, нравилось это Весту или нет, Ладислав по-прежнему оставался его командиром. А заодно и наследником трона. Вест не мог приказать принцу встать.

— Тридуба! — просипел он.

Старый воин хмуро оглянулся через плечо.

— Только не говори, что просишь сделать остановку, парень.

— Придется.

— Клянусь мертвыми! Опять? У вас, южан, совсем нет хребта! Неудивительно, что Бетод устроил вам взбучку. И я тебе скажу: если вы, говнюки, не научитесь как следует ходить, он задаст вам новую, как пить дать!

— Пожалуйста. Только на минутку.

Тридуба бросил гневный взгляд на разлегшегося принца и с отвращением покачал головой.

— Ну хорошо. Можете посидеть минуту, если после этого станете двигаться быстрее, но только не вздумайте привыкать к этому, слышишь? Мы не покрыли и половины расстояния, которое должны пройти сегодня, если хотим держаться впереди Бетода.

И он зашагал прочь, окликая Ищейку.

Вест шлепнулся на ягодицы, стал шевелить бесчувственными пальцами ног и греть дыханием сложенные лодочкой ледяные ладони. Ему хотелось распластаться на земле, как Ладислав, но по горькому опыту он знал: если перестать двигаться, вставать будет еще труднее. Пайк и его дочь остановились рядом, они почти не сбились с дыхания. Это было лишним доказательством того, что работа с металлом в штрафной колонии — лучшая подготовка к утомительным переходам по суровой местности, чем праздная жизнь.

Ладислав, по-видимому, угадал, о чем он думает.

— Вы представления не имеете, насколько мне тяжело! — простонал он.

— Еще бы! — отрезал Вест, чье терпение истончилось до ничтожного огрызка. — Вам ведь, ко всему прочему, приходится тащить на себе мой плащ!

Принц моргнул, затем опустил взгляд на мокрую землю. Желваки на его скулах беззвучно задвигались.

— Вы правы. Я прошу прощения. Разумеется, я понимаю, что обязан вам жизнью. Просто, видите ли, я не привык к такого рода вещам. Совсем не привык. — Он подергал изодранные, перепачканные отвороты плаща и невесело засмеялся. — Матушка всегда говорила мне, что человек должен при любых обстоятельствах выглядеть прилично. Интересно, что бы она сказала сейчас?

Вест отметил, что принц тем не менее не предложил ему плащ обратно.

Ладислав сгорбился.

— Полагаю, на мне тоже лежит определенная часть вины за случившееся.

Определенная часть? Вест еле удержался, чтобы не познакомить определенную часть тела принца с носком своего сапога.

— Мне надо было послушать вас, полковник. Я знал это с самого начала. Осторожность — лучшая политика на войне. Я всегда так считал. Зря я позволил болвану Смунду уговорить себя на опрометчивые действия. Он всегда был идиотом!

— Лорд Смунд погиб, — буркнул Вест.

— Жаль, что он не сделал этого на день раньше. Тогда, возможно, мы не попали бы в эту переделку! — Нижняя губа принца слегка задрожала. — Как вы думаете, Вест, что об этом станут говорить дома? Как вы думаете, что теперь скажут обо мне?

— Не имею представления, ваше высочество.

Едва ли дома скажут что-то похуже того, о чем уже говорили. Вест постарался отбросить гнев и поставить себя на место Ладислава. Принц был абсолютно не подготовлен к тяготам этого перехода, не имел никакого запаса внутренних сил и всегда полностью зависел от других. Человек, в жизни не принимавший решений более значительных, чем какую шляпу сегодня надеть, теперь должен был примириться со своей ответственностью за тысячи смертей. Разумеется, он не понимал, как ему быть.

— Если бы только они не разбежались! — Ладислав сжал кулак и раздраженно стукнул по корню дерева. — Ну почему они не могли принять бой, трусливые мерзавцы? Почему они не сражались?

Вест закрыл глаза. Он прилагал все усилия, чтобы превозмочь холод, голод и боль, чтобы задушить закипавшую в груди ярость. Вот так всегда: едва Ладислав пробуждал некое сочувствие к себе, как он тут же мимоходом ронял какое-нибудь омерзительное замечание, и неприязнь снова накатывала на Веста.

— Не могу сказать, ваше высочество, — процедил он сквозь стиснутые зубы.

— Ну ладно, — пророкотал Тридуба. — Эй, вы там! Поднимайтесь на ноги, и никаких поблажек!

— Ох, полковник, неужели уже пора?

— Боюсь, что да.

Принц вздохнул и со страдальческим видом тяжело поднялся на ноги.

— Не постигаю, как им удается выдерживать такой темп!

— Шаг за шагом, ваше высочество.

— Ясно, — бормотал Ладислав, ковыляя между деревьями вслед за двумя арестантами. — Конечно, шаг за шагом…

Вест немного постоял, разминая ноющие мышцы, затем ссутулился и приготовился идти следом, когда почувствовал, как на него упала чья-то тень. Он поднял голову — Черный Доу преградил ему путь массивным плечом. Его свирепое лицо было совсем рядом. Северянин кивнул в сторону медленно удалявшейся спины принца.

— Хочешь, я его убью? — проворчал он на северном наречии.

— Если ты хоть пальцем тронешь кого-то из них, я… — Слова вылетели у Веста изо рта, прежде чем он успел придумать окончание фразы.

— Что ты?

— Я убью тебя!

А что еще он мог сказать? Он чувствовал себя мальчишкой, бросающим нелепые угрозы на школьном дворе. На чрезвычайно холодном и опасном школьном дворе, в лицо мальчику вдвое крупнее него.

Однако Доу только ухмыльнулся.

— Больно крутой у тебя норов для такого тщедушного человечка! И что это мы с тобой вдруг заговорили об убийствах? Уверен, что у тебя хватит на это пороху?

Вест изо всех сил старался казаться побольше, что не так-то просто, когда ты стоишь ниже по склону, а на плечи давит усталость. Но если ты хочешь разрядить опасную ситуацию, нельзя показывать свой страх, как бы ты себя ни чувствовал.

— Хочешь проверить? — Его голос звучал слабо и жалко даже для его собственного слуха.

— Может, так и сделаю.

— Только скажи мне, когда соберешься. Мне бы хотелось посмотреть.

— О, не беспокойся, — прохрипел Доу, отворачиваясь и сплевывая на землю. — Узнаешь, что время пришло, когда проснешься с перерезанной глоткой.

Он не спеша двинулся прочь, вверх по глинистому склону — не спеша, показывая, что не испугался. Весту очень хотелось бы сказать то же самое о себе. С колотящимся сердцем он побрел по лесу вслед за остальными. Упрямо переставляя ноги, миновал Ладислава, нагнал Катиль и пошел рядом с ней.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Бывало и хуже. — Она оглядела его сверху донизу. — А вы?

Вест внезапно осознал, какой у него должен быть вид. Поверх грязного мундира он накинул старый мешок с прорезанными дырками для рук и туго перетянул его ремнем. За ремень был заткнут тяжелый меч, колотивший Веста по ноге. На трясущейся челюсти пробивалась щетина, которая ужасно чесалась, а цвет лица являл собой смесь ярко розового и трупно-серого оттенков. Он сунул ладони под мышки и грустно улыбнулся.

— Холодно.

— По вам видно. Наверное, все же стоило оставить плащ себе.

Вест помимо воли кивнул. Сквозь сосновые ветки он увидел спину Доу и откашлялся.

— Из них никто… не досаждает тебе?

— Досаждает?

— Ну, ты понимаешь, — неловко пояснил он, — женщина среди стольких мужчин… Они не привыкли к такому. Этот Доу так смотрит на тебя… Я бы не хотел…

— Это очень благородно с вашей стороны, полковник, но я не думаю, что вам стоит беспокоиться. Они ведь просто смотрят. И вряд ли позволят себе что-то большее, а со мной случались вещи и похуже.

— Что может быть хуже, чем это?

— В первом лагере, куда меня отправили, я приглянулась коменданту. То ли кожа у меня была еще гладкой после вольной жизни, то ли еще что, я не знаю. Он морил меня голодом, чтобы добиться своего. Пять дней держал без еды.

Вест вздрогнул.

— И этого хватило, чтобы он отказался от своих притязаний?

— Такие, как он, никогда не отказываются. Пять дней я голодала, а дальше не выдержала. В конце концов приходится делать то, чего от тебя требуют.

— Ты хочешь сказать…

— Приходится, ничего не попишешь. — Катиль пожала плечами. — Я не горжусь этим, но и не стыжусь. Ни гордостью, ни стыдом сыт не будешь. Об одном только жалею: о тех пяти днях, когда я голодала, а могла бы есть досыта. Приходится делать то, чего от тебя требуют. Кем бы ты ни был. Когда подступает голод… — Она снова пожала плечами.

— А как же твой отец?

— Пайк? — Она взглянула на изуродованного арестанта, шедшего впереди. — Он хороший человек, но мы с ним не родня. Я не знаю, что сталось с моей настоящей семьей. Скорее всего, разбрелись по Инглии, если еще живы.

— Так он…

— Если люди знают, что у тебя есть родственники, они ведут себя по-другому. Мы помогали друг другу, как могли. Если бы не Пайк, я бы до сих пор махала кувалдой в лагере.

— А теперь вместо этого наслаждаешься чудесной прогулкой.

— Ха! Спасибо и на том, что есть.

Она наклонила голову и ускорила шаг, устремившись вперед между деревьев. Вест смотрел ей вслед. Северянин сказал бы, что у нее есть хребет. Ее упрямо сжатые губы могли бы послужить уроком для Ладислава. Вест оглянулся через плечо на принца, с обиженной гримасой элегантно пробиравшегося по грязи, и вздохнул, выпустив облачко пара. Похоже, Ладиславу поздно учиться чему бы то ни было.

Ферро с седла оглядывала окрестности. Их путь по-прежнему пролегал вдоль кромки темной воды, холодный ветер все так же продувал насквозь, нависшее небо все так же полнилось хаосом, однако пейзаж менялся. Если раньше земля была плоской, как стол, то теперь рельеф стал неровным, то и дело попадались возвышенности и неожиданные, скрытые от взгляда ложбины. На такой местности можно спрятаться, и ей это не нравилось. Не то чтобы она боялась — Ферро Малджин никого не боится. Однако теперь она еще внимательнее искала следы тех, кто здесь прошел, и тех, кто их поджидает.

Так подсказывал здравый смысл.

Трава здесь тоже изменилась. Она уже привыкла к тому, что вокруг высокая трава, колышущаяся на ветру, но теперь трава была короткой, высохшей и выцветшей до соломенно-бледного оттенка. Кроме того, чем дальше они продвигались, тем она становилась короче. Повсюду виднелись проплешины — голая земля, где не росло ничего. Пустынная, как песок Бесплодных земель.

Мертвая земля.

К тому же было непонятно, почему эта земля опустела. Ферро нахмурилась, осматривая изборожденную морщинами равнину, вгляделась в едва различимую рваную линию далеких холмов на горизонте. Никого не было на всем этом обширном пространстве. Никого, только они и быстрые облака. И еще одна-единственная птица, которая парила высоко-высоко и почти неподвижно. Ферро видела, как трепетали длинные перья на кончиках ее темных крыльев.

— Первая птица за два дня, — буркнул Девятипалый, с подозрением глядя в небо.

— Ха! — отозвалась она. — Даже у птиц больше мозгов, чем у нас. Зачем мы сюда пришли?

— Больше некуда было идти.

Ферро-то было куда идти. Куда угодно, где можно убивать гурков.

— Говори за себя.

— А что? У тебя в Бесплодных землях осталась толпа друзей, которые беспокоятся о тебе? «Куда подевалась наша Ферро? С тех пор как она ушла, умолкли звуки смеха!»

Он фыркнул, словно сказал что-то забавное. Ферро, однако, не оценила юмора.

— Не всех любят так, как тебя, розовый. — Она тоже фыркнула. — Небось, когда вернешься на Север, для тебя приготовят заздравный пир!

— О да, пир будет, это точно. Сразу после того, как меня вздернут.

Ферро задумалась над этими словами, поглядывая на Логена искоса. Она не поворачивала головы, чтобы, если он заметит ее интерес, тотчас отвести глаза и сделать вид, что занята другим. Теперь она немного попривыкла к нему и была вынуждена признать, что верзила розовый не так уж плох. Они сражались вместе, и он всегда выполнял свою часть работы. Они договорились похоронить друг друга, если что, и она верила, что он не обманет. У него странное лицо и странный голос, однако если он что-то обещал, то выполнял обещание. Это говорило о нем как об одном из лучших людей, каких встречала Ферро. Но, конечно, не следует ему об этом говорить или хоть намеком показывать, что она так думает.

Потому что именно тогда он и обманет ее ожидания.

— У тебя что, никого нет? — спросила она.

— Никого, кроме врагов.

— Почему же ты не сражаешься с ними?

— Сражаться? Как раз так я и добился всего, что имею. — Он поднял вверх свои большие ладони и показал ей. — То есть потерял все, кроме плохой репутации и огромной кучи людей, которым не терпится меня убить. Сражаться? Ха! Чем лучше ты это делаешь, тем хуже тебе потом. Да, я свел кое с кем счеты, и это было приятно, но радость длилась недолго. Месть не согреет тебя холодной ночью. Ее очень переоценивают. Сама по себе месть ничего не стоит. Нужно что-то другое.

Ферро покачала головой.

— Ты слишком многого ждешь от жизни, розовый.

Он ухмыльнулся:

— А я как раз думал, что ты ждешь от нее слишком мало!

— Если ничего не ждешь, не разочаровываешься.

— Если ничего не ждешь, ничего и не получишь.

Ферро бросила на него сердитый взгляд. Вот так всегда с разговорами. Слова вечно заводят ее туда, куда она совсем не хочет. Должно быть, мало практики. Она дернула поводья и подтолкнула лошадь пятками, прочь от Девятипалого и остальных, в сторону, чтобы остаться наедине с собой.

Значит, будем молчать. Скучно, зато честно.

Сдвинув брови, она посмотрела на Луфара, сидевшего в повозке, и он ответил ей широкой дурацкой улыбкой, насколько ему позволяла повязка в пол-лица. Луфар как-то изменился, и это ей не нравилось. Когда она в последний раз меняла ему повязку, он ее поблагодарил, и это было странно. Ферро не любила благодарностей — за ними всегда что-то скрывалось. Ее этим не одурачишь. Когда помогаешь кому-то, из помощи рождается дружба. А дружба ведет в лучшем случае к разочарованию.

В худшем — к предательству.

Луфар что-то сказал Девятипалому, глядя на него снизу вверх со дна повозки. Северянин запрокинул голову и разразился идиотским хохотом, так что лошадь прянула и едва не сбросила его на землю. Байяз удовлетворенно покачивался в седле, и при виде того, как Девятипалый неуклюже дергает поводья, в уголках его глаз собирались веселые морщинки. Ферро перевела мрачный взгляд на равнину.

Ей гораздо больше нравилось, когда все были разобщены. Это было удобно и знакомо. Это понятно. Доверие, дружба, радость — все осталось далеко в прошлом и теперь казалось почти неизвестным.

А кому нравится неизвестное?

Глокта задержал дыхание и облизнул беззубые десны, наблюдая в подзорную трубу, как облака пыли оседают на крыши трущоб. Последние удары и грохот падающих камней затихли, и над Дагоской на миг установилась необычайная тишина.

«Мир затаил дыхание».

Потом отдаленный визгливый вопль достиг его балкона, выступавшего из стены Цитадели высоко над городом. Этот визг он помнил — он слышал его на полях сражений.

«И едва ли эти воспоминания можно назвать счастливыми. Боевой клич гурков. Враг приближается».

Он знал, что сейчас они бегут через ничейную землю к стенам, как уже много раз за последние недели.

«Но на этот раз у них есть брешь».

Он наблюдал, как крошечные фигурки солдат движутся на окутанных пылью стенах и башнях по обе стороны от пробоины. Потом перевел подзорную трубу ниже, обозревая широкий полукруг баррикад и тройной ряд людей, присевших на корточки позади, в ожидании, пока придут гурки. Глокта сдвинул брови и подвигал онемевшей левой ступней внутри сапога.

«Да уж, жалкая защита. Но это все, что у нас есть».

Гуркские солдаты уже хлынули сквозь зияющую брешь, словно черные муравьи, лезущие из дыры в земле. Теснились люди, сверкала сталь, колыхались знамена; людской поток возникал из клубов бурой пыли и скатывался вниз по огромной куче обрушенного камня прямо под яростный ливень арбалетных стрел.

«Первые, кто прорвался сквозь брешь. Незавидная участь».

Передние ряды были скошены мгновенно, едва появились на виду. Крошечные фигурки падали и скатывались вниз по груде щебня позади стены. Многие полегли сразу, но появлялись все новые и новые. Они ступали по телам своих товарищей и стремились вперед через груды осколков и разбитых бревен — в город.

Но вот новый клич взлетел над толпой, и Глокта увидел, как защитники города ринулись в атаку из-за своих баррикад. Солдаты Союза, наемники, дагосканцы — все вместе бросились к бреши. На этом расстоянии казалось, что они движутся с абсурдной медлительностью.

«Струйка масла и струйка воды, ползущие навстречу друг другу».

Они встретились, и стало невозможно различить, где чья сторона. Единая текучая масса, пронизанная бликами металла, приливающая, как море; пара ярких знамен вяло моталась вверху.

Крики и вопли повисли над городом, разносимые эхом, колеблемые морским ветром. Далекий прибой боли и ярости, грохот и гомон битвы. Это звучало как далекая гроза, смутно и неясно, а иногда отдельный выкрик или слово достигали уха Глокты с поразительной отчетливостью. Он вспомнил толпу зрителей на турнире.

«Только теперь клинки не притуплены. Сражение идет со всей смертельной серьезностью. Сколько людей уже погибло, хотел бы я знать?»

Он повернулся к генералу Виссбруку, потевшему в своем безупречном мундире:

— А вы когда-нибудь сражались в подобном бою, генерал? Честная схватка, лицом к лицу — врукопашную, как говорится?

Виссбрук ни на миг не оторвался от своей подзорной трубы. Он, прищурившись, наблюдал за сражением.

— Нет, не доводилось.

— Я бы вам не советовал. Мне однажды довелось, и я не стремлюсь повторить тот опыт. — Глокта повернул рукоять трости в потной ладони. «Сейчас у меня немного шансов, разумеется». — Я много сражался верхом, нападал на небольшие отряды пехоты, разбивал их и преследовал. Благородное занятие — убивать людей на бегу. Меня всячески за это хвалили. Вскоре я обнаружил, что рукопашная схватка — совсем другое дело. Давка такая, что трудно дышать, а тем более совершать что-то героическое. Героями становятся те, кому повезло это пережить. — Он невесело усмехнулся. — Помню, меня как-то прижало к гуркскому офицеру. Мы притиснулись друг к другу, как любовники, и ни один из нас не мог ничего сделать, только рычать от ярости… Острия копий пронзают наугад того, кто попадется. В давке люди насаживают на клинки своих же товарищей, топчут их ногами. По трагической случайности погибает больше народу, чем по умыслу врага.

«Да и все это — одна большая трагическая случайность».

— Да, это действительно ужасно, — пробормотал Виссбрук, — но неизбежно.

— Вы правы, вы правы.

Глокта видел гуркский штандарт: он раскачивался над бурлящей толпой, хлопая изорванным и грязным шелковым полотнищем. В толпу гурков падали камни, сброшенные с разрушенной стены. Люди беспомощно напирали друг на друга, плечо к плечу, не в состоянии сдвинуться с места. Сверху на них опрокинули огромный чан с кипящей водой. Ряды гурков сбились сразу после того, как прошли через брешь, а теперь эта бесформенная масса начала колебаться. Защитники наседали на них со всех сторон, не давая пощады, кололи пиками и толкали щитами, рубили мечами и секирами, топтали сапогами упавших.

— Мы их оттесняем! — раздался голос Виссбрука.

— Да, — пробормотал Глокта, глядя в подзорную трубу на отчаянную схватку. — Да, похоже на то.

«И моя радость беспредельна».

Группа атакующих была окружена, гурки падали один за другим. Спотыкаясь, они пятились назад, вверх по куче битого камня к бреши. Тех, кого не убили, понемногу оттеснили и вышвырнули наружу, на ничейную землю за стеной; арбалеты на стенах палили по массе бегущих людей, сея панику и смерть. Отдаленные ликующие крики защитников донеслись до Цитадели.

«Еще одна атака отбита. Десятки гурков убиты, но всегда найдутся новые. Если они прорвутся за баррикады и войдут в Нижний город, с нами покончено. Они могут повторять атаки так часто, как им того хочется. Нам же стоит поддаться лишь раз, и игре конец».

— Ну что ж, похоже, победа за нами. Эта, во всяком случае. — Глокта дохромал до угла балкона и взглянул в подзорную трубу на юг, на залив и Южное море за ним. Там не было ничего, кроме спокойной поблескивающей воды до самого горизонта. — И по-прежнему никаких признаков гуркских кораблей.

Виссбрук прокашлялся.

— С моим глубочайшим уважением…

«То есть без всякого уважения, как я понимаю».

— …гурки никогда не имели флота. Почему вы предполагаете, что сейчас у них могут появиться корабли?

«Потому что черный старик-волшебник явился у меня в комнате посреди ночи и сказал, что нам следует их ожидать».

— Если мы не видим какую-то вещь, это еще не значит, что ее не существует. Император и без того поджаривает нас на медленном огне. Возможно, он держит флот про запас. Выжидает подходящего времени, не желая показывать всю свою мощь без необходимости.

— Будь у него корабли, он мог бы устроить блокаду, уморить нас голодом, обойти наши укрепления! Ему бы не потребовалось губить столько солдат…

— Чего у императора Гуркхула в изобилии, генерал, так это солдат. Они уже проделали хорошую брешь… — Глокта провел подзорной трубой вдоль стен, пока не дошел до второго слабого места. Ему были видны огромные трещины в каменной кладке с внутренней стороны. Стену подпирали толстые бревна и горы щебня, но она с каждым днем неумолимо кренилась внутрь. — Вскоре у них появится еще одна. Они засыпали ров в четырех местах. А мы теряем людей, наш боевой дух слабеет. Им не нужны корабли.

— Но корабли есть у нас.

Глокта с удивлением обнаружил, что генерал подступил к нему вплотную и говорит тихо и настойчиво, заглядывая ему прямо в глаза.

«Словно признается в любви. Или в измене. Ну, какой же из двух вариантов?»

— У нас еще есть время, — бормотал Виссбрук, нервно поводя глазами в сторону двери и обратно. — Мы контролируем залив. До тех пор, пока мы удерживаем Нижний город, пристани в наших руках. Мы можем вывести союзные силы. По крайней мере, гражданских. В Цитадели еще остались несколько офицерских жен и детей, горстка купцов и ремесленников, которые поселились в Верхнем городе и не хотят уходить. Это можно сделать быстро.

Глокта нахмурился.

«Возможно, он прав, но приказ архилектора предписывает иное. Гражданские могут улаживать свои дела сами, если хотят, но войска Союза не двинутся никуда. Разве что на погребальный костер».

Виссбрук, однако, принял его молчание за знак согласия.

— Вам стоит только отдать распоряжение, и все можно сделать сегодня же вечером. Мы вывезем людей еще до…

— И что станется со всеми нами, генерал, когда мы ступим на землю Союза? Трогательная встреча с нашими хозяевами в Агрионте? Кому-то из нас очень скоро придется плакать, я уверен! Или вы предполагаете захватить корабли и уплыть в далекий Сулджук, чтобы прожить там долгую жизнь в покое и достатке? — Глокта медленно покачал головой. — Красивая фантазия, но не более того. Нам приказано удержать город. Никакой капитуляции. Никакого отступления. Никакого отплытия домой.

— Никакого отплытия домой, — кисло повторил Виссбрук, — а тем временем гурки подступают все ближе, наши потери множатся, и даже последнему городскому нищему ясно, что мы не сможем долго удерживать стены. Мои люди вот-вот взбунтуются, а на наемников надежды еще меньше. И что мне им сказать? Что в приказе закрытого совета отступление не предусмотрено?

— Скажите им, что подкрепление прибудет со дня на день.

— Я говорю им это неделями!

— В таком случае еще несколько дней ничего не изменят.

Виссбрук моргнул.

— А могу я спросить, когда прибудет подкрепление?

— Со дня, — Глокта прищурился глаза, — на день. До тех пор мы будем удерживать стены.

— Но зачем? — Голос Виссбрука стал тонким, как у девчонки. — С какой стати? Эта задача невыполнима! Пустая трата сил! Зачем, черт подери?

«Зачем? Вечно этот вопрос. Я сам уже устал задавать его».

— Если вы считаете, что мне известны мысли архилектора, то вы еще больший идиот, чем я полагал. — Глокта пососал десны, размышляя. — Впрочем, в одном вы правы. Городские стены могут пасть в любой момент. Мы должны подготовиться к отходу в Верхний город.

— Но… если мы уйдем из Нижнего города, мы оставим причалы! Город лишится подвоза продовольствия! И пополнение не попадет к нам, если оно прибудет! А как же ваша блестящая речь, помните, наставник? Насчет того, что стена Верхнего города слишком длинна и ненадежна? Если внешние стены падут, город обречен, говорили вы! Мы должны защищаться на этом самом месте или сразу сдаться, так вы сказали! Если причалы будут в руках гурков… у нас не останется никаких путей к бегству!

«Мой дорогой, мой милый пухленький генерал, неужели ты не видишь? Бегство никогда и не рассматривалось как возможный вариант».

Глокта широко улыбнулся, показывая Виссбруку пустые ямы между зубами.

— Если один план провалился, нужно попробовать другой. Положение у нас, как вы справедливо отметили, отчаянное. Поверьте, я бы и сам предпочел, чтобы император отказался от своих планов и отправился домой, но мне кажется, на это едва ли стоит рассчитывать. Скажите Коске и Кадии, пусть выведут всех штатских из Нижнего города сегодня же ночью. Возможно, нам придется отступать молниеносно.

«По крайней мере, мне не придется далеко хромать до передовой».

— В Верхнем городе не разместить столько людей! Они останутся на улицах!

«Но не в могилах».

— Они будут спать на площадях! «Это лучше, чем под землей».

— Их же тысячи!

— В таком случае, чем скорее вы начнете, тем лучше.

Ферро снимала швы один за другим: аккуратно разрезала нитку блестящим кончиком ножа и осторожно вытаскивала ее из кожи Луфара. Ее смуглые пальцы двигались быстро и уверенно, желтые глаза были сосредоточенно прищурены. Логен наблюдал за ее работой, тихо покачивая головой при виде такого мастерства. Он не раз видел, как это делают, но никогда еще не встречал такого совершенства. Луфар как будто даже не чувствовал боли, хотя в последнее время он постоянно выглядел так, словно ему больно.

— Ну что, будем снова перевязывать?

— Нет. Надо дать коже подышать.

Последняя нитка выскользнула наружу. Ферро отбросила прочь окровавленные обрывки, отодвинулась назад и присела на пятки, чтобы изучить результат.

— Это очень здорово, — проговорил Логен приглушенным голосом.

Он и представить себе не мог, что все может обойтись так удачно. Челюсть Луфара в свете костра казалась слегка искривленной, словно он жевал с той стороны. На губе виднелась рваная выемка, от нее до кончика подбородка шел ветвистый шрам с рядами Розовых точек по обеим сторонам (следы снятого шва), кожа вокруг него была стянутой и бугристой. И больше ничего; разве что небольшая опухоль, которая скоро сойдет.

— Ты просто отлично его зашила. Никогда не видел лучшей работы. Где ты училась лечить?

— Меня научил человек по имени Аруф.

— Что же, он отлично это делал. Редкостное мастерство. Нам повезло, что он это умел.

— Сперва мне пришлось с ним переспать.

— А-а… — Так дело представало в несколько ином свете.

Ферро пожала плечами.

— Я была не против. Он был по-своему хороший человек, а кроме того, он научил меня убивать. Мне приходилось трахаться со многими гораздо хуже его и за гораздо меньшую цену. — Она угрюмо осмотрела челюсть Луфара и стала нажимать на нее большими пальцами, прощупывая места вокруг раны. — Гораздо меньшую.

— Ладно, — пробормотал Логен.

Он тревожно переглянулся с Луфаром: разговор повернулся совсем не так, как он предполагал. Наверное, этого надо было ожидать, имея дело с Ферро. Он половину пути пытался выжать из нее хоть слово, а теперь, когда наконец что-то услышал, немного растерялся.

— Все заросло, — буркнула она, после того как с минуту в молчании прощупывала лицо Луфара.

— Благодарю тебя. — Тот схватил ее за руку, когда она уже отодвигалась. — Нет, правда! Не знаю, что бы я делал…

Она сморщилась, словно он дал ей пощечину, и отдернула пальцы.

— Ладно! А если ты снова позволишь разбить себе лицо, зашивай его сам!

Она поднялась, отошла и уселась в зыбкой тени развалин, так далеко от остальных, как только могла, не выходя наружу. Похоже, что изъявления благодарности она любила еще меньше, чем все остальные виды разговоров. Луфар не обиделся; он слишком радовался тому, что с него наконец-то сняли швы.

— Как я выгляжу? — Он показал пальцем на свою челюсть, на которую безуспешно пытался скосить глаза.

— Хорошо, — ответил Логен. — Тебе повезло. Может, ты теперь не такой красавчик, каким был раньше, но все равно гораздо лучше меня.

— Еще бы, — отозвался Луфар. Он исследовал языком шрам на губе и улыбался, как мог. — Им пришлось бы снести мне голову, чтобы я стал похожим на тебя.

Логен ухмыльнулся, встал на колени возле котелка и принялся помешивать варево. Они с Луфаром поладили. Жестокий урок, но разбитое лицо сослужило парнишке хорошую службу: научило его уважению, причем гораздо быстрее, чем уговоры. Луфар стал смотреть правде в глаза, а это всегда полезно. Да, знаки внимания и время помогают завоевать человека… Тут взгляд Логена упал на Ферро, мрачно выглядывающую из темного угла, и его улыбка угасла. Что ж, для кого-то времени требуется больше, чем для других, а с некоторыми вообще ничего не получается. Черный Доу был таким. «Он создан, чтобы бродить в одиночку», — так сказал бы отец Логена.

Логен снова занялся котелком, но его содержимое вряд ли могло подбодрить. Жидкая овсянка с несколькими обрезками свинины да кое-какие корешки. Охотиться здесь было не на что. Мертвая земля — недаром она так называлась. Даже трава на равнине уступила место какой-то бурой поросли и серой пыли. Логен оглядел остов разрушенного здания, где они разбили лагерь. Неверный свет костра выхватывал из тьмы обломки камней, осыпавшуюся известку, старые расщепленные бревна. Не было ни папоротника, угнездившегося в трещинах, ни молодых деревьев, проросших сквозь земляной пол, ни даже клочка мха между камнями. Казалось, никто не заходил сюда уже много столетий. Может, так оно и было.

И еще тишина. Нынче ночью ветер почти стих, лишь тихо потрескивал костер да Байяз бормочущим голосом отчитывал за что-то своего ученика. Логен был ужасно рад, что первый из магов снова пришел в себя, хотя Байяз теперь выглядел старше и еще угрюмее, чем прежде. По крайней мере, Логену больше не нужно было решать, что делать дальше, — это никогда ни для кого не кончалось добром.

— Наконец-то ясная ночь! — пропел брат Длинноногий, появившийся из дверного проема с очень самодовольным видом. Он поднял палец вверх. — Великолепное небо для навигации! В первый раз за десять дней звезды хорошо видны, и я должен сказать, что мы ни на шаг не отклонились от нашего избранного курса! Ни на фут! Я не сбился с пути, друзья мои. Нет! Это было бы совсем не в моем духе! До Аулкуса, полагаю, еще сорок миль, в точности как я и говорил!

Однако никто его с этим не поздравил. Байяз и Ки по-прежнему что-то раздраженно бормотали. Луфар вертел перед собой лезвие короткого клинка, пытаясь увидеть в нем отражение своего лица. Ферро дулась в дальнем углу. Длинноногий вздохнул и присел на корточки у огня.

— Снова овсянка? — пробурчал он, заглядывая в котелок и морща нос.

— Боюсь, что так.

— Хм, ну что ж… Тяготы дороги, не так ли, друг мой? Чем тяжелее путешествие, тем больше славы!

— Угу, — отозвался Логен.

Пожалуй, он бы отказался от лишней славы в пользу хорошего ужина. С унылым видом Логен помешал ложкой булькающее варево.

Длинноногий наклонился к нему и проговорил вполголоса:

— Мне кажется, наш именитый наниматель недоволен своим учеником.

Недовольная речь Байяза звучала все громче и все более раздраженно.

— Уметь обращаться со сковородкой — это замечательно, но твоим основным занятием по-прежнему остается практика магии! В последнее время я чувствую, что твое отношение к делу сильно изменилось. Ты проявляешь излишнюю настороженность и строптивость. Я начинаю подозревать, что такой ученик может не оправдать моих надежд!

— А вы? Разве вы всегда были послушным учеником? — Ки насмешливо улыбался. — Разве ваш учитель никогда не разочаровывался в вас?

— Такое случалось, и последствия были ужасны. Мы все совершаем ошибки, и долг учителя — помочь своим ученикам не повторить его собственных промахов!

— Тогда, возможно, вам стоит рассказать мне историю ваших ошибок. Может быть, тогда я пойму, как мне их избежать?

Они мерили друг друга яростными взглядами над пламенем костра. Логену не нравился разгневанный вид мага. Он уже видел такое выражение на лице Байяза, и никогда это не приводило к добру. Непонятно, почему Ки за несколько недель перешел от смиренной покорности к угрюмому неповиновению, но в любом случае это никому не облегчало жизнь. Логен делал вид, что внимательно следит за овсянкой, но в любой момент готов был услышать оглушительный рев испепеляющего пламени. Однако молчание прервал лишь тихий голос Байяза.

— Ну хорошо, мастер Ки, в кои-то веки ты просишь о чем-то разумном. Давай поговорим о моих ошибках. Весьма обширная тема. Даже не знаю, с чего начать.

— С самого начала! — предложил ученик. — А откуда же еще следует начинать?

Маг невесело хмыкнул.

— Что ж… Давным-давно, в Старые времена… — Он на мгновение замолчал, глядя в огонь, пятна света двигались по его изможденному лицу. — Я был первым учеником Иувина. Однако вскоре мой учитель взял второго. Мальчика с Юга. Его звали Кхалюль.

Ферро внезапно вскинула голову и глянула на него из полумрака, нахмурив брови.

— С самого начала мы с ним ни в чем не могли сойтись. Оба были слишком горды, завидовали талантам друг друга и ревновали к каждому знаку внимания учителя. Это продолжалось даже тогда, когда через много лет Иувин взял новых учеников, всего нас стало двенадцать человек. Вначале соперничество шло нам на пользу: каждый старался проявить наибольшее усердие и преданность. Однако после ужасной войны с Гластродом многое изменилось.

Логен собрал миски и стал разливать дымящееся варево, прислушиваясь к рассказу Байяза.

— Соперничество превратилось во вражду, вражда стала ненавистью. Мы сражались — сначала на словах, потом пустили в ход силу, а затем и магию. Возможно, если бы нам не мешали, мы бы убили друг друга. Возможно, если бы это произошло, мир стал бы счастливее. Но тут вмешался Иувин. Он отослал нас: меня на далекий Север, а Кхалюля на Юг, в две великие библиотеки, построенные им задолго до того. Он отправил нас учиться, по отдельности и в одиночестве, пока наш пыл не остынет. Он думал, что высокие горы, морской простор и разделяющее нас пространство Земного круга положат конец вражде, но он недооценил ее силу. Мы оба, каждый в своей ссылке, еще сильнее ожесточились, винили во всем друг друга и замышляли мелочную месть.

Логен раздал всем скудную еду, а Байяз продолжал сверлить Ки неотступным взглядом из-под нависших бровей.

— Если бы мне хватило здравомыслия послушать своего учителя! Но нет, я был молод, своеволен и полон гордыни. Я сгорал от нетерпения, страстно желая превзойти Кхалюля. И по глупости я решил, что если Иувин не хочет обучать меня… то мне нужно найти другого учителя.

— Опять эта размазня, розовый? — буркнула Ферро, выдергивая свою миску у Логена из рук.

— Можешь не благодарить. — Он кинул ей ложку, и Ферро поймала ее в воздухе.

Логен вручил миску первому из магов.

— Другого учителя? Но какого другого учителя вы могли найти?

— Только одного, — тихо проговорил Байяз. — Канедиаса, Мастера Делателя. — Он задумчиво вертел ложку в руке. — Я пришел к нему, преклонил колени и умолял позволить мне учиться у него. Разумеется, Делатель отказал мне, как отказывал всем… вначале. Но я был настойчив. Через некоторое время он уступил и согласился обучать меня.

— И вы поселились в Доме Делателя, — пробормотал Ки.

Логен поежился, сгорбившись над своей миской. Единственный короткий визит в Дом до сих пор снился ему в кошмарах.

— Совершенно верно, — откликнулся Байяз, — и изучил тамошние порядки. Поскольку я был обучен высокому искусству, новый хозяин ценил меня. Однако Канедиас хранил свои секреты еще более ревниво, чем Иувин. Он заставлял меня работать на износ, как раба, и открывал мне только самые необходимые крохи знания, чтобы я мог ему служить. Я злился. Однажды, когда Делатель покинул Дом в поисках материалов для работы, мое любопытство, честолюбие и жажда знаний погнали меня исследовать те части Дома, куда мне было запрещено ступать. И там я отыскал самый большой из его секретов.

Он замолк.

— И что там было? — нетерпеливо спросил Длинноногий, чья ложка застыла на полпути ко рту.

— Его дочь.

— Толомея, — прошептал Ки еле слышно.

Байяз кивнул, и один угол его рта пополз вверх, словно он вспомнил что-то хорошее.

— Она была не похожа ни на кого другого. Она никогда не покидала Дома Делателя, никогда не говорила ни с кем, кроме отца. Я узнал, что она помогала ему в особенных делах. Она работала… с такими материалами… которых могла касаться только собственная плоть и кровь Делателя. Подозреваю, что именно для этого он ее и зачал. Она была несравненной красавицей. — Лицо Байяза исказилось, и он с горькой улыбкой опустил глаза в землю. — По крайней мере, такой я ее вспоминаю.

— Уф-ф, как хорошо! — проговорил Луфар, поставил на землю пустую миску и облизнул пальцы.

В последнее время он стал менее разборчив в еде. Еще бы, думал Логен: если ты несколько недель вообще не способен жевать, ты отучаешься привередничать.

— Еще есть? — с надеждой спросил юноша.

— Возьми мою, — прошипел Ки и сунул Луфару свою миску. Его лицо мертвенно побледнело, глаза сверкали в тени, как два огня. Он не сводил пристального взгляда с учителя. — Продолжайте!

Байяз поднял голову.

— Толомея очаровала меня, а я ее. Сейчас это странно говорить, но тогда я был молод и полон огня, а волосы у меня были такие же пышные, как у капитана Луфара. — Он провел ладонью по лысому черепу и пожал плечами. — Мы полюбили друг друга.

Он по очереди оглядел каждого из слушателей, словно призывал их посмеяться. Но Логен был слишком занят овсянкой, а из остальных никто даже не улыбнулся.

— Она рассказала мне о том, что она делала для отца, и в моей голове забрезжило смутное понимание. Он собирал по всему свету осколки предметов нижнего мира, оставшиеся с тех времен, когда демоны еще ходили по земле. Он хотел использовать энергию этих фрагментов, встроить их в свои машины. Он пытался манипулировать силами, запрещенными Первым законом, и уже добился некоторого успеха.

Логен неуютно повел плечами. Он вспомнил странную вещь, которую видел в Доме Делателя: она лежала под водой на глыбе белого камня, непонятная и завораживающая. «Разделитель», так назвал ее Байяз. Два лезвия — одно здесь, второе на Другой стороне… У него пропал аппетит, и он отставил миску с недоеденной овсянкой.

— Я был в ужасе, — продолжал Байяз. — Я видел, какие бедствия навлек на мир Гластрод, поэтому решил пойти к Иувину и рассказать ему все. Но я боялся оставлять Толомею, а она не могла уйти оттуда, где провела всю свою жизнь. Я медлил, а потом неожиданно вернулся Канедиас и застал нас вместе. Его гнев… — Байяз скривился, словно сама память об этом была мучительной, — …невозможно описать. Весь Дом содрогался, гремел и пылал от этого гнева. Мне посчастливилось уйти живым. Я поспешил укрыться у своего прежнего учителя.

— Он, похоже, легко прощал обиды, — фыркнула Ферро.

— К счастью для меня, да. Иувин принял меня, несмотря на мое предательство. Особенно после моего рассказа о том, что его брат пытается нарушить Первый закон. Делатель явился к Иувину в страшной ярости. Он потребовал суда надо мной за осквернение дочери и кражу его секретов. Иувин отказал ему. Он потребовал, чтобы Канедиас рассказал, какие опыты он проводит. Братья начали сражаться, и я бежал. Ярость их битвы освещала небосвод. Когда я вернулся, мой учитель был мертв, а его брат удалился. Я поклялся отомстить. Я собрал магов, и мы пошли на Делателя войной. Все, кроме Кхалюля.

— А он почему не пошел? — прорычала Ферро.

— Он сказал, что мне нельзя доверять. Что моя глупость привела к войне.

— И ведь он был прав, верно? — пробормотал Ки.

— Возможно, и так. Но он выдвинул против меня более серьезные обвинения. Он и его проклятый ученик Мамун… Ложь! — прошипел Байяз в костер. — Все это была ложь, и остальные маги не обманулись. Кхалюль оставил орден, вернулся на Юг и начал искать другие источника могущества. Он нашел их, пойдя по стопам Гластрода, и тем самым проклял себя. Кхалюль преступил Второй закон и стал поедать человеческую плоть. Нас было одиннадцать, когда мы отправились сражаться с Канедиасом, и лишь девять из нас возвратились.

Байяз набрал в грудь воздуха и глубоко вздохнул.

— Вот так-то, мастер Ки. Такова история моих ошибок, без прикрас. Можно сказать, что именно они были причиной смерти моего учителя и раскола в ордене магов. Можно сказать, что именно из-за них мы теперь движемся на запад, углубляясь в развалины прошлого. Можно даже сказать, что именно из-за них капитан Луфар имел несчастье сломать себе челюсть.

— Семена прошлого приносят плоды в настоящем, — пробормотал Логен себе под нос.

— Так и есть, — отозвался Байяз, — так и есть. И это поистине горькие плоды… Ну, мастер Ки, вынесешь ли ты урок из моих ошибок, как это сделал я сам, и уделишь ли внимание своему наставнику?

— Конечно, — согласился ученик, но в его голосе Логену почудилась нота иронии. — Я буду повиноваться во всем.

— Это весьма мудро. Если бы в свое время я слушался Иувина, мог бы и не получить вот этого. — Байяз расстегнул две верхние пуговицы на своей рубашке и оттянул воротник в сторону. Свет костра заплясал на поблекшем шраме, проходившем от основания шеи старика до его плеча. — Сам Делатель наградил меня им. Еще один дюйм, и я был бы мертв. — Он потер рубец. — Столько лет прошло, а он до сих пор иногда болит. Сколько мучений он принес мне за эти годы… Итак, вы видите, мастер Луфар: вы обзавелись отметиной, но могло быть и хуже.

Длинноногий откашлялся.

— Ранение, несомненно, серьезное, но мне кажется, я могу показать кое-что похуже.

Он взялся за свою грязную штанину, подтянул ее до самого паха и повернул жилистую ляжку к свету костра. Его нога в этом месте представляла собой безобразную массу сморщенной зарубцевавшейся плоти. Даже Логен вынужден был признать, что впечатлен.

— Черт побери, откуда это у вас? — спросил Луфар слабым голосом.

Длинноногий улыбнулся.

— Много лет назад, когда я был еще юношей, наш корабль потерпел крушение, и шторм отбросил меня к берегам Сулджука. Целых девять раз за мою жизнь Бог считал нужным окунуть меня в свой холодный океан в плохую погоду. К счастью, я наделен поистине благословенным талантом пловца. Но, к несчастью, в тот раз некая огромная рыба решила мною пообедать.

— Рыба? — пробормотала Ферро.

— Поистине. Громаднейшая и свирепая рыба. Пасть у нее была широкая, как дверной проем, а зубы острые, как ножи. Мне повезло: резкий удар по носу — он рубанул воздух ребром ладони, — заставил рыбину разжать челюсти, а затем случайное течение вынесло меня на берег. Я был дважды благословен, найдя среди туземцев сочувственно настроенную даму, позволившую мне восстановить силы в ее жилище, ибо жители Сулджука, как правило, относятся к чужестранцам весьма подозрительно. — Он блаженно вздохнул. — Вот как мне довелось выучить их язык. В высшей степени одухотворенные люди. Бог благосклонен ко мне. Воистину.

Все немного помолчали.

— Ручаюсь, у тебя есть истории и получше, — ухмыльнулся Луфар, глядя на Логена.

— Ну… меня как-то раз укусила злая овца, но от этого не осталось даже шрама.

— А как насчет пальца?

— Насчет пальца? — Он взглянул на обрубок, покачал им взад и вперед. — А что насчет пальца?

— Как ты его потерял?

Логен нахмурился. Ему не очень-то нравился такой поворот разговора. Слушать об ошибках Байяза — это одно, но копаться в своих собственных он не собирался. Мертвые знают, он совершал большие ошибки. Но все уже смотрели на него, и нужно было сказать что-нибудь.

— Я потерял его в бою. Рядом с одним местом, которое называется Карлеон. Я тогда был молодой, горячий. Имел глупую привычку соваться очертя голову в самую гущу схватки. И вот когда я оттуда вылез, пальца уже не было.

— Слишком увлекся, — подсказал Байяз.

— Вроде того. — Он нахмурился и мягко потер обрубок. — Странное дело. Я еще долго чувствовал потом, как он чешется, самый кончик. Просто с ума сходил. Как почесать палец, которого нет?

— Было больно? — спросил Луфар.

— Поначалу ужасно больно, но были у меня и другие раны, вдвое хуже.

— Например?

Тут надо было подумать. Логен поскреб щеку, перебирая в памяти все часы, дни и недели, когда он лежал израненный и окровавленный, вопя от боли. Когда он еле ходил и с трудом мог отрезать себе мяса перебинтованными руками.

— Ну, как-то раз мне рубанули мечом поперек лица, — проговорил он, ощупывая выемку на ухе, проделанную Тул Дуру. — Крови тогда вытекло черт знает сколько. А однажды чуть не выбили глаз стрелой. — Он потер шрам в виде полумесяца под бровью. — Потом несколько часов вытаскивали все щепки. А еще на меня как-то упал здоровенный каменюга, это было при осаде Уфриса. В самый первый день. — Он почесал затылок, нащупав под волосами неровные бугры. — Разбил мне череп, а заодно и плечо.

— Неприятно, — заметил Байяз.

— Ну, я сам виноват. Этим обычно и кончается, когда пытаешься разворотить городскую стену голыми руками.

Луфар изумленно уставился на него, и Логен пожал плечами.

— Не получилось. Я же сказал, в молодости у меня была горячая голова.

— Удивляюсь только одному — почему ты не попытался прогрызть ее зубами.

— Скорее всего, я бы так и сделал, если бы на меня не сбросили камень. По крайней мере, зубы остались целы. Два месяца после этого я лежал на спине и стонал, пока они осаждали город. А как только успел оправиться, вышел на поединок с Тридубой, и он переломал мне все заново, и еще кое-что в придачу. — Логен поморщился, сжал в кулак и выпрямил пальцы правой руки, вспоминая ту мучительную боль, когда все они были раздроблены. Тогда действительно было больно. Правда, не больнее вот этого. — Он запустил руку за пояс и выпростал подол рубашки.

Все вглядывались и пытались понять, на что он указывает. Небольшой шрам сразу под нижним ребром, во впадинке сбоку от желудка.

— Совсем маленький, — заметил Луфар.

Логен неловко развернулся, чтобы показать им спину.

— Вон там остальное, — пояснил он, тыча большим пальцем туда, где находилась гораздо более крупная отметина возле позвоночника.

Повисла долгая пауза. Все молча пытались понять то, что увидели.

— Прямо насквозь? — пробормотал Длинноногий.

— Прямо насквозь. Копьем. Это был поединок с человеком по имени Хардинг Молчун. Мне тогда чертовски повезло, что я выжил.

— Если это был поединок, — проговорил Байяз, — почему ты остался жив?

Логен облизнул губы. Во рту стояла горечь.

— Я его побил.

— Насквозь пронзенный копьем?

— Я и не заметил. Только потом понял.

Длинноногий и Луфар недоверчиво переглянулись.

— Кажется, такое трудно не заметить, — произнес навигатор.

— Да, вроде бы. — Логен запнулся, подбирая слова, чтобы выразиться помягче, но помягче не получалось. — У меня бывает иногда… ну, порой я не совсем осознаю, что делаю.

Долгая пауза.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Байяз.

Логен сморщился. Все хрупкое доверие, которое он выстраивал на протяжении последних нескольких недель, грозило рухнуть у него на глазах, но он не видел выбора. Врать он никогда не умел.

— Когда мне было лет четырнадцать, мы с моим другом повздорили. Даже не помню, из-за чего. Помню, я очень разозлился. Помню, что он меня ударил. А потом я стоял и глядел на свои руки. — Он посмотрел на свои ладони, они бледно светились в полумраке. — Я задушил его. До смерти. Не помню, как я это сделал, но, кроме меня, там никого не было, и у меня под ногтями была его кровь. Я втащил его на скалы, сбросил оттуда головой вниз и сказал, что он упал с дерева и умер. Все мне поверили. Его мать плакала, но что я мог поделать? Это был первый раз, когда это случилось. — Логен чувствовал, что все глаза устремлены на него. — Еще через несколько лет я едва не убил своего отца. Ударил его ножом, когда он ел. Не знаю почему. То есть вообще не имею представления. К счастью, он выжил.

Он заметил, что Длинноногий беспокойно отодвигается в сторону, и его можно было понять.

— Как раз в ту пору шанка начали нападать чаще, чем обычно. Тогда мой отец послал меня на юг, за горы, искать помощи. Там я нашел Бетода, и он обещал мне помочь, если я стану драться за него. Я-то был только рад, дурень, но войны все продолжались и продолжались, без конца. И чего только я ни делал на этих войнах… точнее, мне говорили, что я это делал. — Логен тяжело вздохнул. — Я убивал друзей. Что я делал с врагами — вам стоило бы на это взглянуть. И главное, мне нравилось! Нравилось сидеть первым у костра, смотреть на людей и видеть их страх, когда никто не отваживался посмотреть мне в глаза. Однако дела мои шли все хуже и хуже. Наконец я вообще перестал понимать, кто я такой, и большую часть времени не знал, что я творю. Иногда я видел, что происходит, но все равно не мог ничего изменить. Никто не знал, кого я убью следующим. Они все были готовы наложить в штаны от страха, даже Бетод, а больше всех боялся я сам.

Какое-то время отряд сидел в гулкой тишине. Если сначала развалины здания казались им утешительным приютом после бесконечного мертвого и пустого пространства равнины, то сейчас это чувство исчезло. Пустые окна зияли, как раны. Дверные проемы разверзались, словно могилы. Молчание все длилось, пока его не прервал Длинноногий.

— И что же, просто в качестве предположения… считаешь ли ты вероятным, что, сам того не желая, можешь убить одного из нас?

— Тогда уж я убью всех, а не одного.

Байяз нахмурился.

— Прошу прощения, но меня это не вполне успокаивает, — проговорил он.

— Ты мог хотя бы упомянуть об этом раньше! — взвизгнул Длинноногий. — Такого рода вещи нужно рассказывать своим спутникам! Я не думаю, что…

— Оставь его, — бросила Ферро.

— Но должны же мы знать…

— Закрой свой рот, звездочет сраный! Ты и сам не подарок. — Она сердито уставилась на Длинноногого. — Кое-кто здесь болтает без умолку, но сразу затыкается, как только мы влипаем в неприятности. — Она перевела мрачный взгляд на Луфара. — А от другого гораздо меньше пользы, чем он думает. — Она пронзила гневным взглядом Байяза. — Еще кое-кто вечно что-то скрывает, а когда наступают трудные времена, засыпает, так что остальным приходится блуждать неизвестно где! Что ж, допустим, он убийца. Ну и что, мать вашу? Когда надо было убивать, вам это вполне подходило!

— Я просто хотел…

— Закрой рот, я сказала!

Длинноногий заморгал и повиновался.

Логен воззрился на Ферро через огонь. Вот уж от кого он никак не надеялся услышать доброго слова! Из всей компании она одна видела, как это с ним происходит. Она одна в точности знала, о чем он рассказал. И все же она встала на его защиту. Ферро заметила его взгляд, нахмурилась и снова спряталась в свой угол, но это уже ничего не меняло. Логен улыбнулся.

— Хорошо, а как насчет тебя? — Байяз тоже смотрел на Ферро, потирая пальцем губу, словно в задумчивости.

— Что насчет меня?

— Ты сказала, что не любишь, когда что-то скрывают. Каждый из нас рассказал о своих шрамах. Я утомил всех историями из своего прошлого, Девять Смертей взбудоражил нас рассказом о своем. — Маг провел пальцем по своему костистому лицу, исчерченному резкими тенями в свете костра. — А как ты получила свои шрамы?

Пауза.

— Готов поручиться — тому, кто это сделал, не поздоровилось! — со смехом произнес Луфар.

Длинноногий тихо захихикал.

— О, поистине! Осмелюсь предположить, что его ждала плачевная участь! Страшно подумать, как…

— Я сделала это сама, — произнесла Ферро.

Смеявшиеся поперхнулись и умолкли, улыбки погасли; все переваривали услышанное.

— Что? — переспросил Логен.

— Ты, розовый, оглох? Я сделала это сама.

— Но зачем?

— Ха! — выдохнула она, яростно глядя на него поверх костра. — Ты не знаешь, что значит быть вещью! Когда мне было двенадцать лет, меня продали человеку по имени Сусман. — Она плюнула на землю и прорычала что-то на своем языке. Логен подозревал, что это был совсем не комплимент. — У него был дом, где девушек обучали, а потом перепродавали с выгодой.

— Обучали чему? — спросил Луфар.

— А ты как думаешь, безмозглый? Трахаться.

— А-а, — растерянно отозвался он, сглотнул и снова опустил глаза в землю.

— Два года я провела там. Два года, пока не украла нож. Я тогда не знала, как убивать, поэтому постаралась навредить моему хозяину, чем могла. Я порезала себя, до кости. Когда они отняли у меня нож, я успела урезать свою цену на три четверти! — Она свирепо улыбнулась, глядя в огонь, словно вспоминала свой лучший день. — Слышали бы вы, как он вопил, этот подонок!

Логен не сводил с нее глаз. Длинноногий открыл рот. Даже первый из магов казался потрясенным.

— Ты изрезала сама себя?

— И что с того?

Снова молчание. Ветер задувал внутрь развалин, свистел в щелях между камнями, заставлял языки пламени метаться и плясать. Никто так и не придумал, что на это сказать.

Снег сыпался на землю, белые хлопья кружились в пустоте за краем обрыва, превращая зеленые сосны, черные камни, бурую реку внизу в серые призраки.

Сейчас Вест едва верил, что в детстве каждый год с нетерпением ждал первого снега. Что он мог просыпаться утром и с восторгом смотреть на мир, укрытый белым покрывалом. Что видел в этом тайну, чудо и радость. Сейчас вид белых хлопьев, оседавших на волосы Катиль, на плащ Ладислава, на его собственную замусоленную штанину, наполнял его ужасом. Снова ледяные тиски холода, снова убийственная сырость, снова придется делать отчаянные усилия, чтобы двигаться вперед. Он потер одна о другую бледные ладони, понюхал воздух и хмуро взглянул на небо, не позволяя себе впасть в уныние.

— Нужно уметь радоваться тому, что имеешь, — прошептал он. Слова хрипло выходили из сорванного горла, врываясь в холодный воздух плотными клубками пара. — Необходимо.

Вест представил себе теплое лето в Агрионте. На деревьях в скверах распускаются цветы. Птицы щебечут на плечах улыбающихся статуй. Солнечный свет льется сквозь густую листву в парке… Не помогло. Он шмыгнул носом, загоняя обратно сопли, попытался натянуть рукава мундира на кисти рук, но рукава, как всегда, оказались слишком коротки. Вест вцепился побелевшими пальцами в обтрепанные обшлага. Настанет ли время, когда ему снова будет тепло?

Он почувствовал на своем плече руку Пайка.

— Что-то не так, — вполголоса проговорил арестант, указывая на северян.

Те сидели кружком на корточках, тихо и оживленно переговариваясь.

Вест утомленно посмотрел на них. Он только что нашел более-менее удобное положение, чтобы посидеть и отдохнуть, и не хотел думать ни о чем, кроме собственных страданий. Он медленно распрямил ноющие ноги, поднялся — в колене щелкнуло, — встряхнулся и потащился к северянам, сгорбившись, как старик, и обхватив себя руками от холода. Однако Вест еще не дошел, а собрание уже закончилось. Еще одно решение приняли, не спросив его мнения.

Тридуба приблизился к нему. Метель ничуть не тревожила северянина.

— Ищейка заметил разведчиков Бетода. — Он указал куда-то в сторону леса. — Под тем склоном, у самой реки, возле водопада. Хорошо, что он их засек. С таким же успехом они могли засечь нас, и мы сейчас были бы трупами.

— Сколько их?

— Ищейка насчитал дюжину. Идти в обход рискованно.

Вест нахмурился и стал переминаться с ноги на ногу, чтобы разогнать застывшую кровь.

— Но ведь сражаться с ними еще более рискованно?

— Может быть. А может, и нет. Если мы сумеем подкрасться незаметно, наши шансы не так уж малы. У них есть еда, оружие, — он окинул Веста взглядом, — одежда. Много разного барахла, которое нам не помешает. Началась зима, а мы продолжаем двигаться на север, так что на потепление не надейся. Вопрос решен. Мы будем драться. Их дюжина, и это большой перевес, так что нам понадобятся все люди. Твой приятель Пайк, судя по всему, умеет махать секирой и не станет переживать о последствиях. Скажи ему, пусть готовится. Девчонке там делать нечего, а вот… — Он кивнул в сторону Ладислава, сидевшего, сгорбившись, на земле.

— Только не принц. Это слишком опасно.

Тридуба сощурил глаза.

— Ты чертовски прав — это очень опасно. Поэтому каждый должен взять на себя долю риска.

Вест наклонился к нему, изо всех сил стараясь, чтобы его слова звучали убедительно, хотя его потрескавшиеся губы распухли, как переваренные сосиски, и стали непослушными.

— Из-за него для всех остальных риск только увеличится. Мы оба это знаем. — (Принц с подозрением взглянул на них, пытаясь угадать, о чем они говорят.) — В схватке от него столько же пользы, сколько от мешка на голове.

Старый северянин хмыкнул.

— Да, пожалуй, ты прав. — Он вздохнул и нахмурился, обдумывая сказанное. — Ну хорошо. Не по обычаю, но будь по-твоему. Он остается. Он и девчонка. Остальные идут в бой. Это относится и к тебе.

Вест кивнул. Каждый должен выполнить свою долю работы.

— Все честно. Остальные идут в бой.

Он побрел обратно, чтобы сообщить новости своим.

Дома, в солнечных садах Агрионта, никто не узнал бы кронпринца Ладислава в его нынешнем виде. Все щеголи, льстецы, прихлебатели, которые обычно подхватывали каждое его слово, сейчас перешагнули бы через него, зажимая носы. Плащ Веста расползся по швам и протерся до дыр на локтях, покрылся коркой грязи. Мундир, некогда безупречно белый, постепенно потемнел и стал цвета земли под ногами. На груди принца еще болтались несколько обрывков золотого галуна, напоминавшего серые стебли некогда роскошного, а теперь сгнившего букета цветов. Волосы лежали спутанной копной, отросла клочковатая белесая бороденка, а сросшиеся брови доказывали, что в более счастливые дни Ладислав тратил немало времени на их выщипывание. Пожалуй, в более плачевном состоянии пребывал лишь сам Вест.

— В чем дело? — пробурчал принц, когда Вест опустился на землю возле него.

— Несколько разведчиков Бетода внизу у реки, ваше высочество. Придется драться.

Принц кивнул.

— Мне понадобится какое-нибудь ору…

— Я вынужден просить вас остаться здесь.

— Полковник Вест, но я должен…

— Ваше участие было бы неоценимым, ваше высочество, но боюсь, этот вопрос не обсуждается. Вы наследник трона. Мы не можем подвергать вас опасности.

Ладислав приложил все усилия, чтобы выглядеть разочарованным, но Вест почти физически ощутил его облегчение.

— Ну хорошо, если вы так уверены…

— Абсолютно. — Вест взглянул на Катиль. — Вы двое останетесь здесь. Мы скоро вернемся. Если повезет. — Он едва сдержал невеселую усмешку. Везением в последние дни и не пахло. — Спрячьтесь где-нибудь и постарайтесь не шуметь.

Катиль ухмыльнулась ему в ответ.

— Не беспокойтесь, я пригляжу, чтобы он ни обо что не поранился.

Ладислав искоса метнул на нее гневный взгляд, сжав кулаки от бессильной ярости. Он с трудом выносил постоянные шпильки Катиль. Еще бы — когда тебе всю жизнь льстят и угождают, ты плохо подготовлен к презрению и насмешкам, да еще в такой ужасной обстановке. Вест на мгновение засомневался, стоит ли оставлять их вдвоем, однако у него не было выбора. Здесь они будут в безопасности. По крайней мере, в большей безопасности, чем он сам.

Бойцы присели кружком на корточки: изрезанные шрамами грязные лица, суровые черты, косматые волосы. Тридуба с мрачным грубо вылепленным лицом, изборожденным глубокими морщинами. Безухий, свирепо усмехающийся Черный Доу. Тул Дуру, насупивший тяжелые брови. Молчун, бесстрастный как камень. Ищейка: светлые глаза сощурены, дыхание вырывается клубами пара из узкого носа. Пайк: его обожженное лицо, почти потерявшее способность к мимике, угрюмо сморщилось. Шестеро самых отчаянных людей на земле, и Вест.

Он сглотнул. Каждый должен выполнить свою долю работы.

Тридуба царапал палочкой на твердой земле, рисуя грубую схему.

— Ну вот, парни, смотрите. Они засели здесь, возле реки, их дюжина или больше. Вот как мы это сделаем. Молчун идет налево, Ищейка направо, как обычно.

— Ясно, вождь, — отозвался Ищейка.

Молчун кивнул.

— Мы с Тулом и Пайком зайдем с этой стороны и будем драться врукопашную. Хорошо бы захватить их врасплох. Только не пристрелите никого из нас, ладно?

Ищейка ухмыльнулся.

— Если будете держаться подальше от стрел, с вами ничего не случится.

— Я постараюсь. Доу и Вест, вы переберетесь через реку и будете ждать вот здесь, у водопада. Потом зайдете к ним с тыла. — Палочка проскребла в земле глубокую канавку; Вест почувствовал, как горло перехватило от волнения. — Шум воды вас прикроет. Двинетесь, когда я кину камень в заводь под водопадом, слышите? Камень с обрыва. Это сигнал.

— Конечно, вождь, — буркнул Доу.

Вест внезапно осознал, что Тридуба пристально смотрит на него.

— Ты слышал, парень?

— Э-э, да, конечно, — пробормотал Вест, едва ворочая языком от холода и растущего страха. — Ты кинешь камень с обрыва, и мы двинемся… вождь.

— Вот и хорошо. И говорю всем: держите ушки на макушке. Рядом могут быть еще люди. Бетод разослал разведчиков по всей стране. Все поняли, что делать?

Каждый кивнул.

— Отлично. Тогда не вините меня, если вас убьют.

Тридуба встал, остальные тоже поднялись. Они занялись последними приготовлениями — проверяли, легко ли скользят клинки в ножнах, подтягивали тетиву, застегивали пряжки. Весту было почти нечего проверять: тяжелый краденый меч, заткнутый за вытертый пояс, — вот и все его оружие. В этой компании он чувствовал себя ужасно глупо. Сколько людей они убили? Вполне возможно, хватит на целый город, да еще на пару окрестных деревень. Даже Пайк выглядел так, словно был вполне готов убивать, не раздумывая. Вест вспомнил, что не имеет ни малейшего представления о том, за какие провинности этого человека отправили в штрафную колонию. Глядя на него сейчас, — Пайк задумчиво проводил большим пальцем по лезвию тяжелой секиры, и его глаза на мертвом, сожженном лице горели жестоким огнем, — нетрудно было вообразить причину.

Вест уставился на свои руки: они тряслись, и не только от холода. Он крепко стиснул ладони. Подняв голову, Вест увидел ухмыляющегося Ищейку.

— Иногда нужно бояться, чтобы стать отважным, — проговорил тот, повернулся и пошел в лес следом за Тридубой и остальными.

Грубый голос Черного Доу хлестнул Веста сзади:

— Ты со мной, боец. Постарайся не отставать.

Северянин сплюнул на мерзлую землю, повернулся и двинулся к реке.

Вест бросил последний взгляд назад. Катиль кивнула ему, и он кивнул в ответ, повернулся и пошел за Доу, молча петляя между деревьями, весь покрытый осыпающейся сверкающей изморозью. Шум водопада нарастал, превращался из шороха в грохот.

План Тридубы уже казался ему слишком лаконичным — не хватало подробностей.

— После того как переберемся через реку и дождемся сигнала, что мы будем делать?

— Убивать, — бросил Доу через плечо.

Этот вполне бессмысленный ответ вызвал у Веста внезапный приступ паники.

— А мне идти слева или справа?

— Где нравится, только не мешайся у меня под ногами.

— А ты куда пойдешь?

— Где будут убивать, туда и пойду.

Вест пожалел, что вообще заговорил. Осторожно ступая, он вышел на берег. Водопад виднелся немного выше по течению: стена темного камня и поток белой бурлящей воды между черными стволами деревьев, наполнявший воздух холодным туманом и грохотом.

Река здесь была не больше четырех шагов в ширину, но вода неслась мимо, стремительная и темная, вскипая пеной на мокрых камнях у берегов. Доу высоко поднял меч и секиру и уверенно пошел вброд — на середине вода дошла ему до пояса, — затем вылез на дальний берег, прижимаясь к скале. С него текло. Он оглянулся, увидел Веста далеко позади, нахмурился и сердито махнул рукой, призывая его идти следом.

Непослушными руками Вест вытащил меч и поднял его кверху, набрал в грудь воздуха, задержал дыхание и ступил в реку. Вода мигом затопила сапог, охватив голень. Ощущение было такое, словно ногу внезапно сковало льдом. Вест сделал шаг вперед, и вторая нога погрузилась до бедра. Его глаза вылезали из орбит, дыхание стало тяжелым и прерывистым, но о том, чтобы повернуть, не могло быть и речи. Он сделал еще шаг. Сапог заскользил по обросшим водорослями камням на речном ложе, и Вест беспомощно погрузился в поток до подмышек. Он бы закричал, если бы ледяная вода не вытеснила весь воздух из его легких. Потом он шумно двинулся вперед, наполовину шагом, наполовину вплавь, панически стиснув зубы, и наконец выбрался на дальний берег, со свистом втягивая в себя воздух мелкими, отчаянными вдохами. Шатаясь, Вест привалился к скале возле Доу. Окоченевшую кожу покалывало.

Северянин насмешливо ухмыльнулся.

— Похоже, ты продрог, парень?

— Все в п-п-порядке, — пробубнил Вест, стуча зубами. Так холодно ему не было никогда в жизни. — Я сделаю, что пы… пы… п-положено.

— Что, что ты там сделаешь? Я не позволю тебе драться в таком состоянии, ты убьешь нас обоих.

— Н-не б-беспокойся обо…

Раскрытая ладонь Доу с силой шлепнула его по лицу. Потрясение от удара было едва ли не хуже, чем сама боль. Вест вытаращил глаза и выронил меч в грязь, его рука инстинктивно дернулась вверх, к горящей щеке.

— Что…

— Вот! — прошипел северянин. — Все для тебя!

Вест как раз открывал рот, когда другая рука Доу хлопнула его по зубам, так что он, шатнувшись, отлетел к скале. Кровь с разбитой губы капнула на влажную землю, в голове зазвенело.

— И это тоже. Все твое!

— Ах ты, сукин…

Остальное потонуло в бессмысленном реве; его пальцы сомкнулись вокруг шеи Доу, сдавливая, скребя ногтями. Вест рычал как дикий зверь, скалил зубы, не думая о том, что делает. Прилив крови затопил его, а вместе с ним хлынули наружу все мучения, голод и отчаяние этого бесконечного ледяного перехода.

Однако как бы ни был разъярен Вест, Черный Доу был вдвое сильнее.

— На! — проревел он, отдирая от себя руки Веста и вдавливая его спиной в скалу. — Ну как, согрелся?

Что-то мелькнуло вверху и шлепнулось в воду рядом с ними. Доу напоследок еще раз пихнул напарника, отпрыгнул в сторону и с ревом понесся вверх по склону. Вест выхватил из грязи тяжелый меч, поднял его над головой и полез следом; кровь стучала у него в висках, из глотки рвались нечленораздельные вопли.

Глинистая почва выскальзывала из-под ног. Он проломился сквозь кустарник и полусгнившие деревца на открытое пространство. Перед ним предстал Доу, уже занесший секиру над головой остолбеневшего северянина. Брызнула темная кровь: черные капли на фоне переплетенных ветвей и белого неба. Деревья, камни, косматые люди подпрыгивали и раскачивались, его собственное дыхание ревело в ушах, как ураган. Кто-то навис над ним; Вест махнул мечом и почувствовал, что попал. Кровь брызнула ему в лицо, он пошатнулся, сплюнул, сморгнул, упал на бок и снова вскочил на ноги. Его голова наполнилась криками и воплями, лязгом металла и треском костей.

Взмах. Хруст. Рык.

Кто-то брел мимо, шатаясь, со стрелой в груди, и меч Веста раскроил ему череп до самой челюсти. Мертвец дернулся, и клинок вывернулся из руки. Вест поскользнулся в грязи, почти упал, ударил падающее тело кулаком. Что-то врезалось в него и отбросило его спиной в дерево, так что весь воздух вышел из легких в задыхающемся хрипе. Кто-то крепко навалился Весту на грудь, захватив руки, и старался раздавить, выбить из него дух.

Вест нагнул голову и впился зубами в губу нападающего. Тот заорал и замолотил кулаками, но Вест почти не чувствовал ударов. Он выплюнул откушенный ошметок плоти и боднул врага в лицо. Тот взвизгнул и задергался, из разорванного рта струилась кровь. Вест с рычанием, как бешеная собака, вцепился зубами ему в нос.

Рви. Рви. Рви.

Его рот был полон крови, в ушах звенело от воплей, но важно было лишь одно: сжимать челюсти, все крепче и крепче сжимать челюсти. Он резко повернул голову вбок, и его противник отшатнулся, схватившись руками за лицо. Откуда-то прилетела стрела, с глухим звуком ткнулась северянину под ребра, и тот упал на колени. Вест набросился на него сверху, ухватил обеими руками за спутанные волосы и стал бить лицом об землю, удар за ударом.

— Все уже.

Вест отдернул руки — скрюченные пальцы, все в крови и клочьях выдранных волос. Он с трудом поднялся, задыхаясь, выпучив глаза.

Все было тихо. Мир перестал кружиться. Снег тихо падал на поляну, оседал на влажной земле, на разбросанном оружии, на распластанных телах и на тех, кто оставался на ногах. Тул стоял неподалеку, глядя на Веста во все глаза. Тридуба был сзади, с мечом в руке. Изуродованное лицо Пайка — в его живой розовой части — исказилось гримасой, он сжимал окровавленной ладонью вторую руку. И все они смотрели на Веста. Доу поднял руку, указывая на него. Потом запрокинул голову и разразился хохотом.

— Ты откусил его! Ты откусил его гребаный нос! Я знал, что ты безумный ублюдок!

Вест уставился на них. Оглушительный шум в голове понемногу стихал.

— Что?

Он был обрызган кровью с ног до головы. Вытер рукавом рот: соленый вкус. Он взглянул на ближайший труп, лежавший на земле лицом вниз. Из-под головы мертвеца вытекала струйка крови, ручейком сбегала с бугра и скапливалась у сапога Веста. Кажется, он припоминал… что-то. Внезапный спазм в животе перегнул его пополам, и он сплюнул на землю розовым. Пустой желудок выворачивало.

— Свирепый! — провозгласил Доу. — Свирепый — это ты!

Молчун, вышедший из кустов с луком за плечом, присел на корточки возле одного из трупов и принялся стаскивать с него окровавленный мех.

— Хорошая куртка, — буркнул он себе под нос.

Вест смотрел, как они обшаривают лагерь, чувствовал тошноту и полное опустошение. Он слышал смех Доу.

— Свирепый! — хрипло гоготал он. — Вот как я тебя назову!

— У них есть стрелы. — Ищейка вытащил что-то из валявшегося на земле мешка и ухмыльнулся. — И сыр. Малость заплесневел, правда. — Он поскреб желтый клинышек грязными пальцами, откусил и расплылся в улыбке. — Но есть можно.

— Тут полно добра, — кивнул Тридуба. Он тоже улыбался. — И мы все целы. Хорошая работа, парни. — Он хлопнул Тула по спине. — Надо побыстрее уходить к северу, пока этих ребят не хватились. Давайте-ка живо заберем все, что нам нужно, и сходим за теми двумя.

Только теперь Вест очнулся.

— Те двое!..

— Ладно, — сказал Тридуба, — можешь сходить за ними вместе с Доу… Свирепый.

Он отвернулся, пряча улыбку.

Вест ринулся сквозь деревья в обратную сторону, шатаясь и спотыкаясь на бегу. Кровь снова стучала в его висках. «Защищайте принца», — бормотал он. Он перешел через реку, почти не заметив холода, взобрался на тот берег и полез на холм, к утесу, где они оставили принца и Катиль.

Послушался женский вопль, быстро оборвавшийся, потом разъяренный мужской голос. Ужас охватил Веста. Люди Бетода нашли их! Уже слишком поздно! Вест карабкался по склону, оскальзываясь на влажной глине. Он должен защитить принца. Ледяной воздух резал ему горло, но он заставлял себя двигаться вперед, хватаясь за стволы деревьев, загребая пальцами сучья и хвою, усеявшие мерзлую землю.

Вест вырвался на поляну возле обрыва. Он тяжело дышал и крепко сжимал в кулаке окровавленный меч.

На земле боролись двое. Катиль лежала на спине и извивалась всем телом, лягаясь и отпихивая руками навалившегося сверху мужчину. Тот уже успел стащить с нее штаны до колен и теперь возился с собственным поясом, другой рукой зажимая женщине рот. Вест шагнул вперед, высоко подняв меч, и мужчина резко повернул голову. Вест заморгал. Насильником был не кто иной, как принц Ладислав собственной персоной.

При виде Веста принц неловко поднялся и отступил на шаг назад. На его лице застыло выражение легкого смущения, почти ухмылка — как у школьника, пойманного на краже пирожка в кухне.

— Простите, — сказал принц, — я думал, вы задержитесь подольше.

Вест воззрился на него, не вполне понимая, что здесь происходит.

— Подольше?

— Сволочь, подонок, ублюдок! — завопила Катиль, отползая назад и натягивая штаны. — Чтоб ты сдох! Я убью тебя!

Ладислав дотронулся до своей губы.

— Она укусила меня! Взгляните!

Он протянул вперед окровавленные кончики пальцев, словно они были доказательством возмутительного преступления, совершенного против его персоны. Вест шагнул вперед. Принца, должно быть, испугало выражение его лица, и Ладислав отступил на шаг, прикрываясь одной рукой; другой он придерживал спадающие штаны.

— Но погодите же, Вест, я сейчас…

Не было никакого прилива ярости. Ни временного ослепления, ни инстинктивных движений, ни малейшего следа головной боли. Не было даже гнева. Никогда в своей жизни Вест не чувствовал себя таким спокойным, трезвым и уверенным в том, что делает. Он сделал это совершенно сознательно.

Он выбросил вперед правую руку, и его открытая ладонь ткнулась Ладиславу в грудь. Кронпринц тихо ахнул, покачнулся и сделал шаг назад. Его левая нога скользнула по грязи. Он опустил правую ногу, но земли позади не было. Его брови взлетели вверх, рот и глаза раскрылись в немом потрясении. Наследник трона Союза падал вниз, тщетно хватая руками воздух, медленно переворачиваясь в полете… а потом исчез.

Послышался короткий хриплый вскрик, тяжелый удар, за ним другой, потом долгий грохот валунов.

И тишина.

Вест замер на месте, прищурившись в пустоту. Потом повернулся и поглядел на Катиль. Она застыла в нескольких шагах от него, широко раскрыв изумленные глаза.

— Вы… вы…

— Да.

Его голос звучал не так, как обычно. Он подобрался к самому краю утеса и посмотрел вниз. Труп Ладислава лежал ничком далеко внизу, на камнях: изорванный плащ Веста раскинулся сверху, штаны съехали к лодыжкам, одно колено неестественно вывернуто, вокруг разбитой головы по камням расползается пятно темной крови. Мертвее мертвого.

Вест нервно сглотнул. Он сделал это. Он убил наследника престола. Хладнокровно лишил его жизни. Преступник. Изменник. Чудовище.

Он был готов расхохотаться. Солнечный Агрионт, где преданность и уважение подданных безусловны, где простолюдины делают то, что им велят господа, где убивать других людей попросту не принято, — все это осталось очень-очень далеко отсюда. Может быть, он действительно чудовище, однако здесь, в насквозь промерзших дебрях Инглии, другие правила. Чудовища здесь в большинстве.

Чья-то тяжелая рука хлопнула его по плечу. Оторвав взгляд от обрыва, он увидел рядом с собой безухую голову Доу, который тоже глядел вниз. Северянин тихо присвистнул, сложив губы трубочкой.

— Ну что ж, с этим покончено… А знаешь что, Свирепый? — Он ухмыльнулся, глядя сбоку на Веста. — Ты мне уже нравишься.

Генерал Виссбрук медленно опустил письмо, крепко сжав зубы.

— Что же, наставник, как это следует понимать — вы нас покидаете? — Его голос слегка дрожат.

«Паника? Страх? Гнев? Что бы это ни было, нельзя его осудить».

Комната выглядела почти так же, как в первый день, когда Глокта прибыл в город. Великолепная мозаика, искусная резьба, полированный стол сияет в свете раннего утреннего солнца, льющемся сквозь высокие окна.

«Зато сам правящий совет прискорбно поредел».

Виссбрук со своими щеками, выпирающими над жестким воротничком вышитого мундира, да хаддиш Кадия, устало обмякший на стуле, — вот и все. Никомо Коска стоял поодаль, привалившись к стене возле окна, и чистил ногти.

Глокта набрал в грудь воздуха.

— Архилектор желает, чтобы я… объяснился.

Виссбрук визгливо хохотнул.

— Не знаю почему, но вспоминаются крысы, бегущие из горящего дома.

«Подходящая метафора. Если добавить, что крысы бегут из огня прямо в мясорубку».

— Полноте, генерал. — Коска прислонил голову к стене, на его губах играла легкая улыбка. — Наставник мог и не сообщать нам об этом. Он мог выбраться из города тайком, ночью, и концы в воду. Я сам поступил бы именно так.

— Позвольте мне не принимать во внимание то, как поступили бы вы, — презрительно отрезал Виссбрук. — Положение у нас критическое. Городская стена потеряна, а с ней и все надежды продержаться долго. Трущобы наводнены гуркскими солдатами. Каждую ночь мы совершаем вылазки из ворот Верхнего города. Мы сжигаем какой-нибудь таран, убиваем пару спящих часовых. Однако на следующий день они подтаскивают новое снаряжение. Возможно, вскоре им удастся расчистить пространство между лачугами, чтобы собрать большие катапульты. После этого, как нетрудно понять, Верхний город очень скоро окажется под огнем зажигательных снарядов! — Генерал махнул рукой в сторону окна. — Оттуда они долетят даже до Цитадели! В этой комнате может появиться новое украшение в виде булыжника величиной с дровяной сарай!

— Я прекрасно осознаю наше положение! — резко сказал Глокта. — «В последние несколько дней в воздухе так пахнет паникой, что это чуют даже мертвецы». — Однако приказ архилектора абсолютно ясен: сражаться до последнего человека. Никакой капитуляции.

Плечи Виссбрука поникли.

— Все равно капитуляция не поможет.

Он встал, механически одернул мундир, затем медленно задвинул свой стул под стол. Глокта почти жалел его в эту минуту.

«Возможно, он заслуживает жалости, но весь запас ее я растратил на Карлоту дан Эйдер. Хотя она-то как раз вряд ли этого заслуживала».

— Позвольте дать вам маленький совет. С точки зрения человека, видевшего гуркскую темницу изнутри. Если город падет, настоятельно рекомендую вам покончить с собой, но не позволить взять себя в плен.

Глаза генерала Виссбрука на мгновение широко раскрылись, затем он опустил взгляд на великолепный мозаичный пол и сглотнул. Когда он вновь поднял лицо, Глокта с удивлением увидел на его губах горькую усмешку.

— Это не совсем то, на что я рассчитывал, когда пошел в армию.

Глокта тоже криво ухмыльнулся и постучал тростью по изувеченной ноге.

— Я могу сказать то же самое. Как писал Столикус? «Сержант-вербовщик продает мечты, но поставляет кошмары».

— Цитата весьма уместна.

— Если это хоть как-то вас утешит, я сомневаюсь, что меня ждет лучшая участь.

— Утешение небольшое.

Виссбрук щелкнул до блеска вычищенными каблуками и встал навытяжку, как струна. На несколько мгновений он замер, затем без единого слова развернулся к двери и удалился. Его гулкие шаги постепенно стихли в коридоре снаружи.

Глокта взглянул на Кадию.

— Невзирая на то, что я сказал генералу, я советую вам сдать город при первой удобной возможности.

Усталый взгляд Кадии скользнул вверх.

— После всего этого? Теперь?

«В особенности теперь».

— Может быть, император все же проявит милосердие. Так или иначе, я не вижу для вас выгоды в том, чтобы сражаться дальше. Пока еще осталось кое-что, о чем можно поторговаться. Как знать, вдруг вы сумеете о чем-то договориться.

— Такое утешение вы мне предлагаете? Милость императора?

— Больше у меня ничего нет. Как вы мне говорили насчет человека, заблудившегося в пустыне?

Кадия кивнул.

— Чем бы это ни кончилось, я хочу поблагодарить вас.

«Благодарить меня, глупец?»

— За что? За то, что я разрушил ваш город и оставил вас на милость императора?

— За то, что вы проявили к нам уважение.

Глокта фыркнул.

— Уважение? А мне казалось, я просто говорил вам то, что вы хотели услышать, поскольку хотел получить то, что мне нужно!

— Может быть, и так. Но благодарность не стоит ничего. Да пребудет с вами Бог!

— Бог не пойдет за мной туда, куда я отправляюсь, — пробормотал Глокта, глядя вслед Кадии, который медленно, волоча ноги, выходил из комнаты.

Коска широко улыбнулся ему, задрав свой длинный нос.

— Значит, обратно в Адую, наставник?

— Совершенно верно, обратно в Адую.

«Обратно в Допросный дом. Обратно к архилектору Сульту».

Едва ли это была радостная мысль.

— Может быть, мы еще увидимся там.

— Вы так думаете?

«Более вероятно, что тебя растерзают на куски вместе с остальными, когда падет город. И ты упустишь возможность посмотреть, как меня повесят».

— Если я чему-то и научился в жизни, так это тому, что всегда остается шанс на лучшее. — Коска ухмыльнулся, оттолкнулся от стены и зашагал к двери, небрежно положив руку на эфес своей сабли. — Ненавижу терять хорошего работодателя.

— Мне тоже будет очень жаль, если вы меня потеряете. Однако приготовьте себя к возможному разочарованию. Жизнь ими полнится.

«И то, чем она кончается, зачастую бывает величайшим из разочарований».

— Ну что ж, если одному из нас суждено разочароваться… — Коска поклонился в дверном проеме, театрально взмахнув рукой; облезлая позолота на его некогда великолепной кирасе блеснула в луче утреннего солнца. — Знакомство с вами было для меня большой честью.

По крайней мере, теперь он мог ехать верхом. Лубки сняли этим утром, и раненая нога Джезаля больно ударялась о конский бок при каждом движении лошади. Его пальцы, сжимавшие поводья, были онемевшими и неуклюжими, а рука без повязки ослабела и ныла. Зубы по-прежнему отзывались глухой болью при каждом ударе копыт по разбитой дороге. Но он больше не лежал в повозке, а это уже кое-что. В последнее время мелочи могли сделать его очень счастливым.

Остальные ехали молча, угрюмые как плакальщики на похоронах, и Джезаль не винил их. Само это место было безрадостным. Целая равнина грязи. Трещины в голой скале. Песок и камень, лишенные жизни. Небо — белая пустота, тяжелая как свинец; оно обещало дождь, но не давало его. Всадники сгрудились вокруг повозки, словно искали у нее тепла, — единственные теплые комочки на сотни миль холодной пустыни, единственные движущиеся точки в этом застывшем безвременном пространстве, единственные живые существа среди мертвой страны.

Дорога была широкой, но камни покрытия растрескались и выпирали. Кое-где были разрушены целые куски дорожного полотна, в других местах его целиком заливали потоки грязи. На обочинах из голой земли торчали сухие пни. Байяз, должно быть, заметил, что Джезаль смотрит на них.

— Раньше вдоль этой дороги на протяжении двадцати миль от городских ворот шла аллея величественных дубов. Летом листья трепетали и колыхались на ветру, их было видно через всю равнину. Иувин собственными руками посадил эти деревья в Старые времена, когда империя была еще молода. Задолго до моего рождения.

Изуродованные пни были серыми и высохшими, на их расщепленных краях до сих пор виднелись следы пилы.

— Они выглядят так, словно их спилили несколько месяцев назад.

— Много лет, мой мальчик! Когда Гластрод захватил город, он приказал спилить деревья, чтобы топить свои горны.

— Тогда почему же они не сгнили?

— Гниение — это форма жизни. А здесь жизни нет.

Джезаль сгорбился, глядя на обрубки мертвых деревьев, медленно проплывающие мимо, как ряды надгробий.

— Мне здесь не нравится, — пробормотал он сквозь зубы.

— Ты думаешь, мне нравится? — угрюмо нахмурился Байяз. — Ты думаешь, хоть кому-нибудь из нас нравится? Людям иногда приходится делать то, что им не нравится, если они хотят, чтобы их запомнили. Слава и почет достигаются борьбой, а не покоем. Богатство и власть завоевываются в сражениях, а не в мирной жизни. Разве тебя это больше не волнует?

— Волнует, — промямлил Джезаль, — наверное…

Однако он был совсем не уверен в этом. Он взглянул вокруг, на море мертвой земли: никакого почета, тем более богатства, и совершенно непонятно, откуда здесь может взяться слава. Единственные пять человек на сотню миль и без того хорошо его знали. Кроме того, Джезаль начинал задумываться, так ли уж ужасна долгая жизнь в бедности и безвестности.

Возможно, когда он вернется домой, он попросит Арди выйти за него замуж. Какое-то время он развлекал себя, воображая, как она улыбнется, услышав это предложение. Без сомнения, она заставит его помучиться в ожидании ответа. И без сомнения, скажет «да». В конце концов, что такого страшного может произойти? Отец придет в ярость? Придется жить на одно офицерское жалованье? Неверные друзья и идиоты-братцы будут хихикать за спиной, видя, как низко пал Джезаль? Он чуть не рассмеялся при мысли о том, что когда-то это все его волновало.

Жизнь, наполненная тяжелым трудом, вместе с любимой женщиной. Наемный домик в скромном районе города, дешевая мебель, но уютный очаг. Ни славы, ни власти, ни богатства, зато есть теплая постель, где его ждет Арди. Нет ничего ужасного в такой участи теперь, когда Джезаль посмотрел смерти в лицо, научился довольствоваться миской овсянки в день и быть благодарным за эту пищу, привык спать в одиночку под ветром и дождем.

Его улыбка расползлась еще шире, и ощущение того, как растягивается не до конца зажившая губа, показалось почти приятным. Такая жизнь не так уж плоха!

— Луфар, поднимайся.

Его веки дрогнули и раскрылись. Свет был таким ярким, что слепил глаза; Джезаль охнул и заморгал, заслоняясь ладонью. Кто-то тряс его за плечо. Девятипалый.

— Пора в дорогу.

Джезаль сел. Солнечные лучи потоком лились в тесное помещение, прямо ему в лицо. В сияющих лучах плавали пылинки.

— Где все? — хрипло спросил Джезаль, с трудом ворочая языком после сна.

Северянин мотнул косматой головой в сторону высокого окна. Сощурившись, Джезаль с трудом разглядел брата Длинноногого, который смотрел наружу, сложив руки за спиной.

— Наш навигатор любуется видом. Остальные снаружи — чистят лошадей и обсуждают маршрут. Мы подумали, что тебе не помешают несколько лишних минут сна.

— Спасибо.

Ему не помешали бы и несколько часов. Джезаль провел языком во рту, почувствовал кислый вкус, пощупал саднящие дырки в зубах и рубец на губе, проверяя, насколько они болезненны этим утром. С каждым днем опухоль спадала. Он почти привык к ней.

— Возьми-ка.

Джезаль поднял голову и увидел, что Девятипалый кидает ему сухарь. Он попытался поймать его, но больная рука двигалась неуклюже, и он уронил сухарь на пол. Северянин пожал плечами:

— Немножко пыли, ничего страшного.

— Да, пожалуй.

Джезаль поднял сухарь, обтер тыльной стороной руки и откусил, стараясь жевать здоровой стороной рта. Он откинул одеяло, перевернулся и встал, с трудом распрямив ноги.

Логен смотрел, как он делает несколько пробных шагов, для равновесия раскинув в стороны руки с зажатым в одной из них сухарем.

— Как твоя нога?

— Бывало и хуже.

Впрочем, бывало и лучше. Джезаль хромал, больная нога не хотела сгибаться. Колено и лодыжку пронзала боль всякий раз, когда он переносил вес на эту ногу, однако он мог ходить, и с каждым днем все лучше. Дойдя до неровной каменной стены, Джезаль закрыл глаза и перевел дыхание. Ему хотелось смеяться и плакать от радостного облегчения — наконец-то он снова встал на ноги.

— С этой минуты я буду благодарить судьбу за каждый мой шаг.

Девятипалый ухмыльнулся.

— Это продлится день-два, а потом ты снова начнешь ныть из-за еды.

— Никогда, — твердо сказал Джезаль.

— Ну хорошо. Еще неделю. — Северянин прошел к окну в дальнем конце комнаты, отбрасывая длинную тень на пыльный пол. — Кстати, тебе стоит посмотреть на это.

— На что?

Джезаль допрыгал до брата Длинноногого и прислонился к выщербленной колонне сбоку от окна, тяжело дыша и встряхивая больной ногой. Потом он поднял голову и непроизвольно раскрыл рот от изумления.

Они находились очень высоко — может быть, на вершине холма, глядящего на город. Едва рассвело, и солнце сияло на уровне глаз Джезаля, водянисто-желтое в утренней дымке. Небо было ясным и бледным, несколько редких белых облаков висели в нем почти неподвижно.

Даже через сотни лет после своего падения Аулкус поражал воображение.

Вдаль до самого горизонта простирались провалившиеся крыши и полуразрушенные стены, ярко освещенные или погруженные в густую тень. Высокие купола, накренившиеся башни, изящные арки и горделивые колонны возносились вверх над всеобщей разрухой. В панораме города можно было различить прогалины на месте широких площадей и проспектов и глубокую расщелину реки, чей плавный изгиб прорезал каменный лес справа от Джезаля. Солнечный свет вспыхивал на поверхности бегущей воды. Повсюду, куда ни взгляни, влажный камень сиял в лучах утреннего солнца.

— Вот почему я люблю путешествовать, — вздохнул Длинноногий. — Разом, в один миг наше путешествие оправдало себя! Где еще в мире встретишь подобное? Кто из живущих видел такое? Мы трое стоим у окна, открытого в историю, возле ворот в давно забытое прошлое. Больше я не стану грезить ни о прекрасном Талине, что сверкает на берегу моря розовым утром, ни об Уль-Нахбе, сияющем под лазурной чашей небосвода в солнечный полдень, ни о горных склонах горделивой Осприи, чьи огни тихим вечером светят, как звезды. Отныне мое сердце навсегда принадлежит Аулкусу. Воистину он жемчужина среди городов! Если даже в смерти он остается невыразимо совершенным, не могу и помыслить, каков он был при жизни! Кто не остановится с восхищением перед этим величественным зрелищем? Кто не почувствует благоговейный трепет, глядя…

— Просто куча старых домов, — проворчала Ферро за его спиной. — И нам давно пора выбираться отсюда. Собирай манатки.

Она повернулась и зашагала к выходу.

Джезаль задумчиво посмотрел на панораму темных развалин, теряющуюся в дымке вдали. Конечно, эта картина поражала, но она и пугала. Роскошные здания Адуи, могучие стены и башни Агрионта — все, что прежде было прекрасным и грандиозным, теперь казалось жалкой и бледной копией. Джезаль чувствовал себя маленьким невежественным мальчиком из мелкой варварской страны, живущим в неинтересное и ничтожное время. Он повернулся спиной к окну и оставил эту жемчужину среди городов в прошлом, которому она принадлежала. Ему Аулкус сниться не будет.

Разве что в кошмарах.

— Эй, розовый, ты жив?

Логен со стоном пошевелился и ощутил прилив ужаса, когда камни под ним сдвинулись. Затем он осознал, что лежит на груде щебня и угол каменной глыбы больно врезается в ушибленную спину. Перед ним смутно виднелась стена, ее пересекала четкая граница света и тени. Он замигал, попытался протереть глаза от пыли и поморщился, ощутив тупую боль, пронзившую руку.

Ферро стояла на коленях совсем рядом, ее темное лицо расчертили струйки крови из пореза на лбу, в черные волосы набилась бурая пыль. Позади нее в темноте терялось просторное сводчатое помещение. В потолке над ее головой был пролом — неровная кромка, а за ней бледное голубое небо. Логен в недоумении повернул голову. Каменные плиты, на которых он лежал, обрывались в шаге от него, их края торчали над пустотой. Поодаль виднелась противоположная стена расщелины из осыпающегося камня и земли, а сверху выступали контуры полуразрушенных зданий.

Понемногу он начинал понимать. Они находились в подземелье под храмом. Должно быть, когда трещина разверзлась, она вскрыла его, оставив небольшой карниз — как раз туда они и упали. Вместе с грудой каменных обломков. Они не могли провалиться слишком глубоко. Логен улыбнулся. Он был еще жив.

— А что…

Рука Ферро с силой прихлопнула его рот. Она была совсем рядом, на расстоянии не больше фута.

— Ссс, — тихо прошипела она, поведя желтыми глазами наверх. Ее длинный палец указал на сводчатый потолок.

Логен почувствовал, как по коже поползли мурашки. Теперь он тоже услышал. Шанка. Шум и возня, писк и лопотание раздавались над самыми их головами. Он кивнул, и Ферро медленно убрала грязную ладонь с его лица.

Он неловко выбрался из кучи щебня, преодолевая боль и стараясь производить как можно меньше шума, затем поднялся на ноги в потоках пыли, посыпавшейся с его куртки. Пошевелил руками и ногами, проверяя, не сломано ли у него плечо, не пробит ли череп.

Его куртка была разорвана, ободранный локоть кровоточил, потеки крови покрывали предплечье до самых пальцев. Логен ощупал ноющую голову и обнаружил, что там тоже кровь, а также на подбородке, которым он приложился о землю. Во рту было солоно — должно быть, опять прикусил язык. Просто чудо, как он до сих пор не отвалился. Одно колено болело, шея поворачивалась с трудом, ребра были сплошь в синяках, однако тело не потеряло способности двигаться. Если его заставить.

Вокруг кисти был обмотан оторванный рукав куртки Луфара. Логен снял его с руки и бросил на груду обломков. Теперь от него никакой пользы, да и вначале было немного. Ферро уже стояла в дальнем конце открытого подземелья, вглядываясь в арочный проем. Логен проковылял к ней, изо всех сил стараясь не шуметь.

— А что с остальными? — прошептал он.

Ферро пожала плечами.

— Может, им удалось уйти? — предположил он с надеждой.

Ферро окинула его долгим взглядом, приподняв черную бровь, и Логен, сморщившись, схватился за раненую руку. Она была права: они вдвоем выжили, и это то самое везение. Больше им ничего в ближайшее время не светит.

— Сюда, — шепнула Ферро, указывая в темноту.

Логен воззрился в черный проем, и его сердце упало. Он ненавидел подземелья. Вся эта огромная масса камня и земли давила сверху, готовая обрушиться. К тому же у них не было огня. Темно, почти нечем дышать, никакого представления о том, долго ли идти и в каком направлении… Логен нервно покосился на каменные своды над головой и сглотнул. Туннели — место для шанка или для мертвых. Он не был ни тем, ни другим, и его не радовала возможность встречи с кем-то из них здесь, под землей.

— Ты уверена?

— Что, испугался темноты?

— Я предпочитаю видеть, куда иду, если у меня есть выбор.

— А по-твоему, у нас есть выбор? — насмешливо хмыкнула Ферро. — Оставайся здесь, если хочешь. Может быть, лет через сто сюда забредут еще какие-нибудь идиоты. Ты им подойдешь!

Логен кивнул, мрачно облизывая окровавленные десны. Казалось, прошло очень много времени с того прошлого раза, когда они вдвоем попали в переделку и неслись на головокружительной высоте по крышам Агрионта, а за ними гнались люди в черных масках. Времени прошло много, но ничего не изменилось. Они вместе путешествовали, вместе ели, вместе подвергались смертельным опасностям, но Ферро оставалась все такой же ожесточенной и злобной, все так же раздражала его. Он долго терпел, на самом деле долго, но ему надоело.

— Неужели это необходимо? — буркнул он, глядя прямо в ее желтые глаза.

— Что необходимо?

— Быть такой стервой. Ты иначе не можешь?

Она несколько мгновений мрачно смотрела на него, потом пожала плечами.

— Ты должен был отпустить меня.

— Что?

Он ожидал, что она разразится гневными оскорблениями, будет тыкать в него пальцем, а то и кинжалом. Но ее ответ походил на извинение. Тем не менее это явно ненадолго.

— Если бы ты меня отпустил, я бы выбиралась одна и ты бы не путался у меня под ногами.

Логен раздраженно хмыкнул. Некоторые люди неисправимы.

— Отпустить? Не беспокойся, в следующий раз так и сделаю!

— Отлично! — бросила Ферро, устремляясь в туннель.

Тьма быстро поглотила ее. Логен ощутил укол паники при мысли о том, что остался здесь один.

— Погоди! — прошипел он и поспешил за ней.

Проход шел под уклон. Ферро ступала беззвучно, Логен загребал ногами пыль; последние лучики света слабо поблескивали на сырых камнях. Он шел, ведя кончиками пальцев левой руки вдоль стены, и старался не стонать на каждом шагу от боли в помятых ребрах, в содранном локте, в разбитой челюсти.

Становилось все темнее. Стены и пол постепенно растворились во мраке. Грязная рубашка Ферро серым призраком реяла в неподвижном воздухе перед глазами Логена, а через несколько неуверенных шагов тоже исчезла. Он поднес ладонь к лицу, но не увидел ничего. Лишь чернильная пузырящаяся чернота.

Он погребен. Погребен во мраке, один.

— Ферро, погоди!

— Что еще?

Логен наткнулся на нее во тьме, почувствовал, как она пихнула его в грудь, и чуть не опрокинулся на спину, едва успев отступить к сырой стене.

— Какого черта…

— Я ничего не вижу! — прошипел он и сам услышал панику в своем голосе. — Я не могу… ты где?

Он шарил в воздухе руками, окончательно потеряв направление. Сердце колотилось, желудок болезненно сжимался. А вдруг она оставит его здесь, внизу, эта злая сука! А вдруг…

— Я здесь.

Логен почувствовал, как прохладная, вселяющая уверенность рука Ферро схватила его за запястье. Он услышал ее голос рядом со своим ухом:

— Ты сможешь идти рядом так, чтобы не свалиться под ноги, дурень?

— Я… да, наверное, смогу.

— Тогда постарайся не шуметь!

Она нетерпеливо двинулась вперед и потащила его за собой.

Если бы старая команда видела его сейчас! Логен Девятипалый, самый опасный человек Севера, едва не обмочился, потому что боится темноты! Вцепился в руку женщины, которая его ненавидит, как младенец в мамкину титьку! Он и сам бы расхохотался, да только боялся, что услышат шанка.

Ферро брела против течения по пояс в быстрой воде, сжав зубы от пронизывающего холода. Девятипалый плескался и вздыхал за ее спиной. Впереди был еле различимый арочный проем, через который пробивался слабый свет, на поверхности воды играли блики. Проем перегораживала железная решетка, но, когда они подошли ближе, она увидела, что прутья проржавели насквозь и истончились. Она приникла к решетке. С той стороны виднелся поток, текущий ей навстречу между скалистых берегов и глинистых отмелей. Сверху, на вечернем небе, как раз зажигались звезды. Свобода.

Ферро ухватилась за старый железный прут; воздух со свистом вырывался из ее горла, пальцы от холода ослабели и не гнулись. Подошел Девятипалый и тоже взялся за тот прут. Четыре руки в ряд, две темные и две светлые, изо всех сил налегали на решетку; тела прижимались друг к другу в тесном пространстве, она слышала его тяжелое дыхание и свое собственное, чувствовала, как древний металл с тихим скрежетом подается.

Этого хватит, чтобы проскользнуть.

Сначала она просунула в щель лук, колчан и меч, зажав все в одной руке. Продела голову между прутьев, повернулась набок, втянула живот, задержала дыхание и начала, извиваясь, протискивать в узкое отверстие плечи, затем грудь, потом бедра, ощущая, как шершавый металл царапает кожу сквозь мокрую одежду.

Она выбралась на ту сторону, швырнула оружие на берег. Повернулась, уперлась плечами в свод арки, а сапогами — в соседний прут и навалилась на решетку, напрягая мускулы, в то время как Девятипалый тянул на себя с другой стороны. Прут внезапно лопнул пополам, осыпав ручей хлопьями ржавчины, и она плюхнулась на спину, с головой погрузившись в ледяную воду.

Теперь через щель решетки полез Девятипалый, скривив лицо от напряжения. Ферро, у которой перехватило дыхание от холода, с плеском вскочила на ноги, ухватила его под мышки и потянула вперед. Его руки обхватили ее талию. Она пыхтела и кряхтела, но наконец вытащила его наружу. Вместе они рухнули на глинистый берег и какое-то время лежали там бок о бок. Пока Девятипалый отдувался, Ферро подняла голову и поглядела на останки стен разрушенного города, уходившие вверх в серых сумерках. Она не рассчитывала выйти отсюда живой.

Но пока еще они не ушли от опасности.

Ферро перевернулась и встала, стараясь не дрожать, — с нее капала ледяная вода. Так холодно ей не было никогда в жизни.

— Ну, вот и все, — услышала она бормотание Девятипалого. — Клянусь гребаными мертвыми, вот и все. Я спекся. Не сделаю больше ни шага.

Ферро встряхнула головой.

— Нам нужно уйти подальше, пока светло.

Она подняла с земли свое оружие.

— Ты называешь это «светло»? Мать твою, женщина, ты сумасшедшая?

— Сам знаешь, что да. Пошли, розовый! — Она ткнула его под ребра носком мокрого сапога.

— Хорошо, черт побери! Хорошо!

Девятипалый с трудом поднялся на ноги, и Ферро зашагала по сумеречному берегу прочь, подальше от стен.

— Что я сделал?

Она обернулась и посмотрела на северянина: он стоял на том же месте, мокрые волосы свисали вдоль щек.

— Что я сделал — ну, там, в пещере?

— Ты вытащил нас.

— Я имею в виду…

— Ты вытащил нас. Вот и все.

Тяжело ступая, Ферро побрела по берегу. Через мгновение она услышала, что Девятипалый идет за ней.

Когда наставник Глокта вновь хромал по Адуе, шел дождь. Этот мелкий, мерзкий, подлый дождь с порывами резкого морского ветра делал шаткие доски сходней, скрипучие брусья причала и гладкие камни набережной скользкими, как слова заядлых лжецов. Глокта облизнул десны, потер ноющую лодыжку и повернулся, оглядывая серую линию берега. Двое стражников с угрюмым видом стояли в десяти шагах от него, прислонившись к прогнившей стене пакгауза. Еще дальше компания портовых рабочих сердито переругивалась над кучей упаковочных ящиков. Поодаль стоял дрожащий от холода попрошайка, он сделал пару шагов в сторону Глокты, но передумал и убрался прочь.

«Где же толпы ликующего простонародья? Где ковер из цветочных лепестков? Где арка из обнаженных шпаг? Где стайки восторженно ахающих девиц?»

Впрочем, привычное дело. В прошлый раз, когда он вернулся с Юга, ничего подобного тоже не было.

«Толпа редко встречает восторженными криками тех, кто потерпел поражение. Неважно, что они стойко сражались и принесли огромные жертвы, что шансы были неравны. Девицы могут обмочить свои панталоны из-за дешевой и никому не нужной победы, но им скучно слышать: „Я сделал все, что мог“. То же самое, боюсь, касается и архилектора».

Самая зловредная волна ударила в стену набережной, обдав спину Глокты дождем холодных брызг. Его бросило вперед, с озябших рук закапала холодная вода, он поскользнулся, чуть не упал, поспешно проковылял через дорогу и вцепился в осклизлую стену развалившегося сарая на другой стороне. Поднял голову и увидел, что двое стражников смотрят на него.

— Интересно? — рявкнул Глокта, и стражники отвернулись, бормоча себе под нос и поднимая воротники от ветра и дождя.

Он тоже плотнее завернулся в свой плащ — полы тут же облепили его мокрые ноги.

«Несколько месяцев на солнце — и уже кажется, что больше никогда не почувствуешь холод. Как быстро мы забываем! — Он нахмурился, оглядывая пустынный причал. — Как быстро мы все забываем…»

— Фнова вома. — Иней спустился на берег с сундуком Глокты под мышкой, и на его лице было написано удовлетворение.

— А тебе не нравится жара?

Практик с улыбкой покачал большой головой. Он стоял под зимней моросью, и его белые волосы слиплись от влаги. Секутор сошел следом, сощурив глаза и глядя на серые тучи. Он дошел до конца сходней, мгновение помедлил, затем сделал шаг на камни набережной.

— Хорошо вернуться домой, — сказал он.

«Хотелось бы мне разделить ваш энтузиазм, но пока я не могу позволить себе расслабиться».

— Его преосвященство послал за мной, и если вспомнить, в каком положении мы оставили Дагоску, кажется весьма вероятным, что наша встреча пройдет… не лучшим образом. — «Потрясающее преуменьшение». — Советую вам пару дней держаться подальше отсюда.

— Держаться подальше? Да я собираюсь на неделю поселиться в борделе!

— Очень мудро. И вот что, Секутор. На случай, если встреча пройдет… не слишком удачно, — удачи тебе.

Глаза практика блеснули.

— Это завсегда.

Глокта смотрел, как он уходит сквозь дождь в сторону злачных районов города.

«Самый обычный день для практика Секутора. Он никогда не загадывает больше чем на час вперед. Редкий дар».

— Будь проклята ваша жалкая страна и будь проклята ваша мерзкая погода, — проворчала Витари со своим певучим акцентом. — Мне нужно встретиться с Сультом.

— Надо же, и мне тоже! — вскричал Глокта с преувеличенным восторгом. — Какое восхитительное совпадение! — Он предложил ей согнутый локоть. — Можем объединиться и посетить его преосвященство вместе!

Она внимательно посмотрела на него.

— Хорошо.

«Однако прежде, чем вы получите мою голову, вам придется подождать еще часик».

— Но сначала мне нужно нанести один визит.

Вест выглянул из кустов и сквозь летящие хлопья снега всмотрелся туда, где располагался дозор союзников. Часовые сидели неровным кружком на том берегу ручья, они ссутулились вокруг дымящегося котелка, водруженного над жалким костерком. На них были плотные шинели, дыхание клубилось паром, оружие лежало рядом, в снегу. Вест хорошо их понимал: Бетод мог прийти на этой неделе или на следующей, а холод терзал каждую минуту каждого дня.

— Ну ладно, — прошептал Тридуба. — Лучше иди туда один. А то им может не понравиться наш вид, если мы с парнями все скопом выбежим прямо на них.

Ищейка ухмыльнулся.

— Еще подстрелят кого-нибудь.

— Да, неохота нарваться, — прохрипел Доу, — после такого пути.

— Позовешь нас, когда они будут готовы встретить толпу выходящих из леса северян, ладно?

— Конечно, — ответил Вест. Он вытащил тяжелый меч из-за пояса и протянул его Тридубе. — Прибереги его для меня.

— Удачи, — сказал Ищейка.

— Удачи, — повторил Доу, кривя губы в диковатой усмешке. — Свирепый.

Вест медленно вышел из-за деревьев и побрел по пологому склону вниз к ручью, скрипя по снегу украденными сапогами и подняв руки над головой, чтобы показать, что он не вооружен. При этом он не стал бы винить часовых, если бы они открыли стрельбу при первом взгляде на него: сейчас Вест очень напоминал опасного дикаря. Оборванный мундир прикрывали меха и рваные тряпки, примотанные к телу бечевкой, поверх всего была надета перепачканная куртка, снятая с убитого северянина. Обветренное лицо украшала отросшая за эти недели жидкая бородка, воспаленные глаза ввалились от истощения и слезились. Он выглядел отчаянным человеком — более того, он и был таким. Убийцей. Убийца кронпринца Ладислава. Наихудший из предателей.

Один из часовых поднял голову и увидел его. Он неуклюже вскочил с места, сбил в огонь котелок, выхватил из снега свое копье.

— Стой! — закричал он, коверкая северное слово. Остальные тоже вскочили, хватая оружие, один принялся неловко, не снимая рукавицы, натягивать тетиву арбалета.

Вест остановился. Снежные хлопья тихо оседали на его спутанные волосы, ложились на плечи.

— Не беспокойтесь, — крикнул он на союзном наречии. — Я на вашей стороне.

Какое-то время они глядели на него.

— Это мы посмотрим! — крикнул один. — Переходи ручей, только медленно!

Вест снова захрустел вниз по склону и с плеском спрыгнул в ручей, сжав зубы, когда ледяная вода поднялась выше колен. Он выбрался на другой берег, и четверо часовых окружили его, подняв оружие.

— Следите за ним!

— Это может быть ловушка!

— Это не ловушка, — проговорил Вест, не сводя глаз с занесенных клинков и пытаясь сохранять спокойствие. Было жизненно важно сохранять спокойствие. — Я из вашей армии.

— Откуда ты взялся, черт подери?

— Я был в дивизии принца Ладислава.

— У Ладислава? И ты дошел сюда пешком?

Вест кивнул.

— Пешком.

Часовые немного расслабились, острия копий поколебались и медленно поднялись. Люди были почти готовы поверить. Ведь он говорил на их языке, как на родном, и явно прошел сотню лиг по бездорожью.

— И как же тебя зовут? — спросил солдат с арбалетом.

— Полковник Вест, — пробормотал он срывающимся голосом. Он чувствовал себя лжецом, хотя говорил правду. Теперь он уже не был тем Вестом, который когда-то отправился в Инглию. Часовые обменялись тревожными взглядами.

— Я думал, он погиб, — пробормотал державший копье.

— Пока не совсем, парень, — отозвался Вест. — Не совсем.

— Изломанные горы, — выдохнул брат Длинноногий, и его голос звучал почтительно. — Воистину великолепный вид!

— Мне бы еще больше понравилось, если бы не надо было на них лезть, — пробурчал Логен.

Джезаль с ним согласился. Местность, по которой они ехали, менялась день ото дня: от травянистой равнины к пологим склонам, затем к крутым холмам с выходами скальных пород и унылыми группами низкорослых деревьев. И всегда в отдалении были видны смутные серые призраки горных вершин. С каждым утром они вырастали все выше и становились все отчетливее, пока не приблизились так, что казалось, будто они прорывают нависшие тучи.

И вот теперь путешественники сидели в их тени. Протяженная долина с колышущимися деревьями и петляющей рекой закончилась лабиринтом изломанных скал. Дальше лежал крутой подъем в пересеченные предгорья, а за ними возвышался первый настоящий горный отрог — суровый зубчатый силуэт, горделивый и величественный, с белой снежной шапкой на далекой вершине. Детское головокружительное представление о том, какой должна быть гора.

Байяз обвел разрушенный фундамент взглядом своих жестких зеленых глаз.

— Здесь раньше стояла могучая крепость. Она обозначала западную границу империи, прежде чем первопроходцы перевалили через горы и заселили долины по другую сторону.

Теперь здесь не было ничего, кроме жгучей крапивы да колючего кустарника. Маг выбрался из повозки, сел на землю, расправил плечи и, морщась, принялся разминать ноги. Он по-прежнему выглядел старым и больным, однако его лицо все же значительно округлилось и порозовело с тех пор, как они покинули Аулкус.

— Здесь заканчивается мой отдых, — вздохнул он. — Повозка хорошо послужила нам, и лошади тоже, но перевал будет слишком крутым для них.

Теперь Джезаль увидел тропу: тонкая линия петляла из стороны в сторону, взбиралась между поросшими травой холмами и крутыми скалами, терялась за хребтом высоко над их головами.

— Похоже, нас ждет долгий путь.

Байяз фыркнул.

— Это лишь первый подъем из тех, что нам предстоят, а потом будет множество других. Мы проведем в горах не меньше недели, мой мальчик, если все пойдет хорошо.

Джезаль не осмелился спросить, что будет, если все пойдет плохо.

— Нам придется путешествовать налегке. Впереди долгая и тяжелая дорога. Возьмем воду и всю еду, какая осталась. И теплую одежду, поскольку на вершинах очень холодно.

— Начало весны, возможно, не лучшее время для перехода через горный хребет, — вполголоса заметил брат Длинноногий.

Байяз искоса глянул на него.

— Некоторые считают, что лучшее время для преодоления препятствий — это когда ты понял, что находишься не на той стороне, где тебе надо! Или вы предлагаете ждать до лета?

Навигатор, весьма мудро, по мнению Джезаля, предпочел не отвечать.

— Перевал по большей части хорошо защищен, так что погода будет далеко не самой насущной из наших забот. Впрочем, нам понадобятся веревки. В Старые времена дорога была хорошей, хотя и узкой, но это было много лет назад. Возможно, кое-где ее размыло или она провалилась в ущелья, как знать? Не исключено, что нам придется лезть по скалам.

— Жду не дождусь, — пробормотал Джезаль.

— У нас есть еще вот это.

Маг раскрыл один из почти опустевших мешков с фуражом и отгреб сено в сторону костлявыми руками. На дне лежал ящик, который они забрали из Дома Делателя: черный брусок посреди бледных сухих стеблей.

— И кому выпадет радостная участь тащить эту штуку? — Логен исподлобья оглядел спутников. — Как насчет того, чтобы кинуть жребий? Не хотите?

Все молчали. Северянин хмыкнул, взялся за ящик и вытащил его из повозки, чиркнув углом о дерево.

— Ну, значит, придется мне, — заключил он.

На его шее вздулись толстые жилы, он поднапрягся и взгромоздил тяжелый груз на одеяло.

Джезалю было неприятно видеть этот ящик. Черный брусок слишком живо напоминал об удушающих переходах Дома Делателя, о темных историях Байяза про магию, демонов и Другую сторону, о том, что их путешествие имеет некую непонятную цель, сама мысль о которой Джезалю решительно не нравилась. Он почувствовал облегчение, когда Логен завернул ящик в одеяла и засунул в мешок. По крайней мере, с глаз долой, если не из сердца.

У каждого из них оказалось множество поклажи. Джезаль, разумеется, взял свои шпаги, они болтались в ножнах у него на поясе. Затем одежда: наименее грязная, рваная и вонючая из того, что имелось, плюс разодранная куртка с оторванным рукавом. В его котомке лежала запасная рубашка, моток веревки, а сверху — половина общего запаса еды. Джезаль почти жалел, что котомка получилась такой легкой: они уже доедали последнюю коробку сухарей, оставалось еще полмешка овсяной муки и пакет соленой рыбы, от которой тошнило всех, кроме Ки. Он скатал пару одеял и притянул их ремнями поверх котомки, подвесил на пояс полную фляжку и был готов отправляться в путь. Во всяком случае, настолько готов, насколько мог.

Ки выпряг лошадей, тащивших повозку, а Джезаль тем временем снял седла и упряжь с двух верховых. Это казалось несправедливым — бросить животных после того, как те везли их от самого Халциса. Словно много лет прошло, подумал Джезаль, мысленно оглядываясь назад. Теперь он стал совсем другим человеком, чем тот, кто когда-то пустился в путь через великую равнину. Он вздрогнул, вспомнив свою тогдашнюю заносчивость, невежество и эгоизм.

— Хей! — крикнул он.

Его лошадь грустно посмотрела на него, не двинувшись с места, опустила голову и принялась щипать траву у себя под копытами. Джезаль любовно потрепал ее по спине.

— Ну ладно. Думаю, со временем они найдут обратную дорогу.

— Или не найдут, — проворчала Ферро, вытаскивая свой меч.

— Что ты хочешь…

Кривой клинок почти до половины перерубил шею лошади Джезаля, брызнув теплыми влажными каплями в его потрясенное лицо. Передние ноги животного подогнулись, оно скользнуло на землю и завалилось на бок. Кровь хлынула, заливая траву.

Ферро ухватила лошадь за копыто, подтянула к себе одной рукой и принялась короткими точными ударами отрубать ногу от туши. Джезаль стоял, разинув рот. Ферро мрачно глянула на него.

— Я не собираюсь оставлять это мясо птицам. Оно долго не пролежит, но хотя бы сегодня вечером мы поедим как следует. Дай-ка мне вон тот мешок!

Логен протянул ей один из пустых мешков из-под провизии и пожал плечами.

— Нельзя привязываться к вещам, Джезаль. Во всяком случае, здесь, в глуши.

Все молчали, когда отряд двинулся вверх по склону. Они шли, согнувшись, обратив все внимание на осыпающуюся тропу под ногами. Дорога поднималась и поворачивала, поднималась и поворачивала, снова и снова, и вскоре у Джезаля уже ныли ноги, болели натертые плечи, а лицо промокло от пота. Шаг за шагом. Так говорил ему Вест, когда Джезаль падал духом во время долгих пробежек вокруг Агрионта. Шаг за шагом. Вест был прав. Левая нога, правая нога — понемногу они поднимались вверх.

Через какое-то время он остановился и взглянул вниз. Поразительно, как высоко они смогли забраться за столь короткое время. Внизу виднелся фундамент разрушенной крепости — серый контур на зеленом дерне у подножия перевала. Дальше за ним разъезженная колея вела через складки предгорий обратно к Аулкусу. Джезаль внезапно вздрогнул и отвернулся. Лучше оставить все это за спиной.

Западная дорога, изгибаясь, спускалась по голой белой долине между двумя длинными хребтами, заросшими темными соснами, и выходила к броду. Из-за паводка Белая поднялась и бежала по каменистому руслу в пене, вполне оправдывая свое название.

— Ну, похоже, это она, — пробормотал Тридуба. Он лежал на животе и вглядывался вниз сквозь кусты.

— Да уж точно, — отозвался Ищейка. — Я не слышал, чтобы на какой-то реке стояла такая же здоровенная крепость.

Отсюда, с вершины, крепость была как на ладони: могучие отвесные стены из темного камня, выстроенные правильным шестиугольником, не меньше двенадцати шагов в высоту, с массивной круглой башней на каждом из углов. За ними виднелись серые сланцевые крыши зданий, окружавших внутренний двор. За внешней стеной располагалась еще одна, поменьше, тоже шестиугольная, вдвое ниже первой, но все же достаточно высокая, усеянная дюжиной башенок. Одна сторона шестиугольника шла вдоль берега реки, перед остальными пятью выкопан широкий ров, так что весь комплекс находился как бы на каменном острове. Внутрь крепости вел мост, один-единственный, упиравшийся в ворота с надвратной башней величиной с небольшой холм.

— Вот дерьмо, — проговорил Доу. — Вы когда-нибудь видели такие стены? Как, черт побери, Бетод сумел ее взять?

Ищейка покачал головой.

— Не важно как. Он не сможет запихнуть туда всю свою армию.

— Он и не собирается, — сказал Тридуба. — Только не Бетод. Это не его подход. Армия останется снаружи, чтобы свободно перемещаться, пока не застанет противника врасплох.

— Угу, — кивнул Молчун.

— Гребаный Союз! — выругался Доу, — Когда они к чему-то готовы? Сколько времени мы тащились сюда перед Бетодом — а эти говнюки взяли и позволили ему беспрепятственно пройти мимо! Теперь он сидит себе за стенами довольный, вода и пища под рукой, можно спокойно поджидать нас!

Тридуба прищелкнул языком.

— Теперь нет смысла об этом плакать. Бетод, я слышал, и тебя пару раз обошел?

— Хм. У этого ублюдка демоническая способность появляться там, где он меньше всего нужен.

Ищейка посмотрел на крепость, на реку позади нее, на длинную долину и высокий лесистый берег на той стороне.

— Он поставит людей вон на том хребте напротив, а может, еще и внизу, в лесу рядом со рвом. Не удивлюсь, если так и будет.

— Вижу, ты уже все просчитал, — сказал Доу, искоса поглядывая на него. — Теперь мы не знаем только одного: она тебе отсасывала?

— Что? — переспросил Ищейка, пойманный врасплох.

Тул разразился хохотом. Тридуба тоже начал тихо посмеиваться. Даже Молчун издал звук, похожий на выдох, только громче.

— По-моему, простой вопрос, — сказал Доу. — Сосала она тебе член или не сосала?

Ищейка насупился и сгорбил плечи.

— Обязательно надо все обгадить, — буркнул он.

— Ты хочешь сказать… хочешь сказать, она тебе его обгадила? — выговорил Тул, давясь от хохота. — Да, ты прав, Доу, они в Союзе действительно делают это по-другому!

Теперь все расхохотались — кроме Ищейки, разумеется.

— Дерьма вам всем на головы! — рявкнул он. — Отсосите друг у друга! Может, хоть тогда заткнетесь.

Доу хлопнул его по плечу.

— Это вряд ли. Ты же знаешь, что Тул любит говорить с набитым ртом!

Тул закрыл лицо рукой и фыркал от смеха. Ищейка наградил его испепеляющим взглядом, но с тем же успехом можно было надеяться остановить взглядом падающий камень.

— Ну ладно, парни, давайте потише, — пробормотал Тридуба, все еще ухмыляясь. — Кто-нибудь должен глянуть на это дело вблизи. Может, нам удастся вычислить, где стоят Бетодовы ребята, пока союзники не поперли по этой дороге, как стадо баранов.

У Ищейки сердце замерло.

— Кто-нибудь? И кто же, мать вашу?

Черный Доу, ухмыляясь, хлопнул его по плечу.

— Я думаю, тот, кто всю ночь кидал палки в костер, с утра может и померзнуть немного. Верно, парни?

— К вам посетитель, сэр, — пробормотал Барнам. Его лицо отчего-то было бледным как смерть.

— Это очевидно, — резко ответил Глокта. — Насколько я понимаю, именно он стучал в дверь.

Он бросил ложку в миску с супом, к которому едва притронулся, и угрюмо облизнул десны.

«Сегодня вечером у меня на редкость отвратительный повод поесть. Признаться, мне не хватает Шикель, она прекрасно готовила, если не вспоминать ее попытки меня убить».

— Ну и кто там?

— Это… э-э… это…

Архилектор Сульт нырнул под низкую притолоку, пригнув голову, словно боялся испортить безупречную белоснежную прическу.

«Ага. Я уже сам вижу».

Архилектор обвел тесную столовую угрюмым взглядом и скривился, как будто оступился и угодил в сточную канаву.

— Не вставайте, — бросил он Глокте.

«Я и не собирался».

Барнам напрягся.

— Не пожелает ли ваше преосвященство чего-нибудь…

— Прочь! — рявкнул Сульт, и старый слуга чуть не упал, устремившись к двери.

Архилектор смотрел ему вслед с испепеляющим презрением.

«Похоже, благодушное настроение нашей предыдущей встречи растаяло, как сладкий сон».

— Проклятые крестьяне, — прошипел архилектор, усаживаясь за узкий обеденный стол напротив Глокты. — Под Колоном еще одно восстание, и снова в гуще событий мерзавец Дубильщик. У кого-то отобрали землю, народ заволновался, и это переросло в кровавую смуту. Лорд Финстер неверно оценил настроение людей, и в результате трое его людей убиты, а его поместье осаждает разъяренная толпа. Недоумок! По счастью, они не смогли прорваться внутрь и удовлетворились тем, что сожгли половину деревни. — Сульт фыркнул. — Половину своей собственной чертовой деревни! Вот как поступают идиоты, когда разозлятся. Они ломают все, что окажется под рукой, даже собственный дом! Открытый совет, разумеется, вопиет и требует крови. Крестьянской крови, и как можно больше. Нам придется посылать туда инквизицию, выискивать зачинщиков или каких-нибудь дураков, которых можно выдать за зачинщиков. В первую очередь следовало бы повесить самого болвана Финстера, но это едва ли возможно.

Глокта прочистил горло и сказал:

— Я сейчас же прикажу укладывать вещи и немедленно отправлюсь в Колон.

«Ловить крестьян. Сам я вряд ли взялся бы за такую задачу, но…»

— Нет. Вы мне нужны для другого. Дагоска пала.

Глокта поднял бровь.

«Ну, это не сюрприз. Этого мало, чтобы втиснуть в мою тесную квартирку такую персону, как его преосвященство».

— По всей видимости, гурки вошли в город по предварительному соглашению. Измена, разумеется. Впрочем, в такое время… ничего удивительного. Войска Союза были перебиты на месте, однако множество купцов угнали в рабство, а туземцев по большей части пощадили.

«Гуркское милосердие, кто бы мог подумать? Значит, чудеса все-таки случаются».

Сульт раздраженным щелчком сбил пылинку с непорочно-белой перчатки.

— Насколько я слышал, когда гурки ворвались в Цитадель, генерал Виссбрук покончил с собой, предпочитая смерть плену.

«Надо же. Не думал, что у него хватит смелости».

— Он приказал сжечь свое тело, чтобы оно не досталось на поругание врагу, и перерезал себе горло. Храбрый человек. Бесстрашный поступок. Завтра в открытом совете ему воздадут почести.

«Как прекрасно для него. Ужасная смерть во славе предпочтительнее долгой жизни в безвестности».

— Да, верно, — тихо проговорил Глокта. — Храбрый человек.

— Это не все. Сразу же после этих новостей к нам прибыл посланник. Посланник от императора Гуркхула.

— Посланник?

— Именно. Судя по всему, гурки хотят… мира. — Архилектор произнес это слово с презрительной усмешкой.

— Мира?

— В этой комнате, кажется, слишком мало места для эха.

— Несомненно, ваше преосвященство, но…

— Почему бы и нет? Они получили то, чего хотели. Дагоска у них, а дальше им двигаться некуда.

— Вы правы, архилектор.

«Разве что если они переплывут море…»

— Мир. Ужасно не хочется отдавать им что-либо, но Дагоска для нас почти ничего не значит. Она стоила нам больше, чем мы с нее получили. Всего лишь почетный трофей для короля. По-моему, мы выиграем, если избавимся от этой бесполезной скалы.

Глокта склонил голову.

— Несомненно, ваше преосвященство.

«Хотя потребовалось одно чудо, чтобы мы перестали хотеть сражаться за нее».

— К несчастью, после потери Дагоски вы больше не можете быть ее наставником. — Архилектор, похоже, был рад этому.

«Снова в простые инквизиторы? Значит, больше меня в высоких собраниях не ждут…»

— Однако я решил оставить за вами это звание. Вы будете наставником Адуи.

Глокта помолчал.

«Серьезное повышение, если не учитывать…»

— Но, ваше преосвященство, ведь этот пост занимает наставник Гойл?

— Совершенно верно. Так и будет.

— Но тогда…

— Вы разделите обязанности. Гойл, как более опытный, будет старшим партнером и руководителем нашего отделения. У вас будут свои задачи, соответствующие вашим особым талантам. Надеюсь, что здоровое соперничество поможет вам обоим проявить лучшие качества.

«Более чем вероятно, что все закончится смертью одного из нас, и можно заранее угадать, кто будет фаворитом».

Сульт тонко улыбнулся, словно прекрасно понимал, о чем думает Глокта.

— Или мы увидим, как один из вас наставит другого на путь истинный.

Он безрадостно хохотнул над собственной шуткой, а Глокта изобразил слабую беззубую улыбку.

— Сейчас мне нужно, чтобы вы разобрались с этим посланником. Судя по всему, вы уже нашли подход к этим кантийцам… хотя на этот раз я бы посоветовал воздержаться от обезглавливания, по крайней мере до поры до времени. — Архилектор позволил себе еще одну скупую улыбку. — Если он хочет чего-то большего, чем перемирие, вы это выясните. Если мы можем получить что-то большее, чем перемирие, вы это тоже выясните. Не повредит, если мы сохраним лицо и не дадим надрать себе задницу.

Сульт неловко поднялся и выбрался из-за стола. У него был недовольный вид, как будто теснота комнаты оскорбляла его величие.

— И прошу вас, Глокта, найдите себе дом получше. Чтобы наставник Адуи жил в такой конуре? Вы ставите нас в неловкое положение!

Глокта смиренно склонил голову, отчего его пронзила жгучая боль от шеи до самого копчика.

— Конечно, ваше преосвященство.

Утром, на девятый день в горах, Логен увидел море. Он закончил еще один мучительный подъем на вершину — и увидел его. Тропа круто сходила вниз, в глубокую плоскую равнину, а дальше на горизонте различалась сверкающая полоса. Логену казалось, что он чувствует запах моря, соленый привкус в воздухе. Он бы улыбнулся, если бы это не так сильно напоминало о доме.

— Море, — прошептал он.

— Океан, — поправил Байяз.

— Мы пересекли западный континент от одного берега до другого, — сказал Длинноногий, широко улыбаясь. — Теперь мы уже близко.

К вечеру они подошли еще ближе. Тропа расширилась и превратилась в глинистую дорогу среди полей, разделенных шаткими изгородями. По большей части это были бурые квадраты вспаханной земли, но кое-где виднелись зеленые островки молодой травы или побеги овощей, а кое-где покачивались высокие, серые, на вид безвкусные озимые. Логен мало знал о сельском хозяйстве, но было ясно, что эту землю кто-то обрабатывал, причем совсем недавно.

— Что за люди живут в таком захолустье? — пробормотал Луфар, с подозрением поглядывая на неухоженные поля.

— Потомки первопроходцев, поселившихся здесь много лет назад. Когда империя рухнула, они остались сами по себе. И сами по себе они даже процветали.

— Вы слышите? — прошипела Ферро, прищурившись.

Она уже нащупывала стрелу в колчане. Логен поднял голову и прислушался. Откуда-то доносились глухие гулкие удары, потом послышался голос, слабый на расстоянии. Логен положил руку на рукоять меча и пригнулся. Он подкрался к кривой изгороди и заглянул на ту сторону, Ферро стояла подле него.

Посреди вспаханного поля два человека возились с пнем: один рубил топором, второй смотрел, уперев руки в бока. Логен нервно сглотнул. Судя по виду, эти двое не представляли никакой угрозы, однако внешность могла обманывать. Ведь все живые существа, встречавшиеся на пути, пытались их убить.

— Ну-ка, успокойтесь, — велел им Байяз. — Здесь нет опасности.

Ферро бросила на него хмурый взгляд.

— Ты уже говорил это прежде.

— Не убивайте никого, пока я вам не прикажу! — прошипел маг.

Он крикнул что-то на языке, которого Логен не знал, и приветственно взмахнул рукой у себя над головой. Двое работников резко повернулись и уставились на него, разинув рты. Байяз крикнул снова. Крестьяне посмотрели друг на друга, положили на землю свои инструменты и медленно пошли к ним.

Не дойдя нескольких шагов, они остановились. Внешность у этой пары была безобразной даже на взгляд Логена — приземистые, коренастые, с грубыми чертами лица, в выцветшей рабочей одежде, залатанной и грязной. Они с тревогой смотрели на шестерых путников, и в особенности на их оружие, словно никогда прежде не видели таких людей и таких вещей.

Байяз приветливо заговорил с ними, улыбаясь и делая жесты в сторону океана. Один из крестьян кивнул и что-то ответил, потом пожал плечами и показал дальше вдоль дороги. Через дыру в изгороди он выбрался с поля на дорогу — точнее сказать, перешел с мягкой грязи на затвердевшую. Махнул рукой, приглашая следовать за ним, в то время как его товарищ подозрительно наблюдал с той стороны кустов.

— Он приведет нас к Конейл, — сказал Байяз.

— К кому? — переспросил Логен.

Но маг не ответил. Он уже шагал на запад вслед за крестьянином.

— Прошу, господа. Генерал Поулдер, генерал Крой… Бетод дошел до самой Белой реки, и едва ли он сможет найти более удобную площадку, чтобы встретить нас лицом к лицу. — Берр сделал короткий вдох, обводя собравшихся тяжелым взглядом. — Весьма вероятно, что завтра нас ждет сражение.

— Вот и отлично! — вскричал Поулдер, с величайшей самоуверенностью хлопая себя по ляжке.

— Мои люди готовы, — проговорил Крой, поднимая подбородок на один уставной дюйм.

Генералы, равно как и многочисленные члены их штабов, обменивались гневными взглядами через все обширное пространство шатра Берра, причем каждый пытался перещеголять сидящего напротив в своем безграничном энтузиазме относительно предстоящей битвы. Глядя на них, Вест невольно скривился. Две шайки подростков на школьном дворе — и те, наверное, вели бы себя более взросло.

Берр приподнял брови и повернулся к картам.

— К счастью для нас, инженеры, строившие крепость Дунбрек, тщательно обследовали окружающую территорию. В нашем распоряжении имеются весьма точные планы местности. Более того, не так давно на нашу сторону перешла группа северян, сообщивших подробную информацию о силах Бетода, его действиях и намерениях.

— С какой стати мы должны верить на слово стае северных собак, — презрительно отозвался генерал Крой, — если они изменили даже собственному королю?

— Если бы принц Ладислав прислушался к ним, сэр, — ровно произнес Вест, — он, возможно, все еще был бы среди нас. Как и его дивизия.

Генерал Поулдер удовлетворенно усмехнулся, и его штабные подхватили смешок. Кроя, естественно, эта отповедь не слишком развеселила. Он метнул через палатку убийственный взгляд на Веста, и тот ответил ледяной невозмутимостью.

Берр откашлялся и продолжал:

— Бетод удерживает крепость Дунбрек. — Кончик указки постучал по черному шестиугольнику. — Она построена, чтобы прикрыть единственную важную дорогу из Инглии в районе брода через Белую реку — нашу границу с Севером. Дорога подходит к крепости с запада и дальше идет на восток по широкой долине между двумя горными хребтами, поросшими лесом. Основные силы Бетода расположены около крепости, но он собирается организовать атаку с восточной стороны, еще на дороге, как только мы покажемся в поле зрения. — Указка Берра скользнула вдоль темной линии, чиркнув по плотной бумаге. — Долина, по которой проходит дорога, голая и открытая — трава, немного кустарника и скалистые выступы. Там предостаточно пространства для маневра. — Он снова повернулся к офицерам, крепко сжимая указку, и тяжело опустил кулаки на стол. — Я собираюсь попасть в его ловушку. Или по крайней мере… сделать вид, что попал. Генерал Крой!

Крой оторвал сердитый взгляд от Веста, чтобы угрюмо ответить:

— Да, лорд-маршал?

— Ваша дивизия развернется по обе стороны дороги и двинется на восток в сторону крепости, побуждая Бетода начать атаку. Медленно и размеренно, без лишнего энтузиазма! Дивизия генерала Поулдера тем временем проберется сквозь лес на вершине северного хребта, вот здесь. — Указка постучала по зеленым пятнам, обозначавшим заросшую лесом возвышенность. — Немного впереди позиции генерала Кроя.

— Немного впереди позиции генерала Кроя, — улыбнулся Поулдер, словно ему была оказана особая милость.

Крой помрачнел, оскорбленный.

— Немного впереди, совершенно верно, — продолжал Берр. — Когда силы Бетода полностью стянутся в долину, вашей задачей будет атаковать их сверху, ударив с фланга. Очень важно дождаться, генерал Поулдер, чтобы северяне всецело сосредоточились на своих планах. Тогда мы окружим их и попробуем разгромить, в надежде смести большинство одним ударом. Если мы позволим им вернуться к броду, крепость прикроет их отступление и мы не сможем их преследовать. Осада Дунбрека может продлиться многие месяцы.

— Конечно, лорд-маршал, — воскликнул Поулдер, — моя дивизия будет ждать до последнего момента, можете положиться на нас!

— Вам это не составит труда, — фыркнул Крой. — Промедления — ваша специализация, насколько я понимаю! В этой битве не было бы необходимости, если бы вы перехватили северян на прошлой неделе, вместо того чтобы позволить им обойти вас!

Поулдер ощетинился.

— Вам легко говорить, вы-то все время сидели на правом фланге, сложа руки! Нам повезло, что они не прошли мимо лагеря ночью! Вы могли бы принять их отход за атаку и сбежали бы вместе со всей дивизией!

— Господа, прошу вас! — взревел Берр, ударив по столу указкой. — У нас впереди достаточно боев, хватит на всех, я вам обещаю! И если каждый сделает то, что от него требуется, славы тоже хватит на всех! Мы должны работать вместе, если хотим, чтобы наш план удался!

Он рыгнул, поморщился и облизнул губы, а двое генералов и их офицеры снова мерились разъяренными взглядами. Вест рассмеялся бы, если бы на кону не стояли человеческие жизни, в том числе и его собственная.

— Генерал Крой, — проговорил Берр тоном отца, обращающегося к капризному ребенку, — я хотел бы убедиться, что вы вполне уяснили мои распоряжения.

— Развернуть дивизию по обе стороны дороги, — прошипел Крой, — и продвигаться вперед медленно, соблюдая строй. Двигаться по долине на восток в направлении Дунбрека, чтобы завлечь Бетода и его дикарей в сражение.

— Совершенно верно. Генерал Поулдер?

— Я должен скрытно провести свою дивизию через лес немного впереди подразделений генерала Кроя, чтобы в последний момент налететь на этих северных подонков и ударить по ним с фланга.

Берр криво улыбнулся.

— Все правильно.

— Превосходный план, лорд-маршал, если мне позволено высказаться! — Поулдер радостно потянул себя за усы. — Можете не сомневаться, моя кавалерия на кусочки их порубит! На мелкие кусочки!

— Боюсь, у вас не будет кавалерии, генерал, — бесстрастно сказал Вест. — Лес там густой, и лошади вам не помогут. Наоборот, они могут выдать ваше присутствие. На такой риск мы пойти не можем.

— Но… моя кавалерия… — пробормотал Поулдер, охваченный смятением. — Это мои лучшие подразделения!

— Они останутся здесь, сэр, — спокойно продолжал Вест, — в ставке маршала Берра и под его непосредственным контролем, в качестве резерва. Они будут задействованы при необходимости.

Теперь настала его очередь принять на себя гнев Поулдера. Он сделал это с каменным лицом, в то время как физиономии штабистов Кроя прорезали широкие, но безрадостные улыбки.

— Я не думаю… — зашипел Поулдер, однако Берр прервал его:

— Таково мое решение. И последнее, что вы все должны помнить. Нам донесли, что у Бетода пополнение. Какие-то дикари, варвары из-за северных гор. Смотрите во все глаза и хорошенько прикрывайте фланги. Вы получите от меня известие завтра, когда придет время выступать — скорее всего, до рассвета. Это все.

— Можем ли мы полагаться на то, что они выполнят все приказания? — тихо проговорил Вест, пока две мрачные группы офицеров гуськом выходили из шатра.

— А у нас есть выбор? — Маршал сморщился, упал в кресло и положил обе руки на живот, хмуро разглядывая огромную карту. — Я бы не стал слишком волноваться. У Кроя нет других вариантов, кроме как пересечь долину и вступить в бой.

— А как насчет Поулдера? С него станется — найдет себе какое-нибудь оправдание и пересидит в лесу.

Лорд-маршал широко улыбнулся и покачал головой.

— И оставит сражение для Кроя? А если тот побьет северян своими силами и заберет себе всю славу? Нет, Поулдер никогда не пойдет на такой риск! Этот план не оставляет им другого выбора, кроме как сотрудничать. — Он замолчал, глядя вверх на Веста. — Вам стоило бы проявить к этой парочке чуть больше уважения.

— Вы думаете, они его заслуживают, сэр?

— Конечно же, нет. Но если, предположим на мгновение, мы завтра проиграем битву, один из них, скорее всего, займет мое место. И где тогда окажетесь вы?

Вест усмехнулся.

— Со мной будет кончено, сэр. Но если я буду с ними вежлив, это ничего не изменит. Они ненавидят меня за то, что я есть, а не за то, что я говорю. С тем же успехом я могу говорить все, что мне нравится, пока у меня есть возможность.

— Да, пожалуй, это верно. Они чертовски раздражают, но их глупость хотя бы предсказуема. Бетод — вот кто меня беспокоит. Сделает ли он то, чего мы от него хотим? — Берр рыгнул, сглотнул и снова рыгнул. — Черт бы побрал этот чертов желудок!

Полковник Глокта ворвался в столовую в ужасной спешке, упрямо сражаясь с пряжкой на перевязи своей шпаги.

— Проклятье! — кипятился он. Пальцы не слушались. Он никак не мог застегнуть эту чертову штуку. — Проклятье, проклятье!

— Может быть, вам нужна помощь? — спросила Шикель, затиснутая между столом и стенкой.

Ее плечи были покрыты черными ожогами, отверстые раны зияли — бескровные, как мясо в лавке мясника.

— Нет, мне не нужна твоя помощь, черт возьми! — взвизгнул он, швыряя перевязь на пол. — Мне нужно, чтобы кто-то объяснил мне, что за чертовщина здесь творится! Позор! Я не потерплю, чтобы солдаты моего полка расхаживали голышом! Да еще с такими отвратительными ранами! Где твой мундир, девчонка?

— Я думала, вас больше беспокоит пророк.

— Не говори мне о нем! — рявкнул Глокта, ужом втискиваясь на скамью напротив нее. — Что насчет Байяза? Насчет первого из магов? Кто он такой? Чего ему на самом деле нужно, старому ублюдку?

Шикель улыбнулась милой улыбкой.

— Ах, это! Я думала, об этом все знают. Ответ в том…

— Ну! — выговорил полковник, и в горле у него пересохло от возбуждения, как у школьника. — В чем ответ?

Она засмеялась и похлопала по скамье рядом с собой: бух-бух-бух.

— Ответ в том…

— Ты спал? — спросил Пайк, почесывая менее обгорелую сторону своего изувеченного лица.

— Нет. А ты?

Преступник, теперь ставший сержантом, покачал головой.

— Уже сколько дней, — с тоской пробормотал Челенгорм. Он затенил глаза ладонью и, щурясь, посмотрел в сторону северного хребта, силуэт которой с зубчатыми верхушками деревьев вырисовывался на свинцово-сером небе. — Дивизия Поулдера уже вошла в лес?

— Еще до первого света, — сказал Вест. — Скоро мы услышим, что он занял позицию. А вот теперь, кажется, и Крой готов выступить. Надо отдать должное его пунктуальности.

Внизу, в долине под командным пунктом Берра, дивизия генерала Кроя строилась в боевом порядке. Три пехотных полка Собственных Королевских образовывали ядро, полк рекрутов разместился на более возвышенной местности по обоим флангам, а кавалерия заняла позицию позади. Это уже не походило на судорожные передвижения импровизированной армии принца Ладислава. Батальоны текли вперед четкими упорядоченными колоннами, шагая по грязи, по высокой траве, по пятнам снега во впадинах. Дойдя до назначенных позиций, они останавливались и начинали разворачиваться в аккуратные шеренги, так что вскоре вся долина была расчерчена сеткой из рядов солдат. В холодном воздухе гулко разносился отдаленный топот ног, бой барабанов, отрывистые выкрики командиров. Все точно, четко, в соответствии с планом.

Лорд-маршал Берр откинул в сторону полог и широкими шагами вышел наружу, отвечая резкими взмахами руки на приветствия солдат и офицеров всех мастей, толпившихся перед палаткой.

— Здравствуйте, полковник, — буркнул он и озабоченно поглядел на небо. — Погода пока сухая, похоже?

Солнце бледным пятном расплывалось над горизонтом, небо было непроницаемо-белым с грязно-серыми потеками, над северным хребтом набухали более темные участки.

— На данный момент да, сэр, — ответил Вест.

— От Поулдера пока нет известий?

— Нет, сэр. Возможно, им трудно идти, лес там дремучий.

«Но не такой дремучий, как сам Поулдер», — подумал Вест, но говорить так было бы, пожалуй, непрофессионально.

— Вы уже поели?

— Да, сэр, благодарю вас.

Вест не ел с прошлого вечера, да и тогда едва притронулся к пище. Сама мысль о еде вызывала у него тошноту.

— Ну, хотя бы один из нас не голоден. — Берр хмуро потер ладонью живот. — Чертово несварение, я ни куска проглотить не могу. — Он поморщился и громко рыгнул. — Прошу прощения… А вот они и тронулись.

Генерал Крой, очевидно, наконец удовлетворился точностью построения своей дивизии, поскольку солдаты в долине начали движение вперед. Задул пронзительный ветер, он трепал полковые знамена, флаги батальонов и ротные флажки. Неяркое солнце отражалось на отточенных клинках и начищенных доспехах, сияло на золотых галунах и полированном дереве, поблескивало на пряжках и конской упряжи. Войско слаженным строем продвигалось вперед, являя собой горделивую демонстрацию военной мощи. Впереди, в восточном конце долины, из-за деревьев вздымалась огромная черная башня — ближайшая из башен крепости Дунбрек.

— Выглядит неплохо, — проговорил Берр. — Тысяч пятнадцать бойцов и почти столько же наверху, на хребте. — Он кивнул в сторону резерва: два кавалерийских полка спешились и беспокойно топтались внизу, под командным пунктом. — И две тысячи здесь, ждут моего приказа.

Он взглянул назад, в сторону беспорядочно расползшегося лагеря: целый город из холста, повозок, поставленных друг на друга ящиков и бочонков раскинулся в заснеженной долине, а в нем копошились черные фигурки.

— А еще тысячи остались там — повара и конюхи, кузнецы и возчики, слуги и врачи. — Берр покачал головой. — Ничего себе ответственность! Немного найдется глупцов, которые захотят взвалить ее на себя.

Вест натянуто улыбнулся.

— Да, сэр.

— Похоже, там… — пробормотал Челенгорм, затеняя глаза от света и всматриваясь в дальний конец долины. — Это…

— Подзорную трубу! — рявкнул Берр, и ближайший офицер подал ее с изысканным поклоном. Маршал резко раздвинул трубу. — Ну-ка, ну-ка. Кто там у нас?

Вопрос риторический, без сомнения. Там не могло быть никого другого.

— Северяне Бетода, — сказал Челенгорм, всегда готовый констатировать очевидное.

Сквозь подрагивающее круглое окошечко своей подзорной трубы Вест наблюдал, как они выбегают на открытое пространство. Они лились сплошным потоком из леса в дальнем конце долины, возле реки, распространяясь по открытому пространству, как пятно крови расплывается на перерезанном запястье. Сплоченные грязно-серые и бурые массы людей скапливались на флангах: легковооруженные трэли. В центре сформировались более стройные ряды, тускло поблескивал металл кольчуг и клинков. Карлы Бетода.

— И никаких признаков конницы.

Это заставило Веста занервничать еще сильнее. Он помнил столкновение с Бетодовой кавалерией, чуть не закончившееся для него фатально, и не горел желанием возобновлять знакомство.

— Приятно наконец-то увидеть врага в лицо, — сказал Берр, и его чувства были противоположны ощущениям Веста. — Идут довольно ловко, в этом им не откажешь. — Его губы изогнулись в скупой усмешке. — Но они идут как раз туда, куда нам надо. Приманка готова, и ловушка вот-вот захлопнется, не так ли, капитан?

Он передал подзорную трубу Челенгорму, который поглядел в нее и тоже ухмыльнулся.

— Как раз туда, куда нам надо, — эхом отозвался он.

Вест не был так уверен. Он отлично помнил жиденькую шеренгу северян на гребне — как раз там, куда, по мнению Ладислава, им было надо.

Полки Кроя остановились, и подразделения выстроились в безукоризненном порядке, спокойно, словно на огромном плацу: строй в четыре шеренги, резервные роты аккуратно уведены назад, тоненькая линия арбалетчиков вдоль фронта. До Веста донеслись еле слышные выкрики, приказывающие открыть огонь, и он увидел, как первый залп взмыл над шеренгами Кроя, ливнем осыпая войско противника. Он сжал кулаки и почувствовал, как его ногти до боли впиваются в ладони. Он изо всех сил желал северянам смерти. Однако они ответили собственным арбалетным залпом, а затем хлынули вперед.

Их боевой клич проплыл над офицерами, столпившимися перед палаткой, — этот нечеловеческий вопль, далеко разносящийся в холодном воздухе. Вест закусил губу, вспоминая, как он слышал тот же звук посреди тумана. Трудно поверить, что это было лишь несколько недель назад. Он снова ощутил вину и радость из-за того, что находится вдалеке от первых рядов, хотя дрожь, пробежавшая по его спине, тут же напомнила ему, что в прошлый раз это ему не очень помогло.

— Кровь и ад! — проговорил Челенгорм.

Больше никто ничего не сказал. Вест стоял, стиснув зубы, с колотящимся сердцем, и отчаянно пытался унять дрожь в руках, в то время как северяне могучей волной катились по долине. Арбалетчики Кроя дали еще один залп, отступили назад по заботливо приготовленным проходам в тщательно выровненных шеренгах и снова собрались позади строя. Копья опустились, щиты поднялись; шеренги Союза в полном молчании приготовились встретить завывающих северян.

— Сошлись, — сказал лорд-маршал Берр.

Ряды союзников качнулись и подались, бледный солнечный свет как будто сверкнул ярче над этой человеческой массой, в воздухе пронесся отдаленный лязг. На командном пункте никто не произнес ни слова. Каждый всматривался в свою подзорную трубу или щурился против солнца, затаив дыхание и пытаясь разглядеть, что происходит внизу в долине.

После чудовищно долгой паузы Берр наконец опустил трубу.

— Хорошо. Они держатся. Похоже, ваши северяне были правы, Вест: за нами превосходство в численности, даже без Поулдера. Когда он подойдет, будет полное…

— Взгляните, вон там, наверху, — бросил Вест, — на южном хребте.

На опушке леса что-то блеснуло, потом еще раз. Металл.

— Кавалерия, сэр, готов жизнью поклясться. Похоже, Бетоду пришла в голову та же мысль, что и нам. Только на другом крыле.

— Черт подери! — прошипел Берр. — Пошлите к генералу Крою, сообщите, что конница неприятеля на южном хребте! Пусть отводит тот фланг и готовится к атаке справа!

Один из адъютантов ловко вскочил в седло и галопом умчался в направлении штаба генерала Кроя, взметая комья холодной грязи из-под конских копыт.

— Снова их хитрости. Возможно, это еще не все. — Берр со щелчком сложил трубу и ударил ею по раскрытой ладони. — Нельзя провалить наш план, полковник Вест. Ничто не должно нам помешать! Ни самоуверенность Поулдера, ни гордыня Кроя, ни вражеские хитрости — ничто! Мы сегодня должны победить! Этот план не может провалиться!

— Да, сэр.

Однако Вест не был уверен, что с этим возможно справиться.

Недавно прошел дождь, но уже перестал. Мостовая на площади Маршалов понемногу обсыхала, камни были светлыми но краям и темными от сырости посередине. Луч водянистого солнца, в конце концов прорвавшегося сквозь тучи, сверкал металлическим блеском на цепях, свисавших с дыбы, на лезвиях, крюках и щипцах различных инструментов, разложенных на эшафоте.

«Хорошая погода для такого дела, я бы сказал. Это будет настоящее событие — если, конечно, тебя не зовут Тулкис. В таком случае ты, скорее всего, предпочел бы его пропустить».

Толпа явно предвкушала развлечение. Широкая площадь наполнилась гомоном, пьянящей смесью возбуждения и гнева, радости и ненависти. Пространство, отведенное для публики, было забито, люди стояли плечом к плечу, постоянно прибывали новые. Но здесь, на правительственных местах прямо перед эшафотом, отгороженных и хорошо охраняемых, места было предостаточно.

«В конце концов, сильные мира сего должны видеть все лучше других».

Поверх голов переднего ряда ему были видны места для членов закрытого совета. Глокта привстал на цыпочки — действие, которое он не часто себе позволял, — и разглядел копну белых волос архилектора, колеблемых легким ветерком.

Он искоса посмотрел на Арди. Она угрюмо взирала на эшафот, покусывая нижнюю губу.

«Подумать только. Сколько раз я приглашал молодых женщин в лучшие заведения города, в сады увеселений на холме, на концерты в Зале Шепотов или прямиком в свои апартаменты — разумеется, если считал, что могу себе это позволить. Теперь я приглашаю их на казни. — В углах губ Глокты родилась тончайшая улыбка. — О да, времена меняются».

— Как его будут казнить? — спросила она.

— Он будет повешен и выпотрошен.

— Что?

— Его поднимут вверх на цепях, затянутых на запястьях и на шее, но не настолько туго, чтобы он умер от удушья. После этого его живот разрежут ножом и начнут постепенно потрошить. Его внутренности будут предъявлены толпе.

Она сглотнула.

— И при этом он будет еще жив?

— Возможно. Трудно сказать. Все зависит от того, насколько хорошо палачи знают свое дело. В любом случае он не проживет слишком долго.

«Еще бы, без кишок-то».

— Это кажется… чрезмерным.

— Так и предполагалось. Это было самым диким наказанием, какое только смогли изобрести наши дикие предки. Оно предназначалось для тех, кто пытался причинить вред членам королевской фамилии. Насколько я понимаю, ничего подобного не происходило около восьмидесяти лет.

— Поэтому и толпа?

Глокта пожал плечами.

— Ими движет любопытство, однако любая казнь — это хорошее зрелище. Люди любят смотреть на смерть. Это напоминает им, что какой бы жалкой, ничтожной и ужасной ни была их жизнь… все-таки она у них есть.

Кто-то постучал Глокту по плечу. Он повернул голову — не без труда, — и увидел прямо перед собой закрытое маской лицо Секутора.

— Я разобрался с этим дельцем. Насчет Витари.

— Ага. И что?

Практик с подозрением покосился на Арди и наклонился вперед, чтобы прошептать Глокте на ухо:

— Я прошел за ней до ее дома. Возле парка Гейта, рядом с рынком.

— Да, я знаю это место. И что?

— Я заглянул к ней в окно.

Глокта приподнял бровь.

— Тебе это понравилось, я правильно понимаю? И что же там внутри?

— Дети.

— Дети? — пробормотал Глокта.

— Трое маленьких ребятишек. Две девочки и мальчик. И как вы думаете, какого цвета у них были волосы?

«Да не может быть…»

— Не огненно-рыжие, случаем?

— В точности как у мамочки.

— У нее есть дети? — Глокта задумчиво облизнул десны. — Кто бы мог подумать!

— Вот именно. А я-то думал, что у этой суки кусок льда между ног.

«Это объясняет, почему ей так хотелось вернуться с Юга. Все это время ее ждали трое малышей. Материнский инстинкт. Ужасно трогательно».

Он вытер гноящийся левый глаз.

— Отлично, Секутор. Это может оказаться полезным. А что насчет другого дела? Насчет телохранителя принца?

Секутор на мгновение приподнял маску и почесал лицо, нервно поглядывая вокруг.

— Тут странная штука. Я пытался, но… похоже, он пропал.

— Пропал?

— Я говорил с его семьей. Они не видели его со дня накануне смерти принца.

Глокта нахмурился.

— Со дня накануне? — «Но он же был там… я сам его видел!» — Позови Инея, и Витари тоже. Составьте мне список всех, кто был в ту ночь во дворце. Лорды, слуги, солдаты — все до единого. Я узнаю истину.

«Так или иначе».

— Вам Сульт приказал?

Глокта резко повернулся.

— Он не приказывал мне противоположного. Просто сделай.

Секутор что-то пробормотал, но его слова потерялись в шуме толпы, по которой внезапно пробежала волна злобного ликования. Тулкиса вывели к эшафоту. Он шел, волоча ноги, на его лодыжках гремели цепи. Он не плакал и не кричал, не издавал оскорбительных возгласов. Он просто выглядел изможденным, печальным и страдающим. На его лице виднелись поблекшие синяки; руки, ноги и грудь расчерчивали цепочки ярко-красных пятен.

«Невозможно использовать раскаленные иглы, не оставляя следов. Тем не менее он выглядит неплохо, учитывая обстоятельства».

Он был обнажен, если не считать тряпицы, повязанной вокруг бедер.

«Чтобы пощадить нежные чувства присутствующих дам. Смотреть на вываливающиеся человеческие внутренности — изысканное развлечение, но вот глядеть на его член — о нет, это непристойно!»

Перед эшафотом показался герольд и начал зачитывать имя осужденного, характер его преступления, основные моменты его признания и назначенного наказания, но даже вблизи его было почти не слышно из-за угрюмого бормотания толпы, прерываемого отдельными яростными воплями. Глокта поморщился и принялся медленно покачивать ногой взад и вперед, пытаясь расслабить сведенные мышцы.

Вперед выступили палачи в масках и схватили осужденного, двигаясь с отработанной точностью. Они натянули на голову посланника черный мешок, застегнули оковы на его шее, запястьях и лодыжках. Глокта видел, как мешковина вздымается и опускается около рта.

«Последние отчаянные вздохи. Молится ли он сейчас? Или в ярости проклинает нас? Кто знает, да и какая разница?»

Тулкиса вздернули в воздух, так что он оказался распластанным на дыбе. Большая часть его веса приходилась на руки. Так, чтобы застегнутый на шее ошейник душил его, но не до смерти. Тулкис, конечно, задергался.

«Вполне естественно. Животный инстинкт — карабкаться наверх, корчиться, извиваться, чтобы вернуть себе возможность дышать. Инстинкт, которому невозможно сопротивляться».

Один из палачей подошел к стойке, взял с нее массивный нож и поднял над головой, показывая толпе. Тусклое солнце коротко блеснуло на лезвии. Он повернулся спиной к публике и принялся резать.

Толпа затихла. Воцарилось мертвое молчание, лишь изредка прерываемое приглушенным шепотом. Казнь не допускала никаких возгласов. Она требовала благоговейной тишины. На нее можно было лишь завороженно смотреть и ужасаться.

«Такой она и задумана».

Поэтому на площади царила тишина, и лишь время от времени слышался булькающий хрип — дыхание осужденного.

«Так как ошейник исключает вопли».

— Наверное, это достойное наказание для убийцы кронпринца, — прошептала Арди, глядя, как окровавленные внутренности посланника выскальзывают из его тела.

Глокта наклонил голову и прошептал ей на ухо:

— Я совершенно уверен, что он никого не убивал. Я подозреваю, что вся его вина заключается лишь в том, что он был храбрым человеком, который пришел к нам со словами правды и протянул руку дружбы.

Ее глаза расширились.

— Тогда почему его казнят?

— Потому что кронпринца убили. Кого-то необходимо казнить.

— Но… кто на самом деле убил Рейнольта?

— Кто-то, кто не хочет мира между Гуркхулом и Союзом. Кто-то, кто хочет, чтобы наша вражда продолжалась, ширилась и никогда не кончалась.

— Но кто может такого хотеть?

Глокта не ответил.

«И в самом деле, кто?»

Нос лодки с хрустом врезался в каменистый пляж, и валуны громко заскребли по днищу. Двое гребцов спрыгнули в набегающие волны и протащили посудину еще на несколько шагов. Как только лодка твердо встала на берегу, они тут же поспешили обратно, словно вода причиняла им нестерпимую боль. Джезаль не мог их осуждать: остров Шабульян на краю мира, конечная точка их путешествия, имел весьма непривлекательный вид.

Широкая россыпь голых бесплодных камней; холодные волны бьются об острые выступающие мысы, вгрызаются в лишенные растительности заливы. Дальше — отвесные зубчатые утесы и склоны с коварными осыпями, круто уходящие вверх, к зловещему пику, нависшему над островом черной тенью на фоне темного неба.

— Не хотите сойти на берег? — спросил Байяз у матросов.

Четверо гребцов не шелохнулись, а капитан медленно покачал головой.

— Об этом острове ходят дурные слухи, — буркнул он на союзном наречии с таким сильным акцентом, что его едва можно было понять. — Говорят, что оно проклято. Мы подождем вас здесь.

— Мы можем немного задержаться.

— Ничего, мы подождем.

Байяз пожал плечами.

— Ну, как хотите.

Он выбрался из лодки и побрел к берегу по колено в волнах. Спутники мага медленно и не очень охотно спустились вслед за ним в ледяную воду и вышли на сушу.

Это было суровое и мрачное место — одни камни и холодная вода. Пенные волны жадно набегали на берег, и море ревниво всасывало их обратно сквозь гальку. Безжалостный ветер яростными порывами хлестал пустынный пляж, насквозь продувая мокрые штаны Джезаля, бросая волосы ему на глаза, пронизывая холодом до самых костей. Ветер сдувал все следы радостного возбуждения, которое возникало при мысли о том, что путешествие подходит к концу. Ветер отыскивал трещины и дыры в прибрежных валунах и заставлял их петь, вздыхать, стенать унылым хором.

Растительности почти не было. Какая-то бесцветная трава, чахлая от соли, какие-то колючие полумертвые кусты. Несколько кривых поникших деревьев немного выше, в стороне от моря, отчаянно цеплялись за неподатливые камни и так сгибались под ветром, словно в любой момент их могло вырвать с корнем. Джезаль буквально чувствовал их страдания.

— Очаровательное местечко! — прокричал он. Слова уносило штормовыми порывами, едва они слетали с губ. — Для тех, кто очень любит скалы!

— Где мудрый станет прятать камень? — бросил в ответ Байяз. — Среди тысячи других камней! Среди миллиона!

И действительно, камней здесь было предостаточно: изобилие валунов, скал, гальки и гравия. Только камни, и больше ничего — именно это делало остров столь неприглядным. Джезаль оглянулся и ощутил внезапный приступ паники: четыре гребца сталкивали лодку обратно в море, оставляя их на берегу.

Однако ялик не уплыл, а по-прежнему тихо качался на взморье. Вдали, во вскипающем барашками океане, стоял на якоре корабль — ветхая лохань, которую дала им Конейл. Паруса были спущены, мачта черной линией вырисовывалась на штормовом небе, судно медленно качалось на беспокойных волнах.

Ищейка и Доу, Тул и Молчун, Вест и Пайк. Шестеро. Они стояли кружком, глядя на две кучки холодной земли. Внизу, в долине, союзники тоже хоронили своих мертвых, Ищейка видел это: сотни трупов, в ямах на дюжину человек каждая. Это был плохой день для людей и хороший для земли. Как всегда после битвы. Выигрывает только земля.

Трясучка и его карлы стояли неподалеку за деревьями, они склонили головы — хоронили своих. Двенадцать уже в земле, еще трое ранены так тяжело, что, скорее всего, умрут до конца этой недели, и еще один, потерявший руку, — неизвестно, выживет он или нет, как повезет. Везло в последнее время немногим. Почти половина людей погибла за один день. Парни проявили смелость, когда остались с ними после этого. Ищейка слышал их слова — печальные и достойные, предназначенные для павших. Вы были хорошими людьми, вы хорошо сражались, вас будет не хватать, и все такое. Как всегда после битвы. Слова для мертвых.

Ищейка сглотнул и снова перевел взгляд на разрытую землю у себя под ногами. Тяжелая это работа, копать на холоде, мерзлая земля тверда как камень. И все же лучше копать, чем быть зарытым, как сказал бы Логен, и здесь он был прав. Ищейка только что закопал двоих человек, а вместе с ними две части себя самого. Катиль лежала под наваленной сверху землей, неподвижная, белая и холодная; больше никогда ей не будет тепло. Подле нее — Тридуба с разбитым щитом на коленях и мечом в руке. Две надежды Ищейка положил вместе с ними в грязь — надежду на будущее и надежду из прошлого. Теперь все кончено, а ему остались лишь пустота и боль. Как всегда после битвы. Надежды вернулись в грязь.

— Похоронены там, где умерли, — тихо произнес Тул. — Это правильно. Это хорошо.

— Хорошо? — гаркнул Доу, свирепо глядя на Веста. — Хорошо, вот как? Самое безопасное место во время сражения? Самое безопасное место — так ты им говорил?

Вест опустил взгляд с виноватым видом.

— Ладно тебе, Доу, — сказал Тул. — Ты сам знаешь, что его нельзя винить за это, и никого нельзя. Это же битва. В битве люди умирают. Тридуба хорошо это знал.

— Мы могли бы быть в другом месте, — прорычал Доу.

— Могли бы, — сказал Ищейка, — но не были, вот и все дела. Теперь ничего не изменить, верно? Тридуба мертв, и девчонка мертва. Всем и так тяжело, незачем что-то добавлять к этой ноше.

Доу стиснул кулаки и набрал в грудь воздуха, словно собирался закричать. Потом выдохнул, его плечи поникли, голова опустилась.

— Ты прав. Теперь ничего не поделать.

Ищейка протянул руку и тронул Пайка за рукав.

— Хочешь что-нибудь сказать о ней?

Обожженный арестант поднял на него взгляд, потом покачал головой. Ищейка уже понял, что Пайк не мастак говорить, и не мог его винить. Вест, похоже, тоже не собирался раскрывать рот, так что Ищейка откашлялся, морщась от боли в ребрах, и попытался сам. Кто-то должен это сделать.

— Девушка, которую мы здесь похоронили, — ее звали Катиль. Не могу сказать, что давно ее знал и все такое… Но то, что я знал, мне нравилось… если можно так сказать. Я не особенно хорошо ее знал. Не особенно. Но она была сильная. Думаю, мы все это заметили, пока шли на север. Она терпела холод и голод, никогда не жаловалась. Жалко, что я не узнал ее получше. Я надеялся… Но что тут говорить? Нечасто получаешь то, на что надеялся. Она не была одной из нас, но она умерла среди нас, так что, думается мне, мы с гордостью положим ее в землю вместе с нашими людьми.

— Точно, — сказал Доу. — С гордостью положим.

— Это верно, — произнес Тул. — Земля принимает всех одинаково.

Ищейка кивнул и прерывисто вздохнул.

— Кто-нибудь хочет сказать про Тридубу?

Доу вздрогнул и опустил взгляд на свои сапоги, переступая по грязи. Тул, моргая, глядел в небо, и глаза у него, похоже, были на мокром месте. Вообще-то Ищейка и сам готов был заплакать. Он знал, что если скажет еще хоть слово, то разревется, как ребенок. Тридуба нашел бы правильные слова, но его больше не было, в том-то все и дело. Похоже, говорить не мог никто. Тогда вперед шагнул Молчун.

— Рудда Тридуба, — проговорил он, оглядывая их всех, одного за другим. — Скала Уфриса, так его называли. На всем Севере не было более славного имени. Отличный боец. Отличный вождь. Отличный друг. Всю жизнь провел в сражениях. Он дрался с Девять Смертей сначала лицом к лицу, потом сражался с ним бок о бок. Никогда не выбирал легкий путь, если видел, что этот путь неправильный. Никогда не уходил от боя, если видел, что надо драться. Я был рядом с ним, ходил рядом с ним, дрался рядом с ним десять лет, по всему Северу — Тут Молчун улыбнулся. — Мне не на что жаловаться.

— Хорошие слова, Молчун, — проговорил Доу, по-прежнему глядя вниз на промерзшую землю. — Хорошие слова.

— Таких, как Тридуба, больше не будет, — пробормотал Тул, протирая глаз, словно туда что-то попало.

— Точно, — сказал Ищейка. Это все, что он смог из себя выдавить.

Вест повернулся и побрел прочь между деревьями, сгорбившись, так что голова ушла в плечи. Он не произнес ни единого слова. Ищейка видел, как на его скуле вздуваются желваки. Винит себя, скорее всего. Люди часто это делают, когда кто-то умирает, и Вест, похоже, был как раз из таких. Пайк двинулся за ним, и они вдвоем обошли Трясучку — тот поднимался по склону навстречу.

У могил Трясучка остановился и хмуро посмотрел на землю. Потом поднял взгляд на них.

— Не сочтите за неуважение, ничего такого. Но нам нужен новый вождь.

— Над ним еще земля не осела! — прошипел Доу, сверля его яростным взглядом.

Трясучка поднял вверх руки.

— Тогда, думаю, сейчас самое время это обсудить. Чтобы не было никаких недоразумений. Мои ребята, честно сказать, дергаются. Они потеряли друзей, потеряли Тридубу, и теперь им нужен кто-то, за кем они пойдут. Ничего не попишешь. Так кто это будет?

Ищейка потер лоб. Он пока даже не думал об этом, а когда подумал, то растерялся. Тул Дуру Грозовая Туча и Черный Доу — два знаменитых имени, оба уже водили за собой людей и неплохо справлялись. Ищейка поднял на них глаза: Тул и Доу хмуро глядели друг на друга.

— Мне все равно, кто из вас станет вождем, — сказал он. — Я пойду за любым. Ясно, что это должен быть один из вас.

Тул угрюмо посмотрел на Доу, тот ответил свирепым взором снизу вверх.

— Я не могу пойти за ним, — пророкотал Тул, — а он не пойдет за мной.

— Точно, — сказал Доу. — Мы уже говорили об этом. Так не годится.

Тул покачал головой.

— Вождем не может быть ни один из нас.

— Да, — подтвердил Доу. — Ни один из нас. — Он цыкнул зубом, шумно втянул в себя сопли и харкнул в грязь. — Поэтому им должен быть ты, Ищейка.

— Поэтому — что? — отозвался тот, широко раскрыв глаза и уставившись на него.

Тул кивнул.

— Ты вождь. Мы все согласны.

— Угу, — проговорил Молчун, даже не подняв головы.

— Девятипалого нет, — сказал Доу, — Тридубы нет, так что остался ты.

Ищейка сморщился. Он ждал, что Трясучка закричит: «Что, он? Он — вождь?» Ждал, когда все начнут смеяться и скажут ему, что это шутка. Черный Доу, Тул Дуру Грозовая Туча, Хардинг Молчун и две дюжины карлов в придачу пойдут за Ищейкой и будут делать то, что он скажет? Ничего глупее он в жизни не слышал! Однако Трясучка не смеялся.

— Что ж, полагаю, это хороший выбор. Как раз это я и хотел предложить. Пойду скажу моим парням.

Он повернулся и ушел в лес, оставив Ищейку с разинутым ртом.

— Но как насчет остальных? — прошипел он, когда Трясучка удалился за пределы слышимости, и сморщился от боли, снова пронзившей ребра. — Там двадцать гребаных карлов, и они нервничают! Им нужен вождь с именем, за которым можно идти!

— У тебя есть имя, — ответил Тул. — Ты перешел через горы с Девятипалым, ты все эти годы дрался с Бетодом. У тебя самое серьезное имя из всех, кто остался. Ты видел больше битв, чем любой из нас.

— Ну, разве что видел…

— Ты вождь, — отрезал Доу, — и закончим на этом. Ну да, ты не самый жестокий убийца со времен Скарлинга, и что с того? Крови на твоих руках достаточно, чтобы я пошел за тобой, а лучшего разведчика вообще не сыскать. Ты знаешь, как вести за собой людей. Ты знал лучших в этом деле. Девятипалый, Бетод и Тридуба — ты воевал с ними и видел их вблизи, ближе не бывает.

— Но я же не могу… То есть… Я никогда не умел приказывать так, как Тридуба…

— Никто так не умел, — сказал Тул, кивая на землю. — Но Тридубы больше нет, как это ни жалко. Ты теперь вождь, а за тобой стоим мы. Если кто-то не захочет выполнять твои приказы, ему придется говорить с нами.

— И разговор, мать его, будет короткий, — добавил Доу.

— Ты вождь. — Тул повернулся и зашагал к деревьям.

— Решено. — Черный Доу последовал за ним.

— Угу, — произнес Молчун, пожимая плечами, и двинулся в ту же сторону.

— Но… — пробормотал Ищейка. — Погодите…

Они ушли. Похоже, он действительно стал вождем.

Некоторое время он не двигался с места, стоял и моргал, не зная, что и думать. Он никогда прежде не возглавлял людей. Сейчас он не чувствовал в себе никакой перемены. У него не родилось никаких мыслей и соображений насчет того, что делать дальше и что сказать людям. Он чувствовал себя идиотом. Еще больше, чем обычно.

Ищейка встал на колени между двумя могилами, погрузил руку в рыхлую почву и ощутил ее, холодную и влажную, на своих пальцах.

— Прости, девочка, — пробормотал он. — Ты не заслужила такого.

Потом крепко сжал горсть земли и раздавил ее в ладони.

— Прощай, Тридуба. Попробую делать то, что делал бы ты. Возвращайся в грязь, старина.

Он встал, вытер ладонь о рубашку и пошел прочь, возвращаясь к живым, оставив двоих лежать в земле.