Даже находясь на грани жизни и смерти, Император продолжает свое неусыпное бдение. Могучие боевые флоты пересекают кишащий демонами варп, единственный путь между далекими звездами, и путь этот освещен Астрономиконом, зримым проявлением духовной воли Императора. Огромные армии сражаются во имя Его в бесчисленных мирах. Величайшие среди Его солдат — Адептус Астартес, космические десантники, генетически улучшенные супервоины. У них много товарищей по оружию: Имперская Гвардия и бесчисленные Силы планетарной обороны, вечно бдительная Инквизиция и техножрецы Адептус Механикус. Но, несмотря на все старания, их сил едва хватает, чтобы сдерживать извечную угрозу со стороны ксеносов, еретиков, мутантов и многих более опасных врагов.

В течение долгих минут после крушения всё вокруг было затянуто пылью и дымом, стоял непрекращающийся грохот. Рядом неясно вырисовывался Зандрех, бушевавший из–за недостойного поведения врага в промежутках между приступами кашля и брызгания слюной. Любопытство Обирона к притворным дыхательным движениям его повелителя давно угасло, но он по-прежнему находил их чрезвычайно раздражающими.

Сейчас, однако, его мысли занимало совсем другое. В чёрных клубах, что окутывали каркас рухнувшего судна, по обезображенной земле перемещались неизвестные фигуры. Гигантские округлые конструкции выбирались наружу из рваной дыры в боку челнока, блея причудливые, резкие кодовые песни своих хозяев. Несмотря на применение грубых твердотельных боеприпасов, они быстро разобрались с первыми фалангами, выдвинувшимися в зону крушения.

— Старина Обирон, у тебя зрение острее моего, скажи на милость, что за чертовщина там происходит? Что ты видишь? — с досадой выпалил Зандрех, выдувая пыль из глаз, хотя те могли переключаться между тысячью разных спектров.

— Машины, которые они называют роботами, мой немесор, — ответил Обирон. — Мы сталкивались с ними раньше, на пятой планете системы.

— Роботы? Тьфу! — с отвращением выплюнул Зандрех. — До чего непорядочно выставлять бездушные машины против некронтир!

В действительности же и сам Зандрех, а также Обирон и каждый солдат внизу были точно такими же бездушным машинами. Причём так давно, что на их веку горы рассыпа́лись в пыль. Но немесор либо не мог, либо не хотел этого замечать. Варгард в очередной раз взвесил на чаше весов острое желание поправить своего хозяина и уверенность в том, что тот опять проигнорирует его, и потому решил промолчать. Тогда он снова принялся искать возможность выразить своё разочарование через клинок.

— Может, мне спуститься и взглянуть на них поближе, господин? — поинтересовался Обирон тоном, который приберегал для тех моментов, когда хотел мягко добиться указаний от генерала. Зандрех издал сухой, скрипучий смешок и протянул ладонь, останавливая его.

— Не торопись. Моему благородному варгарду нет нужды затуплять свой клинок об этих недостойных верзил. Твоё место не всегда в гуще боя, о мой ретивый слуга! И кроме того, — добавил он, обводя кучку безмолвных лич-стражей взмахом посоха, — без тебя мне придётся лицезреть происходящее в компании этих молчаливых тупиц. Нет, Обирон, останься со мной.

Вынужденный подчиниться Обирон вернулся к наблюдению за ходом битвы, пока его повелитель рассуждал о дурных манерах тех, кто использовал машины вместо живых войск. Эта болтовня сводила с ума — и становилось только хуже.

Когда ударные отряды неприятеля ринулись к остову корабля, закрепляя успех роботов, Зандрех заговорил о том, какая сегодня хорошая погода. На самом же деле на фоне беспощадного излучения разбухшего голубого солнца этой системы даже условия на древней родной планете казались вполне сносными. Не имея средств защиты, живое существо могло тут зажариться за считанные часы, однако Зандрех воспринимал испепеляющую жару как ласковый солнечный свет.

Признаться, Обирон умирал от скуки, и к тому времени, когда его хозяин наконец озаботился тем, как бы отогнать противника, варгард уже принялся осматривать капитальную баржу посредством обслуживающих её скарабеев, надеясь обнаружить какой–нибудь незначительный дефект и исправить его. Он поочерёдно мысленно переносился в жукообразные конструкции и через их окуляры вглядывался в поисках какой–нибудь ошибки в калибровке, но ничего не находил. Каждый солдат пребывал в идеальном состоянии, всякая поверхность выглядела безупречной. По всей длине ладьи царило спокойствие, как в саду мёртвых скульптур.

А затем что–то шевельнулось.

Всего на несколько тысячных долей секунды, но с учётом специфики инстинктов варгарда для него это было всё равно что яркая вспышка на солнце. На корме баржи, возле массивной каменной кладки с вырезанными на ней глифами, притаилась фигура. Гуманоидная фигура. Убийца.

Хотя Обирон ещё не встречал простого человека, способного сравниться с ним в схватке, экземпляры, вроде этого, как минимум обещали интересный вызов. Будь у него сердце, оно непременно забилось бы чаше. Похоже, этот день мог оказаться не таким уж утомительным. Но хотя его рефлексы кричали ему развернуться и активировать клинок, он сохранял неподвижность и продолжал следить за гостем с помощью оптических систем скарабеев. Возбуждение — вовсе не оправдание, чтобы быть в плохой форме, поэтому лучше было подпустить смертного ближе, в пределы досягаемости для быстрого убийства.

Пока Обирон выжидал, ему открылась волнующая правда о сложившейся ситуации. Теперь после внезапного появления ассасина отчаянный жест с грузовым транспортом прояснился. Его смысл заключался вовсе не в том, чтобы проделать брешь в строе некронов. Это был обманный манёвр, рассчитанный на то, чтобы отвлечь Обирона от Зандреха и втянуть в драку, в результате чего его повелитель остался бы уязвимым. И Обирон, несомненно, влез бы в схватку, если бы господин не запретил ему покидать его. «И вновь причуда немесора по чистой случайности привела к благоприятному исходу», — подумал варгард, хотя в действительности подозревал иное.

Подсоединившись к системам одного из воинов, подключённых к барже, варгард стал наблюдать его глазами, как убийца крадётся по палубе, думая, что его никто не видит. Впрочем, другие бойцы свиты, присутствующие на судне, действительно ничего не замечали из–за притуплённого сознания. Но Обирон, глядя через их окуляры, видел всё достаточно хорошо. Худощавый человек перемещался странной, плавной походкой. «Ага, каллидус». Безошибочно узнав блеск фазового меча К'тан, закреплённого на руке, Обирон извлёк имя из отдела низкоуровневых энграмм, который отвёл для чужеродных концепций. «Веселье будет поистине славным». Существа-каллидус выделялись повышенной скоростью реакции даже по его меркам и единственные среди людей обладали самонадеянностью достаточной, чтобы использовать клинки, сотворённые древними хозяевами некронтир.

В прежние времена такое богохульное вторжение на царскую территорию непременно рассердило бы Обирона, но за минувшие годы он повидал слишком много подобных посягательств, чтобы они хоть сколь–либо его задевали. По правде, если память не подводила, это был уже шестой встретившийся ему каллидус.

— Так что же нам делать с этими проклятыми роботами? — спросил Зандрех, постукивая металлическими пальцами по носовому ограждению судна, пока наблюдал за битвой внизу. Вопрос адресовался Обирону, но он знал, что от него не ждут ответа — он всегда оставался молчаливым участником обсуждений.

Зандрех продолжил:

— Погляди, их войска сосредоточены в тени затонувшего корабля. Можем отступить и позволить им растянуть силы. Или, наверное, лучше прижать их спиной к стали и посмотреть, как много ресурсов они выделят для сохранения плацдарма. Как думаешь, старый друг? — Пока Зандрех говорил, убийца двинулся вперёд, напряженный, как пружина на взводе. Всего несколько шагов, и он выйдет на дистанцию для прыжка.

На кратчайший, но дикий миг Обирона охватило безумие. Что, если он позволит человеку выполнить задание? В таком случае ему никогда больше не придётся снова выслушивать забавные истории об Утту-Прайме или сидеть на очередном безрадостном пиру, притворяясь, будто наслаждается вином из чаши, которая, в сущности, была сухой половину вечности. Он мог даже узреть наконец проблеск осознания происходящего в глазах немесора, когда клинок убийцы погрузится в него. Стоило ли это всё того, чтобы увидеть, как старый генерал очнётся от грёз?

Пока он размышлял, боевая коса в его руке горела изумрудным огнём. Без Зандреха он не был бы Обироном. И на этот раз он ответил своему хозяину.

— Пусть они потратят силы, милорд, — сказал он унылым хриплым голосом. — Пусть они почувствуют, что победа у них в руках… а потом отнимите у них всё.

Голова убийцы резко повернулась при звуке голоса Обирона, и он ринулся вперёд, описывая клинком широкую дугу. Человек поднырнул под удар и отвёл оружие варгарда собственным. Столкновение фазовых лезвий вызвало трещины между измерениями.

Когда варгард крутанулся, ассасин пнул его в предплечье с такой силой, что керамит разлетелся бы вдребезги, но Обирон едва ли шелохнулся. Ещё удивительнее, однако, что нога смертного осталась целой и невредимой. Тем не менее даже незначительной перемены в равновесии некрона хватило, чтобы выиграть время для новой атаки. Ассасин пустил в ход фазовый клинок.

Снова повернувшись лицом к неприятелю, Обирон позволил тому достать его и срезать полосу с груди. Затем он отступил назад, как бы приглашая убийцу совершить очередной выпад, и даже отвёл назад косу, занеся её над головой в древней позе, известной как замах гарпунщика. И действительно, человек накинулся на него и принялся наносить удары, кружа в тени его громадного клинка. Каждый раз на некродермисе появлялась свежая серебряная рана, но это мало что значило. Его оболочка восстановится за секунды, а тело убийцы — нет. Требовалось попасть только раз.

Зандрех, как обычно в своей манере, даже не оглянулся, настолько его поглотили думы о старинной тактике. Судя по издаваемым им звукам, он пытался вспомнить некий занятный случай из своей юности.

— Как же там… Ах да! — воскликнул немесор с довольным вздохом. — Вроде так. Хватай дубинку, наступают пускай… выжди момент… и шанс не упускай! И я верю, пора действовать, дорогой варгард. Дай сигнал батареям Судного дня открыть огонь по обломкам корабля и покончим с этим.

— Как пожелаете, — ответил Обирон и пожалел, что не в состоянии скрипеть зубами, когда убийца сделал ложный выпад и нырнул вбок, рассчитывая оказаться между телохранителем и его подопечным. Обирону очень хотелось тут же выразить своё негодование посредством шквала ударов, но он не смог бы так долго уберегать господина, если бы вёл себя опрометчиво. Поэтому он передал межузельную команду батареям, как было приказано, и быстро развернулся, чтобы снова встретиться лицом к лицу с незваным гостем.

Пока соперник совершал наскоки в его зону досягаемости, срезая осколки с его тела, Обирон, к своему глубочайшему раздражению, обнаружил, что у него в голове засела дурацкая рифма немесора. «Хватай дубинку… — пронеслось в мыслях, едва он почувствовал отдалённый грохот заряжающихся пушек. — Наступают пускай… выжди момент…»

И вот он настал.

Лодыжка человека подкосилась на расшатанном камне. Совсем чуть-чуть. Глаза смертного не заметили бы такое, но состояние живой смерти имело свои преимущества. Стремительно, как нападающая змея, коса Обирона опустилась и, пронзив ногу убийцы, пригвоздила его к полу. В то же мгновение заговорили орудия Судного дня и залили небо актиничным светом, уничтожая остов подбитого корабля.

Выпустив из хватки косу, Обирон настроил свой зрительный аппарат на длину волн ниже видимого спектра и сразу бросился на ассасина. Тот, ослеплённый яростью артиллерийского залпа, не имел возможности уклониться от удара наотмашь и упал на палубу с наполовину вмятой грудью. Обирон замедлил собственное чувство времени и позволил себе на одну секунду насладиться победой, прежде чем обрушить пятку на голову соперника. На вторую секунду он в подробностях увидел, как череп треснул, а на третьей раскрошил его в потоках крови. Именно такой смерти и заслуживал убийца.

— Как всегда, блестящая военная хитрость, мой повелитель, — прогремел Обирон, когда эхо взрыва начало затихать.

— Вполне, — довольный собой, согласился немесор, перегнувшись через носовой поручень, чтобы взглянуть на разворачивающийся внизу ад. — А теперь подойди, посмотрим на сражение вместе.

С редким вздохом Обирон поднял труп незваного гостя — в конце концов, он не мог позволить ему пятнать царскую ладью дольше необходимого, — и поплёлся к своему хозяину. Когда он перекинул бездыханное тело за перила прямо в пасть голодному огню далеко внизу, Зандрех бросил на своего охранника странный косой взгляд и усмехнулся про себя.

— Рад, что остался?

Отвечать Обирону не требовалось.

Пока Обирон шёл по длинному коридору, ведущему к покоям немесора, Зандрех решил пробежаться по беспорядочному списку доступных ему сил, словно молодой дворянин, выбирающий, каких зверей взять на весёлую охоту.

— Манёвренный, но тяжёлый… А ты как считаешь, приятель? В первую очередь я подумываю о лёгких крейсерах и, может, об одной-двух «Косах» для пущей верности. «Каирны», на мой взгляд, чересчур громоздкие для наших нужд, так что взять этого старого грубияна не сможем. — Зандрех любовно похлопал по одной из переборок «Ямы». — А вот «Хорактис» и «Тефнит» отлично подойдут в качестве флагманов, верно?

Обирон не предлагал господину ничего, кроме своей компании, поскольку был слишком занят изучением координат, посланных ему с Мандрагоры после конференции с Повелителем Бурь. Ближайшей планетой к месту встречи являлась голая скала под названием Доахт, одиноко вращающаяся вокруг тусклой красной звезды. Когда–то здесь располагалась некронская гробница, но все записи об основавшей её династии затерялись, и кто знал, что обитает там теперь. Ничего хорошего, подозревал варгард, так как Доахт скрывался в глубинах м'ват — области слабого, умирающего света на дальней восточной окраине, которую люди называли регионом Вурдалачьих звёзд.

Его народ был слишком стар для суеверий — да и вообще, какой смысл мёртвым бояться привидений? Тем не менее м'ват — совсем не то место, куда можно было легко войти. Целые миры тут были опустошены вирусом свежевателя и кое чем похуже: тут происходили вещи настолько странные, что приводили в замешательство даже самых мудрых криптеков. А Зандреха отправили сюда лишь со скудными инструкциями и обещанием найти «старого союзника» для поддержки. Что подразумевал Повелитель Бурь? Обирон знал, что у немесора осталось очень мало настоящих друзей, и уж точно никто из них не обосновался в этом глухом космосе. Единственная династия в районе м'ват, о которой ему было известно, обитала в Костяном Царстве Дразак, вотчине омерзительного лорда Валгуля. И вряд ли там стоило ожидать благожелательного отношения к себе.

Обирон поделился сведениями о пункте назначения с господином, но тот явно не разделил его беспокойства. Зандрех увлечённо рассматривал голограммы своих войск, словно выбирал одеяние для торжества.

— Манёвренные… хм. «Могильные клинки» надо взять обязательно… и «Гибельные косы», естественно, тоже. И, наверное, крыло «Ночных саванов», а то и два? Жаль только, что если в приоритете проворность, то о наших давних спутниках, ковчегах Судного дня, можно забыть, и я уж точно не смогу снова опробовать мегалит. Сплошные разочарования. Хотя ведь есть аннигиляционные барки… они достаточно резвые. А одна-три когорты сераптеков с лихвой восполнят недостаток огневой мощи без необходимости жертвовать скоростью…

Чувствуя, что пришло время внести хотя бы символический вклад в разработку плана Зандреха, Обирон хмыкнул в знак согласия, продолжая анализировать указания Повелителя Бурь. «Проблемная» — это слово постоянно всплывало в памяти. Кого из многочисленных врагов имел в виду Имотех? За долгие годы Обирон разгадал многие значения, используемые фаэроном при общении с Зандрехом. Например, «безрассудная» династия, мятеж которой надлежало подавить, означала зеленокожих варваров, известных как орки, в то время как под «упрямой» понимались элитные солдаты человечества, паралюди, называвшие себя Адептус Астартес. Но никогда прежде Имотех не употреблял слово «проблемная».

На ум приходила лишь одна ассоциация, и Обирон искренне надеялся, что ошибается. Потому как при одной только мысле об этом он испытал чувство настолько незнакомое, что лишь сейчас начал понимать — это не что иное, как страх.

Из всех сородичей — по крайней мере, тех, что пережили Великий сон — только Сетех знал Зандреха дольше, чем Обирон. Они появились на свет за полгалактики друг от друга, но происходили из аристократической прослойки и встретились в одной из самых знаменитых военных академий, куда их обоих отправили учиться.

Даже сейчас Зандрех частенько потчевал Обирона рассказами о том периоде, ибо во многих отношениях считал его лучшим в своей жизни. Обирон же считал подобное заведение душной барокамерой, где честолюбие, предательства и невероятно жестокие выходки маскировались под веселье и товарищество с помощью изысканных вин и дерзкого смеха. Но, с другой стороны, Обирон родился солдатом, а не дворянином, и поэтому склонялся к мысли, что ему просто недостаёт воспитания, чтобы понимать такие прелести.

Так или иначе, Сетех одновременно оказался и злейшим соперником Зандреха, и его закадычным другом, став даже ближе, чем родной брат, как утверждал немесор. Тогда как Зандрех являлся непревзойдённым полководцем, Сетех преуспел в методах психологической войны: в пропаганде, шпионаже и манипулировании.

После того как оба аристократа получили назначения, им вверили по армии и отправили сражаться в болота Ямы во время кровопролитных междоусобных войн Сецессии. Именно в той кампании Обирона, на тот момент уже ветерана, приставили к Зандреху в качестве варгарда, вследствие чего он присутствовал в роли стража на многих попойках, устраиваемых двумя молодыми офицерами. Обирон видел, как они вместе сражались, охотились и смеялись, празднуя победу за победой. Видел, как они препирались и спорили из–за карт местности, и воочию наблюдал, как, испив из чаш до дна, они поклялись друг другу в вечной верности.

Но также он видел, в каких тонах Сетех говорил о Зандрехе перед другими лордами, когда того не было рядом, и помнил его взгляд, когда хозяин рассказывал приятелю свои секреты. Не раз Обирон был свидетелем того, как Сетех использовал информацию, сообщённую ему в доверительной беседе в пиршественном шатре, чтобы на следующий день вырвать победу. И наконец, накануне решающей битвы за Яму, он был там, когда Сетех наконец–то осуществил свой заговор по убийству Зандреха. В тот раз Обирон уже не просто смотрел со стороны.

Сетех натравил пару охотничьих сколопендр — тех самых, что сейчас в шутку боролись с Зандрехом, своим чириканьем заполняя межузельную линию связи. В прошлом они были живыми существами, а не каноптековыми конструкциями, что теперь вмещали их разумы, но и тогда они представляли не меньшую опасность. Обирон засёк, как они ползли по болоту к заднему выходу из царского шатра, и только его умение владеть клинком заставило их отступить. До сих пор металлическое тело Обирона помнило раны, нанесённые их жвалами его телесной оболочке.

Конечно, Сетех замёл следы достаточно хорошо, чтобы Обирон ничего не смог доказать, а на утро раны охранника высмеяли и списали на несчастный случай, приключившийся с ним ночью. Затем последовали битва и долгожданный триумф, и варгард ни словом не обмолвился о покушении на своего господина.

Многие годы спустя он твердил себе, что это всего лишь вопрос протокола, ведь для солдата его касты обвинить дворянина в измене было равносильно самоубийству. Когда это оправдание истёрлось о точильный камень его совести, он убедил себя, что Зандрех всё равно никогда бы не поверил его словам, если бы Сетех выступил с опровержением. Но в итоге Обирон принял правду: он ничего не сказал Зандреху, потому как знал, что это подкосит его.

Со временем хранить молчание стало легче. После Ямы Зандреху пожаловали планету Гидрим, и их пути с Сетехом разделились. Последнее, что варгард слышал в ходе Войны в небесах: якобы некий офицер убил отца Сетеха и таким образом захватил в его династии престол. Затем явились ужасы биопереноса, потом разразилось последовавшее за ним апокалиптическое безумие, а после случился Великий сон.

Обирон пробудился в Гидриме одним из первых, раньше Зандреха на много лет, и долго провёл в одиночестве, насколько мог изучая всё, что произошло за годы сна, чтобы наилучшим образом подготовить своего господина к реалиям Галактики, в которой тот проснётся. Пользуясь сенсорами пробуждающегося гробничного комплекса, он погружался в растущий поток информации, и, естественно, искал новости о судьбе Сетеха. С некоторым облегчением он обнаружил, что коронный мир аристократа раскололся при взрыве сверхновой около тридцати миллионов лет назад, и поэтому Обирон оставил дело минувших дней в прошлом, где ему и полагалось быть.

Но вот, на самом краю Галактики, появился Сетех в сопровождении своих ужасных питомцев, и давним приятелям снова предстояло сражаться бок о бок.

— Зандрех, старый ты хрыч! — произнёс Сетех голосом столь же ровным, как его некродермис цвета кости. — Кончай возиться с гончими, лучше подойди и обними меня. Давненько мы не виделись.

— Сетех! — отозвался немесор, вставая и отряхиваясь от пыли. — Я слышал, ты помер, чёрт лукавый. Неужели нет такой передряги, из которой бы ты не выбрался? Вот так встреча!

Два товарища с лязгом заключили друг друга в объятия, и Обирон специально отвернулся, чтобы не видеть ухмылку, которую Сетех мог бросить ему через плечо господина.

— Ты как будто ни на день не постарел, — с притворным недовольством заявил Зандрех и указал на посох Сетеха. — Вижу, ты всё ещё пользуешься той же старой палкой.

Посох немесора являлся важным символом ранга, и выгравированные на нём узоры из символов и иероглифические письмена указывали на общественное положение владельца. В культуре некронтир считалось тяжким оскорблением изготавливать посох, в точности как у другого представителя знати, но, получив звания, два молодых офицера решили заказать идентичное оружие в знак братских уз. И действительно, посохи Зандреха и Сетеха ничем не отличались, если не считать, что из энергетического ядра у первого струился зелёный свет, а у второго — синий.

— А, ты об этой клюке? Да, полагаю, я просто так и не смог заменить её чем–то получше, — отмахнулся Сетех, а после кивнул на Обирона. — Кстати, смотрю, ты по-прежнему таскаешь за собой этот старый шкаф.

— Ха! И впрямь! — загоготал Зандрех. — Ну, надо же при себе иметь что–то, чем можно заградиться от вражеских копий.

По протоколу Обирон не мог даже выразить неодобрение, поскольку офицеры всегда в таком ключе обсуждали некронтир из низших каст. Несмотря на все его достижения — его семь раз награждали орденом Могильной мухи и подарили усыпальницу, большую, чем у младших лордов, — он навсегда останется простым солдатом, ведь он не родился в тех же благородных кругах, что Зандрех и Сетех. И всё же, учитывая ироничность насмешки Зандреха, сказанное им задело Обирона.

— Похоже, возраст не притупил остроты твоих шуточек, брат. Будем надеяться, твой клинок остался таким же острым, нам ведь предстоит выиграть войну.

— Так я слышал, — заговорщически произнёс Зандрех. — Похоже, опять эти проклятые сепаратисты. Когда же они наберутся ума? И их должно быть особенно много, раз они выступают против нас двоих! Всё будет так же, как на Яме, да?

— Совершенно верно, мой друг, совершенно верно. Всё будет именно так.

— Ну что ж, приступим? — подвёл итог Зандрех, по обыкновению хлопнув в ладоши. — Если, конечно, ты привёл с собой целую армию. Не хочу ставить тебя в неловкое положение, но, если к нам присоединитесь только ты да Сепа с Сатой — хотя они великолепные звери, — я бы сказал, что свою долю работы тебе не выполнить.

Сетех ничего не ответил, а просто поднял руку, щёлкнул пальцами, и на небосводе зажглись звёзды. Внезапно там, где не было ничего, кроме мрака галактической окраины, возникла целая армада как минимум размером с немесорскую и сверкающая огнями, такими же холодными и синими, как глаза Сетеха.

По крайней мере, это объясняло, как Сетех и его зверушки приблизились к маяку незамеченными — очевидно, они прибегли к неким маскировочным чарам. Хотя подобные трюки могли обмануть более примитивных созданий, Обирон ни разу не сталкивался с техномагией, способной скрыть вещи от глаз некронтир. Это весьма встревожило его, и лукавый взгляд Сетеха, который он метнул в него, пока Зандрех завороженно смотрел в небо, словно ребёнок, увидевший фокус, подсказал Обирону, что друг его господина хорошо об этом знает.

— Чудесно, Сетех, просто чудесно, — выдохнул Зандрех. — Ты никогда не перестаёшь удивлять. Я зря сомневался в тебе. А сейчас мне нужно уйти и подготовить свои войска к проверке, чтобы удостовериться, что нас не затмят на поле битвы. Может, встретимся завтра, чтобы обсудить наши первые шаги?

— Конечно, брат, я буду ждать этого с нетерпением.

Последовала длинная череда нежных прощаний, которые Обирон терпеливо выслушал, прежде чем наконец заговорить, когда Зандрех собрался уходить.

— Я догоню вас, мой немесор, как только поделюсь нашими межузельными протоколами с Сетехом. Уверен, ему понадобится правильная часто…

— Зандрех! — позвал Сетех, прерывая его. — Твой заслон от копий, кажется, говорит — и более того, он предполагает, будто ему ведомы мои потребности. Уверен, он не задумывал ничего дурного, но он, похоже, забыл свои манеры. Давай, варгард, беги отсюда.

Зандрех сделал паузу, испытывая неловкость, но если он и собирался возразить Сетеху, то явно передумал.

— Да, Обирон, — пробормотал он, — пойдём. Нам ещё многое предстоит сделать.

Бросив последний взгляд на Сетеха, Обирон последовал за хозяином. Придётся подождать, чтобы получить желаемые ответы. Но ничего, он умел ждать.

Пока лич-стражи выстраивалась идеальными коробками, словно притягиваемые незримыми магнитами, Обирон изучал необъятную громаду перед собой. Навстречу горе, изрытой и потрескавшейся за многие эры, из песка поднимался широкий чёрный пандус, способный вместить до двадцати воинов в ряд. Он упирался в двойные двери из чёрного металла, способные выдержать вечность и окружённые по бокам обелисками высотой в два хета. На их почти гладкой поверхности, отшлифованной ветрами Доахта, виднелись ряды отметин, которые Обирон предпочёл бы не узнавать.

Пришло время вытащить строителей этого сооружения наружу. Оглянувшись на собравшийся легион, достигавший уже тридцати шеренг в глубину — и они непрестанно пополнялись, так как эскадры ковчегов не прекращали извергать пассажиров, — Обирон послал межузельную команду тяжёлой артиллерии. Батареи аннигиляционных барок уже расположились на каждом фланге армии, однако, чтобы расколоть каменную оболочку, требовалось нечто помощнее.

— Выпускайте ходячие пушки, — скомандовал он, указывая косой в клубящуюся пыль, и уже скоро в сгущающейся буре возникли громадные силуэты с изогнутыми когтями. Различив гигантские очертания, Обирон вообразил, что вот-вот появятся чудища из некронтирских мифов, послужившие прообразом вызванным созданиям. Столь редкий для него полёт фантазии заставил варгарда задуматься, не повлиял ли на него за минувшие годы странный взгляд Зандреха на вещи? Но тут из облаков пыли вынырнули громоздкие машины, и варгард увидел их такими, какими они были в действительности.

Перед воротами замерла когорта из пяти колоссальных сераптековых конструкций, и сам песок загудел от их заряжающихся пушек. Когда их генераторы сингулярности достигли полной мощности, они издали низкий, скорбный вой, который разорвал бы барабанные перепонки смертных, и выпустили каскад электричества, с треском заструившийся по содрогающейся пустыне. Обирон воздел боевую косу, и молния бешено побежала вверх по его руке, притягиваясь к фрактальному лезвию.

— Готов стрелять по команде моего немесора, — оповестил Обирон, держа косу в воздухе. По опыту он знал, что Зандрех немного подождёт, прежде чем отдать приказ, ведь генерал всегда говорил: «Что есть осада без толики театральности?» Поэтому оставшееся время Обирон тратил, настраивая себя на предстоящую битву, для чего фокусировался на запечатанном портале перед собой.

Сейчас, присмотревшись повнимательнее, он нашёл в этих чёрных воротах нечто крайне тревожное. Вереницы изъеденных эрозией глифов на их поверхности казались весьма жуткими, но над ними различалось кое–что ещё — каракули схожего текста, высеченные дрожащей рукой и образующие бессмысленные фразы. Он едва успел разобрать слова, когда в междоузлиях раздался голос немесора, чей властный тон не смогла притупить даже вечность.

— Проломи ворота, — распорядился Зандрех, и Обирон, опустив косу, выбросил странный текст из головы.

Красный мир утонул в зелёной ярости, когда одновременно заработали десять генераторов сингулярности. Огромные куски ворот просто исчезли: тонны металла засосало в кратковременные чёрные дыры, и, сопротивляясь их чудовищной энергии, Обирону пришлось даже прижаться к подножию пандуса. Сама скала завопила, едва материал ворот распался на точки измученного пространства-времени, прежде чем взорвался фонтаном горячих брызг. И всё же двери остались на месте.

Никакого перерыва не намечалось, поэтому зарядные катушки сераптеков уже раскалились добела для второго залпа, и Обирон снова взмахнул косой, давая приказ стрелять. На этот раз древний бастион не выдержал, и когда свет померк, двери превратились в развалины, а у их основания образовалось озеро кипящего металла. Открывшийся проход зиял чернотой.

— Не стрелять, — скомандовал Обирон. — Пехота, приготовиться.

Опустилась осязаемая тишина, тяжёлая, как железо, и нарушаемая только бульканьем стали, остывающей на чёрном камне. Напряжённое безмолвие тянулось, пока наконец из пробитого в горе тоннеля не донёсся низкий гул. Поначалу казалось, будто из глубин вырываются сухие листья, но затем очертания прояснились: наружу выбегали или вылетали короткими рывками похожие на жуков существа с покрытыми ржавчиной панцирями и с глазными линзами, испускающими то же тускло-красное свечение, что и дюны.

— Скарабеи? — недоверчиво произнёс Зандрех, подавляя смешок. — Ты тоже это видишь, Сетех? Они рассчитывают ответить нам скарабеями? Как же бедны, должно быть, эти несчастные глупцы. Искренне надеюсь, что это не самое жёсткое сопротивление, которое они окажут!

Сетех усмехнулся вполголоса, но не слишком убедительно, потому что он так же хорошо, как и Обирон, знал, насколько ошибался Зандрех.

Малое нашествие скарабеев быстро превратилась в наводнение, а затем в приливную волну, как только из недр горы потекли сотни тысяч инсектоидов. Их передние ряды истребили массированным огнём воины и Бессмертные, в то время как задние вспыхнули оседающими искрами под действием тесла-деструкторов аннигиляционных барок. Однако поток не иссякал. Крошечных тварей прибывало гораздо больше, чем удавалось отразить, и в мгновение ока они хлынули к линии Обирона у основания рампы.

Лич-стражи, слишком гордые, чтобы пускать в ход силовые клинки против таких недостойных врагов, воткнули оружие в песок и принялись драться руками и ногами. Безмолвные даже в гневе, они топтали скарабеев на мелкие кусочки и давили их в руках, как перезрелые фрукты. Обирон, осаждённый полудюжиной этих созданий, потратил отвратительную минуту, вытаскивая их из своей искусственной кожи и раскалывая их панцири.

Другим везло меньше. Горстки каноптеков кружили над порядками Саутехов по короткой дуге и обрушивались на отдельных солдат неистовой массой скребущих ног и скрежещущих жвал. Хотя Обирон знал, что пехотинцы чувствуют, как их пожирают, они умирали без единого звука, а когда скарабеи двигались дальше, от некронов оставались лишь огрызки металла, безнадёжно пытающиеся собраться вместе.

При всём при этом из–за проломленных ворот не прекращали извергаться свежие силы. Будучи уверен, что так и будет, Обирон специально разместил шеренгу каноптековых пауков в тылу легиона, и сейчас они парили над войсками, изрыгая собственных скарабеев. Те набросились на противостоящие тучи насекомых, и вскоре сам воздух загустел от их противного жужжания, и пространство накрыла тень громадного роя.

Но вражеские создания, покрытые ржавой коркой, находились в плохом состоянии и быстро разваливались, встречаясь с когтями сверкающих конструкций Саутехов. Поэтому неприятельское полчище уже скоро поредело до сотен тысяч, а затем и до тысяч особей, и в итоге остатки поджарили из гаусс-оружия. Не теряя времени, саутехские скарабеи начали пожирать туши сородичей и прясть нити некродермиса для восстановления тех воинов, что были ранены, но по-прежнему сражались.

Главная линия обороны выстояла, и потери оказались невелики: орда инсектоидов забрала лишь троих личей, и среди них не было никого из личной фаланги Обирона. Что, впрочем, принесло ему слабое утешение. Он пережил их медленное разложение почти так же остро, как если бы это его кости жевали и грызли. И это было только начало. Когда гудение скарабеев затихло, ему на смену пришёл жуткий звук, доносившийся изнутри горы: неспешное ритмичное лязганье, подчёркиваемое скрежетом ржавчины по камню. Обирон снова дал команду приготовиться, и его лич-стражи подняли клинки.

— Это будет… волнительная схватка, — прошептал он Небу, стоявшему слева от него в первом ряду. — Тщательно выбирай момент для удара, и мы доведём это дело до конца. А если нет… Что ж, надеюсь хотя бы исполнить твоё желание.

Неб на мгновение повернул голову к Обирону, но в его глазах не читалось ничего, кроме лёгкого замешательства. Возможно, на каком–то подсознательном уровне эти слова что–то да значили для него. Однако времени на дальнейшие размышления не осталось, так как враг уже появился.

Сначала во тьме тоннеля, простиравшегося так далеко, насколько вообще хватало мощнейшей оптики Обирона, загорелась целая плеяда красных угольков, а потом на свет шаркающей походкой выбрались враги. Некроны-воины. Такие же тёмно-коричневые, как и скарабеи, с хлопьями ржавчины на некродермисе и чёрными подтёками в области суставов. Одни силой приводили в движение окоченевшие конечности, другие ползли на скелетных руках, волоча за собой искалеченные ноги. Их зрительные аппараты шипели, из сломанных сервоприводов сыпались искры. Некоторые, чьи исправные гаусс-свежеватели сверкали сердоликовой энергией, вслепую стреляли по захватчикам, тогда как иные сжимали оружие, мощь которого истощилась за время длительного молчания гробницы. Тем не менее они тоже пытались вести огонь, хотя их винтовки превратились, по сути, в дубинки.

Обирона охватило отвращение к этим омерзительным тварям, причём такое, какое он не испытывал даже к собственной холодной оболочке. Хотя неизбежно наступит момент, когда он будет вынужден сойтись врукопашную с этими упырями, ему совершенно этого не хотелось, а потому, воздев руку, чтобы легион прекратил стрельбу, он приказал сераптекам вновь открыть огонь.

Первый же залп стёр с лица земли, наверное, пятьсот жалких созданий, но шедшие следом за ними даже не замедлили шаг. Ковыляя по расплавленным останкам собратьев, они демонстрировали ту же самую неумолимую, несознательную решимость, которая вела солдат Зандреха через тысячи полей сражений. Однако здесь ничего за ней не скрывалось — никакого благородного гения, который направлял бы воинов или схлестнулся бы с неприятелем в поединке умов. Нет, тут наблюдалось только древнее безумие машины.

Вспомнив о немесоре, Обирон вдруг заметил, что Зандрех уже некоторое время молчит. После того как аннигиляционные барки передислоцировались, чтобы задержать поток воинов, пока сераптеки готовились к следующему залпу, варгард послал запрос на несущей частоте для получения дальнейших указаний, но генерал не отвечал. Неужели помехи усилились до такой степени, что полностью отрезали войска на поверхности? Или ещё хуже — неужто Сетех каким–то чудом обошёл его системы видеоконтроля и навредил хозяину?

Но как раз тогда, когда Обирон уже готовился срочно телепортироваться обратно на «Хорактис» с помощью своей мантии, Зандрех открыл личный канал связи с ним, который Сетех не смог бы подслушать. Когда генерал наконец заговорил, его голос звучал невнятно, утратив прежнюю царственную величавость, с которой Зандрех объявлял о начале осады.

— Обирон, старина, — пробормотал немесор. — Я… они… они как мы.

Пятнадцать часов спустя, когда кровавый закат клонился к долгой ночи, Отделённые по-прежнему лезли из входа в гробницу, нисколько не сокращаясь в численности. Более того, с каждым часом поток спотыкающихся автоматонов как будто становился плотнее, и к настоящему времени стрелковая цепь Саутехов, даже подкреплённая сераптеками с их генераторами сингулярности, не справлялась с натиском. Вот уже несколько часов лич-стража Обирона вели почти непрерывный бой у подножия рампы. И хотя жертв было немного, среди них числился Сабни, без единого слова скрывшийся под грудой ржавых царапающихся упырей.

— И как же нам пробиться туда? — выплюнул Обирон, созвав личную фалангу во время короткой передышки в стычке. Его соратники, конечно, знали ответ не больше него самого, но их приглушённое рычание говорило о том, что они расстроены не меньше.

Если Доахт действительно являлся коронным миром — а исследования, проведённые Обироном с орбиты, указывали, что так оно и есть, — то в его недрах могли находиться ещё миллиарды солдат, прямо сейчас медленно ползущих к свету. И с каждым дезинтегрированным легионом главная программа осознавала происходящее лучше и гневалась только сильнее, применяя всё более мощные ресурсы и открывая новые врата на поверхность.

До тех пор, пока Саутехи не прорвутся внутрь и не захватят один из ретрансляторов гробницы, чтобы справиться с глушением междоузлий, отзывать смертельно раненые войска на флот для последующего ремонта не представлялось возможным. И утрата Сабни виделась лишь началом. И если их окружат до того, как они проникнут в катакомбы, кампания может завершиться на удивление быстро, и всё, чего они добьются, так это полного пробуждения коронного мира Отделённых. Прямо сейчас Обирон получал сообщения о том, что из других гор среди дюн Доахта хлынули вражеские воины и Сетех дал указание начать обстрел этих входов из корабельной артиллерии, надеясь запечатать их и сдержать прилив.

— Просто держите строй, — рявкнул он членам своей фаланги, когда они снова перешли в наступление, и кивнул, скорее чтобы приободрить себя, чем их. — Держите оборону, будьте начеку и верьте в наших командиров. Немесор Зандрех обязательно найдёт нам дорогу внутрь.

По правде говоря, варгард не был так уж уверен, что его господин совершит нечто подобное. Хотя Обирону не хотелось этого признавать, но Сетех, несмотря на его вероломный характер, взял руководство операцией на себя. С момента появления Отделённых Зандрех почти не говорил, лишь иногда отпуская неуверенные реплики для поднятия боевого духа войск. Немесора явно подкосило увиденное, и теперь за его приказами не стояло никакого стратегического планирования. Хотя Обирону было больно говорить об этом, армия лишилась лидера.

— А, герой-завоеватель прибыл, — сказал Сетех, поднимаясь с места, когда дверь в зал для аудиенций отъехала в сторону. Помещение подготовили для торжественного пира: огромный стол в форме полумесяца накрыли скатертями в голубых и кремовых тонах династии Сетеха, а на стенах сверкали сапфировые глифы его знатной семьи. Хотя стол мог вместить до семидесяти гостей, за ним сидели только двое — Сетех и осунувшийся Зандрех напротив него. Сепа и Сата, вместе свернувшиеся калачиком на возвышении, которое окружал стол, лениво помахали антеннами, почуяв приближение Обирона.

Он рассчитывал подойти к хозяину, но не мог сообщить ему то, что хотел, в присутствии этого костяного змия Сетеха и его питомцев. Хоть они находились в одном помещении, Обирон и Зандрех как никогда чувствовали себя разлучёнными.

— Как идёт война, старина? — глухим голосом поинтересовался Зандрех, делая отчаянную попытку изобразить свой обычный приподнятый настрой.

— Весьма хорошо, мой немесор, — ответил Обирон, сказав полуправду. Хотя Саутехи, по крайней мере, могли теперь перебрасывать войска в недавно захваченную камеру и выводить их оттуда, что значительно снижало способность противника истощать их ряды, сложность стоящей перед ними задачи по-прежнему ошеломляла. Поверхность Доахта озарялась новыми проблемными точками, отмечавшими тринадцать ворот, откуда из гробницы высыпали на дюны неприятельские воины. Несмотря на то, что, уйдя под землю, силы вторжения обрушили за собой вход, пройдёт совсем немного времени, прежде чем ржавая орда расчистит его и атакует со всех сторон. Время играло против захватчиков.

— Что бы мы только делали, если бы не наш храбрый варгард, не так ли? — С этими словами Сетех даже похлопал его по спине, и только чрезмерная усталость Обирона не дала ему вздрогнуть.

— Теперь я вспомнил, почему тебя семь раз награждали орденом Могильной мухи, варгард! И хотя я не припомню, чтобы давал разрешение передислоцировать весь легион в отсутствие твоего повелителя, уверен, это лишь вопрос замыкания проводов. Как ты сам сказал, ужасные проблемы с сигналом. И хотя я оставлю вопрос о твоём наказании на усмотрение брата Зандреха, думаю, тут найдётся повод для снисхождения. — Затем он повернулся к Зандреху с выражением, Обирон мог бы поклясться, ухмылки на лице. — Что скажешь, братец?

От этой новости Зандрех поник ещё пуще. Он явно впервые услышал о решении Обирона двинуть войска вперёд, и это выглядело не иначе как узурпацией его власти в момент слабости. И что ещё хуже, сейчас, вспоминая тот момент умопомешательства, Обирон не мог всецело убедить себя, что это не так.

— Нет, никакого наказания, — почти шёпотом ответил Зандрех. — Наоборот, троекратное ура Обирону. Ура, ура, ура.

В сравнении с нынешним банкетом даже пиры, которые Зандрех закатывал для гидримской знати, показались весёлыми. Хозяин Обирона едва притронулся к своей пустой чаше, которую Сетех подарил ему взамен разбитого сосуда, устроив из этого настоящее представление, и за всё время сказал, наверное, по одному слову на каждые пять его приятеля. Тем не менее из речей Сетеха Обирону хотя бы приоткрылась завеса тайны над недавней историей бледного лорда — или, скорее, те её фрагменты, которые он сам хотел поведать варгарду и немесору.

Сетех являлся своего рода капером, работавшим тайным агентом Повелителя Бурь в тёмном заливе м'ват. В обмен на свободу действий и в качестве наказания за прегрешения, о которых он не хотел распространяться, Сетех согласился пожертвовать родным миром-гробницей и пометил его как потерянный при взрыве сверхновой в период Великого сна.

С тех пор его небольшое семейство вело кочевой образ жизни, располагаясь исключительно на борту звездолётов его флотилии и занимаясь продвижением интересов Саутехов среди Вурдалачьих звёзд. В основном это означало огораживание от ужасов Костяного Царства Дразак и слежение за тем, чтобы влияние отвратительного Валгуля не распространялось слишком далеко в направлении Восточной Окраины. Также Сетех выступал первопроходцем, которому поручалось исследовать места, заброшенные со времён Войны в небесах, и по возможности вывозить оттуда полезные ресурсы. Именно так Сетех наткнулся на сверхъестественную маскировочную технологию, под прикрытием которой теперь перемещались его флот и войска, и точно так же совсем недавно он нашёл Доахт.

— Представь, какие мысли роились у меня в голове, брат, — сказал Сетех, делая вид, что жуёт кусок мяса. — Я был потрясён, если не сказать больше. Целый коронный мир, каким–то образом утраченный из–за диковинной магии, и с населением, замещённым безмозглыми автоматами. Естественно, я знал только одного некронтир, который справился бы с этой задачей, и поэтому попросил Имотеха послать за Зандрехом.

— Ты… очень добр, брат, — признал Зандрех, выглядя так, будто лестные слова скатились с него, как капли дождя, и больше не смог ничего сказать. Вскоре после этого Сетех предположил, что старый немесор, должно быть, устал, и настоял на том, чтобы тот вернулся на «Хорактис» и отдохнул. Зандрех не стал спорить и, бросив последний грустный взгляд на Обирона, поставил чашу и исчез.

После ухода хозяина Обирон попытался найти оправдания, чтобы ретироваться самому, но Сетех, чьи линзы потускнели, намекая на лукавую улыбку, не хотел ничего слушать.

— Пойдём, Обирон, нам пора побеседовать. Пожалуйста, присядь рядом со мной. — Сетех впервые назвал его по имени и также впервые, на памяти Обирона, сказал «пожалуйста», чего прежде не говорил даже другим аристократам. Но если так полководец рассчитывал расположить к себе, то гамбит не удался.

— Немесор, я всего лишь солдат, мне неудобно…

— …отказываться от приглашения лорда моего ранга, варгард, — закончил Сетех. — Теперь садись.

Обирон подчинился.

— Как я и предположил ранее, думаю, мы вели отношения не на самых взаимовыгодных условиях — ни сейчас, ни в прошлом. Вероятно, я совершенно неверно судил о тебе. Ты отлично справился, возглавив армию на передовой.

— Я ничего не возглавлял, лорд-немесор, я просто…

— Хорошо, держал поводья, пока твоему хозяину… нездоровилось. Да-да, Обирон, я знаю, какую песню ты опять заведёшь. Ты преданный слуга, солдат до мозга костей, никогда не мечтал о власти и бла-бла-бла. Я только одного не могу взять в толк — как так вышло, что такой способный лидер, как ты, не взял… бразды задолго до этого? Давай начистоту — я даже ничего от тебя не прошу. Просто ничего не делай в течение всего лишь одного дня, и тогда в спину Зандреха вонзится столько ножей, что хватит выковать из них монолит.

Обирон застыл в кресле, не веря своему слуховому аппарату.

— Милорд, вы же не думаете…

— Я думаю всё, что мне заблагорассудится, но поскольку намёки явно не для тебя, не стану ходить вокруг да около. Сыновей Гидрима следовало бы возглавить тебе.

— Опять же, я простой воин, милорд, и не имею знатного происхождения.

— Как и наш благородный царь Имотех. Рядовой дослужился до генерала, а когда проснулся среди хаоса на Мандрагоре, то стал фаэроном.

Обирон на мгновение растерялся, прежде чем нашёл нужные слова.

— Вы довольно часто указывали мне на моё место, лорд Сетех.

— И правильно… всем нам не помешает помнить о нём. Но где же твоё место, Обирон? Лихие пришли времена, варгард, и они становятся ещё более дикими с каждым днём. Кто или что диктует нам, как поступать? Кодексы чести, написанные для мёртвой расы? Правители, ставшие слишком немощными, чтобы занимать престол? Нет, мой друг, теперь никто и ничто не определяет нашу судьбу, кроме нас самих. А что же насчёт тебя?

Над столом, будто меч, повисла тишина, прежде чем её нарушил мягкий стук когтей Сепы или Саты, когда один из зверей скользнул в тень.

— Я не желаю могущества, — твёрдо заявил Обирон, повторяя свою непреложную истину в надежде, что она уведёт его подальше от разверзшейся под ним чёрной дыры.

— Пусть не для себя, но ты же хотел бы возвращения господства династий. И ты ведь не думаешь, что этого удастся достичь под началом Зандреха?

Обирон не мог заставить себя ответить честно, поэтому сидел молча и дал Сетеху продолжить.

— Позволь сформулировать вопрос иначе: ты и вправду думаешь, якобы мы здесь сугубо для того, чтобы одного за другим уничтожить Отделённых? — Признаться, Обирон задумывался над этим. Никто не раскрывал ему детальный план кампании, но он этого и не ждал, ведь его работа заключалась в претворении замыслов, а не их создании. Тем не менее, по мере того как масштабы противостояния с коронным миром прояснялись, у Обирона возникали серьёзные сомнения по поводу того, чего они намеревались здесь достичь.

— Нет, варгард. Мы тут… не борьбой с вредителями занимаемся. Конечно, если мы достигнем своей цели, то устраним угрозу Доахта, но мы не собираемся для этого ждать, пока неприятельские воины выйдут под обстрел наших орудий. Я расскажу тебе, как обстоят дела, Обирон. В самом сердце этого мира запрятано сокровище невыразимой ценности для нашего народа. И оно находится там же, где процессорные ядра, в которых обитает автономный дух. Кампания должна быть быстрая, ведь нужно спуститься в глубины планеты и прорваться в сокровищницу, прежде чем проснётся достаточно войск, чтобы одолеть нас. И для совершения такого подвига требуется не только наша объединённая мощь, но и лидерство, не запятнанное ни сомнениями, ни безумием. Зандрех, благородный варгард, более не обладает этим качеством. На Доахте он узрел первый фрагмент реальности, и это практически сломило его. Он слишком нежная душа для этой новой галактики. Если не из других побуждений, так действуй из чувства милосердия к нему.

Обирон не мог сказать, что разозлило его больше. То, что злодей, пытавшийся убить его хозяина, в неприкрытой форме пытался склонить его к тому же или то, что это начинало казаться разумной идей. Ярость вспыхнула в его энграммах, словно молния, и ему пришлось сдержаться, чтобы не стукнуть кулаком по столу.

— Кроме верности, у меня нет к Зандреху иных чувств.

— Верности, Обирон, или любви? Потому что если ты думаешь, что это второе, то ты бредишь, как и твой господин. Биоперенос отнял у нас способности любить — если мы вообще обладали ею. Такого понятия для нас не существует.

Потерявший дар речи Обирон задумался, не будет ли лучшим ответом пустить в ход лезвие его боевой косы, однако он сомневался, что спустя так мало времени после битвы в погребальном зале сумеет одержать победу — особенно учитывая ручных сколопендр поблизости и арсенал трюков, которым Сетех, без сомнения, обучился во время долгого грабежа пространства м'ват. Вдобавок, у него не было уверенности в том, что немесор не прав. Поэтому впервые за шестьдесят миллионов лет сражений Обирон решил бежать.

— Час уже поздний, милорд, — прорычал он, выдавливая из себя учтивые слова в тошнотворный, душистый воздух пиршественного зала. — С вашего позволения, я бы хотел продолжить вести эту войну.

— Конечно, ступай, Обирон. Кому–то же надо поднять знамя Саутехов рядом со мной. И когда ты придумаешь, что необходимо предпринять, если мы хотим добраться до сокровищ в недрах этого мира, думаю, ты вспомнишь, как я вполне ясно изложил твой курс действий.

На двадцатый день кампании наступление полностью застопорилось в огромной пещере, разделённой надвое глубокой трещиной, которую пересекали всего три узких мостика. Пропасть тянулась через галереи гробницы на многие лиги в обоих направлениях, и отправленные на разведку каноптековые призраки Сетеха не сумели найти более лёгких переправ в пределах радиуса действия ближайшего ретранслятора. Криптеки подсчитали, сколько недель уйдёт на то, чтобы проложить маршрут к другой точке перехода, и теперь, когда Доахт с каждым днём становился всё более злобным, Саутехи не могли позволить себе терять ни минуты.

Зандрех обязательно придумал бы план, но он перестал говорить, и пока продолжалось его молчание, возможности Обирона в качестве заместителя были невелики. Даже обладай он стратегическим гением для решения проблемы — а он знал, что это не так, — варгард не смог бы ничего предпринять, в открытую не отобрав контроль над войсками у своего хозяина. Что до Сетеха, то даже если ему что–то и пришло на ум, он явно не желал делиться советом, пока варгард не отнимет у своего генерала власть. «Раз так, — твердил про себя Обирон, — то бледный немесор будет жестоко разочарован». Потому что пока Обирон видел перед собой врага и сжимал в руке клинок, он мог избежать столь радикальной меры. Посему, учитывая единственный оставшийся у него выход, Обирон решил сражаться на переправе.

Но всё складывалось не очень–то хорошо. На противоположной стороне разлома скопилось непостижимое количество врагов, и лишь для их удержания требовалось всё, что имелось в запасе у захватчиков. Артиллерийские платформы обрушили статуи вдоль двух из трёх мостов, тем самым направив безмозглые массы Отделённых через центральный переход. Неприятели прибывали тягучими волнами, словно плотные грязевые потоки, из–за чего на мосту образовалась давка: воины то и дело срывались с края и падали прямо в бездну, что, однако, едва ли отражалось на их численности.

Силы противника казались неисчерпаемыми, чего нельзя было сказать о легионах Обирона. Под землёй Доахта единовременно находилось не менее шестидесяти процентов войск экспедиционной группы, и на каждом звездолёте обеих армад на полную мощность работали ремонтные мастерские, благодаря чему достигался похвально низкий коэффициент потерь. Особенно по сравнению с вражеской армией, чьи устройства отзыва функционировали откровенно плохо и часто отказывали, оставляя после неудавшихся перемещений на базу шипящие груды металлолома вместо воинов. Однако в недрах планеты скрывались такие полчища, что едва ли это играло значение. Доахт мог потратить тысячу воинов на каждого из захватчиков, и всё равно первыми отступили бы Саутехи.

Но это при условии, что они сохранили бы линии снабжения. Каждый день Отделённые пробивали новые бреши в удерживаемых противником склепах всё дальше по лабиринту гробничного комплекса, заставляя выделять подкрепления для обороны. Хуже того, доахтские протоколы глушения с каждым часом становились всё более изощренными, медленно сужая пузырь, внутри которого силы вторжения могли беспрепятственно передавать сообщения и пересылать свежие войска. Даже мантия призрачного прохода, которая, как Обирон по высокомерию полагал, всегда будет превосходить возможности автономного духа, теперь обладала сомнительной полезностью.

Варгард не представлял, как справляться с этим кошмаром логистики и техномагии, ведь это была не его сфера деятельности. Кем бы Сетех ни хотел видеть его, за военными успехами Гидрима стоял вовсе не Обирон — он лишь выступал грубой физической силой, обеспечивавшей безопасность подлинного лидера. И без Зандреха, который указывал бы ему путь вперёд, каким бы безумным тот ни казался, всё, что мог варгард, — это продолжать махать руками в темноте.

Спустя длительное время падения в бездну Обирон начал задаваться вопросом, не совершил ли он ужаснейшую ошибку. Пока стены пропасти проносились мимо него со значительной скоростью, в голову лезла мысль о том, что он отказался от возможности спасти свою цивилизацию по приказу галлюцинации.

А затем он наконец коснулся земли.

Сначала Обирон был озадачен, поразившись тому, как он мог остаться совершенно невредим. Хотя его тело отличалось более крепким сплавом, чем даже у боевых звездолётов многих меньших рас, оно было чрезвычайно тяжёлым, и он ожидал как минимум частичного расчленения при падении с такой высоты. В действительности же приземление оказалось таким мягким, будто он пролетел лишь несколько кубитов. Вдобавок он явно стоял на металлической поверхности, что тоже стало для него неожиданностью.

Он принялся настраивать зрительный аппарат, дабы приспособиться к темноте, но вскоре такая необходимость отпала, так как прямо у него перед лицом вспыхнул ряд зелёных огней. Обирон сразу же узнал образуемый ими силуэт; он приземлился на серповидное крыло катакомбной командной барки — одной из тех, что принадлежали Зандреху. Её корпус до сих пор покрывал иней, образовавшийся во время пребывания в пустоте, и потрескивал остаточной энергией после быстрого трансмерного перехода.

— Как тебе такая точность? — кичливо спросил Зандрех, глядя на него горящими глазами с другого крыла судна и гордо показывая на свою колесницу. Обирон потерял дар речи. Неужели Зандрех только что переместил барку прямо им под ноги, в то время как падал? Даже без глушащего поля Доахта, которое теперь железной хваткой душило любую связь за серединой моста, чтобы провернуть такое — причём ещё и подобрать скорость, равную скорости их падения, — нужно было быть сумасшедшим. Или колдуном. Но уж никак не тем, кто отказывался признавать себя машиной. Но действительно ли так оно и было? Может Зандрех смирился с кошмаром бессмертия, словно с каким–нибудь злосчастным карточным долгом?

— Ха! — закричал Зандрех. — Понятия не имею, как мне это удалось, но у меня было предчувствие, что всё сработает. Эти тупицы не додумались блокировать сигналы, идущие из–под фронта.

С этим трудно было поспорить. Пусть искусственный разум Доахта теперь быстро адаптировался к меняющейся обстановке вторжения, он никак не мог предсказать настолько странный манёвр. И вот, благодаря столь необычному ходу, они очутились в лишённых света подземельях мира, с единственной командной баркой, а вокруг не было ничего, кроме камня и ветра.

— Куда мы направляемся? — спросил Обирон, устраиваясь за одним из рулевых постов судна.

— Вниз, мой дорогой варгард, — объяснил Зандрех, откидываясь на спинку трона корабля. — Вниз, в самое сердце планеты.

Достигнув вершины зиккурата, они вошли в зону заряженного электричеством тумана, который вихрился у машины криптека. Как только начали проступать её очертания, Обирон сразу же узнал скопление процессорных ядер в форме гробов, в которых обитал автономный дух. Его мыслительные функции до определённой степени распределялись между всей массой Отделённых, однако его намеренно привязали к физическим носителям. Это явилось следствием опыта взаимодействия с К'тан, благодаря которому некронтир весьма хорошо усвоили важность удержания богов на коротком поводке.

Ядра процессоров были извлечены из исходных блоков и вмонтированы в огромную паутину светящихся кабелей, где от них отходили толстые пучки труб, обвивающиеся вокруг пилонов, что образовывали надстройку агрегата, и сходящиеся в самом её сердце. Проследовав их извилистым путём, Обирон направил взгляд в пустоту в центре машины, и оттуда на него посмотрело нечто ужасное.

Подвешенное в колыбели из искрящих скоб, с выгнутой в агонии спиной и скрюченными в судорогах руками, оно походило на некронтир. Более того, единственный сверкающий глаз выдавал в нём архитектора машины — того самого учёного, что извратил свой коронный мир до чудовищного состояния. Тело существа казалось нематериальным, и даже попытка сконцентрироваться на нём причиняла боль: его словно поймали в ловушку в момент телепортации, и вдобавок его окружал ореол не то слепящего света, не то пульсирующей тьмы. Исходящее от криптека излучение могло превратить любое живое существо в кашицу из разрушенных клеток. К тому же от самой установки струился обжигающий жар.

Стоящие на вершине Зандрех и Обирон вперились в это создание.

— Ничего себе, — с ужасом прошептал Зандрех, а после добавил ругательство столь грубое и неприличное, что это шокировало Обирона. Он и понятия не имел, что его хозяин знает такие слова.

— Что здесь произошло? — вымолвил Обирон, когда по его загривку пробежала фантомная дрожь.

— Очевидно, какую бы магию ни собиралось применить это существо, оно заплатило… ужасную цену, — сказал Зандрех, и Обирон пробормотал что–то в знак согласия. Он даже представить не мог, какую тёмную сделку заключил криптек, вмешиваясь в основы мироздания. Неужели, чтобы стереть разум каждого жителя Доахта, требовалось подобное самосожжение? Или же это было самопожертвование — принятие кошмарной судьбы с целью освободить целый мир от оков биопереноса? Возможно, и то и другое.

Его размышления прервал немесор, за что варгард был крайне ему благодарен.

— Мой преданный слуга Обирон. Как ты всегда оставлял за мной право принимать решения за нас обоих, так и сейчас слушайся меня, и поверь, не стоит вообще задумываться об этой штуке. Что бы это ни было, его… не должно существовать. Оно как–то связано с оживлением упырей этого мира. Уничтожим его, и оборона Доахта рухнет — по крайней мере, на достаточно долгое время, чтобы мы успели вернуться на орбиту и разнести это проклятое место на атомы. Тогда мы наконец сможем перейти от этой скверной интерлюдии к давно назревшей беседе с нашим добрым другом Сетехом.

— А чего ждать? — раздался позади них томный голос. Обирон обернулся и увидел бледного немесора, небрежно прислонившегося к разбитой статуе фаэрона Доахта на краю вершины. Сепы и Саты поблизости не наблюдалось, но варгард хорошо знал, что Сетех не заявился бы один. Так или иначе гончие представляли гораздо меньшую опасность, чем змеиный язык Сетеха, и Обирон не собирался позволять этому ублюдку сказать ещё хоть слово и потому ринулся вперёд. Учитывая обстоятельства, возможно, сегодня можно было пойти на ещё одно цареубийство.

Варгард преодолел около пяти кубитов, прежде чем Сетех поднял ладонь и повалил его на спину, выпустив ту же ударную волну, какую обрушил на мосту. Заряд, казалось, сильнее потряс разум, нежели тело, и пока Обирон пытался подняться, ему ничего не оставалось, кроме как слушать, как Сетех неторопливо продолжает:

— Как я уже говорил, Обирон, нет причин не выложить всё начистоту раньше, чем позже. Впрочем, у тебя ещё есть время избежать страшной ошибки.

— Я допустил ошибку, лишь когда выслушал тебя, — отрезал Обирон, не в состоянии подняться из–за наполовину отнявшихся конечностей.

— Так я же лгал, — пожал плечами Сетех. — Удивительно, что ты считал иначе. Но если ты хочешь правды, так тому и быть. Да, я желаю заполучить сокровище Доахта. И да, я использовал вас обоих, чтобы добраться до него. Зандрех, может, и дурак…

— Прошу прощения! — перебил его старый генерал, но Сетех шикнул на него, как на ребёнка.

— Но очень умный дурак, и я знал, что, если в его мозгу появится хотя бы малейший дразнящий намёк на секреты Доахта, он в конце концов найдёт способ решить эту загадку.

— В таком случае почему ты всю кампанию пытался убедить меня убить его? — прорычал Обирон, вставая на одно колено.

— Ты чёртов идиот, Обирон. Ты же не думаешь, будто я не понимал, что после того, как Зандрех немного… пал духом, лучший способ вернуть вас обоих в прежнюю форму — это попытаться разлучить вас? Немного риска, небольшая интрига, и вот вы оба здесь… хозяин и слуга наконец–то вместе и готовы преподнести мне Доахт на блюде.

— Погодите–ка, — вмешался Зандрех, выглядевший довольно растерянным, — а как ты сюда попал?

В ответ Сетех лишь усмехнулся и указал на свой посох.

— Одинаковое оружие, старина. И, конечно, не только внешне. Эти палки связаны на квантовом уровне. Куда бы ни пошёл один, за ним всегда может последовать другой. Скажи честно, неужели ты полагал, будто я такой простачок, что распорядился изготовить их одинаковыми из чувства привязанности?

— Ох, — только и выдавил из себя Зандрех, глядя в пол. Но за то время, которое потребовалось Сетеху, чтобы закончить злорадствовать, Обирон поднялся на ноги и двинулся на бледного лорда, низко пригнувшись.

— Ну ладно, Обирон, — бросил Cетех, выпрямляясь. — Вижу, без насилия не обойтись. Возможно, ты даже выиграешь. Но прежде, чем ты вступишь в бой, позволь мне раскрыть ещё одну истину. — Его глаза сузились, и Обирон замер на полпути. — Та установка позади. Насколько понимаю, она действительно действует именно так, как я сказал. Отнимает разум у целого населения некронских планет и… куда–то пересылает, оставляя только пустые телесные оболочки. Вот почему она нужна мне как оружие, чтобы расправляться с соперничающими династиями и порабощать их легионы. Но насколько я знаю — а в заметках криптека есть много указаний, подтверждающих это, — перемещённые таким образом сознания вполне могут оказаться… в лучше мире. Выбирай, Обирон. Присоединяйся ко мне, и на один миг ты станешь предателем, но спасёшь свой народ. Повинуйся Зандреху, и ты останешься хорошим цепным псом, но зароешь секрет, вероятно, способный рассеять наше проклятие.

Варгард замедлил восприятие времени, чтобы тщательно всё обдумать и учесть. Однако, несмотря на попытки сосредоточиться и проанализировать все за и против, Обирон не мог выкинуть из головы слова Зандреха, обронённые им в ходе предыдущей кампании, когда он вещал на барже над полем боя. «Боюсь, воля без чести — ничто». И хотя в тот момент генерал, несомненно, был взбешён, его мудрость ещё никогда не подводила.

Без дальнейших раздумий Обирон выставил настройки хроночувств почти на максимум и метнул в Сетеха боевую косу. К тому времени, как бледный лорд вскрикнул от потрясения, лезвие вонзилось ему в грудь, пригвоздив к статуе позади и пробив центральный реактор. Варгард понимал, что, хоть рана серьёзная, она непременно заживёт, но он и не планировал наносить смертельный удар. Смысл заключался в том, чтобы выиграть драгоценные мгновения на противостояние реальной угрозе. Поэтому, как только древко косы выскользнуло из его хватки, он сразу повернулся и побежал к Зандреху и успел добраться до немесора как раз вовремя, чтобы убрать его с пути бросившейся на него механической сколопендры.

Конечно, откровенная речь Сетеха служила лишь уловкой, чтобы отвлечь их обоих, пока каноптеки крались вверх по стенам зиккурата в сторону Зандреха. Обирон действовал с запасом в несколько микросекунд, но даже так его шансы на победу были невелики. Он уже сражался с этими тварями и едва спасся — причём тогда рядом не было ни распростёртого на земле Зандреха, которого приходилось оберегать от щелкающих жвал, ни Сетеха, находящегося в нескольких мгновениях от того, чтобы освободиться и присоединиться к схватке. И как будто этого было мало, Обирон выбросил своё единственное оружие и остался с голыми кулаками.

Так что именно их он и пустил в ход. Схватив пролетевшую мимо конструкцию за антенны, он потянул на себя изо всех сил и направил грохочущую тварь в сторону её близнеца, выскочившего из тумана. Запрыгнув на спину второго зверя — Саты, как он понял, — варгард принялся колотить его по голове. Такие удары пробили бы обшивку танка, но на панцире возникли только небольшие вмятины. И всё же этого было достаточно — замешательство Саты позволило уклониться от следующей атаки Сепы, в итоге зацепившей своими клешнями его предплечье, а не голову.

Броня выдержала, поэтому, вместо того чтобы попытаться стряхнуть Сепу, Обирон притянул её ближе, сжимая её зазубренные челюсти, принявшиеся грызть его. Выставив руку, чтобы взять шею сколопендры в сокрушительный захват, он позволил ей навалиться на него всем весом, а затем внезапно развернулся и отбросил от себя конструкцию. Сата между тем уже встала на дыбы и нанесла удар. И снова Обирон увернулся, надеясь схватить её за антенны, как в начале схватки поймал Сепу. Однако его ладони ни на чем не сомкнулись: чудовище фазировалось как раз вовремя. «Неважно», — подумал Обирон, запуская мантию призрачного прохода. Как–никак после болот Ямы он тоже обзавёлся новыми трюками.

Со включённой мантией Обирон мог входить и выходить из реальности так же легко, как любой из каноптеков, и вдобавок его обучение давало ему преимущество над их животными инстинктами. Если бы гончие сосредоточились на нём одном, он бы быстро выдохся, но сколопендры, похоже, намеревались добраться до Зандреха любой ценой, а тот, в свою очередь, пусть особо и не умел драться, зато весьма успешно уходил от них, ныряя и лавируя между обломками, устилавшими вершину пирамиды. Обирон тем временем метался туда-сюда, заграждая собой господина, если кто из зверей кидался на него, и обрушивая шквалы стремительных ударов всякий раз, когда ему удавалось материализоваться позади одной из тварей.

Тем не менее бой шёл неравный, и с каждой секундой Обирону приходилось обострять искусственные органы чувств, чтобы не отставать от сколопендр. Он вновь сражался на разрушительном метаболическом плато, что дорого обошлось ему во время битвы в первом погребальном зале, и если так продолжится, его разум понесёт катастрофический урон. Впрочем, что ему было терять? Подумав об этом, Обирон решительно бросился вперёд.

Оторвав ногу Сеты, он забыл город, где родился. Броневая пластина, содранная со спины Саты, когда они боролись в тенях междоузлий, стоила ему воспоминаний о том, каково пить воду. С каждым нанесённым ударом он лишал себя понимания чего–либо — всё, что сохранилось от его смертного «я», рушилось его собственными руками. И всё же он продолжал драться, твёрдо настроенный уберечь господина.

В итоге Обирон неизбежно достиг своего предела. Он стоял рядом с Зандрехом, подняв кулаки, пока сколопендры кружили вокруг них, озарённые загадочным тёмным сиянием агрегата криптека. Обе конструкции к этому моменту получили серьёзные повреждения, но их ни в коем случае нельзя было списывать со счётов, ибо по-прежнему уходили огромные усилия, просто чтобы удерживать их на расстоянии. Обирон знал, что сможет справиться с чудищами или, как минимум, вывести их из строя достаточно надолго, чтобы покончить с их хозяином. Но также он понимал, что это будет стоить ему самого яркого воспоминания — воспоминания о Яме.

Неужели он действительно готов пожертвовать этим, чтобы спасти хозяина? Готов отказаться от самых дорогих воспоминаний о нём, на которых зиждилась вечность их совместного существования?

Когда раненые создания устремились вперёд, Обирон искоса взглянул на Зандреха, и тот посмотрел на него с необыкновенной добротой, как будто обо всём догадался. Тогда варгард понял, что ему нечего терять. Он мог забыть каждое мгновение на Яме, но, главное, их будет помнить Зандрех. И можно было не сомневаться, что он непременно поведает их своему верному телохранителю, а тот будет слушать их как в первый раз.

Жалея, что не может улыбнуться, Обирон кивнул старому генералу и вогнал себя в такое состояние обострённого восприятия, что потерялся в нём.