© Бочарова Т., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Дом был великолепен. Два полноценных этажа и мансарда плюс огромный подвал. Сложен он был из бруса, обшит блок-хаусом, внутри обит вагонкой, крыша – металлочерепица. С первого этажа на второй вела довольно широкая двухмаршевая лестница, а на мансарду – поменьше и покруче. В первый день после переезда Вероника носилась как метеор с первого этажа на третий, ее глаза восторженно горели, она поминутно делала пометки карандашом в блокнотике.

– Смотри, Егор, вот тут будет огромный угловой диван! На два угла! А тут стол, большой, раздвижной. А что? Гостиная пятьдесят метров! С ума сойти, целых пятьдесят метров, просто не верится. Представляешь, как классно будет, когда привезут новую кухню?

Прежний кухонный гарнитур, оставшийся от бывших хозяев, Веронике категорически не понравился, он был в стиле ретро, а ей хотелось что-то лаконичное и модерновое. Поэтому она безжалостно отправила его на помойку, оставив на время лишь раковину, рабочий стол, на котором можно было готовить, и видавшую виды газовую плиту.

– Тут поставим электрокамин, помнишь, тот, который мы видели в «Доме мебели». Помнишь?

Егор смотрел на сияющую жену и снисходительно улыбался.

– Помню, солнышко, конечно, помню. Обязательно купим его. Прямо в эти выходные.

Вероника застыла с карандашом в руке.

– Да ты что, в эти выходные! Тут же нужно все переделывать! Доводить до ума. Пол, например, меня совсем не устраивает. Мне не нравится половая доска!

– По-моему, отличная доска. Чем она тебя не устраивает?

– Я хочу ламинат. Белый, с эффектом состарившегося дерева. И потом мы купим такой же комод, я видела в авторском каталоге. Он, конечно, дорогой, но это стоит того. Егорчик, милый, пожалуйста, положим ламинат? – Она умоляюще поглядела на мужа.

– Никусик, ну если ты так хочешь… – Он подошел и обнял ее.

– Ура, ура! – Вероника вырвалась из мужниных объятий и вихрем взлетела на второй этаж. Сверху раздавался ее звонкий голосок. – Тут будут три спальни. Одна наша, одна гостевая. А одна… – она высунулась из лестничного пролета, – одна для маленького. Да?

– Осторожно, Ника, ты свалишься! Разве можно так? – На лице Егора отразился испуг.

Вероника весело расхохоталась.

– Я? Свалюсь? Да ни в жизнь. Ты не ответил на вопрос. – Она перестала смеяться и с ожиданием глядела на него. Лицо ее было нежным и вдохновенным.

Он улыбнулся.

– Разве я против, солнышко? Конечно, у нас будет комната для маленького.

– А сам маленький?

– Ну раз есть комната, значит, будет и хозяин.

– Милый, я тебя обожаю! – Вероника послала Егору воздушный поцелуй и скрылась наверху.

Потом они ужинали в огромной и пустой гостиной, прямо на полу, проигнорировав маленький столик, временно предназначавшийся для трапезы. Расстелили плед, расставили на нем нехитрые закуски: тарелочку с сыром дорблю, яблоки, шоколад и бутылку охлажденного белого вина. Вероника зажгла свечи, и они с Егором оказались в дрожащем, неровном кругу тусклого света, за краями которого царил густой сумрак.

– Выпьем за наш дом. – Она подняла бокал и серьезно взглянула на мужа. – Я верю, что он принесет нам счастье. Да, да, Егорушка, мы будем тут очень счастливы. Ведь правда?

Вместо ответа он привлек ее к себе и поцеловал. Ужин завершился отличным сексом, прямо тут же, на пледе. Уже в полудреме Вероника почувствовала, как Егор осторожно подхватил ее на руки и понес наверх. Он положил ее на кровать, заботливо укрыл одеялом.

– Спи, солнышко.

– Я люблю тебя, – сквозь сон прошептала Вероника и провалилась в сладкое забытье.

После вина и любви спалось отлично. Вероника проснулась в девять. Потянулась в постели, протерла слипающиеся глаза. Глянула на соседнюю подушку – пусто. Егор уже уехал на работу. На тумбочке была записка: «Солнышко, вернусь поздно, у нас сегодня сверхурочные. Пожалуйста, не бегай быстро по лестницам. Целую, твой Е.».

Вероника перечитала записку пару раз, чмокнула бумажку и, как была, голышом, спрыгнула с кровати и подошла к окну. На дворе было белым-бело. Кусты рябины напоминали клюкву в сахарной пудре. Сугробы пестрели следами птичьих лапок.

– Красота какая, – с восторгом выдохнула Вероника и побежала одеваться.

У нее со вчерашнего дня был составлен список дел на сегодня: отмыть раковину в ванной, выгрузить из чемоданов одежду и развесить наверху в гардеробной, сшить шторы в спальню и детскую, ну и немного поработать – это святое. Она не спеша приняла душ, натянула спортивный костюм, сварила себе кофе и принялась надраивать раковину. Через двадцать минут та блестела зеркальным блеском. «И не нужно новую покупать», – удовлетворенно подумала Вероника. Она с чувством и толком расставила на стеклянной полочке флаконы и тюбики, самодельное мыло в красивой мыльнице, стаканчик с зубными щетками. Протерла и без того чистый пол и пошла наверх разбирать привезенную из Москвы одежду.

К одиннадцати часам ее одолел голод. Вероника спустилась вниз и приготовила на газу яичницу с ветчиной. Подкрепившись и выпив еще чашку кофе, она засела за ноутбук. Вероника работала на удаленке, вела бухгалтерию одной маленькой фирмы. Сказать по правде, работой она особо не дорожила, денег у них с Егором и так хватало. Он был совладельцем автосервиса, приносящего неплохой доход, кроме того, Веронике на свадьбу отец подарил кругленькую сумму, открыв на ее имя счет в банке. Молодожены старались эти деньги без надобности не трогать, а проценты периодически снимали и тратили.

Однако совсем уж полная праздность не соответствовала характеру Вероники, потому она с удовольствием согласилась на предложение бывшей однокурсницы взять одну из ее халтур. Работала Вероника легко и быстро, только глаза в последнее время стали уставать от бесконечных цифр, острота зрения упала, и для того, чтобы разглядеть далекие предметы, приходилось щуриться. Егор ругался и требовал, чтобы жена оставила работу. Мол, пусть лучше занимается хозяйством.

Но сидеть целый день в четырех стенах невообразимо скучно. Даже если эти четыре стены – огромный дом. Поэтому Вероника продолжала свои бухгалтерские труды, чередуя сидение за экраном с более подвижными занятиями. Сейчас ей работалось особенно хорошо: строчки и колонки послушно строились в ряды, как солдаты по приказу главнокомандующего, на душе было радостно и легко. Казалось, стены дома излучают какую-то особую энергетику, находиться в нем необычайно приятно и комфортно. «Поработаю еще чуть-чуть и выйду на улицу», – решила Вероника.

В это время со двора послышались странные звуки. Это были не то удары, не то скрежет или и то и другое одновременно. Она вскочила из-за стола и глянула в окно. Калитка сотрясалась, кто-то с силой дергал ее снаружи. Вероника сбежала вниз по лестнице, накинула пуховик, сунула ноги в угги и вышла на крыльцо.

– Эй, кто там? Не надо так дубасить, я сейчас открою.

Она подошла к калитке и отодвинула засов. Перед ней стоял седой человек в лохмотьях. Лицо его было красно-сизым от холода, на всклокоченных волосах с трудом держалась маленькая вязаная шапочка, на ногах болтались огромные валенки. «Бомж», – со страхом подумала Вероника.

– Вы кто? Что вам нужно?

Седой глянул на нее из-под нависших кустистых бровей и, откашлявшись, хрипло произнес:

– Это мой дом.

– Ваш дом? – Вероника невольно отступила на шаг назад, продолжая с испугом разглядывать странное существо, стоящее перед ней.

– Да, мой. Пустите, я войду.

Она опомнилась и взяла себя в руки.

– Нет. Ни в коем случае. Дом наш. Мы с мужем купили его. И… нам сейчас не до гостей. Поэтому простите…

– Это мой дом, – как попугай, повторил бомж и переступил с ноги на ногу.

Вероника поняла, что он мерзнет – валенки были дырявые, одежда тоже. Ей стало жалко его, несмотря на брезгливость, которую вызвал его внешний вид.

– Послушайте, мне очень жаль, – проговорила она мягче. – Но в этом доме был хозяин. Он продал его, а мы с мужем купили. Теперь мы хозяева. Хотите, я принесу вам горячего чая? С печеньем.

– Не хочу. – Бомж упрямо мотнул косматой головой. – Мне нужно зайти. Я кое-что тут оставил. Мне надо это забрать.

– Но дом пуст. Там ничего нет, мебель мы привезли свою. И я… я не хочу, чтобы на участок заходили посторонние.

Вероника пожалела, что у них нет собаки. Друзья и знакомые, когда узнали, что они купили дом, наперебой советовали завести пса. Плацкинино – маленькая деревушка, всего пять улиц, и пятидесяти домов не наберется. Охраны никакой, рядом лес. Собака будет в самый раз – никто не сунется на участок. Однако ни Вероника, ни Егор собак не любили и от этой идеи отказались. И вот сейчас Веронике стало ясно, что зря.

Оборванный и страшный человек стоял напротив нее, норовя оттеснить в сторону и проникнуть в калитку.

– Я не пущу на участок посторонних, – проговорила она тверже. – Сейчас приедет муж. Он у меня чемпион по боксу.

Последняя фраза вырвалась сама собой, видимо, от страха. Егор никогда не занимался боксом.

– Муж, – как эхо повторил бомж, пристально посмотрел на Веронику и качнул головой. – Не пустишь, стало быть?

– Нет. Чаю могу принести.

– Обойдусь и без вашего чая, – буркнул седой, повернулся и заковылял от нее по тропинке, протоптанной в сугробе, прямо в лес.

На мгновение Веронике показалось, что это не реальный человек, а какое-то сказочное существо наподобие лешего или домового. Она с трудом скинула с себя оцепенение и почувствовала, как руки саднит от мороза – рукавицы она не надела.

– Странный какой, – произнесла Вероника вслух и повторила: – Странный.

Она захлопнула калитку, заперла ее на ключ и пошла в дом. Там она разделась, села за стол и попробовала работать, но мысли скакали из стороны в сторону. Вероника ошиблась раз, затем другой и решительно закрыла ноутбук. Надо сделать паузу. Она достала телефон и набрала Егора. Он, по обыкновению, долго не подходил – как всегда, когда бывал на работе. Наконец в трубке раздался его голос:

– Да, солнышко, привет! Как ты?

– Я ничего.

– Голос какой-то кислый, – заметил Егор.

Вероника колебалась, говорить про бомжа или нет. Егору не до этого, у него и так целый день нервотрепка. Все же она не выдержала и сказала:

– Знаешь, приходил некто.

– Некто? В смысле?

– Ну, какой-то странный человек. Старик. Весь в лохмотьях, страшный такой. Рвался в дом.

– Ты его пустила?? – В голосе Егора послышалась тревога.

– Нет, конечно, за кого ты меня принимаешь?

– Солнышко, а что он хотел? Что ему было надо?

– Он заявил, что это его дом.

– Бред. Мы же пробивали хозяина в полиции. Все чисто, документы идеальные.

– Да я не говорю, что он хозяин. Скорее… скорее, сумасшедший. Несчастный бездомный безумец.

– Ты еще пожалей его, – недовольным тоном произнес Егор. – Надо было слушаться ребят и купить собаку.

– Я уже думала об этом. – Вероника слабо усмехнулась.

В трубке послышались отдаленные голоса.

– Вот что, солнышко, я сейчас занят. Не могу больше говорить. Постараюсь раньше приехать, но не обещаю. Ты заперла калитку?

– Да.

– Молодец. Дом тоже запри. На два замка. И не выходи до моего приезда.

– Хорошо. Егор!

– Что, милая?

– Ничего. Я тебя люблю.

– И я тебя, котик! Не скучай.

– Целую. – Она отключилась.

Хорошее настроение начисто улетучилось. На душе стало тревожно и тоскливо. Вероника не могла понять причину этой тоски. Подумаешь, какой-то бомж. Попробует он еще раз сунуться – Егор ему покажет кузькину мать. В конце концов, если уж на то пошло – заведут собаку. Черного ротвейлера, как у Вероникиной двоюродной сестры Гали. Назовут его, скажем, Милорд. Или лучше Барон… Или… Она с досадой махнула рукой. Взъерошила короткие темные волосы и плюхнулась на маленький кожаный диванчик в углу.

О чем она думает? Не то, все не то. Думать надо о ребенке. Они женаты уже пять лет, ей двадцать восемь, Егору двадцать шесть. И все это время находилась какая-то причина, чтобы не беременеть: то хотелось пожить для себя, то съездить в Японию, то квартиру обставить. Теперь вот дом, в нем тоже масса дел, а значит, рождение малыша снова откладывается на неопределенный срок. А иногда хочется плюнуть на все, стать глупой и счастливой беременяшкой, капризничать, лелеять свой живот, мечтать по вечерам, как будут они с Егором гулять с коляской по округе…

Вероника почувствовала, что окончательно раскисла. В носу защипало, на глаза навернулись слезы. Она сердито вытерла их ладонью, встала, расстелила на полу коврик, включила музыку и принялась за упражнения. Эту гимнастику она нашла в интернете полгода назад и с тех пор не пропускала ни дня. После отжиманий и растяжек настроение неизменно повышалось, а вид стройной и подтянутой фигуры в зеркале добавлял лишние баллы.

Закончив зарядку, Вероника занялась приготовлением ужина. Егор всегда обедал на работе, но ужинать у них в семье было принято основательно и с толком. Она кипятила воду, резала овощи, отбивала мясо. Постепенно тревожное чувство отпустило ее, а вскоре и вовсе сошло на нет. Позвонил Егор, сказал, что выехал из Москвы и через час с небольшим будет дома. Вероника выключила газ, накрыла маленький уютный столик, слегка подкрасилась и сменила спортивный костюм на миленькое домашнее платьице. В ожидании мужа она села за швейную машинку и прострочила пару швов, обтачивая штору.

В семь послышался шум отворяемых ворот. Егор загнал машину на стоянку, щелкнул сигнализацией и поднялся на крыльцо.

– Привет, солнышко, я дома!

Вероника, улыбаясь, смотрела, как муж снимает кожаную куртку, ботинки, тщательно причесывает перед зеркалом красивые светло-русые волосы.

– Устал?

– Как собака. – Он одернул толстовку и надел тапочки. – Все-таки, как ни крути, далековато ехать. Минут сорок, если без пробок. А с пробками и все полтора часа.

– Бедненький ты мой. – Вероника подошла к нему и нежно поцеловала в губы. – Идем ужинать? Все готово.

– Да, идем. Но я сначала в душ. Умаялся за день, весь в мыле. Буду «благоухать» за столом.

Вероника втянула носом воздух, но не почувствовала ничего, кроме еле уловимого запаха ванили.

– Ты ел что-то сладкое? Пахнет ванилином.

– Угадала. – Егор усмехнулся. – Ну и нюх у тебя! Заехал во французскую пекарню, взял кофе и пару пончиков.

– И напрасно. Только аппетит перебил.

– Ничуть. Я голоден как волк. Вот такой страшный серый волк! Съем тебя! – Егор шутливо щелкнул зубами и схватил Веронику пониже талии. Она взвизгнула и расхохоталась. – Все, я в душ. – Он скрылся в ванной.

Вероника постояла немного, прислушиваясь к шуму воды, затем подошла к окну. На рябине сидел снегирь и сосредоточенно клевал ягоды, припорошенные снегом.

– Привет, малыш, – сказала ему Вероника.

Снегирь клюнул последний раз и улетел. Где-то в отдалении залаяла собака. Скрипнула дверь ванной. Вероника обернулась. Егор, голый по пояс, с мокрыми волосами, стоял прямо перед ней, в руках у него было полотенце. Она невольно залюбовалась его точеным торсом. Что ни говори, а муж у нее красавец. В такого трудно не влюбиться – все при нем, и внешность, и фигура. И характер замечательный, мягкий, покладистый. Никогда слова грубого не скажет, всегда поддержит в трудную минуту, развеселит. А ведь когда они познакомились, все отговаривали ее встречаться с Егором: родня, друзья. Дескать, провинциальный парень, из нищей семьи, учится в малопрестижном институте, звезд с неба не хватает. Да еще моложе на два года.

– Вот увидишь, будет гулять от тебя, – стращала Веронику мать. – Я таких красавчиков повидала на своем веку. Ему только деньги наши нужны да жилплощадь. Укрепиться в Москве хочет.

Вероника пыталась спорить, обижалась, плакала. Она привыкла слушаться родителей, но в данном случае нашла коса на камень – она серьезно влюбилась в Егора. Они познакомились случайно – на дне рождения у ее подруги. Его привел один из приглашенных, без спросу, так, за компанию. Вероника сразу обратила внимание на скромного паренька – тот, смущенный, сидел в дальнем углу, уткнувшись в телефон.

– Кто это? – спросила она у Юльки и услышала в ответ:

– Понятия не имею. Кажется, его Воронов привел. Он его сосед по общаге.

Сережка Воронов встречался с Юлькиной сестрой Лизой и славился неугомонным нравом и повышенной общительностью.

– Понятно, – задумчиво протянула Вероника.

– Что тебе понятно? – недовольно произнесла Юлька. – Мало того что этот дурень сам торчит тут с утра до вечера, так еще и посторонних с собой тащит. Зачем он мне здесь сдался?

– Да ладно тебе, не злись. Он же прилично себя ведет, тише воды ниже травы.

– Ты еще познакомься с ним, – язвительно проговорила Юлька.

– И познакомлюсь! – Вероника решительно пересекла комнату и подошла к незваному гостю. – Привет! – Она села рядом на диван.

Он взглянул на нее с удивлением.

– Привет.

– Я Вероника. Для друзей просто Ника.

– Егор. – Парень протянул ей широкую и крепкую ладонь. Вероника пожала ее и почувствовала, как по спине поползли мурашки. Он продолжал с интересом и некоторым недоумением разглядывать ее, и от этого щеки Вероники запылали, стало душно и захотелось пить. «Какой хорошенький», – подумала она, а вслух сказала:

– Симпатичное имя.

– У тебя тоже. – Он наконец улыбнулся, и улыбка у него была очаровательная. Два ряда безупречно ровных белых зубов. Кроме того, когда он улыбался, на левой щеке появлялась ямочка.

– Что ты тут сидишь, пойдем за стол. Выпьем, поболтаем, – предложила Вероника.

– Неловко как-то. Я ведь здесь вроде как чужой.

– Ерунда, тут все свои. И невежливо отказывать даме.

– Я и не думал отказывать. – Он поднялся с дивана.

Они уселись за стол, Вероника потребовала шампанского, Егор налил ей в бокал брют. Потом они танцевали, сначала на пионерском расстоянии, затем обнимаясь все тесней и тесней. С дня рождения Вероника и Егор ушли вместе. Он проводил ее до дому. Она ждала, что он спросит ее телефон, но нет, не спросил. Чмокнул в щечку на прощание и все.

Она неделю ходила сама не своя. Все вспоминала ямочку на щеке, большие синие глаза в обрамлении густых черных ресниц, пухлые губы, челку пшеничного цвета. Наконец не выдержала, позвонила Юльке.

– Слушай, Воронов у вас?

– У нас, где ж ему быть. Лизка-дура залетела, теперь придется замуж выходить. А ему только этого и надо.

– Я сейчас зайду к вам.

– Ну зайди, – удивилась Юлька.

Воронов сидел на их просторной кухне, по-хозяйски вытянув длинные ноги, обтянутые дешевыми джинсами, и с аппетитом хлебал суп. Лизка, с зеленым лицом, исхудавшая от токсикоза, сидела напротив и с нежностью смотрела ему в рот. Юлька жарила котлеты и злобно косилась на сестру и будущего зятя.

– Здорово! – сказал Воронов при виде вошедшей Вероники.

– Приветик.

– Между прочим, мой друг сохнет по тебе. Страдает молча, так сказать.

– Какой еще друг? – с деланым равнодушием спросила Вероника, а сердце ее радостно затрепетало.

– Ну какой. Лобанов, разумеется. Егор. Вскружила ты голову парнишке, а он ведь еще совсем молоденький. – Воронов доел суп и протянул руку к тарелке с голубцами.

– Ты ешь, Сереженька, ешь, не отвлекайся, – воркуя, проговорила Лизка. – Сметанки тебе положить?

– Положи, – с набитым ртом разрешил Воронов. – Так что, – обратился он к Веронике, – будешь парню мозги пудрить?

– Никому я ничего не пудрила, – надменно проговорила она. – Чего ж он телефон не взял? А теперь сохнет.

– Дура ты, что ли? – Сережка от возмущения на секунду перестал жевать, но тут же его челюсти задвигались с новой силой. – Где ты и где он! Стесняется парнишка, робеет. У тебя папаша и все такое.

– Откуда он знает про папу? – удивилась Вероника.

– Спросил, – отрезал Воронов.

– Тебя? – Она была вне себя от радости.

Егор наводил справки, интересовался ею. Значит, она его тоже зацепила.

– Меня, кого ж еще, – подтвердил Воронов и прикончил голубец.

Вероника достала из сумочки крошечный блокнотик и ручку, черкнула на листке и протянула его Сережке.

– Вот. Мой номер. Передай ему, пусть позвонит.

– Окей. – Воронов сфоткал телефон.

Егор позвонил вечером того же дня. Они так долго болтали, что даже мать удивилась, заглянула в комнату.

– С кем это ты так смеешься?

Вероника замахала на нее руками:

– Потом, потом.

Они договорились встретиться и пойти на каток. Оказалось, оба любили коньки и прилично катались. Стоял отличный морозный январский денек, блестел лед, играла музыка. Вокруг скользили веселые парочки. Вероника и Егор ехали по кругу, взявшись за руки. У девушки приятно кружилась голова. Теплая рука Егора сжимала ее ладошку, и от этого ей хотелось запеть вместе с музыкой, несущейся из динамиков.

Они стали встречаться. Она уже ясно понимала, что влюбилась, что готова выйти замуж за этого милого провинциального паренька. Он долго робел, но постепенно оттаял. Стал приходить к ним в дом, общался с родителями. Вот тут-то все наперебой заговорили о том, что они не пара. Первая не унималась Юлька, вторили ей и другие подруги. Мама, бабушка. Единственный, кто сразу стал на ее сторону, был отец.

– Что вы раскудахтались? – сказал он на семейном совете. – Нормальный парень. Неизбалованный, без глупостей в голове. Вы посмотрите, что вокруг делается. Взять хотя бы моих компаньонов: у одного сын наркоман, у другого дочь шлюха. У третьего парень никак в институт не попадет, отец миллионы на репетиторов тратит, а сынуле лишь бы в танчики играть. И так у всех почти. А этот – труженик, в вуз сам поступил, учится неплохо. Потом работать будет. Я его к себе в фирму возьму.

Мать и бабушка сидели и молчали. Отцу в семье перечить не привыкли. Начались приготовления к свадьбе. Вероника и Егор расписались в июле, справили торжество и улетели на месяц в Италию. Тур был подарком от отца. Под южным солнцем, среди архитектурных красот и буйной зелени Вероника чувствовала себя самой счастливой на свете. Она не отрывала глаз от Егора, и ей казалось, что все вокруг тоже любуются им.

Через год он окончил институт, но в фирму к отцу не пошел. Все тот же неугомонный Воронов открыл свой автосервис, Егор стал его компаньоном и одновременно работал автослесарем, руки у него были золотые, да и мозги не подкачали. Дела у ребят быстро пошли в гору, появились неплохие доходы. Лизка за минувшие годы родила уже троих, сидела дома, готовила борщи и пироги, располнела, стала румяной и благодушной. Они с Сережкой купили трешку в Перове. Юлька познакомилась на сайте с немцем и уехала в Нюрнберг. А Егор с Вероникой жили не тужили в квартире, подаренной отцом, путешествовали, ходили на модные выставки, в театры…

– Солнышко, на мне рога выросли? – Голос Егора вывел Веронику из раздумья. – Ты так смотришь на меня… – Он усмехнулся и повесил полотенце на спинку стула.

– Я любуюсь тобой, – серьезно, без улыбки проговорила Вероника. – Думаю, как правильно я сделала тогда, когда подошла к тебе у Юльки.

– А, ты об этом. – Он махнул рукой и сел за стол. – Ну да, молодец. Сам бы я не решился. Что у нас на ужин?

– Мясо по-французски с овощным рагу.

– М-м-м… – Егор с упоением вдохнул аромат жареной свинины. – Какой запах! Солнышко, ты настоящий кулинар!

За ужином Вероника во всех подробностях рассказала Егору об утреннем приключении.

– Как, говоришь, он выглядел, этот бродяга? – Муж промокнул губы салфеткой.

– Ужасно. Весь встрепанный, одет в отрепья, глаза какие-то безумные. А главное, он рвался войти на участок. Я уж думала, не справлюсь с ним. Егор, я боюсь! Ты можешь узнать, кто он такой? Вдруг опять придет?

– Не придет, солнышко. Я приму меры. В выходные похожу по деревне, поспрашиваю людей. Наверняка его тут знают. Видимо, местный дурачок.

– Плохо, что он бродит тут. Если у него не в порядке с головой, он должен быть под присмотром. В больнице, например.

– Милая, в больницах не хватает места для нормальных людей. Если каждого дурачка класть в больницу, мы останемся без медицинской помощи.

– Это верно, – согласилась Вероника. – Но ты в выходные обязательно разузнай.

– Обещаю, – сказал Егор и поцеловал ее в щеку.

Следующие дни были наполнены приятной суетой и кучей дел. Вероника заказала-таки в интернете ламинат и наняла рабочих, чтобы его положить. Затем привезли новую мебель для спальни и гостевой. Вероника тщательно следила за сборщиками, кормила их обедом, спешно дошивала шторы, параллельно трудясь над квартальным отчетом. Когда наконец пол был готов, мебель собрана, а мастера уехали восвояси, она отважилась на самостоятельную прогулку по деревеньке.

Улочки, почти все, кроме центральной, были занесены снегом, который здесь никто не чистил. Вероника, утопая в сугробах, добрела до местного магазинчика. За прилавком стояла симпатичная молоденькая продавщица с длинной каштановой косой.

– Добрый день, – поздоровалась Вероника.

– Здрасте вам. – Девчонка приветливо кивнула. – Что-то я вас не знаю. Вы с Нестерова, что ли?

– Нет, мы плацкининские, – улыбнулась Вероника. – Дом у вас купили в конце декабря. Вот теперь знакомлюсь с окружающим миром.

– Дом – это какой? Черепахиной, что ль?

– Нет, фамилия бывшего хозяина Снегирев. Николай Снегирев.

– Ах, этот. – На лице продавщицы отразилась неприязнь. – Продал наконец, – проговорила она после недолгой паузы.

– Продал.

– Долго продавал, больше года. Как жена его померла, так и выставил на продажу. Да никто не брал.

– Почему? – удивилась Вероника. – Дом ведь отличный.

– Дом хороший, – согласилась продавщица. – Да только дорогой. Покупатель все не находился. А вы, стало быть, купили. – Она с интересом принялась разглядывать Веронику.

– Купили, – подтвердила та.

– Вы одна, с мужем?

– С мужем.

– Работаете? Я имею в виду, в Москву на работу ездите?

– Муж на машине ездит. А я дома работаю.

– Ну супер. – Девчонка потеребила косу. – Я Люда. А вас как звать?

– Ника. Вероника.

– Красивое имя.

– Папа назвал. Ему очень нравилось.

– Везет. У меня вот папашки нет. – Продавщица Люда вздохнула.

– Почему нет? Умер? – сочувственно спросила Вероника.

– А фиг его знает, может, и умер. Я его никогда не видела. Сделал дело и в кусты. – Люда снова потрогала свою роскошную косу. – Вы брать-то что-нибудь будете? У нас хлеб вкусный, на станции пекут. И молóчка с местного молокозавода. Творожок, сметанка.

– Спасибо. Обязательно возьму и хлеб, и сметанку с творожком. У вас карты принимают?

– У нас, в Плацкинине? – Люда хмыкнула. – Да вы что! Это ж богом забытое место. Какие тут карты? Только наличкой.

– Ну хорошо, не вопрос. – Вероника достала из сумочки кошелек и протянула Люде деньги. Та завернула ей буханку черного хлеба и два пластиковых контейнера – с творогом и со сметаной.

– Попробуйте, не пожалеете. Особенно хлеб. Я иногда куплю, а до дома не донесу. По дороге начинаю отщипывать. – Продавщица засмеялась.

– Спасибо, – поблагодарила ее Вероника. – Я буду захаживать.

– Приходите, конечно. Народу тут кот наплакал, скука смертная. Молодежь, какая была, вся в город уехала. Я тоже денег подкоплю и уеду в колледж поступать.

– Хорошее дело, – согласилась Вероника. Она уже подошла к двери, но вдруг остановилась и обернулась к продавщице. – Скажите, а вы знаете местного бомжа?

– Какого еще бомжа? – На лице Людмилы отразилось недоумение.

– Ну седой такой, оборванный. Он приходил ко мне пару дней назад. Стучал в калитку.

– Не знаю никакого бомжа. – Люда пожала плечами. – Дядя Вася тут у нас чудит. Как напьется – носится с топором да ломится в избы. Даже менты к нему приезжали много раз. Но потом ничего, проспится, как шелковый становится.

– Что ж, его не забирают в полицию, с топором-то? – с опаской поинтересовалась Вероника.

– Да кому он нужен.

– А если зарубит кого-нибудь на пьяную голову?

– Ну, пока он только петуха зарубил у бабки Ульяны. – Люда рассмеялась. – Да не бойтесь вы. Снегиревский забор крепкий, дядя Вася туда стучаться не станет.

– Хорошо бы так и было, – проговорила Вероника и вышла на улицу.

Нос и щеки тут же обожгло, под ногами весело поскрипывал снег. Она постояла чуть-чуть, потом залезла в пакет и отколупнула кусочек хлебной корочки. Когда-то в детстве ее возили в деревню к отцовской бабушке, и там был как раз такой хлеб. Вероника каждый день съедала по горбушке, густо посыпав ее солью и натерев чесночком. Корочка оказалась невероятно вкусной. Вероника пожалела, что не взяла две буханки. Но потом решила, что не стоит портить фигуру. Она не спеша шла по улице, рассматривая дома за заборами. Они казались пустыми и заброшенными, однако вскоре Вероника поняла, что ошибается. Где-то за калитками кипела жизнь: лаяли собаки, мычала корова, квохтали куры. Возле довольно нового деревянного забора стояла обляпанная грязью машина, капот ее был открыт, над ним склонился мужчина в ватнике и шапке-ушанке. Вероника попыталась обойти машину, но ее нога утонула в сугробе. Она охнула и села на снег.

Мужик в ушанке разогнулся и уставился на нее с любопытством.

– Кто такая? Чего в сугробе расселась? Думаешь, тут тебе диван? – Он протянул Веронике огромную, красную от мороза лапищу. Она взялась за нее и с трудом поднялась на ноги.

– Я ваша новая соседка. Живу вон там. – Вероника махнула рукой в ту сторону, где за старенькими крышами высился их огромный дом.

– А, вот, значит, кому Колька свой дворец продал. – Мужик смерил ее оценивающим взглядом. – Ну, будем знакомы. Василий я.

Вероника в испуге отшатнулась. Неужели это тот самый пьяница Василий, который бегает по деревне с топором? В мужике, однако, не было ничего устрашающего. Обычный, слегка небритый, нос и щеки красные от холода, но спиртным не пахнет.

– Ты че так смотришь? – Он достал из кармана ватника пачку сигарет и закурил.

– Н-ничего, так просто, – выдавила Вероника.

– А я гляжу, тачки все какие-то к Колькиному дому подъезжают, что-то везут. Ну, вы, я вижу, обустраиваетесь нормально?

– Да, все хорошо.

– Если что-то понадобится – прибить там, прикрутить, послесарить, – обращайтесь. Я тут в Плацкинине нарасхват, почитай, один мужчина на все село. А остальные все – тетки, вдовые да холостые. От них помощи не дождешься.

– Хорошо, спасибо, я обязательно передам мужу. А вы заходите в гости.

– Некогда мне по гостям шататься, работы по горло. Но учту. Может, в воскресенье загляну на коньячишко. – Мужик громко заржал и снова полез в двигатель.

Вероника свернула с центральной улицы и пошла по узким заметенным тропкам к дому. Она еще издали заметила одинокую темную фигуру у ограды. Сердце ее ушло в пятки. Опять? Первой мыслью было бежать обратно и звать на помощь Василия. Вероника развернулась было, но, увидев цепочку своих следов в сугробах, передумала. Пока она добежит, бомж сто раз ее догонит. Она медленно и обреченно пошла к калитке. Седой оборванец терпеливо ждал, пока Вероника приблизится.

– И где это тебя носит? – Нос и рот его были покрыты грязным, неопределенного цвета шарфом, из-под которого голос звучал глухо и неразборчиво.

– Что вам нужно? – Вероника постаралась не подавать виду, что отчаянно трусит. В конце концов, это же не бандит, а обычный бездомный. Таких в Москве огромное количество, и никто на них не обращает внимания. Чего же здесь бояться?

– Пусти меня в дом. Мне надо.

– Нет, это исключено. Хотите, я вам денег дам? – Вероника раскрыла было сумочку.

– Закрой, – приказал бомж. – Мне не нужны деньги.

Они стояли друг напротив друга, она видела, как из-под шарфа клубится пар от его дыхания. Несколько секунд висело молчание.

– Не пустишь? – спросил бродяга, и Веронике показалось, что голос его дрогнул.

На мгновение она почувствовала что-то вроде сомнения. Может, пустить? На пятнадцать минут. Этого хватит, чтобы он согрелся, хотя бы чуть-чуть. Дать ему горячего чая, хлеба… Седой словно услышал ее мысли – взгляд его сделался более осмысленным, он снял шапку и пригладил седые космы, потом нахлобучил ее обратно. С губ Вероники уже готовы были сорваться слова, но она вдруг опомнилась. Что это с ней? Пустить в дом чужого человека, да еще такого – странного, страшного, оборванного? Мало ли что он может натворить? Да и неизвестно, не болен ли он какой-нибудь заразой.

– Простите, но нет. Не пущу.

Бомж наклонил голову.

– Зря ты так. Вообще, все зря.

– Что все? – не поняла Вероника.

– Все вот это. – Он кивнул на дом. – Ты умрешь скоро. Очень скоро.

Он сказал это так буднично, словно речь шла о прогнозе погоды. Вероника почувствовала, как сдавило грудь.

– Что… что вы несете…

– Не станет тебя скоро, вот что. А дом мой. Поняла – мой! – Он повернулся и зашагал по сугробам к лесу.

Вероника стояла и смотрела, как он постепенно исчезает за деревьями, точно персонаж из фильма ужасов. Ноги в уггах давно окоченели. Руки тоже были как лед. Она с трудом вышла из оцепенения и вставила ключ в замок. У нее долго не получалось открыть. Наконец калитка распахнулась, и Вероника нетвердой походкой вошла во двор. Она поднялась на крыльцо, скинула в прихожей пуховик и сапоги, добрела до диванчика и без сил опустилась на него. Ее била крупная дрожь. «Тихо, ну тихо, – пыталась она успокоить себя. – Чего ты, глупышка. Подумаешь, какой-то безумец что-то бормотал себе под нос. Да это даже слушать не нужно. Тем более придавать его словам значение. Что он, пророк, в самом деле? Мы живем в XXI веке, чудес на свете не бывает, наука все объясняет».

Вероника говорила вслух сама с собой, однако ее продолжало трясти. Во рту пересохло. Она налила в стакан воды и с жадностью выпила ее. Подошла к окну, оглядела быстро темнеющий двор. Никого. Тихо и пусто. В соседнем домике зажглось окошко. За ним другое. У нее немного отлегло от сердца. Значит, где-то рядом живые люди, если что, можно крикнуть, добежать до них. Только бы не сойти с ума.

Она раскрыла ноут, но безнадежно махнула рукой – работать в таком состоянии было невозможно. Тогда Вероника села за швейную машинку. Шить она любила с самого детства, это занятие ее всегда расслабляло и успокаивало. Крутя педаль и машинально передвигая кусочек занавески, Вероника в сотый раз прокручивала в голове недавнюю сцену.

Что имел в виду этот придурок? Он угрожал? Ну да, конечно, он угрожал ей. Насылал на нее проклятие, как злая фея в старой сказке про аленький цветочек. Та рассердилась на принца за то, что он не пустил ее в замок, и обратила его в чудище. А этот седой монстр обещал ее убить!!

Вероника резко отпустила педаль и вскочила. Что сидеть? Надо же что-то делать! Звонить Егору, отцу. Просить помощи.

С улицы послышался шум автомобиля. Вероника бросилась на крыльцо. Егор въехал в ворота и остановился. Он открыл дверцу, уставился на Веронику.

– Ты чего без одежды? Минус пятнадцать, простудишься в два счета.

Вместо ответа она прямо в тапочках понеслась к нему по снегу, повисла на груди. Плечи ее сотрясались.

– Что ты? Что ты? Что случилось? – В голосе Егора звучала тревога. Он щелкнул сигнализацией, подхватил Веронику на руки и понес в дом. Уложил на диван, накрыл пледом. Плеснул в рюмку коньяку. – На, выпей. Выпей и успокойся. Объясни, что стряслось. – Он сел рядом.

Она вцепилась в его руку, крепко сжала.

– Егор, он опять приходил!

– Кто он?

– Ну этот… бродяга… оборванец.

– Опять? Ну я его! Надеюсь, он ничем тебя не обидел? Зачем ты ему открыла?

– Я не открывала. Я… я ходила гулять. Вернулась – он стоит у забора.

– Что ему было нужно? Снова просился в дом?

– Да… Егор… Егорушка… – Вероника не выдержала и разрыдалась. – Он сказал… он… нет, это просто невозможно…

– Да что такое? – испугался Егор. – Солнышко, не плачь, ради бога. Объясни, что тебя так расстроило. Этот гад тебя ударил? Толкнул?

– Нет, он меня и пальцем не тронул. Но он… в общем… – Она затихла и посмотрела на него бездонными глазами. – Он сказал, что я скоро умру.

– Что? – Егор вздрогнул. – Что такое? Как это??

– Вот так. Так прямо и сказал: ты скоро умрешь.

– Господи, бедняжка моя. – Он прижал Веронику к себе и стал гладить по голове. – Ну, милая, успокойся. Это же бред. Кто может предсказывать смерть? Полоумный человек, наверняка алкаш, ты его не пустила, он разозлился. Да это просто смешно, если бы не было так печально. Не плачь!

Она уткнулась ему в грудь – от него уютно пахло родным, привычным запахом одеколона и едва уловимой ванилью. Вероника всхлипнула и улыбнулась сквозь слезы:

– Снова был в булочной?

– Ты не поверишь, эти пончики просто божественны. Объедение. Хочешь, я в следующий раз захвачу парочку для тебя?

– Захвати. – Она вытерла слезы и поправила волосы. – Я ужасно выгляжу. Небось нос красный, и глаза опухли.

– Ты прекрасно выглядишь. – Егор нежно поцеловал Веронику. – Выброси из головы эти глупости, я послезавтра пройдусь по деревне и расспрошу местных. Наверняка они знают, кто этот мерзавец, и скажут, где его найти. Уж я покажу ему!

– Ты мой доблестный защитник. – Вероника последний раз шмыгнула носом, улыбнулась и встала. – Давай-ка за стол, я купила для тебя кучу вкусняшек.

Они поужинали в тишине, каждый молчал и думал о своем. Потом посмотрели французский фильм и легли спать. Егор сразу захрапел, а к Веронике сон не шел. Перед глазами все стояло красное лицо бродяги, его колючий взгляд из-под бровей. В ушах звучал приглушенный голос: «Скоро тебя не станет». Она ворочалась с боку на бок, пока ей не стало казаться, что в углу, за шкафом, кто-то прячется. Кто-то притаился за открытой дверцей и смотрит прямо на нее. Она могла поклясться, что слышит в темноте тихое чужое дыхание. Ее прошиб холодный пот. Она потрясла мужа за плечо.

– Егор! Проснись!

Он завозился, недовольно замычал.

– Проснись! – громче повторила Вероника.

– Что такое? – Он приоткрыл глаза. – Ника, ты чего?

– Смотри! – Она указала на шкаф. – Там кто-то есть.

– Где? Ты о чем?

– Тише! Он смотрит на нас. Неужели ты не видишь?

– Черт! Ника, ты спятила? – Егор спрыгнул с кровати и дернул за шнурок торшера. Загорелся свет. Вероника увидела висящее на дверце шкафа полотенце.

– Откуда здесь полотенце?

– Я повесил. Забыл в ванную отнести, а потом было лень. – Он сел на постель и с тревогой посмотрел на Веронику. – Солнышко, что происходит? У тебя галлюцинации?

– Прости. – Она снова вся дрожала. – Прости, мне показалось, что за дверцей кто-то стоит.

– Никусик, ну посуди сама – кто может здесь быть, кроме нас с тобой? Двери заперты, калитка тоже. Забор высокий, не перелезть. Окна закрыты. Бомж твой нажрался водки и спит в своем подвале. Он не станет лезть в чужой дом. Ни днем ни ночью.

– Ты прав. – Вероника тяжело вздохнула. – Вот что, принеси мне выпить. Еще коньяка.

– Без проблем. – Егор встал, накинул рубашку и пошел вниз.

Вероника полулежала на подушках и пристально рассматривала полотенце. Все-таки она слишком впечатлительна. Отец бы посмеялся, узнав, что она полотенце приняла за злодея, пробравшегося в спальню. Отец никогда и ничего не боялся. Даже когда его подставили компаньоны и ему грозил суд, он полностью владел собой и сохранял спокойствие. А она ведь его дочь.

– Вот, держи. – Егор зашел в спальню, неся на подносе две рюмки и блюдечко с нарезанным лимоном. Вероника залпом осушила стопку. По телу разлилось приятное тепло. – Все? Я тушу свет? – спросил Егор.

– Да, туши.

Он выключил торшер и лег. Вскоре снова послышался храп. Вероника закрыла глаза, стараясь не прислушиваться к звукам в темноте. Однако она все равно слышала, как что-то тихо поскрипывает, будто внизу кто-то ходит, медленно, взад-вперед. «Бред, – сказала себе Вероника, – никого нет. Спи!»

Она не помнила, как уснула. Скорее, это был не сон, а тяжелое забытье, наполненное кошмарами. Ей виделись какие-то сказочные существа, похожие на гномов, с бородами и большими крючковатыми носами. Они сновали вокруг нее, что-то бормоча или напевая, в руках у них были разноцветные нити. Они ловко плели нечто наподобие паутины, опутывая ею ноги Вероники. Она пыталась освободиться, но нити не рвались, они были прочными, как канаты. Злобные гномы стали дергать за концы своих пут, и Вероника почувствовала, что сейчас упадет. Ей стало жутко: она представила себе, как, беспомощная, лежит на земле, а гномы, бормоча свои напевы, тащат ее в подземелье. Она вскрикнула и увидела прекрасного принца. Это точно был принц – в серебряных доспехах, с блестящим мечом, с длинными, до плеч, золотыми волосами и синими, как у Егора, глазами.

– Егор! – уже падая, позвала Вероника. – Егор! – Рот ее был полон нитей, они опутали ее всю, с головы до ног, как паутина – несчастную муху. Она задыхалась, почти теряя сознание. – Егор…

Принц взмахнул мечом. Вероника глядела на него с надеждой: сейчас он разрубит эти чертовы нити и освободит ее. Сейчас. Внезапно лицо принца исказила судорожная гримаса. Оно побагровело, волосы из золотистых стали седыми, сдвинулись брови над переносицей. Вероника охнула от ужаса. На нее смотрел бродяга-оборванец в рыцарских доспехах. Меч был прямо над головой Вероники. Она зажмурилась и проснулась…

В незанавешенное окно ярко светило солнце. Вероника повернула голову, надеясь увидеть спящего Егора, но его не было. Она с трудом перевела дух и взглянула на экран телефона. Половина десятого! Егор давно на работе. И как это она ухитрилась проспать так долго? Вероника встала с постели и пошла в душ. Минут двадцать стояла под обжигающе горячими струями. Затем завернулась в полотенце и отправилась в гостиную.

Она старалась собраться с мыслями. Сон – это ерунда, просто отражение ее страхов. Если не прекратить психовать, то впору продавать дом и уезжать в Москву. Нет, жалко.

Вероника оглядела огромную гостиную, частично заполненную мебелью. Это же ее мечта. Она два года грезила о собственном доме, просмотрела сотни объявлений, обзвонила кучу агентств. Они с Егором ездили на просмотры – чего только им не предлагали. Но такого варианта не было за все это время. Едва Вероника увидела дом на фотографии, как моментально влюбилась в него. Столько простора, столько благородства, изысканности. Огромные потолки, стены, дышащие деревом, широкие окна с красивыми решетчатыми рамами и резными наличниками. Стоил он недешево, мягко говоря.

– Берите, не прогадаете, – сказал им хозяин. – Такого во всей округе нет. А места здесь отличные, грибные леса, неподалеку два озера с песчаными пляжами, да и от столицы недалеко, всего тридцать километров.

Вечером Вероника и Егор долго сидели на кухне за бутылкой любимого белого вина, думали да гадали, как быть.

– Егорушка, давай возьмем. – Вероника просительно взглянула на мужа. Он обнял ее и посадил к себе на колени.

– Тебе нравится, Никусик?

– Очень! Я буду самой счастливой, если мы его купим.

Егор немного помолчал. Лицо его было сосредоточенным и серьезным.

– Хорошо. Если ты хочешь, то давай. Я согласен.

Вероника взвизгнула, обняла его и принялась целовать.

Они решили снять внушительную сумму со счета плюс кое-то Егор одолжил у Воронова, обещая вернуть через пару лет. Этого им хватило, чтобы завершить сделку. Через месяц право собственности было зарегистрировано в Росреестре, а еще через неделю первая машина с вещами и мебелью приехала в Плацкинино. В московскую квартиру пустили жильцов, чтобы отдавать долги и обустраивать дом. Это было почти сразу после Нового года. С тех пор и месяца не прошло…

Нет, продать дом не вариант. Нужно бороться со своими страхами и предрассудками. Они будут счастливы здесь, и точка! Вероника принялась одеваться. Есть ей не хотелось, но она выпила кофе с печеньем, немного поработала, пошила. Настроение заметно улучшилось. Она решила выйти на улицу, пройтись.

Температура за ночь поднялась до минус восьми, на небе не было ни облачка. Во дворе снова оказалось полно снегирей. Среди них затесался дятел, в смешной красной шапочке. Вероника долго любовалась на птиц, насыпала им пшена и семечек, затем слепила большую снежную бабу и украсила ее нос морковкой. Ей стало совсем хорошо и весело. Не об этом ли она мечтала – жить на свободе, в приволье, дышать свежим воздухом, а не бензиновыми парами, гулять в собственном дворе. Она достала из сарая огромную лопату и расчистила широкую дорогу в сугробах. Щеки ее разгорелись, глаза блестели.

– Ну что, подруга, как жизнь? – обратилась она к снежной бабе. – Хочешь, слеплю тебе приятеля? Я мигом. Сейчас… – Вероника зачерпнула было рукавицей снег, но в это время в калитку постучали. Она вздрогнула и замерла.

– Эй, есть кто дома? – раздался из-за забора тонкий старческий голос. Вероника вздохнула с облегчением.

– Да, есть. Сейчас открою. – Она поспешила к воротам.

За оградой стояла маленькая сгорбленная старушка в черном платочке с красными розами и длинном, тоже черном пальто, отороченном лохматым собачьим мехом.

– Все никак не дойду до вас, дочка. – Старушка протянула Веронике небольшой сверток в полиэтилене. – Держи-ка.

– Что это? – удивилась Вероника.

– Подарок. Потом откроешь. С новосельем, что ли. Я бабушка Ульяна, соседка ваша. А ты кто будешь?

– Я Вероника, можно коротко, Ника. – Она была несказанно рада. Как здорово – живая душа рядом. Теперь можно пообщаться, обо всем расспросить да просто вместе посидеть, чаю попить. – Хотите чаю? – спросила Вероника у гостьи.

– Чего ж не хочу? Я чайком побаловаться люблю. И дом посмотрю с превеликим удовольствием. – Старушка вошла во двор. При виде снежной бабы на ее лице расцвела улыбка. – Это ты, что ль, слепила?

– Я.

– Эк, как дитя. Сколько ж тебе?

– Много. Двадцать восемь.

– А ребятишек нет? – Старушка кинула на Веронику проницательный взгляд. – Вижу, что нет.

– Как видите? – изумилась та.

– Да по лицу. Я, милая, много чего вижу, натура у меня такая. Да и были бы ребятишки, они бы уже здесь, во дворе, галдели да носились.

Вероника подумала, что бабка абсолютно права.

– Вы заходите в дом, – пригласила она.

Ульяна с трудом взгромоздилась на крыльцо и, мелко семеня, прошла в прихожую.

– Сто лет здесь не была. – Она сняла пальто и осталась в вязаной безрукавке поверх белой блузки и вязаной же юбке до самого пола. Волосы у нее были совсем белые, заплетенные в тощую косицу, как у школьницы. На морщинистом личике лукаво блестели маленькие серые глазки, нос курносый, как крючок. – Колька-то, хозяин здешний, гостей к себе не пускал. Гордый слишком был. Что говорить, пришлый человек, не из наших. Знаться с нами не желал, особняком жил.

Вероника с интересом слушала старуху. С бывшим хозяином дома они общались совсем мало. Он показался ей человеком серьезным и адекватным.

Сразу предоставил все документы, обстоятельно провел экскурсию по каждому этажу. Признался, что, если бы не смерть жены, дом нипочем бы продавать не стал. А теперь жить тут невмоготу – все напоминает о ней.

Вещи свои быстро вывез, оставил то, о чем договаривались за отдельную плату: пару кресел, двуспальную кровать и шкаф. По документам выходило, что домом Николай Снегирев владел целых двадцать лет.

– Бабушка Ульяна, а Снегирев сам построил этот дом?

Старушка сняла валенки, сунула ноги в тапочки, стоящие под вешалкой, и молча пошла в гостиную, оставив вопрос Вероники без внимания.

– Красиво у тебя здесь. А главное – просторно. Не люблю, когда все заставлено. – Ульяна мелкими шажками пересекла огромную комнату и уселась за стол. – Ну что, чай будем пить?

– Конечно. – Вероника положила сверток на диван и захлопотала у плиты. Включила чайник, вынула из ящика печенье, мармелад, нарезала халву. Старуха терпеливо дожидалась, пока она поставит перед ней чашку с чаем и тарелку со сладостями.

– А сахар? – потребовала Ульяна. – Сахар есть у тебя? Я с сахаром пью.

Вероника улыбнулась.

– Есть, конечно. – Она достала с полочки красивую керамическую банку с песком.

– Вот это дело. – Ульяна насыпала в чашку три полные ложки. Шумно подула, смешно выпятив губы трубочкой, и принялась пить маленькими глоточками.

Вероника тоже села к столу и надкусила мармеладку.

– Бабушка Ульяна, а вы мне не ответили. Кто дом построил?

– Кто построил, того уж нет. И не будем об этом. – Старуха недовольно поморщилась. – Вот чай у тебя не очень. Я тебе свой принесла. – Она кивнула на лежащий на диване сверток. – Попробуешь. Он у меня с травами, сама сушила. И собирала сама. Тут у нас разнотравье летом, надо только не полениться, спозаранку встать – и в поле. В травах и сила, и здоровье. Вот, к примеру, у тебя отчего детишек нет? Ты замужем?

– Замужем, – кивнула Вероника.

– Не болеешь ли по-женски?

– Нет, здорова. Просто пока не хотели детей.

Бабка осуждающе покачала головой.

– Как это можно детей не хотеть? Дети для женщины – первое дело. Вот у меня их пятеро, детишек-то было. Пять!

– Почему было? – вырвалось невольно у Вероники, и тут же она пожалела о своих словах.

– Померли они. – Взгляд Ульяны стал глубоким и отрешенным.

– Как померли? – Она закрыла рот ладонью.

– А вот так. До годика доживали и помирали. Мальчики все были. А девочка последняя – та до трех дотянула и все равно померла. На все воля Божья, дочка, я тебе так скажу. Вот муж мой покойный, Феденька, царство ему небесное, тот никак смириться не хотел, все роптал на Бога, плакал. От слез у него хворь приключилась, вот и умер он, не дожив до шестидесяти. С тех пор я одна кукую. Изба моя развалилась, крышу перекрыть некому, дров наколоть тоже. Иногда сосед придет, подмогнет. Да и то не за просто так, а за денюжку.

– Сосед – это Василий? – догадалась Вероника.

– Он. Кроме него, здесь, почитай, и мужиков-то нет. Только тезка его, но тот алкаш, от него толку нет. – Ульяна отколупнула ложечкой кусочек халвы.

Соседка нравилась Веронике все больше и больше. Не сломалась, несмотря на беды, постигшие ее, живет себе, чаи гоняет, травы собирает.

– Я обязательно заварю ваш чай, – пообещала она старушке.

– Не пожалеешь. Ну а муж-то твой где?

– На работе, где ж ему быть. Он автосервис содержит, вкалывает с утра до вечера.

– Это хорошо, что вкалывает. – Ульяна тщательно пережевывала халву, с зубами у нее явно была беда. – Мужик пахать должен, для него это главное. Для нас детишки, для них работа.

– Это верно, – согласилась Вероника и неожиданно для себя спросила: – Бабушка Ульяна, а вы не знаете, что за бомж ходит тут у вас по поселку?

– Какой такой бомж? – Старуха перестала жевать, лицо ее посерьезнело.

– Ну старик, седой такой, в лохмотьях.

– Откуда ты знаешь про старика? – Ульяна отложила ложечку и напряженно смотрела на Веронику. Та почувствовала, как по спине ползут мурашки. – Он что, приходил к тебе? – полушепотом спросила та.

– Да. Стучал в калитку. Просил пустить. Говорил, что дом принадлежит ему.

Старуха сокрушенно покачала головой.

– Плохо, дочка, очень плохо.

– Почему плохо? – так же шепотом спросила Вероника.

– Потому что оборотень это. Нечистая сила. – Старуха истово перекрестилась три раза.

Вероника сидела, открыв рот и глядя на бабку с изумлением.

– Как это нечистая сила? Что вы говорите?

– То и говорю. Повадился, нечисть, в нашу деревню. Откуда приходит – никому не известно. Вишь, лес рядом, может, там он хоронится.

Вероника вспомнила, как бродяга исчез за деревьями, точно растворился. Ее, как накануне, прошиб холодный пот. Тут же она одернула себя – ерунда какая! Она же не восьмидесятилетняя старуха, чтобы верить во всякие басни о нечистой силе и оборотнях. Ульяна меж тем продолжала, опасливо озираясь:

– Он, лешак поганый, смотрит своими зыркалами да молчит. Молчит да смотрит.

– А со мной заговорил.

– Матерь божья! – Старуха снова перекрестилась. – И что сказал?

Вероника опустила голову.

– Сказал, что жить мне осталось мало.

– О господи! – Ульяна чуть не свалилась со стула. Рука ее дернулась, чашка опрокинулась, остатки чая вылились на скатерть. Вероника сидела в оцепенении и молчала. – Ты вот что, дочка, – наконец пришла в себя гостья. – Ты не печалься так-то. В церковь сходи, помолись. Попроси защиты у боженьки. У нас-то в Плацкинине своей церкви нет, погорела лет пять назад. Дак мы в Нестерово ходим, это недалече, километра два будет.

– Схожу. – Вероника вздохнула.

– Может, и пронесет, – сказала Ульяна и встала. – А я пойду себе. У меня еще куры не кормлены. – Она поспешно засеменила к порогу. Вероника помогла ей нахлобучить пальто и проводила до калитки. – Ты приходи в гости, – пригласила ее старуха. – Дом у меня не ахти, но чайку попить есть где. Приходи.

– Приду, спасибо. – Вероника смотрела, как старушка ковыляет по дорожке, то и дело проваливаясь в сугробы. Наконец она скрылась за своим забором.

Вероника постояла немного, затем захлопнула калитку и сделала несколько шагов в сторону леса. Вот та тропинка, по которой ушел бродяга. Какая-то сила заставила ее медленно двинуться мимо заснеженных кустов.

– Карр! – раздалось у нее над головой. – Каррр!!

На сугроб села большая черная ворона, ковырнула носом снег и с важным видом пошла по нему, оставляя на синевато-белой глади цепочку четких следов. Вероника остановилась, прислушалась. Ей показалось, что где-то рядом скрипит снег.

– Эй! Тут кто-то есть?

За деревом мелькнуло что-то темное. Вероника вскрикнула и кинулась бежать. Увязая в снегу, она выскочила из леса на дорожку, вившуюся вокруг домов. Добежала до калитки. Дрожащей рукой вставила ключ в замок. Обернулась. Рядом никого. Она влетела во двор, с ходу наткнувшись на снежную бабу. Та рассыпалась на снежные крошки. Вероника заскочила в дом и хлопнула дверью. Сердце ее бешено колотилось. Что, если Ульяна права? В Плацкинине живет оборотень? Приходит сюда из леса. Их дом самый крайний к нему, поэтому он и облюбовал его. Ему было холодно, и он просил пустить его. Интересно, лешему бывает холодно?..

Она сходит с ума. Какой леший? Какая нечистая сила? Это просто бомж, лицо без определенного местожительства. Пьяница, как верно сказал Егор.

Громко зазвонил телефон. Вероника вздрогнула от неожиданности и глянула на экран. Отец! Она дрожащей рукой схватила трубку.

– Да, папа.

– Привет! – пророкотал на том конце бодрый отцовский голос. – Ну, как вы там, на природе? Не скучаете?

– Нет. Я одна, Егор на работе.

– И что ты делаешь целыми днями вдали от мирской суеты?

– Много чего. Обустраиваю быт, готовлю, работаю.

– На следующей неделе мы с мамой собираемся к вам в гости. На этой не получается, работы много. Даже в выходные.

– Хорошо, мы будем очень рады.

– Что-то не слышу в голосе особой радости, – другим, более серьезным тоном произнес отец. – Что-то не так? А, Ника?

Вероника старалась сдержать подступающие к горлу рыдания.

– Нет, тебе показалось. Все отлично. Я счастлива.

– Странно. А впечатление такое, будто ты плачешь. Или связь так искажает.

– Связь.

– Ну хорошо. Мы с мамой очень соскучились. Она все рвется приехать одна, но я не пускаю ее. Не с ее здоровьем такие поездки.

– Я тоже соскучилась. Правда! Целую вас и жду.

– Еще созвонимся. Пока. – Отец отключился.

Вероника стояла посреди гостиной. Только сейчас она поняла, что так и не сняла ни пуховик, ни шапку, только угги сбросила в прихожей. Нужно что-то делать. Взяться за отчет, готовить ужин. Запустить стиралку, повесить готовую штору в спальне. Она постаралась встряхнуться и взять себя в руки. Однако ее не оставляло странное чувство, будто она не одна. Словно то существо, которое мелькнуло за деревом, каким-то непонятным образом пришло вслед за ней и проникло в дом.

Вероника решила начать с ужина. В конце концов, Егор не виноват в том, что у нее поехала крыша, он-то привык, что по вечерам его ждет накрытый стол. Превозмогая дрожь в руках, Вероника достала из холодильника мясо, разморозила его в микроволновке, слегка отбила и поставила на плиту сковороду. Плеснула на нее масло, повернула вентиль. Раздался хлопок, столб пламени взметнулся вверх, масло брызнуло Веронике в глаза. Она вскрикнула и отпрянула, с ужасом глядя на пылающую факелом плиту. Огонь в любую минуту мог перекинуться на стены, и тогда не миновать пожара. Вероника вспомнила, что за ванной, в техническом помещении, есть огнетушитель, и помчалась туда. Отыскала в углу баллон, схватила его, сорвала пломбу и, выставив его перед собой, вбежала в гостиную.

Явственно пахло гарью. Почерневшая сковородка кособоко стояла на конфорке, вагонка над ней слегка обуглилась. Однако само пламя погасло. «Очевидно, газ в баллоне закончился», – с облегчением решила Вероника. Ноги ее подкосились, и она опустилась прямо на пол.

Почему загорелась плита? Вроде она не такая старая и вполне исправная. Как теперь готовить ужин? Она медленно поднялась на ноги, распахнула окна, стараясь прогнать отвратительный запах гари и раздумывая, как ей быть. Где-то на втором этаже, в коробках, привезенных из Москвы, есть электрическая плитка, мама отдала свою, с дачи. Она неновая, но вполне пригодная для готовки. Вероника пожалела, что не послушалась Вороновых и не купила индукционную плитку – на той готовить одно удовольствие. И легко, и безопасно. Но Егор уперся – газ, и все тут. Его можно понять – дом отапливается от электрокотла, это немалые деньги. Если еще и готовить на электричестве, то выйдет совсем астрономическая сумма.

Вероника пошла наверх, обшарила пару коробок, отыскала плитку, спустила ее, установила на столешнице и включила в розетку. Сковородку пришлось выкинуть, она достала другую. Снова налила масло, посолила и поперчила отбивные и принялась обжаривать. На электрической плитке процесс готовки затянулся. Вероника потратила целый час, пока ей удалось довести мясо до мало-мальски аппетитной корочки. Она отказалась от мысли об овощном рагу с шампиньонами и сварила макароны.

Ее продолжал преследовать запах горелого, сильно разболелась голова. Вероника выпила таблетку нурофена, но легче ей не стало. При взгляде на еду тошнило. Она накрыла сковородку крышкой, поднялась в спальню и прилегла. ЧП с газом немного отвлекло ее от мыслей о прячущемся в лесу бомже-оборотне. Она набрала Егора. Тот не взял трубку. Это было обычным делом – когда много работы, он не успевал подходить к телефону.

Наверху запах гари если и чувствовался, то совсем слабо. Вероника постепенно приходила в себя. Начала действовать таблетка, спазм, сжимающий виски, прошел, дрожь в теле утихла. Она лежала под одеялом и думала о том, что нужно сходить к Ульяне и как следует расспросить ее об оборотне, а также о том, кто построил дом. Почему она обходит эту тему? Боится?..

Послышался рокот мотора. Вероника вскочила и бросилась к окну. Из машины выходил Егор. Приехал! Слава богу! Она поспешно бросилась на лестницу.

– Егорушка!

Он поднял глаза. Лицо его было серым и усталым.

– Привет, солнышко. – Егор принюхался, его взгляд остановился на почерневшей вагонке. – Что здесь произошло? – Он удивленно посмотрел на Веронику. – Почему так пахнет? Что-то горело?

– Что-то… – Она сбежала вниз и прижалась к нему. – Тут был настоящий взрыв.

– Взрыв? Не может быть. – Егор посмотрел на нее с тревогой.

– Еще как может. Газ загорелся. Видимо, какая-то неисправность в баллоне или в самой плите. Я побоялась снова ее включать. Теперь у нас только это. – Вероника кивнула на электроплитку.

– Похоже, утечка, шланг пропускает. – Егор покачал головой. – Господи, ты же могла пострадать! – Он обнял ее и крепко прижал к себе. – С тобой все в порядке? Как тебе удалось потушить огонь?

– Все нормально. Он сам погас. Очевидно, газа в баллоне было совсем мало. Он догорел, и все потухло. Я только успела сбегать за огнетушителем, но он не понадобился.

– Отныне никаких газовых баллонов! – категорично произнес Егор.

– А как же новая плита?

– К черту ее! Закажем электрическую.

– Но деньги…

– Плевать! Я не хочу, чтобы ты тут сгорела заживо. – Он легонько отстранил от себя Веронику. – Ладно. Я в душ.

Вероника улыбнулась.

– Ты обещал пирожные. Принес?

– Какие пирожные? – Он поглядел на нее с недоумением. – А, ты имеешь в виду из пекарни?

– Ну да. Ты же снова заходил туда, я чувствую по запаху.

– Прости, котик, совершенно вылетело из головы. Виноват. В следующий раз обязательно привезу. – Он скрылся за дверью ванной.

Хлынула вода. Вероника положила в тарелки еду, разогрела в микроволновке и поставила на столик. Ей показалось, что из прихожей тянет сквозняком. Неужели Егор не закрыл за собой дверь? Она заглянула в предбанник, но дверь на улицу была плотно прикрыта. «Странно», – подумала Вероника, поежилась и, накинув шерстяную кофту, вернулась в гостиную. Запах гари почти выветрился, она закрыла оба окна и задернула шторы.

Вернулся Егор, сел за стол, устало вытянув ноги. Вид у него был кислый и угрюмый.

– Чего ты? – Вероника чмокнула его в затылок. – Что-то на работе?

– Да нет, на работе все в порядке. – Он молча принялся резать мясо. – Не нравится мне все это, – произнес он минутой позже.

– Что не нравится? – не поняла Вероника.

– Все. Этот бомж, который повадился сюда ходить. Его дурацкие угрозы в твой адрес. Авария с плитой.

– Погоди. – Вероника привстала со стула. – Какое отношение имеет бомж к вспыхнувшей плите? Ты что… ты хочешь сказать… – Она не договорила, с изумлением глядя на Егора.

– Да нет, я ничего такого не имел в виду. – Он неопределенно развел руками и отправил в рот кусочек отбивной. – Вкусно! Никусик, ты где угодно можешь готовить, хоть в лесу на костре. Все равно выходит великолепно.

– Постой. – Она пристально посмотрела ему в глаза. – Ты ведь не просто так это сказал. Ты вправду считаешь, что газ загорелся не случайно?

– Я так не говорил, – возразил Егор не слишком уверенно.

Вероника не обратила на его слова никакого внимания.

– То есть ты думаешь, что этот… этот… – От волнения она никак не могла найти нужное слово. – Он хотел привести свою угрозу в исполнение? Но как?? Как он мог испортить плиту? Ведь он не заходил в дом! И на участке даже не был. Если только… – Ее голос упал до шепота. Лоб покрылся крупными каплями пота. – Ты полагаешь… это существо обладает сверхъестественными способностями??

– Что? Сверхъестественными способностями? – Егор расхохотался, однако лицо его было напряженным. – Никусик, не говори чепухи!

– Но ты ведь сам только что сказал! Намекнул! – На глаза Вероники навернулись слезы.

– Клянусь, я не это имел в виду!

– Не клянись! Не смей! Как тебе не стыдно врать! – Она закрыла лицо руками и горько расплакалась.

Егор вскочил и бросился к ней. Усадил к себе на колени и принялся гладить по голове.

– Ну Ника, любимая, перестань. Прости. Я не знаю, что на меня нашло. Просто очень испугался за тебя. Это от страха, поверь.

– Я понимаю, Егорушка. – Вероника горестно всхлипнула. – Но ведь ты же абсолютно прав! Я… я сегодня ходила в лес и там…

– В лес? Ты ходила в лес? Зачем? В такой холод?

– Погоди, не перебивай. – Вероника перестала плакать, вытерла мокрое лицо салфеткой. – Я расскажу тебе все по порядку. Ко мне приходила соседка. Старушка из дома, который рядом с нашим. Ее зовут Ульяна.

– Не пойму, при чем тут соседка? – Егор потихоньку взялся за остатки мяса. – Хорошо, что вы познакомились. Но какое отношение она имеет к тому, о чем мы говорили?

– Самое прямое! Я невзначай спросила ее о бродяге, который ходит по деревне. И она… она очень испугалась. Сказала, что это не бродяга, а… оборотень.

– Кто?? – Егор поперхнулся и закашлялся. Лицо его побагровело. Вероника испуганно стала бить его по спине. – Ох… – Он с трудом перевел дух. – Ну ты даешь, солнышко. Я чуть не задохнулся.

– Прости. Но я говорю правду. Так и было. Старушка сказала, что по деревне бродит оборотень. Он живет в лесу. Наш дом самый ближний, поэтому он и облюбовал его. Когда она собралась уходить, я вышла проводить ее. И… что-то потянуло меня в лес. Егор, я могу поклясться – там кто-то был! Я слышала чьи-то шаги. А потом за деревьями мелькнула темная фигура. Это точно был он, оборотень! Он наслал на меня проклятье!

– Опомнись, Ника, что ты несешь? – Егор схватил ее за руки и крепко сжал их. – Нет никаких оборотней! Это деревенская старуха может верить в них, но не ты, молодая женщина, москвичка, с высшим образованием.

– Я верю, – прошептала Вероника, глядя на мужа круглыми от ужаса глазами. – И еще, Егор… я хочу узнать, кто построил этот дом. Ведь это не Снегирев, он купил его уже готовым. Ульяна назвала его пришлым человеком, чужаком.

– Ну, может, и так, – неуверенно пробормотал Егор. – Да какая тебе разница?

– Мне кажется, этот оборотень как-то связан с домом. Может, это дух человека, который когда-то построил его?

– Ты в своем уме? Какой дух? Ты еще на спиритический сеанс запишись!

– Надо будет – запишусь! – отрезала Вероника.

– Хорошо, котик, не будем спорить. Завтра суббота, я пройдусь по домам и все узнаю об этом бродяге. Возможно, отыщу его самого. И тогда ему явно не поздоровится! – Егор угрожающе сдвинул брови и погрозил кулаком в пустоту. Вероника грустно улыбнулась.

– Ты наелся?

– Да, спасибо, все очень вкусно. Идем ложиться?

– Ты иди, а я посуду помою. Скоро приду.

– Окей. – Егор ушел наверх.

Вероника не спеша составила в раковину тарелки и сковородку. Намылила губку. Внезапно ей показалось, что снова веет сквозняком. Она с недоумением взглянула на закрытое окно. В одно мгновение комната ожила. Что-то невидимое глазу наполнило ее, вселив в душу Вероники ужас. Ей чудилось, что чьи-то руки вот-вот схватят ее за горло. Уши различали тихий, но явственный скрип половиц. Призрак-оборотень бродил по дому как хозяин, в любую минуту готовый уничтожить свою обидчицу. Вероника поспешно домыла посуду, кое-как обтерла руки полотенцем и ринулась вверх по лестнице. Егор лежал в постели и смотрел по телевизору футбол.

– Солнышко, что с тобой? Ты очень бледная, просто лица на тебе нет.

Вероника приложила палец к губам.

– Тс-с! Тихо! Слушай! Слышишь?

Егор прислушался.

– Ну?

В тишине ясно раздавался скрип. Он помотал головой.

– Я ничего не слышу.

– Да вот же, скрипит!

– Это доски, солнышко. Дом неновый, на улице мороз. Нормальное явление.

Вероника разделась и прилегла рядом с Егором. Постель была уютно нагрета, ей сразу стало гораздо спокойнее. Захотелось обнять его, что она и сделала.

– Котик, давай спать. Я сегодня вымотался. – Егор щелкнул пультом, и экран погас. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – прошептала Вероника, удобно устраивая голову у него на груди.

На этот раз она спала крепко и без сновидений. Проснулась Вероника оттого, что Егор нежно щекотал ее нос.

– Никуся, пора вставать. Где мой завтрак? Я голоден как черт.

– Который час? – Вероника с трудом открыла слипающиеся глаза и села в кровати.

– Девять. И минус двадцать на улице! Бедный котел надрывается, чтобы нам было тепло.

Вероника пригладила волосы и с нежностью взглянула на свежее розовое лицо мужа.

– Ты выспался?

– Отлично выспался. Дрых как младенец. Теперь вот аппетит лютый.

– Сейчас, любимый. Я все сделаю. Что ты хочешь – сырники с вареньем или яичницу с колбасой?

– А если и то, и то? – Егор хитро прищурился и захохотал. – Шучу. Давай яичницу, она у тебя классно выходит.

Вероника накинула халатик и спустилась. За ночь неприятный запах горелого пропал окончательно. Она раздвинула шторы. Гостиная при дневном свете казалась совершенно безопасной. Вероника хлопотала у плитки, параллельно запуская кофемашину. Она слышала, как Егор спустился и протопал в ванную.

Через десять минут завтрак был готов. Вероника постелила на столик свежую салфетку, расставила отмытые до блеска тарелки, чашки с кофе. Разложила яичницу, посыпав ее сверху мелко нарезанным зеленым лучком.

– Ура! Еда! – Егор вышел из ванной и уселся за стол. Втянул носом аромат, шедший от тарелок, и мечтательно закатил глаза. – Как я люблю субботнее утро, если б кто знал. Не надо никуда спешить, можно вот так сидеть, есть горячий завтрак, приготовленный любимой женушкой, пить кофе…

Вероника посмотрела на него с сочувствием и пониманием. Егор всегда вставал ни свет ни заря, когда она еще сладко спала. Он никогда не будил ее, сам делал себе кофе и уезжал в сервис. Завтракал он на работе, в маленьком кафетерии напротив ангаров. Поэтому выходные для него святое, а с ними и традиционный домашний завтрак.

– Кушай, Егорушка, яишенка хорошая получилась, на этой плитке даже лучше выходит, чем на газовой. – Вероника, довольная, смотрела, как он поглощает еду. Самой ей почему-то есть не хотелось. Она вяло прихлебывала кофе и, по обыкновению, любовалась мужем.

– Что это? – Егор вдруг перестал есть, взгляд его скользнул по полу.

– Где? Ты о чем?

– Да вот. – Он нагнулся и поднял с ламината длинный седой волос. – Откуда это у нас?

– Понятия не имею. – Вероника посмотрела на находку с недоумением, потом хлопнула себя по лбу. – Это же Ульянин! Она сидела здесь, чай пила. У нее волосы длинные и седые.

– Слава богу. – Егор улыбнулся. – А то я уж подумал… – Он не договорил и принялся молча жевать яичницу.

Вероника судорожно глотнула из чашки, горячий кофе обжег ей небо.

– Ты подумал, что здесь был оборотень??

– Тихо, тихо, солнышко. – Егор погладил ее по плечу. – Ну я же просто пошутил. Что, уж и пошутить нельзя?

– Глупые шутки, – сухо произнесла Вероника. Сердце ее гулко билось.

– Ну хорошо, я не буду больше. – Егор виновато взглянул на нее. – Прости, пожалуйся. Я не нарочно. Виноват.

– Ладно. – Она потрепала его по волосам. – Дай сюда эту гадость, я выкину. – Она отнесла волос в мусорное ведро. – Кстати, ты обещал пройтись по деревне и разузнать про бомжа.

– Я и не отказываюсь. Сейчас доем, оденусь и схожу. Ты пойдешь со мной?

Вероника глянула в окно – даже через стекло ощущался сильный мороз. Все белым-бело, за ночь намело еще больше снега, деревья стоят припорошенные, и птиц не видать – замерзли, бедные, не до еды им.

– Пожалуй, останусь дома, – неуверенно проговорила Вероника. – Делами займусь. Да и обед на этой плитке приготовить – процесс небыстрый.

– Ну, как хочешь, – согласился Егор, поднялся из-за стола и собрал тарелки. – Спасибо, завтрак супер!

– На здоровье. – Вероника чмокнула его в висок. – Только ты недолго, а то замерзнешь. Вернешься – пообедаем. А потом, может, сходим на полчасика прогуляться вместе.

– Договорились. – Он пошел одеваться.

Вероника в задумчивости мыла посуду и вытирала со стола крошки. Сверху послышались шаги.

– Смотри, как я экипировался. – Егор стоял перед ней в толстом свитере двойной вязки – Вероника связала его на прошлый Новый год. – Как сидит?

– Отлично. – Она показала ему большой палец. – Шапку тоже надень. Ушанку, а не шерстяную.

– Ну разумеется. – Егор поцеловал ее и пошел в прихожую. – Пока, солнышко, не скучай!

Хлопнула дверь. Вероника поставила на сушку последнюю тарелку и выключила воду. Аккуратно положила губку на край раковины. Постояла минуту в нерешительности. Потом медленно подошла к помойному ведру и открыла крышку. Волос лежал, приклеенный к баночке из-под йогурта. Вероника присела на корточки и принялась разглядывать его. Толстый, вьющийся, похожий на распрямленную пружинку. У Ульяны совсем другие волосы, тоненькие и прямые. Нет, этот волос явно не со старухиной головы.

Вероника снова почувствовала, как ее охватывает ужас. Тело с ног до головы покрылось мурашками. Значит, он был здесь! Оборотень проник в дом! Это он испортил плиту, наколдовал что-то с газовой подводкой! Выходит, Ульяна права – в Плацкинине обитает нечистая сила, живет в лесу и приходит к людям когда соизволит!

Вероника дрожащими руками захлопнула крышку и затравленно оглянулась. Ей, как и вчера вечером, почудилось, что дом полон привидений. Целая симфония шумов, скрипов, тихих вздохов и стонов, безжалостно атаковала ее слух. Вероника вскочила, подлетела к тумбе, где стоял музыкальный центр, со всей силы ткнула клавишу. Послышалась веселая музыка. «Может, батюшку пригласить?» – мелькнуло у нее в голове. Она слышала, что некоторые дома и квартиры имеют плохую ауру и новые хозяева приглашают священника, чтобы тот снял с помещения порчу и окропил святой водой. «Так и надо сделать, – решила Вероника. – Завтра же пойду в нестеровскую церковь и поговорю с батюшкой». Она набрала Егора.

– Да, солнышко! Я в магазине. – В трубке слышался отдаленный женский смех. – Как ты? Не соскучилась?

Вероника подумала, что глупо говорить ему про волос. Особенно сейчас, когда он далеко от нее.

– Я нормально.

– Я гляжу, ты веселишься, музыку включила.

– Да, решила немного развеяться, пока хозяйством занимаюсь. А как твои успехи?

– Ну, пока что я купил бутылку местной наливки. Говорят, отличная, ее делают здесь, неподалеку, на областном заводе. Будет чем встретить субботний вечер. – Егор весело рассмеялся.

– Наливка – это здорово. – Вероника невольно понизила голос. – А что… что с бомжом? Ты спрашивал?

– Да, тут сегодня много народу по случаю выходных. Человек пять.

– Что они говорят?

– Никто не видел его. Говорят, какой-то бомж живет в соседнем селе, километра за три отсюда. Вроде бы дом его сгорел, а он спился постепенно, спятил и скитается по округе. Но мне кажется, это что-то вроде местной легенды. Как про собаку Баскервилей. Может, это он к тебе приходил?

Несмотря на то что тон Егора был откровенно насмешливый, Вероника почувствовала невероятное облегчение.

– Наверное, так и есть! Возможно, ему в каждом доме чудится его сгоревшее жилье.

– Возможно. Во всяком случае, я уверен, что он ни капли не опасен. Просто несчастный сумасшедший. Солнышко, может, взять еще одну бутылку?

– Возьми, – рассеянно согласилась Вероника. – Ты долго еще? Я скоро займусь обедом.

– Не торопись. Людочка угостила меня чудесными пирожками с капустой.

– Людочка? Это продавщица?

– Она самая. А еще здесь Василий, отличный мужик. Мы подружились, он зовет меня в гости. Ненадолго, на полчасика. Можно, а, солнышко?

Егор никогда не питал особенного пристрастия к выпивке, поэтому Вероника не волновалась, что Василий споит ее мужа. Однако ей стало неприятно: Егор, кажется, неплохо проводит время в ее отсутствие, флиртует с Людмилой, ходит по гостям. Она с трудом подавила недовольство и произнесла, стараясь говорить как можно мягче:

– Можно, милый. Но постарайся не задерживаться. Я скучаю.

– Я тоже скучаю по тебе, котенок, – нежно проворковал Егор. – Скоро буду.

Он отключился. Вероника протерла столешницу и села на диванчик в углу. Из динамика продолжала греметь музыка. На мгновение ей показалось, что некто невидимый склонился перед ней в полушутливом-полуиздевательском поклоне, приглашая на танец. Она зажмурилась, затем протерла глаза. Решительно вскочила и пошла наверх.

Следующая пара часов прошла в борьбе с самой собой и своими страхами. Вероника честно пыталась поработать, дострочила занавески, разобрала несколько коробок с вещами, привезенными из Москвы. Поставила варить обед. Все это время ее не покидало ощущение, что рядом кто-то есть. Она решила не обращать на это внимания – ведь совершенно ясно, что происходящее – обычный психоз. Ульяна права: в ее возрасте давно пора нянчить детишек, иначе гормоны атакуют голову. Отсюда и всякие бредовые страхи, и нереальные фантазии.

Егор вернулся лишь к четырем, когда обед уже успел остыть. Пришел он не один, а с Василием. Оба были веселые, краснолицые и шумные. Василий долго топал в прихожей, стряхивая с ботинок налипший снег.

– А вот и моя женушка. – Егор провел его в гостиную и кивнул на Веронику.

– Да мы уже знакомы, – басом пророкотал Василий. – Она аккурат около моего дома удумала в сугроб свалиться. Насилу вытащил. – Он уставился на нее из-под курчавых нависших бровей. – Без одежки-то вы симпатичнее будете. Прямо как актриса. Знаменитая такая, волос короткий, как у вас, только светлый. Вечно всяких развратниц играет.

– Шэрон Стоун, – машинально подсказала Вероника. Ей часто говорили, что она похожа на героиню «Основного инстинкта», только масть другая.

– Вот-вот, Шаром, – обрадовался Василий, оглядывая гостиную. – А ништяк вы тут все устроили. У Кольки всякого хламу было полно, а теперь простор. Красота. – Он втянул носом запах борща и сглотнул. – А пахнет-то как! Что ж, хозяйка, кормить-то будешь?

– Конечно, будет, что за вопрос. Ты присаживайся, чувствуй себя как дома. – Егор сделал пригласительный жест.

«Уже на «ты», – почему-то с неприязнью отметила Вероника, – а ведь мужик сильно старше, лет на пятнадцать». Она принялась разливать борщ, искоса наблюдая, как Василий устраивает свое громоздкое туловище за маленьким столиком. Через пять минут стало тихо, был слышен лишь звук жующих челюстей да тихий звон рюмок с коньяком, принесенным Василием. Он прикончил борщ, откинулся на спинку стула, блаженно вытянул длинные ноги и икнул.

– Эх, красота.

– Ника у меня чудо-хозяйка, – похвастался Егор. Его тоже разморило, на щеках играл румянец, глаза заволокло туманом. – Солнышко, а на второе что?

– Индейка с черносливом.

– С черносливом? – удивился Василий. – Никогда такого не едал. Это что-то заморское, видать.

– Попробуйте. – Вероника сдержанно улыбнулась.

– Попробуем. – Василий налил стопку и залпом осушил ее. Он был уже прилично пьян. Индейка пошла на ура, как и тушенный в сметане картофель. Василий совсем захмелел, лег на плечо к Егору.

– Хорошие вы ребятки, – растягивая слова, бормотал он. – Будем, как говорится, дружить домами. Баба моя, Катька, тоже дружить будет. Она нормальная баба, готовить только не умеет так, как твоя, Егорка. Ну ничего, что-нибудь сварганит, выпьем по рюмашке-другой, как не выпить с гостями-то? А Колька Снегирев тот еще жук, какие деньжищи с вас сгреб! – Василий пьяно подмигнул Веронике. – Мне Егорка все рассказал. Не стоит этот дом таких миллионов, вот ей-богу.

– Вы хорошо знали Снегирева? – неожиданно для себя спросила Вероника.

– Ну как хорошо? Я ведь не здешний, не плацкининский. Мы с Катькой семь лет назад сюда приехали. Снегирев здесь самый крутой был. Дом лучше всех, машина. Жена-красавица. Он меня лет на десять старше. Артист.

– Почему артист? – удивилась Вероника.

– Да потому. В театре работал. И супруга его тоже, прима была. В областном театре, здесь, в райцентре. Жаль ее, такая молодая, красивая. Заболела и умерла в одночасье. Уж Колька куда только ни возил ее, и к докторам, и к целителям – все без толку.

– А дом до Снегирева кому принадлежал?

– Я почем знаю? Колька его купил сто лет назад. Это только бабки местные знали, кто его строил. А они все померли, кроме Ульяны. Вы в подвал-то заглядывали?

– В подвал? – Егор покачал головой. – Нет, пока не заглядывали. Не успели еще.

– А зря. У Кольки в подвале чего только нет. Инструментов слесарных куча, я б у вас сторговал себе чуть-чуть. Он из-за границы привозил, отличные инструменты. Зачем они ему – ума не приложу, он отродясь ничего руками не делал. Небось так и валяются без дела. Ну что еще? Гобелены они коллекционировали. Тоже наверняка остались. Так что я бы на вашем месте первым делом туда наведался бы.

– Интересно. – Егор вытер разгоряченное лицо.

Веронике тоже стало любопытно. Она и не подозревала, что в подвале скрыто столько сокровищ. Особенно гобелены! Вот бы вытащить их, привести в порядок и развесить на стенах в гостиной.

– Мы обязательно туда спустимся, – сказала она Василию, – прямо завтра.

Они еще посидели вместе, попили чай, гость немного протрезвел.

– Ладно, пойду я. – Он нехотя встал. – А то Катюха меня убьет. А насчет гостей заметано – теперь вы к нам. – Василий, покачиваясь, побрел в прихожую.

Егор пошел провожать его. Вероника собрала со стола посуду, поставила кастрюлю с борщом в холодильник.

Вернулся Егор. Вид у него был усталый и раскисший.

– Да, пьют они здесь как следует. – Он плюхнулся на диван. – Прости, солнышко, что не помогаю. Голова кругом.

– Еще бы. – Вероника добродушно усмехнулась. – Сколько вы коньяка уговорили? Бутылку? Или больше?

– Полторы.

– Наливка не пригодилась.

– Почему не пригодилась? Завтра выпьем. Вдвоем. Отметим проникновение в подвал. – Егор засмеялся своей шутке.

– Иди ложись. Я посуду помою и приду. Посмотрим фильм какой-нибудь.

– Да, пожалуй, приму горизонталь. А то мутит что-то. – Егор с трудом поднялся и нетвердой походкой пошел наверх.

Вероника машинально мыла посуду, раздумывая над тем, что рассказал Василий про Снегирева. По ее мнению, тот меньше всего был похож на актера – скорее на успешного предпринимателя. Суховатое, невыразительное, хотя и с правильными чертами лицо, жесткий взгляд. Неужели он играл на сцене? Или играет и по сей день? Интересно, как выглядела его супруга? Нигде в доме не осталось ни одного ее портрета, ни одной фотографии. Вероника даже не знала, как ее звали: Снегирев ни разу в разговоре не упомянул ее имя, только «моя жена».

Размышляя обо всем этом, она не заметила, как домыла посуду, вытерла стол и даже протерла шваброй пол. Сверху слышался приглушенный звук телевизора. День прошел, а они с Егором почти не побыли вместе. И так редко видятся, только по вечерам, когда он приходит измотанный работой и дорогой. Вероника твердо решила, что завтра они проведут время только вдвоем. Пойдут гулять, разведают, есть ли тут неподалеку каток, например. Если чуток потеплеет, можно будет покататься на коньках.

Она поднялась по лестнице. Егор спал, уткнувшись носом в подушку и тихо посапывая, а на экране шел какой-то детектив. Вероника улыбнулась и принялась раздеваться.

Утром, сразу после завтрака, они спустились в подвал. Там было холодно и пыльно. Повсюду громоздились кучи вещей. Вероника неожиданно отыскала среди этой свалки пару картин. Они были так себе, обычная любительская живопись. Пока Егор рылся на полках, разбирая инструмент Снегирева, она бережно протерла их сухой тряпочкой и поставила к стене.

– Вот этот натюрморт подойдет для кухонной зоны, – сказала она Егору. – А эти цветы можно в спальню.

– В спальню так в спальню. – Он зажмурился и громко чихнул. – Ну и пылища тут. Прямо в носу свербит.

– Надо все вымыть с порошком. Повесить побольше полок. Разложить нужное по порядку, а остальное выкинуть к чертовой бабушке. Ты видишь гобелены?

Егор снова чихнул и помотал головой.

– Нет, не вижу. Может, их тут и нет. Снегирев забрал с собой.

– Если так, то жаль. – Вероника нагнулась поднять с пола какую-то статуэтку, споткнулась о пыльный рулон и едва не грохнулась. – Вот они! – Она бережно размотала рулон. – Какая красота! Это стоит немалых денег. Странно, что их оставили здесь, в подвале, в таком состоянии.

– Да тут много чего оставили. – Егор с интересом разглядывал новенький шуруповерт. – У него прямо целая коллекция. Может, твоему отцу часть подарить? Или Сереге?

– Еще чего, Сереге, жирно будет! А у папы все, что нужно, есть. Оставим себе. На днях я спущусь сюда с ведром и тряпкой, приведу все в божеский вид. А гобелены надо пропылесосить и развесить по стенам. Будет шикарно.

Егор кивнул и продолжил копаться в залежах снегиревского барахла. Вскоре они оба устали.

– Пойдем, прогуляемся? – предложила Вероника.

– С удовольствием. А вечером я разожгу костер и сделаю шашлык. Хочешь?

– Ты еще спрашиваешь! Конечно, хочу. – Вероника повисла на шее у мужа.

– И не забудь, у нас есть местная наливка. – Егор хитро ухмыльнулся.

– Ах ты алкаш! – Вероника шутливо ткнула его в бок и расхохоталась.

Они, все в пыли и паутине, вылезли наверх. Егор запер подвал, посмотрел на Веронику и скептически поднял брови.

– Ну и видок. Тебе явно нужно в душ.

– Не откажусь. – Вероника нежно чмокнула его в щеку. – Я мигом. Можешь уже одеваться.

Она быстренько ополоснулась и, посвежевшая и бодрая, вышла из ванной, завернувшись в большое банное полотенце. Егор сидел в гостиной на диване и говорил по телефону. Лицо его было пасмурным и сосредоточенным.

– Да понял я, понял. Хорошо. Да. Ладно… – Он нажал на отбой, увидел Веронику и встал.

– Кто звонил? – Она скинула полотенце и предстала перед ним нагишом.

– Солнышко! Так мы никуда не пойдем… – Егор сделал выразительный жест.

Вероника рассмеялась.

– Ну ты же сам загнал меня в душ. Так с кем ты разговаривал?

– С Серегой.

– Что ему нужно от тебя в воскресенье?

– Да ерунда. По работе. Ты иди одевайся, а то простынешь.

Она кивнула и пошла наверх. Поспешно натянула белье, джинсы, свитер. Егор ждал в прихожей, уже в куртке и ботинках. Они вышли из калитки и остановились в раздумье.

– Ну, куда пойдем? – спросил Егор. – Может, в лес? Мне Василий говорил, там за ельником какой-то карьер. Поглядим?

– А мы не увязнем в сугробах? – Вероника с сомнением оглядела белоснежное пространство вокруг.

– Нет. Там есть дорога. Довольно широкая.

– Ну пошли, – согласилась она.

На душе у нее было легко и радостно, воспоминания о бомже и сгоревшей плите поблекли и перестали ее беспокоить. Она бодро шагала рядом с Егором, крепко держа его под руку. У обоих изо рта валил пар. Нос и щеки пощипывало от мороза. Они миновали молодой еловый бор, прошли березовую рощу и вышли на большую опушку. В центре красовалось круглое застывшее озеро.

– Это, что ли, и есть их карьер? – Егор насмешливо хмыкнул. – Лужа какая-то.

– Лужа не лужа, а рыбаки сидят. – Вероника показала на несколько фигур, неподвижно сгорбившихся на льду с удочками.

По краю поляны тянулась хорошо укатанная лыжня. У самого берега ватага ребятишек с визгом играла в снежки.

– Красота. И идти недалеко. А снега-то сколько! – Вероника слепила снежок и запустила им в Егора.

– Ах так? Ну погоди!

Они лупили друг дружку снежками и смеялись, как маленькие, на них даже обратили внимание. Бородатый мужик с удочками, шедший к лесу, усмехнулся и покачал головой.

– Откуда вы, молодежь? Что-то я вас тут раньше не примечал.

– Мы из Москвы, – охотно ответила Вероника.

– Гостите у кого?

– Нет, живем теперь здесь. В Плацкинине.

– Что это вас занесло в такую глушь? – удивился бородач. – Все от нас в столицу едут, а вы наоборот. Какой интерес? Тут ни кино, ни баров, ни магазинов. Дыра, прости господи.

– Вот и хорошо, что ничего такого нет, – весело проговорила Вероника. – Зато природа. Воздух. Тишина.

– Это да, – согласился мужик. – Места тут заповедные. Зайцы в лесах встречаются. Рыбы в озере полно. Промышленность далеко, воздух пачкать некому. Но я думал, это только для стариков воздух важен да земелька, чтобы ковыряться в ней. А в вашем возрасте нужна эта, как ее… инфа… интра…

– Инфраструктура, – подсказал Егор.

– Вот-вот, – обрадовался рыболов, – она самая. У меня оба сына уехали в столицу, один на стройке работает, другой таксует. Возвращаться не хотят, в гости и то редко наезжают. Говорят, в Москве даже ночью кабаки работают, хочешь – гуляй до зари. Правда, что ли? – Он недоверчиво взглянул на Егора.

Тот усмехнулся.

– Правда. Да разве в кабаках счастье?

– По мне, так нет, – согласился мужик. – Я тутошние места люблю. Простор, приволье. На лыжах-то не ходили еще?

– Не успели пока, – ответила Вероника. – Сходим обязательно.

– Это дело хорошее, – одобрительно проговорил рыбак. – Я сам всю зиму на лыжне. Зато в форме и не хвораю ничем. Тут подальше еще озеро есть, побольше, там народ и на коньках катается.

– Здорово! – обрадовалась Вероника. – Мы любим коньки. Да, Егорушка? – Она кинула нежный взгляд на мужа.

– Вы только поосторожнее, – предупредил бородач, – неспокойно здесь у нас.

– Почему неспокойно? – насторожился Егор.

– Ребятишки озоруют. – Мужик озабоченно почесал бороду.

– Как озоруют? – не поняла Вероника. – Кто?

– Пес их знает кто. То ли из Кудиновки, то ли из Малинина. Целая банда их. Варят дурь всякую, шляются по дворам ночами. Хулиганничают. Кому забор поломают, кому сарай разрушат. Воруют еще, конечно. Берут, что плохо лежит. Так что по лесу в темноте особо не гуляйте. Да и за имуществом своим смотрите в оба.

– Ну, имущество у нас за забором, – засмеялся Егор. – Нарикам туда не залезть.

– Это напрасно вы так думаете, – серьезно проговорил мужик. – Прошлый месяц тетке Настасье из Нестерова едва избу не спалили, а у нее забор будь здоров, крепче крепкого. Так-то вот… – Он поглядел на притихшую Веронику и покачал головой. – Напугал я вас. Да вы не бойтесь, это я так, просто предупредить. А вообще тут у нас хорошо… Ладно, пойду, а то заговорился с вами. Даст бог, свидимся еще. – Он повернулся и зашагал к лесу.

– Нам тоже пора, – глядя ему вслед, сказал Егор. – Я проголодался как черт. И спать надо пораньше лечь перед понедельником.

– Идем, – согласилась Вероника.

Они дошли до дома, Егор прилег в спальне, а Вероника, смекнув, что шашлыков сегодня от него не дождешься, разогрела то, что осталось от вчерашнего обеда, и накрыла на стол.

За ужином они наконец выпили наливку. Она оказалась весьма недурной, но крепкой. Вероника почувствовала, как кружится голова. Тело приятно обмякло, захотелось лечь и закрыть глаза. Сквозь дрему она ощущала, как Егор подхватил ее на руки и несет наверх.

– Иди ко мне… – нежно и сонно пробормотала Вероника и протянула к нему руки.

– Сейчас, солнышко, сейчас. – Он бережно подсунул подушку ей под голову и укрыл одеялом. – Я скоро приду. Ты поспи пока.

– Ну, Егорушка, – капризно и пьяно протянула Вероника, – я не хочу спать, я… – Язык ее отяжелел, веки сомкнулись. Она провалилась в уютное и сладкое забытье.

Ее разбудили яркие солнечные лучи. Вечером они с Егором позабыли задернуть шторы, и теперь в спальню лился веселый золотой поток. Вероника протерла глаза и улыбнулась, наблюдая за скользящими по полу и мебели солнечными зайчиками. Она вспомнила вчерашний день и снова улыбнулась. Какая же она счастливица! Живет в собственном великолепном доме, с горячо любимым мужем. Ни в чем не нуждается, может себе позволить красивую одежду, вкусную еду, развлечения. Не каждому так повезло в жизни. Надо это ценить и быть благодарной.

Вероника спрыгнула с кровати, подошла к углу, где висела икона Божией Матери, сложила руки.

– Пресвятая Богородица, спасибо тебе за все, что дала мне. Пусть у моих близких все будет хорошо.

Она прочитала молитву, перекрестилась, потом оделась и спустилась. Завтракать не хотелось, Вероника выпила кофе и съела баранку с маком. Ей не терпелось побыстрее попасть на улицу. Она представляла себе, как ее ноги ступят на белый, чистый снег, переливающийся бриллиантовым блеском под солнечными лучами. Сегодня не так холодно, наверное, и птицы прилетели, клюют себе из кормушки. Можно побыть во дворе, а можно прогуляться до магазина, поболтать с Людой, а заодно и молока купить, а то оно заканчивается.

Вероника быстро накинула верхнюю одежду и вышла на крыльцо. Птицы действительно были. Они облепили кормушку, чирикали, долбили носом снег. Вероника нащупала в кармане пуховика пакет с семечками.

– Вот вы жадные какие, – сказала она птицам, – погодите, не деритесь, сейчас я вам насыплю вкусненького. – Она протянула руку, чтобы взяться за перила.

В это время раздался какой-то странный звук: не то тихий свист, не то визг. Вероника вздрогнула и посмотрела в сторону, откуда шел шум. Ей показалось, за сараем что-то мелькнуло, чья-то белая голова. Она вскрикнула и, оступившись, стала валиться со ступенек в снег, тщетно пытаясь ухватиться за перила. Рука ее скользнула по дереву. В следующее мгновение она клюнула носом в сугроб, больно рассадив губу о ледяную корку.

– Черт, – жалобно проговорила Вероника и провела рукой по мокрому лицу. На пальцах была кровь. – Черт!

Сверху послышался громкий треск. Вероника подняла голову и с ужасом увидела, как прямо на нее падает козырек крыльца. Она сделала неимоверное усилие и откинулась навзничь в сугробе. В полуметре от нее летели доски, с грохотом ударяясь одна о другую.

Через пару секунд все стихло.

Лежа в снегу, Вероника глядела на гору из досок и шифера – то, что еще минуту назад было крепким и красивым крыльцом. Ее пронизывал холод и бил озноб.

Что, если бы она не свалилась? Мгновение – и крыльцо рухнуло бы ей на голову. Кто-то хорошо постарался для этого. Вероника почувствовала, как страх уступает место гневу, даже ярости.

– Ты! – крикнула она и погрозила окровавленным кулаком в пустоту. – Это ты все подстроил! Я знаю, что ты там! Выходи! Сволочь, чудовище! Выходи!

Тишина. Ни единого звука, ни шороха. Птицы в испуге разлетелись, оставив недоеденные крошки. Только тонкий и монотонный гул на одной заунывной ноте. Вероника поняла, что это гудит у нее в голове. Она неловко завозилась, пытаясь подняться. Во рту был привкус крови, перед глазами плавали рваные сине-зеленые круги.

Наконец ей удалось встать. Не отрывая глаз от сарая, она нетвердыми шагами пошла к нему по расчищенной дорожке, прихватив одну из упавших досок с огромным торчащим гвоздем.

– Ну берегись, чудовище! – Вероника занесла над головой доску, как меч, и заглянула за стену сарая. Там было пусто. Она обошла сарай несколько раз. Никого. Неужели ей показалось? Но она же могла поклясться, что видела седую голову бродяги. Он свистел или визжал, одним словом, издавал какие-то мерзкие звуки. Не мог же он раствориться в воздухе? А впрочем, почему нет! Ведь это оборотень, существо из потустороннего мира…

Она сходит с ума. Еще немного и в психушку. Вероника вернулась к дому. Опасливо поднялась по ступенькам, зашла в прихожую. Тут же у нее зазвонил телефон. Егор! Как чувствовал, что с ней беда. Она схватила трубку.

– Егор!

– Солнышко! Ты как? Я соскучился. – Голос у него был очень серьезным.

– Егорушка, я чуть не погибла!

– Ты что? Что ты говоришь? Ты… дома? Никуда не ушла?

– Я хотела. Только вышла на крыльцо – упал козырек. Случайно не мне на голову. Опоры были подпилены.

– Как так?? Я утром уходил, и все было в порядке.

– Это он! Он!! Больше некому!

– Кто – он?

– Оборотень!! Я… я видела его. Он прятался за сараем и свистнул, чтобы напугать меня. Я дернулась. Секунда, и доски бы завалили меня. К счастью, я упала с крыльца. Егор! Нельзя больше тут оставаться…

– Тихо-тихо, спокойно. Солнышко, иди в дом и запри двери. Я скоро приеду. Попробую договориться с Серегой. Мы обо всем поговорим. А сейчас постарайся успокоиться.

Вероника оторвала трубку от уха и бессильно уронила руки. Это злобное существо хочет ее убить, заставляет оживать неодушевленные предметы. Сначала газ, теперь крыльцо. Но почему? Что такого она ему сделала? Не пустила во двор? Он хотел во что бы то ни стало попасть в дом. Говорил, что он его хозяин. Хозяин…

Вероника снова схватила телефон. Лихорадочно набрала Егора.

– Да, Никусик. Я выезжаю. Держись, родная.

– Егорушка! Надо идти к соседке! К Ульяне. Поговорить с ней.

– Ни в коем случае! Не выходи из дома до моего приезда! При чем тут Ульяна?

– При том, что она одна помнит прежнего хозяина дома. Точно помнит, я знаю! Просто не захотела мне рассказать про него. Она чего-то боится. Но я… я уговорю ее сказать правду! Объясню, как это важно. Важно знать, почему этот… это существо так стремится попасть к нам в дом.

– Послушай, Ника. – Голос Егора стал твердым. – Не вздумай покидать участок в мое отсутствие! Это опасно. Ты… ты помнишь, что нам рыбак на озере рассказывал? Про наркоманов. Возможно, это дело их рук. Подожди чуть-чуть. Я приеду, и мы вместе сходим к твоей Ульяне. Хотя это, конечно, глупо. Верить в каких-то оборотней…

– Хорошо, – наконец согласилась Вероника. – Только, пожалуйста, давай скорей. Мне очень страшно.

– Солнышко, я лечу. Навигатор показывает час пятнадцать.

– Ладно. – Вероника спрятала телефон в карман и побрела в ванную.

Она кое-как смыла кровь, обработала ранку перекисью. С трудом вскарабкалась по лестнице на второй этаж и прилегла в спальне. У нее продолжало гудеть в ушах, кроме того, начала кружиться голова.

Время тянулось долго и томительно. Наконец послышался рокот мотора. Входная дверь с шумом распахнулась, Егор влетел в гостиную.

– Ника! Ника, ты где?

– Я тут, – слабым голосом проговорила Вероника и, с трудом оторвав голову от подушки, встала и подошла к лестничному проему.

– Тебе плохо? Лежи, я сейчас поднимусь. – Он бросился вверх по ступеням.

Она хотела пойти ему навстречу, но ее качнуло. Перед глазами пронеслись зеленые мушки, резко замутило. Вероника вцепилась в перила и со стоном опустилась на корточки.

– Тихо, тихо. – Сильные руки Егора подхватили ее, подняли в воздух. Он донес ее до кровати, бережно уложил, распахнул окно. Морозный воздух немного ослабил дурноту, дышать стало легче, зелень перед глазами рассеялась. – Что произошло? – Егор смотрел на нее с испугом. – Там во дворе какой-то кошмар, груда досок. Жутко подумать, что все это могло упасть на тебя.

– Я не знаю, Егорушка… я ничего не знаю… – жалобно пролепетала Вероника. – Я… только вышла из дому. Стояла на крыльце, смотрела на птиц. Вдруг какой-то странный звук за сараем. Что-то ужасное! Я испугалась, рука дернулась. Короче, я упала в сугроб. А через секунду рухнуло крыльцо…

Она замолчала. Несколько мгновений они с Егором пристально смотрели друг на друга.

– Это наваждение, – тихо проговорила Вероника. – Мистика. Егор! Вдруг… вдруг придется продавать дом?

– Продавать? Ты шутишь? Это наверняка хулиганы из соседней деревни. Их почерк. Мне еще Василий про них говорил, а я, дурак, не верил.

– А если не они? Если это он??!

– Он – это твой бомж? Который оборотень?

Вероника устало вздохнула.

– Бомж, бродяга, оборотень… называй как хочешь. Не в этом суть.

– А в чем? – Егор ласково погладил ее по щеке.

– Суть в том, что он обещал мне смерть и выполняет обещание.

– Не говори так! – Он ладонью закрыл ей рот. – С тобой ничего не случится. И дом мы не продадим! Сейчас ты немного отлежишься, и станет легче.

Вероника кивнула и прикрыла глаза. Перед ее внутренним взором посыпались доски и куски шифера. Мелькнула седая шевелюра. Она невольно вскрикнула и села на кровати.

– Ты что? – испугался Егор. – Что-нибудь болит?

– Нет.

– Тогда поспи хоть немного.

– Не хочу! Идем к Ульяне.

– Прямо сейчас? Ты неважно выглядишь.

– Все нормально. Я цела и невредима. – Вероника поднялась с постели и встала перед Егором. – Видишь, стою. Все в порядке.

– Вижу. – Он вздохнул. – Ну, раз ты хочешь, пошли.

Он помог ей спуститься. Сам натянул на ее ноги угги, одел, как ребенка. Они, осторожно ступая, прошли через обломки крыльца и вышли за калитку. До Ульяниного дома было пять минут ходу. Егор постучал в забор. Ответом была тишина.

– Может, спит? Или ушла в магазин? – Он вопросительно взглянул на Веронику.

– Она просто плохо слышит. Надо крикнуть ей. – Вероника сложила ладошки рупором и громко прокричала: – Бабушка Ульяна! Откройте, пожалуйста!

По-прежнему никто не отзывался.

– Да где ей быть? – удивилась Вероника. – Уже темнеет. Она в магазин утром ходит, пока светло. Попробуй калитку изнутри открыть.

Егор кивнул, просунул руку между досками, долго шарил там и наконец нащупал щеколду.

– Заходи. – Он толкнул калитку и пропустил Веронику внутрь.

Они прошли по тропинке к старому, покосившемуся домику. В окнах горел свет.

– Видишь, я же говорила, что она там! – Вероника постучала в дверь. Снова никто не ответил. Она потянула за ручку, и дверь со скрипом распахнулась. Вероника и Егор зашли в темные сени. – Бабушка Ульяна! Вы где? – Вероника осторожно заглянула в комнату и вскрикнула.

– Что такое? – Егор схватил ее за плечи.

– Там… – сдавленным шепотом проговорила она.

Ульяна лежала на полу посреди горницы. Руки неловко подвернуты под себя, подол вязаной юбки задрался, обнажая худенькие, старческие ноги. Лица видно не было, седые волосы выбились из косицы и в беспорядке рассыпались по спине.

– Господи! Что с ней? – Вероника бросилась к старухе.

– Стой! Погоди! – крикнул Егор, но она уже схватила Ульяну за плечи и, перевернув, приникла ухом к ее груди.

– Она дышит! Егор, она жива! Срочно звони в «Скорую»!

– Хорошо. – Он поспешно достал телефон. – Посмотри, крови нет? На нее никто не напал?

– Вроде все чисто. Но она без сознания. Звони скорее.

Пока Егор набирал 112, Вероника сбегала в кухню, налила воды в стакан, намочила полотенце. Склонилась над распростертой на полу Ульяной, смочила ей виски, побрызгала водой в лицо. Та слабо заворочалась, веки ее дрогнули. Изо рта вылетел тихий стон.

– Она приходит в себя, – обрадовалась Вероника.

– «Скорая» будет через полчаса.

– Так долго? Она может умереть за это время.

– Ника, это же не Москва. И дороги замело. Дай бог, чтобы не через час.

Вероника кивнула и заглянула в желтое лицо старухи.

– Бабушка Ульяна! Вы слышите меня? Что случилось?

Ульяна открыла мутные глаза. Взгляд ее долго не фокусировался. Наконец она уставилась на Веронику.

– Как вы? – спросила та.

В ответ старуха замычала. У Вероники мороз прошел по коже.

– Я не понимаю. Можете сказать почетче?

– М-м-ы-ы… – завыла Ульяна на одной ноте и мелко затрясла головой.

– Похоже на инсульт, – проговорил Егор. – У деда моего так было. Как-то утром встал с постели да и упал. Его откачали, но говорить он так и не смог. Год мычал, затем умер.

– Типун тебе на язык! – испугалась Вероника. – Сейчас приедут врачи, помогут ей, все будет в порядке. Правда, бабушка Ульяна? – Она ласково погладила старуху по щеке.

Из глаз той покатились слезы, крупные, похожие на прозрачные горошины. Она продолжала мелко дрожать и мычать, неотрывно глядя на Веронику.

– Как будто хочет что-то сказать. – Вероника печально посмотрела на Егора.

Тот пожал плечами и кивнул. Они не рискнули трогать старуху, просто подсунули под нее одеяло и сверху накрыли другим, чтобы не мерзла. Вероника сидела рядом с ней на полу и держала за руку. Егор мерил комнату широкими шагами.

– Почему именно сегодня? – тихо проговорила Вероника. – Именно сейчас, когда нам так нужна была ее помощь… теперь неизвестно, когда она заговорит.

Она произнесла это едва слышно, вполголоса, но старуха как будто услышала ее слова. Голова ее задергалась, она замычала громче, разбрызгивая слюну.

– Может быть, к ней тоже явился оборотень? – неуверенно произнесла Вероника, глядя на ее отчаянные потуги заговорить.

– Бред, – возразил Егор. – Она просто очень старая. Давление высокое.

В это время с улицы раздался шум – приехала «Скорая».

– Пойду встречу, – сказал Егор и скрылся за дверью.

Вероника продолжала сидеть возле Ульяны. Та понемногу затихла, веки ее опустились, лицо стало иссиня-белым.

– Ульяна! Эй! – испугалась Вероника. – Держитесь! Сейчас вам помогут.

В комнату вошли двое молодых мужчин в синих комбинезонах.

– Где больная? Эта? – Один из них, плечистый черноволосый красавчик, поглядел на старуху и хмыкнул. Лицо его помрачнело. – Хреновое дело. Давно она тут лежит?

– Не знаем, – ответила Вероника. – Мы минут сорок как пришли. Она упала раньше.

– Ясно. – Брюнет быстро приблизился к Ульяне и склонился над ней со стетоскопом.

– Яш, носилки, живо. Живо, я сказал.

Фельдшер, совсем юный паренек с белыми льняными кудрями и курносым носом, поспешно выбежал в сени. Черноволосый продолжал осматривать Ульяну.

– Инсульт у бабушки. Боюсь, не довезем.

– Как же так! – Вероника в отчаянии всплеснула руками. – Сделайте же что-нибудь! Ну что вы стоите!

– Девушка, я не стою. И хватит истерить. Яш, дибазол в шприц. Срочно, – приказал он вернувшемуся с носилками парню.

Ульяне сделали укол. Она перестала дрожать и умолкла.

– Она жива? – Вероника, сдерживая слезы, смотрела на неподвижное лицо старухи.

– Конечно, жива, – смягчился врач. – Она спит. Но сердце слабое. Гарантий никаких дать не могу. Кто она вам? Родственница?

– Соседка.

– Муж у нее есть? Дети?

– Никого. – Вероника покачала головой.

– Ясно. – Врач больше ничего не сказал.

Они с юным Яшей молча принялись перекладывать Ульяну с пола на носилки. Егор помогал им. Старуху вынесли из дому и погрузили в машину.

– О состоянии узнавайте в больнице райцентра, она тут одна на четыре деревни. – Черноволосый залез в салон и захлопнул дверцу.

«Скорая» медленно выехала со двора и укатила, растворившись в снежных сумерках. Вероника и Егор стояли у калитки и смотрели ей вслед.

– Но она ведь не умрет? – Вероника с надеждой глянула на Егора. Тот пожал плечами и опустил голову. – Нет! Не может быть! Она крепкая, столько всего пережила в жизни. Так просто не сдастся. – Вероника вытерла вновь набежавшие слезы.

Егор обнял ее и привлек к себе.

– Пошли отсюда. Холодно. Ты плохо одета. Заболеешь, только этого не хватало. – Он запер калитку на засов и повел Веронику от Ульяниной избы по обледеневшей тропинке к дому. – Вот что, ты иди ложись, отдыхай. Я скоро.

– Куда? – Вероника испуганно вцепилась в его рукав. – Не надо, не уходи! Мне страшно!

– Да я на десять минут. Добегу до Василия. Нужно разобраться с крыльцом. Заодно глянуть, нет ли где чего еще.

– Ты имеешь в виду – не рухнет ли дом? – кисло пошутила Вероника.

– Я имею в виду, что тут нужен еще один мужик. Иди, солнышко, грейся.

Егор помог Веронике зайти в дом и скрылся за забором. Она разделась, поставила кипятиться чайник, отыскала в интернете телефон больницы и набрала справочную.

– Скажите, вам старушку с инсультом не привозили?

– У нас тут три старушки с инсультом, – грубо ответила регистраторша. – Фамилия?

– Не знаю фамилию, – растерялась Вероника. – Зовут Ульяна. Из Плацкинина.

– Из Плацкинина еще едут. Дороги замело, будут нескоро.

– Она же умрет – столько времени ехать!

– Женщина, какие варианты? Может, у вас есть личный самолет? Тогда присылайте. – Тетка швырнула трубку.

Вероника нервно заходила взад-вперед по гостиной. Ей было ужасно жалко Ульяну, и одновременно она испытывала отчаянный страх. Что, если старуху не случайно хватил удар? Егор не верит, а зря. Если оборотень сумел обрушить крыльцо, то уж заглянуть к Ульяне и напугать ее до полусмерти ему раз плюнуть.

Со двора послышался шум, шаги и голоса. Вероника выглянула в окно. В калитку вошли Егор и Василий.

– Едрить твою в корень! – Мужик громко присвистнул и уставился на груду досок. – Это как же такое возможно?

Егор развел руками.

– Сам не пойму.

Василий несколько раз обошел кучу, внимательно осмотрел остатки опор.

– Подпилили. Аккурат пополам. Кто бы это мог сделать?

– Ника говорит, видела давешнего бомжа. За сараем прятался. Но я думаю, это не он.

– Конечно, не он. – Василий убежденно помотал головой. – Бандюки это из Кудиновки. Чтоб их разорвало, паразитов.

– Видишь, я же говорил. – Егор ободряюще глянул на Веронику. – А ты заладила: оборотень, оборотень.

– С Ульяной-то что? – спохватился Василий, доставая из сумки инструменты. – Звонила в больницу? – обратился он к Веронике.

– Звонила. Они еще не доехали.

– Плохо дело. – Василий принялся топором обтесывать балку. – По нашим дорогам могут и до ночи не добраться.

– Не дай бог! – испугалась Вероника.

Слова Василия ее мало успокоили. Она была уверена, что сегодняшнее происшествие – дело рук бродяги. И Ульяну он не просто так напугал, а хотел, чтобы старуха молчала о нем. Выход один – надо идти в церковь, говорить с батюшкой, просить, чтобы он освятил дом, да и вообще посоветовал, как быть.

В окно доносился стук топора. Егор и Василий ремонтировали крыльцо. Вероника поняла, что необходим горячий ужин, и поспешила к холодильнику. Она привычно и машинально хлопотала у плитки, но мысли ее неотступно возвращались к Ульяне и оборотню.

Пока готовилась еда, Вероника несколько раз звонила в больницу, и каждый раз ей говорили, что машина еще в пути. Наконец, когда она в пятый раз набрала справочную, все та же вредная тетка нехотя пробормотала, что Ульяну доставили и поместили в палату интенсивной терапии. Эту новость Вероника тут же сообщила Егору и Василию, пришедшим с улицы подкрепиться и согреться.

– Доехала – уже хорошо, – обрадовался Василий. – Моя вот мамаша не доехала, померла в дороге. Завтра съездим навестить ее.

– Мне на работу нужно, – с сомнением проговорил Егор, садясь за стол.

– А кто тебе работать не дает? – удивился Василий. – Трудись. Мы без тебя съездим. Вон, с жинкой твоей. Машина у меня на ходу, аккумулятор заряжен, сядем да поедем в райцентр. Правда, хозяйка? – обратился он к Веронике, которая в это время ставила на стол шипящую сковородку.

– Конечно, съездим, – обрадовалась та и, поколебавшись, спросила: – А Нестерово будем проезжать?

– Будем. Как раз мимо него и поедем.

Вероника поняла, что это отличный момент для того, чтобы посетить церковь. Егору об этом знать необязательно, а Василий подождет ее минут пятнадцать, пока она поговорит со священником. Пешком далековато, да и идти опять же через лес. А на машине совсем рядом.

Мужики ели жареную картошку с шампиньонами, только за ушами трещало. Вероника потихоньку вышла в прихожую и распахнула дверь на улицу. На нее пахнуло свежеоструганным деревом. Новый козырек был почти готов, оставалось доделать перила. Вероника накинула куртку, обулась и осторожно спустилась во двор. Было тихо и темно. Она несколько минут напряженно всматривалась во тьму, ожидая увидеть какое-нибудь движение или услышать шум. Но вокруг царило безмолвие.

Сзади раздались тяжелые шаги. Василий спрыгнул в снег и сыто крякнул.

– Спасибо, хозяюшка, накормила. Поел от пуза. Ты не переживай, завтра я приду днем, доски эти уберу. Кое-что в сарай, что-то на дрова себе возьму. А вам бы пса завести, чтобы хулиганы всякие носа сюда не совали. Есть у меня на примете дворняга одна, живет тут неподалеку, мерзнет, бедолага. Так я ее к вам приведу, пусть в сенях спит. Будешь кормить ее объедками, она тебя за это стеречь станет. Такие собаки самые преданные, умнее любых породистых.

– А она не укусит? – с опаской полюбопытствовала Вероника.

– Обижать не будешь – не укусит. Ну, я пошел, а то дома супруга ждет. Думает, я квасить отправился. – Василий запахнул огромный тулуп и широкими шагами вышел со двора.

– Егор! – Тихо позвала Вероника. – Егор, ты где?

– Тут я. – Он вышел на крыльцо. Лицо у него было сумрачным и усталым.

– Ты чего такой? – Вероника ласково погладила его по щеке. – Умаялся?

– Да уж. – Он вымученно улыбнулся. – Безумный день какой-то. Ульяну жаль. И за тебя я испугался.

– Василий предлагает собаку. Чтобы охраняла дом.

– Да, он сказал мне. Что ж, я не против. Прокормить мы ее сможем, главное, чтобы она тебя не пугала.

– Лучше уж она, чем… чем сам знаешь кто. – Вероника покосилась туда, где во тьме угадывались очертания сарая.

Егор молча вздохнул. Обнял Веронику и поцеловал в губы.

– Счастье мое, пошли уже ляжем. Я что-то совсем без сил.

Назавтра Василий привел пса. Это была огромная рыже-пегая дворняга, гладкошерстная, с поникшими ушами и большими грустными карими глазами.

– Принимайте квартиранта, – сказал Василий и распахнул калитку.

Пес молча зашел во двор и в нерешительности остановился у остатков старого крыльца.

– Какой большой! – Вероника смотрела на дворнягу со страхом. – Это ведь мальчик?

Пес слегка наклонил голову и коротко брехнул.

– Мальчик, мальчик, – засмеялся Василий. – Видишь, подтверждает.

– А как его зовут?

– Я почем знаю. Никак не зовут. Так, если кто окликнет, то Шарик.

– Нет, Шарик мне не нравится. Это уж как-то слишком… банально.

– Что слишком? – не понял Василий.

– Знаете что? – Вероника внимательно оглядела пса. – Пусть его будут звать Мальчик. Раз он откликается. Мальчик, Мальчик! – позвала она и сделала шаг навстречу собаке. Уши у пса приподнялись, пасть приоткрылась, точно в улыбке. Он снова гавкнул, голос у него был низкий, басистый. – Смотрите! Ему нравится! – обрадовалась Вероника.

– Ты вот что, вынеси ему лучше пожрать. Мяса какого-нибудь, да побольше. А я пока с досками управлюсь. – Василий протопал во двор.

– Я сейчас. – Вероника кинулась в дом. Выловила из супа кусок говядины, положила в алюминиевую миску, подумала и прибавила половник разваренных в бульоне макарон.

Пес сидел на том же самом месте и выкусывал блох с серьезным и деловым видом. При виде Вероники и миски он оживился, засуетился, загавкал, но подойти не спешил.

– Мальчик! Ты чего? Кушать! Иди кушать!

Пес опустил морду и медленно потрусил к Веронике. Она поставила миску на снег.

– Хороший Мальчик, хороший. Не бойся. Ешь. Это тебе.

Пес ловко выхватил мясо и принялся жевать. Три секунды – и кусок исчез в его пасти. Затем настал черед макарон. Через минуту миска была девственно чиста.

– Бедный! Какой же ты голодный. – Вероника осторожно дотронулась до собачьей головы. Шерсть была жесткой и теплой. Дворняга смотрела на Веронику, в глазах были грусть и благодарность.

– Ну вот и поладили. – Незаметно подошедший сзади Василий положил тяжелую руку Веронике на плечо. – Оставь его, пусть привыкает к новым апартаментам. А нам пора к Ульяне.

– Пока, Мальчик! – Вероника уже смелее потрепала пса по загривку. Тот на мгновение прижался ушами к ее ладони.

– Смотри, чтобы ни одна тварь сюда не сунулась, – обратился к нему Василий. В ответ Мальчик грозно брехнул. – Вот так, верно. – Он одобрительно кивнул и пошел к калитке.

Вероника заперла дом и села в машину. Взревел мотор. Они ехали сначала заснеженным лесом, потом таким же заснеженным полем, маленькими поселками со старыми, почерневшими домами, с запотевшими окнами, затем снова полем. В машине было тепло, вовсю жарила печка, по радио играла «Милицейская волна». Вероника скоро стала клевать носом.

– Ты спишь, что ли? – добродушно усмехнулся Василий. – Ну спи, спи. Минут через двадцать приедем уже.

Вероника закрыла глаза. Сквозь дрему ей пригрезилось, что они с Егором танцуют медленный танец в пустом и темном зале, плавно покачиваясь в такт музыке. Потом на нее дохнуло холодом, и музыка умолкла.

– Вылезай, – скомандовал Василий. – Приехали.

Водительская дверца была распахнута. Щурясь от яркого света, Вероника вышла из машины. Они стояли посреди маленького больничного дворика. Сама больница тоже была крошечной, грязно-серое кирпичное здание в два этажа.

– Идем. – Василий взял Веронику за руку и повел к крыльцу.

Внутри сидел народ, ждал очереди на прием и госпитализацию. Василий, легко разгребая толпу, протиснулся к окошку справочной.

– Нам к Ульяне Григорьевой.

– Григорьева в пятой палате. Бахилы наденьте.

Василий и Вероника нацепили веселенькие голубые бахилы и пошли по длинному узкому коридору. Чувствовался неприятный спертый запах – смесь пота, мочи и долго не проветриваемого помещения. Они толкнули облезлую белую дверь и очутились в узкой комнате, по каждой стене которой стояли несколько кроватей. Ульяна лежала у окна. Маленькая, укрытая одеялом до самого подбородка, она казалась высохшей мумией. Щеки ее запали, нос и подбородок заострились, но глаза смотрели осознанно и горько.

– Бабушка Ульяна, как вы? – тихо спросила Вероника.

В ответ старуха замычала едва слышно.

– Ничего, – непривычно ласково и мягко произнес Василий. – Поправишься. Даст бог, еще хату тебе новую справим.

Ульяна продолжала мычать. Видно было, что сил у нее совсем немного. Веронике показалось, что она не просто мычит, а хочет что-то сказать. Кому? Василию? Или ей?

– Бабушка Ульяна! Что с вами случилось? Вас кто-то напугал? Кто-то приходил в дом?

Ульяна резко выдохнула и затихла на мгновение. Затем замычала с новой силой.

– Не беспокой ее, – сказал Веронике Василий. – Видишь, не в себе она.

– Но ведь нужно узнать, почему с ней случился инсульт!

– Как ты это узнаешь? Она не говорит. Написать тоже вряд ли сможет, да она, кажись, и безграмотная. Давление шарахнуло небось – вот и инсульт. Как у матери моей.

Ульяна тем временем совсем затихла. На ее лице была написана смертельная усталость. В палату вошла сестра. Подошла к Ульяниной постели, молча, не глядя на Василия и Веронику, достала из-под одеяла худенькую, похожую на прутик бабкину руку и сделала укол. Так же молча развернулась и пошла к другой койке. Ульяна лежала с закрытыми глазами и, казалось, не дышала. Если бы не легкое колыхание одеяла, можно было подумать, что она отошла в мир иной.

– Идем. – Василий потянул Веронику за рукав. – Ей отдыхать надо. Вишь, заснула.

Вероника нехотя двинулась за ним. На душе ее скребли кошки. Она старалась не думать о том, что скоро ей придется вернуться в дом и остаться там одной до приезда Егора. Перед ее глазами стояла жуткая картина: седая голова за сараем, треск, груда досок на снегу. Что на этот раз придумает эта тварь? Какую погибель на нее нашлет? Тут же Вероника одернула себя: хватит! Нет никакого оборотня! Крыльцо подпилили обычные хулиганы, возможно, они же ломились к Ульяне и довели ее до удара. А у нее теперь есть Мальчик, он будет ее охранять и никому не позволит ей навредить. При мысли о собаке Веронике стало гораздо легче и спокойнее, она села в машину к Василию и приготовилась к долгой дороге.

– Можешь еще поспать. – Он завел двигатель. – Мне еще нужно в одно местечко заехать. Это недалеко, тут рядом. Минут двадцать.

При слове «местечко» Вероника вспомнила о батюшке.

– Хорошо, – кивнула она Василию. – А можем мы потом еще в церковь заехать, в Нестерово?

– Заедем, не вопрос, – тут же согласился тот.

Они выехали из больничного двора. Снова потянулись вереницы черных изб, серых четырехэтажных домов, маленьких, кривобоких магазинчиков, притулившихся по обе стороны дороги. Затем замелькали заснеженные сосны и ели, белые поляны и просеки. Они переехали застывшую речушку и очутились в большом коттеджном поселке. Василий затормозил около высокого кирпичного дома.

– Погодь минутку, я быстро. – Он исчез в дверях.

Вероника с любопытством глядела в окно. Вокруг стояли красивые дома, некоторые просто терема – бревенчатые, с яркими цветными крышами и огромными окнами во всю стену. По улице гулял народ: молодые мамочки с колясками, краснощекая детвора на санках. «Надо было тут покупать дом, – мелькнула у Вероники мысль. – Да только тут прилично дороже, и от Москвы дальше километров на двадцать. Нет, Плацкинино все же лучше, и лес там отличный».

Вероника вздохнула и прикрыла глаза в надежде слегка подремать. Василий вернулся минут через двадцать.

– Ну, я готов. Видишь, как быстро? Теперь едем в Нестерово.

– У вас тут родня? – спросила Вероника, поудобнее устраиваясь в кресле.

– Нет, не совсем родня. – Он замялся. Глаза его хитро блестели. Он помолчал немного, прислушиваясь к ровному шуму греющегося мотора. Потом произнес с ухмылкой: – Подруга у меня тут живет.

– Какая подруга? – не поняла Вероника.

– Ну какая… вестимо дело, полюбовница. – Василий снова довольно ухмыльнулся и крутанул руль. Вероника смотрела на него с изумлением. – Ну чего ты фишки-то вылупила? – насмешливо произнес он. – Мужики, они все такие. Жена женой, а без подружки грустно. Она у меня красавица. Машей зовут.

– Одинокая? – невольно вырвалось у Вероники.

– Почему одинокая? Замужем, детишек двое. Муж дальнобойщик, в рейс уехал позавчера. Вот я и подумал – навещу, раз уж неподалеку буду.

– А как же соседи? Все же видели, как вы в дом заходили? Расскажут мужу.

– Так я как бы по делу заходил, – улыбнулся Василий. – Маша моя мастерица, шали вяжет, накидки разные. К ней из других деревень приезжают за заказами. Вроде как жинка послала отовариться. Так что все путем.

– Нехорошо это, – сухо проговорила Вероника. – Обман.

– Говорю тебе, все мужики такие.

– Егор не такой! Он мне никогда не изменял.

– Это потому, что молодой еще, – снисходительно произнес Василий.

– Глупости. – Вероника отвернулась от него к окну.

Они проезжали березовую рощу. Тоненькие, запорошенные снегом белые березки были настолько красивы, что Вероника невольно залюбовалась и отвлеклась от неприятной темы. Василий тоже больше не возвращался к ней, молча крутил руль и слушал свою «Милицейскую волну». Так они ехали минут сорок или чуть больше, пока Вероника не стала узнавать за окном знакомые пейзажи. Василий миновал карьер, затем просеку, свернул левей и въехал в Нестерово.

Церковь Вероника увидела сразу – совсем крошечная, бревенчатая, но обнесенная аккуратным, свежевыкрашенным заборчиком, она стояла точно посреди селения, словно деля его на две части. Василий подъехал к ограде и остановился.

– Помолиться хочешь за старуху. – Он одобрительно взглянул на Веронику. – Что ж, хорошее дело, правильное. Я б тоже помолился, но боюсь, не послушает меня боженька, слишком много грехов. – Он сдержанно осклабился и замолчал.

Вероника вылезла из машины и зашла в церквушку. Там было темно и пусто, лишь одна скрюченная старушонка в черном платке стояла на коленях у иконы Божией Матери и тихо нашептывала молитву. Вероника пошарила глазами в поисках батюшки, но никого не обнаружила. Тогда она подошла к молящейся и тихонько тронула ее за плечо. Та вздрогнула и оглянулась. В глазах ее было недовольство.

– Чего тебе, дочка?

– Простите, бога ради, – шепотом сказала Вероника. – Мне нужен батюшка. Не знаете, он здесь сейчас?

– Здесь, конечно, где ему быть. – Старуха встала с колен и засеменила к алтарю. – Отец Владимир, к вам женщина.

Слева распахнулась дверка, и из нее вышел высокий и статный священник в рясе. Он был совсем молод и похож на Иисуса: правильные, тонкие черты, выразительные глаза, рыжеватые волосы, бородка. Батюшка приблизился к Веронике.

– Слушаю тебя, дочь моя.

– Здравствуйте, батюшка. – Вероника поцеловала его руку. – Я бы хотела посоветоваться.

– Говори.

Вероника покосилась на бабку, с любопытством навострившую уши. Священник строго взглянул на старуху, и та моментально испарилась.

– Слушаю, – повторил он.

– Я… я попала в беду. Не знаю даже, как начать. – Вероника сглотнула комок, мешающий говорить.

Батюшка смотрел на нее ласково и с ожиданием.

– Не волнуйся, милая. Говори по порядку, что с тобой приключилось.

– Меня преследует нечистая сила.

– Вот как? – В глазах священника мелькнуло удивление. – Кто же преследует тебя, дочь моя? Диавол?

– Я не знаю, кто он, отец Владимир. Говорят, что это оборотень. Бывший селянин из здешних мест. Бродяга, без жилья, без родни.

– Гм… оборотень… – Отец Владимир потеребил бородку. – А что же он хочет от тебя?

– Мы купили дом в Плацкинине. Он утверждает, что является его хозяином. Но настоящий хозяин совсем другой, он нам его и продал.

– А люди что говорят? Сельчане?

– Никто не помнит его. Плацкинино – крошечная деревенька, молодежь из нее разъехалась, старики умерли. Для тех, кто остался, хозяином дома всегда был Николай Снегирев. Другого они не знают. Кроме одной старушки, ее Ульяной зовут.

– Ульяна? Знаю ее. Частенько раньше приходила сюда. Последнее время не видать ее, видно, совсем стара стала, тяжело зимой ходить по сугробам. Да ко мне много ваших, плацкининских прихожан ходит. Своей-то церкви там теперь нет. А как людям без церкви, без Бога? Но про оборотня первый раз слышу.

– Ульяна в больнице, – грустно проговорила Вероника. – Инсульт у нее.

– Вот как! Что ж, буду молиться за ее здравие. И ты помолись, раба божья… – Отец Владимир вопросительно взглянул на нее.

– Вероника.

– Помолимся вместе, Вероника, за здравие Ульяны. А от нечистой силы спасенье одно – так же молитвы да праведный образ жизни. Муж есть у тебя?

– Есть.

– А детишки?

– Детей нет.

Священник нахмурился.

– Отчего нет детей? Ты уже не девочка. Бог не дает?

– Нет, сами… не хотели пока… – с трудом выдавила Вероника и опустила глаза.

– Плохо. Детишек вам надо с мужем. Тогда и бесы отстанут. Забот у тебя будет выше головы, не до глупостей станет. Ступай с миром, молись, ко мне в церковь ходи да ребеночка заведи быстрее. – Он перекрестил Веронику.

– Да, батюшка, я все сделаю, как вы сказали. А… нельзя ли вас попросить об одной вещи?

Брови священника вопросительно поднялись.

– О какой вещи?

– Не могли бы вы освятить дом? Ну, так ведь многие делают. Чтобы отпугнуть всякую нечисть.

На лице отца Владимира отразилось сомнение.

– Видишь ли, милая, я, конечно, могу освятить, мне не трудно. Но… вряд ли это поможет.

– Почему не поможет? – Вероника вскинула на него удивленные глаза.

– Потому, дочь моя, что бесы в твоей голове, а не в жилище. Чудится тебе все это, понимаешь?

– Как же чудится, батюшка? Этот… это существо чуть не убило меня целых два раза! Сначала плиту газовую испортило, потом балки подпилило у крыльца.

– Да с чего ж ты решила, что это оборотень? Газ – вещь ненадежная, с ним часто аварии случаются. А крыльцо – так у нас тут еще и не такое творят. Кругом лес на километры, деревеньки, богом забытые. Разбою раздолье. – Он умолк, видя, что на глаза Вероники навернулись слезы. – Ну, не надо, не плачь. Освящу я ваш дом, раз ты так этого хочешь. Но то, что я тебе сказал – помни. Диавол внутри нас.

Вероника кивнула и шмыгнула носом.

– Когда вы сможете прийти?

Священник задумчиво пошевелил губами.

– На будущей неделе. Мне в Плацкинино как раз по делам нужно будет. Загляну к вам.

– Дом рядом с лесом. Большой, бревенчатый. Зеленый забор.

– Знаю такой. – Отец Владимир наклонил голову, давая понять, что время вышло.

Вероника приложилась к его руке, помолилась за здравие Ульяны, поставила за нее и за Егора с родителями свечи и вернулась к Василию. Тот дремал под тихую музыку, льющуюся из динамика.

– Долго ты, – укорил он ее. – Я уж сомлел тут. Помолилась за Ульяну?

– Да. Поехали домой.

Через десять минут они были в Плацкинине. Василий высадил Веронику у калитки.

– Ну бывай, соседка. В выходные жду в гости. – Он уехал.

Вероника медленно отперла замок и зашла во двор. Пес лежал у крыльца, положив на лапы морду и свесив уши.

– Мальчик, – окликнула его Вероника. – Мальчик, привет! Я вернулась.

Дворняга не спеша поднялась и подошла к ней. Ткнулась носом в куртку.

– А почему ты не лаешь? – удивилась Вероника. – Ты же сторож, должен лаять. – Мальчик вертел хвостом и молчал. – Ну ладно, будем считать, что ты меня уже признал за свою. – Она улыбнулась и погладила пса. – Пойдем обедать. Пошли?

Тот оживился, коротко гавкнул и потрусил за ней следом. Она вынесла ему еще мяса и макарон. Он тут же все смел без следа. Глаза его заблестели, глядя на Веронику с любовью. Она почувствовала, как на сердце становится тепло и спокойно.

– Мальчик. Хороший пес. Хороший. Ты ведь не дашь меня в обиду, да?

– Гав, – басом ответил Мальчик.

Вероника пустила пса в сени, постелила ему теплый плед, налила в миску воды.

– Полежи, погрейся, а то ведь замерз небось на холоде. А потом я тебя выпущу погулять.

Она оставила Мальчика в прихожей, а сама занялась хозяйством. Присутствие рядом собаки придавало ей уверенности и лишало ставшего уже привычным страха. Она сама не заметила, как перестала прислушиваться и оглядываться, с удовольствием прибиралась, запускала стирку, чистила овощи, время от времени выглядывая в сени проверить нового друга. Пес спал, свернувшись калачиком на своей перине, однако Вероника не сомневалась в его готовности постоять за нее.

Она легко расправилась с делами, поработала и даже успела посмотреть любимый сериал по телевизору. В семь приехал Егор. Мальчик встретил его грозным лаем. Он вскочил с лежанки и забегал по прихожей, то и дело становясь на дверь лапами.

– Вот это молодец! – смеялась Вероника.

Егор вошел в сени, топая ногами и стряхивая снег с ботинок. Пес продолжал лаять, настороженно переводя взгляд с него на Веронику и обратно.

– Мальчик, отбой. Это свои. – Она обняла мужа и чмокнула его. – Видишь, он не враг, мы целуемся.

Мальчик брехнул еще пару раз и послушно смолк.

– Это Василий привел? – Егор внимательно разглядывал пса.

– Да. Я назвала его Мальчик. Правда, он прелесть?

– Странный какой-то. Рыжий. Я думал, будет черный пес с острыми ушами. Как у овчарки.

– Какая разница, черный он или рыжий? – удивилась Вероника. – Главное, видишь, он меня защищает. Мы его на ночь выпустим во двор. Больше никто так просто не залезет. И днем не страшно.

– Ну, раз он тебе нравится, то и чудесно. – Егор разделся и зашел в гостиную. Вероника пошла следом за ним. – Тебе отец звонил?

– Нет, не звонил. А что?

– Он не мог тебе дозвониться, волновался. Сказал, что завтра у него свободный день и они с Татьяной Николаевной приедут сюда.

– Они же вроде в выходные собирались, – удивилась Вероника.

– Сказал, соскучились, не хотят ждать до выходных. – Егор пожал плечами. – Так что завтра с утра принимай гостей.

– А ты? Может, останешься дома, освободишь денек? – Вероника просительно посмотрела на мужа.

– Ну что ты, какой денек? Там и так у нас завал полный. Серега бесится. Я вечером приеду. Как раз наобщаетесь.

Вероника не стала настаивать. Она прекрасно знала, что ни родители, ни Егор друг друга видеть не жаждут, а стало быть, даже лучше, если они большую часть времени проведут в его отсутствие. Она покормила Егора ужином, потом они вместе прогулялись с Мальчиком по деревне, потом смотрели фильм под шампанское и консервированные ананасы. Совсем поздно, почти ночью, пришла эсэмэска от отца: «Жди нас завтра к десяти. Везем сюрприз». Вероника прочитала, улыбнулась. Она была слегка под хмельком, в голове приятно шумело. Где-то под окнами периодически гавкал Мальчик, отпущенный на свободу после сытной трапезы. Ей было хорошо и уютно. Рядом мирно посапывал Егор. Вероника удобно устроила голову на его плече и погрузилась в сладкую дрему.

Наутро она вскочила ни свет ни заря. Покормила пса, наготовила овощных салатов, напекла блинов – мать с недавнего времени стала вегетарианкой и не ела мясного. Ровно в десять за забором раздался шум автомобиля. Ему вторил оглушительный лай Мальчика. Вероника распахнула ворота, и огромный отцовский джип въехал во двор. Мать с ходу бросилась ей на шею.

– Девочка моя! Как я соскучилась!

Они действительно не виделись больше двух недель. Мать идею с покупкой дома считала блажью, была резко против того, чтобы дочь с мужем жили в глуши, вдали от цивилизации и от родни. Когда Вероника с Егором собрались переезжать, она даже всплакнула.

– Как я буду без тебя!

– Ну мамуль, ну что ты! – пыталась утешить ее Вероника. – Как будто мы в другую страну уезжаем или в другой город. Это же совсем близко, будешь приезжать в гости.

Та в ответ грустно качала головой. Вероника понимала, что мать права: с ее давлением и слабым сердцем ездить в Плацкинино на электричке невозможно, машину она не водила, а у отца было слишком мало свободного времени, чтобы возить ее так часто, как ей бы хотелось. Однако возбуждение и азарт от предстоящих приятных хлопот по обустройству нового жилища перекрыли все остальные эмоции, в том числе и грусть от разлуки с родителями.

– Я тоже соскучилась, мамуль! – Вероника обняла мать и расцеловала в обе щеки.

Отец заглушил двигатель и вышел из машины. Он, как всегда, выглядел великолепно: высокий, плечистый, почти без седины в черных как смоль волосах, одетый в элегантную темно-синюю куртку и джинсы, ладно сидящие на его спортивной фигуре.

– Красиво тут у вас. – Он внимательно оглядел дом. Его взгляд остановился на свежеоструганных досках крыльца. – А это что? Только пристроили? Егор ведь говорил, тут все готовое, делать ничего не придется.

– Козырек уродский какой-то был. Решили заменить, – уклончиво произнесла Вероника.

– Ишь ты, уродский. – Отец засмеялся и взъерошил шевелюру. – Ну а так все супер, класс. Мне нравится. – Он щелкнул сигнализацией, подхватил мать под руку и скомандовал: – Что ж, хозяйка, веди, показывай свои хоромы.

Сюрпризом, о котором писал отец, оказался «мультипекарь» – Вероника давно о нем мечтала. Через полчаса, когда каждый закуток дома был тщательно осмотрен, сфотографирован и получил подробные комментарии, родители сидели за столом и чокались с Вероникой бокалами с гранатовым соком, специально привезенным ими из Москвы.

– А знаешь, я беру свои слова обратно. – Мать подцепила вилкой кусочек блина, обмакнула в баклажанную икру и отправила в рот. – Тут действительно чудо как хорошо. И эти птички – ну просто как в раю. – Она указала на окно, на слетевшихся к кормушке снегирей. – Только вот не страшно тебе здесь одной целыми днями? Я даже соседей никаких не заметила.

– Соседей тут и правда мало, – согласилась Вероника. – Справа дом нежилой, все уехали. А слева есть соседка, старушка, она в больнице сейчас.

– Вот-вот. – Мать поджала губы. – А лес – вон он, рукой дотянуться можно.

– Так они, видишь, собаку завели, – бодро встрял отец. – Правильно сделали. Хорошая собака, чужих за версту чует. Мы еще на улицу не въехали толком, а уж она залаяла. Но если честно, я бы еще поставил дом на охрану, от греха подальше.

– На охрану? – Вероника удивилась, как эта простая мысль не пришла ей в голову раньше. – Верно, нужно будет сделать.

– Ну а так-то дом, конечно, отличный. Места сколько угодно. Когда кухню привезут?

– Скоро. На следующей неделе.

– Помощь по сборке нужна? У меня на фирме ребята хорошие есть, сделают в момент.

– Спасибо, пап, мы уже заказали сборщиков. Вроде нормальные по отзывам.

– Ну гляди, – согласился отец.

Они еще посидели, поговорили о том о сем, обсудили последние новости у родни, предстоящую поездку родителей в Вену, растущие цены на бензин и так далее в этом же роде. В пять отец решительно встал из-за стола.

– Пора нам, дочь. Маме нужно отдохнуть. Пока доедем до дому, совсем поздно будет.

– Да куда вы? – расстроилась Вероника. Ей было хорошо и спокойно в обществе родителей. Она ощутила, как сильно скучает по ним, хотя в Москве они виделись немногим чаще. – Мама может остаться у нас. Я ей постелю в гостевой комнате, там и кровать, и шкаф. Даже телик маленький есть.

– Ну что ты, милая. – Мать замахала руками. – Ты же знаешь, я не сплю в чужой постели. Кстати, хочу похвастаться – была у очередного доктора по поводу своей бессонницы. Не просто доктор, профессор, светило медицины. Выписал мне чудо-таблетки. Достаточно одной на ночь, и спишь сном младенца. И вообще действует успокоительно. При этом никаких побочек.

– Отлично, – улыбнулась Вероника. – Рада за тебя. Точно не вредные?

– Абсолютно точно. Да вот они, сейчас покажу. – Мать порылась в сумочке и вытащила картонную коробочку. – Хочешь, могу поделиться. Они и головную боль снимают.

– Да у меня не болит голова, – засмеялась Вероника. – Во всяком случае, не часто, и цитрамон вполне помогает. Жаль, что ты не можешь остаться.

– Жаль, – согласилась мать. – А может, теперь ты к нам?

– Правда, Ник, приезжай, – оживился отец. – Садись в машину и айда, права же есть.

– Машина у Егора. Да и не люблю я, вечные пробки. Лучше на электричке, тут всего час.

– Хоть на электричке, хоть на вертолете. Мы тебя ждем. Егор-то когда с работы возвращается?

Вероника вздохнула.

– Поздно. Не раньше семи, а то и в восемь.

– Я, кстати, Сергея недавно встретила в торговом центре, – проговорила мать. – Важный такой стал, едва поздоровался. Говорил сквозь зубы.

– Не может быть, – удивилась Вероника и тут же вспомнила, как нервничал Егор, беседуя с Вороновым по телефону. Видно, зазнался парень, деньги его испортили.

– Ну, привет передавай супругу. – Отец широкими, неспешными шагами направился в прихожую. Мать семенила за ним. Вероника вышла проводить их во двор. Отец заботливо усадил мать в машину, подошел к Веронике и, понизив голос, спросил:

– Все в порядке? Выглядишь не очень. Взгляд какой-то… печальный. У вас с Егором нормально?

– У нас все отлично. – Вероника хотела что-то прибавить, но у нее вдруг перехватило дыхание. В горле встал ком. Она изо всех сил сдерживалась, чтобы не разреветься.

– Козочка моя, ты что? – Отец обеспокоенно посмотрел на нее и тронул за плечо. – Говори, что стряслось. Я же вижу, ты сама не своя.

– Пап… скажи… ты веришь… в нечистую силу?

– Что?? – Глаза у отца округлились. – Во что я верю??

– В нечистую силу. В оборотней там, в леших. В домовых.

Он внимательно глядел ей в глаза.

– Что, у вас завелся домовой? И где же он обитает? В подвале? Ты для этого собаку завела? – Он взял ее за подбородок, не давая отвернуться. – Ну-ка говори правду. А с крыльцом? Что с крыльцом?

– Да ерунда, пап. – Вероника взяла себя в руки и сделала шаг назад. – Никакого домового нет. Просто… просто я наслушалась рассказов соседки.

– Старушки, которая в больнице?

– Да. Ее. – Она опустила голову. – Ну вот, мне стало немного боязно. Мама правильно сказала, лес рядом. Но теперь, когда есть Мальчик, все в порядке.

– Ну положим, – недоверчиво произнес отец. В машину садиться он не спешил.

Мать нетерпеливо позвала:

– Костя! Ты скоро?

– Иду, Танюша. – Он еще раз, так же пристально взглянул на Веронику. – Ты уверена, что ничего больше не хочешь мне рассказать?

– Уверена, – с трудом выдавила она. Ей было невероятно стыдно.

Что о ней подумал отец? Что она спятила, боится домовых, верит во всякую чепуху, как настоящая истеричка. В то же время ей хотелось разрыдаться на отцовском плече, поведать правду о том, как ей тяжко в последнее время, как страшно и жутко. Пусть защитит ее, укроет от всех проблем и врагов…

Отец стоял и ждал. На лице его были написаны волнение и нежность. Одно ее слово – и он руками разорвет всех, кто осмелится ей навредить. Вероника встряхнулась, усилием воли отогнала подступающие слезы и повторила тверже:

– Конечно, уверена. Все хорошо. Я просто так спросила.

– Ну ладно. – Он кивнул, поцеловал ее и сел в машину.

Пес обеспокоенно гавкнул.

– Тише, Мальчик, тише. Они уезжают. Не переживай. – Вероника почесала его за ухом. Джип, покачиваясь, плавно выехал за забор. – Пока, – крикнула она и помахала рукой.

– Пока! – донеслось ей в ответ из машины.

Вероника стояла посреди двора, пока гул двигателя не стал еле различим и наконец совсем не смолк.

– Ну вот, Мальчик, снова мы одни. – Она присела перед собакой на корточки. Та лизнула ее в нос. – Ты мой хороший! – Вероника погладила пса по плотной рыжей шерстке. – Мы не будем скучать, да? Скоро Егор приедет. Хозяин твой.

Мальчик пару раз коротко гавкнул.

– Пойдем в дом. Я тебе покушать дам.

Он зашелся радостным лаем и кинулся к крыльцу. Вероника с удовольствием смотрела, как пес уплетает остатки вчерашнего жаркого, а заодно и блины. Он был совершенно непривередлив в еде – видно, в Плацкинине зимой ему пришлось туго.

– Добавки хочешь? – спросила она смеясь. Мальчик вильнул хвостом, умильно глядя ей прямо в глаза. – Сейчас принесу. – Она взялась за ручку двери.

Пес вдруг навострил уши и громко брехнул.

– Ты чего, глупый? Я за едой. Сейчас вернусь.

Однако с Мальчиком творилось что-то странное. Пасть его оскалилась, он заметался по сеням, грозно рыча и лая. Вероника почувствовала, как по телу побежали мурашки.

– Мальчик, фу!! Перестань! Там кто-то есть?

Пес обеими лапами встал на дверь.

– Подожди, сейчас! – Вероника дрожащими руками выхватила телефон, включила фонарик. – Давай! – Она толкнула дверь.

Мальчик с лаем вылетел во двор и кинулся к сараю. Опять! Неужели опять?? Вероника стояла на пороге, напряженно вглядываясь в тьму. Пес несколько раз обежал постройку, затем бросился к забору, остановился на полпути и завертелся на месте, принюхиваясь.

– Кто здесь? – стараясь придать голосу твердость, крикнула Вероника.

Ответом была тишина. Она судорожно огляделась по сторонам, стараясь понять, откуда придет очередная беда. Пес больше не лаял, сидел на дорожке и смотрел на луну. Потом тихонько завыл, как волк.

– Перестань сейчас же! Не надо! Мальчик!

Веронике показалось, что где-то хрустнула ветка. За ней другая. Она взвизгнула и кинулась в дом. Хлопнула дверью изо всей силы, повернула защелки. Сердце ее бешено колотилось. Мальчик за окном снова громко и отчаянно лаял. Вероника испугалась, что с ним тоже может случиться что-нибудь нехорошее. Дура она! Оставила собаку один на один с неизвестным врагом, а сама сбежала, как последняя дрянь. Вероника высунулась в окошко спальни.

– Мальчик! Я сейчас!

В это время калитка дернулась и распахнулась. На дорожке стоял Егор. Пес бросился к нему, заметался, стараясь встать лапами на грудь.

– Что тут у вас происходит? – Егор удивленно глядел на встрепанную Веронику, выглядывающую из окна. – Он что, взбесился? Чего так лает? – Он рассеянно потрепал собаку по голове и зашел во двор.

Вероника выдохнула с облегчением. Пригладила обеими руками волосы и спустилась. Егор уже входил в прихожую. За ним трусил пес.

– Ты почему пешком? Где машина?

– Василию отдал до утра. Он попросил. Его сломалась. Ты что такая?

– Какая? – Вероника мельком посмотрела в зеркало: лицо белое, без кровинки, взгляд затравленный. – Егор! Я хочу тебе кое-что сказать. – Она взяла его за руку.

– Конечно, милая. Только можно я зайду и переоденусь? – В голосе Егора была усталость.

Вероника тут же почувствовала себя виноватой. Он с самого утра работал не покладая рук, а она пристает со своими глупостями…

Пес, успокоившись, улегся на свою подстилку, удобно свернулся и приготовился дремать. Вероника и Егор зашли в гостиную.

– Родители приезжали? – Он кивнул на стол с остатками угощений. – Чего ж меня не дождались?

– Мама плохо себя чувствует. Ей надо лечь пораньше.

– Ясно, как всегда. – Егор стянул через голову свитер. – Так что ты хотела сказать?

– Егорушка, я так больше не могу! – Вероника с надеждой заглянула ему в лицо. – Я… я сегодня чуть все не рассказала отцу.

– Что – все?

– Про оборотня, про нечистую силу. Егор, я боюсь! Мне в каждом шорохе чудится он. Сейчас перед твоим приходом тут снова кто-то был. Мальчик лаял, он учуял его. Там, у забора, за сараем… и ветка хрустела… Егор! Что ты молчишь? Скажи что-нибудь!

Он опустился на диван. Вид у него был растерянный и мрачный.

– Солнышко, я… я не знаю, как быть. Ведь все тебе сказали – никакого оборотня не существует. Крыльцо сломали хулиганы. Газ взорвался сам, по случайности. У тебя что-то с психикой, какие-то глюки, ей-богу.

– О чем ты?! – Вероника не смогла сдержать досаду. – Я в полном порядке! А ты… ты напрасно не веришь мне! Напрасно! Считаешь меня неврастеничкой! Конечно, есть в кого!

Вероника имела в виду мать. Та раньше времени ушла на пенсию по причине слабого здоровья. Никаких конкретных диагнозов врачи ей поставить не смогли, только общую разбалансированность организма: панические атаки, нарушение сна, скачущее давление и прочие неприятные штуки. Отец, никогда не хворавший, ныряющий зимой в прорубь и всю жизнь занимающийся спортом, над матерью добродушно посмеивался, однако создал все условия для ее комфорта и спокойствия, бережно оберегая супругу от любых стрессов. И вот теперь Егор намекает на то, что яблоко от яблони недалеко падает. Ну уж нет!

– Я совершенно здорова, – твердо проговорила она, стоя перед мужем и глядя ему в глаза. – На следующей неделе придет батюшка и освятит дом. Мы с ним договорились.

– Батюшка? Когда ты успела? – Егор смотрел на нее с изумлением.

– Когда ездила к Ульяне в больницу. Василий на обратном пути завез меня в Нестерово. Надеюсь, ты не против.

– Конечно, нет. Только ты помнишь, что с понедельника привозят и собирают кухню?

– Одно другому не мешает, – запальчиво заявила Вероника. И тут же спохватившись, ласково прибавила: – Кушать будешь? Греть?

– Конечно, буду. – Егор поднялся с дивана, подошел к Веронике и обнял ее. – Солнышко, прости, я, наверное, иначе должен реагировать. Я… я очень тебя люблю. И волнуюсь за тебя.

– Не волнуйся. – Вероника поцеловала его. – Со мной все в порядке. Я в папу. У него нервы крепкие. Садись за стол.

Выходные пролетели как-то незаметно. В субботу Вероника с Егором съездили в больницу к Ульяне, они пробыли у нее полчаса. Все это время старуха молчала, безучастно глядя в потолок.

– Помрет она скоро, – тихонько сказала пожилая, хмурая медсестра. – Как пить дать. Я такое видела, знаю.

– Как помрет? – Вероника схватила ее за локоть. – Сделайте что-нибудь! Где врач?

– При чем здесь врач? – Сестра высвободила руку и пошла из палаты в коридор. Вероника побежала следом. Егор слегка отстал. – Врач каждый день приходит, – уже мягче проговорила та. – Ей все делают. Процедуры, анализы. Только без толку это. Все одно, умрет ваша Ульяна. Она не борется совсем, сдалась.

Женщина ушла в процедурную. Егор тронул поникшую Веронику за плечо.

– Пойдем, солнышко. Мы ничего не можем сделать.

– Да, пошли. – Она вздохнула и взяла Егора под руку.

Они поехали домой и весь остаток дня провели в приятном ничегонеделании.

В воскресенье их, как и было обещано, пригласил в гости Василий. Веронике совсем не хотелось к нему идти, но и отпускать Егора одного на весь день ей тоже не улыбалось. Пришлось сидеть за столом в довольно тесной комнатенке, есть пережаренную картошку с разбухшими от рассола огурцами, пить приторно сладкую самодельную наливку и слушать бесконечные разговоры о том, как тяжело стало жить, как непомерно растут цены на продукты и какой нынче был неурожай.

Жена Василия, Катя, миловидная, но располневшая женщина лет 36–37, быстро захмелела, лицо ее стало пунцовым, тщательно завитые кудряшки распрямились, падая на лоб и щеки. Она громко и визгливо хохотала, то и дело бросая похотливые взгляды на Егора. В комнате было жарко и душно, пахло несвежим телом и перегаром. Сам Василий пил коньяк, с каждой рюмкой становясь все более молчаливым и сумрачным в отличие от жены.

Вероника сидела рядом с Егором и мучительно ждала, когда уже можно будет уйти домой. Ей не терпелось побыстрее вернуться к Мальчику, прогуляться с ним за калиткой, поиграть, побросать ему палку.

– А что ж гостья-то наша молчит да молчит? – внезапно напустилась на нее Катя. – Егорка, скромная у тебя женушка. И не пьет почти. Что так? Или в положении?

От Катиных бесцеремонных слов Веронике стало совсем муторно. Захотелось встать и выйти вон. Но ей было неловко. Василий все утро мастерил им навес, денег ни копейки не взял, сказав: «Это по-товарищески». Вероника видела, что он дорожит завязавшейся дружбой с Егором, ведь в Плацкинине ему скучно и не с кем словом перекинуться. Поэтому она не хотела обижать соседа.

Она украдкой смотрела на Егора и делала ему знаки – мол, придумай что-нибудь, скажи, что у нас дела. Но тот будто не замечал ее жестов, с удовольствием пил коньяк и мило улыбался пьяной супруге Василия. Они ушли лишь вечером, когда давно стемнело.

Мальчик встретил их радостным гавканьем. Вероника хотела было предложить Егору сходить проветриться, но она едва держалась на ногах. В результате они легли спать в десять вечера. А наутро приехала кухня.

Сразу стало шумно и весело, в гостиной громоздились многочисленные коробки, двое парней в рабочих комбинезонах раскладывали инструменты, пилили, стучали молотками. Ошалевший Мальчик сначала лаял до хрипоты, потом обессилел и слег на свою подстилку, видимо, решив не бороться с ветряными мельницами.

Вероника с удовольствием наблюдала за тем, как метр за метром возникает блестящий и белоснежный кухонный гарнитур. Один из рабочих подключил шланги, и из крана хлынула вода. Другой парень тем временем возился с плитой. Вероника сфоткала готовую часть кухни и отправила Егору по «Ватсапу». В ответ тот прислал восторженный смайлик с поднятым кверху большим пальцем.

Кухню собирали три дня. К среде все было готово. Вероника проводила рабочих и аккуратно разложила по ящикам дождавшиеся своего часа тарелки и кастрюли, привезенные из Москвы. Наконец-то не нужно будет тесниться на крошечном кухонном столе, в ее распоряжении большая рабочая зона, новенькая четырехконфорочная плита, отличная духовка! Вероника решила, что приготовит сегодня королевский ужин, напечет пирогов, нарежет салатов. Она с энтузиазмом хлопотала у плиты, раскатывала тесто, жарила начинку.

Едва она засунула противень в духовку, в калитку постучали. Вероника привычно вздрогнула и пошла открывать, на всякий случай вооружившись кухонным ножом, припрятав его за полой пуховика. За калиткой стоял отец Владимир.

– Добрый день, хозяюшка, – поприветствовал он ее. – Ну что, не передумала дом освящать?

– Что вы, батюшка! Конечно, нет. – Вероника провела его в гостиную, незаметно вынула нож и кинула его в ящик.

Отец Владимир с восхищением оглядывался по сторонам. Подошел к кухне, потрогал столешницу.

– Как у вас красиво! Чудесный дом. Я ведь когда-то бывал здесь. Хозяина прежнего Николаем звали. Жена у него красавица была, да вот несчастье, захворала сильно. Я ее причащал перед смертью. Да… А вы все переиначили, да так складно. И мебель симпатичная. Ну, давай, что ли, освящу ваш дом, чтобы никакая нечисть сюда не хаживала. – Он достал кадило.

Вероника, стоя в углу, наблюдала за тем, как отец Владимир обрызгивает святой водой гостиную. Затем они поднялись, и он проделал то же самое со спальнями и мансардой.

– Все? – спросил батюшка. – Или есть еще помещение?

– Еще подвал. Но там ужасный беспорядок, наверное, его в другой раз, после уборки.

– Хорошо, – покорно согласился отец Владимир.

Вероника заметила, что он устал.

– Какая же я дура! Батюшка, садитесь за стол, я вас угощу. Я же наготовила всего. И пироги как раз поспели.

Священник отказываться не стал, с готовностью принялся за трапезу. Наевшись салатов и напившись чаю с пирогами, он порозовел и растаял.

– Отличная ты хозяйка, Вероника. Вижу, любишь мужа, почитаешь его. Деток вам непременно надобно. Я буду молиться за тебя. Кстати, как там Ульяна? Идет на поправку?

Вероника грустно покачала головой.

– Стара она уже, силы не те. – Отец Владимир поднялся из-за стола. – Ладно, пойду, а то мне не успеть к вечерней службе.

Вероника расплатилась со священником, проводила его за ворота и вернулась в дом. Ей показалось, что в гостиной стало светлее и просторнее. На душе было спокойно и благостно. Мальчик, все это время гулявший на улице, а сейчас зашедший вслед за ней, стоял у стола и принюхивался.

– Теперь нам никто не страшен, – сказала ему Вероника. – Никакие бродяги с сизым носом и седыми волосами. Пусть посмеют сюда сунуться.

Пес в ответ согласно гавкнул.

– Давай-ка позвоним в больницу, спросим, как там бабушка Ульяна. – Вероника набрала номер справочной.

Трубку долго не брали. Затем все та же самая неприветливая тетка грубо буркнула:

– Слушаю.

– Я бы хотела узнать о состоянии Ульяны Григорьевой.

В ответ воцарилась тишина. Вероника решила, что пропала связь, нажала отбой и повторила вызов.

– Слушаю, – рявкнула регистраторша ей в ухо.

– Ульяна Григорьева как себя чувствует? – прокричала Вероника.

– Григорьева умерла. Сегодня ночью.

– Как умерла? Не может быть! – Веронике показалось, что ее с размаху ударили по голове. Аж в глазах потемнело. – Не может быть, – повторила она сдавленным шепотом.

– Похороны в пятницу, – чуть мягче произнесла женщина. – Родни у нее нет, похороны собес организует, тут у нас кладбище межпоселковое рядом с больницей. Можете приехать, проститься.

– Да, конечно, мы приедем. Обязательно. Во сколько надо быть?

– К девяти. – В трубке раздались гудки.

Вероника вытерла слезы, бежавшие по щекам. Ей было ужасно жаль Ульяну. Какая печальная смерть – в полном одиночестве, в холодной казенной постели, в окружении равнодушных и чужих людей. Да и жизнь у нее была тяжелой, не позавидуешь.

Она набрала Егора. Тот долго не отвечал, она терпеливо ждала, пока он возьмет трубку. Наконец раздался его голос.

– Да. Слушаю.

– Егорушка, ты занят? – Вероника не дослушала ответа. – Ульяна умерла. – Она всхлипнула.

– Как умерла? Когда?

– Ночью. Похороны послезавтра.

– Вот черт! … Да погоди ты! … Это я не тебе, солнышко, это тут по работе. – Егор тяжело дышал ей в ухо. – Точно умерла? Они ничего не могли перепутать, в этой больничке?

– Не думаю, – потерянно проговорила Вероника. – Мы должны поехать на похороны. Отмени работу.

– Легко сказать отмени. У нас тут просто Содом и Гоморра. Серега меня не отпустит.

– Как это не отпустит? – рассердилась Вероника. – Люди не каждый день умирают. На похороны из других городов прилетают.

– Так это родственники, – не унимался Егор. – А кто я Ульяне? Ни сват ни брат. Как я объясню, почему должен присутствовать на похо- ронах?

– Давай я объясню! Где Воронов? Пусть трубку возьмет!

– Ладно-ладно, – сдался он наконец. – Я с ним сам поговорю. Пока, солнышко, дел по горло.

– Когда ты приедешь? Я тут всего наготовила на новой плите. И кстати, приходил батюшка. Освятил весь дом.

– Да ну! Отлично. Теперь ты не должна ничего бояться. Я буду поздно, к восьми. Придется делать то, что планировалось на пятницу.

– Ладно. – Вероника вздохнула и потрепала Мальчика по голове. – Будем тебя ждать.

В пятницу неожиданно грянула оттепель. С раннего утра моросил проливной дождь пополам со снегом, сугробы съежились и осели, под ногами чавкала жидкая каша. В восемь в калитку постучал Василий. Он узнал о смерти Ульяны почти одновременно с Вероникой – тоже позвонил в справочную. Теперь они с Катей собрались ехать вместе с Вероникой и Егором на их машине.

– Ну и погодка, – бормотал Василий, вытирая мокрое лицо и глядя на открывшую ему сонную Веронику. Катя стояла рядом молча, надвинув капюшон на самые брови. – Ты лапти-то свои сыми, – велел Веронике Василий, имея в виду угги. – Сапоги нормальные есть? Эти вмиг промокнут. На улице плюс четыре.

Вероника кивнула и пошла торопить Егора, пившего чай с пирожками. Они погрузились в машину и под лай Мальчика выехали со двора.

Ехали долго и муторно. Лобовое стекло облепили мокрые хлопья, дворники не успевали счищать их. Из-под колес летели коричневые брызги. Все молчали, каждый думал о своем. Вероника вспоминала, как увидела Ульяну у своего забора. Жаль, мало они пообщались тогда. Кто мог знать, что это будет их первая и последняя встреча? А она так мечтала, что они будут дружить по-соседски, ходить друг к другу в гости…

О чем думали Василий с супругой, Вероника не знала, но надеялась, что тоже об Ульяне. Лицо Егора было сумрачным и напряженным, руки крепко сжимали руль.

Они оставили машину в больничном дворике и зашли в маленькую часовню, где отпевали умерших в больнице.

Ульяна лежала в гробу, совсем маленькая, с чужими, заострившимися чертами, похожая на восковую куклу. На лице ее был написан покой.

– Отмучилась, – шепотом сказала Катя и перекрестилась.

Василий шумно вздохнул и тоже перекрестился. Егор остановился на пороге, не спуская глаз с гроба. Вероника легонько подтолкнула его вперед. Кроме них, в часовне была та самая пожилая медсестра, предрекшая Ульяне смерть, и две старенькие санитарки. Одна из них раздала всем присутствующим свечи.

Пришел священник. Ульяну отпели. Двое угрюмых мужиков отнесли гроб на маленькое кладбище.

– Кто хочет сказать, говорите, – велела медсестра.

– Я скажу. – Василий откашлялся. – Хорошая женщина была Ульяна Андреевна. Настойку отличную делала из смородины. Всегда угощала меня, когда я ей по хозяйству подсоблял.

– Ну ты что про настойку-то! – шепотом одернула его Катя. – Нашел о чем вспоминать на кладбище.

– А ты мне рот не затыкай. – Василий сердито глянул на жену. – Я говорю как есть. Добрая была Ульяна и хозяйка отменная. Не повезло ей с детишками, так вот нам с Катюхой тоже не везет. Не дает Господь наследника. А и пусть земля ей будет пухом. Ты, Ника, скажешь чего? – обратился он к Веронике.

– Скажу. – Вероника постаралась, чтобы голос не дрожал. – Я бабушку Ульяну совсем мало знала. Хоть и была она нашей соседкой. Светлый человек. Очень хотелось, чтобы она поправилась, выкарабкалась. Не получилось. Прости нас, бабушка Ульяна.

– Прости. Прости, – хором проговорили все присутствующие.

Мужики стали рыть могилу. Вероника бросила взгляд на Егора. Он стоял, словно в оцепенении, и смотрел куда-то в сторону.

– Ты чего? – шепотом спросила она у него.

– Да как-то нехорошо мне. Устал вчера, ночью просыпался все время. Голова трещит.

– Бедный мой, – посочувствовала ему Вероника. – Потерпи, уже недолго. Сейчас поминки, и поедем домой. Пусть Василий сядет за руль.

– Да ты что! Он сейчас нажрется. Куда ему за руль? Сам доеду. – Егор вытер мокрый лоб. Вероника поняла, что ему действительно хреново. Не дай бог, заболел, грипп подцепить по такой погоде – раз плюнуть.

Гроб с Ульяной опустили в яму и засыпали землей, которая тут же покрылась мокрым снегом. Поминки пошли справлять в сестринскую. Там был накрыт символический стол – бутылка водки, вареная картошка в мундире, соленые огурцы, сало, нарезанное крупными ломтями, черный хлеб. Василий и Катя с ходу налегли на водку и быстро захмелели, подтверждая правоту Егора. Вероника водку не пила, а больше из спиртного на столе ничего не было. Поэтому она ограничилась стаканом томатного сока. Егор сделал себе чашку растворимого кофе. Он почти не ел, лоб его по-прежнему был в испарине, и Вероника решила, что пора собираться домой.

Разговор за столом шел уже о чем угодно, только не об Ульяне. Пьяненькая Катя, обнявшись с одной из санитарок, тихонько завела какую-то слезливую песню о несчастной любви. Василий, задумчиво свесив голову, жевал раскисший огурец. Медсестра положила на хлеб кусок сала и подсунула ему.

– На-ко, закуси.

Он благодарно кивнул и опрокинул очередную стопку.

– Кто виноват, что у вас детей нет? – по-свойски, вполголоса спросила медсестра и покосилась на Катю, но та не обращала на них никакого внимания, всецело поглощенная пением.

Вероника прислушалась.

– Я виноват, – с горечью сказал Василий и икнул. – Дурак был. Катюха по молодости ребенка не хотела, как залетит – тут же аборт. А я разрешал, не препятствовал. Доабортировалась, дрянь. Что-то там повредилось у нее внутрях, теперь вот ничего не выходит.

– А хочешь, я тебе рожу ребеночка? – горячим шепотом предложила медсестра. – Ты не смотри, что я в возрасте, у меня все как часы. – Она бесстыже захихикала и положила руку Василия себе на колено.

Веронике стало противно до тошноты. Она встала и подошла к Егору, сосредоточенно глядевшему в чашку.

– Поехали домой, Егорушка.

Он словно ждал этих слов – тут же вскочил.

– Поедем. Надо еще этих отсюда вытащить. – Он кивнул на Катю и Василия.

Вероника подумала, что забрать из-за стола поддатую парочку будет нелегко, но все оказалось проще простого. Едва они с Егором подошли к Василию, тот довольно бесцеремонно отодвинул медсестру.

– Что, пора уже?

– Да, пора, – сказала Вероника. – Егор устал. И чувствует себя неважно. Боюсь, не простыл ли. – Она глянула на уныло молчащего мужа.

– Не боись, не простынет, – уверенно успокоил ее Василий. – Приедем домой, выпьем с ним самогону. Все как рукой снимет.

Веронике предложение Василия не понравилось, но она решила не спорить. Возможно, когда они доберутся до Плацкинина, у обоих супругов сил останется только на то, чтобы доползти до кровати и лечь спать.

Василий грузно встал, подхватил под локоть Катю и потащил к двери. Медсестра с грустью глядела ему вслед.

Дорогой Егор немного оттаял, лицо его порозовело, из взгляда ушла напряженность. Василий и Катя сладко дремали на заднем сиденье, как и предполагала Вероника. У нее же из головы не шел невольно подслушанный разговор мужика с медсестрой. Что, если у них с Егором тоже не будет детей? Правда, она никогда не делала абортов, но упорно предохранялась много лет, следуя желанию Егора. Вдруг ее организм отвык нормально работать за это время и она не сможет забеременеть? От этой мысли ее охватила тревога. Надо заканчивать с бездетной жизнью, и не в абстрактном скором будущем, а прямо сейчас! Дом готов к проживанию, освящен батюшкой и безопасен. Вероника решила, что сегодня же поговорит с Егором. Он же сам сказал недавно: если есть детская, то будет и хозяин. Так вот, она намерена заняться производством этого хозяина прямо нынешней ночью.

Вероника краем глаза взглянула на Егора. Какой он у нее все-таки красавец! И ребенок должен получиться красивым. Пусть это будет мальчик. Такой же русоволосый и голубоглазый, с ямочками на щеках. Ее охватило радостное возбуждение, она даже позабыла, что едет с похорон. Да здравствует незащищенный секс!

Дождь за стеклом постепенно сменился пушистыми хлопьями снега. Оттепель закончилась так же внезапно, как началась. Точно сама природа оплакала Ульянину кончину, отгоревала и успокоилась, застыла в холодном и немом оцепенении.

Егор завез Василия с супругой домой. Оба не вязали лыка. Слава богу, о самогоне речь уже не шла. Василий доволок Катю до крыльца и скрылся в дверях. Вероника с Егором переглянулись и одновременно рассмеялись.

– Ну что, как ты? – спросил он. Тон у него был вполне бодрым.

– Я ничего. Ты как? Не разболелся?

– Да нет вроде. Голова прошла. Что делать будем? Пойдем домой или прогуляемся?

– Домой, – решила Вероника. Она чувствовала, что мерзнет на стремительно крепчающем морозе.

– Домой так домой, – согласился Егор.

Они не спеша дошли до калитки. Чуть-чуть побыли во дворе, повозились с Мальчиком, подышали свежим воздухом. У Егора зазвонил телефон. Он взглянул на экран и нахмурился.

– Серега. Что ему нужно? Я же все сделал вчера. Иди в дом, я сейчас, – велел он Веронике.

Она кивнула и, притопывая замерзшими ногами, зашла в сени. Мальчик вбежал за ней, очевидно, даже ему несладко было на дворе при такой быстрой смене погоды.

– Сейчас поставим чайник и будем пить чай. А потом мы с твоим хозяином пойдем наверх и займемся кое-чем важным. – Вероника хитро подмигнула псу.

Она чувствовала, как в душе воцаряется давно забытый покой. Все хорошо, оборотня больше нет и не будет, они с Егором вдвоем, в доме уютно и тепло, новенькая кухня радует глаз. И возможно, уже сегодня внутри ее зародится новая жизнь. Их с Егоркой продолжение…

– Эй, ты скоро? Чайник вскипел. – Вероника распахнула окно и выглянула во двор.

– Да, иду, – отозвался Егор. – …Все, не могу больше говорить. Завтра обсудим. Пока. – Он повесил трубку и пошел в дом.

Вероника поспешно накрыла на стол.

– Что он от тебя опять хотел? – спросила она, видя недовольное лицо мужа.

– Да все как обычно. – Он махнул рукой и глотнул из чашки.

– Осторожно, кипяток! – испугалась Вероника и покачала головой. – Он тебя нервирует, этот Воронов. Мне кажется, надо поговорить с ним. Сказать, что он ведет себя по-свински. И кстати, мама рассказывала, что встретила его недавно, в магазине, кажется.

– И что? – Егор поставил чашку на стол и посмотрел на Веронику.

– Да ничего. Просто поговорили.

– О чем?

– Откуда я знаю, о чем. Мама не сказала. Просто отметила, что говорил он неприветливо, вроде как сквозь зубы. Она сделала вывод, что он зазнался. Я тоже так думаю. По-моему, тебе пора уходить из сервиса. Пусть вертится один.

– Легко сказать – уходить. – Егор хмыкнул и снова принялся за чай. – Такую работу непросто найти.

– Иди к отцу в фирму. Он всегда готов тебя принять.

– Нет. Это не вариант. – Егор упрямо мотнул головой.

– Да почему же не вариант? Вот дурачок. – Вероника подсела к нему на колени, ласково обвила руками его шею. – Я вообще не понимаю, к чему такие сложности? У папы ты мог бы работать меньше, а получать так же. Или даже больше. А мы бы могли больше времени проводить вместе.

– Разве мы мало времени вместе?

– Конечно, мало! Мне не хватает. И… Егорушка, я хотела с тобой поговорить. Это очень важный разговор.

– Обязательно сегодня? – Он поморщился. – Я как выжатый лимон после этих похорон.

– Да, да, я понимаю, день не слишком подходящий. Но я не могу больше ждать.

– Солнышко, ты меня пугаешь. – Егор шутливо поднял вверх руки. – Ладно, сдаюсь, говори. Это снова про оборотня-бродягу?

– Нет, слава богу, нет. – Вероника быстро перекрестилась. – Это о нас с тобой. И не только о нас. Егор! Я… я хочу, чтобы мы перестали предохраняться!

– Перестать предохраняться? Но ты же… ты можешь забеременеть. – Улыбка сбежала с его лица, он глядел на нее серьезно, не моргая.

– Какой ты смешной, Егорка! Ну конечно, я этого и хочу! Я же сто раз тебе говорила об этом.

– И… когда же ты планируешь приступить?

– Да прямо сегодня. Я на поминках подслушала разговор Василия с медсестрой. Нехорошо, конечно, но так вышло, случайно. Он говорил о том, что Катя сначала не хотела детей, избавлялась от них. А теперь не может родить.

– Солнышко, я не понимаю. При чем тут Катя? Ты же не избавлялась от детей. Мы же все уже обсудили. У нас будет маленький. Обязательно. Чуть позже.

– Почему позже? – не унималась Вероника. Она чувствовала, что не может больше сдерживаться. Отчаяние рвалось наружу. – Скажи, почему все время чуть позже? Мы обеспечены, живем в собственном доме, имеем квартиру в Москве, оба отучились, получили дипломы. Все рожают детей. Все! Посмотри на Лизу! На Юльку – она написала мне, что на девятом месяце!! Зачем нам ждать??

Егор ничего не отвечал, растерянно глядя на нее.

– Что ты молчишь? – спросила она чуть тише. – Почему ты не хочешь от меня ребенка? Скажи правду. – Она вдруг почувствовала, что безмерно устала. Как будто целый день грузила тяжеленные кирпичи.

– Солнышко, я хочу от тебя ребенка. Очень хочу. И даже не одного, а минимум двоих. Можно и троих. Но почему обязательно так сразу? Мы только переехали, еще не вся мебель куплена, у меня на работе проблемы. Ты нервничала весь последний месяц, опять же какой-то тип здесь бродит, нужно с ним разобраться до конца.

– Я уже разобралась, – все так же устало проговорила Вероника.

– Как? Пригласила священника?

– Да!

– Ну пойми, это глупо. Можно ведь подождать еще хотя бы полгода.

– Полгода?? – Вероника опустилась на табурет. – Нет, Егорушка, столько ждать я не могу. Я хочу ребенка. Прямо сейчас. Думай что хочешь. И день как раз подходящий…

Он колебался. Она видела, что он понял всю серьезность ее намерений. Они никогда особенно не спорили, Егор всегда принимал ее точку зрения.

– Ладно, – проговорил он наконец. – Давай сменим тему. А то какой-то странный у нас выходит разговор.

Вероника и сама уже жалела, что так, с пол-оборота завелась. Все-таки дети рождаются от любви, а какая любовь по принуждению…

– Хорошо, – сказала она мягко. – Сменим тему. Какие планы на вечер, ваше величество?

Егор сдержанно улыбнулся.

– Ничего конкретного, ваше высочество. А у вас?

– Почему это я высочество? – шутливо возмутилась Вероника. – Если ты король, то я королева.

– Заметано. – Егор взял со стола скалку и формочку для кекса и торжественно подал ей. – Вот, держи.

– Зачем это мне? – фыркнула Вероника.

– Как зачем? Это скипетр и корона. Ее величество Вероника Лобанова, королева Плацкинина.

Вероника весело расхохоталась и повисла у него на шее.

– Милый, я люблю тебя! Ты у меня лучший. Самый-самый! Прости, что лезу со своими нравоучениями.

– О чем ты? Мне нравятся твои нравоучения. Они меня тонизируют. Вот голова совсем прошла.

– Совсем-совсем? – Вероника, продолжая обнимать Егора, внимательно поглядела ему в глаза.

– Абсолютно.

– Тогда… тогда у меня есть предложение.

– Ваше величество, я весь внимание.

– Может, поднимемся наверх, в спальню? Я очень соскучилась. Очень. – Она поцеловала его в губы.

– Я тоже соскучился, – шепотом сказал Егор. – Чертовски соскучился, ваше плацкининское величие.

Он подхватил ее на руки. Она закрыла глаза, прижалась щекой к его плечу и слушала едва различимый скрип ступенек. Внутри разгорался огонек страсти, словно маленький, пушистый зверек скреб мягкими когтистыми лапками. Егор принес ее в спальню и положил на кровать. Стащил через голову свитер. В полумраке его крепкий торс казался молочно-белым. Вероника сквозь опущенные ресницы смотрела, как он раздевается, снимает джинсы, аккуратно вешает на спинку стула. Зверек царапал все настойчивее.

– Егорчик…

– Да, милая. Сейчас.

Он накрыл ее горячей тяжестью своего тела. Они целовались, долго, упоительно, до истомы, до сладкого головокружения. Руки Егора скользили по телу Вероники, заставляя ее вздрагивать от желания. От живота к груди разливалось восхитительное тепло, постепенно превращаясь в огненный шар, заполняя собой всю ее сущность, до самой мельчайшей клеточки. С ее губ сорвался стон, она с силой сжала его ладонь…

– Солнышко, погоди. Одну секунду…

Вероника перевела дух и приоткрыла глаза. Егор, склонившись над тумбочкой, шарил в ящике.

– Вот. Все окей. – Он снова навалился на нее, плотно придавив к кровати, лихорадочно дыша ей в лицо…

Потом она лежала без движения, без мыслей, легкая как пушинка и в то же время полная горького недоумения.

– Солнышко, что-то не так? – Егор ласково погладил ее по щеке. – Все в порядке?

– Все нормально.

– Слава богу. А то я уж испугался – вид у тебя какой-то… какой-то странный.

Он с наслаждением растянулся рядом. Вероника слегка отодвинулась и натянула на себя одеяло.

– Ты что, замерзла? – произнес он удивленно. – А мне так жарко.

Она ничего не ответила.

– Солнышко, ты… ты обиделась на меня? – Егор тихонько потормошил ее. – Не молчи. Я знаю, ты обиделась. Ты ждала, что я… ну прости. – Он приподнялся на локтях, вид у него был смущенный и неловкий. – Как-то само собой получилось. Я привык осторожничать. Это как инстинкт.

– Инстинкт – это продолжение рода, – в подушку проговорила Вероника. – А ты предохраняешься. Это не инстинкт…

– Ну прости. Завтра будет по-другому, я обещаю.

Она повернулась к нему, уткнулась лицом ему в бок. Он ласково перебирал ее волосы.

– Учти, ты обещал, – прошептала Вероника. В ответ раздался мерный и ровный храп.

Назавтра она проснулась в чудесном настроении. Ей казалось, она видела во сне что-то очень приятное, но что именно, Вероника вспомнить не могла. Она аккуратно застелила кровать, развесила в шкафу постиранные вещи. Затем подумала немного и открыла тумбочку. Выдвинула верхний ящик. Он был почти пуст, не считая щетки для волос, зарядки для смартфона и какого-то приблудного журнальчика, невесть как сюда попавшего. Вероника засунула под него руку и вытащила на свет божий раскрытую пачку презервативов. Повертела ее в ладони, затем решительно накинула халат и спустилась. Открыла мусорное ведро и кинула туда всю упаковку. Вот так. Теперь Егору будет не до инстинктов. Вернее, как раз инстинкт-то и должен победить.

За дверью царапался и скребся Мальчик. Вероника впустила его в дом. Пес бросился к ней на грудь, норовя лизнуть щеки и нос.

– Ну ты чего? – Вероника, смеясь, гладила собаку, попутно соображая, что бы такого необычного приготовить на ужин, после чего Егора непременно потянет в спальню совершать подвиги. Мясо? Да, пожалуй, но не простое, а антрекот, пожаренный с кровью, в имбирном соусе, с гарниром из фасоли. Вероника пришла в восторг от своей идеи и невольно сглотнула слюнки, представив, как будет выглядеть блюдо. Она дала Мальчику поесть, пропылесосила, выпила кофе и стала собираться в магазин.

Для ужина у нее было все, кроме фасоли. Еще Вероника хотела купить сметаны и творога – она покупала их в Плацкинине регулярно, раз в два-три дня, и они неизменно съедались Егором на завтрак. Одевшись, Вероника заколебалась, не взять ли ей с собой прогуляться пса. Мальчик вертелся рядом, умильно заглядывая ей в глаза.

– Лучше сиди дома, – решила она. – А то вдруг опять нарики нагрянут, еще что-нибудь решат распилить. Лучше мы вечером вместе с Егором с тобой пройдемся.

Мальчик недовольно брехнул пару раз.

– Ну-ну, не ругайся. – Вероника примирительно потрепала пса между ушей. – Давай-ка неси вахту. А я тебе за это свеженького мясца.

При слове «мясца» Мальчик зашелся возбужденным лаем. «Все понимает», – подумала Вероника и улыбнулась. Она вышла за калитку, заперла ее и бодро зашагала по ставшим уже привычными сугробам.

Люда стояла за прилавком, ее шикарная коса была скручена на затылке замысловатой улиткой. На глазах жирные стрелки, губы накрашены ярко-малиновым. Вид у нее был загадочный и одновременно скучающий.

– Что-то давненько вас не было видно, – проговорила она при виде вошедшей Вероники.

– Дел было много, – ответила та. – А ты отлично выглядишь. Просто модель. Замуж собралась?

– Еще чего! – Люда презрительно сморщила хорошенький, чуть вздернутый носик. – В город уезжаю. Осточертело тут все. Устроюсь там в магазин, учиться пойду.

– Здорово, – обрадовалась Вероника. – Значит, накопила-таки денег?

– Бабка двоюродная померла в соседней деревне. Дом ее продали, вот получилась какая-никакая сумма. – Людмила лениво и грациозно повела плечиком. – Что будете брать?

– Как всегда. Молоко, сметану, яйца, хлеб две буханки. И пачку фасоли.

Продавщица щелкала клавишами калькулятора.

– С вас двести шестьдесят рублей.

Вероника достала деньги. Людмила складывала в пакет продукты.

– Ульяна-то померла, царство ей небесное. Вы в курсе? – спросила она у Вероники.

– Еще бы не в курсе. Мы с мужем на похороны ездили в райцентр. Плохо, что никого из Плацкинина не было, кроме Василия и его жены.

– Я бы поехала, – Людмила виновато вздохнула, – да тетка у меня приболела. Пришлось ухаживать.

– У тебя есть тетя? – удивилась Вероника. – Не знала.

– А как же. Тетя Галя. Мы с ней и живем, мамка-то моя померла в позапрошлом году. А это ее сестра родная. Клевая тетка, гадать умеет на картах. Верите, месяц назад мне предсказала, что деньги появятся и я в город уеду.

– Не может быть, – не поверила Вероника. Она не любила карты и все, что с ними связано, считая игру шулерством.

– Ей-богу! – Людмила перекрестилась. – Вот продукты ваши. – Она подала Веронике пакет и неожиданно предложила: – А хотите, она и вам погадает? Хотите?

– Нет, не хочу, – поспешно проговорила Вероника. – До свидания, Люда. – Она пошла к дверям.

– И напрасно. – вслед ей кинула продавщица. – Она вам скажет, когда у вас с мужем ребеночек будет. Разве не интересно?

Вероника остановилась и с изумлением глянула на Люду. Откуда та может знать, что у нее в мыслях?

– Зря сомневаетесь, – словно в ответ на ее немой вопрос, сказала девушка. – Она точно видит будущее. К ней из всех окрестных деревень приходят гадать. – Она достала из кармашка блузки зеркальце и блеск и принялась тщательно подкрашивать губы.

Вероника представила себе, что сказали бы отец и Егор, узнав, что она воспользовалась услугами гадалки, и решительно дернула за ручку дверь магазина. Однако выходить не спешила. Ее разбирало любопытство. Что, если все же послушать продавщицу и сходить к ее тетке? Вдруг она предскажет ей скорые роды? Ну вдруг!

– Хотите, прямо сейчас пойдем? – Люда вышла из-за прилавка. – Все равно никого нет. Все уже отоварились, можно закрываться на обед.

– Ну давай. – Вероника махнула рукой.

Продавщица быстро накинула пальтишко и пуховый платок, навесила на дверь замок и зашагала по снежной тропинке к дальним домам. Вероника поспешала за ней, в душе ругая себя на чем свет стоит. В кого она здесь превратилась! Верит в нечистую силу и бегает к ведуньям. Однако она послушно шла вслед за Людмилой. Они пару раз свернули и дошли до небольшого бревенчатого домика со старым, покосившимся забором.

– Добро пожаловать! – Люда распахнула скрипучую калитку. Они с Вероникой миновали дворик и вошли в избу. Навстречу им вышел толстый полосатый кот и, потянувшись, громко мяукнул. – Это Барсик, – сказала Люда и, сняв одежду, повесила ее на деревянную вешалку в углу. – Барсик, кис-кис-кис. Поди сюда. Я тебе гостинца принесла. – Она достала из сумочки сверток, в нем оказалась нарезанная кружочками колбаса. Барсик поднял трубой пышный хвост и, продолжая мяукать, стал тереться об Людины ноги. – Ах ты подлиза, – засмеялась девушка и кинула ему колбасу. – Подлиза и обжора. Вы раздевайтесь, – обратилась она к Веронике. – Куртку сюда можно, на крючок, сапоги под вешалку.

– Людка, с кем это ты там? – раздался из-за двери низкий женский голос.

– Гостья к нам, теть Галь, – в ответ крикнула Людка. Погладила Барсика и шепотом произнесла, обращаясь к Веронике: – Вы только не пугайтесь, тетка у меня строгая. Муси-пуси разводить не будет. Зато сразу все по делу скажет. Ну, идем? – Она поправила прическу и распахнула дверь.

Вероника зашла в небольшую и темную комнату. У окна стоял стол, покрытый клеенкой, у противоположной стены – старый пузатый комод. В самом темном углу громоздилась огромная железная кровать. На ней в подушках полулежала пожилая женщина в шерстяной телогрейке поверх длинной белой рубахи и в теплых вязаных носках.

– Знакомьтесь, теть Галь! Это Вероника, они с мужем живут в бывшем снегиревском доме.

– Здравствуйте, – поздоровалась Вероника.

– Здравствуй, коли не шутишь, – без улыбки и сухо проговорила тетка. – А сюда зачем пришла?

Вероника растерянно молчала, ошарашенная таким неприветливым приемом.

– Погадать она пришла, теть Галь, – пояснила Людмила. – Чтобы ты карты раскинула.

– Так я и думала, – еще мрачнее проговорила тетка.

Веронике захотелось срочно уйти из этой угрюмой комнаты, и она уже сделала шаг к порогу, но Люда схватила ее за локоть.

– Вы не смущайтесь, проходите. К кровати подойдите, тетя Галя у нас без ног, не ходит.

Теперь Веронике стала ясна причина такой резкости и грубости Людмилиной родственницы. Будешь тут резкой, если лишена возможности передвигаться. Она несмело приблизилась к кровати.

– Сядь. – Женщина кивнула на табурет. Вероника присела на краешек, сложив руки на коленях. – Что хочешь узнать? Впрочем, не отвечай. Мне и так известно. – Она просверлила ее острым взглядом, от которого по телу пошли мурашки. – О ребеночке ты мечтаешь. А муж против. Спросить хочешь, получится ли тебя его уговорить. Даст ли бог тебе дитя. Так?

– Так, – произнесла Вероника и с изумлением взглянула на гадалку.

– Ладно. – Та пошарила в складках рубахи и вытащила старую, распухшую от времени колоду карт. Быстрым жестом перетасовала ее и сунула под нос Веронике. – Сними. Левой рукой.

Та повиновалась. Гадалка опять стасовала карты и вновь велела Веронике снять. Так повторилось три раза. Затем она стала раскладывать поверх одеяла карту за картой, медленно, то и дело останавливаясь и почему-то качая головой.

– Вот, вижу. Ребеночка у тебя в ближайшее время не ожидается. Точно тебе говорю.

У Вероники болезненно защемило сердце. Она закусила губу, чтобы не разреветься.

– Вы уверены? Может, карты ошибаются?

– Карты, любезная, никогда не ошибаются. Если в них, конечно, знать толк. – Тетка стала раскладывать дальше. С каждой картой лицо ее, и без того сумрачное и замкнутое, становилось еще темнее.

– Что? – наконец не выдержала Вероника. – Что там такое?

– Лучше тебе не знать. – Тетка покачала головой.

– Нет уж, говорите. – Вероника поднялась с табурета. Людмила молча стояла рядом и смотрела на нее с сочувствием.

– Не будет у тебя ребеночка, – жестко проговорила гадалка. – И тебя самой тоже скоро не станет.

– Как так? – вскрикнула Люда.

– Так. Погибнет она скоро. Смерть нехорошая будет. Больше ничего не скажу.

Воцарилось тяжкое молчание. Вероника чувствовала, как громко пульсирует кровь в висках. Ей стало душно, захотелось выбежать на воздух, прямо так, в одних колготках и коротком трикотажном платьице. Она неловко развернулась, оттолкнулась рукой от стола и бросилась в сени. Судорожно схватила с вешалки куртку, сунула ноги в сапоги. Наступила на хвост коту. Тот громко взвыл. Вероника дернула дверную ручку. Морозный воздух ворвался ей в легкие, и стало чуть-чуть легче.

На крыльцо выскочила Люда.

– Вероника! Простите, бога ради. Вот не ожидала… – Она растерянно умолкла.

– Да ерунда, – сдавленно пробормотала Вероника. – Кто верит во всю эту чушь…

– Может, вас проводить? – предложила Люда.

– Не нужно, спасибо. – Вероника с треском застегнула молнию на пуховике и поспешно пошла со двора.

Дом Людмилы находился в той части деревни, до которой она никогда прежде не доходила, ограничиваясь лишь походами в магазин и к Василию. Избы здесь были совсем старенькие, полусгнившие и пустые. Однако Вероника почти не смотрела по сторонам, ей хотелось как можно скорее очутиться дома, услышать радостный лай Мальчика, прижаться к его теплой шерстке, ощутить на щеке слюнявое прикосновение собачьего языка.

Зачем она согласилась пойти к этой ужасной тетке? Зачем?! Сама виновата, совсем спятила от безделья и одиночества. Да-да, она целыми днями одна, разговаривает лишь с кастрюлями и сковородками. А Егор…

– Э! А ну стой! – Хриплый и грубый окрик вывел ее из тягостных мыслей.

Вероника вздрогнула и подняла глаза. Прямо перед ней на дорожке стоял огромный, черный мужик, без шапки и пальто, в одном дырявом свитере, штанах и валенках. Лицо его, сизое и одутловатое, пересекал большой кровавый рубец, левый глаз утонул в кровоподтеке. Вероника машинально взглянула на руки незнакомца, и у нее подкосились ноги. В руке у великана был топор, обычный топор, какой лежал у них в сарае для колки дров. «Так вот он, тезка Василия, о котором рассказывали Люда и Ульяна», – промелькнуло у нее в голове.

– Че зыришь? – все так же грубо рявкнул алкаш и зашелся надсадным кашлем. – Ты кто такая? Не знаю тебя.

Вероника вспомнила, как в детстве отец учил ее не разговаривать с нетрезвыми людьми, не отвечать им. Молча идти своей дорогой. Она на дрожащих ногах попыталась протиснуться мимо мужика, но не тут-то было. Он свободной рукой схватил ее за куртку. Прямо перед ее носом оказалась безумная, искаженная яростью физиономия, пахнуло адской смесью перегара и чеснока.

– Отвечай, чего здесь шастаешь? Ну! Быстро, не то я тебя! – Он угрожающе помахал топором.

Отчего так устроено – мы предчувствуем несчастье, отчаянно готовимся к нему, стараемся себя обезопасить, дуем на воду, обжегшись на молоке. Мы думаем обмануть беду, но вдруг понимаем, что обмануты мы сами. Беда пришла из другого места, откуда ее совсем не ждали…

«Вот оно, то, о чем говорил бродяга», – мелькнуло у Вероники в голове и еще почему-то смиренное: «Бог Троицу любит». Она зажмурилась, готовая встретить удар – что еще оставалось? Убежать от пьяного великана не стоило и пытаться.

– А-а-а, – неожиданно завопил алкаш и выпустил Вероникину куртку. От неожиданности она отлетела в сторону и едва удержала равновесие. Мужик выронил топор в снег и истово крестился. Вероника не могла понять, какое чудо избавило ее от неминуемой смерти. Пока не повернулась вбок, туда, куда глядели выпученные от ужаса глаза пьянчуги. Увиденное заставило ее похолодеть.

Метрах в десяти от них, раскинув руки звездой, стоял… Череп. Она отчетливо видела гладкую блестящую голову, огромные пустые глазницы, ввалившийся нос, оскаленную челюсть. От ужаса Вероника не сразу поняла, что одет скелет во вполне человеческую одежду – серый ватник и штаны с начесом. Видимо, полоумный Василий также этого не замечал, потому что, продолжая креститься и бормотать что-то неразборчивое, попятился к ближайшему забору, позабыв свой топор. Череп оглушительно взвыл. Мужик издал вопль и сиганул через дыру в заборе.

Вероника, едва дыша, смотрела на приближающуюся к ней зловещую фигуру. Череп медленно поднял руку, взял себя за подбородок, потянул. Блестящий скальп слез с его головы, как перчатка, обнажая багровое лицо и длинные седые космы.

– Ты?? Снова ты? – Она стояла, не имея сил тронуться с места. – Что тебе от меня нужно? Зачем ты все это подстроил? Кто ты, в конце концов?

Бродяга медленно шел к ней. Губы его шевелились, точно он хотел что-то сказать, но изо рта не вылетало ни звука. Вероника наконец опомнилась.

– Ни шагу больше! Не смей!! Не подходи ко мне! Кто бы ты ни был, тобой управляет дьявол. Дом освящен, тебе туда не сунуться! Уходи.

К ее удивлению, он остановился. Нагнулся, поднял топор. Она сорвалась с места и понеслась по улице, цепляясь за редкие деревца, растущие перед заборами. Ей казалось, она слышит позади шум шагов. «Только бы добежать до ограды, там Мальчик, он подымет лай, защитит».

Вероника бежала как угорелая, пока не увидела впереди знакомую калитку. Тогда она обернулась. На дорожке никого не было. Из-за забора громко залаял Мальчик. Вероника дрожащей рукой отперла замок, и пес бросился к ней, весело виляя хвостом. Только сейчас она начала осознавать произошедшее.

Что это было? Нарочно ли оборотень наслал на нее пьяного Василия с топором или тот выскочил из-за забора случайно? Зачем он нацепил маску черепа? Неужели оборотни носят маски? И почему он помешал алкашу зарубить ее?

Вопросы теснились в голове у Вероники, и ни на один из них нельзя было найти однозначного ответа. Ясно одно – бродяга каким-то непостижимым образом спас ее от обезумевшего алкоголика. А вот для чего спас? Чтобы потом собственноручно погубить?..

Вероника на автопилоте зашла в дом, покормила пса, хотела заняться ужином и тут вспомнила, что оставила пакет с продуктами у Людмилы дома. «Черт с ним», – решила она. О том, чтобы вернуться, даже думать было жутко. К счастью, в холодильнике еще оставались кое-какие запасы. Вероника принялась за стряпню, то и дело подбегая к окну и глядя, не ломится ли кто в калитку. Но во дворе было тихо и пусто.

Мальчик спал в гостиной на полу, изредка Вероника пускала его сюда, когда ей было грустно или одиноко. Во сне он тихонько похрапывал, как человек, иногда едва слышно поскуливал. Вероника поставила в духовку жаркое, включила таймер, уселась на диван и погрузилась в размышления. Она думала о словах отца Владимира, о том, что дьявол внутри нас. Она уже была готова поверить в последнее время, что бродяга ей лишь чудился, что она сама создала его в своем воображении, от излишней впечатлительности, от каких-то неведомых внутренних страхов. Но сегодняшний день доказал обратное. Алкаш с топором явно видел его, точно так же, как и сама Вероника, а значит, это была не галлюцинация. Но что же это, черт побери…

Мелодично звякнул таймер. Вероника вытащила мясо из духовки и только тут вспомнила о своем намерении приготовить его с кровью на сковородке. Однако сейчас ей было плевать на утренние планы по соблазнению Егора, тем более фасоль осталась в комнате у Людмилиной тетки. Учуяв запах жаркого, проснулся Мальчик. Завертелся волчком у Вероникиных ног. Она кинула ему мясные обрезки.

Завибрировал телефон. Вероника взяла трубку.

– Да, пап!

– Привет, дочь! Как ты там?

– Нормально, – выдавила она.

– А как домовой? Или леший, как правильно? Навещает тебя?

Вероника захлебнулась воздухом и закашлялась.

– Эй, ты чего? – другим, серьезным тоном произнес отец. – Я же пошутил.

– Да я просто подавилась, – попробовала оправдаться Вероника.

– Слушай, ты там снова одна? Егор на работе?

– Да, на работе.

– Хочешь, я приеду за тобой? Заберу в Москву на пару дней. Сходим на выставку на Крымском Валу. Съездим к тете Зое, у нее день рождения вчера был. А?

Веронике вдруг отчаянно захотелось, чтобы он приехал. К черту все эти ужины, это бесконечное мытье полов и наведение уюта. Она хочет в Москву, в городскую квартиру, с автомобильным шумом за окнами, с запахом бензина и солью на дорогах. В предсказуемость и безопасность хотя бы на время. Вот только как быть с Егором и Мальчиком…

– Если ты волнуешься о супруге, то он вполне может несколько дней пожить один. Или милости просим к нам в гости.

– А собака? – неуверенно произнесла Вероника.

– Отведи ее к соседям. Пусть приглядят. Денег дай.

У отца все было просто, как всегда. Безвыходных ситуаций для него не существовало. Вероника молчала, раздумывая. Может быть, именно так и поступить – уехать на пару-тройку дней? Пусть Егор побудет без нее. Ощутит, что такое бесконечно ждать. Поскучает.

Она поглядела на Мальчика.

– Пойдешь к Василию? Ненадолго, совсем на чуть-чуть. Он тебя не обидит.

Пес опустил морду.

– Да ладно тебе. Это же лучше, чем весь день сидеть одному во дворе и ждать нашего Егора.

– Это ты там с псом разговариваешь? – спросил в трубку отец.

– Да.

– Стало быть, тебя заинтересовало мое предложение?

– Да, заинтересовало. Приезжай. Через сколько ты будешь?

– На самом деле я уже еду, – серьезно проговорил отец.

– Как едешь? – не поверила Вероника.

– Так. Мне не понравился твой вид в прошлый раз. Я хочу, чтобы ты пожила у нас. Хотя бы капельку. Веди пса к соседям и жди меня через полчаса.

– Окей.

Вероника поспешно оделась, нацепила на Мальчика недавно купленный поводок и вышла за калитку. Как всегда, она долго и тщательно оглядывалась, прежде чем отойти от забора. Но пес был спокоен, из чего Вероника сделала вывод, что рядом никого нет. Они с Мальчиком дошли до дома Василия. На стук вышла Катя, в халате и бигуди.

– А Вася уехал. В райцентр, по делам.

Вероника вспомнила, какие у Васи дела в райцентре, и едва сдержала скептическую усмешку.

– Я хотела вам пса оставить. До воскресенья. Можно?

– Отчего ж нельзя? – сказала Катя. – Только мне его кормить нечем. Денег самим не хватает, а он у тебя здоровенный, ему небось килограмм мяса нужен в день.

– Я все принесла. – Вероника сунула ей с руки большой пакет. – И вот еще. – Она достала из кармана тысячу.

– Ой, да что ты, зачем деньги? – заюлила Катя, однако купюру тут же взяла и спрятала в вырез халата. – Уезжаете куда?

– К родителям погостить.

– Вместе с супругом? – тут же поинтересовалась соседка.

– Насчет него не знаю, – уклончиво ответила Вероника. – Возможно, он будет жить здесь один до моего возвращения.

– Тогда пусть заходит! – оживилась Катя. – Я его покормлю. А то как же он без жены-то, голодный, с работы.

– Я ему передам ваше приглашение, – проговорила Вероника сдержанно и наклонилась к псу. – Ну, Мальчик, давай прощаться.

Тот заскулил и прижался к ее ногам.

– Ну-ну, милый мой, хороший! Это же ненадолго, я скоро вернусь. Не брать же тебя в Москву.

Катя вытащила из пакета кусочек печенья и поманила пса.

– Идем! Кушать!

Но Мальчик не реагировал и не отходил от Вероники.

– Ладно. – Она махнула рукой. – Придется взять его с собой.

Пес радостно и оглушительно залаял.

– Смотри-ка, – удивилась Катя. – Все понимает. Так, стало быть, не оставишь его? – Она с сожалением вернула назад пакет и деньги.

– Василию привет, – сказала ей Вероника. – Прошу прощения за беспокойство.

– Да какое беспокойство. – Катя накинула пальто и проводила их до ворот.

Едва Вероника и Мальчик свернули на свою улицу, как показался автомобиль отца.

– Ну вот. – Вероника потрепала пса по голове. – Сейчас в машине поедешь. Ты небось никогда в машине не катался.

Джип подъехал к калитке. Отец вышел и направился навстречу Веронике.

– Ты что, с ним? – Он удивленно поглядел на Мальчика. – Не отдала?

Она покачала головой.

– Нет. Он не захотел.

– Ишь ты, не захотел! Барин какой. Здесь, я так понимаю, ты его тоже не оставишь? Егору он без надобности.

– С чего ты взял, что без надобности? – опешила Вероника.

– Чувствую. – Отец добродушно улыбнулся и распахнул дверцу машины. – Ну, Бобик, прошу садиться.

– Он Мальчик, а не Бобик, – засмеялась Вероника. Ей было так хорошо в обществе отца, что она готова была броситься к нему с поцелуями и объятиями. А заодно расцеловать и Мальчика.

– Ладно, мальчики и девочки, садитесь, устраивайтесь поудобнее. Ехать час, а то и больше.

– Я сейчас, мигом. – Вероника бросилась в дом, быстро начирикала записку Егору, объяснив, где какая еда для него. Затем заперла дом и калитку и уселась в машину, где уже чинно ждал ее пес.

– Поехали? – спросил отец.

Вероника кивнула и обняла Мальчика, прижавшись к его теплому боку. Джип весело покатил по дороге. Вероника смотрела в окно и думала, рассказать ли обо всем отцу. Все, с самого начала, с того момента, как бродяга появился у калитки их дома, и заканчивая сегодняшним карточным гаданием. Она никогда не стала бы говорить об этом с матерью – та слишком нервная и впечатлительная, придет в ужас, если узнает, что творится в Плацкинине. Но отец – другое дело. Он должен ее понять…

– Что притихла, козочка? – Отец обернулся и смерил ее ласковым взглядом. – Поедем завтра к тете Зое?

– Поедем, – согласилась Вероника. Поколебалась и проговорила тихо: – Пап, слушай. Хочу кое о чем посоветоваться.

– О домовом? Шучу, шучу. Не злись.

– Напрасно шутишь. Именно о нем. – Вероника отодвинулась от Мальчика и уселась поудобнее.

– Та-ак. – Отец снова обернулся и остановил машину. – Ну-ка, пересаживайся. Садись вперед.

Вероника послушно вылезла из джипа и перешла на переднее сиденье.

– Ну вот. – Он снова нажал на газ. – Теперь говори.

– Пап, меня преследует некто. Какой-то бомж или бродяга, не знаю, как его назвать. Он пришел ко мне, когда мы только переехали. Егор был на работе. Он потребовал, чтобы я пустила его в дом, якобы он его хозяин.

– Супер. – Отец хмыкнул. – А по документам хозяин был один?

– В том-то и дело, что один. Его фамилия Снегирев. Но дом строил не он. Соседка так сказала. Старушка.

– Все та же старушка… – задумчиво пробормотал отец. – А ты спросила ее, кто строил дом?

– Нет. – Вероника вздохнула. – Не успела. Она умерла.

– Ничего себе триллер. – Он нахмурился. – Дом, как я понимаю, был приобретен этим Снегиревым давно, в конце девяностых. Тогда обдурить человека было проще простого. Документы могли подделать за бабки.

– Ты хочешь сказать… – Вероника не договорила, пораженная его словами.

– Я хочу сказать, что твой бомж вполне может быть бывшим хозяином дома, тем, кто его построил. Но из этого вовсе не следует, что он опасен. Просто несчастный, обманутый человек.

– Но он… он сказал, что я погибну!!!

– Что сказал? – Отец резко нажал на тормоз, так, что их обоих тряхануло. Сзади гавкнул проснувшийся Мальчик.

– Он пришел еще раз. И когда я его снова не пустила, брякнул, что мне осталось мало жить. Совсем мало.

– Почему ты ничего мне не говорила? – Взгляд отца сделался жестким. – Ты хоть понимаешь, что это не шутки. Явная угроза. Это все, надеюсь?

– Не все, к сожалению. – Вероника закусила губу.

– Что еще?

– Он все время был где-то рядом. Мне казалось, что он ходит по участку и даже каким-то образом проникает в дом. Потом… потом у меня загорелась плита. Что-то не в порядке с газовым баллоном или шлангом.

– Ника, ты меня пугаешь. Какая может быть взаимосвязь между неисправной плитой и бомжом? Чепуха какая-то.

– Егор тоже так сказал.

– А что еще говорил твой Егор? Что он сделал, чтобы разобраться с этим бродягой, заставить его забыть к вам дорогу?

– Он порасспрашивал сельчан. Они сказали, что никакого бродяги не видели никогда. При нем он тоже не появлялся ни разу.

– Угу. Навес от крыльца, я понимаю, тоже не просто так поменяли? А с ним-то что случилось?

– Его подпилили хулиганы из соседней деревни. Ночью, пока мы спали. Утром он едва не упал мне на голову.

– Господи, как хорошо, что я приехал за тобой. – Отец сердито крутанул руль. – Как ты еще с ума не сошла здесь?

– Пап, это тоже еще не конец. – Вероника стыдливо опустила глаза. – Сегодня я ходила в магазин. И там у продавщицы оказалась тетка-гадалка. Она гадает на картах….

– Фу, Ника! Только не говори, что ты ходила к гадалке.

– Ходила, – прошептала она едва слышно. – И она… она тоже сказала, что я скоро умру. Потом я побежала домой, и дорогой на меня напал мужик с топором.

– Какой мужик? Какая гадалка? Ника, ты в своем уме? – Отец снова затормозил и, съехав на обочину, крепко взял ее за руки. – Столько всего не может быть. Это по большей мере странно.

– Мужик – местный пьяница. Мне про него рассказывали, что он, когда напьется, бегает по деревне с топором. Но вроде бы он не так страшен, как кажется. Хотя… он показался ужасным. Меня спас от него бродяга.

– Как это спас?

– Вот так. Появился откуда ни возьмись, нацепил маску черепа. Знаешь, латексные маски такие продаются.

– Знаю, конечно. Как-то несерьезно все это. Маски черепа, пьяные мужики с топорами, бегающие по деревне, гадалка, предсказывающая смерть. Как будто какое-то представление. Хэллоуин. – Отец, чуть склонив голову набок, пристально смотрел на Веронику. – Ты… как ты себя чувствуешь? У тебя голова не кружится?

Вероника в сердцах вырвала у него руки.

– Ты такой же, как Егор! Тот считает, что я свихнулась и все это – плод моего больного воображения.

– Тихо, тихо, ну что ты! – Отец обнял ее и прижал к себе. – Я вовсе не хотел сказать ничего такого. Я сегодня же поговорю с Егором. Ты, кстати, позвонила ему?

– Нет. Забыла, – спохватилась Вероника. – Сейчас позвоню.

– Скажи ему, чтобы сегодня не ехал в Плацкинино. Я жду его у себя после работы. Нам нужно побеседовать.

– Хорошо. – Вероника набрала Егора. Он отозвался сразу же.

– Да, Никусик.

– Егорушка, за мной папа приехал. Везет меня к себе в гости. Мальчик тоже с нами.

– Ого. Неожиданно. Значит, я сегодня в гордом одиночестве?

– Нет. Ты тоже приглашен. Папа просит тебя обязательно приехать. У него к тебе важный разговор.

– Вот как. – Егор сделал паузу. – Ну хорошо, ладно. Я приеду. Только где мы там все разместимся – ты, я, пес?

– Как-нибудь разместимся. Целую тебя.

– До встречи.

Послышались гудки.

– Ну вот и славно. – Отец удовлетворенно кивнул и выехал на трассу.

Остаток дороги они ехали молча, под музыку «Ретро FM». Отец больше не приставал к Веронике с расспросами, а она решила отключиться от всего и просто расслабиться.

Мать встретила их в прихожей, взволнованная и радостная.

– Как же здорово! Ника, детка! Я невозможно скучаю! Ой! А это кто? Собака? Та самая? – Она с опаской глядела на Мальчика, чинно присевшего на половике перед дверью.

– Да. – Отец улыбнулся. – Пришлось еще одного гостя привезти с собой. Как бы он нам тут блох не напустил. Ну да что поделаешь.

Все трое зашли в просторную прихожую. Мальчика отвели в ванную, вымыли ему лапы, устроили для него в кухне лежанку, положили в миску еду, привезенную Вероникой. В гостиной уже был накрыт стол: куча фруктов, зеленые салаты, печеные баклажаны, грибы. Мать хлопотала, расставляя фужеры и раскладывая ажурные салфетки возле тарелок.

– Садись, доченька, кушай. Я старалась.

– Я вижу, мам. – Вероника села за стол. – Все очень красиво. Просто великолепно.

– Папа сказал, Егор тоже приедет. – Мать посмотрела на нее вопросительно.

– Приедет. Попозже, к вечеру. – Вероника хотела что-то добавить, но передумала, вспомнив, как, выходя из машины во дворе, отец сказал ей:

– Только давай уговоримся – маме про ваши плацкининские тайны и происшествия – ни-ни. Она и так дерганая, а тут и вовсе с катушек съедет.

Вероника была с ним абсолютно согласна. Узнай мать о том, что ее преследует какой-то бомж, она может заработать сердечный приступ.

– Да, он приедет после работы, – повторила Вероника как можно спокойнее и беззаботнее.

– Ну хорошо. Разогреем ему баклажаны и грибы.

Пришел отец, открыл бутылку красного сухого, они чуть-чуть выпили. Мать трещала без умолку, находясь в эйфории оттого, что дочка наконец рядом. Отец снисходительно улыбался и обнимал Веронику за плечи. Из кухни пришел Мальчик, морда у него была обожравшаяся и хитрая.

– Ты чего не спишь? – удивилась Вероника.

Пес присел посреди комнаты и занялся своим любимым делом – выкусыванием насекомых. Мать скривила брезгливую и страдальческую физиономию.

– Боже, он нас всех заразит! Уличная собака в доме – это катастрофа.

– Успокойся, Танюша, – мягко сказал отец. – Ничего не случится. Не могла же Ника оставить его одного в Плацкинине на три дня.

Мальчик между тем управился с блохами и подошел к столу, помахивая хвостом. Принюхался. Вопросительно гавкнул.

– Во-первых, тут нет мяса, – сказала ему Вероника, – а во‐вторых, разве ты не наелся, обжора?

Она старалась говорить строго, но у нее не получалось, то и дело проскальзывал смешок. Потом они с родителями все вместе смотрели телевизор. Мальчик тоже смотрел, растянувшись на турецком ковре. Затем Вероника прилегла в спальне, а мать сидела рядом и гладила ее по голове, как маленькую. «Может, ну его к черту, продать дом в Плацкинине? – мелькнула у Вероники крамольная мысль. – Перестать сдавать квартиру, жить в Москве, в безопасности и комфорте…» Мать, словно уловив ее сомнения, тут же завела свою пластинку:

– И зачем тебе эта дыра? Чем тебе здесь плохо? Могли бы видеться каждый день.

– Мы и так будем видеться, – мягко сказала Вероника. – Вот я же тут, рядом. Никаких проблем.

Мать качала головой и бормотала что-то о взрослых детках и опустевшем гнезде. Под ее бормотание Вероника не заметила, как задремала. Во сне она чувствовала, как ее заботливо укрыли одеялом.

Она проснулась от голосов за стеной. Приехал Егор. Мать звала его ужинать. Вероника вскочила, мельком взглянула на себя в зеркальный шкаф. Протерла сонные глаза и вышла из спальни. Егор стоял посреди комнаты, у его ног вертелся Мальчик. Мать тоже сновала рядом, ставя на стол чистые тарелки. Отец сидел в кресле и что-то смотрел в телефоне. При виде Вероники он весело произнес:

– А, проснулась! Вот и твой супруг прибыл. – Он незаметно подмигнул ей. Вероника поняла, что серьезный разговор будет отложен на поздний вечер, на то время, когда мама ляжет спать. Она подошла к Егору и чмокнула его в щеку.

– Привет!

– Здравствуй, солнышко.

– Ты не сердишься, что я вот так слиняла?

– Ну что ты, наоборот. Я рад. Не надо тащиться час на машине по пробкам. – Вид у него, однако, был кислый и неприкаянный. Он сел за стол. Мать положила ему баклажан, салат. Егор нехотя стал жевать. Он предпочитал мясо всей остальной пище, Вероника знала это, поэтому всегда готовила на ужин мясные блюда. Баклажаны да и вообще любые овощи были для него не едой, а так, закуской.

– Вкусно? – спросила мать.

– Очень. – Егор кивнул и продолжил вяло ковырять вилкой.

Вероника почувствовала угрызения совести. Егор явно мучился от необходимости остаться ночевать в квартире у ее родителей. Он весь был деревянный, неловкий. Она пожалела о том, что послушалась отца и не осталась в деревне. Лучше бы они сейчас были вдвоем с Егором, спокойно поужинали, погуляли с Мальчиком. Однако тут же ей вспомнился Василий с топором и тетка-гадалка.

Ужин прошел тихо и неспешно. Перекинулись парой фраз, выпили еще сухого. Егор с отцом обсудили недавний футбольный матч, Вероника с матерью – рецепт нового чизкейка, вычитанный в соцсетях. В половине десятого мать начала зевать и вскоре ушла в душ. Вероника убрала со стола и загрузила посудомойку. Егор сидел перед телевизором, рассеянно поглаживая примостившегося рядом пса. Через полчаса из ванной появилась мать, порозовевшая, в махровом халате и с тюрбаном на голове.

– Спокойной ночи, мои дорогие. Я вам в спальне постелила чистое белье. Мы с папой в кабинете ляжем. Костя, – обратилась она к отцу, – ты давай до полуночи не сиди, тебе вставать завтра рано.

– Будет исполнено. – Отец шутливо вытянулся и щелкнул тапками об пол.

Мать ушла. Егор вопросительно взглянул на отца.

– Вы, кажется, хотели поговорить?

Тот кивнул.

– Да. Вот что, Никусик, сделай нам на кухне чайку. А мы сейчас подойдем.

Вероника послушно удалилась. Включила чайник, поставила на стол чашки и блюдца, вазочку с конфетами и печеньем. Вошли отец и Егор. Вид у обоих был угрюмый.

– Присядем, – велел отец. Все трое уселись за стол. – Я сейчас говорил Егору о том, что ситуация сложилась весьма серьезная. – Он пододвинул к себе чашку и отхлебнул чаю. – Необходимо разобраться в том, что происходит. Видишь ли, Ника, Егор… он описывает картину немного иначе, чем ты.

– Иначе? Но как именно?

– Ну скажем, бомж, который так напугал тебя, приходил всего пару раз. Не нападал, в дом не лез, вел себя тихо. Так?

– Н-ну… да, – выдавила Вероника.

– Пойми, бродяга, приходящий из лесу, никак не может быть нечистой силой, призраком, лешим. Это бред. Он также не мог пробраться в дом и испортить плиту. Ворота заперты, дверь тоже. Стало быть, это просто несчастный случай, неисправность плиты или газового шланга. Далее – ты ничего не сказала мне о том, что в соседней деревне орудуют не просто хулиганы, а наркоманы. Одинокому пожилому бомжу перелезть через забор сложно, а молодым отморозкам, да еще и под кайфом, это вполне под силу. Гадалка – это вообще полная чепуха, верить ей не стоит, бояться тоже. А вот алкаш с топором – это скверно. Пожалуй, самое скверное из того, что с тобой произошло. Из всего, что я сказал, нужно сделать соответствующие выводы.

– Какие выводы? – Вероника перевела взгляд с отца на Егора, однако тот молчал, хмурясь и покусывая губы.

– Я считаю, что ты не готова к жизни в сельской местности, – жестко проговорил отец. – Жить в глуши, вдали от цивилизации, в окружении глухого леса и пустых домов, не всякому под силу. Для этого нужно иметь прежде всего крепкие нервы.

– Крепкие нервы? Ну да, понятно. – Вероника кивнула и, мрачно усмехнувшись, поглядела на мужа. – Ты, конечно, тоже так считаешь, да? Что ты молчишь? – Она потормошила его за локоть.

– Солнышко, что я могу сказать? Ты ходишь к священнику, затем к гадалкам, тебе мерещатся разные звуки. Сегодня вот новенькое – бомж в маске черепа. Ника, я уверен, что твой папа прав. Тебе надо покинуть Плацкинино.

– Но как же? – Глаза Вероники постепенно наполнялись слезами. – Как же дом? Мы планировали в нем жить. В него столько вложено, сил, денег…

– Дом пускай постоит, – спокойно проговорил отец. – Жильцам скажите, чтоб съезжали. Сошлитесь на форс-мажор. Возвращайтесь в московскую квартиру. Приди в себя, успокойся. А там поглядим…

Вероника вдруг почувствовала, как внутри поднимается буря протеста. То, что еще днем казалось ей возможным и даже спасительным, сейчас приводило в негодование. Покинуть дом? Сдаться? Превратиться в жалкую психованную клушу, сидящую в городской коробке? А где взять деньги на выплату долгов? Ведь они брали их с аренды квартиры. Или полностью обнулить счет…

– С деньгами я помогу, – словно услышав ее вопрос, поговорил отец.

– Нет! – Вероника вскочила, расплескав чай. – Нет и нет! Я не буду жить в Москве! Пусть хоть сто бомжей придут, я все равно не оставлю дом. Возможно… возможно, я действительно все принимала слишком близко к сердцу. Видела связь между событиями, которые никак не связаны между собой. Придавала значение пустым словам. Согласна, это нервы. Я буду бороться с этим. Ведь с этим можно же как-то справиться! Что вы молчите? Папа! Егор!

Отец тоже встал, подошел к ней, положил руку на плечо.

– Я все сказал. Тебе нельзя оставаться в Плацкинине.

Вероника умоляюще посмотрела на Егора. Тот в ответ развел руками.

– Я согласен с Константином Леонидовичем.

Вероника резко повернулась и вышла из кухни. Мальчик потрусил следом за ней. Она вбежала в спальню, упала на кровать, не в силах больше сдерживать рыдания. Пес, по обыкновению, принялся вылизывать ее лицо.

Скрипнула дверь. Егор тихонько примостился рядом. Дотронулся до ее волос.

– Ну милая, перестань. Не надо, не расстраивайся так. Мы поживем немного в городе, а потом переедем обратно.

– А Мальчик? – Вероника подняла на него мокрые глаза. – Его куда? Выбросить?

– Почему выбросить? Будет жить с нами в квартире, будешь с ним гулять два раза в день, как все собачники.

Вероника села на постели. Плечи ее поникли, в глазах была тоска.

– Нет, Егор. Если мы уедем из Плацкинина, то уже никогда не вернемся туда. Я это знаю наверняка.

– Но, солнышко, что же делать, выхода ведь нет. Ты же не хочешь сидеть на таблетках, как твоя мама.

Таблетки! Вероника вдруг вспомнила, как мать демонстрировала ей цветную коробочку. Отличное, новейшее успокоительное, которое прописал ей психотерапевт. Что, если обратиться к нему за помощью? Рассказать, что ее преследуют кошмары?

– Егор, – шепотом проговорила Вероника и пододвинулась ближе, почти касаясь его лба своим. – Егорчик.

– Что? – так же шепотом спросил он.

– Скажи честно, ты веришь в то, что в Плацкинине обитает оборотень? Что он… хочет погубить меня?

Егор тяжело вздохнул.

– Честно, милая? Нет, не верю. Возможно, и есть какой-то бомж, но он вовсе не столь страшен, как тебе чудится.

– Значит, у меня фобия. Мания преследования.

– Называй как хочешь. – Егор нежно чмокнул ее в висок.

– Тогда у меня есть идея.

Он слегка отстранился и взглянул на нее с удивлением.

– Какая идея?

– Я хочу обратиться к доктору. К тому, который лечит маму. Пусть осмотрит меня. Вдруг у меня тоже невроз, как у нее. Тогда его можно лечить.

– Ты хочешь обратиться к психиатру?

– Это не психиатр, а психотерапевт.

– Какая разница? Это одно и то же. – Егор поднялся с кровати и заходил взад-вперед по спальне.

– Нет, Егорушка, не одно. Психотерапевт лечит совершенно здоровых психически людей, у которых просто слабые нервы или они не справляются с жизненными трудностями.

– Ну, не знаю. – Он снова сел, нервно стиснул кулаки. – Ты думаешь, он поможет? Ты перестанешь бояться, сможешь жить спокойно?

– Я почти уверена в этом. Знаешь, мама раньше постоянно психовала: ей чудилось, что она смертельно больна, что отцу грозит опасность от конкурентов по бизнесу. И еще много всякого. Пока папа не отвез ее к доктору. Тот выписал лекарство, и она довольно быстро успокоилась. С тех пор доктора несколько раз менялись, от последнего она в полном восторге. Вот к нему я и хочу сходить.

– Боюсь, что эта задумка не понравится твоему отцу. Он категорически против того, чтобы ты возвращалась в Плацкинино.

– Егор, я взрослый человек. Кто может запретить мне поступать по-своему? Да, я подавлена, не справилась с ситуацией, в конце концов, не каждый день тебе говорят, что ты скоро умрешь. Но это не значит, что я не смогу жить в доме, который стал моей воплощенной мечтой. Я смогу, Егор. Обещаю тебе. – Вероника вскинула подбородок, в ее глазах загорелся гордый огонек.

Егор посмотрел на нее с восхищением.

– Какая ты у меня красавица! Отважная маленькая девочка. – Он прижал жену к себе. – Давай ложиться, мне завтра к восьми в сервис.

– Давай. – Вероника высвободилась из его объятий и принялась раздеваться. Натянула ночнушку, которую дала ей мать, нырнула под одеяло. Егор все это время рассеянно смотрел в окно. – Эй, – тихонько окликнула она. – Ты скоро?

– Солнышко, я в душ. Ты спи, не жди меня. Я устал сегодня, как папа Карло. От меня мало проку.

– Хорошо, милый. – Вероника постаралась не показать, что расстроена. Завтра так завтра. А так хотелось, чтобы сегодня. И дни, подходящие для того, чтобы зачать маленького, скоро закончатся. Ну да что поделаешь…

Она уютно свернулась клубком под мягким шелковым одеялом, стараясь отключиться от всего неприятного и подумать о хорошем. Завтра или послезавтра они с Егором пойдут к врачу, он выпишет ей таблетки, она начнет принимать их, и все страхи исчезнут. Они будут вдвоем в их чудесном доме, и Мальчик с ними. А там, бог даст, их станет трое. Обязательно станет…

Вероника решила до поры до времени ничего не говорить отцу. Утром она как можно осторожнее выспросила мать о докторе. Та охотно назвала ей его имя, фамилию и место, где он принимает.

– Спасибо, мамуль. – Вероника поцеловала ее пахнущую духами щеку.

– Не за что, радость моя. Ты хочешь к нему обратиться? Он отлично лечит бессонницу.

– Нет, мамочка, это для соседки. Она нервничает, у нее сына в армию забрали.

– Соседка? Из твоей деревни? – Мать глянула на нее с сомнением. – Смотри, он дорого берет. У нее хватит денег?

– Хватит, – успокоила ее Вероника. – У них свои свиньи, корова.

– Надо же, свиньи… – Мать брезгливо поджала губы. – Как ты там живешь, рядом с этой зоофермой?

– Прекрасно живу, ма.

Вероника надела на Мальчика поводок и вышла с ним на улицу. Отойдя на приличное расстояние от подъезда, она позвонила Егору.

– Привет, милый! Я узнала координаты доктора. Сейчас попробую записаться.

– Так сразу? – удивился он.

– А чего тянуть?

– Звонил твой отец. Он требует, чтобы я поговорил с жильцами насчет прекращения аренды.

– Скажи ему, что завтра позвонишь.

– Но, Ника, я не понимаю! Как ты собираешься скрывать от него все это?

– Как-нибудь. – Она весело рассмеялась.

Мальчик тем временем, задрав заднюю лапу, поливал окрестные кусты.

– Смотри, – пробурчал недовольно Егор. – Константин Леонидович меня убьет. Тебе-то он ничего не сделает.

– Вот именно. Поэтому предоставь инициативу мне.

– Ладно, – без энтузиазма согласился он и отключился.

Вероника притормозила и набрала номер клиники.

– Здравствуйте. Могу я записаться к профессору Семенчуку?

– Конечно, можете, – проворковал в трубку приятный девичий голосок. – Какой день вас интересует? Какое время – утро, вечер?

– Завтра вечером, часов в шесть.

– Да, доктор свободен. Он примет вас. Назовите имя и фамилию.

– Лобанова Вероника Константиновна.

– Вы записаны. Приходите за десять минут до начала приема, заведете карту и внесете оплату.

– Хорошо. Спасибо. – Вероника спрятала телефон и потянула пса за поводок. – Мальчик! За мной!

Они гуляли целый час. Потом Вероника вернулась домой, и они вместе с матерью искупали Мальчика с душистым собачьим шампунем. Тот удивленно разглядывал прозрачные мыльные пузыри, норовя схватить их зубами. Они не спеша пообедали, затем смотрели телевизор, готовили ужин, пекли шарлотку. Вечером вернулся с работы отец.

– Как ты? – Он окинул Веронику внимательным взглядом. – Выглядишь гораздо лучше. Вон и щеки порозовели, в глазах жизнь появилась. Я велел Егору разобраться с вашими арендаторами. Не знаешь, он им звонил?

– Звонил, – соврала Вероника. – Они попросили его не выселять их хотя бы месяц. Очень просили.

– Хм, целый месяц. – Отец задумчиво сдвинул брови. – Это много. Вам, наверное, неудобно будет у нас жить. Квартира хоть и большая, все равно вчетвером тесновато.

– Пап, какие проблемы. Поживем в Плацкинине. Потом жильцы съедут, и мы переберемся в Москву.

– Снова ты за свое, – рассердился отец. – Я ведь ясно сказал вам – никаких Плацкинино. Сколько можно спорить?

– Па, да не волнуйся ты так. Я и сама понимаю, что не смогу там жить, но хоть месяц-то можно?

– А если еще что-нибудь случится?

– Ничего не случится. Я не буду ходить одна по деревне, только возле дома и с Егором. Мальчик на участок никого не пустит. Гадать на картах тоже не буду. – Вероника обезоруживающе улыбнулась.

Отец вытер взмокший лоб.

– Ох, Ника, не нравится мне все это. Не хватало, чтобы я, как мама, стал дерганым. Мне неспокойно за тебя.

– Папуль, не переживай. Все будет хорошо. Я ни ногой из дома. И всего лишь через месяц буду рядом с вами.

– Ну ладно, – сдался он. – Где мама? Что у нас на ужин? Снова грибы?

– Нет, – засмеялась Ника, – отбивные. Я собственноручно приготовила.

Пока она кормила отца, пришел Егор. Вопросительно взглянул на Веронику. Она незаметно приложила к губам палец, призывая его молчать. Позже, когда отец ушел отдыхать и они остались на кухне вдвоем, она вполголоса рассказала ему о звонке в клинику.

– Значит, уже завтра? – Егор повертел в руках вилку. – Ну окей. А с квартирантами что? Ведь он меня сейчас спросит. Что я скажу?

– Я уже все сказала. Наплела ему, что они попросились пожить еще месяц. Этот месяц мы будем в Плацкинине, а потом якобы переедем в Москву. Якобы – потому что через месяц все забудется и переезжать будет не нужно.

– Лихо. – Егор одобрительно покивал. – Но вообще-то я считаю, что Константин Леонидович прав. Зря ты его обманываешь.

– Егор, я не понимаю! Ты сам-то разве не хочешь жить в Плацкинине?

– Хочу.

– Ну вот. Значит, завтра идем к врачу. Я скажу маме, что мы поехали по магазинам.

Егор весело ухмыльнулся.

– Кажется, кое-кто совсем заврался.

– Ага! – Вероника села к нему на колени и обвила руками шею. – Надеюсь, что это ложь во спасение.

Частная клиника находилась на другом краю города. Симпатичное двухэтажное здание с собственным двором и парковкой. Внизу – просторный холл и ресепшен, где Веронике завели карту и выписали счет на оплату. Потом молоденькая медсестра в кокетливом розовом костюмчике проводила их наверх, в отделение.

Психотерапевт оказался сухоньким благообразным старичком, ростом едва Веронике до подбородка. Он встретил их с Егором в маленьком аккуратном предбаннике и провел в просторный и светлый кабинет, сплошь уставленный горшками и кадками с цветами. Странно, но это обилие зелени не подействовало на Веронику успокоительно, а, наоборот, вызвало ощущение какой-то потерянности и тревоги. Она уселась на фиолетовый кожаный диванчик и нервно стиснула руки. Егор сел рядом и приобнял ее за плечи. Старичок устроился за столом в огромном для него кресле.

– Итак, слушаю вас. – Голос у него был приятный и вкрадчивый. – Ваше имя Вероника Константиновна, я прав?

– Да, – односложно ответила та.

– Что вас привело сюда? Что беспокоит?

Вероника заколебалась. Еще сегодня утром поход к врачу представлялся ей приятным событием, чем-то вроде интересного досуга. Но сейчас ей с каждым мгновением становилось все более не по себе.

– Можно я отвечу? – спросил Егор, видя, что она взволнована.

– Можно, – так же спокойно и мягко ответил врач. – Но я бы хотел услышать предысторию из первых уст. Если, конечно, это возможно. – Он ободряюще взглянул на Веронику. Та кивнула. – Слушаю вас.

– Это может показаться очень странным, – с трудом произнесла она.

– Вероника Константиновна, у кого в жизни нет ничего странного, тот, как правило, сюда не приходит. – Старичок тонко улыбнулся. – Говорите, не стесняйтесь.

– Мне кажется, что меня преследует некая потусторонняя сила. Угрожает, пытается уничтожить. Я пробовала не обращать на это внимания, но больше у меня нет сил. Мне каждую минуту кажется, что рядом кто-то есть, я живу в постоянном страхе. – Вероника вытерла внезапно подступившие слезы.

– Милая, не плачьте. Все разрешимо. Я помогу, это не так сложно, как представляется. – Старичок вышел из-за стола и встал перед ней. – Опишите, как выглядят ваши демоны. Что они хотят от вас. Как пытались вам навредить?

– Это бомж, обычный бродяга. Он старый и седой, одет в лохмотья. Имеет способность проникать сквозь стены и исчезать без следа – так, по крайней мере, мне видится. Я не пустила его в дом, и он в отместку пообещал убить меня.

– Так и сказал, что убьет?

– Нет, не говорил. Он сказал: «Ты скоро умрешь. Очень скоро».

– Ясно. – Доктор внимательно смотрел на Веронику. – А почему вы решили, что он призрак? Может быть, это обычный человек, рассердившийся на вас за то, вы не выполнили его просьбу?

– Может быть. Но… человек не может то исчезать, то появляться. Прятаться в лесу, но не быть обнаруженным. Залезать в запертый дом, пугать собаку так, что она воет. Он убил старушку-соседку, доведя ее до инсульта, чуть не убил сельского пьяницу, который до смерти испугался его. И еще… мне гадали на картах…

– Гадали на картах? – изумился доктор. – Кто? Зачем?

– В Плацкинине, где мы живем, есть женщина, тетка продавщицы, у нее дар. Она раскинула карты, и они… они тоже сказали, что я в скором времени погибну.

– Вздор! – не выдержав, встрял Егор. – Доктор, скажите, что это бред. Какая-то деревенская бабка нагадала на кофейной гуще. Разве этому можно верить?

– Молодой человек, во время стресса и депрессии можно верить всему, – строго проговорил старичок. – Вам кажется, что мир вокруг огромен и безразмерен. Что окружающее влияет на нас, делая счастливыми либо несчастными. Но это заблуждение. Наш мозг похож на грецкий орех – он гораздо больше окружающего мира, хотя кажется мизерным. Именно в нем причина нашего настроения, того, как мы видим этот мир, враждебным или дружелюбным, ласковым или злобным. В нем, в маленьком грецком орехе, источник наших наслаждений и страданий. Мы можем смотреть на одни и те же вещи, но видеть их совершенно по-разному. То, что в одной ситуации покажется великолепным, в другой может ввергнуть в бездну отчаяния. В подобном состоянии можно поверить в то, что собака умеет говорить, а кот – кататься на коньках. Это я образно говорю. – Он на мгновение замолчал.

Вероника сидела, прислонившись к Егорову плечу. Ей вдруг стало гораздо легче, она почувствовала доверие к доктору. Даже растения в кадках больше не казались такими хищно-зелеными.

– Вот что, дорогая моя, – проговорил наконец старичок. – Мне понятно, что с вами произошло. И вот что я вам скажу: в вашей жизни на фоне видимого благополучия существует некая дисгармония. Отчего она – я гадать не берусь. Подумайте сами, покопайтесь в себе. Возможно, есть что-то, о чем вы предпочитаете не знать, гоните от себя сомнения, закрываетесь от этого всеми силами. Но психика человека очень тонко реагирует на любую фальшь. Можно сколько угодно улыбаться и кричать, что все окей, но рано или поздно то темное, что скрывается глубоко внутри, вырвется на свободу. Превратится в нечистую силу. В оборотня. В бомжа. В кого угодно. И начнет вас преследовать. Нужно разобраться с собой, что не устраивает вас в вашей жизни. А параллельно попить таблетки. Они совершенно безвредны, простое успокоительное. Это поможет вам избавиться от тревоги и страха, сконцентрироваться на своих истинных потребностях, начать жить по-другому. И бомж перестанет к вам являться. Вам понятно?

Вероника неуверенно кивнула.

– Ну вот и отлично. Лекарство я дам вам лично, в аптеках оно бывает редко. Это отличные американские таблетки, мне их привозят из Лос-Анджелеса. Стопроцентно не подделка. Стоят недешево, но вы не пожалеете. – Он подошел к стеклянному шкафчику, отпер его, взял с полки цветную коробочку наподобие той, которую показывала мать, и протянул Веронике. – Вот. Утром и вечером сразу после еды по одной капсуле. Результат почувствуете уже завтра.

– Спасибо. – Егор взял коробочку вместо Вероники и сунул ее в карман. – Сколько мы вам должны за лекарство?

– Двести евро.

– Хорошо. Можно в рублях?

– Конечно.

Егор достал калькулятор, пересчитал сумму, вытащил деньги и отдал врачу.

– Благодарю. – Тот спрятал их в карман пиджака. – И вот еще, важная вещь. – Он пристально посмотрел на Веронику. – Начнете пить таблетки, ни в коем случае не пропускайте прием. Иначе станет нехорошо. Допейте весь курс и потом ко мне. Я скажу, по какой схеме прекращать прием.

– Хорошо. – Вероника встала с диванчика, опираясь о руку Егора. – Спасибо вам.

– Не за что. Все будет хорошо, вы абсолютно здоровы. Лекарство лишь поможет вам чувствовать себя уверенней. Если что не так, сразу звоните. Я на связи днем и ночью.

Егор и Вероника попрощались и вышли из кабинета.

– Ну вот. – Она постаралась улыбнуться, но улыбка получилась грустной. – Я стала такая же, как мама. Буду сидеть на транквилизаторах.

– Перестань. – Егор прижал ее к себе. – Ты же сама говорила, что это временно. Месяц, два, не больше. Зато не будешь больше думать о всякой чепухе, оборотнях, гадалках. Правильно врач сказал – все проблемы у нас в голове.

Вероника улыбнулась.

– Поехали домой. Мальчик небось соскучился, бедный. И проголодался. Вдруг мама и его решила покормить баклажанами?

На следующий день они с отцом все же сходили на выставку в Дом художника, а вечером все вместе съездили к тете Зое. Утром Вероника выпила первую таблетку, потихоньку, тайком от родителей, закрывшись в ванной. Она думала, что ей захочется спать, но ничуть. Вместо этого она вскоре ощутила невероятную бодрость и спокойствие. Весь день она была полна энергии и веселья. Отец то и дело косился на нее с удивлением и довольно улыбался.

– Похоже, я ошибался насчет твоих нервов, – сказал он, когда они вернулись из гостей. – Выглядишь просто отлично. Но я бы все равно не отпустил тебя в деревню, будь моя воля.

– Придется отпустить, – пропела Вероника и чмокнула его в нос.

Утром в воскресенье они с Егором уехали в Плацкинино. Едва они въехали в заснеженный лес, у Вероники радостно затрепетало сердце. Она успела соскучиться по всему этому – по белым бескрайним сугробам, молчаливым елям, хрупким березкам, запорошенным кустам рябины.

Дом стоял в безмолвии, сонно, точно в полудреме, поблескивая окнами. Мальчик выскочил из машины и весело залаял. Тут же вдалеке отозвались другие собаки. Егор распахнул калитку, и Вероника зашла во двор. Первым делом она проверила кормушку. Крошки еще оставались, хотя их было совсем мало. Снегири и дятлы были тут как тут. Вероника достала пакет с семечками и насыпала их птицам.

– Какой же тут воздух! – Она с упоением вздохнула полной грудью. – Как люди живут в городе? Там же дышать нечем.

– Нечем, – согласился Егор, отпирая входную дверь. – Смотри, как тепло. Все-таки у нас отличный котел.

Вероника еще немного полюбовалась на пернатых и зашла в дом. После родительской квартиры гостиная показалась ей просто гигантской. Она разгрузила сумки с продуктами, протерла и без того идеально чистую столешницу и уселась на диван, уютно забившись в уголок и подложив под спину подушку.

– Никусь, а мы обедать сегодня будем? – Егор плюхнулся рядом и легонько дернул ее за короткую темную прядь.

– Ты мой обжоркин! Почище Мальчика. Тот все время хочет есть, и ты тоже.

– Да, я такой. – Егор похлопал себя по подтянутому, впалому животу. – Я могу быка съесть. Это у меня с детства. Мама не успевала от плиты отойти – только приготовит, я уже все подмел.

– Просто у тебя хороший обмен веществ, – ласково проговорила Вероника и погладила его по голове. – Сейчас, две минутки посижу и сделаю цыпленка.

– Табака? – обрадовался Егор.

– Если хочешь, могу и табака. А на гарнир что приготовить? Картошку? Макароны?

– Картошку. Жареную, с луком, как ты делаешь. Ника, даже если бы ты была уродиной, а не красавицей, я бы все равно женился на тебе из-за того, как ты готовишь.

– Во-первых, я не уродина, – засмеялась Вероника. – А во‐вторых, не подлизывайся. Иди пропылесось наверху, а то там пылищи небось.

– Ладно, иду. Но ты тоже не затягивай с цыпленком.

Егор ушел. Вероника с сожалением покинула диван и принялась жарить тушку цыпленка под гнетом, чтобы он получился с румяной корочкой. Потом начистила картофель, нарезала его соломкой и кинула на сковородку вместе с репчатым луком.

Наверху шумел пылесос. Возле дивана на полу мирно посапывал Мальчик. Было тепло и уютно, от сковородки поднимался вкусный пар. Вероника вытерла руки, отошла от плиты и прислушалась к себе. Она выпила таблетку полтора часа назад. На душе было легко и спокойно, окружающее виделось в светлых тонах. Ее губы сами собой сложились в улыбку. Как все чудесно разрешилось, лучше и представить невозможно. За ворота она больше не выйдет, а тут, в доме, ей ничего не грозит. Даже плита у них теперь не газовая, а электрическая, крыльцо абсолютно новое и крепкое. Мальчик ночью спит в предбаннике, если кто полезет через забор, он тут же проснется и залает. Егор обещал возвращаться с работы ровно в семь. Все проблемы решены. Только карточное предсказание… оно одно засело тревожным комочком где-то глубоко внутри, однако таблетка и с ним справилась, почти растворила в розовой беспечности и благостности. Слава профессору!

Мальчик, не в силах больше выносить нарастающий аромат цыпленка, заворочался во сне и открыл глаза. Нос его зашевелился, хвост описывал в воздухе замысловатые кривые. Сверху послышались шаги.

– О боже! Какой запах! Я сейчас откушу себе язык. – Егор подошел к плите и с восхищением взглянул на содержимое сковородок. – Когда уже будет можно?

– Вы с Мальчиком очнулись одновременно, – засмеялась Вероника. – Все готово. Мой руки и за стол.

Стол у них теперь был тоже новый взамен маленького, временного – большой, овальный, покрытый красивой ажурной скатертью. Егор с готовностью отправился в ванную. Вероника отнесла псу мясных гостинцев в его плошку и поставила на стол две тарелки. Разделала цыпленка, положила картошку, получившуюся на удивление румяной и аппетитной.

– Ох, как я соскучился по нормальной еде! – Егор вернулся и с ходу схватился за вилку. – Печеные баклажаны меня, признаться, утомили, при всем уважении к теще.

– Ты ничего не понимаешь. Это же здоровое питание, полезное.

– По мне, ничего полезнее мяса нет и быть не может. – Егор отправил в рот внушительный кусок цыпленка и тут же закусил картофелем. – Вот это обед, это я понимаю. А то грибы, баклажаны…

Они неспешно пообедали, выпили немного вина. Потом пошли прогуляться с Мальчиком по лесу. Поиграли в снежки, как в прошлый раз. За это время раза три позвонил отец.

– Молодежь, ну как вы там? Лешего не встретили?

– Не встретили, – бодро отозвалась Вероника.

– Ну а если серьезно – как настроение?

– Превосходное. Наслаждаемся общением с природой.

– Ну хорошо. Если что – звони.

И так каждые два часа.

– Сколько можно уже! – Вероника в очередной раз спрятала телефон и закатила глаза.

– Он волнуется за тебя. Знаешь, он мне вчера ночью, когда ты уже спала, снова советовал никуда не ехать. Требовал, чтобы я тебя уговорил остаться.

– Никаких остаться! – Вероника с размаху упала в сугроб, раскинув руки. Прямо над головой ярко синело небо, в которое, как стрелы, вонзались верхушки елей. – Да здравствует Плацкинино! – прокричала она, сложив ладони рупором. – Да здравствует наш дом! Да здравствуем мы!

– Ура! – подхватил Егор и, ухватив Веронику за ногу, потащил ее по снегу к ельнику. Она хохотала и сопротивлялась. Они лежали на снегу под молодой елочкой и целовались. Губы и щеки щипал мороз. Мальчик носился рядом с громким лаем.

Вечером Егор заявил, что простыл, стал жаловаться на горло. Глаза его и вправду слезились, он то и дело чихал. Вероника с грустью поняла, что и сегодня поработать над малышом не получится. Да и опасные дни уже миновали, так что нечего расстраиваться понапрасну. Все впереди. Она сделала Егору горячего чая с лимоном и малиновым вареньем, отыскала в аптечке и заставила его рассосать таблетку. Уложила в кровать, накрыла одеялом.

– Может, тебе лечь в гостевой? – хрипло спросил Егор. – Боюсь заразить тебя.

– Не бойся. У меня хороший иммунитет. А вот на работу я бы на твоем месте завтра не поехала. Вдруг утром температура подскочит?

– Не подскочит. Работа – это святое. Закапаю в нос, и все проблемы.

– Ну, как знаешь.

Спала Вероника сном младенца, очевидно, в этом тоже была заслуга американского лекарства. Она не слышала, как Егор встал и уехал в Москву. Когда проснулась, постель уже была пуста. Она первым делом набрала его номер.

– Ну как ты, живой?

– Полуживой, – все так же хрипло пошутил он. – Я уже подъезжаю к сервису. Горло немного саднит, а так ничего, вполне сносно.

– Ты бы договорился со своим Серегой, что уйдешь пораньше.

– Попробую. Но не факт, что он согласится. Работы много.

– Слушай, в конце концов, у вас есть рабочие. Ты же не рядовой автослесарь, а совладелец. Почему ты терпишь такое обращение? – возмутилась Вероника.

– Ладно тебе, не ругайся. Все, я пойду, чмоки. – Он повесил трубку.

Вероника по привычке выглянула в окно, убедилась, что двор пуст, и спустилась. Выпила кофе с чувством и с толком, выпустила на улицу Мальчика, сама оделась и вышла вместе с ним. Она дурачилась и резвилась, пес, ошалевший от счастья, с размаху бросался ей на шею и звонко лаял.

Нагулявшись вдоволь, они зашли в дом. Вероника достала из морозилки индейку, намереваясь приготовить из нее бульон для тыквенного супа. Снова позвонила Егору, но тот не мог говорить. Она щелкнула пультом от телевизора и вдруг почувствовала дурноту, такую резкую и внезапную, что у нее закружилась голова и потемнело в глазах. Вероника вспомнила предупреждение врача: нельзя пропускать прием лекарства. Она, возясь с Мальчиком, совсем позабыла про таблетку. И вот результат.

Ей стоило огромного труда добраться до шкафчика, где лежала коробочка, достать капсулу и проглотить, запив водой. Она прилегла на диван. Минут через пять головокружение прошло, чернота перед глазами рассеялась, настроение стало прекрасным и безоблачным. Вероника полежала еще чуть и с энтузиазмом принялась хлопотать по хозяйству. Потом села за компьютер и наверстала упущенное по работе за то время, что гостила у родителей.

Закончив с бухгалтерией, она невольно прислушалась, но в доме впервые за все это время было тихо. Ничего не скрипело и не шуршало. Вероника снова оделась и вышла во двор. Постояла у крыльца, затем осторожно пошла к воротам. Приоткрыла калитку, напряженно вглядываясь в подступающие сумерки. Тишина. Все та же тишина – нигде ни души. Оборотень исчез. Она могла поклясться, что прежде чувствовала его присутствие, а теперь лес был пуст. «Значит, это все-таки были мои галлюцинации, – подумала она. – С приемом лекарства они пропали. Даже если бродяга придет снова и постучит в ворота, я буду знать, что это просто безумный бездомный человек, неопасный для меня, какой бы вздор он ни нес».

Из дому донесся лай Мальчика, и Вероника вспомнила, что закрыла его внутри. Она не побоялась выйти за ограду одна, без собаки! Ай да психотерапевт! Вероника вернулась в дом в эйфории и принялась дожидаться Егора.

Неделя пролетела легко и незаметно, за ней другая. Ничто не тревожило размеренную Вероникину жизнь. Она сидела дома, дальше участка нос не совала, в магазин не ходила – Егор привозил продукты из Москвы. Вероника по-прежнему трудилась над квартальным отчетом, пекла всякую вкуснятину, с удовольствием намывала до блеска полы, шила.

Параллельно с этим она размышляла над словами психотерапевта о том, что ей чего-то не хватает для полного счастья. Она старалась понять, чего же именно. В первую очередь, конечно, ребенка. Но кроме него есть ведь еще что-то, о чем она раньше не задумывалась.

У всех ее друзей и знакомых имелись какие-то увлечения: Юлька в своем Нюрнберге занялась изготовлением тортов, у нее целая галерея в «Инстаграме», любо-дорого взглянуть. Лизка открыла что-то типа семейного детского сада и всю себя посвятила заботе о ребятишках. Другая подруга, Соня, изучает языки. Просто так, для себя. Уже овладела немецким, итальянским и португальским. Даже отец, занятый днем и ночью делами своей фирмы, подсел на тренажеры и фитнес и вместо того, чтобы стареть, молодеет день ото дня. Почему же у нее нет никакого хобби? Разве что готовка, но Вероника не могла с уверенностью сказать, что ей доставляет такую уж радость стоять у плиты. Скорее, она делала это, чтобы побаловать Егора, хобби которого было, безусловно, вкусно поесть.

Прикидывая и так и эдак, перебирая в уме все свои склонности, Вероника наконец пришла к выводу, что неплохо бы ей начать рисовать. В детстве она пару лет ходила в художественную школу и даже делала какие-то успехи, но потом ее любимая Анна Дмитриевна уехала по семейным обстоятельствам, а пришедшая на ее место учительница оказалась слишком строга для Вероники. Она стала пропускать занятия и вскоре бросила их совсем. Периодически ее тянуло к краскам и холсту, она пыталась писать пейзажи, даже специально выбиралась для этого на природу. Но все это было не систематически, а так, наскоками, по настроению. Вероника решила, что пришла пора заняться живописью всерьез. Она хотела было рассказать Егору о своей идее, но потом передумала. Лучше устроить ему сюрприз, тем более совсем скоро его день рождения. То-то он удивится, получив в подарок плацкининский пейзаж, написанный женой.

Теперь предстояло придумать, как раздобыть кисти, краски и мольберт, чтобы Егор об этом не знал. Вероника немного поколебалась и позвонила Василию с просьбой купить ей все атрибуты живописи втайне от Егора – все равно он мотается в райцентр, зайти в магазин ему ничего не стоит. Не найдет мольберта, так хотя бы бумагу и краски.

– Да не вопрос, – легко согласился Василий. – На следующей неделе поеду, все куплю. А ты вот что – в подвале-то не смотрела?

– При чем тут подвал? – удивилась Вероника.

– При том. Супруга-то снегиревская, покойница, последние годы художеством увлекалась. Все сидела в беседке или во дворе и малевала. Цветочки всякие, горшочки, елочки. Снегирев ей кучу всего купил для этого занятия.

Тут Вероника вспомнила о найденных во время уборки в подвале любительских картинах. Значит, они принадлежали перу жены Снегирева. Но что они делали в подвале? Словно отвечая на ее вопрос, Василий сказал:

– Как супружница померла, так Колька все ее прибамбасы рисовальные из комнаты в подпол стащил – мол, чтобы с глаз долой. Вот я и говорю – ты глянь там, вдруг чего отыщешь. Мне купить нетрудно, но у Кольки все было высший класс, он на жену денег не жалел.

Вероника подумала, что Василий прав. Вполне возможно, в подвале среди прочего хлама есть и мольберт, и все остальное, необходимое для ее замысла.

– Хорошо, я посмотрю, – согласилась она. – Но если не найду, вы все же мне купите.

– Договорились, – бросил Василий.

Вероника отложила телефон и принялась раздумывать, когда ей лучше спуститься в подвал так, чтобы Егор этого не заметил. Для этой цели более всего подходили будние дни, когда он был на работе. Однако в отсутствие Егора лазить в подвал Веронике не хотелось. Мало ли что может случиться – например, дверь захлопнется, а она не сможет ее открыть. Да и страшновато, учитывая недавние ее галлюцинации. Она решила, что сделает это в субботу, рано утром, пока Егор будет спать.

Так она и поступила. Проснулась в восемь, прислушалась: Егор мирно сопел под боком. Вероника потихоньку вылезла из постели, натянула спортивный костюм и на цыпочках сошла по ступенькам в гостиную. Там царили полумрак и тишина. Вероника выпустила Мальчика во двор, наскоро глотнула чаю и, взяв с гвоздика связку ключей, спустилась по узенькой лесенке. До этого она никогда сама не открывала тяжелую железную дверь. Ключ плотно сидел в скважине и не хотел проворачиваться. Вероника порядочно повозилась с ним и уже подумала, что из ее затеи ничего не выйдет – придется просить Егора о помощи и, стало быть, раскрывать перед ним карты. Но тут наконец несговорчивый ключ дернулся и подчинился ее нажиму. Раздался щелчок. Вероника толкнула дверь и зашла в подвал.

Тут же в носу у нее засвербило от пыли и захотелось чихнуть. Она так и не вымыла полы – не до того ей было все это время. Вероника дала себе слово на этой же неделе привести тут все в полный порядок. Она бродила между наваленными в кучу вещами, брезгливо трогая их и стараясь отыскать среди этой груды мусора что-то, имеющее отношение к живописи. Скоро ей повезло – она наткнулась на коробку с красками, почти новыми, неиспользованными. Рядом лежал пакет с кисточками. Обрадованная успехом, Вероника продолжила поиски. Она была уверена, что где-то тут есть и мольберт, да не простой, а дорогой, возможно, профессиональный. Краски и кисти тоже были весьма недешевые.

В носу щекотало все сильнее, Вероника поминутно чихала, глаза у нее стали чесаться и слезиться. Она наткнулась на перевернутый кверху ножками стул, замаскированный какой-то бумагой, едва не полетела на грязный бетонный пол, чертыхнулась и поняла, что нужно закругляться. Нет тут никакого мольберта.

Едва она так подумала, как тут же увидела его. Он стоял в углу, у самой стены, аккуратно прикрытый куском светлой ткани. Вероника сняла ее и невольно залюбовалась. Великолепный мольберт, красивый, удобный. Теперь оставалось придумать, где спрятать его от Егора. Вероника решила, что отнесет в мансарду, куда они почти не заходят. Она сунула под мышку коробку с красками, подхватила мольберт и потащила его к двери. Однако не тут-то было: одна из ножек зацепилась за что-то и застряла. Вероника стала дергать и уронила краски. Они рассыпались по полу. Мольберт тоже упал.

Послышался хруст. Вероника испугалась, что ножка обломилась. Она плюнула на краски, присела на корточки и стала смотреть, все ли цело. Все оказалось на месте. Вероника вздохнула с облегчением, подняла коробку из-под красок и тут увидела на ее дне пачку аккуратно сложенных тетрадных листков в клетку, исписанных мелким, убористым почерком. Пачка была довольно толстой. Вероника извлекла листки из коробки, осторожно расправила верхний и вгляделась в ровные строчки, написанные синими чернилами, думая, что это кулинарные рецепты – ее бабушка именно так хранила их, в жестяной круглой коробке из-под печенья.

«Девочка моя, Снежана! Снова я пишу тебе, хотя знаю наверняка, что ты не прочтешь этих писем. Ну и что? Какая мне разница? Я должен говорить с тобой, хоть на бумаге. Ты думаешь, что я предатель, никчемный, безалаберный болван, разрушивший наше счастье. И ты права. Нет мне прощения. Я только хочу, чтобы ты была счастлива в своей новой жизни. Пусть у тебя все будет хорошо, а у меня самого ничего хорошего уже не осталось. Только воспоминания и эта бумага, на которой я могу обратиться к тебе. Улыбайся, мое сокровище! Обнимаю тебя и нежно целую. Твой С.».

…Вероника с удивлением повертела в руках пыльный листок. Кто это писал и кому? Неужели Снегирев своей супруге? Значит, ее звали Снежана. Но в чем провинился Николай перед женой, за что так слезно молит прощения? Вероника раскрыла другой листок: «Ангел мой, Снежана! Снова я беспокою тебя и не могу иначе. Без тебя дни чернее ночи. Я все вспоминаю твои слезы – как я мог допустить, чтобы ты плакала? Ты, всегда смотревшая с гордостью в лицо любым трудностям. Каким чудовищем нужно было быть, чтобы довести тебя до края? Надеюсь, ты простила мне эти слезы. Надеюсь, ты не плачешь больше. Твой, вечно твой С.».

…Вероника поспешно проглядела остальные письма – их оказалось ровно десять. Все они были без конвертов, примерно одного содержания, от которого у нее невольно на глаза навернулись слезы. Все подписаны загадочной буквой «С». Значит, это точно Снегирев. Какая-то тайна была скрыта в его отношениях с супругой, о которой в Плацкинине никто не знает. Что, если Снежана умерла не от болезни, а покончила с собой?? Но нет, отец Владимир ведь ясно сказал, что приходил причащать жену Снегирева перед смертью. Значит, она действительно хворала. Тогда что же произошло?..

Прямо за дверью раздался голос Егора.

– Да, слушаю. Где я? Где мне быть в выходные? В Плацкинине, разумеется.

Вероника вздрогнула от неожиданности и едва не выронила письма. Это сколько ж она здесь сидит? Егор уже проснулся, никакого сюрприза не получится. Придется признаваться, зачем она полезла в подвал. Вероника осторожно встала. Надо идти готовить завтрак, Егор по утрам голоден как зверь.

– Я же просил тебя не звонить, когда я дома! Мы ведь договорились! – В голосе Егора звучало волнение, тон был напряженным. Бедняга, не успел встать, уже достают его телефонными звонками. Небось снова Воронов, требует в выходные выйти на работу. Совсем обнаглел, житья от него нет.

– Нет, нет, пожалуйста, не обижайся! Я не грубо разговариваю, просто… просто жена где-то рядом. Я ее пока не вижу, только проснулся. В доме ее нет, на улице, наверное, возится со своим псом…

Вероника застыла на месте. Сердце ее болезненно заныло. Неужели это он так с Сережкой беседует? Не похоже.

– Лерочка, ну что ты опять? Ну, малыш!

Вероника без сил опустилась на холодный пол. Лерочка… Малыш… Запах ванили… О господи, какая же она дура! Таких, наверное, и на свете больше нет…

– Солнышко, я не обманываю тебя и за нос не вожу. Мы же обо всем договорились, все решили. Нам нужно дождаться денег. Ради этого стоит потерпеть…

А вот это уже интересно. Каких таких денег должна дождаться пахнущая ванилью Лерочка? Неужели ее, Вероникиных? Нет!! Не может быть!!! Егор!

Вероника обеими руками зажала рот, чтобы удержать отчаянный вопль.

«Егор! Мальчик мой синеглазый. Что ж ты творишь? Ты же совсем другой, ты любил меня – разве все из-за денег?? Называл красавицей, хозяюшкой… Все ложь, лицемерный, коварный обман. Выходит, правы были мать, и Юлька, и все, все… О господи, как же больно. Так больно, что вздохнуть невозможно. Умереть можно от этой боли… Но надо терпеть и молчать. Молчать, чтобы понять все – с самого начала. Как они хотят получить мои деньги? Как…»

Она уже знала, что услышит. Знала, но решила, что выпьет чашу до конца. Сама виновата, не нужно быть идиоткой…

– Я знаю, что долго, – шептал за стенкой Егор. – Знаю. Милая, поверь, это не так просто. Я пытался и так и эдак, не получается. Один вариант не сработал. Попробуем другой. Она сейчас пьет транквилизаторы, спокойная от них как удав. Спит по двенадцать часов. В таком состоянии легко по рассеянности оступиться и свалиться с лестницы. Или ошибиться и принять не то лекарство. Понимаешь, о чем я?..

Вероника сглотнула вязкую и горькую слюну. Пытался и так и этак. Испортил газовый шланг, подпилил балясины у крыльца. Умело свалил все на бомжа и наркоманов, подогревал ее ужас, заставляя поверить в то, что ее преследует нечистая сила. Да, замысел талантливый, в креативности не откажешь…

– Ладно, Лерунчик, я пойду. Надо найти ее. Завтра увидимся. Я тоже соскучился, малыш. Целую…

Вероника, затаив дыхание, прислушивалась. Вот пискнул телефон – это Егор отключил вызов. Шаги. Он ходит по прихожей, что-то ищет в куртке. Щелкает замок.

– Ника! Ника, ты где?

В ответ громко залаял Мальчик.

– Да тихо ты, полоумный, – вполголоса выругался Егор. – Ника! Я голодный! Где мой завтрак?

Он подождал пару секунд и захлопнул дверь. Снова потоптался возле лестницы, ведущей в подвал. Кашлянул.

– Ладно, в душ пока схожу.

Вероника выдохнула скопившийся в легких воздух. Егор ушел. Через минуту послышался отдаленный шум воды.

Она вскочила и заметалась по подвалу, то и дело натыкаясь на предметы и падая. Что делать? Выйти и сказать, что она все слышала? Он будет отрицать. Она никогда не докажет, что он хотел ее убить. Да и надо ли доказывать? Ей нельзя находиться здесь, рядом с ним. Ни минуты, ни полсекунды! Бежать отсюда, срочно уехать домой. Рассказать обо всем отцу. Попросить совета, как быть. Господи, неужели вот так, в одну минуту, может рухнуть вся жизнь?

Вероника остановилась и прислушалась. Тишина. Она осторожно приоткрыла дверь. В ванной лилась вода. Егор пробудет там минут пятнадцать, не меньше. Она всегда называла его Нептуном за любовь к плесканию в душе. Вероника скинула тапочки и в одних носках кинулась вверх по лестнице в спальню. Она лихорадочно переодевалась, натягивая джинсы, водолазку. Сумочку надо не забыть взять и деньги. Деньги лежат в комоде, их не так много, просто на мелкие расходы. Остальное на картах и в банке. Вероника стремительно носилась по комнате, запихивая в сумку то, что может ей пригодиться. Все? Вроде все. Она снова замерла, прислушиваясь. Вода еще текла, но тише и слабее. Очевидно, водные процедуры подходили к концу.

Снова по лестнице, теперь уже вниз. Вероника схватила с вешалки пуховик. Шапка куда-то запропастилась, она накинула капюшон и выскочила на крыльцо. Мальчик с радостным лаем кинулся к ней.

– Тише, мой милый, тише! – Она гладила жесткую собачью шерсть, и лицо ее было мокрым от слез. Пес тихо заскулил и стал лизать ее руки. – Я вернусь за тобой! Обязательно вернусь! Заберу тебя отсюда, будешь жить в квартире. Мы будем с тобой гулять в парке утром и вечером… – Вероника сама не помнила, что лепетала.

Из груди рвались рыдания. Она последний раз потрепала Мальчика и побежала к воротам. Пес перестал лаять, точно понял, что происходит. Сел посреди двора, повесив морду и приготовившись ждать.

Тихо скрипнула калитка. Вероника зашагала по тропинке в лес настолько быстро, насколько позволяли сугробы. Вокруг сгрудились облепленные снегом ели, однако ей не было страшно, она не боялась, что где-то за могучими стволами прячется бродяга. Оказывается, есть вещи на свете пострашнее нечистой силы…

Она миновала карьер и повернула к станции. Электрички в Москву ходят часто, каждые 15 минут. Егор наверняка уже вышел из ванной и хватился ее, того гляди бросится вдогонку. Слезы на ее щеках замерзли и превратились в льдинки. Руки без перчаток тоже оледенели. Но Вероника не чувствовала боли. Она упрямо шла вперед, туда, где за деревьями свистели поезда и раздавался стук колес.

Еще чуть-чуть, меньше километра. В сумке завибрировал мобильный. Ну, вот и он. Вероника нажала на прием.

– Ты где? Я тебя обыскался.

– Молоко закончилось. Я решила сходить в магазин.

– А… – Он поколебался мгновение. – А голос почему такой?

– Обыкновенный голос. Холодно. Я шапку не нашла, ушла без нее.

– Она в прихожей на полу валялась. Я ее поднял и на место положил.

– Спасибо.

– Ника, давай быстрее. Очень есть хочется.

«Вот пусть твоя Лерочка тебе теперь и готовит. Из продуктов, купленных в «Пятерочке» со скидкой», – хотела сказать Вероника, но вместо этого проговорила как можно мягче:

– Бегу, милый.

Она нажала на отбой и тут же выключила телефон. Больше он ей не позвонит. Вблизи громко просвистела электричка. Деревья расступились, и Вероника вышла на станционную площадь. Прямо у леса стояли старенькие машины такси.

– Девушка, вам куда? В Москву? Садитесь, недорого.

– Спасибо, не надо. – Она вывернулась из цепких рук золотозубого таксиста и побежала к платформе.

Вдали загорелись огни приближающегося поезда. Надо же, как удачно, теперь она точно успеет. Вероника прибавила шагу и ступила на деревянные мостки перехода. Билет купить уже не выйдет, ну и фиг с ним. Заплатит штраф. Она рванулась вперед, к ступенькам, ведущим на платформу, и тут ее внезапно качнуло. Перед глазами замелькали черные мушки. «Таблетка, – пронеслось у нее в голове. – Снова забыла выпить. Нужно будет в поезде принять, а то станет дурно».

Вероника глубоко вздохнула, стараясь прогнать головокружение, и в этот момент потеряла равновесие. Нога ее заскользила по обледеневшим рельсам и отъехала куда-то вбок, руки схватили пустоту. Она с размаху упала на мостки. Сбоку слышался пронзительный свист, гудки. «Как булгаковский Берлиоз», – мелькнула у нее в мозгу последняя мысль. А дальше все потемнело…

Сначала возник звук, мерный и тихий, точно далеко-далеко летел самолет. Вероника со стоном открыла глаза. Вокруг был полумрак, только в самом углу плясал неровный огонек. «Печка, – догадалась Вероника. – А гудит пламя». Она не понимала, где находится. Последнее, что отпечаталось в памяти, – несущиеся из темноты огни поезда. Значит, она жива, уцелела каким-то странным образом?

Вероника попробовала пошевелиться, и ей это удалось. Руки-ноги целы, уже хорошо. В голове шумело, к горлу то и дело подкатывала тошнота. Но где же она, черт возьми?

– Что, пришла в себя? – раздался над ее ухом хриплый и низкий голос. Он показался ей знакомым. Вероника попробовала приподнять голову, и тут же ее стошнило. Она закашлялась, схватилась за горло. – Тихо, лежи, не двигайся. Я подотру.

В поле ее зрения мелькнула седая шевелюра. На лоб легло что-то мокрое и холодное.

– Вот, так должно полегчать. Ушиблась ты сильно, головой. Сотрясение может быть.

Вероника лежала и слушала голос бродяги. Возможно, если бы у нее были хоть какие-то силы, она вскочила бы и кинулась бежать. Но сил не было совсем. Ей казалось, что из нее выпотрошили все внутренности, а заодно и душу.

– Кто вы такой? – прошептала она едва слышно.

– Кто, кто, дед Пихто. Или Конь в пальто, как тебе больше нравится. – Он наконец подошел и уселся рядом на полу. То же красное лицо, колючие глаза под нависшими бровями, седые космы, только без шапки.

– Но имя-то у вас есть? Кто меня спас? Я хочу знать.

– Ну и что тебе это даст? – Седой подумал мгновение, потом слегка наклонил голову. – Серафим.

– Серафим? – удивленно повторила Вероника. – Вас так зовут?

– Серафим Завьюжный. Когда-то это имя здесь знал почти каждый. Очень давно… – Он опустил глаза и умолк. Вероника тоже молчала, борясь с подступающей дурнотой. – Пить хочешь? – спросил Серафим немного погодя.

– Хочу. – Она вдруг поняла, что просто умирает от жажды.

Он встал, отошел куда-то в темноту. Послышался тихий звон, плеск льющейся воды, затем шаги.

– На, пей. – Он поднес к ее губам граненый стакан.

Вероника жадно приникла к нему. С каждым глотком ей становилось легче, тошнота отступала, туман перед глазами рассеивался.

– Откуда вы знали, что Егор хочет меня убить? Вы ведь знали…

– Знал. Это долгая история. Не для твоей ушибленной головы.

– Я постараюсь вникнуть. Пожалуйста! – Она посмотрела на него с мольбой.

– Эх, девочка… – Бродяга тяжело вздохнул и забрал у Вероники пустой стакан. – Попала ты в передрягу. Неужели ты слепая? Ничего не видела?

– Нет.

– Сволочь твой Егор. Ласковая такая, тихая сволочь. Предатель. Я его сразу, как увидел, раскусил. Вот, думаю, гад. Почище Кольки Снегирева.

– Снегирев-то что вам сделал? – удивилась Вероника.

– Снегирев? Да ничего такого. – Лицо Серафима исказила злобная гримаса, он скрипнул зубами так громко, что ей стало жутко. – Ничего, просто разрушил мою жизнь. Обрубил под самый корень. Все, что было светлого, все счастье забрал.

– Как забрал? Вы говорите загадками. – Вероника, морщась от боли в затылке, приподнялась на старенькой продавленной кушетке, на которой лежала. – Объясните нормально, я ничего не понимаю.

– Объясните, – язвительно передразнил Серафим. – Это ж надо с самого начала. Двадцать лет прошло. Двадцать лет!!! Ужасно! – Он ссутулился, опустил плечи и забормотал что-то неразборчивое.

Вероника смогла расслышать только несколько слов: «не виноват», «прости» и «Снежана».

– Кто такая Снежана? Я нашла в подвале письма, адресованные ей. Подписанные неким С. – Она вдруг осеклась и уставилась на бродягу с изумлением. – С. – это… это Серафим? Вы писали Снежане? Вы любили ее??

Он молча кивнул. Глаза его заблестели. Веронику осенила догадка.

– Снежана была женой Снегирева. Вы влюбились в чужую жену? Верно?

– Снежана была моей женой. – Серафим запустил пальцы в свою седую гриву и взъерошил ее.

– Как вашей? Не может быть!

– Слушай, ты можешь не сыпать вопросами? Просто помолчи. Мне трудно. Это ад, я прошел все его круги, а ты заставляешь меня снова вернуться туда. Это не так просто.

– Простите, – тихо проговорила Вероника.

Сейчас, в свете одинокой печурки, Серафим не казался ей таким страшным и отвратительным, как в тот момент, когда он стоял у ее калитки. Напротив, она разглядела в его облике черты былой стати. Широкие плечи, высокий, гордый лоб, четкий профиль, взгляд больной и усталый, но проницательный и глубокий. Он напомнил ей льва, немолодого, потрепанного жизнью, но все же бывшего царя зверей.

– Я больше ничего не скажу. Обещаю.

– Поверю тебе на слово. – Серафим устроился поудобнее на полу. Прокашлялся, стараясь убрать хрипоту. – Думаешь, я бомж? Спившийся, пропащий человек, без дома, без родных, без работы. Так?

Вероника помотала головой.

– Врешь. – Он неожиданно ухмыльнулся. – Именно так ты и думаешь. Ну, еще ты считала меня чем-то вроде домового или там лешего. Я ведь в курсе. Не стыдно тебе, а, Вероника? – Голос его звучал спокойно и мягко. Он впервые назвал ее по имени. Почему-то она совсем не удивилась тому, что он говорил. – Я не бомж, не бродяга. Вернее, не был таким. Я служил в театре, здесь, в райцентре, в маленьком городишке, неподалеку от Плацкинина. Хороший театр, он даже в Москву на гастроли ездил. Окончил училище, поступил в труппу. Там встретил ее. Снежану. Мы были почти ровесниками, мне двадцать пять, ей чуть больше. Она прима, звезда, все главные роли ее, цветы, овации, поклонники. За ней ухаживал сам глава округа, а еще худрук и к нему в придачу влиятельный местный бизнесмен. Но она… она выбрала меня. Когда я пришел в театр, как раз собирались ставить новую пьесу. Неизвестный молодой автор. Мне дали одну из главных ролей. Снежана играла мою невесту.

После премьеры я проснулся знаменитым. Не знаю, что это было – везение или я действительно имел талант, но играть со Снежаной было так легко и увлекательно, что роль выходила сама собой… Так или иначе, я стал ведущим артистом труппы. Роли посыпались одна за другой. Снежана смотрела на меня влюбленными глазами, и я поверил в себя, в свою счастливую звезду.

Через полгода мы поженились. А еще через год я стал строить дом в Плацкинине. Там когда-то жила моя тетка, она давно умерла, но мне нравились эти места. Денег у меня было немного, артисты в театре зарплатой похвастаться не могут. Но меня любили в округе. Влиятельные люди оказали мне поддержку и помощь, снабдили строительными материалами, дали хорошую бригаду. Вдобавок ко всему я неплохо подхалтуривал, ездя по домам отдыха и санаториям с концертной программой. Развлекать я умел, внешностью обладал весьма харизматичной, хоть в это и трудно сейчас поверить… – Серафим грустно поглядел на притихшую Веронику. – Тебе не холодно? Может, укрыть тебя? У меня есть плед.

– Нет, все нормально, мне тепло. Продолжайте, пожалуйста. Значит, это вы построили дом?

– Я. Вложил в него всю душу, всю свою любовь к Снежане, всю надежду на наше будущее счастье… Мы переехали. Я купил машину. Научил Снежану водить. Мы ездили попеременно за рулем, то я, то она. Ехать недалеко, дорогой мы смеялись, возились, частенько целовались. Приезжали в театр красные, встрепанные и счастливые. Я был уверен, что так будет всегда, я смогу удержать за хвост птицу под именем «удача». Но я ошибался… Знаешь поговорку: «Счастье любит тишину»? Так вот, это правильная поговорка. Потому что, когда ты смеешься в тридцать два зуба и несешься вперед с гордо поднятой головой, обязательно находится тот, кто смотрит на тебя из-за угла. Смотрит с ненавистью и завистью, желая только одного: чтобы ты оступился и рухнул в пропасть. Счастье твое не дает ему покоя, он ночами сочиняет козни, плетет интриги, думая, как лишить тебя сил, как погасить твое солнце. Ты уже поняла, о ком я?

– О Николае Снегиреве? – Вероника вспомнила слова Василия о том, что Снегирев по профессии актер. Так вот, значит, как тесно все переплелось.

– Снегирев работал в театре гораздо дольше нашего со Снежаной. Ему было уже за тридцать. Артист он был, честно говоря, неважный. Не хватало ему открытости, эмоций, драйва, как сейчас говорят. Мы со Снежаной на сцене выкладывались по полной, не жалея сил, а он так не мог. Или не хотел. Черт его знает. В труппе его не любили. Замкнутый, нелюдимый. Непонятно, как он вообще попал в артисты. Я его жалел. Ни ролей нормальных, ни семьи, ни жилья своего – он снимал комнату в соседнем поселке. Сам не пойму как, но мы сошлись. Ничего более противоположного представить себе невозможно: я, совсем юный, наивный, вспыльчивый, самоуверенный, и тихий, всегда задумчивый, молчаливый Снегирев. Но факт есть факт – мы стали общаться. Сидели вместе в театральном буфете, пили чай, иногда пропускали по рюмочке, обсуждали дела насущные, труппу, спектакли.

Не скрою, он мне льстил. Открыто восхищался мною, говорил, что талантливее меня в театре никого нет, да что там в театре, во всем районе, мне не место в провинции, меня ждут столичные сцены. Мне, дураку, нравился его подхалимаж. Я частенько расплачивался за Снегирева – денег у него было в обрез. Роль этакого благодетеля была сладка и приятна. Я быстро привык к ней, привык выслушивать Колькины жалобы на неустроенный быт, нищету, одиночество, привык утешать его. Я не заметил, как втянулся в это, стал зависеть от него. Стоило мне не увидеться со Снегиревым, не услышать порцию его нытья, как я чувствовал себя не в своей тарелке. Даже Снежана почувствовала это и как-то сказала мне:

– Я не понимаю этой вашей дружбы с Николаем. Ты бежишь к нему, как на свидание. Или как на репетицию. Странно.

Я пожал плечами.

– Ничего странного. Просто человеку плохо, я стараюсь помочь ему, поддержать.

– А зачем? – удивилась она. – В том, что с ним происходит, виноват он сам. Возможно, он занят не своим делом. Ему не стоило становиться артистом. Да и эгоист он, разве ты не видишь? Оттого и один, что любит лишь себя.

Я не согласился со Снежаной. В тот день мы даже немного поссорились из-за Кольки – такое случалось крайне редко.

– В конце концов, хочешь с ним дружить – дружи, – бросила она мне в сердцах. – Мне другое не нравится – ты пьешь с ним! Он потихоньку спаивает тебя, а ты и не замечаешь. Вчера вернулся навеселе, позавчера.

Ее слова меня взбесили. Как это? Кто может споить меня? Жалкий Колька Снегирев? Меня, известного артиста Серафима Завьюжного? Назавтра мы со Снегиревым снова сидели в буфете. Я в шутливой форме поведал ему о нашем со Снежаной разговоре.

– Она считает меня пьяницей. А тебя – виноватым в том, что я пристрастился к зеленому змию.

– Женщины все такие. – Он небрежно махнул рукой. – Стоит мужику выпить пару стопок, как они записывают его в алкаши. Ты не должен прогибаться под юбку. Ты мужчина, личность, талант, в конце концов.

Его речь раззадорила меня. Я взял еще бутылку коньяку, затем двести граммов водки. Купил нам закуски. Буфетчица Анечка посмотрела на меня с тревогой.

– Серафим Андреевич, не много ли вам? Вечером спектакль.

Я и сам чувствовал, что переборщил. В голове шумело, глаза слипались. Язык отяжелел и ворочался с трудом. А мне предстояло играть Гамлета! Однако я увидел глаза Снегирева, а в них насмешку и ожидание. Они были совсем трезвые, эти глаза, но я тогда не понял этого. А насмешку заметил. «Он тоже думает, что я перебрал! – решил я с яростью. – Так я ж покажу вам!» Мы выпили все, что я заказал, а потом еще и пару кружек пива.

Пришла Снежана. Взглянула на меня, и лицо ее покраснело от гнева.

– Серафим! Что это с тобой? Ты с ума сошел?

– П-почему… почему тты со мной разговариваешь ттаким тоном? – Язык меня совсем не слушался, но я видел, что Снегирев с интересом смотрит на меня и ждет, как я отреагирую на ругань жены.

– Каким тоном? – Снежана быстро подошла, схватила кружку и выплеснула из нее остатки пива в мусорный бачок. – Ты завалишь спектакль. Как не стыдно? Посмотри на себя – на ногах не стоишь. А вы! – Она обернулась к Снегиреву. Ее черные огромные глаза метали молнии. – Зачем вы это делаете? Зачем спаиваете моего мужа?

– Снежаночка, вы ошибаетесь. Я никого не спаивал. Серафим сам хотел посидеть, поболтать, расслабиться. Он слишком устает в последнее время. Нагрузка непомерная. Вы должны отнестись с пониманием. – Снегирев говорил тихо и спокойно, ровным, дружелюбным тоном. Я видел, что Снежана едва сдерживает бешенство. Я хорошо знал ее – у нее был тот же характер, что у меня, яркий, взрывной. Она с трудом взяла себя в руки.

– Чтобы это было в последний раз! Пошли! – Она схватила меня за рукав и потащила из буфета.

Мне было ужасно стыдно. Меня, первого красавчика и знаменитость, выводят из зала, как какого-то забулдыгу. Я пробовал упираться, но ноги мне отказывали, и я безвольно повис на Снежане. Она выволокла меня в коридор, пинками загнала в гримерку. Швырнула в кресло. Налила воды и плеснула в лицо. Я ойкнул от неожиданности.

– Не нравится? – Она снова наполнила стакан и вылила, на сей раз мне за шиворот. – Надеюсь, это приведет тебя в чувство. До спектакля час! Посмотри на себя. Хорош Гамлет!

Я краем глаза покосился в зеркало, висевшее над гримерным столом. Оттуда на меня глядела красная мокрая физиономия с мутными опухшими глазами. Волосы стоят дыбом, ворот небрежно распахнут, на рубашке жирные пятна от копченой рыбы.

– Ну как? – Снежана кинула мне полотенце. – Немедленно в душ!

Я с трудом поднялся с кресла и побрел в душевую. Минут двадцать, если не больше, стоял под прохладной водой. Хмель постепенно выветривался, но голова стала гудеть еще больше. Казалось, в ней орудуют молотком. К тому же началась мерзкая изжога. Я вышел из душа, растерся полотенцем и пошел одеваться.

Снежаны в гримерке не было. На вешалке висел мой костюм и парик. Я облачился в одеяние Гамлета, встал перед зеркалом, слегка покачиваясь, и попробовал произнести знаменитый монолог. «Быть или не быть…» Голос звучал хрипло и глухо, но самое ужасное было не это. Я дошел до середины и вдруг обнаружил, что не помню дальше ни единого слова! Ничего не помню! У нас в театре, конечно, был суфлер, но все-таки роль полагалось знать наизусть. «Ладно, – успокоил я себя, – сегодня можно не напрягаться и слушать суфлера. Зачем, в конце концов, ему деньги платят?»

В это время вошла Снежана. Она тоже была уже в костюме и гриме Офелии. Окинула меня сердитым взглядом, и лицо ее немного прояснилось.

– Тебе лучше?

– Мне отлично, – произнес я хмуро и опустил глаза.

– Давай без хамства, – сказала Снежана. – Я не допущу, чтобы мой любимый стал обычным пьяницей. Поверь, я выросла в театре и знаю, что это такое: спившийся, опустившийся артист. С моим отцом именно так и было. Он играл все главные роли, а потом умер под забором. Ты должен остановиться…

Но остановиться я уже не мог. В тот вечер у меня был ужасный спектакль. Худший за всю мою тогдашнюю жизнь. Свет рампы слепил мне глаза, голова кружилась. Я напряженно вслушивался в то, что шептал суфлер, но слова казались мне неразборчивыми. По моей спине тек холодный пот. От страха, что я не смогу доиграть до конца, я стал заикаться. Да, да! Губы не слушались меня, я повторял некоторые слоги по несколько раз. Я ловил на себе удивленные взгляды коллег, уничтожающий взгляд Снежаны-Офелии, но ничего не мог поделать. Кое-как спектакль дотянули до конца, Снежана переодела меня, погрузила в машину и увезла домой. Там я лег в постель, тотчас заснул мертвецким сном.

Наутро у меня болело и саднило все тело. Я протрезвел, меня мучил дикий стыд перед Снежаной и перед всеми остальными. Я клялся себе и ей, что это было в первый и последний раз. Никогда больше я не напьюсь перед спектаклем, никогда не забуду слова. Снежане было жаль меня. Она видела, как искренне я раскаиваюсь. Она обняла меня, нежно поцеловала несколько раз.

– Мой хороший мальчик! Я так тебя люблю! Ты ведь очень одарен, все знают это. Я не позволю никому погубить твою карьеру и тебя самого. Я верю тебе и твоим обещаниям.

Однако верила она напрасно. Неделю я держался, мужественно открещиваясь от приглашений Снегирева посидеть в буфете. Но мне было тяжко. Меня ломало, точно наркомана, лишившегося кайфа. Не то чтобы мне так сильно хотелось выпить, нет. Мне не хватало самого Снегирева. Его жалоб, его собачьего взгляда, его льстивых речей. И я сломался. В один из дней дождался, пока Снежана уедет из театра – у нее не было вечернего спектакля, – и засел со Снегиревым в буфете. Я дал себе зарок, что пить буду совсем немного. Просто поговорим, посидим – и все. Но как-то само собой вышло так, что снова был куплен коньяк, а потом водка. И все повторилось. Снежаны не было, некому оказалось приводить меня в чувство. Я вышел на сцену в свинском виде. Плел черт знает что. В довершение ко всему споткнулся и растянулся под ногами у партнерши. Зал грянул хохотом.

По окончании спектакля ко мне подошел директор труппы.

– Серафим Андреевич, надо поговорить.

Мне стало не по себе, но я храбрился. Что он может мне сделать? Я ведущий артист его поганого театришка. На меня ходит публика. Подумаешь, выпил. С кем не бывает.

Директор привел меня к себе в кабинет и долго распинался о том, как губит людей пьянство. Он был вежлив и сдержан, говорил мне «вы», несмотря на то что был старше почти вдвое. Уговаривал меня немедленно перестать пить, в противном случае он вынужден будет меня уволить. Я пришел в бешенство от его слов.

– Уволить? Меня? Да кто тогда придет к вам на спектакли?

Он вздохнул.

– Да, вы правы. На вас держится наша касса. Но я не позволю выходить на сцену в пьяном виде никому, даже вам, Серафим Андреевич. Надеюсь, вам понятно, что я не шучу. – В его тоне послышался металл.

Я брякнул какую-то грубость и вышел вон, но на душе у меня было скверно. Ясно, что я переступил черту и падаю в пропасть. Нужно было во что бы то ни стало взять себя в руки. Ради Снежаны, ради нашего будущего, ради любимой профессии.

В коридоре я наткнулся на Снегирева. Он внимательно посмотрел на мое кислое лицо.

– Что, неприятности?

– Так, ерунда. – Я махнул рукой – не хотел, чтобы он видел меня слабым и растерянным.

– Ты сегодня отлично играл, – сказал Снегирев. – Я смотрел весь спектакль.

Я решил, что он издевается.

– Смеешься? Ну-ну. – Я хотел пройти мимо, но он удержал меня за локоть.

– Ты что? Обиделся? Я же совершенно серьезно говорю. Ну да, ты был слегка того, навеселе. Но в этом-то и драйв. В тебе была невероятная харизма, даже твое падение – удачная находка, на грани гениальности. Зал просто ликовал.

Это была такая грубая, ничем не прикрытая лесть, что даже я, со своей гипертрофированной гордыней, понял это. В глубине моих проспиртованных мозгов родилась резонная мысль: зачем Снегиреву все это? Для чего он стоит тут и впаривает про мою гениальность? Что, если Снежана права и он желает мне вреда?

– Иди ты к черту! – Я вырвал руку и быстро пошел по коридору прочь от Снегирева.

– Зря ты так, – донеслось мне вслед. – Зря.

Я даже не обернулся. За руль я сесть не рискнул, оставил машину у театра, поймал такси и поехал домой. Снежана сразу просекла мое состояние.

– Снова пил? – Вид у нее был усталый, лицо бледное, под глазами темные круги.

Мне стало жаль ее и так стыдно, что хотелось провалиться под землю.

– Если и выпил, то чуть-чуть. Не стоит из-за этого нервничать.

– Ты пьяный играл спектакль? Ты… – Она не договорила, прижала руку ко рту и бросилась в ванную.

Я слышал из-за двери, как ее рвет. Я безумно испугался. Моя Снежана больна! Что, если что-то серьезное? Притихший, как нашкодивший котенок, я дожидался ее в кухне.

Она долго не выходила. Потом появилась, медленной, нетвердой походкой подошла и без сил опустилась на табурет. Глаза ее были красными и слезились.

– Снежка, девочка моя! – Я бросился к ней, схватил за руки. – Что с тобой? Ты нездорова? Может быть, нужно к доктору?

Она устало улыбнулась.

– Господи, Серафим, какой же ты дурачок. Совсем как ребенок. Я в положении. Беременна!

– Беременна?? – Почему-то я пришел в шок от этих слов.

Я совершенно не представлял себе Снежану в положении, с огромным животом, а после с младенцем на руках. В моем воображении она навсегда должна была остаться цветущей, стройной как тростинка, с идеальной прической и макияжем, блистающая на сцене и в жизни. Но в следующую минуту мое сердце затопила нежность. Она была такая огромная, что от нее ослабело все тело. Казалось, я рухну на пол от такого непомерного счастья. Я подхватил ее на руки, осторожно, как хрустальную вазу, поднял и закружил по комнате. Она тихонько смеялась, ее руки обвивали мою шею. Мы докружили до спальни, плюхнулись на диван. Лежали и целовались, без страсти, ласково и упоительно. Я гладил ее темные волосы, гладкие как шелк.

– Милая, – шептал я ей на ухо, – теперь все будет по-другому. Обещаю, я буду беречь вас больше всего на свете. Никому не дам в обиду. Только не расстраивайся, не переживай, тебе нельзя.

Она доверчиво прижималась к моему плечу. Она была такая трогательная и беспомощная в тот момент – моя обычно резкая и неистовая Снежана. Я до сих пор помню ее взгляд – счастливый, беззаботный, обращенный внутрь себя.

Я дал себе обет – ни единой рюмки. Особенно в обществе Снегирева. Тот, будто прочтя мои мысли, больше ко мне не подходил. Отношения наши разладились, и я был этому рад. Мне они перестали быть нужными, эти его бесконечные жалобы и восторженные взгляды. У меня теперь было о ком заботиться – Снежана неважно себя чувствовала, ее мучил токсикоз, к тому же врачи обнаружили угрозу прерывания беременности и велели ей как можно больше проводить времени лежа дома в полном покое. После репетиций и спектаклей я мчался домой, по пути заходя в магазины и аптеки. Я научился сам готовить, хотя до этого с трудом мог соорудить яичницу. Я делал Снежане расслабляющий массаж, водил на прогулки перед сном. Мы были счастливы как никогда. Она говорила, что я лучший муж на свете и буду лучшим отцом, она во мне не ошиблась… – Серафим замолчал.

Губы его плотно сжались, на скулах ходили желваки. Вероника видела, что он изо всех сил пытается не заплакать. Голова ее по-прежнему гудела, однако дурнота почти прошла. Ей стало на удивление легко и спокойно здесь, в этой темной каморке, с гудящим огнем в крохотной железной печурке. Она слушала низкий и хрипловатый голос Серафима и словно выплывала из гибельной пучины на тихий, ласковый берег.

Никакой он не оборотень! Просто несчастный, потерянный человек, способный на самые глубокие и искренние чувства.

– Что же случилось потом? – осторожно спросила она. – У вас родился ребенок?

Он покачал головой.

– Нет. Не родился.

– Как? Почему?

– Потому что я чертова скотина. Безвольный неудачник, дерьмо… – Серафим обеими руками обхватил голову, словно хотел заткнуть уши и перестать слышать.

Так он сидел долго, раскачиваясь из стороны в сторону, стараясь убаюкать боль. Вероника больше не лезла с расспросами. Она думала о своем. О том, что Егор оказался предателем. Мало того, еще и преступником. А она посвятила ему всю жизнь. Свои лучшие годы. Считала себя безмерно счастливой, достойной всяческой зависти. Как можно было не заметить измену? Ведь об этом говорило все: телефонные звонки, отвечая на которые он поспешно выбегал из комнаты, упорное нежелание иметь от нее детей, стремление любой ценой избегать встреч с родителями и то, как прытко он бежал в душ, вернувшись якобы с работы.

Как она могла не понимать, что в доме лишь они одни и никто, кроме Егора, не мог устраивать несчастные случаи, стараясь погубить ее. Более того, теперь Вероника была уверена, что и Ульяну напугал до инсульта именно Егор. Ему было невыгодно, чтобы старуха рассказала ей правду о Серафиме, ведь тогда Вероника усомнилась бы в том, что являющийся к ней бомж – некая потусторонняя сила. Она поняла бы, что это просто спившийся, опустившийся бывший владелец дома, и перестала бы пребывать в мистическом ужасе. А Егору нужно было полностью деморализовать ее, довести до ручки, чтобы осуществить свой страшный замысел. Выходит, прав был отец Владимир, когда утверждал, что дьявол у нее в голове…

Серафим наконец справился с собой и заговорил вновь. Голос его дрожал и прерывался:

– Никогда себе этого не прощу. До самой смерти.

– Не простите – что? – Вероника протянула руку и робко дотронулась до его лба. Он был горячим и влажным.

Серафим вздрогнул и отпрянул в сторону.

– Не надо! Не прикасайся ко мне! Она… она так же касалась. Пальцы у нее были нежными, такими нежными и мягкими, что хотелось растаять от ее прикосновений… Девочка моя, Снежана! Она верила мне, думала, что я смогу позаботиться о ней и о малыше. Я хотел! Я готов был отдать за них жизнь! Но… я оказался слишком глуп. Судьба наказала меня за глупость и самонадеянность, за дурацкую гордыню и чванство.

Весной в театре ставили новый спектакль. Пьесу написал пожилой драматург, ветеран и общественный деятель, уважаемый в области человек. Действие происходило во время Великой Отечественной войны, на одном из фронтов. Показ был приурочен к годовщине Дня Победы. Руководство театра собрало нас и сообщило, что на премьеру придет вся администрация округа и мы не должны ударить в грязь лицом.

Разумеется, главная роль досталась мне. Я должен был играть молодого лейтенанта, который после смерти комвзвода принимает на себя командование и ведет людей за собой в атаку. Взвод прорвал окружение и спасся, но сам лейтенант погиб. Его боевую подругу, связистку Наташу, должна была играть Снежана, но она в последнее время чувствовала себя настолько неважно, что врачи категорически запретили ей не только играть на сцене, но и вообще выходить из дому. Роль Наташи отдали новенькой артистке, Тамаре Корсаковой.

Мы начали репетировать. Игра Тамары мне категорически не нравилась. Нельзя было даже сравнить со Снежаной. Слушая ее резкий, пронзительный голос, я все время представлял, как бы сыграла то или иное место моя жена.

Пьеса тоже была не фонтан. Какая-то слишком лубочная, с ненужным пафосом и длинными, затянутыми монологами главных героев, совершенно неуместными в условиях военных действий. Тем не менее я увлекся, образ моего лейтенанта (его фамилия была Крутов) стал мне интересен, я много думал над ним, советовался со Снежаной. Она, лежа в постели, бледная, осунувшаяся, но счастливая и сияющая, терпеливо выслушивала меня, иногда спорила, иногда поддерживала. Постепенно я углубил своего Крутова, он стал получаться очень привлекательным и ярким. Даже Тамара заразилась моим энтузиазмом и стала играть гораздо лучше.

Короче, время летело быстро, репетиции шли ежедневно, а то и два раза в день, были пошиты костюмы и изготовлены декорации. Премьеру назначили на 9 мая.

Все это время мы со Снегиревым почти не общались. В спектакле у него была эпизодическая роль, я видел его лишь изредка, а за пределами сцены старался обходить стороной. Он также не изъявлял желания ни подойти ко мне, ни поговорить. С того самого дня, как я узнал о беременности Снежаны, я не брал в рот ни капли. Это оказалось ничуть не сложно, я был занят любимой работой, заботой о Снежане, желание выпить начисто пропало.

Наконец настал день премьеры. С утра весь театр стоял на ушах. Начальство намекнуло, что всем, кто выпускал спектакль, выпишут солидную премию, главное, чтобы спектакль понравился главе администрации и самому автору.

Накануне Снежане стало плохо, заболел живот. Приехавшая «Скорая» хотела увезти ее в больницу. Но она отказалась.

– Я поеду на премьеру. Хочу быть в зале и смотреть на твою игру. Я уверена, это одна из лучших твоих ролей. Возможно, самая лучшая.

Я было начал протестовать, но мне и самому очень хотелось, чтобы Снежана приехала на спектакль. Решили, что она вызовет такси и прибудет в театр к самому началу пьесы. Сам я обязан был присутствовать на прогоне в 11 утра. Мы позавтракали, я убедился, что Снежана чувствует себя сносно, поцеловал ее, сел в машину и уехал.

Прогон прошел на ура, главреж был доволен. Нас отпустили отдохнуть до шести. Я вышел в театральный дворик, не зная, как лучше поступить: остаться здесь или по-быстрому рвануть домой и вернуться уже со Снежаной. Денек был замечательный, теплый, солнечный. Деревья стояли, покрытые только-только проклюнувшейся ярко-зеленой листвой. По небу плыли легкие облачка, похожие на кудрявых барашков. Я невольно залюбовался этим голубым майским небом, размечтался о том, как здорово будет, когда наконец родится наш малыш.

Сзади кто-то тихонько кашлянул. Я обернулся и увидел Снегирева.

– Отличная погода, – сказал он и улыбнулся.

– Да, хорошая, – сухо ответил я и хотел отойти, но он удержал меня за локоть.

– Послушай, Серафим, ты избегаешь меня. Почему? Что я тебе сделал?

– Ничего. – Мне было неловко. Я не мог и не хотел объяснять ему про наш со Снежаной уговор. Я стыдился признаться, что был зависим от выпивки и он меня на нее провоцировал.

– Тогда почему мы перестали дружить? Ты не хочешь со мной разговаривать, не делишься новостями. Не сказал, что твоя жена в положении, я узнал это от других. Мне очень жаль, я ведь так доверял тебе, считал близким человеком.

Мне стало не по себе от его слов. Я почувствовал себя предателем, коварным и вероломным, отвергшим настоящую мужскую дружбу. В конце концов, я же не ребенок, чтобы на меня дурно влиять! Хотел пить и пил, при чем здесь Снегирев, он лишь рад был моей компании.

– С чего ты взял, что мы больше не друзья? – спросил я его. – Все по-прежнему. Просто замотался, дел много навалилось.

– Правда? – Он просиял. Сжал мою руку обеими ладонями. – Ты не представляешь себе, как я переживал наш разрыв. Ведь у меня и друзей-то нет, кроме тебя. Я так дорожил нашим общением. Кстати, видел тебя на прогоне. Совершенно гениально!

Если бы… если бы он не сказал этих последних слов! Возможно, все было бы по-другому. Да-да, по-другому. И я не сидел бы здесь, в этой убогой каморке, в таком виде. А Снежана была бы жива. И наш сынок или доченька уже оканчивала бы институт… Иногда два слова решают все и могут перечеркнуть целую жизнь. Так было в моем случае…

Откровенная лесть Снегирева прозвучала для меня как бальзам. Я ведь очень устал за последние три месяца. На мне были почти все основные спектакли, а дома приходилось заниматься готовкой, уборкой, стиркой – Снежана в основном лежала и не могла ничего делать. Роль Крутова стала для меня отдушиной, я погрузился в нее с головой, вложил туда все эмоции, всю свою фантазию. Конечно, мне было весьма приятно услышать, что мои усилия не пропали даром.

– Тебе действительно понравилось? – спросил я у Снегирева.

– Понравилось – не то слово! Говорю, это было сногсшибательно. Я восхищаюсь тобой, Серафим, ты великолепный артист. О тебе еще узнает вся страна.

Я почувствовал, как теплеет на душе. Снегирев показался мне почти родным. Захотелось обнять его и тоже сказать в ответ что-нибудь приятное. Но что? Я даже не видел эпизод, в котором он был задействован, что-то вроде «кушать подано». И вот тут сама собой мелькнула крамольная мысль: «Что, если…»

– А не пойти ли нам в буфет? – точно услышав мои мысли, предложил Снегирев.

«Остановись, Серафим, – произнес в моей голове голос Снежаны. – Ты не должен этого делать. И уж точно не сегодня, не сейчас». Я улыбнулся и развел руками.

– Прости, друг, не получится. Не подходящее для этого время.

– Но я же не предлагаю напиваться вдрызг, – засмеялся Снегирев. – По одной маленькой рюмочке. За тебя. За твой успех. Сегодня в театре будут такие люди, от которых многое зависит. Я уверен, они придут в восторг от твоей игры. Тебя ждет слава, Серафим. Слава и богатство. За это стоит выпить, поверь. К тому же это позитивно скажется на нервах, будешь меньше волноваться.

– Да я и так спокоен, – усмехнулся я.

Предложение Снегирева манило меня все больше. Времени до спектакля вагон и маленькая тележка, тащиться до Плацкинина и обратно утомительно. Уставать мне нельзя, нужно как следует отдохнуть и расслабиться, на мне весь спектакль.

Он смотрел на меня с ожиданием. Я несколько секунд колебался. Затем махнул рукой.

– Ну, только по одной.

Снегирев радостно зашагал к входу. Мы зашли в буфет. Там оказалось пусто, народ разошелся кто куда, кто-то лег поспать в гримерке, кто-то, кому было близко, уехал домой. Мы сели за столик в темном углу. Снегирев заказал две по пятьдесят граммов и какую-то закуску, сейчас не вспомню. Мы быстро выпили. Я сразу понял, что одной рюмкой не ограничусь. О, как мне не хватало этих посиделок! Мы взяли бутылку водки. Снегирев наливал мне стопку за стопкой и говорил, говорил. Я слушал его, поддакивал, смеялся. Он тоже смеялся. В тот момент он казался мне таким отличным парнем, юморным, свойским. Затем я поймал на себе тревожный взгляд Анечки.

– Снова вы за старое, Серафим Андреич? Вам же играть через два часа!

– Не лезь не в свое дело, – неожиданно грубо ответил ей Снегирев.

Я посмотрел на него с удивлением. Аня была милой девочкой, ее все в театре любили. От обиды она покраснела, еле сдерживая слезы.

– Анечка, не плачь, – утешил я ее. – Николай не хотел тебя обидеть. Мы скоро уйдем. Чуть-чуть посидим и все.

– Где уж чуть-чуть… – Она махнула рукой и, выйдя из-за прилавка, скрылась в дверях.

– Ты чего с ней так резко? – обратился я к Снегиреву.

– Да не бери в голову, вырвалось. Иди глянь, собирается народ или нет? Сколько у нас еще времени?

Я послушно встал. Ноги были немного ватные, но в целом я чувствовал себя вполне трезвым. Я прошел через зал и выглянул в коридор. Анечка стояла у стены и тихо плакала. Увидев меня, она вздрогнула и убежала. Из фойе послышались голоса. Хлопали двери гримерок. Я вернулся к Снегиреву.

– Пора, наверное, закругляться. До спектакля полтора часа.

– Пора так пора. – Он пододвинул мне рюмку. – Давай на посошок.

Мы выпили.

– Ну, Серафим, удачи тебе сегодня вечером. – Снегирев встал и обнял меня. – Думаю, он будет незабываемым.

Потом я не раз вспоминал эту его фразу. Он издевался, гад, – знал, что произойдет немногим более чем через час. Он все придумал, распланировал. Мы разошлись каждый по своим гримеркам. Со мной творилось что-то странное. С каждой минутой голова становилась все тяжелее, тело точно парализовало, руки и ноги стали неповоротливыми, будто каменными. Я с трудом загримировался, надел крутовскую гимнастерку. Долго пытался застегнуть пуговицы, но пальцы не слушались меня. Сквозь туман в мозгу билась отчаянная мысль: как я сейчас выйду на сцену? Я же не смогу играть, двигаться, говорить…

Дверь с шумом распахнулась. На пороге стояла Снежана. Белая как смерть, с черными, запекшимися губами.

– Серафим! Опять?? Как ты мог? Ты же обещал, клялся…

Я в ответ что-то забормотал, она бросилась ко мне, усадила в кресло. Налила кипятка, заварила крепчайший чай. Я пил и чувствовал, как немеет небо.

– Скажи что-нибудь! – потребовала Снежана. – Ну хоть мое имя назови!

– Сне-жа-на… – У меня вышло «Снеана», я мычал, как еретик, которому отрубили язык. Она заплакала.

– Ты не можешь играть! Надо сказать главрежу. Пусть отменяет спектакль. Скажем, что ты внезапно заболел.

Я отчаянно замотал головой и снова замычал. Снежана в сердцах плюнула и вылетела из гримерки. Я сидел как овощ, без сил и без мыслей. Меня охватило абсолютное равнодушие. Мне было наплевать на все.

Минут через пять послышался шум, шаги. В гримерку ворвался разъяренный главреж. За ним следом шла Снежана.

– Серафим Андреевич!!! Что это такое?? Я вас спрашиваю? Отчего вы в таком виде???

– Говорю вам, он нездоров! Плохо себя чувствует. – Снежана попыталась оттеснить главрежа от кресла, в котором я лежал, но тот гневно топнул ногой.

– Так я и поверил!! Ерунда! Все знают, чем он болен! Все видели, как он шел из буфета. Набраться перед премьерой!!! Нет, это конец! Как хотите, Серафим Андреевич, а спектакль извольте отыграть. Уже гости пришли. Мэр, вице-мэр. Автор в ложе сидит. В зале полно ветеранов!! Я не могу отменить спектакль, тем более премьеру.

Ко мне вдруг частично вернулся голос.

– Да все будет в порядке, – протянул я, проглатывая некоторые слова. – Я в отличной форме. Не волнуйтесь.

Главреж взглянул на меня с подозрением. Но выбора у него не было. Он нервно сглотнул и бросил:

– Смотрите, Завьюжный. Подведете под монастырь весь театр, если что.

Он ушел. Снежана тихо плакала, стоя в углу. Я редко видел ее слезы. Даже когда врачи говорили ей, что она может не выносить ребенка, она не плакала, просто становилась сумрачной и подолгу молчала. А теперь она беззвучно рыдала, вытирая глаза ладошкой.

– Ну чего ты. – Я попытался встать.

Это мне удалось, и я, покачиваясь, подошел к ней. Хотел погладить по голове, но Снежана отшатнулась.

– Уйди от меня! Пьяная скотина, идиот. Ты сейчас ставишь крест на своей карьере. Более того, на своей жизни.

Мне показалось, она излишне драматизирует, как всякая женщина. Я растянул губы в резиновой улыбке.

– Хотя бы слушай суфлера, – сквозь зубы проговорила она и вышла за дверь.

Как только она ушла, пришел технический директор.

– Серафим Андреич, вы готовы?

– Я как пионер или котлета – всегда готов, – пошутил я. Тогда эта шутка была в обиходе.

– Ну и отлично. Жду вас за кулисами через 10 минут.

Прибежали девочки-гримерши, подправили мне грим, парик, одернули и без того хорошо сидящий костюм. Я чувствовал себя вполне нормально, вот только язык так и оставался наполовину онемевшим да в ушах стоял какой-то назойливый гул. Я двинулся за кулисы, по дороге то и дело натыкаясь на стены и разные предметы. Там уже толпился народ. Ждали отмашки, чтобы начать спектакль. Действие начиналось с громкой пулеметной очереди. Затем я должен был выбежать на сцену и громко крикнуть:

– Хлопцы! За мной!

Я встал за кулисой, про себя повторяя текст. Мне казалось, я помню его отлично, никаких провалов в памяти нет. Наконец пришел главреж, бледный от волнения, пахнущий дорогой туалетной водой, в костюме и при галстуке.

– Ну, братцы мои, с богом! В зале в ложе – вся администрация округа. Не ударьте в грязь лицом. Ни пуха!

– К черту! – ответили мы хором.

Грянула очередь. Я шагнул из кулис на сцену…

Это мгновение я запомнил на всю жизнь. Оно мне до сих пор снится в кошмарных снах. Так реально, будто все это происходит наяву. Я сделал шаг и приготовился бежать, но моя нога внезапно зацепилась за что-то мягкое. Это был занавес. Как я мог наступить на него, понятия не имею. Я упал. Прямо навзничь, на крашеные дощатые половицы. Зал ахнул. Я отчетливо услышал этот дружный изумленный выдох. Конечно, так никогда не начинался ни один спектакль. Пулеметные очереди тем временем продолжали палить – звукорежиссер не успел понять, в чем дело, и крутил обычную фонограмму. Артисты, которые играли бойцов и должны были выбежать следом за мной, сгрудились у кулис и тревожно перешептывались. Я попытался подняться, но нога так запуталась в занавесе, что я не смог этого сделать. Я упал снова и еще раз. Публика уже откровенно хохотала.

– Серафим! Сейчас же вставайте! – громовым шепотом велела мне из-за кулис технический директор Регина, очевидно, прибежавшая на зов труппы. – Вы с ума сошли! Вы знаете, кто сейчас в зале?

Откровенно говоря, мне было наплевать на шишек, сидящих в вип-ложе. Даже будь там сам президент, меня бы это мало беспокоило по сравнению с тем фактом, что я, Серафим Завьюжный, уважаемый всеми артист, валяюсь на полу перед зрителями. Большего позора сложно было представить.

Наконец мне удалось встать на ноги. С трудом удерживая равновесие, я вышел на середину сцены. В зале было шумно, слышался шепот, смешки. Пулемет к этому времени уже смолк, звукооператор пытался сориентироваться по ходу дела. Я не знал, как мне быть, что говорить, с чего начать. Внезапно мне в голову пришла блестящая и остроумная мысль.

– Братцы! – крикнул я, обращаясь к кулисам. – Братцы! Меня подбила фашистская сволочь. Но нас не одолеть! Вперед, за мной!

На сцену высыпали артисты, изображающие взвод. Дальше все пошло по тексту. Я видел ободряющие улыбки на лицах моих партнеров, кто-то показал мне большой палец – мол, отлично сработано. Вскоре раздались первые аплодисменты. Я облегченно вздохнул и приготовился получать привычное удовольствие от игры. Но не тут-то было.

Мне казалось, от стресса я мгновенно протрезвел, остатки хмеля выветрились из моей головы. Но на смену пьяному отупению пришло другое состояние. Оно было ничем не лучше прежнего, а, наоборот, гораздо хуже. Теперь перед моими глазами все двоилось. Я видел не одного человека, а двух, не двух, а четырех. Предметы тоже обрели своих двойников. Я протянул руку к котелку и схватил пустоту. Затем погладил воздух вместо Тамариных волос. Публика начала реагировать. Снова послышались смешки. Откуда-то сбоку отчетливо прозвучала фраза: «Да он под кайфом!» Я не мог взять в толк, откуда эта подстава со зрением. Никогда прежде у меня такого не случалось, даже если я был вдрызг пьян. Но разбираться нет времени, нужно выходить из положения, спасать спектакль. И снова смекалка выручила меня.

– Наташа, что со мной? Я… я ничего не вижу. Очевидно, это последствия контузии.

Тамара не сразу нашлась, что ответить. Если бы на ее месте была Снежана, которая умела блестяще импровизировать, она бы мгновенно подхватила мой экспромт. Но теперешняя партнерша была туповата. Она взяла длинную паузу. В зале повисла тишина. Я усиленно шарил руками по воздуху. Тамара наконец очухалась и неуверенно произнесла:

– Любимый, не волнуйся. Это иногда случается. Я… я позову доктора.

Артист, игравший врача медсанчасти, оказался еще более глуп. Он внимательно осмотрел меня и вынес вердикт:

– Частичная потеря зрения. Видимо, задет глазной нерв. Лейтенант, вам надо в госпиталь.

Я едва удержался, чтобы не заржать. Какой госпиталь в окружении? Зрители уже откровенно хохотали. Однако нам было не до смеха. Врач и Тамара подхватили меня под руки и уволокли за кулисы, где в меня вцепились директриса и главреж.

– Завьюжный! Что вы себе позволяете? Устроили фарс из серьезнейшего спектакля! После такого театр могут вообще закрыть, а мы все останемся на улице. – Главреж был в бешенстве. Лицо его побледнело и перекосилось от гнева. Директриса что-то лопотала и совала мне стакан с минералкой. Я попытался объяснить им, что ничего не вижу, все размыто как в пелене. – Пить надо меньше, – рявкнул главреж.

Прибежала настоящая медсестра. Мне вкололи в вену какой-то укол. После него пелена немного рассеялась, но общее состояние ухудшилось. Я почувствовал слабость, лоб покрылся испариной. На сцене меж тем вовсю шло действие, артисты импровизировали на ходу – их командир отсутствовал поневоле, а реплики были сплошь с его участием. Я понимал, как им сейчас сложно, я всей душой рвался к ним.

– Вы можете играть? – немного мягче спросил главреж.

– Могу, – ответил я не слишком уверенно. И тут вдруг я осознал, что в зале ведь сидит Снежана! Моя Снежана! Она видит весь этот позор, переживает, нервничает, а ей нельзя волноваться! Почему-то до этой минуты я ни разу не подумал об этом. – Могу, – повторил я тверже и встал.

Сердце отчаянно стучало где-то возле горла. По спине полз липкий пот. Однако я видел! Я вышел на сцену и продолжал играть, уже без сюрпризов, точно по тексту. Голос мой звучал слабо и глуховато, в висках пульсировала кровь. Мне было не до куража и не до блеска, но все же я отыграл первое действие. Вышел за кулисы и поплелся в гримерку.

Я был уверен, что Снежана там, ждет меня. Мне так хотелось, чтобы она посочувствовала мне, поняла, какой я герой – едва живой, все же играю роль. Но Снежаны в гримерке не было. Не пришла она и через пять минут, и через десять. Идти искать ее у меня не было сил. Я выпил воды, кое-как привел в порядок размазавшийся грим. И вновь пошел за кулисы, недоумевая, куда могла подеваться Снежана.

Начался второй акт. Я играл на автопилоте, просто машинально произносил заученный текст, не испытывая никаких эмоций, кроме одной: все нарастающей тревоги по поводу исчезновения Снежаны. Воображение рисовало мне всякие страсти: ей стало плохо, ее увезли в больницу, оперируют и так далее. С трудом я дошел до конца. У меня было ощущение, что я разгрузил вагон с кирпичами, так я устал.

Занавес опустился. Раздались жидкие аплодисменты. Обычно, когда я выходил на поклон, в зале бушевали овации. В меня летели букеты цветов, народ неистовствовал, кричал «браво». Но сейчас, когда я появился на сцене, послышался свист. Я вспыхнул, поспешно откланялся и убежал в гримерку, проигнорировав второй поклон.

Я быстро переодевался, мой страх за Снежану усиливался с каждой минутой. Мобильных тогда еще не было, разумеется, как и городского телефона в Плацкинине. Я не мог ей позвонить и узнать, где она. У меня теплилась надежда, что, возможно, Снежана где-то здесь, в театре, просто сердится на меня и не хочет видеть. Сейчас я выйду и обнаружу ее стоящей у крыльца. Мы поймаем такси и поедем домой.

Подбадриваемый этой мыслью, я переоделся, покинул гримерку и спустился. К моему огорчению, никакой Снежаны там не было. Я на всякий случай вернулся в фойе, быстро обежал его, даже заглянул в буфет. Аня протирала бокалы и собиралась закрываться.

– Анюта, ты не видела Снежану Сергеевну? – спросил я ее на всякий случай.

Девушка посмотрела на меня с грустью.

– Снежана Сергеевна уехала домой. Давно. Еще во время первого акта. Ей стало нехорошо.

Меня точно по голове шарахнуло. Я ринулся прочь из буфета. На ходу едва не сшиб главрежа. Он шел по коридору с каким-то толстым человеком в смешных, старомодных очках.

– Я смотрю, вы уже бегаете, Завьюжный, – проговорил главреж. Тон его не сулил ничего хорошего. – Значит, вам лучше? В глазах не двоится?

– Нет, – буркнул я сквозь зубы.

Было ясно, что сегодняшний вечер не пройдет для меня даром, но сейчас я не хотел об этом думать. Главное для меня было добраться домой и убедиться, что со Снежаной все в порядке.

– Завтра поговорим, – с угрозой в голосе бросил главреж.

– Завтра так завтра. – Я выбежал из театра и тормознул первую попавшуюся машину.

Всю дорогу до дома я думал о том, почему так получилось. Как я мог провалить спектакль, в который вложил всю душу и столько сил? Всему виной был Снегирев, его приглашение отпраздновать наше перемирие, завершившееся банальной пьянкой. Но отчего я поддался на его просьбу? Почему рискнул всем, что было мне дороже всего: Снежаной, малышом, любимой ролью, актерской честью? Ответа на этот вопрос я не нашел. Впереди показались огни знакомых окон.

В доме горел свет! У меня потеплело на сердце. Значит, Снежана там, с ней все в порядке! Я расплатился с водителем и кинулся к крыльцу. Я сразу почувствовал, что что-то не так. Бывает, что в воздухе витает дух беды. Ты его ощущаешь всем телом, он окутывает тебя, не давая вздохнуть. Так было тогда. Я вошел и крикнул:

– Снежана! Любимая! Ты где? Я вернулся.

В ответ раздался тихий стон. Я, не разуваясь, сломя голову влетел в комнату. Снежана сидела на полу, обхватив обеими руками живот, и раскачивалась из стороны в сторону.

– Что с тобой? – Я подскочил к ней, упал на колени. – Тебе плохо? Что болит? Живот?

Она ничего не ответила, продолжая стонать. В лице ее не было ни кровинки.

– Погоди, я положу тебя на диван. – Я хотел поднять ее с пола. Осторожно подсунул руки под ее колени и содрогнулся: вокруг все было в крови. – Господи! У тебя кровотечение! Девочка моя! Подожди, я сейчас!

Я в ужасе заметался по комнате. Нужно было срочно вызывать «Скорую». А телефон далеко, в тогдашнем сельсовете. Именно оттуда я всегда звонил и вызывал врачей для Снежаны. Но тогда она не истекала кровью и не стонала от боли, скрючившись на холодном полу. Я схватил ее на руки и побежал к соседям. К счастью, у них была машина и хозяин ее только что вернулся с работы. Увидев меня с женой в охапку, обоих бледных, с ужасом в глазах, он все понял. Не говоря ни слова, вышел во двор, открыл машину. Мы погрузили туда Снежану и помчались в областную больницу.

Через полтора часа я сидел в белом, воняющем хлоркой коридоре у дверей с надписью «Операционная» и ждал, сжавшись на неудобном металлическом стуле. Мне казалось, время растянулось, как жвачка, и, остановившись, замерло. Я клял себя последними словами, желал самого страшного наказания вплоть до смерти. Не уберег любимую, не уберег ребенка. Я уже знал, что малыш погиб. Теперь врачи боролись за жизнь Снежаны, пытались остановить кровотечение.

Дверь распахнулась, и ко мне вышла молодая, красивая женщина-хирург. Лицо у нее было усталым, под глазами тени.

– Мы прооперировали вашу жену. Опасности нет. Состояние ее стабильное, она в сознании. Вы можете увидеться, перед тем как ее увезут, но только ненадолго, на пару минут. Ей нужен покой.

От радости я потерял дар речи. Мне захотелось схватить молоденькую докторшу в объятия. Но что-то в ее взгляде удержало меня от бурного изъявления эмоций.

– Я скажу вам прямо сейчас. Не вижу смысла откладывать этот разговор. – Она опустила голову и уткнулась в носки своих симпатичных лаковых туфелек.

– Что? – почему-то шепотом спросил я.

– Ваша Снежана не сможет больше иметь детей. Нам пришлось провести вмешательство на ее органах. Короче… вы поняли…

«Не сможет иметь детей». В тот момент я не поверил этим словам. Я был слишком молод, глуп, самоуверен. Я решил, что докторша просто пугает меня, сгущая краски. Все ведь хорошо, операция окончена, кровотечение остановлено, Снежана пришла в себя. Я кивнул и поинтересовался, можно ли мне зайти к жене.

– Да, идите, – устало проговорила врач.

Я осторожно приоткрыл дверь и заглянул в операционную. Снежана лежала на столе, прикрытая простыней, сама такая же белая. Глаза ее были открыты и смотрели на меня.

– Снежаночка, – пролепетал я, раздираемый мучительным чувством стыда, и подошел к ней. – Милая моя! Как ты?

– Нормально, – прошелестела она едва слышно.

– Прости меня! Я так виноват, расстроил тебя. Если бы не мое дурацкое поведение, наш малыш…

Она скорчилась, как от боли, и мотнула головой.

– Не надо.

– Хорошо, не буду. – Я послушно умолк.

Молчала и она. Потом еще тише спросила:

– Как прошел спектакль? Впрочем… я и так знаю, можешь не говорить.

Я, подавленный, смотрел на нее. К горлу подкатывали слезы, я едва сдерживался, чтобы не расплакаться. Зашла докторша.

– Все, вам пора. Ее сейчас переведут в специальную палату, вам туда нельзя. Придете завтра, принесете воды и сок.

– Спасибо вам, – произнес я потерянно.

Женщина ничего не ответила и склонилась над Снежаной.

Не помню, как я вернулся домой. Сосед давно уехал, мне пришлось ловить машину, сделать это было непросто, так как больница была довольно далеко от деревни. Я добрался до Плацкинина, ввалился в гостиную и рухнул как подкошенный. Проспал я часов восемь, а то и больше.

Когда я проснулся, на улице был полдень. Я взглянул на себя в зеркало и ужаснулся: за ночь мое лицо покрылось щетиной, глаза красные, как у кролика, волосы свисают космами. Я отправился в душ, привел себя в более или менее нормальный вид, побрился, побрызгался одеколоном и поехал в театр. Я должен был объясниться с главрежем и с администрацией, попросить прощения за вчерашнее, а также поблагодарить коллег, которые мужественно доиграли со мной спектакль. После этого я планировал ехать к Снежане.

Едва я зашел, как поймал на себе странные взгляды находившихся там людей. Они здоровались и опускали глаза. Я не понимал причины их смущения – ну, подумаешь, артист выпил перед спектаклем, эка невидаль, в театре такое случается, особенно в маленьком провинциальном. Как сквозь строй, я прошел через эти взгляды и постучал в кабинет директора.

– Войдите, – раздалось в ответ.

Я толкнул дверь. Директор сидел за столом, развалившись в кресле. Рядом на стуле притулился главреж. Вид у него был, мягко говоря, не фонтан, лицо какое-то серое, взгляд затравленный.

– На ловца и зверь бежит, – сказал директор и выразительно стрельнул глазами в главрежа.

– Здравствуйте, – сказал я, стараясь держаться с достоинством. Все-таки я был не рядовой артист, а прима театра.

– Добрый день, Серафим Андреевич, – проговорил директор елейным тоном и протянул мне какую-то бумагу. – Вот, ознакомьтесь.

– Что это? – Я удивленно покосился на главрежа, но он отвернулся к окну.

– Читайте, – все так же ласково произнес директор.

Я пробежал листок глазами. «За срыв премьерного спектакля, а также за глумление и издевательство над фронтовиками, за осквернение и искажение текста пьесы о победе российского народа в Великой Отечественной войне, приказываю уволить из театра актера Завьюжного С. А.» Далее шла размашистая подпись.

– Как это понимать? – Я недоуменно поглядел на директора.

– Буквально. Вы уволены.

– Но я не срывал спектакль! Наоборот, я доиграл его, едва не получив сердечный приступ.

– Вы были пьяны. Безобразно пьяны. Что вы творили на сцене? Это же скандал. Автору стало плохо, ему пришлось вызывать врача. Глава администрации был в бешенстве. Он пришел на премьеру ко Дню Победы. Серьезный тематический спектакль! А тут какая-то пошлая комедия с пьяницей в главной роли. Позор!! – Директор постепенно закипал. Тон его утратил мягкость и стал угрожающим.

– Но где вы увидели издевательство над фронтовииками? – попытался спорить я. – Это несправедливо. Кара больше, чем проступок. Я… я буду жаловаться.

– Жаловаться? – Директор расхохотался. – Да вас, Завьюжный, теперь ни один театр не возьмет даже на роль лакея. Вы попали в черный список. Скажите спасибо, что отделались увольнением. Пару лет назад за такое могли и посадить.

– Посадить? За что?? За то, что я немного выпил перед спектаклем? – Я ничего не понимал, думал, что все это фарс. Дирекция решила меня таким образом проучить. Через пару-тройку дней они прибегут ко мне с просьбой вернуться. – Ладно. – Я скомкал бумагу, сунул ее в карман брюк, повернулся и вышел из кабинета, хлопнув дверью.

И тотчас увидел Снегирева. Он стоял у противоположной стены и смотрел на меня в упор.

– Погляди, что наделала наша с тобой попойка, – сказал я ему и похлопал себя по карману. – Вот. Там приказ об увольнении.

К моему удивлению, он ничего не ответил, лишь слегка склонил голову. Оттолкнулся от стены и пошел от меня по коридору.

– Эй! – крикнул я ему. – Николай! Ты что? Как-то это не по-товарищески.

Он, не оборачиваясь, скрылся за поворотом. К моей злости на дирекцию добавилось еще и недоумение по поводу странного поведения моего приятеля. Однако времени на размышления не осталось – пора было мчаться в больницу к Снежане.

Через час я сидел в палате рядом с высокой послеоперационной кроватью, на которой лежала моя жена, бледная, исхудавшая, с лиловыми синяками под глазами. Я гладил ее руку, шептал всякие глупые нежные словечки, рассказывал ей, как все образуется и мы будем счастливы. Про увольнение из театра я решил ей не говорить, надеясь, что к тому времени, как она поправится и выйдет из больницы, меня уже восстановят. Она слушала и молчала, а потом осторожно высвободила свою руку из моей ладони.

– Что ты? – встревожился я. – Тебе неудобно? Больно?

– Серафим, зачем ты несешь весь этот вздор? Ты не хуже меня знаешь, что ничего у нас хорошо уже не будет. Я не смогу больше иметь детей. У меня внутри пустота. – Она смотрела на меня сухими, воспаленными глазами.

Это было страшно. Сухие глаза, совсем без слез. И в них будто огонь горит. Холодный огонь, от которого внутри все леденеет. Если бы она заплакала, ей-богу, мне было бы легче.

– Ну что ты, милая, – пробормотал я, – сейчас медицина не стоит на месте. Что-нибудь придумают врачи. Что-то…

– Перестань, – жестко перебила она. – Нечего придумывать. У нас никогда не будет ребенка. Своего ребенка. А тебя… тебя ведь уволили из театра. Так? Почему ты молчишь и не говоришь правду?

От ее тона я похолодел. Я не узнавал свою Снежану, милую, веселую, нежную. Передо мной была Снежная королева, надменная, холодная, бесчувственная.

– Что ты молчишь? – повторила она, чуть повысив голос.

– Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал? Это какая-то ошибка.

– Я же была в зале. Видела начало первого акта. Этого достаточно, чтобы понять: ты больше не получишь ни одной роли.

– Это ошибка, недоразумение, – повторил я как попугай.

– Нет, Серафим, это не ошибка. – Она вздохнула и внимательно посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд ее чуть потеплел. Совсем капельку, но я был рад и этому. – Готовься к худшему, – проговорила Снежана.

– К чему? – не понял я. Для меня худшее уже случилось. Что еще?

– Скоро поймешь, к чему. – Она устало прикрыла глаза.

Я понял, что пора дать ей покой и уйти.

– Ты… ты простишь меня? – робко проговорил я.

– Уже простила, – ответила она, не открывая глаз. – Но ты сам себя не сможешь простить никогда. В этом вся беда.

Она уснула или погрузилась в полубессознательное состояние. Я на цыпочках вышел из палаты. Мне ужасно хотелось напиться, вдрызг, в хлам, чтобы забыть обо всем и ни о чем не думать, но я превозмог себя. Я поехал в театр, забрал наконец машину, сиротливо ожидающую меня на стоянке, и покатил домой. Там я занялся уборкой, чтобы отвлечься от тягостных мыслей. Я драил полы, выбивал ковры, чистил раковину, словно вместе с грязью хотел уничтожить всю свою вину перед Снежаной.

Два последующих дня я продолжал заниматься домашними делами и ездил навещать жену. Она выглядела немного лучше, в ее лицо постепенно возвращались краски. Однако взгляд оставался все тем же пустым и холодным. Меня обижало то, что она не спрашивала, как там в театре, не просят ли меня вернуться. Я ждал этого со дня на день, но никто не приходил.

Прошла неделя. Снежана стала вставать с кровати и гулять сначала по отделению, а после во дворе больницы. Мы разговаривали ни о чем – какие-то пустые общие фразы, – стараясь не затрагивать острые углы. Вдруг она остановилась, внимательно поглядела на меня и спросила:

– Что ты решил с работой? Думаешь куда-то устраиваться?

Я не выдержал и выложил ей все, что думаю по поводу увольнения. Она выслушала терпеливо, не перебивая, и покачала головой.

– Напрасно ты надеешься, что тебя восстановят. Такое не прощается. В театр тебе дорога закрыта.

– Да черт с ним, с этим театром, – взорвался я. – Пойду в другой. Буду ездить в соседний райцентр. Не так и далеко на машине.

– Так ты ничего не понял… – Снежана вздохнула и двинулась дальше по гравиевой дорожке, вившейся змейкой среди зеленого газона.

– Что я должен был понять?

– Тебя не возьмут ни в один театр. Ни в Подмосковье, ни в Москве. Если только уехать куда-то за тридевять земель… но и там наведут справки.

– Чушь! – запальчиво возразил я. – Любой режиссер будет рад взять меня к себе.

– Режиссер подчиняется администрации. А она не захочет связываться с человеком, виновным в провале главной премьеры сезона.

Я перестал с ней спорить, решил, что не стоит ее лишний раз волновать. Но я считал, что она не права…

Она оказалась права, моя проницательная Снежана. Она была старше меня всего на два года, но мудрости и жизненного опыта в ней было гораздо больше. Бежали дни. Никто так и не приходил звать меня обратно. Снежану выписали, и я привез ее в Плацкинино. Неделю я просидел с ней дома, пока она полностью не пришла в себя, а затем поехал по областным театрам предлагать свою кандидатуру. И вот тут меня ждал настоящий удар: едва директора слышали фамилию Завьюжный, как приветливость мгновенно слетала с их лиц, они становились угрюмыми и замкнутыми.

– У нас нет для вас вакансии, – твердили они в один голос.

Я объездил девять театров и несколько дворцов культуры. Нигде не согласились взять меня на работу. Список театров закончился. Деньги, отложенные на черный день, тоже подходили к концу.

Миновало лето, наступил август. В театре объявили сбор труппы. Я отвез Снежану на собрание. Сам на всякий случай хотел зайти вместе с ней, но мне преградил путь охранник.

– Посторонним нельзя.

– Я не посторонний! – возмутился я. – У меня пропуск есть. Могу показать.

– Давайте. – Охранник протянул руку. Я сунул ему корочку, и он поспешно спрятал ее за пазуху.

– Что вы делаете? – опешил я.

– Выполняю приказ директора. Велено вас не пускать, а пропуск изъять.

От такого вероломства я потерял дар речи. Снежана стояла позади охранника и с грустью смотрела на меня. Я плюнул и вышел из здания. Мне хотелось дать в морду директору, главрежу, администратору труппы: всем, кто учинил такую подлость.

В это время в театральный дворик въехала машина. Почти новенькая, темно-синяя иномарка. Дверца распахнулась, и из нее вышел не кто иной, как Снегирев. Я совершенно обалдел. Откуда у нищего Николая автомобиль? Он жаловался мне, что ему нечем платить за съем жилья. Снегирев меж тем пошел к крыльцу. Когда он поравнялся со мной, я кивнул ему.

– Привет.

Он окинул меня рассеянным взглядом.

– А ты что тут делаешь?

Его вопрос меня взбесил. Надо же, он еще иронизирует. Ведь из-за него все и случилось, все мои несчастья.

– Угадай с трех раз, – мрачно проговорил я.

– Да мне не нужно трех, я с одного скажу: пришел просить, чтобы тебя взяли обратно. Увы, брат, не возьмут.

Его тон меня совершенно обескуражил. В нем не было ни капли сочувствия, лишь злая ирония. Да и вообще, он мог бы за все это время приехать ко мне, как-то поддержать, ободрить по-дружески. Я не держал на него обиды и не обвинял в том, что он, по сути, споил меня перед важной премьерой. Сам виноват, нечего на зеркало пенять, коли рожа крива. Но все-таки Снегирев должен был чувствовать долю своей ответственности за мой оглушительный провал. Пока я раздумывал на этим, он обошел меня и дернул дверь за ручку.

– Прощай.

В этом «прощай» было столько едкой язвительности и злобы, что я вдруг прозрел. Я все понял! Я понял, как была права Снежана, когда говорила, что мне не стоит дружить со Снегиревым, он вовсе не так относится ко мне, как говорит. Все его жалобы и льстивые речи были не чем иным, как блефом. Его целью было пристрастить меня к рюмке, направить по кривой дорожке. Что он и проделал с блеском. Но зачем? Для чего? Ведь есть я в театре или меня нет – от этого он не стал менее бездарным. Я смотрел на захлопнувшуюся за его спиной дверь и недоумевал. Что я сделал этому человеку, отчего он так ненавидит меня?

В тот день я уехал домой несолоно хлебавши. Вечером вернулась Снежана. Я не поехал встречать ее, и она вынужден была добираться на автобусе, так как такси поймать не смогла. Она была усталой, но довольной.

– Как же я соскучилась по театру. По сцене, по репетициям. Мне этого ужасно не хватало… – Она запнулась и замолчала с виноватым видом. – Прости, – коротко извинилась она и ушла в спальню переодеваться.

Я пошел следом.

– Скажи, ты видела, что Снегирев хочет погубить мою карьеру? Он ведь для этого затеял нашу дружбу, чтобы соблазнять меня посиделками за бутылкой?

– Серафим. – Снежана с облегчением плюхнулась на кровать и вытянулась на ней. – Ты не девушка, чтобы тебя соблазнять. Во всем, что произошло, виноват только ты сам. Снегирев лишь подтолкнул тебя к тому, чего ты сам хотел.

– Ерунда! Я вовсе не хотел, чтобы так вышло, – гаркнул я.

– Не кричи. Я хорошо слышу. Если не хотел, зачем пошел с ним в буфет перед спектаклем? Кто еще так поступит?

Я тяжело вздохнул. Возразить на слова Снежаны было нечего. Я сел на постель рядом с ней и принялся бережно массировать ее ноги.

– Тебе нужно подумать о работе, – мягко проговорила она. – Денег совсем нет. Я не смогу каждый день добираться из театра на автобусе. Нужно брать такси, а не на что.

– Возьми нашу машину. Езди на ней.

– А ты? Будешь торчать в Плацкинине? Тут ведь совершенно нечем заняться.

– Я найду чем заняться, – ответил я сухо.

Мне не нравилось, что она так давит на меня. Подумаешь, три месяца без работы! Люди годами не работают, и ничего, как-то живут.

– Хорошо, – неожиданно легко согласилась Снежана. – Тогда завтра я беру машину.

Наутро она села за руль и умчалась на репетицию, а я остался дома. Меня съедали обида и тоска. Я представлял, как мои бывшие коллеги играют свои роли, бросают друг другу реплики. Как главреж останавливает их, злится, требует читать сначала. Как Снежана вдохновенно читает свой текст, скользя по сцене, гибкая и ослепительно-красивая. Мне хотелось взвыть в голос. Вот когда я ощутил сполна, что моя жизнь потерпела крах. Я не мог без театра, это было мое призвание, моя самая главная любовь, мой воздух. Меня лишили его, и я задыхался. Не помня себя, я слонялся по дому, выходил во двор, снова бежал в комнаты. Наконец я не выдержал, достал из буфета бутылку водки, припасенную на случай прихода гостей, сел за стол и осушил ее за каких-нибудь полчаса. Мне стало легче, если состояние полного опьянения и отупения можно назвать легкостью. Я завалился на кровать и проспал до самого вечера.

Очнулся я оттого, что Снежана трясла меня за плечо.

– Серафим! Проснись, Серафим! Ты что, спал весь день?

Я открыл мутные глаза и тупо взглянул на нее.

– Хороший выход из положения ты нашел. А говоришь, Снегирев виноват.

– Не смей вспоминать о нем в моем доме! – взревел я. – Сволочь! Я убью его. Бездарность чертова.

– Насчет бездарности это ты напрасно. Я сегодня репетировала с ним новую пьесу, и он…

– Ты? Репетировала с ним?? – Я был в шоке. – Ему что, дали нормальную роль? Не «кушать подано?»

– Ему дали главную роль, – спокойно проговорила Снежана. – И знаешь, что я тебе скажу? До тебя ему, конечно, далеко, но он совсем не безнадежен. И очень умен. Главреж его хвалил.

– Господи, да это же просто смешно! Снегирев… он же не владеет телом, не чувствует никаких эмоций. И голос у него тихий, дребезжащий…

– Перестань. – Снежана обняла меня и небрежно поцеловала. – Не завидуй. Иногда бывает, что везет другим, а не тебе. Это нужно принять и пережить.

Легко сказать! Мне было так больно и тяжко. Особенно оттого, что Снежана вроде как поддерживает Снегирева, хотя раньше сама его осуждала. Я старался объяснить себе, что у нее нет выхода – их назначили партнерами, она должна подчиняться режиссеру. Не хватало еще, чтобы и ее уволили. Тогда нам вообще не на что будет жить. Но все во мне противилось и бунтовало.

– Пьянство – не выход из положения, – сказала Снежана. – Тебе нужно работать хоть кем-нибудь. Переждать год или два. Может быть, все постепенно забудется и ты снова сможешь поступить в театр.

Год или два показались мне невероятно гигантским сроком. Я не хотел работать никем, кроме как актером. Да я и не умел больше ничего.

– Можно устроиться в клуб преподавать детям актерское мастерство, – предложила Снежана.

– Терпеть не могу детей. – Я увидел, как дернулось ее лицо. Я невольно ударил по самому больному. – Милая, я совсем другое имел в виду.

– Конечно, я поняла. – Она отвернулась к стенке и больше не проронила ни звука. Я видел, как сотрясаются ее плечи, она плакала… – Серафим прервал свой печальный рассказ.

Он отошел к остывшей печурке, подбросил в нее пару деревянных чурок. Огонь весело затрещал с новыми силами. Серафим вернулся на прежнее место, задумчиво взъерошил седую гриву.

– Так мы невольно мучили друг друга. Оба страдали. Я – оттого, что потерял любимую работу, она – оттого, что никогда не станет матерью. Постепенно мы отдалялись друг от друга, становились чужими, поглощенными каждый своим горем. Я продолжал топить тоску в водке. Снежана весь день пропадала в театре.

Вскоре вышел новый спектакль, где она играла на пару со Снегиревым. Я не поехал на премьеру – не мог видеть их рядом. Все больше поведение Снежаны казалось мне предательством. Между нами стали вспыхивать ссоры, я упрекал ее в черствости и бездушии, она отвечала, что из-за меня стала бесплодной. После этих ссор мы подолгу не разговаривали, дуясь и сидя по разным углам.

Так прошел год. За это время я так и не устроился на работу, перебиваясь разными случайными заработками. Снежана содержала нас обоих на свою зарплату, которой катастрофически не хватало. Она похудела, стала неулыбчивой и молчаливой. Как-то, проснувшись после очередного запоя и выйдя на крыльцо, я увидел ее выходящей из машины Снегирева – я сразу узнал темно-синее «Рено». Снежана выпорхнула оттуда, смеясь, и что-то сказала, нагнувшись к стеклу. Потом помахала рукой. Машина уехала, а она направилась ко мне.

– Зачем ты села в его машину?? – Я схватил ее за руку. – Ты с ума сошла!

– Пусти, больно! – Она вырвала руку и ушла в дом.

Я бросился за ней, потеряв контроль над собой. Кричал ей, что она шлюха, проститутка, предательница. Она молчала, доводя меня до еще большего бешенства.

– Как ты могла позволить ему себя подвозить? – пытал я ее.

– Как? – Она обернулась ко мне. В глазах был гнев. – По-твоему, я должна после спектакля тащиться сюда на автобусе, который ходит раз в час? У меня нет денег заправить машину! Все, что я зарабатываю, уходит на нашу еду. И на твою водку, будь она неладна.

Это было правдой, и я сник. Мне нечего оказалось возразить. С тех пор Снегирев стал частенько подвозить ее в Плацкинино. Я смотрел в окно, как она выходит и прощается с ним, и скрипел зубами от бессильной ярости. Так не могло продолжаться долго. Я уже предчувствовал конец, просто не хотел себе признаваться, что потерял Снежану.

Однажды, когда я в очередной раз напился и стал обзывать ее шалавой, она не выдержала. Схватила чемодан, побросала в него вещи, выскочила во двор. Вид у нее был решительный, и я струхнул.

– Куда ты на ночь глядя?

– Серафим… – Она стояла и смотрела на меня. Губы ее дрожали, но она не плакала. – Серафим, послушай. Я так больше не могу. Нам нельзя оставаться вместе. Наша любовь умерла. Я ухожу.

– Куда уходишь? – спросил я упавшим голосом.

В этот момент я понял, что не могу ее потерять – она для меня дороже всего, даже театра и потерянной работы.

– К Николаю ухожу. Он любит меня. Готов обо мне заботиться. Я ведь не лошадь, чтобы пахать на износ и браться за любые роли, чтобы только не умереть с голоду.

Я бросился к ней, попытался обнять. Она оттолкнула мои руки.

– Снежка, милая, не уходи! Ну прости меня! Не бросай меня. Я не смогу без тебя!

– У тебя было достаточно времени, чтобы попытаться все исправить. А теперь я слишком устала. Пусти, я пойду.

– Куда ты пойдешь? Ночь. Кругом лес. Возьми хоть машину.

– Нет. Машину оставь себе. Она позволит тебе не пропасть хоть какое-то время, пока ты не образумишься.

Я молил, хватал ее за руки, но она все равно ушла. Одна, пешком через лес! Наутро я поехал в театр. Я не был там больше года, думал, мне будет тяжело войти в стены, бывшие для меня такими родными, но нет, сейчас мне было все равно. Я думал только о Снежане, о том, как ее вернуть.

Я наткнулся на них почти сразу. Они стояли в фойе и болтали. Она и Снегирев. Он был неузнаваем – отлично одетый, подтянутый, с гордо поднятой головой, красиво уложенными волосами. Лицо его сияло, глаза блестели. Он увидел меня и нахмурился. Сдвинул брови, сжал губы. Я подошел к ним и как можно спокойней произнес:

– Снежана, я за тобой. Идем прогуляемся, пока не началась репетиция.

– Прости, но я никуда не пойду, – сказала она.

– Но ведь ты же не можешь вот так взять и бросить меня. – Я старался изо всех сил не сорваться на крик, даже кулаки стиснул. – Идем выйдем отсюда.

– Ты слышал, она никуда не пойдет, – сказал Снегирев. Голос его звучал уверенно и твердо.

– Тебя, гнида, не спрашивают.

Он улыбнулся.

– Можешь ругаться, оскорблять. Вон охранник идет, тебя сейчас вышвырнут отсюда.

К нам действительно шел охранник, который куда-то отлучился на пару минут. Я понял, что сейчас последует безобразная сцена и меня вытолкают из театра взашей. Я не хотел, чтобы Снежана стала свидетелем этого.

– Ладно. Еще не вечер. – Я оставил их и вышел во двор.

Там я сел на лавочку и стал терпеливо ждать. Мне пришлось просидеть часа два с половиной, пока Снежана и Снегирев не показались на крыльце. Они шли и смеялись. Снежана кокетливо поправляла волосы знакомым мне жестом. Меня затрясло, точно я схватился за оголенный провод.

– Снежана, постой! – Я бросился к ней.

– Послушай, оставь ее в покое. – Снегирев встал между нами. – Ты и так довел ее до ручки. Ей нужно было отдыхать после операции, а она трудилась как каторжная. Завтра мы уезжаем на море, взяли отпуск. Так что отвали.

– Ну уж дудки! – Я схватил его за грудки.

– Прекрати! – крикнула Снежана. – Пожалуйста, Серафим! Прошу тебя, не надо, ничего уже не вернешь.

– Хочешь драться – давай! – прохрипел Снегирев. – Давай, я готов. Ты не заслужил такую женщину. Она не может принадлежать тебе. Это ошибка, недоразумение. Теперь я все исправлю.

– Так это все из-за нее? Из-за Снежаны? – Я замер, осененный догадкой.

Такой длительный и хитроумный план – для того, чтобы овладеть ею? Рассорить нас? Неужели он мог это предвидеть? Я размахнулся и ударил его прямо в челюсть. Он пошатнулся, но не упал. В следующее мгновение его длинные костистые пальцы вцепились мне в горло. Мы рухнули и покатились по земле. Вокруг раздались крики, визги, чьи-то руки схватили нас, оторвали друг от друга, встряхнули.

– Прекратить!! – Прямо перед моим носом возникло красное от ярости лицо директора. – Не сметь!! Здесь, рядом с театром! Я не позволю! Завьюжный, я вызову милицию!

– Вызывайте. – Я сплюнул кровавую слюну и исподлобья взглянул на Снегирева. Лицо того тоже было в крови и ссадинах. Но он торжествовал.

– Вон отсюда, – рявкнул директор, – и чтобы духу вашего здесь не было. Алкаш несчастный.

Я стоял и смотрел на людей, плотным кольцом окруживших нас. На их лицах были написаны презрение и брезгливая жалость. Они тоже считали, что я опустившийся пьяница, алкоголик, от которого ушла жена, устав терпеть его дебоши. Только одна буфетчица Анечка глядела на меня с настоящим состраданием. Я подмигнул ей заплывшим глазом:

– Мы еще повоюем, – сел в машину и уехал домой. Я не знал еще, что предприму, но точно был уверен, что Снежану Снегиреву не отдам. Отниму, верну любой ценой. Однако я снова ошибался. Они уехали, их не было целый месяц. Весь этот месяц я не просыхал. У меня не осталось ни копейки, и я за гроши продал машину.

Потом они вернулись. Я ездил на квартиру к Снегиреву, ходил под окнами, кричал Снежане, чтобы она хотя бы выглянула. Приезжали менты, меня увозили в отделение, сажали в обезьянник, потом выпускали. Время летело мимо меня, я сбился со счета, какой идет день недели, месяц. Иногда наступали просветления, и тогда я рубил соседям дрова, полол чужой огород, чинил забор. Мне давали немного денег, и я сразу шел в магазин. Покупал там бутылку, самую дешевую закуску и на неделю зависал дома. Потом и этих копеечных заработков не стало: руки у меня росли из задницы, и сельскохозяйственные работы я выполнял хуже некуда.

Наступил голод. Я не ел по три-четыре дня. Собирал грибы в лесу, жарил их нечищеными. Меня рвало, но я все равно их ел. Сердобольная соседка иногда приносила мне миску щей, пару котлет, куриную ногу. Я набрасывался на еду, сметая все за минуту. А потом меня снова терзал голод. Как-то раз я проснулся от стука в калитку. Я, пошатываясь, вышел во двор, отпер засов и увидел Снегирева.

– Ты? Мразь! Вали отсюда. – Язык у меня заплетался, я едва удерживал равновесие.

– Послушай, не будем ссориться, – сказал он вкрадчиво и доброжелательно. Так он говорил со мной давно, когда называл своим лучшим другом. Я насторожился, насколько мне это позволяло мое состояние. – У меня к тебе предложение, – проговорил Снегирев. – Можно я зайду?

Я вдруг решил, что он пришел договориться насчет того, чтобы отдать мне Снежану. Потребовать выкуп за нее. Мой воспаленный мозг готов был вообразить все, что угодно. Но что я мог отдать за Снежану? У меня ничего не осталось. Только дом.

– Верни мне Снежану, – сказал я хрипло. – Верни. Я за это отдам тебе дом. Он дорого стоит. Самый лучший дом в Плацкинине.

Он тонко улыбнулся.

– Вот о доме я и пришел поговорить.

Я не поверил своей удаче. Он готов отдать мне Снежану! За дом!

– Ты вернешь Снежану?

– Нет. Снежана никогда не вернется к тебе. Она подала на развод. Как только вас разведут, мы поженимся, и нам нужно будет где-то жить. Съемная квартира не вариант, нужно что-то посолиднее, более подходящее для Снежаны. Твой дом, например.

– Мой дом?? Ты хочешь отнять у меня еще и дом? – Я в ужасе отшатнулся от него.

– Зачем отнять? Я хочу его купить. Заплачу тебе хорошие деньги. Ты сможешь одеться, обуться, есть досыта. Подумай.

– Убирайся, – произнес я и хотел захлопнуть калитку, но он придержал мою руку.

– Подумай. – Снегирев повернулся и пошел к машине.

– Откуда у тебя деньги? – закричал я ему вслед. – Вор! Украл у меня жену! Украл работу!

Он на ходу обернулся:

– Деньги сейчас у всех, кто имеет мозги, смекалку и не пьет. Завел маленький бизнес. Дело пошло неплохо. А театр – так, вроде хобби.

Он сел в машину и уехал. А я остался, пришибленный и раздавленный…

Не буду рассказывать слишком подробно о том, что было дальше. Снегирев пришел еще раз. И еще. Всякий раз я прогонял его. Но в один ужасный день мне было так плохо и голодно, что я… я сказал «да». Мое человеческое достоинство было полностью растоптано, гордость и самолюбие сломлены. Мне хотелось только одного – есть! Наесться вволю, купить теплую одежду. Съездить к морю, погреться на солнце, приобрести хоть какой-то автомобиль. Снегирев был корректен и вежлив, тут же посадил меня в свою машину и повез к нотариусу. Мне сунули под нос документы, я поставил подписи. Снегирев протянул мне толстую пачку денег. Это была треть от настоящей стоимости дома, но мне эта сумма показалась целым состоянием.

Я взял деньги и уехал в райцентр. Снял номер в гостинице, сходил в парикмахерскую, постригся, побрился. Купил пальто, сапоги, несколько свитеров, брюки. Вечером я устроил себе пир – пил коньяк, закусывал ветчиной и крабами. Лопал шоколад. Я был почти счастлив. Мне показалось, что все не так уж плохо. Я отдохну, съезжу в Сочи, поплаваю в море. Вернусь, возьму машину и буду работать таксистом. Брошу пить, приведу себя в порядок. И тогда можно будет снова пойти к Снежане…

Я думал, что начинаю новую жизнь, а на самом деле все глубже погружался в самую бездну, на дно. Продав дом, я словно продал наше со Снежаной прошлое, память о нашем счастье, о любви. Я следовал своему плану. Купил билет на поезд и две недели плескался в теплом и ласковом море, объедался персиками и виноградом, загорал. Потом вернулся в свой городок, снял дешевую комнату у какой-то старушки. Купил старенький «жигуль» и стал бомбить.

Увы. Работать у меня получалось сутки через трое. После рабочего дня отчаянно тянуло выпить. Я тратил заработанное на водку и закуску, уходил в запой. Требовалось время, чтобы вновь сесть за руль. Деньги, данные Снегиревым за дом, постепенно закончились, и все стало по-прежнему. Старушке надоело ждать по три месяца оплату за комнату, и она выставила меня вон. Я поселился в общаге, там койка стоила копейки за ночь. И продолжал пить.

Потом я разбил свой «жигуль» – попал в аварию по пьяни. Денег не стало вовсе. В общаге меня держали из жалости, иногда, когда я не был так мертвецки пьян, чтобы дрыхнуть, я развлекал коменданта тем, что изображал постояльцев. Ему нравилось, он любил на это смотреть.

– Ты талант, Серафим, – говорил он мне, – только слишком водку любишь.

Я давно уже и не пытался зарабатывать. Ходил в магазин и пытался разжалобить продавщиц. Те давали мне краюшку хлеба, немного колбаски, яблоко. Иногда мне удавалось выклянчить у них чекушку.

Так прошло лет семь, а может, и больше. Там, где я обитал, ко мне прочно прилепилось прозвище Артист. Я научился побираться, пить дешевый одеколон, греться в предбанниках магазинов – словом, стал самым настоящим бомжом. Из общаги к этому времени меня тоже турнули, и я скитался из поселка в поселок, ночуя в заброшенных домах, станционных будках, сараях. Иногда я садился в электричку и ходил по вагонам, хрипло распевая жалостливые песни наподобие «Ямщик, не гони лошадей» или «Вот мчится тройка почтовая». Мне неплохо подавали – несмотря на осиплость голоса, я умел петь чисто и с настроением.

Однажды я зашел в вагон, спел и двинулся вперед, неся перед собой старую, дырявую кепку – в нее кидали монеты и мелкие бумажки. Внезапно я почувствовал на себе взгляд. Меня точно обожгло. Я повернулся и увидел Снегирева. Он сидел у окна и смотрел на меня. В его взгляде было отвращение.

– Пойди сюда. – Он помахал мне и, когда я подошел, сунул тысячу.

– Спасибо, – выдавил я сквозь зубы.

Для меня это была гигантская сумма. Снегирев встал и двинулся в тамбур, поманив меня за собой. Электричка остановилась. Он сошел на платформу. Я поколебался и выпрыгнул за ним.

– В кого ты превратился, Серафим. – Снегирев покачал головой. – Пройдемся? Я машину на сервис отогнал, вот езжу, как простой народ, на поезде.

Столько спеси и чванства было в его словах, что я не удержался и хмыкнул. Он сделал вид, что не заметил этого.

– Идем, проводишь меня. Вспомнишь родные места. Ты ведь давно здесь не был.

Я не мог взять в толк, зачем ему понадобилось вступать со мной в разговор. Но, повинуясь какому-то необъяснимому чувству, я послушно заковылял рядом с ним. Мы вышли со станции и очутились в лесу. Мне хотелось спросить о Снежане, но я не мог, было страшно и стыдно. Снегирев начал сам, первым упомянув про нее.

– У Снежаны все отлично. Она счастлива со мной. Занялась живописью, пишет неплохие картины. Мы много ездим по Европе, недавно вот вернулись из Будапешта… Правильно, что она ушла от тебя. Жутко подумать, до чего бы ты ее довел.

Я молчал, чувствуя себя полностью побежденным, раздавленным. Снегирев вышагивал рядом, чистенький, добротно одетый, свежевыбритый, пахнущий дорогим парфюмом. Весь облик его выражал респектабельность и сытость. А я… я был бомжом, отбросом общества, спившимся, опустившимся человеком.

– А все могло бы быть не так, – сказал Снегирев и вздохнул. – Если бы не тот день. Помнишь, Серафим, премьеру спектакля ко Дню Победы?

Признаться, этот день к тому времени стерся у меня из памяти. Да и памяти как таковой не осталось. Я неопределенно промычал что-то себе под нос.

– Эх ты, – укоризненно произнес Снегирев. – Совсем в животное превратился. А я отлично помню этот день. И знаешь, открою тебе маленький секрет. Сейчас уже можно. – Он хитро подмигнул. Я ничего не понимал. Какой секрет, о чем он? – Ты ведь думаешь, как все: я пригласил тебя в буфет и надоумил выпить перед спектаклем. Ты окосел и не смог играть. Ведь так?

Я пожал плечами. Как еще могло быть?

– Милый мой, ты просто идиот. Разве от пол-литра водки могло случиться то, что произошло потом? Да ты и литр мог выпить, а потом блестяще сыграть спектакль.

Я остановился, неотрывно глядя ему в лицо. Он тоже встал, прищурил и без того узкие глазки.

– Нет, Серафим, виной тому, что ты не мог ни говорить, ни двигаться, ни видеть, была не водка. Вернее, не только водка, а сочетание ее и одного препарата, лекарства. Я всыпал его тебе в рюмку, когда ты отошел. Оно несовместимо со спиртным. Вступает в силу побочный эффект: сонливость, временная потеря зрения, тахикардия, сердечная недостаточность. Я не мог рисковать, мне нужно было действовать наверняка. Так что уж прости.

Я вмиг протрезвел. Семилетний хмель выветрился у меня из головы, и она стала ясной как стеклышко. Я вспомнил тот вечер так, будто он был вчера: как онемел мой язык, как не двигались ноги, вспомнил двоящиеся изображения перед глазами, холодный пот и бешеный пульс. Конечно, это не могла быть водка. Почему мне раньше не приходило это на ум? Почему я, как баран, обреченный на заклание, не удосужился усомниться в своей вине? Спектакль сорвал не я, а Снегирев, чтобы опорочить меня и получить Снежану.

– Ты подонок, – сказал я ему. – Подлец. Я же считал тебя своим другом.

– Может, и подлец. – Он согласно кивнул. – Но иначе мне было вас не разлучить. Ты бы все равно спился, рано или поздно, и исковеркал ей жизнь. А я ее ношу на руках и буду носить всегда.

– Я скажу ей все! Снежане. Она узнает, что ты все подстроил.

– Скажешь? Как? – Он весело захохотал. – Ты ее никогда не увидишь, ты даже близко к дому не подойдешь. У меня во дворе ротвейлер по кличке Барс. Он подымет лай, едва ты приблизишься ближе чем на десять метров. Я спущу его с привязи, и он порвет тебя на куски. А ментам скажу, что ты лез на участок.

– Ты для этого меня позвал с собой? Чтобы все это рассказать? – Я смотрел на это улыбающееся чудовище и чувствовал свое полное бессилие.

– Для этого. Я бы и раньше признался, но не время было. Опасно. А сейчас в самый раз. Ладно, бывай. – Он хлопнул меня по плечу и зашагал вперед.

Я выждал минут пятнадцать и кинулся в деревню. Едва вдалеке показался знакомый забор, раздался оглушительный лай. По мере моего приближения он все усиливался. Из калитки вышел Снегирев.

– Ай-ай-ай. – Он насмешливо оглядел меня. – Я же тебя предупреждал. Барс! Ко мне!

Из ворот выскочила огромная псина и покорно встала у его ног, готовая в любую секунду кинуться на меня.

– Понял теперь? – спросил меня Снегирев и потрепал собачью голову.

Пес грозно рычал и смотрел на меня. Я попятился назад, пока не очутился снова в лесу. Всю дорогу до станции я провел в мучительных раздумьях – как мне увидеть Снежану. Я был уверен: если она узнает правду о том, почему был сорван спектакль, то тут же уйдет от Снегирева. Я сел в электричку и продолжал строить планы, как отравлю пса, проникну в дом, упаду на колени перед Снежаной. Я забыл про то, что должен петь и ходить по вагонам, собирая милостыню. Во мне бушевал праведный гнев. Меня опорочили, оболгали, подставили! Превратили в ничтожество, сломали жизнь. Но зато теперь пришла пора взять реванш.

Я вломился в свою хибару и первым делом принялся вытаскивать припрятанную чекушку. Мне не терпелось «отметить» сегодняшнюю встречу. Я достал бутылку, открыл ее и потянулся за стаканом. Взгляд мой упал на осколок заляпанного грязью зеркала, висевшего в углу над летним умывальником. Я почти никогда не смотрел на свое отражение. А тут… Я увидел страшного человека, с кровавыми глазами, безумным лицом, всклокоченной шевелюрой. Я даже не поверил, что этот страшилище и есть я. Я стоял, не шевелясь, и глядел, глядел…

Бутылка выпала из моей руки и разбилась. На всю каморку запахло спиртом. Я сел на пол и заплакал – молча, без слез. Со стороны могло показаться, что я просто неподвижно сижу на грязном, холодном полу. Но я плакал. Плакала моя душа. Оказывается, она еще могла плакать. И я понял, что мне не нужно травить пса, лезть через забор и брать штурмом мой бывший дом. И Снежану видеть тоже не нужно. Не стоит ей знать правду. Какая разница теперь, отчего у меня двоилось в глазах? Я никогда не смогу даже встать рядом с ней, не то что заговорить… – Серафим сделал паузу, налил воды и выпил залпом.

В крошечное зарешеченное окошко донеся паровозный гудок. Вероника невольно вздрогнула.

– Тихо, тихо, успокойся, – проговорил Серафим. – Все позади. Поедешь домой, к родителям. Встретишь хорошего парня. Родишь ему детишек.

– Я не понимаю, как Снежана могла вас разлюбить? Если любишь по-настоящему, можно все простить. Все, кроме… – Вероника не договорила. Взгляд ее потух, губы дрогнули.

– А она и не разлюбила. – Серафим достал откуда-то из темноты старый, облезлый плед и укутал им ее ноги.

– В смысле? Как это не разлюбила, если ушла к Снегиреву?

Вместо ответа он усмехнулся.

– Тебе еще не надоело слушать?

Вероника решительно мотнула головой.

– Нет, наоборот. Очень интересно и здорово отвлекает от всяких неприятных мыслей.

– Ну так слушай дальше. – Серафим снова сел на пол рядом с кушеткой. – Тот день – я имею в виду встречу со Снегиревым – изменил мою жизнь. Осознание того, что я не полностью виноват перед собой и Снежаной, придало мне сил. Я стал меньше пить. Конечно, не бросил совсем, но перестал напиваться ежедневно. Начал ходить в церковь, не в ту, что в Нестерове, а в другую, подальше. Раньше я туда не ходил, а теперь почувствовал, что меня потянуло. Я познакомился с батюшкой, рассказал ему свою историю. Он посочувствовал мне, велел простить и Снегирева, и Снежану. Простить Снегирева я не мог, а вот Снежану простил. Перестал считать ее уход предательством. Научился радоваться за нее. Она счастлива, живет в достатке, путешествует, занимается любимым делом. И слава богу! Мне только очень хотелось поговорить с ней. Так, как когда-то мы разговаривали, лежа в постели перед сном, сидя за чашкой чая, крутя баранку в машине. Я сказал об этом отцу Алексею, и он… он посоветовал писать ей письма.

– Письма Снежане? – Вероника глянула на Серафима с любопытством.

– Да.

– Так вот почему вы писали ей эти письма! Она хранила их. Много раз перечитывала, листочки были потрепанные. Но как… как Снегирев допустил, чтобы она получала от вас письма? Он же должен был воспрепятствовать этому всеми силами.

– Очень просто. Я посылал их от имени ее матери. Та жила в двухстах километрах от Плацкинина, у нее было большое хозяйство, приезжала она к дочери редко. Когда мы со Снежаной поженились, нам периодически приходили от нее письма. Я подумал, что и сейчас вполне могут. Человек старый, ни мобильным, ни скайпом не пользуется. Почему бы не написать письмецо? Я начал писать Снежане десять лет назад. По одному письму в год. Я никогда не упрекал ее, не старался очернить ее нынешнего мужа. Просто пытался рассказать ей о своей любви. О том, что она для меня значит. Как я сожалею, что своими руками разрушил наше счастье. Я писал каждое письмо по несколько дней. Иногда неделями, прибавляя каждый вечер новую фразу или просто пару слов. Исправлял, переписывал, читал вслух перед тем, как уснуть. Я испытывал невероятное облегчение оттого, что могу общаться с ней. Когда письмо было окончательно готово, я садился в поезд и ехал в поселок, где жила Снежанина мать. Покупал конверт и опускал письмо на тамошней почте. Я понятия не имел, читает ли Снежана эти письма или рвет, не распечатывая, после того как в первый раз обнаружила подлог. Мне было все равно. Главное, что я разговаривал с ней!

В мою жизнь вошло смирение, а вместе с тем долгожданный покой. Я пришел к выводу, что случай с провалом премьеры произошел не просто так, он явился результатом моего характера, чрезмерной самоуверенности, желания похвальбы и лести, непростительной беспечности и разгильдяйства. Ведь если бы до этого я не опорочил себя игрой в нетрезвом виде, Снегирев не смог бы осуществить свой подлый замысел. Все привыкли к тому, что я выхожу на сцену пьяным, никому и в голову не пришло искать другие причины моего сомнамбулического состояния. За все это я расплатился сполна, настало время забыть обо всем, найти для себя новый смысл, новую опору.

Я в который раз сменил место жительства и переехал сюда, в станционный поселок. Нет, вовсе не для того, чтобы быть поближе к Снежане. Я ведь принял решение не беспокоить ее своим появлением. Мне просто хотелось иногда, хоть издали смотреть на дом, бродить привычными лесными тропками, наслаждаться родными пейзажами.

Я продолжал ходить по электричкам и стал неплохо зарабатывать. Люди благодарили меня и давали деньги. С жильем тоже сложилось: один из предпринимателей разрешил мне перебраться в старый заброшенный киоск, который он некогда построил для торговли, но он оказался ему не нужен по причине развернувшегося бизнеса. Продавщицы в станционных магазинчиках привыкли ко мне и, несмотря на то что я больше не побирался, а покупал еду за деньги, часто подкидывали мне просроченные продукты. Я продолжал ходить в церковь, молился за себя и Снежану и сочинял, сочинял свои письма…

О том, что она больна, я узнал не сразу. Как-то зашел в магазин и услышал, что одна из продавщиц говорит другой:

– Снегирев-то из Плацкинина жену свою к экстрасенсу повез. Аж в Курскую область. Говорят, отличный экстрасенс, всем помогает.

Другая продавщица вздохнула:

– Коли деньги есть, можно и поехать. Вдруг поможет.

Я замер на месте. Сердце у меня упало. Я подошел к продавщицам.

– Что с женой Снегирева? Она заболела? Чем?

– Вроде бы онкология, – с сочувствием проговорила женщина.

У меня внутри все перевернулось.

– Давно? – спросил я дрожащим голосом.

– Да уж больше года. Говорят, врачи больше не берутся. Теперь только к знахарям.

В глазах моих почернело, я вышел из магазина, не купив продуктов, и бросился в Плацкинино. Как и прежде, меня встретил грозный лай Барса. Он метался за забором на цепи и рычал, но двор был пуст. На закрытых окнах висели плотные шторы. Я понял, что Снегирев и Снежана действительно уехали, оставив Барса стеречь дом и поручив заботу о нем соседям. Выходило, что продавщица сказала правду. Я несколько раз обошел вокруг забора, не обращая внимания на захлебывающегося лаем пса. Дверь соседнего дома открылась, и раздался скрипучий женский голос:

– Чего ты брешешь, окаянный? Или лезет кто? Вот я сейчас…

Я поспешно ретировался, вернулся на станцию, сел в электричку и поехал к отцу Алексею. Я влетел в церковь как полоумный. Священник поглядел на меня со страхом и недоумением.

– Что стряслось, Серафим? На тебе лица нет.

– Снежана больна! – Я упал перед ним на колени. – У нее смертельная болезнь! Как же так? Ведь я столько лет молился за ее здоровье? Батюшка, что мне делать? Она должна жить.

– Встань, Серафим. – Отец Алексей поднял меня с пола. – Вот что я тебе скажу. На все воля Божья. Мы не в силах ей противиться. Если земная жизнь твоей бывшей супруги подошла к концу, так тому и быть. Молись за нее и смирись.

Но я не мог смириться. Во мне все бурлило и клокотало от боли и ярости.

– Это Снегирев! – крикнул я в отчаянии. – Все из-за него! Он погубил ее. Будь она со мной – осталась бы здорова!

– Ты глупости говоришь, Серафим, – спокойным и терпеливым тоном сказал священник. – Это в тебе страсти кипят. Но скоро ты поймешь, что Снегирев здесь ни при чем. Молись за Снежану и не желай никому зла.

Теперь все мои дни превратились в ожидание. Я надеялся, что экстрасенс поможет Снежане, и ждал их возвращения из Курска. Почти каждый день я ходил в Плацкинино и издали наблюдал за домом. Он по-прежнему был пуст, и даже Барс не лаял за забором – очевидно, его забрали к себе соседи. Я боялся, что случилось самое страшное и Снежана умерла в дороге, не доехав до родного дома. Но однажды я увидел у забора роскошный серебристый джип. Это была машина Снегирева. Окна в доме были распахнуты настежь, а сам Снегирев стоял у калитки и нервно курил. Лицо его было серым и осунувшимся. Я едва не бросился на него, чтобы растерзать на куски, но вспомнил слова отца Алексея и продолжал стоять за деревьями. Мне нужно было убедиться, что Снежана жива, приехала вместе с ним. Наконец я увидел ее в одном из окон. Бледную, с коротко остриженными волосами, похожую на десятилетнего мальчика. Она грустно смотрела на лес. Мне показалось, она заметила меня. Но нет, взгляд ее скользнул куда-то в сторону, она позвала слабым голосом:

– Коля.

– Иду, милая! – отозвался Снегирев и, бросив сигарету, кинулся в дом.

Я постоял немного и ушел. Понял, что мне нечего тут делать. Я ежедневно ездил в церковь, молился за Снежану. Ставил за нее свечи, заказывал молебны. Обещал Богу, что, если она поправится, я уеду отсюда – далеко, на север. Я ведь оттуда родом. Родителей моих давно нет в живых, но осталась сводная сестра. Мы никогда с ней не дружили и почти не общались. Ей уже почти шестьдесят, есть дети, внуки. Может, примут меня к себе, буду заботиться о чужих ребятишках…

Так я думал тогда, надеясь, что беда пройдет мимо и Снежана останется жива. Увы… ей с каждым днем становилось хуже. Забравшись на дерево в лесу, я видел, как Снегирев выносит ее из дома на руках, сажает в кресло и укутывает одеялом.

Потом он перестал ее выносить. У ворот дома ежедневно стояла «Скорая». Иногда по два раза за день. Он боролся за нее, Колька Снегирев. Боролся, насколько позволяло его материальное положение. Приглашал частных докторов, нанимал медсестер проводить процедуры. Но ничего не помогло…

Снежана умерла прошлой осенью, в конце ноября. Я запомнил тот день. С утра лил дождь как из ведра, хотя за неделю до этого выпал первый снег. А потом все растаяло, на улице было темно и пасмурно, голые мокрые деревья сиротливо растопырили свои черные ветки. Тоска.

Я шел в Плацкинино по щиколотку в воде, старый дождевик не спасал от ледяных струй, лившихся за шиворот. Наконец я добрался и увидел у калитки катафалк. Дверь дома распахнулась, из нее вышли двое дюжих мужиков. Они несли носилки, покрытые простыней. Носилки со Снежаной. Я обеими руками зажал рот, чтобы не закричать. Мужики понесли носилки в машину.

Из дома выбежал Снегирев. Он был страшен. Лицо перекошено страданием, волосы торчком, глаза безумные.

– Снежана! – крикнул он и бросился к катафалку. – Снежана! Нет! Не может быть. Постойте! – Он стал хватать гробовщиков за руки. Те молча отстранялись и делали свое печальное дело. – Постойте же!

Хлопнула дверца. Водитель дал газу, автомобиль медленно пополз по дорожке в лес. Они проехали мимо меня. Я стоял и смотрел, как, покачиваясь, утопая в грязи, едет машина. Там, внутри, находилась Снежана. Я был в этот момент ближе к ней, чем Снегирев. Я протянул руку и дотронулся до забрызганного грязью капота, потом взглянул на Снегирева. Он стоял на том месте, где только что была машина, под дождем, в одной рубашке и джинсах, мокрых насквозь. Он что-то беззвучно говорил или шептал. Наверное, прощался со Снежаной…

Я не стал подходить к нему, повернулся и пошел домой, к себе в каморку. Через два дня состоялись похороны. Я стоял в отдалении, за чужими спинами, стараясь оттуда разглядеть лицо Снежаны, лежащей в гробу. Я хотел подойти поближе, но, как только я сделал несколько шагов вперед, ко мне подскочили двое молодых и неприятных парней в кожанках.

– Слышь, ты, помоечник, пошел отсюда. Николай Васильевич велел гнать тебя вон. Стой там, где стоял, не то недосчитаешься последних зубов.

Сам Снегирев стоял у гроба. Он был молчалив и бледен, но аккуратно причесан, выбрит, застегнут на все пуговицы. Я не хотел потасовки возле могилы, поэтому отошел и встал в стороне. Я прощался со Снежаной, обещая ей, что скоро, очень скоро мы встретимся и тогда уже никто не разлучит нас. Похороны шли своим чередом. Гроб опустили в яму, засыпали землей, покрыли могилу цветами. Народ стал рассаживаться по машинам, чтобы ехать на поминки.

– …Вы ведь Серафим?

Я вздрогнул и обернулся. Рядом стояла женщина лет сорока с небольшим. Невысокого роста, худенькая, с вьющимися светлыми волосами.

– Простите, мне надо знать – вы Серафим? – голос ее звучал мягко и доброжелательно. Она то и дело тревожно оборачивалась и оглядывалась.

– Да, – кивнул я.

– Послушайте, мне надо вам кое-что сказать. Снежана просила.

– Снежана? – Я не верил собственным ушам. Снежана перед смертью думала обо мне?

– Кто вы ей? – спросил я кудрявую.

– Я ее подруга. Меня зовут Ольга. Мы вместе занимались живописью. Снежана знала, что умирает. Она сказала, что вы придете на похороны. Описала, как вы выглядите.

– Как она могла это сделать? – Я смотрел на Ольгу с изумлением и недоверием. – Мы не виделись лет пятнадцать.

– Она видела вас. – Ольга вздохнула и снова оглянулась с тревогой. – Видела, как вы прячетесь в лесу. Много раз. Она читала ваши письма.

– Читала?? – Мои ноги ослабели, во рту стало сухо. – Не выбрасывала их?

Ольга грустно покачала головой.

– Читала, много раз. Прятала их от мужа. Плакала. Она любила вас. Всегда. Она говорила мне об этом. Говорила, что совершила страшную ошибку, уйдя от вас. Что вы оба были молоды и глупы.

Я стоял совершенно убитый и раздавленный. Наверное, я должен был радоваться – но мне хотелось завыть в голос. Снежана любила меня! Мы оба тайком глядели друг на друга, страдали, но ничего не смогли предпринять. Она дострадалась до могилы…

Вероника вдруг вспомнила слова Василия о том, как супруга Снегирева сидела на улице и «малевала цветочки». Возможно, не просто так она столько времени проводила во дворе за этим занятием? Может, таким образом несчастная женщина пыталась быть на глазах у любимого, ближе к нему?..

Пока Вероника раздумывала, сказать ли Серафиму о своем предположении или нет, тот уже заговорил дальше:

– Я спросил у Ольги, где находятся письма. Я был уверен, что Снегирев нашел их и выкинул. Но она ответила:

– Они где-то в доме. Но где, не знаю. Снежана хотела мне отдать их, чтобы я передала их вам, на память о ней, но ей внезапно сделалось плохо, она потеряла сознание и больше в себя не приходила. Я не знала, где именно она хранила письма, и не могла их разыскивать при Николае. – Ольга виновато развела руками. – Помните, что я вам сказала: Снежана любила вас. Она все вам простила, даже потерю ребенка. Она просила, чтобы вы это знали. Теперь вы знаете. Прощайте. – Она повернулась и поспешила к веренице машин.

Я дождался, пока все уедут, подошел к свежей могиле, погладил мокрую землю.

– Милая моя девочка, единственная на всем свете. Покойся с миром.

Я крепко выпил в тот день. Давно я так не напивался. Но надо было как-то снять охватившее меня страшное волнение и напряжение. Когда я пришел в себя, единственной мыслью, овладевшей мной, было – я должен забрать письма. Отыскать их и унести из дома. Это все, что осталось у меня от Снежаны, от нашей глупой, но настоящей и большой любви.

Я выждал неделю и отправился к Снегиреву. Снова на меня лаял Барс, но я перестал бояться его. Я стоял у калитки и ждал. Он вышел ко мне – взгляд его был полон ненависти и презрения.

– Чего тебе? Зачем приперся? На Снежану посмотреть? Так нет больше ее. Понимаешь ты это своими пропитыми мозгами?

Я пропустил мимо ушей его оскорбления.

– Пожалуйста, пусти меня в дом. Ненадолго, на пару часов. Мне нужно найти кое-что и забрать.

Его губы скривились в пренебрежительной усмешке.

– Что тебе нужно найти? Разве только заначку, припрятанную с тех времен, когда ты здесь квасил.

Я боялся сказать ему, что это письма. Он бы разозлился и порвал их.

– Это нужная мне вещь. Статуэтка, подаренная матерью на окончание театрального училища, – соврал я.

– Иди к черту со своими статуэтками, – рявкнул он грубо. – Иди и не появляйся тут больше. А то спущу собаку.

Я понял, что в дом мне по-прежнему не попасть, несмотря на то что Снежаны там больше нет. Снегирев не собирался пускать меня даже на порог. Пришлось примириться с мыслью, что письма мне недоступны. Но они хотя бы целы и невредимы, лежат где-то, надежно спрятанные. Я писал их, а Снежана читала и перечитывала. И пока они существуют, наша с ней любовь жива. Так думал я, влача свое жалкое существование в этой убогой каморке, бродя по электричкам, попивая вечерами пустой чай в одиночестве и тоске…

Год промелькнул как один день. Снова наступил ноябрь. Накануне годовщины Снежаниной смерти мне стало особенно тоскливо. Я запил. Неделю не просыхал, валялся у себя в каморке в бессознательном состоянии. Перед глазами стояло кладбище, толпа людских спин, гроб, который я мог разглядеть лишь издали. В голове сверлила безжалостная мысль о том, что я не смог даже поцеловать Снежану на прощание, и она просто убивала меня. В какой-то из дней я почувствовал, что сейчас откину коньки. Я ничего не ел уже много суток. Внутри все сжималось от голодных судорог. Я выполз наружу и потащился в знакомый магазинчик. При виде меня продавщицы переглянулись и дружно заткнули носы.

– Фу! Какая вонь! – Одна из продавщиц, девчонка с крашеными волосами, замахала на меня руками. – Убирайся отсюда, Серафим! Пойди протрезвей хоть чуток. Ты нам всех покупателей распугаешь.

Я стоял на пороге, покачиваясь, и не мог издать ни единого звука.

– Тише, тише, не гони его, – вмешалась другая, пожилая, по имени Вера. Именно она периодически подкармливала меня списанными продуктами, она же первая поведала тогда о Снежаниной болезни. – Видишь, он не жравши все это время. Давно не появлялся. Все пил небось? – Она поглядела на меня с сочувствием. Я молча кивнул. – Ну иди, я тебе хлебушка дам. И кильку в томате. – Она достала из-под прилавка буханку и консервную банку. При виде еды у меня невольно потекли слюнки. Я сделал пару шагов к прилавку, но ноги подкосились, и я грохнулся на пол.

– Этого еще не хватало, – рассердилась девчонка. – Говорила я тебе, теть Вер, зря вы этого забулдыгу тут привечаете, прикармливаете. Что теперь с ним делать? Ментов вызывать?

– Зачем ментов? – Пожилая вышла из-за стойки и склонилась надо мной. – Эй, Серафимушка, ты живой? – Она потрогала мой пульс и успокоилась. – Живой. Просто голодный. Светка, ну-ка живо, сделай горячего чая с сахаром.

Девчонка, недовольно бурча, ушла в подсобку и вскоре вернулась со стаканом. Сердобольная Вера принялась отпаивать меня чаем, кормить принесенными из дому бутербродами и печеньем. У меня немного прояснилось перед глазами, я смог поблагодарить ее, едва ворочая языком.

– Да ладно тебе, – улыбнулась Вера. – Я ж понимаю, больно тебе. Душа рвется.

Год назад, после похорон, я рассказал ей, что Снежана моя бывшая жена. Очевидно, добрая женщина помнила об этом и связала мое плачевное состояние с годовщиной ее смерти.

– Кстати, слыхал новость? – спросила она меня, когда я окончательно пришел в себя.

– Какую?

– Снегирев дом продал.

– Как продал? – Я даже вскочил, хотя ноги по-прежнему слушались меня с трудом.

– Да вот так. Мне кума из Нестерова сказала. Она к подруге в Плацкинине в гости ходила. Говорит, дом на краю леса продали. Там теперь новые хозяева. Вроде молодые какие-то.

Я больше не слушал ее. Сердце у меня бешено колотилось. Я взял хлеб, кильку и, покинув магазин, пешком отправился в Плацкинино. Шел я долго, хотя от станции до деревни чуть больше полутора километров. Но после недельного запоя и голодухи сил у меня было как у комара. Я то и дело спотыкался и падал в снег. Лежал немного, затем вставал и шел дальше. Снова падал и вновь вставал. Так, наконец, я добрался до дома. На калитке висел замок, со двора не доносилось ни звука. Я ходил у забора, топая ногами, чтобы не отморозить их, и ждал. Мне не терпелось узнать, кто купил дом у Снегирева. Вдруг приличные люди? Я смогу договориться с ними, и они пустят меня внутрь. Я обыщу все и найду письма. Не может быть, чтобы Снегирев их обнаружил и уничтожил. Они там, на месте, и я найду их!..

Я продолжал ждать. Час, другой. Я уже почти оледенел, пальцы на руках не сгибались. Но я упрямо продолжал топтаться возле калитки, всматриваясь в сгущающиеся сумерки. Наконец дорогу осветили фары. Раздался шум мотора. Из лесу выехала машина и остановилась у забора. Из нее вышел симпатичный парень. Это был твой Егор. На всякий случай я укрылся за деревом и стал наблюдать. Новый хозяин дома говорил по телефону. Разговор меня заинтересовал – он был очень странным. «Отличный дом, – сказал он в трубку, – подходящий для нашего дела. Послезавтра приедут страховщики. Сумма выйдет не ахти, но хоть что-то. Ну а потом… потом, котик, все пойдет по плану…» По какому плану – парень не уточнил. Но меня удивило то, что он говорит с кем-то и действует втайне от супруги, да еще называет неизвестного абонента «котик». Налицо явный факт измены. Однако мне было плевать и на молодого хитреца, и на его баб. Мне были нужны письма! Я вышел из-за дерева и подошел к нему. Он посмотрел на меня с брезгливостью.

– Чего тебе? Налички у меня нет, все на карте.

Это был дежурный ответ жмота, так всегда говорили те, кто жалел подать мне даже десять рублей, просто ленился залезть в карман. Но я пропустил его слова мимо ушей.

– Слушайте, – сказал я ему, как можно мягче, – мне не нужны деньги. Пустите меня в дом, пожалуйста.

– В дом? – Он ухмыльнулся. – Еще чего. Может, тебе сразу ключи отдать?

– Пожалуйста, мне нужно в дом. Я должен найти там кое-что, очень важное для меня.

Он вдруг сделался серьезным и внимательно взглянул на меня.

– Что именно? Говори, я должен знать.

В этот момент я понял, что он не так прост, как кажется, этот симпатичный молодой мужчина.

– Это письма. Мои письма к женщине, бывшей жене. Я любил ее больше всего на свете. Она умерла.

– Почему они хранятся в чужом доме?

Стало ясно, что придется раскрывать карты. Но меня обнадежило то, что парень расспрашивал меня. Значит, не собирался прогонять, хотел выслушать. Я рассказал ему вкратце свою историю. Мне было тяжело объяснять все это совершенно чужому человеку, но иного выхода не оставалось. Я надеялся, что Егор поймет меня и пустит в дом отыскать письма.

Он слушал внимательно, не перебивая. Хмурился, покусывал губы, точно что-то соображал, прикидывал в уме. Наконец, когда я замолчал, он произнес спокойно и с расстановкой:

– Окей, я пущу тебя в дом. Но при одном условии.

– Каком? – Я был готов выполнить любое условие, помочь что-нибудь разгрузить, убрать, почистить снег перед забором. Но то, что я услышал, повергло меня в шок.

– Ты должен подойти к моей жене. Ее зовут Вероника. Она приедет сюда через несколько дней, и ты должен напугать ее.

– Как напугать?

Он смерил меня насмешливым взглядом.

– Да очень просто. Выйти из леса. Постучать в калитку. Сказать, чтобы она пустила тебя в дом. Зачем – не говори. Просто требуй, чтобы она дала тебе войти. Добейся того, чтобы она волновалась. Сделай так несколько раз. Постарайся навести на нее ужас. Понял меня?

Я растерянно помотал головой, совершенно не понимая, что за игру он затеял. Зачем нужно пугать какую-то неизвестную Веронику?

– Что тут непонятного? – рассердился парень. – Тебе и изображать ничего не надо, ты и так страшен как смертный грех. Просто явись перед ней и продолжай приходить. Если сделаешь все хорошо, я пущу тебя в дом.

– А сколько времени я должен все это проделывать? – поинтересовался я неуверенно.

– Делай. Я скажу, когда хватит. А сейчас – вон отсюда, чтобы я тебя не видел. Придешь в пятницу с утра. – Он снова вытащил телефон, давая понять, что разговор окончен.

Я послушно поплелся в лес. Однако меня разбирало любопытство. Чем-то этот парень отдаленно напомнил мне Снегирева. Такая же изощренная фантазия, направленная в дурное русло. Я постоял за деревьями и вернулся к дому. Калитка была заперта, а Егор во дворе продолжал говорить по телефону.

– Котик, у меня возникла гениальная идея. Я тут закорешился с одним бичом. Страшный такой, морда красная, седой – словом, настоящий лешак из чащи. Видно из местных, опустившийся алкаш.

Я понял, что речь идет обо мне, и приник к забору, прислушиваясь.

– Он станет пугать ее. Сделает так, чтобы она была сама не своя от страха. Нам это будет в помощь. Почему в помощь? Ну, котик, как ты не понимаешь? Человек испуганный, взволнованный, гораздо больше рискует стать жертвой несчастного случая. Что нам и нужно. – Он ушел в дом, и я перестал его слышать.

Но мне и так уже все было ясно. Я понял, что этот красавчик, на пару с любовницей, хочет избавиться от жены, подстроив несчастный случай. Я стоял и не знал, как быть. На моих глазах замышлялось преступление. Наверное, нужно было как-то вмешаться, воспрепятствовать этому? Но как? Пойти в полицию и заявить, что какой-то тип, фамилию которого я даже не знаю, собрался отделаться от своей жены? Кто поверит мне, бомжу? Где я возьму доказательства? Бороться с преступником своими силами? Они слишком неравные. В конце концов я решил не вмешиваться. Кто мне такая эта Вероника, чтобы из-за нее волноваться? Мне нужны письма, стало быть, я сделаю все, что от меня требует новый хозяин.

Я ушел и вернулся в пятницу утром, как мне и велели. Постучал в калитку. Ты открыла мне, и я удивился приветливому и мягкому тону, которым ты со мной заговорила. У меня даже появилась надежда, что ты пустишь меня в дом сама, безо всяких условий. Но, вероятно, вид мой был слишком отвратителен даже для такой девушки, как ты. Я видел, что ты испугалась. Как и наказывал Егор, я не стал говорить тебе о письмах. Просто попросился войти, а услышав вежливый отказ, ушел. Каково же было мое удивление, когда вечером в мою каморку нагрянул Егор.

– А ты молодец, – на его лице была довольная ухмылка. Он сунул мне буханку хлеба и пакет молока. – Вот, держи. Это гонорар.

– Как вы меня нашли? – с недоумением спросил я.

– Это было проще простого. Ты же сам мне сказал, что живешь на станции. Я доехал до нее и порасспросил местных. Тебя тут все знают.

Я действительно говорил ему, что живу в станционном поселке, но уже успел позабыть об этом.

– Она напугана. Продолжай в том же духе. Приходи еще и еще. И вот что. Я дам тебе ключ от калитки. Можешь тайком заходить во двор. Ходить там, шуршать, скрипеть. Пусть она думает… что ты привидение! – Он весело захохотал над своим остроумием.

Мне стало не по себе.

– Зачем вам все это? Ваша жена – хорошая женщина, любит вас. Она с такой нежностью говорила о вас, была уверена, что вы ее никому не дадите в обиду.

– Не суй нос не в свое дело, – сурово произнес Егор. – Ты хочешь, чтобы я пустил тебя за письмами? Вот и выполняй поручение.

– Кто поверит в привидение? – попробовал возразить я.

– Еще как поверит, если вокруг никого, только снежные сугробы и лес. А внешность у тебя – ого-го! Даже я сначала испугался, когда тебя увидел. Так что действуй.

Он протянул мне дубликат ключа. Я взял его, и он покинул каморку. После его ухода мне стало настолько тошно, что захотелось удавиться. В кого я превратился? Я, Серафим Завьюжный, красавец, звезда и любимец публики, стал пособником убийцы. Теперь моя роль – не Гамлет или Ромео, а леший, оборотень, нечистая сила, монстр! Однако оставалась еще надежда получить мои письма, и ради этого я по-прежнему был готов на все.

Я стал следить за тобой и за всем, что происходит в доме. Сделать это было несложно, особенно с ключом, который дал мне твой муж. Я приходил утром, прятался в лесу, за деревьями, и видел, как он уезжает на работу. Садясь в машину, он неизменно болтал по телефону со своим «котенком», описывая ей в подробностях, как ты страдаешь и боишься ужасного бродягу-бомжа. Постепенно я стал понимать весь его замысел и мотивы, толкнувшие его на преступление. Он мечтал завладеть твоим имуществом и деньгами, а для этого ты должна была умереть. Он говорил, что при разводе не получит ничего, ведь все, что у вас есть, – это подарки твоего отца, которыми с ним никто не поделится. Единственное, на что он может претендовать, – это часть дома, который оформлен в долевой собственности. Но этого ему казалось мало. Его любовница, ее звали, кажется, Лена или Лера, мечтала разбогатеть вместе с ним.

Вскоре Егор снова появился в моем жилище. Вид у него был гневный и суровый.

– Ну и где ты? Показался разок – и в кусты? Пора приступать к более решительным действиям. Вспомни, что я тебе говорил: изображай лешего, являйся к ней снова и снова, пугай. Требуй впустить в дом. Иначе не видать тебе писем как своих ушей.

На следующий день я подстерег тебя у калитки, когда ты возвращалась из магазина. Едва завидев меня, ты вся сжалась, задрожала. Мне сделалось невероятно стыдно. Я вдруг решил: все расскажу тебе о том, кем является твой муженек. Я уже открыл было рот, но внезапно понял, что это глупая затея. Ты никогда бы мне не поверила, ведь ты обожала мужа, в твоих глазах он был ангелом, а я отвратительным демоном. Все же я сказал тебе, что вскоре ты умрешь. Не знаю зачем, просто вырвалось. Не мог больше молчать. Я тут же пожалел об этом, но было поздно. Ты побледнела как смерть и смотрела на меня с ужасом. Я в растерянности двинулся в лес и тут наткнулся на старуху из соседнего дома, ту самую, которая сердобольно подкармливала меня, когда я безбожно пил после ухода Снежаны. Она собирала еловый лапник. Я хотел быстро пройти мимо, но она окликнула меня:

– Серафим!

Я вздрогнул. Я не ожидал, что кто-то из Плацкинина помнит меня по имени. Ведь я уехал отсюда без малого двадцать лет назад и с тех пор в деревне не появлялся, лишь тайком следил за домом, не выходя из леса. И вдруг старуха называет меня «Серафим». Сам я, признаться, давно позабыл, как ее зовут.

– Ульяна, – тихо подсказала Вероника. – Ее зовут Ульяна. Вернее, звали. Она умерла. Кто-то напугал ее до смерти, так, что беднягу разбил удар. Я… я думаю, это был Егор. – Она судорожно сглотнула.

– Правильно думаешь, – мрачно подтвердил Серафим. – Но об этом чуть позже, по порядку… Я остановился в нерешительности. Старуха смотрела на меня со страхом и мелко крестилась.

– Серафим! Ты же помер!

Я не знал, что ей ответить. Очевидно, кто-то пустил слух, что меня нет в живых. Вероятнее всего, это был Снегирев. Пока я раздумывал, что сказать, бабка пустилась наутек. Она ковыляла от меня, проваливаясь по колено в сугробы, продолжая креститься и бормотать: «Чур меня, чур».

– Так вот почему она решила, что вы оборотень, – поняла Вероника. – Так убедительно рассказывала об этом, что даже я поверила.

– Ее суеверие ее же и погубило, – сказал Серафим.

– Да… – Вероника вздохнула. – Что было дальше?

– Я решил, что нужно действовать. Постараться разгадать зловещие планы Егора, как-то обезопасить тебя. Я догадывался, что он хочет подстроить взрыв газа. Понял это по обрывкам его телефонных разговоров, да и ясно, зачем ему нужно было срочно застраховать дом. Он ведь был совладельцем, в случае пожара и твоей гибели ему полагалась какая-то сумма. Взрыв должен был вырубить тебя или, по крайней мере, ввести в ступор, а пламя тем временем перекинулось бы на стены и пол. Деревянный дом сгорел бы дотла. Полиции и страховщикам Егор наплел бы, что ты была не в себе, что тебе повсюду чудились призраки. Призвал бы в свидетели жителей деревни – он ведь всем рассказывал о том, как его жена боится бродягу, являющегося к ней из лесу.

– Как рассказывал? – не поверила Вероника. – Когда?

– А ты думаешь, зачем он ходил по Плацкинину? Ты ведь его сама посылала, чтобы он разузнал обо мне. А он вместо этого наведался в магазин, где в воскресный день больше всего народу, познакомился со всеми, пообщался и как бы невзначай поведал печальную историю о том, как его молодая супруга сходит с ума от галлюцинаций. Так-то…

Вероника молчала, потрясенная коварством Егора. Одно дело – подслушать его разговор с любовницей, и совсем другое – с неумолимой точностью узнавать, как методично и безжалостно плел он свою паутину, мечтая отделаться от нее. Теперь ей наконец стало ясно все, с самого начала. Егор обеспечивал себе подобие алиби, добивался правдоподобности для несчастного случая, пытаясь объяснить его психическим состоянием Вероники, унаследованным от матери. И ему поверили бы – она действительно расспрашивала о бродяге всех, с кем ей довелось познакомиться, Василия, Люду, Ульяну…

– Я понимал, что медлить нельзя, – продолжил Серафим. – На следующее утро я снова был у забора. Смотрел в щелку, как ты резвишься во дворе, лепишь снежную бабу. В тебе было столько молодости, беззаботности. Ты напевала какую-то веселую песенку и катала, катала снежные шары. Я невольно залюбовался тобой, позабыв, зачем нахожусь здесь. И вдруг я увидел старуху – она топала по тропинке прямо к твоему дому. Не иначе в гости собралась. Я с сожалением нырнул в лес. Надеялся, что бабка пробудет у тебя недолго, но она загостилась. Ждать в лесу было холодно, руки и ноги окоченели. Хотелось есть – во рту у меня с самого утра ничего не было, кроме кружки кипятка и куска черного хлеба. Но я терпеливо стоял за деревьями, приплясывая на месте, чтобы не околеть от холода окончательно.

Наконец я увидел тебя и Ульяну у калитки. Вы прощались. Она засеменила домой, а ты в раздумье осталась стоять возле забора, а потом медленно двинулась по дорожке прямо в чащу. Мне показалось, будто ты… ищешь меня, вглядываешься в заросли елей, тревожно озираешься. Нужно было выйти из-за деревьев и поговорить с тобой, но я все медлил, опасаясь напугать тебя еще больше. Потом ты заметила меня, вернее, край моей одежды, торчащий из-за кустов. Ты вскрикнула и бросилась бежать. Я кинулся за тобой, держась на безопасном расстоянии. Добежав до забора, ты юркнула в калитку и заперла ее. Для меня это не было проблемой. Я выждал пару минут, отпер замок и зашел во двор. Осторожно заглянул в окно. Ты стояла у плиты, собираясь включить газ. Я дернул дверь, и – о радость! – она поддалась. Очевидно, ты была так напугана, что позабыла запереть ее. Едва я потихоньку зашел в сени, грянул взрыв. В приоткрытую дверь прихожей я видел пламя, бьющее из плиты. Ты ахнула и куда-то убежала. Я ворвался в комнату, стянул с себя ватник и загасил огонь. Затем вышел в сени и спрятался в закутке под лестницей. Оттуда я наблюдал за тобой.

Ты вернулась с огнетушителем. Потом удивленно разглядывала сгоревшую плиту. Распахивала окна, чтобы прогнать запах гари. Прислушивалась, вздрагивала. Мне было так жаль тебя. Я подумал, что сделаю все, чтобы ты осталась в живых. Буду мешать твоему мужу осуществить его замысел до тех пор, пока он не поймет, что все напрасно, и не откажется от своей затеи. А там уж как-нибудь попытаюсь с тобой объясниться…

– Я ведь чувствовала тогда, что в доме кто-то есть, – проговорила Вероника. В глазах ее стояли слезы. – Я слышала шаги, даже чужое дыхание. Это было… это было так жутко, вы просто не представляете себе. Находиться в одном доме с привидением. – Она слабо улыбнулась.

– Отчего же не представляю? – Серафим тоже улыбнулся. – Еще как. Тут и видавший виды мужик испугается, не то что девушка. Ты очень смелая, Вероника.

– Да ну, скажете тоже. – Она засмеялась и махнула рукой. – Я тряслась от страха как осиновый лист. Едва дождалась Егора. Он даже виду не подал, что хотел моей смерти. Выглядел таким взволнованным, заботливым.

– А ты хотела бы, чтобы он показал, как расстроен тем, что ты уцелела? Милая, он хороший артист, твой Егор. Ему стоило бы поменять профессию. Это тебе говорю я, Серафим Завьюжный. – Он на мгновение приосанился, расправил плечи, но тут же снова ссутулился. – Он пришел ко мне назавтра. Снова принес гостинцы – на этот раз банку сгущенки и кусок сыра. Для меня это были восхитительные лакомства, которых я не ел сто лет.

– Отлично сработано. Ты спас мою жену, и за это тебе спасибо. – Он хорошо держался, ничем не выдавая, что ждал обратного. – Это ведь ты погасил огонь?

Отпираться было глупо, и я кивнул.

– Что ж, молодец. Я знаю, что ты был в доме. Видел на полу твой волос. – Он усмехнулся. – Знаешь, все даже к лучшему.

– Что все? – Я сделал вид, что не понимаю, о чем он говорит.

– Все. Она уверена, что взрыв – дело твоих рук. Вернее, оборотня. Она дрожит от ужаса. Так что продолжай в том же духе.

Я видел – он совсем не опасается того, что я разгадаю его план. Он просто не считал меня за человека, уверенный, что никто и никогда не станет слушать ни одного моего слова. Для него я был бездушным механизмом, винтиком в его жестокой игре.

– Когда я смогу зайти в дом? – спросил я его, уже понимая, что все безнадежно.

– А разве ты еще не зашел туда? – Он смотрел на меня с откровенной насмешкой и презрением.

– Я зашел тайком, вынужден был прятаться. Мне нужно зайти нормально, в открытую, чтобы я мог отыскать письма. Я понятия не имею, где они могут быть, дом большой.

– Знаешь, представь, что это квест. Ты в курсе, что это такое?

– Ну… примерно, – пробормотал я, не понимая, куда он клонит.

– Это когда тебе нужно найти что-то, но при этом миновать различные препятствия, многие из которых сложны и опасны. У тебя есть ключ от калитки. Дальнейшее – дело твоих рук и зависит от фантазии и смекалки. Действуй.

Я окончательно убедился, что обманут. Выполнять свое обещание он не собирался, ему нужно было держать меня на крючке, заставляя играть отвратительную миссию пугала.

«Хорошо же, – подумал я с закипающей яростью, – посмотрим, кто кого». Впервые за много лет я вдруг почувствовал себя живым и полным сил. Не отбросом, догнивающим на помойке, а человеком, способным сделать что-то стоящее в этой жизни. Я сделал вид, что согласен со всеми его словами.

– Ладно, я понял.

– Вот и отлично. Надеюсь, ты меня не подведешь. Кстати, сгущенка очень вкусная, я пробовал. – Он по своему обыкновению ухмыльнулся и был таков. А я остался в каморке, обуреваемый десятком мыслей.

Что он задумает на этот раз? Хватит ли мне сил, чтобы спасти тебя снова? Как заставить тебя поверить мне? Обо всем об этом я думал до вечера и не заметил, как пролетело время, а я не выпил за целый день ни глотка водки. Да мне и не хотелось. Теперь у меня было занятие поинтереснее. Я пришел к выводу, что нужно продолжать наблюдение за домом, и тогда Егор со своими интригами будет у меня как на ладони. Долго ждать не пришлось.

Вскоре я увидел, как он подпиливает балясины у крыльца. Когда он уехал, я потихоньку зашел во двор. Пока я раздумывал, как все исправить, и прикидывал, как добыть из сарая инструменты, дверь дома распахнулась. Ты стояла на пороге, любовалась на птиц, готовая вот-вот шагнуть на крыльцо. Времени на размышления не было. Я свистнул, надеясь, что ты испугаешься и убежишь обратно в дом. Но вышло по-другому. Ты вздрогнула, поскользнулась и упала. Навес тоже упал, чудом не убив тебя. Я едва успел укрыться за сараем, а после потихоньку выскользнуть наружу и запереть калитку. В этот же вечер я наблюдал, как Егор подъехал к дому на своей машине. Он был вне себя. Снова говорил со своей Леночкой.

– Лерочкой, – машинально исправила Вероника.

– Какая разница! «Черт побери, я же все рассчитал! – гундел он в трубку. – Кто-то отвлек ее! И я догадываюсь кто! Ну он у меня попляшет!

Разумеется, речь шла обо мне. Но это были цветочки, ягодки пошли дальше. Егор оставил машину недалеко от калитки и вышел, бормоча ругательства себе под нос. Вместо того чтобы идти к себе домой, он двинулся к забору старухи. Я крался за ним, не понимая, что он задумал. Он дошел до калитки, без труда отодвинул щеколду, зашел во двор. У него снова зазвонил телефон.

– Тихо, – сказал он в трубку, – не мешай. Я должен сделать одно дело. Нужно, чтобы старуха молчала. Она наверняка помнит это пугало. Ни к чему ей рассказывать жене про то, кто он на самом деле. Пусть лучше думает, что это оборотень, и продолжает бояться, – с этими словами он принялся громко стучать в окно.

– Кто там? – раздался дрожащий бабкин голос.

– Это я, пришел по твою душу. Выходи, тебе конец. – Он говорил жутким, утробным голосом, его артистизму можно было только позавидовать.

Я все понял. Нужно было остановить его, но я вновь опоздал. В доме стало тихо. Егор заглянул в окно и удовлетворенно произнес себе под нос:

– Ну вот, теперь она ничего не расскажет. Побоится и будет молчать.

Он быстро убежал. Я зашел в дом, дверь оказалась не заперта. Старуха сидела на полу, держась за сердце. При виде меня она испустила жуткий вопль, упала и забилась в судорогах. Не помня себя, я вылетел из дому и помчался в лес. Я бежал на станцию, чтобы вызвать «Скорую». Но когда я прибежал и дозвонился в диспетчерскую, мне сказали, что машина уже выехала, кто-то вызвал ее раньше, чем я. Это были вы с Егором. Разумеется, он не хотел убивать Ульяну, думал лишь напугать ее. Но факт остается фактом – она умерла…

– Он отказывался ехать на похороны. Боялся увидеть дело своих рук. Я чувствовала, что он не в себе, но не понимала, в чем причина. Думала, заболел. – Вероника печально посмотрела на Серафима. Тот молча склонил свою седую голову. – Дальше, – почти беззвучно прошептала она. – Мне нужно понять все, до самого конца.

– А дальше мужик-сосед привел к вам собаку. Я знал этого пса – это был такой же бездомный бедолага, как и я. Он бегал по деревням в поисках хоть какой-то еды. Одно время жил на станции, жалостливая Вера подкармливала его, как и меня. Потом он куда-то делся. Думали, сдох. Оказалось, ушел в Плацкинино. Пес узнал меня по запаху, но я опасался, что он все равно будет лаять, если я сунусь на участок. Об этом я и сказал Егору, пришедшему ко мне в очередной раз.

– Ладно. – Он махнул рукой. – С тебя и так довольно. На, держи. – Он кинул мне маску черепа.

– Что это? – удивился я. – Зачем?

– Во двор больше не лезь. Но если увидишь, что она вышла куда-то одна, без собаки, можешь явиться ей в новом образе. – Он довольно гоготнул.

– Я не буду больше пугать девушку, – решительно сказал я. – Все равно путь в дом мне закрыт. Какой мне смысл подчиняться вам?

– Самый прямой, – серьезно проговорил он. – Ты будешь делать все, что я приказываю. Иначе я скажу, что ты убил старуху и испортил крыльцо. А еще – спер у меня ключ.

– Я? – Я ошалело глядел на него. Я и подумать не мог, что дело примет такой оборот.

– А что ты так удивился? – Он пожал плечами. – Ты бродишь у заборов. Я свидетель этого. Я скажу полиции, что видел, как ты лез в дом к Ульяне и напугал ее до удара. Хотел погубить мою жену! Не сомневайся, мне поверят.

В этом я и не сомневался. Мне стало ясно, что я оказался на крючке. Я наконец понял, как именно Егор планировал доказать свою невиновность в том случае, если бы ты погибла, а полиция не удовлетворилась бы версиями о взрыве газа и об орудующих по ночам наркоманах из Кудинова. Он просто-напросто свалил бы все на меня.

Нужно было заканчивать со всем этим, иначе дело приняло бы скверный оборот. Единственным выходом было как-то объясниться с тобой, добиться, чтобы ты наконец выслушала меня. Несколько дней я прятался в лесу, не зная, что предпринять. Потом пес учуял меня. Он не знал, свой я или чужой, поэтому то кидался на забор и лаял, то скулил, чувствуя вину передо мной.

Больше к участку я не подходил, сидел глубоко в чаще, за деревьями. Оттуда я увидел, как к вам в дом пришел священник. Я понял, что ты всерьез считаешь меня нечистой силой, и совсем приуныл. Как можно было заставить тебя прислушаться к моим словам, когда ты видела во мне порождение дьявола?

Как-то утром ты вышла со двора без собаки и отправилась в магазин. Радуясь, что рядом никто не лает и не скулит, я незаметно следовал за тобой по пятам. Нужно было решиться подойти к тебе, но я, как всегда, трусил. Я искал нужные слова, чтобы обратиться к тебе. «Пожалуйста, не пугайся, пожалуйста», – твердил я про себя, точно повторяя роль. Ты зашла в магазин и вскоре вышла из него в сопровождении продавщицы. Вы отправились к ней домой. Шанс снова был упущен. Я решил дождаться, пока ты останешься одна. Стоял неподалеку от калитки и мерз. Сунув окоченевшие руки за пазуху, я нащупал там что-то склизкое и холодное. Это оказалась маска черепа, которую дал мне Егор, а я машинально запихнул ее к себе под ватник. Я брезгливо отдернул руку. В это время ты вышла на крыльцо, вернее, выбежала. Вид у тебя был подавленный и испуганный. Девушка что-то спросила, ты мотнула головой и быстро пошла от нее по улице. Я приготовился к решающему рывку. Я крался за тобой, прячась за кустами, уговаривая себя не дрейфить и окликнуть тебя. Как вдруг увидел пьяного в стельку мужика с топором наперевес. Времени на размышления не оставалось: он схватил тебя, поднял топор. Недолго думая, я вытащил маску и напялил на голову, а затем страшно завыл, изображая чудище. Это подействовало. Пьяница очумел от ужаса и умотал. Ты стояла ни жива ни мертва. Я подумал, что настал подходящий момент для разговора – ты убедилась, что я не желаю тебе зла, а, наоборот, пришел на помощь. Я снял маску и хотел приблизиться к тебе. Но ты… ты стала выкрикивать мне проклятья. Кричать, что я исчадие ада, дьявол. А потом побежала от меня, как безумная…

– Господи. – Вероника сложила руки, как в молитве. – Простите меня, Серафим. Пожалуйста, простите.

– О чем ты? Это я должен просить прощения. Я пугал тебя, заставил трепетать от ужаса. Все из-за этих писем. Если бы не они, я никогда не стал бы… – Он не договорил и с горечью махнул рукой.

– Я ходила к продавщице гадать, – потерянно проговорила Вероника.

– Гадать? – удивился Серафим.

– Да. Она сказала, что ее тетка гадает на картах.

– Чушь. Я знаю обеих, и продавщицу, и тетку – она бывшая алкоголичка. Раньше у нас на станции в магазине работала, пила сильно. Потом ее парализовало. Она никогда не умела гадать, тем более на картах.

Вероника почувствовала, как легкие свободно вдохнули воздух. Словно тиски, давившие изнутри с того ужасного дня, разжались и перестали терзать ее.

– Она предсказала мне смерть…

– Да ну? – Серафим поскреб шевелюру. – Странно. С чего бы это? В любом случае можешь не беспокоиться. Смерть тебе больше не грозит. – Он попытался улыбнуться, но у него получилось лишь скривить губы. – Кажется, я дошел до конца. Или почти до конца. Ты уехала в сопровождении своего отца. Пес – вместе с вами. Я ждал, что вечером вернется Егор, но его тоже не было. Я отпер калитку и зашел во двор.

Дом стоял передо мной, родной, милый дом. Он показался мне живым. Существом, с которым меня разлучили на долгие годы. Я дернул дверь – она была заперта. Попытался открыть окно, но тщетно. Снегирев давно вставил стеклопакеты, справиться с ними было непросто. Да и не хотелось мне лезть внутрь тайком, точно я вор. Это ведь был мой собственный дом, построенный по моему проекту, на мои деньги. Я обошел вокруг несколько раз, представил, как ходила здесь Снежана. Как наблюдала тайком за мной, прячущимся в лесу. Мне стало легко и спокойно. Я подумал, что тебе ничего не угрожает. Отец возьмет тебя к себе, и ты больше не вернешься сюда. Я был уверен в этом. Я ушел на станцию и решил больше никогда не ходить в Плацкинино. Зачем? Все равно я не могу ничего изменить. Все это время я думал о тебе. Я думал, что ты… ты чем-то похожа на Снежану. У той были такие же черные волосы и огромные темные глаза. Она была столь же хрупкой и одновременно стойкой. Мне было приятно тешить себя мыслью о том, что я помешал твоему мужу осуществить свой черный замысел. Рано или поздно ты все равно узнаешь правду о нем…

Так я думал и старался не скучать по тебе, отвыкнуть и жить по-прежнему… Но видишь, судьба решила по-другому. Когда я вышел сегодня утром на улицу и увидел тебя, бегущую к электричке, то сразу все понял. Не знаю как, но понял. Мне стало ясно, что ты прозрела. Егор прокололся, и ты в отчаянии бежишь от него сломя голову, не замечая ничего вокруг. Ты вдруг остановилась, пошатнулась, беспомощно вскинула руки и стала падать на рельсы. Совсем близко свистела электричка. Еще мгновение – и можно было уже не успеть. Но я успел.

Я схватил тебя и вытащил с рельсов. Продавщицы из магазинчика с ужасом смотрели на нас. Я понес тебя в свой вагончик. Мне казалось, что я несу на руках Снежану. Наконец я смог сделать то, что не удавалось прежде, – смог защитить женщину, позаботиться о ней… Ну а потом ты пришла в себя. Вот, собственно, и все… – Серафим развел руками, как бы давая понять, что рассказывать больше нечего.

В печке весело потрескивали полнеья, и это было совершенным диссонансом к жуткой истории, которая только что прозвучала…

– Что теперь делать? – тихо спросила Вероника.

– Ну что делать? Жить. Тебе попался подонок, такое случается, и не с одной тобой. Мне тоже «посчастливилось» столкнуться с коварством и предательством.

– Где моя сумка? – спохватилась Вероника и встала с кушетки. Ее по-прежнему качало, но голова больше не кружилась.

– На, держи. – Серафим откуда-то из темноты вытащил ее сумочку и протянул ей.

Она первым делом достала таблетки, проглотила одну и запила остатками воды из стакана. Затем вынула телефон и включила его. Ого! Семь уведомлений о звонках – два от отца и пять от Егора. Интересно, что он подумал? Понял, что она подслушала его разговор? Или решил, что ее леший утащил в лес, на радость ванильной Лерочке? Только она подумала об этом, как телефон залился оглушительным трезвоном. На экране светилась надпись «Любимый».

– Не бери, не надо, – посоветовал Серафим. – Пусть не знает, где ты. Надо подумать, как быть. Я могу свидетельствовать против него, рассказать все о его кознях. Да только… кто мне поверит? – Он сокрушенно покачал головой.

Вероника смотрела на разрывающийся телефон. В душе с новой силой закипала боль. Как он мог? Нахваливал ее стряпню, целовал. Занимался с ней любовью по ночам и все это время думал, как избавиться от нее. Кем надо быть, чтобы так поступать?

Телефон наконец умолк. Вероника откашлялась и набрала отца. Он схватил трубку мгновенно, как только раздался гудок.

– Ника!! Что происходит? Ты где? Почему телефон выключен? Егор тебя потерял, говорит, что ты исчезла из дому. Он с ума сходит, я тоже. Маме ничего не говорю, но она чувствует, волнуется. Что случилось?

– Пап, погоди. Не кричи. Со мной все в порядке. Просто… просто мы с Егором слегка повздорили и…

– Повздорили? Не ври! Вы никогда не ссоритесь, я прекрасно это знаю. Говори, в чем дело? Где ты?

– Я тут, в Плацкинине, недалеко от деревни. Пожалуйста, только не говори об этом Егору. И… если можешь, приезжай за мной.

– Конечно, могу, что за вопрос. Но я не понимаю…

– Ты и не поймешь. Это долго объяснять. Приедешь, мы обо всем поговорим. Помни, Егору ни слова. – И она отключилась.

– Ты не сказала ему, куда конкретно ехать, – проговорил Серафим, безмолвно слушавший весь разговор.

– Скажу чуть позже. Наверняка он позвонит с дороги.

– Ну да… – Он кивнул задумчиво. – Ты, наверное, голодная. Ела что-нибудь утром? Сейчас уже шестой час.

– Ничего не ела. Только чаю выпила и все.

– На вот. – Серафим протянул ей бублик с маком. Вероника с жадностью надкусила его. Бублик был черствый, но она сжевала его за минуту. Серафим улыбнулся. – Еще вот что есть. – Он разжал ладонь – на ней лежало маленькое красное яблоко. – Будешь?

– Буду.

– Я не спросил тебя, как ты узнала про Егора.

– Очень просто. Полезла в подвал за мольбертом и красками. Нашла ваши письма. Они были в коробке из-под красок. Я стала их читать и не заметила, как время прошло. Потом услышала, как он говорит по телефону с этой… – Ей было омерзительно называть ее по имени. Слово «любовница» тоже застряло у нее в горле. Серафим, видя это, пришел ей на помощь:

– Да понял я, понял. Он все время трещал с ней по мобильнику, покоя она ему не давала. Стерва, а не баба.

– Ну вот. – Вероника стала грызть яблоко.

– Значит, вот где они были – в подвале, – рассеянно и задумчиво произнес Серафим. – Умница Снежана. Узнаю ее смекалку. В коробке из-под красок.

– Да, они лежали на самом дне. Я выронила коробку из рук, все рассыпалось. Так я их и обнаружила.

– Мне их было не отыскать. Для этого нужно было несколько дней обшаривать весь дом. Где они сейчас?

– Там же, в подвале. Я… я бросила их куда-то, когда услышала за дверью, о чем говорит Егор. Кажется, на пол. – Вероника виновато вздохнула.

Серафим печально молчал. Ей стало жаль его. Эти письма – все, что у него есть. Он долгое время жил мечтой получить их и заслужил, чтобы его мечта осуществилась.

– Я отдам вам ваши письма. Обязательно отдам, – сказала она Серафиму.

– Правда? – Он поглядел на нее с надеждой.

– Да!

В душе у нее вдруг возникла решимость. Хватит быть папиной дочкой, прятаться за отцовскую спину, терпеть и плакать. У нее достанет сил взглянуть в лицо Егору и сказать все, что она думает о нем. А потом – пусть проваливает, катится колбаской по Малой Спасской. Его долю за дом она ему вернет.

– Да, – повторила она с вызовом.

Серафим удивленно вскинул брови, не ожидая от нее такого тона.

– Мы сейчас пойдем туда, – твердо проговорила Вероника. – Пойдем в Плацкинино. Этот мерзавец не отвертится. Мы ему покажем оборотня! Устроим очную ставку.

– Тебе не страшно?

– Нет. – Вероника гордо расправила плечи. – Я же не одна.

– Ты меня имеешь в виду? – Серафим скептически ухмыльнулся. – Польщен. Значит, вчера – леший, нечистая сила, а сегодня – свидетель и защитник.

– Ну да. А что не так? – Вероника вопросительно посмотрела на него.

Тот пожал плечами.

– Да нет, ничего. Я готов. Идем, пожалуйста. Если он еще там, не уехал.

– Там он, куда денется. Мы выгоним его ко всем чертям. Зайдем в дом, и я отдам вам письма.

– Звучит заманчиво, – пробормотал Серафим.

– Ну так идем скорее. Отец небось уже выехал, через час он будет в Плацкинине.

– Ох и не поздоровится твоему Егору. – Серафим насмешливо хмыкнул и принялся натягивать ватник. Вероника тоже оделась, повесила на плечо сумку. – Ты идти-то можешь? – Серафим озабоченно оглядел ее. – Бледная такая, как смерть. Тебе бы лежать надо или в больницу. Ушиб головы – дело нешуточное.

– Не до больницы сейчас. – Вероника небрежно махнула рукой и пошла к двери.

– Ты иди, я догоню. Печку погашу только. – Серафим отодвинул чугунную заслонку.

Вероника вышла на улицу. Было совсем темно. В черном небе сияла полная луна. Где-то рядом лаяла собака. Вероника вспомнила Мальчика, и на сердце у нее потеплело. Как-то он там без нее? Егор его небось и не покормил…

Ей вдруг показалось, что все происходящее сон и она вот-вот проснется. Увидит рядом спящего Егора, привычно погладит его по щеке, уберет ему волосы со лба и пойдет готовить завтрак… Позади протяжно скрипнула дверь. Серафим спрыгнул с подножки киоска на землю. Натянул на голову свою засаленную шапчонку… Нет, это не сон. Это явь, страшнее которой ничего нет и быть не может.

– Идем, что ли, – проговорил Серафим.

Вероника вздохнула.

– Идем.

Они вышли со станции и зашагали по лесу. Вокруг была тишина, лишь под ногами поскрипывал снег. Вероника шла чуть впереди, Серафим за ней, отставая на шаг. Оба молчали. Вот и карьер, направо от него поворот на Нестерово. Налево – дорога в Плацкинино.

Неожиданно темноту осветили оранжевые всполохи. Далеко за деревьями небо окрасилось багровым, послышались крики, голоса, перекрываемые зловещим треском.

– Гляди-ка, пожар. – Серафим остановился, всматриваясь в даль. – Горит что-то.

– Что? – Вероника почувствовала, как ее охватывает паника.

– Не знаю, но горит знатно. – Серафим показал на языки пламени, уже хорошо видные, вздымающиеся над ельником.

– Скорее! – Вероника кинулась бегом по дороге. Он еле поспевал следом за ней.

Они выбежали из леса, и взгляду их представилась жуткая картина. Дом пылал, объятый пламенем, калитка и ворота были распахнуты настежь. Вокруг толпились немногочисленные жители деревни. Вероника увидела Василия, тот, накинув на голову куртку, бежал со двора, волоча по снегу безвольное человеческое тело.

За ее спиной кто-то вскрикнул и громко зарыдал. Она обернулась – позади стояла Катя, в распахнутом пальтишке, накинутом поверх халата.

– Ой, беда, беда! Ника, Егор-то твой… – Она не договорила, показав пальцем на Василия и его ношу.

Вероника сделала шаг, и ноги у нее подкосились. Серафим подхватил ее под руку.

– Где пожарные, едрить их в корень! – крикнул Василий. – Все сгорит к чертям.

– Вызвали пожарных, – ответил чей-то женский голос. – Едут.

– Пока доедут, сгорит дотла. Хорошо, соседние дома далеко.

Вероника приблизилась к Василию, присела на корточки. Егор лежал на снегу, волосы его почернели, лицо с одной стороны было сплошь в страшных волдырях. Одежда тоже черная, местами прогоревшая до дыр. Глаза у него были закрыты, он тихо стонал.

– Что случилось? – хриплым шепотом спросила Вероника у Василия.

– Проводка загорелась. Коротнуло, видать, где-то. Хорошо, что ты отошла. А то бы тоже пострадала. Вишь, как он… – Василий с сочувствием кивнул на Егора.

– «Скорую» надо, – проговорила Вероника.

– Уже позвонили. Сказали, сейчас будет. Ты того… не убивайся уж так. Выживет твой супруг, вот только красавчиком таким уже не будет… – Василий умолк, напряженно прислушиваясь.

В лесу завыла сирена. На опушку выехала пожарная машина, за ней «Скорая». Спасатели в защитных костюмах стремительно раскатывали шланги, крушили забор, освобождая проезд автомобилю. Хлынула пена, раздалось шипение, повалил едкий серый дым. Вероника закашлялась и, поднявшись, оперлась на плечо Серафима. Катя все плакала, уже не громко, а тихонько, вытирая рукавицей бежавшие по щекам слезы. Что-то мягкое коснулось ноги Вероники, и она увидела Мальчика. Тот не лаял, молча стоял возле нее, поджав хвост. Она погладила собаку, не отрывая взгляд от лежащего Егора. Над ним уже суетились врачи, осторожно перекладывая его на носилки. Зазвонил телефон.

– Да, пап.

– Я еду. Мне еще полчаса, не меньше. Тут все стоит.

– Хорошо. Я жду тебя.

– Ника, что с твоим голосом? И что там за шум?

– Дом сгорел, – тихо и буднично сказала Вероника.

– Что???

– Был пожар. Все сгорело. Сейчас приехали пожарные, тушат то, что осталось.

– Ты в порядке?? Не пострадала?

– Нет.

– А Егор?

– Его везут в больницу. Он сильно обгорел.

– Японский городовой! Держись. Я скоро буду.

– Хорошо. – Вероника спрятала телефон.

«Скорая» захлопнула двери и, включив сирену, укатила в лес. К Веронике подошел пожарный дознаватель.

– Вы хозяйка?

– Я.

– Дом застрахован?

– Что? – Она рассеянно глянула на него.

– Я спрашиваю, дом застрахован?

Вероника наконец вышла из оцепенения:

– Да, застрахован.

– Вот акт о пожаре. – Он протянул ей лист бумаги. – Причина возгорания – короткое замыкание. Очевидно, ваш муж хотел что-то починить в проводке, но не разобрался и напортачил. Вас в это время не было?

– Нет. Я ходила на станцию.

– Ясно. Факта поджога я не увидел, поэтому составлять протокол для следственных органов не буду. Вызывайте экспертов и подавайте в страховую заявление о компенсации. Не факт, что ваш случай признают страховым – все-таки пожар произошел по вине хозяев. Но попытаться можно.

Он ушел. Народ тоже постепенно расползался. Катя исчезла, не попрощавшись. Василий подошел к Веронике, положил ей на плечо тяжелую ладонь.

– Куда ты? Хочешь, пойдем к нам, переночуешь.

– Спасибо, сейчас папа приедет. Отвезет меня в Москву.

– Ну хорошо, коли так. – Василий с любопытством покосился на стоящего чуть поодаль Серафима, но ничего больше не сказал. Повернулся и зашагал вслед за Катей.

Кто-то тронул Веронику за плечо. Она обернулась и увидела Люду. Вид у той был напуганный и смущенный.

– Горе-то какое. – Она всхлипнула, наморщив хорошенькое личико. – Вот горе. Такой дом…

Вероника молча кивнула. Разговаривать с Людой ей не хотелось.

– Я это… сказать хотела… – Продавщица неловко переступила с ноги на ногу, точно спасаясь от мороза. – Нехорошо как получилось. Я про гадание. Враки все это, тетка моя вовсе не гадалка.

– Я знаю, – сквозь зубы проговорила Вероника.

– Откуда? – удивилась Люда.

– Люди подсказали, – уклончиво ответила она.

– А… – рассеянно протянула Люда, нагнулась к ее уху и прошептала доверительно: – Мне ведь ваш муж велел так сделать.

– Как??

– Ну, зазвать вас к себе, предложить погадать на ребеночка и предсказать погибель.

– А зачем так делать, он не сказал? – Вероника в упор посмотрела на девушку. Та залилась краской стыда.

– Сказал, что хочет пошутить над вами. Вы его достали с ребенком, а он сейчас не хочет, и так вам будет не до беременности.

– Хороши шутки, – жестко произнесла Вероника.

– Да я сама знаю. – Людмила опустила глаза. – Я б ни в жисть, да он… он денег дал, чтобы в город, на учебу. Мне ж такую сумму еще год собирать, это как минимум. И тетке бутылку водки подарил, она это дело любит. Вы простите меня, Христа ради! Его, мужа-то вашего, никак сам бог наказал. Вон как пострадал.

– Давай не будем это обсуждать. – Вероника отступила от нее на шаг назад. – Я тебя простила. Не сержусь. Правда, меня на обратном пути от вас чуть не зарубил пьяный Василий, но это уже детали.

– Так он сосед наш, – оживилась Люда. – Я хотела предупредить, чтоб осторожно, да вы быстро убежали.

– Ладно. Иди, а то замерзнешь. – Вероника тихонько подтолкнула девчонку. Та послушно потопала от нее по тропинке вдоль заборов. Снова раздался телефонный звонок. Отец. Наверное, подъезжает.

Но это был Сережка Воронов.

– Да, Сереж, – сказала Вероника в трубку.

– Ника, я все знаю. Мне звонили из больницы. Я… я очень сочувствую. Любая помощь, только скажи. Хочешь, я приеду сейчас?

– Спасибо, не надо. Папа уже едет.

– Папа? Ну хорошо… – Он помолчал, но не отключался. – Ника!

– Да.

– Послушай! Что там у вас произошло? Я должен был… давно поговорить с тобой.

– Поговорить о чем? – удивилась Вероника.

– Об этой… ну о девке этой. Валерии. Ты ведь все узнала, да?

– Ну, да, узнала…

– Я Егорычу сто раз говорил, совестил, даже грозился тебе рассказать. Она приезжая, с Украины. Работает официанткой в кондитерской, рядом с сервисом. Смазливая, зараза, молодая совсем, лет 19, не больше. Окрутила его, как щенка. Он кредит взял, чтоб квартиру ей снимать.

– Кредит? – Вероника не верила своим ушам. Егор тайком от нее взял кредит, для того чтобы обеспечить жильем какую-то девицу? Вот почему ему нужны были деньги! Поэтому Серега показался матери при встрече неприветливым – ему просто было неловко перед их семьей за своего друга.

– Кредит, – мрачно подтвердил Воронов. – Даже не один, а два или три. Короче, долгов наделал выше крыши. Я знал, чувствовал, что добром все это не кончится. Вот так и вышло. Ты теперь его не простишь?

– Не прощу. – Она хотела добавить: «Он собирался меня убить, чтобы жениться на своей Лерочке», но промолчала.

– Мда-а, – грустно протянул Воронов. – Не знаю, что и сказать. Ты вот что… деньги мне можешь сейчас не отдавать. И потом тоже. После когда-нибудь… когда уляжется…

– Нет уж, Сереж, я все отдам. Все, что мы у тебя занимали.

– Ну, как знаешь. Если что – я на связи. Всегда.

Вероника спрятала телефон и вопросительно взглянула на Серафима. Тот кивнул.

– Я все слышал. У Егора твоего будет много проблем, когда он поправится. Если, конечно, поправится. Будет выплачивать кредиты, Лерочка его бросит – зачем он ей сдался, изуродованный, без денег, без жилья. И все равно для него это неплохо, потому что, по идее, он должен бы сидеть в тюрьме.

– Наверное, – согласилась Вероника, глядя вслед отъезжающим пожарным. – Мальчик! Иди сюда!

Пес подбежал к ней и несмело гавкнул.

– Бедный, напугался, не ел ничего весь день. – Вероника погладила его между ушей. – Ну ничего, скоро поедем домой. Сейчас… – Она посмотрела на Серафима и внезапно осеклась. – Ой! А письма? Письма сгорели! Как жаль…

Он стоял молча, опустив голову.

– Мне правда жаль, – проговорила она и тронула его за локоть.

– Что поделаешь? Значит, не судьба. Вон целый дом сгорел. А тут письма. Несколько клочков бумаги… Хорошо уже то, что ты нашла их и прочитала. Теперь я знаю, что Снежана тоже читала их, прятала от Снегирева, запиралась в подвале и перечитывала много раз.

Воцарилась долгая пауза, Вероника исподволь, незаметно смотрела на лицо Серафима, обветренное, красное, словно на нем отражались всполохи недавнего пожара. Вся его могучая фигура на фоне белоснежных сугробов внезапно напомнила ей любимых с детства героев Джека Лондона, отправившихся покорять жестокий, но романтический север. Эти герои прошли через многое: голод и холод, сказочное богатство и полное разорение, любовь и ненависть, дружбу и предательство. Им был присущ авантюризм, они могли крепко выпить, иногда совершали роковые ошибки, за что платили счастьем, а то и самой жизнью. Но все-таки это были герои, сумевшие в какой-то момент оказаться сильнее судьбы…

Темноту прорезал свет фар. Из лесу выползал отцовский джип.

– Ну вот и все, – просто сказал Серафим. – Я пойду. – Он вопросительно глянул на Веронику.

– Да, конечно… – Она закусила губу, стараясь удержать вдруг выступившие на глазах слезы. – Идите, да…

Он шагнул вперед, неловко сгреб ее в охапку, прижал к своему ватнику.

– Ну что ты, не надо плакать. Все будет хорошо.

Позади тарахтел двигатель. Они стояли, обнявшись, на краю леса, освещаемые светом фар и полной луной. Из машины выскочил отец.

– Ника!! Черт возьми, Ника, ты цела?? Какой кошмар! Я ведь говорил! Какое-то проклятое место… – Он прервался на полуслове. Внимательно взглянул на Серафима. Прищурился. Покачал головой. – Так это… это и есть твой леший?

Серафим, не выпуская Веронику из объятий, протянул ему руку.

– Серафим Завьюжный.

– Оч-чень приятно, – пробормотал ошеломленный отец, но руку все-таки пожал. – Смолин Константин Леонидович.

Вероника сквозь слезы улыбнулась.

– Может, кто-то объяснит мне, что произошло? Почему случился пожар? Почему Егор оказался в доме, а ты нет? И еще сто тысяч почему…

– Думаю, он хотел испортить проводку. Она вспыхнула.

– Испортить проводку? – Подбородок у отца напрягся. – Так это… это он? Мерзавец! – Он с силой сжал кулаки и заходил по снегу взад-вперед. – Я его посажу, эту сволочь! Я знал, чувствовал! Как… как ты догадалась?

– Пап, это долгий разговор. Не сейчас. Я ужасно устала. Егор… он нанял Серафима специально, чтобы тот пугал меня, а я думала, что все происходящее со мной – дело его рук. Или колдовства – если он нечистая сила. Серафим много раз спас меня. И сегодня тоже. Вынул из-под колес поезда.

– О господи! – Отец вздрогнул и взялся за сердце.

– Не надо его пугать, – проговорил Серафим, – это может плохо кончиться. Езжайте домой. Там постепенно все устаканится. Поверьте, жизнь на этом не заканчивается.

Отец вдруг что-то пробормотал, пристально взглянул на Серафима, в его глазах было странное выражение. Он наморщил лоб, точно пытаясь что-то припомнить.

– Завьюжный! Черт! Серафим Завьюжный! Так это вы? Я видел вас в спектакле «Гамлет», давно, лет двадцать назад, а то и больше. В ДК Журавлева приезжал на гастроли провинциальный театр… названия не помню… мы с женой ходили. Вы были в главной роли! Это точно были вы?

– Я. – Серафим опустил глаза.

– Слушайте, это было фантастически! Я до сих пор помню. Зал стоя аплодировал. Я еще сказал супруге – вот парень, будущая звезда, таких нет в московских театрах… Почему вы здесь? Как так вышло?

Серафим вместо ответа развел руками.

– Вот что. – Отец решительно взял Веронику за руку. – Едем домой. Завтра вызовем страховщиков. Я сам возьмусь за это. А ты будешь отдыхать, отсыпаться. – Он повел ее к машине. Мальчик побежал следом, очевидно считая, что вопрос о его проживании решился сам собой.

Вероника оглянулась на Серафима. Тот стоял, не двигаясь, и смотрел ей вслед. Отец сел за руль и включил зажигание.

– Ты даже спасибо ему не сказал, – с горечью прошептала Вероника.

– Спасибо? – Отец помолчал, что-то прикидывая в уме. Потом произнес решительно: – Спасибо я ему еще скажу. Но не здесь, не в лесу, у пепелища.

– В смысле – не здесь? – Вероника посмотрела на него с недоумением.

– В прямом смысле. – Он решительно развернул джип и подъехал к Серафиму. – Будьте так добры, садитесь.

– Куда? – не понял тот.

– В машину садитесь, Серафим. Поедете с нами в Москву. Нам есть о чем поговорить. Разве я ошибаюсь?

Вероника с изумлением глядела на отца. Потом перевела взгляд на Серафима и улыбнулась.

– Вы поедете? Пожалуйста, я прошу вас, поедем!

– Зачем тебе это? – ворчливо произнес тот, однако тоже улыбнулся.

– Раз просит, значит, надо, – засмеялся отец. – Давайте залезайте, не можем же мы вас вечно уговаривать.

Серафим сел на заднее сиденье рядом с Мальчиком. Машина тронулась и покатила по заснеженной дороге. Вероника сидела рядом с отцом, спиной чувствуя взгляд Серафима. А сам Серафим… он ехал и думал о том, как странно устроена жизнь.

Пока он был молод и полон сил, то проигрывал ей ход за ходом, пятясь назад и отступая с блестящих позиций. И лишь оказавшись слабым и беспомощным, припертым к последней черте, он сумел наконец отыграть решающий ход…

Вероника жива, и это главное. Это настоящее. А письма – они из прошлого. Ради настоящего стоит жить, бороться, идти вперед. Прошлое надо просто помнить…

Джип выехал из леса на трассу и понесся, оставляя за собой цепочку бледно-желтых фонарей. Тихо пошел снег. Мохнатые хлопья, как белые бабочки, садились на лобовое стекло. Играло радио «Ретро FM»…

В половине одиннадцатого вечера в «Скорую» поступил звонок. Хриплый мужской голос, задыхаясь, произнес в трубку:

– Скорее. Мне очень плохо. Очень.

– Что с вами? – участливо спросила молодая девочка-диспетчер. – Сердце?

– Да, сердце, – сквозь зубы пробормотал мужчина.

– Диктуйте адрес. Машина сейчас приедет.

Через двадцать минут «Скорая» подъехала к новенькой монолитной шестнадцатиэтажке на окраине Москвы. Женщина-врач набрала на домофоне номер квартиры. Раздались долгие гудки.

– Черт. Не отвечает. – Врач нажала на сброс и позвонила в соседнюю квартиру. – Откройте, «Скорая», к вашему соседу.

– Не знаю никакого соседа, – проворчал старушечий голос, но дверь тем не менее открылась.

Бригада вбежала в лифт и поднялась на седьмой этаж. Из двери выглядывало испуганное сморщенное лицо соседки-старушки.

– К кому это вы? К этому, новому? Он же только недавно переехал.

– Какая разница, давно или недавно, – стараясь сдержать раздражение, ответила врач. – Гоша, звони в дверь.

Паренек-фельдшер со всей силы надавил на кнопку. Никто не открывал.

– Скверно. – Парень хмыкнул и покачал кудлатой головой. – Может, он там того… помер?

– Глупости не говори, – отрезала женщина. – Звони.

Фельдшер Гоша послушно нажал на кнопку. По лестнице разнесся трезвон.

– Вот засада! Придется МЧС вызывать.

Старушенция вертела головой, с любопытством переводя взгляд с Гоши на врача и обратно.

– Это что же… это значит ломать? Ой, Матерь Божья…

– Уважаемая, вы бы ушли отсюда к себе по месту жительства, – устало попросила докторша. На лице ее была написана растерянность.

– Куда ж я уйду, когда тут такое творится? Святые угодники…

Дверь неожиданно распахнулась. На пороге стоял пожилой мужчина. Высокий, худощавый, на впалых щеках щетина. Он покачнулся и схватился рукой за дверной косяк.

– Слава тебе господи, – обрадовалась врач. – Это вы Снегирев?

– Я. – Мужчина снова пошатнулся и начал оседать на пол.

– Тихо-тихо! – Женщина и фельдшер подхватили его под руки и повели в квартиру. Осторожно уложили на диван. Гоша быстро распаковал портативный аппарат ЭКГ, укрепил присоски на теле Снегирева. – Похоже на инфаркт, – тихо сказала врач, глядя на зубчатую кривую. – Хорошо, что мы успели. Поедем в больницу. Гоша, помоги мужчине собраться.

– Окей. – Парень ободряюще улыбнулся Снегиреву. – Где ваша одежда? Здесь? – Он кивнул на зеркальный шкаф-купе.

– Да.

Гоша отодвинул створку и принялся шарить на полках.

– Потерпите немного, – мягко проговорила врач. – Сейчас водитель носилки принесет. Спустим вас в машину. – Она принялась звонить.

Снегирев с безучастным видом наблюдал за тем, как Гоша достает с полки спортивные штаны, футболку, носки.

Послышались тяжелые шаги. В комнату зашел шофер «Скорой», большой, квадратный мужик. В руках его были складные носилки.

– Так. Давайте осторожненько. Ребята, кладите его.

Блуждающий взгляд Снегирева остановился на серванте, там, на полке, за стеклом, стояла большая цветная фотография в черной рамке.

– Я не поеду…

– Как это не поедете? – Женщина оторвалась от телефона и удивленно поглядела на Снегирева. – Вы что?

– Так, не поеду и все. Мне лучше. – Он с трудом сел на диване. Лицо его было серым, лоб в испарине. Но голос звучал совершенно спокойно и твердо.

– Дорогой мой, вы просто в шоке. Вы же умрете! У вас обширный инфаркт, вас нужно класть в реанимацию. Гоша, давай быстрее, что ты копаешься! – Выдержка изменила доктору, последние слова она уже выкрикнула с истерическими нотками.

– Гоша, ничего не надо.

Парень растерянно остановился, машинально тиская в руках вещи, в замешательстве глядя на старшую коллегу.

– Ничего не надо, – тихо и властно повторил Снегирев. – Я не поеду, и точка.

Мужик-водитель хмыкнул.

– Но это же… это самоубийство! – Врач вскочила, уронив на пол листок с кардиограммой. – Снегирев, вам что, жить надоело?

– Надоело. – Он опустил голову, свесил ноги с дивана, сидел, скрестив руки, глядя в пол.

– Но ведь так не бывает! – опомнился Гоша. – Не валяйте дурака, поехали. Вас вылечат, инфаркты сейчас хорошо лечат.

– Эх, парень… – Снегирев мрачно усмехнулся и тут же скривился от боли, схватившись за грудь. Сделал знак бросившемуся к нему доктору. Та почему-то послушно застыла на месте. – Что ты знаешь о том, что бывает, а чего не бывает? Бывает всякое. Такое, о чем и вспоминать не хочется. А оно вспоминается, будь неладно. Ох… – Он снова скрючился, согнулся пополам.

– Нет, это черт знает что, – неуверенно произнесла врач. – Вас надо немедленно госпитализировать. Вы не в себе.

Снегирев снова усмехнулся, тонкие, бескровные губы его скривились и вытянулись в ниточку.

– Это точно подмечено. Я не в себе. И в себя мне уже никогда не прийти…

– Сумасшедший. – Женщина пожала плечами. – Не хотите ехать, пишите расписку. О том, что отказываетесь от госпитализации. Гоша, сделай ему укол.

– Укола тоже не нужно. А бумажку подпишу, давайте.

Снегирев быстро заполнил бланк и черкнул размашистую подпись.

– Зачем тогда в «Скорую» звонили? – с укором проговорила врач и пошла в коридор.

В неплотно прикрытую шофером дверь заглядывало любопытное лицо старухи.

– Так вы его не увозите, что ли? – спросила она у доктора и Гоши.

– Нет, не увозим.

– Дак как же? Он же помрет. – Бабка всплеснула сухонькими ручками.

– Это его дело. Больной от госпитализации отказался.

Женщина аккуратно отодвинула старуху и шагнула в лифт. Парень и водитель последовали за ней. Кабина с тихим скрипом уехала вниз. Старушка на цыпочках прошла в квартиру. Снегирев продолжал сидеть на диване, прижав обе руки к груди и прикрыв глаза. Казалось, он спит.

– Эй, касатик. – Старуха робко дотронулась до его плеча, но он не шелохнулся. – Ты что ж, болеешь, стало быть? А чего ж в больницу не поехал? А?

Снегирев наконец открыл глаза. В них была такая тоска, что старушка невольно отпрянула и перекрестилась.

– Господь с тобой, батюшка. Ты чего так смотришь? Будто человека убил.

– Так и есть, – с трудом разжав челюсти, произнес Снегирев и качнул головой.

– Что так и есть? – не поняла бабка и на всякий случай отступила на пару шагов назад.

– Я убил человека. Самого близкого человека, любимого, дороже которого ничего нет.

– Господь с тобой! – Старуха снова перекрестилась. – Что ты такое несешь? Хочешь, я тебе валидольчику дам? Или, может, чайку принести?

– Нет, спасибо. Не надо мне ни чаю, ни валидолу. И вот что, идите к себе. Нечего вам тут делать. – Снегирев смерил старуху тяжелым взглядом.

– Да как же… да что ж это делается… – Бабка засеменила к двери, на ходу бормоча молитву.

Снегирев дождался, пока затихнут ее шаги. Затем с трудом поднялся, шаркая и волоча ноги, пошел в прихожую и запер дверь. В груди разливалась боль, обжигая огнем. Дышать было тяжело. Хватая ртом воздух и опираясь о стены и мебель, он вернулся обратно в комнату. Открыл сервант. Дрожащей рукой достал фотографию в траурной рамке. Тут силы оставили его окончательно, и он рухнул на пол как подкошенный.

– Ну вот и все. Вот и конец. – Он лежал на полу, скрючившись в неудобной позе, терзаемый лютой болью, и бережно гладил фотокарточку. – Я знаю, что виноват. Знаю, мне нет прощения. И оправдания никакого нет. Я хотел, чтобы ты была счастлива. Но я… я не понимал, что нельзя дать счастье насильно. И обманом тоже нельзя. Я ведь… я всегда знал, что ты продолжаешь любить его. Его, не меня. Его, будь он трижды проклят.

Снегирев надсадно закашлялся, с шумом и хрипом пытаясь вдохнуть воздух. Кашлял он долго, на шее у него набухли синие жилы, по лицу тек пот. Наконец ему удалось остановиться. Он прижал к груди фотографию Снежаны.

– Милая. Я всегда любил тебя. С самой первой минуты, как увидел. Я знал, что у меня нет шансов. Прости меня. Прости за все…

На стене громко тикали старинные часы с подвесными гирями в виде шишечек. В окно стучала метель. Женщина на фотографии смотрела спокойно и строго, слегка вскинув красивые и тонкие черные брови. По комнате пролетел легкий, едва уловимый ветерок. Колыхнулась тюлевая штора. Метель загудела, завыла с новой силой. А может, это была не метель, а невидимые глазу духи ада бесновались и радовались, принимая к себе новую грешную душу…

Холодное и темное зимнее утро наступало неспешно, с трудом отвоевывая мир у черной, вьюжной ночи. И не было в этом утре Николая Снегирева…