— За кого они меня принимают?!

Конан в раздражении толкнул миску, и жидкая разваренная каша плеснула через изящно чеканенный золотыми рисками край на поднос черненого серебра. Если судить по изысканности посуды и качеству обслуживания — принимали его в Асгалуне все-таки именно за короля. Во всяком случае — принимали по-королевски. На роскошнейшем и огромнейшем подносе с так называемыми «мелкими утренними закусками» Конан не углядел ни одной посудины не то что из дерева или простецкой глины, но даже и из весьма почитаемой и вполне приемлемой и за королевским столом благородной бронзы. Сплошное золото да серебро: богатое, помпезное, украшенное каменьями и пышной резьбой. Неудивительно, что четверо слуг с трудом втащили заставленный подобной утварью тяжеленный поднос в роскошную опочивальню, выделенную Зиллахом своим благородным гостям на все время праздничных торжеств.

И все-таки причины для гнева и удивления у Конана имелись, несмотря на всю вышколенность слуг, подобострастно склонившихся в ожидании дальнейших приказаний, и невзирая на прямо-таки королевскую роскошь принесенной ими посуды. Для этого достаточно было посмотреть на то, что находилось в этой самой посуде…

Больше всего этой бурде подходило название «размазня» — нечто, разваренное до полного непотребства. Жидкая кашка непонятного происхождения, переваренные в кашу же овощи с ошметками разваренного до состояния желе мяса. Своему повару, посмей он сотворить с едой такое безобразие, Конан все это самолично же и скормил бы. Да еще и мечом, пожалуй, добавил бы разок-другой — от всей души, пониже спины, плашмя, для пущего вразумления. Но в чужой дворец со своим гарнизоном не лезут, это даже варвару понятно.

Задавив возмущённый рык под самым горлом, Конан сел в огромное кресло, покрытое желтым мехом. Принимали его действительно по-королевски — даже озаботились тигриными шкурами запастись. С питанием вот только… Возмущенно сопя, он взял в руку неудобную двузубую вилку — не ковыряться же в этом месиве пальцами! Ткнул разок-другой, пытаясь поддеть серебряным зубцом кусочек потверже. Не сумел.

Вообще-то, запах от этой овощной бурды исходил очень даже вкусный, завлекательный такой и вполне съедобный, но внешний вид…

— Это кто-то уже ел? — спросила Лайне, скептически разглядывая содержимое миски. Она никогда не отличалась особой тактичностью. Права баронесса Ользе — детей нельзя допускать к общему столу, они и камни капища способны вывести из себя.

— Вон пошли!!! — рявкнул Конан на замерших в глубоком поклоне прислужников, понимая, что еще разок ковырнет он серебряной вилкой с рукояткой из драгоценной кости редкого зверя элефанта вот это, на золотом блюде разложенное, — и знаменитая варварская выдержка, позволяющая с легкой улыбкой переносить любые пытки, может ему и отказать.

— Дерьмо, — сказала Лайне, когда слуги вышли. И добавила еще несколько слов, знать о самом существовании которых не полагается любой маленькой девочке, а уж младшей королевской дочери — так и особенно. Баронесса охнула и испуганно прижала ко рту обе ладони разом, глядя округлившимися глазами на взбешенного Конана. Надо бы еще раз напомнить Драконам о необходимости гнать в три шеи эту вездесущую малявку со слишком острым слухом и цепкой памятью, когда начинают они травить свои похабные байки. Но это — потом.

А сейчас — сама напросилась.

Конан повернулся темным от бешенства лицом к младшей дочери. Процедил сквозь зубы:

— Ты хочешь в первый же день расторгнуть наш договор?

— Так нечестно! — завопила было Лайне, но под его тяжелым взглядом моментально сбавила тон. Возразила уже почти жалобно: — Но мы же одни! Никто же не слышит…

— Вот как? — Конан выгнул бровь. — Значит, честь и слово моей дочери зависят лишь от того, слышит ли ее кто-нибудь из посторонних? Значит, если ее никто не видит и не слышит, моя дочь может совершить любую подлость и нарушить любое ею данное обязательство? Так, значит?..

Он говорил очень тихо, поскольку был слишком зол, чтобы кричать. У Лайне вытянулось лицо — она знала, признаком чего является его такой вот тихий голос.

— А можно, я еще разок попробую? — спросила она тоскливо, толком ни на что уже и не надеясь. — Я буду очень стараться, я просто не поняла сначала, что это все время надо…

В ее голосе звучала неподдельная боль, и Конан почти увидел, как она мысленно прощается с вожделенным арбалетом. Она ведь всерьез полагала, что это именно на нее он так разозлился.

— Нет! — рявкнул Конан, успокаиваясь. — То есть да! Сегодня не считается, но если ты еще хоть раз!.. Ты должна быть хорошей маленькой девочкой, понимаешь? Не дикаркой, только что с гор спустившейся, а достойной дочерью короля. А хорошие маленькие девочки так не ругаются! Поняла?

— Ага!

Лайне заулыбалась. Потом нахмурилась, соображая. Осторожно спросила:

— А ругаться так, как ругаются хорошие маленькие девочки — это можно?

— А как они ругаются? — спросил Конан подозрительно.

— Кака, бяка… ну, не знаю…

— Так — можно.

— Кака! — сказала Лайне с чувством. Вздохнула и куда менее уверенно добавила. — Ну, ладно…

И столько сомнения было в ее голосе, что Конан решил побыстрее перенести все свое внимание на еду, чтобы не испортить воспитательный эффект неуместным фырканьем. Закрыл глаза и попытался положиться на запах. Пахнет-то ведь вкусно! Значит, откровенной отравой быть не может. В конце концов, и не такое едать приходилось по молодости лет… Вон Атенаис же ест — и даже не морщится! Настоящий пример железной выдержки, положи перед ней на блюдо живую жабу — она лишь с невозмутимым видом поинтересуется, с каким соусом это употребляют. Вот и бери пример с собственной старшей дочери. Ты не у себя во дворце, где можно расслабиться и быть самим собой. И если вдруг все эти миски со всей содержащейся в них бурдой окажутся расколотыми о стены или надетыми на чьи-нибудь не вовремя подвернувшиеся головы — так ведь и до международного конфликта докатиться можно.

Конан глубоко вздохнул. Нет, конфликты с шемитскими правителями ему не нужны. Особенно сейчас, когда начали они вроде как бы прислушиваться к голосу разума и даже решили выбрать самого главного — неслыханное дело для Шема, где правитель любого города считает истинным королем только самого себя, и единственно себя же только и достойным звания «верховного правителя всего Шема». Наличие такого разрозненного и потому не слишком надёжного соседа не могло оставить равнодушным правителя Аквилонии. Сколько времени было потрачено впустую на попытки объединить эту безумную страну при помощи меча, каким же молодым и глупым был он тогда, в самом начале своего царствования, двадцать четыре зимы назад… Сколько ему тогда было? Сорок, кажется…

Ха!

Сопляк.

Ни одного седого волоса, — помнится, он тогда этим даже гордился. Не иначе как по молодости мозги совсем отшибло. Ведь настоящий мужчина — и не мужчина вовсе, пока не обретёт он достойного количества благородной стали в своих волосах. Позже благородная сталь переплавится в благородное же серебро, и настоящий мужчина станет мудрым старцем. Если доживет, конечно. Жизнь у настоящего мужчины трудна и полна опасностей, потому-то до старости из них и доживают лишь самые мудрые. А пока ни стали, ни серебра нет в твоей бороде — ты просто мальчишка, сколько бы военных подвигов ни насовершал и скольких бы дев по углам ни перещупал.

Вот и он тогда был всего лишь не слишком юным коронованным мальчишкой. И много бы глупостей наворотил своим мечом, если бы не гений герцога Форсезо, канцлера Высокой Короны. Ведь это именно Публио Форсезо подсказал своему не в меру воинственному по молодости монарху, что Шем невозможно подчинить при помощи стали и бронзы — его можно завоевать лишь при посредстве золота. Звонкого и полновесного золота — и только золота…

Короли-купцы, правители-ростовщики — разве могло такое прийти в свежекоронованную киммерийскую голову?! Они воевали не мечами, а долговыми расписками, угрожали не копьями, а аннулированием выгодных торговых соглашений. Залогом их безопасности служили не многочисленные и хорошо вооруженные армии (этих армий, кстати, у них почти что и не было), а удачность месторасположения. Редкий город Шема не являлся перекрестьем хотя бы парочки торговых путей. Асгалун же, например, и вообще был настолько важным торговым перекрестком, что за его безопасностью бдительно следили представители по крайней мере четырех окружающих держав. Конечно, оставалась ещё Стигия, но даже Стигия не решалась в одиночку противостоять сразу трем-четырем соседним с Шемом державам. И любой не слишком дальновидный захватчик, по глупости или от чрезмерной наглости попытавшийся завоевать настолько важный для всех центр торговли, немедленно бы получил мощный отпор объединенной армии.

Нет, воевать с шемитами при помощи мечей было делом гиблым и заранее обреченным на поражение. Бороться с ними следовало их же оружием — разведка при помощи подкупа и военные действия путем хорошо оплачиваемых закулисных интриг, отсечение вероятных союзников врага более выгодными предложениями и фронтальный удар тяжело вооруженного непробиваемыми уликами шантажа. Короче, всеми теми методами, в использовании которых незабвенный канцлер Публио был истинным и непревзойденным мастером.

Конан вздохнул еще раз. Как же ему не хватало этого гениального пройдохи и беспардонного казнокрада, умершего меньше двух зим назад. И как только он посмел умереть именно сейчас, когда его проницательная изворотливость так необходима! Сейчас, когда его великолепные (кто бы сомневался!) финансовые наступательные операции наконец-то сработали, и впервые за всю свою историю Шем решил-таки объединиться под началом одного человека.

Конечно, на том уровне объединения, который только и возможен для Шема, где чуть ли не каждая деревня на три двора считает себя суверенной и имеет собственного короля. А именно: объединения торгово-финансового, когда король одного из крупных торговых городов признавался остальными не то чтобы главным королем, а как бы первым среди равных, своеобразным коронованным купеческим старостой, получающим в свое полное подчинение лишь дела общегосударственной коммерции.

Понятно, что выбор подходящей кандидатуры оказался делом хлопотным и деликатным — с одной стороны, город на роль новой столицы требовался достаточно богатый и независимый, чтобы стать действительным центром общешемитской торговли. С другой же — правитель этого города не должен был обладать излишними амбициями, которые могли бы подтолкнуть его к попыткам захвата власти не только финансовой. С третьей — остальные мелкопоместные шемитские короли должны были в массе своей признать выбранного правителя соответствующим первым двум требованиям — что вообще казалось делом совершенно нереальным для любого человека, хоть раз имевшего дело с шемитами. Два шемитских купца, как правило, не могли договориться между собой даже о том, с какой стороны утром восходит солнце, не говоря уж о чем-то более спорном, про это вам в любой харчевне обязательно расскажут с десяток веселых историй, даже просить не придется.

В такой ситуации нынешний король крупного и независимого Асгалуна Зиллах, вот уже несколько зим осторожно выдвигаемый (не без скрытной помощи Аквилонии) на роль «объединителя всего Шема» подходил идеально. Поскольку если и не оказался повсеместно признан таковым с искренним восторгом, то хотя бы вызывал у прочих королей наименьшее количество недовольства.

Не самый старый, но в то же время не самый молодой из шемитских правителей, Зиллах и в остальных своих проявлениях был крепеньким середнячком. Не слишком богатый, но и далеко не бедный, не самый умный, но и не откровенный дурак, не самый трусливый, но и не герой, способный на всякие безрассудства для достижения личной славы. Короче, он был именно тем вполне приемлемым компромиссом, на который после длительных закулисных и не всегда гладких переговоров со временем согласились все.

Морщились, конечно, и носами крутили, но — согласились, признав наименьшим из возможных зол. Политические несостыковки были утрясены, законы потихоньку согласованы и финансовые системы приведены если и не в полный порядок, то хотя бы в некое подобие единства. Формально шемитские города по-прежнему оставались свободными, а их короли — совершенно и абсолютно независимыми во всех вопросах, — кроме тех, что касались коммерции общешемитской. Но кому, как не королям-купцам знать, что именно коммерция в Шеме решает все и дает истинную свободу и независимость!

Чтобы подсластить горьковатую пилюлю, Асгалунским правителем (а теперь, считай, правителем и всего Шема!) было принято мудрое решение: оформить подписание финальной хартии как общенародный праздник, яркий и пышный. Назвать его коронацией было бы неправильно со всех точек зрения — в конце концов, Зиллах уже был коронован порядочное количество зим назад, да и остальные короли вряд ли одобрили бы такое нововведение, ставящее дважды коронованного как бы еще на одну ступеньку выше них. А потому для распланированных на добрую дюжину дней пышных торжеств выбрали политически нейтральное и не вызывающее никаких неприятных ассоциаций название «Дни Единения».

Разумеется, Конан не мог не почтить своим присутствием подобное торжество, на саму возможность которого было потрачено им столько сил и средств из аквилонской казны. Он бы приехал сюда даже в том случае, если бы Зиллах проявил неподобающую королю халатность и не озаботился бы заранее рассылкой торжественных приглашений правителям всех окрестных держав.

Вообще-то, Конан покинул Тарантию больше трех лун назад, уже тогда поняв из донесений конфидентов барона Гленнора, главы тайной службы Аквилонии, что шемитское дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки. Решив сделать свое путешествие как можно менее похожим на завоевательный военный поход или устрашающую операцию, он не стал брать с собой всю центурию Юния Паллантида, ограничившись дюжиной Черных Драконов. Вполне достойная короля охрана, тем более что каждый из драконов в бою стоит как минимум троих обычных ратников, это все знают. Не взял он и двенадцатилетнего старшего сына Кона, оставив его под ненавязчивым присмотром Просперо. Пусть привыкает потихоньку управлять страной, не маленький уже, давно пора. А зарваться и натворить каких глупостей Пуантенец ему не даст, несмотря на изысканный и даже несколько изнеженный внешний вид хватка у Просперо бульдожья, при нем не забалуешь.

Вместо сына и усиленной стражи Конан взял с собой младших дочерей — Иллайнию и Атенаис, а также с полдюжины приличествующих королевским дочерям служанок. Что может быть более естественным и миролюбивым, чем отец-король, путешествующий в компании своих малолетних дочерей? У соседей-королей подрастают сыновья, да некоторые из них и сами по себе совсем ещё мальчишки, так почему же не показать имеющийся в наличие товар, так сказать, лицом? Никогда не помешает закрепить возможный политический союз еще и личной симпатией, а в дальнейшем — кто знает? — может, и сговориться о выгодном браке…

Впрочем, если быть до конца откровенным, взял он их с собой не только из политических соображений. Последнее время ему просто нравилось их общество. Сестры-погодки, такие похожие и в то же время непохожие друг на друга, подрастая, забавляли его все больше. Особенно — десятилетняя Атенаис, старшенькая, с каждой луной все больше напоминающая Зенобию…

По пути Конан намеревался какое-то время погостить у короля Аргоса — все равно ближайший путь в Шем лежал мимо его замка. Он давно собирался познакомиться с Ариостро поближе, предпочитая не полагаться во всем на доклады шпионов, а составлять собственное мнение о ближайших соседях, да все как-то находились более важные дела. Теперь же, как говорится, вроде бы и сам Митра велел.

А если соседушка окажется не слишком неприятным типом — то можно будет и повеселиться от души. По-королевски. Посидеть с бочонком пива вечерком у камина, погонять дичь по окрестностям, благо сбор урожая закончен и можно не опасаться, что королевские забавы оставят какого-нибудь несчастного виллана на зиму без хлеба.

Впрочем, погостить в замке Ариостро Конану толком не удалось — на рассвете третьего же дня его там пребывания в замковые ворота постучался гонец, посланный Зиллахом в Тарантию.

Отбыть в Шем, правда, тоже получилось не сразу. Обрадованный столь быстрым завершением пути, гонец немедленно ускакал обратно, только сменил донельзя умученного коня на свежего из конюшен ариостровского замка. Но успел уверить «Великого короля Конана Канаха» от лица своего владыки в том, что почётный эскорт, достойный «великого короля», будет подан к воротам Малого пограничного Форта не позднее, чем через три дня. Так как от ариостровского замка езды до расположенного на самой границе с Шемом Малого Форта было не более одного, от силы двух дневных переходов, да и то если лошади хромые, ногой за ногу цепляются, — Конан действительно мог не торопиться. Гонец же, если поспешит, будет там уже к обеду.

Но то — гонец, ему положено лошадей загонять. Конан же выедет послезавтра, с утречка пораньше, за день верхом как раз управится. Служанок же и прочую обузу можно уже завтра отправить в повозке, под охраной гвардейцев — пусть переночуют на постоялом дворе, за верховыми они всё равно не угонятся, а тащиться со скоростью полудохлой клячи самому Конану как-то не пристало. Атенаис будет рада — она не любит ездить верхом на дальние расстояния. Охота или короткие прогулки — дело другое, тут ей равных нет. Хотя за последний год Лайне и пыталась не раз оспорить превосходство старшей сестры, но в верховой езде ей пока что этого не удавалось.

Лайне.

М-да…

Вот с Лайне могут возникнуть проблемы…

— Слезь оттуда немедленно! Я кому сказала!!!

Конан никогда бы не подумал, что шипеть можно настолько визгливо. Интересно, кто это из ариостровских придворных дам такой… талантливый? Стараясь не шуметь, он осторожно выглянул за угол. И с трудом удержался от раздраженного вздоха — талантливая дама оказалась принадлежащей к его собственной свите. Ингрис, баронесса Ользе, будь она трижды неладна! Не удивительно, что он сразу ее не узнал — в его присутствии она говорила настолько приторно сладеньким голосочком, что из него, пожалуй, можно было делать сироп даже без предварительного выпаривания. И по настоящему удивительным казалось то обстоятельство, что во рту ее ещё оставались кое-какие зубы — давно ведь почернеть и вывалиться должны были, от такой-то сладости! Конан трижды проклял тот день, когда поручил именно этой подколодной змеюке обучение своих дочерей подобающим манерам. Не то чтобы старая мегера не знала дворцового этикета или сама обладала манерами неподобающими, просто… как бы это получше объяснить… Она, пожалуй, слишком хорошо знала эти самые манеры.

А с другой стороны, — что делать? Не в Киммерии, чай, растут, должны же дочери славного повелителя Великой Аквилонии владеть куртуазным обхождением!

Однако в настоящее время обхождение самой Ингрис особой куртуазностью как-то не отличалось. Как, впрочем, и внешность — высокая прическа сбилась на сторону, маленькие глазки злобно сощурились, поджатые губы, и без того тонкие и бесцветные, вообще превратились в еле заметные ниточки, а на перекошенном лице даже сквозь толстый слой пудры проступили красные пятна.

Конан понял, что зря затаивался. Он вполне бы мог топать, как диковинный зверь-элефант особо крупного размера, дышать полной грудью и даже, пожалуй, ругаться в полный голос — баронесса его все равно не заметила бы. Не до того ей было. Запрокинув трясущуюся от бессильной ярости голову, она продолжала визгливо шипеть, с ненавистью глядя куда-то под самый потолок:

— Слезай немедленно, гадина! Кому говорят, нергалово отродье?!

Конан тоже поднял голову, прослеживая ее взгляд. Хотя мог бы и не напрягаться, поскольку заранее был на всю центуру уверен, что же именно он там обнаружит. Вернее, кого. И для этого вовсе не надо было обладать даром предвидения или обращаться к гадательным рунам, любой тарантиец в здравом рассудке…

И, конечно же, здравый рассудок оказался прав. Вот она, проблема — сидит себе на подоконнике узкого стрельчатого окна, ногами болтает. И опять, между прочим, в мужском костюме, а ведь сколько раз говорено было… Додумать Конан не успел — Главная Проблема аквилонского двора, основной поставщик материала для сплетен и пересудов тарантийских кумушек, младшенькая и горячо любимая Лайне соизволила заметить появившегося из-за угла коридора отца. Обрадовалась, просияв восторженной улыбкой. Взвизгнула от избытка чувств, взбрыкнула ногами и замахала над головой перепачканными ладошками.

И — спрыгнула с подоконника высокого стрельчатого окна.

Находящегося, между прочим, под самым потолком, на высоте, раза этак в четыре превышающей человеческий рост…

Конан прыгнул вперёд, не успев даже охнуть. На выдохе, потому что вдохнуть он тоже не успевал.

Смел баронессу, почти не ощутив сопротивления и оставляя за спиной закрученный штопором ворох пронзительного визга и модных тряпок. Каким-то немыслимым чудом, уже в прыжке, сумел рвануться вперед еще быстрее, так, что хрустнули кости и на мгновение потемнело в глазах. И в самый последний миг успел таки поймать восторженно хохочущую малявку. В падении, вытянувшись в струнку и почти что рухнув на грязные каменные плиты животом, над самым-самым полом, но — успел.

Кувыркнулся перекатом, гася инерцию и прикрывая мощным телом свою добычу. Инерции хватило и на то, чтобы остаточным движением вздернуть тело на ноги без помощи рук — руки были заняты, их на несколько ударов сердца намертво свело в охранительном кольце вокруг крохотной хрупкой фигурки. Реакция испугавшегося тела, чрезмерная и запоздалая. Это кольцо было твердости каменной и спокойно могло выдержать прямой удар боевой палицы. Да только вот толку было бы от этого кольца, промедли он хотя бы самую малость или вложи в прыжок свой на самую капельку меньше сил.

Хорошо еще, что сама Лайне — придушить, заразу! собственноручно!!! — сильно оттолкнулась ногами от стенки и потому прыгнула не столько вниз, сколько вперед, иначе бы…

— Ты что себе позволяешь?!

Голос оказался неожиданно хриплым.

Понятно — не мальчик, чтобы абсолютно безболезненно переносить такие вот совершенно неожиданные встряски. Конан прокашлялся, попутно с воспитательной целью пытаясь нащупать Лайнино ухо, спрятанное где-то в россыпи коротких кудряшек. Но поймать Лайне за ухо — тоже проблема немалая. Особенно, если сама она этого не хочет — реакция у девчонки будьте-нате, опытному бойцу на зависть, даром что малявка совсем. Почти на полторы головы ниже сестры, и не скажешь, что погодки. И соображения никакого. Такое маленькое и хрупкое детское тельце — и такие безжалостно твердые гранитные плиты…

Тем временем Лайне юрким зверьком вывернулась из отцовских рук, но спрыгивать на пол не стала. Наоборот — юркнула под мышку, ужом проскользнула вдоль спины, ловко цепляясь за одежду и даже щипнув разок-другой, прихватив кожу вместе с рубахой крохотными твердыми пальчиками. Довольно чувствительно пнула острой коленкой в бок, цапнула за стянутые в хвост волосы и наконец вскарабкалась на плечо, куда более отца преуспев в завладении чужими ушами и в честь оного события радостно выбивая торжественную дробь обеими пятками по отцовской груди.

Свои уши Конану были дороги — хотя бы как память, — и отдавать их на поругание он не собирался. Никому. А потому сгреб строптивую дочерь за шкирку, подвесил прямо перед собой на вытянутой руке и как следует тряханул для пущего вразумления — так опытные ловчие на псарне встряхивают нашкодивших щенят.

— А если бы я не успел тебя поймать?!

Он попытался придать голосу начальственную громовую раскатистость, но не сумел, вспомнив, как обдало холодком его руки от близости каменных плит. Запоздалый страх сделал голос сиплым.

— Ты? Не успел?! Ха!!! — Полтора мешка презрительного негодования. Здоровых таких мешка. И как только умещается столько в таком крохотном теле?!

Лайне тем временем надоело висеть, она брыкнулась, ловко вывернулась из короткой меховой безрукавки и спрыгнула на пол. Мягко так спрыгнула, на все четыре конечности, оставив безрукавку в руках у Конана — в качестве своеобразного военного трофея. Выпрямилась с независимым видом, вздернув голову и заложив обе руки за спину.

Конан же разглядывал меховую одежку и молчал, соображая. Первая осенняя луна была достаточно теплой, да и гостевые комнаты слуги Ариостро протапливали на совесть. Лайне же, несмотря на малолетство, особой изнеженностью не отличалась. А это означало, что подобная меховая одежка вряд ли могла ей понадобиться внутри замка. Что, вкупе с надетыми на малявке кожаными штанами, предательски выглядывающими из-под плотной рубахи, наводило на определённую мысль весьма неприятного толка.

Конан поднял тяжелый взгляд поверх головы Лайне на баронессу, успевшую слегка оправиться и даже кокетливо одернуть многочисленные пышные оборочки на том месте, где обычно у особ её пола располагается грудь. Ингрис занервничала.

— Опять?

— В-в-ваш-ш-ше В-в-велич-с-с-ств-в-в-в! — Баронесса Ользе от излишнего усердия выпучила глазки и одновременно попыталась растянуть тонкие губы в самой сладкой улыбочке. Впечатление получилось жутковатое.

— Не гневайтес-с-с-с! Ваш-ш-ше Величес-с-с-ств! Я всс-с-сю ночь! Не с-с-смыкая! Буквально на одно мгновение отвлеклась… Смотрю — а ее уже и нет! Я туда, сюда…

— Дрыхла, — уточнила Лайне безжалостно, склонив голову к левому плечу. — Так храпела, что меня разбудила. Еще до зари. Вот я и решила пойти покататься, Арконт меня давно звал. А что — нельзя? Атенаис можно — а мне нельзя, да?!

Чуткое отцовское ухо уловило в ее голосочке опасные нотки — похоже, Лайне намеревалась отстаивание своих якобы попираемых прав устроить прямо здесь и сейчас. Требовалось немедленно ее отвлечь, иначе головная боль на полдня гарантирована.

— На Рыжухе каталась? Или на Толстячке? — поинтересовался Конан нейтральным тоном.

Лайне посопела подозрительно, но удержаться от ответа не смогла — ещё бы! Толстячок был её личным и давно наскучившим пони, кататься на нём вовсе не то приключение, ради которого стоит удирать с утра пораньше от спящей наставницы. Сама возможность предположения подобного рода была оскорбительна и требовала немедленного опровержения.

— Не-а! — Лайне возмущенно-презрительно сморщила носик. Не удержалась и добавила с гордостью и вызовом. — На Громе!

За спиной слабо ахнула баронесса, зашелестела юбками, — кажется, намереваясь рухнуть в обморок. Да что там баронесса, сам Конан охнул тоже почти что и непритворно — Гром был не просто лошадью. Огромный боевой жеребец черной масти и нрава презлющего, специально тренированный под Конана и обученный драться с пешими и конными врагами не хуже иного легионера. Такие боевые кони признают лишь одного хозяина, всех остальных заранее переводя в разряд врагов. Еще в какой-то степени он согласен был терпеть присутствие рядом Черных Драконов, но более — никого. Стексу, одному из дюжины конановских охранников, приходилось выполнять при Громе обязанности конюха — местные слуги приближаться к бешеной скотине не рисковали, и были правы.

— Ну и — как? Понравилось? — спросил Конан осторожно, проводя между тем быстрый поверхностный осмотр дочери на предмет обнаружения откушенных конечностей. Да нет, вряд ли, руки-ноги вроде на месте, синяков и открытых переломов не наблюдается… да и не стала бы она так лазать и прыгать, имея свежую и серьезную травму. Может быть — привирает? Хотя раньше за ней подобного не замечалось.

— Не-а… — Лайне машинально потерла седалище, поморщилась. — Спина слишком широкая! Усидеть толком невозможно — ног не хватает! На Рыжей куда удобнее.

Конан облегченно перевел дух — похоже, реквизиция его персонального жеребца в ближайшие дни ему все-таки не грозит. И Лайне еще какое-то время походит с неоткушенными ушами. Непонятно, правда, почему сегодня Гром ограничился лишь тем, что просто сбросил вредную пигалицу со своей огромной спины — обычно он подобным миролюбием не отличается. Но — радует. С Рыжей же ничего подобного можно не опасаться — она кобылка смирная, очень добрая и совсем невысокая.

Но — всё-таки не пони.

Для обеих сестёр это обстоятельство оказалось крайне важным…

Рыжая кобылка была обещана Атенаис как подарок к приближающемуся дню ее рождения. Большая лошадь для большой девочки. Давая это обещание, Конан и не подозревал, что надолго обеспечивает себе изрядную нервотрепку. Уж лучше бы было сразу подарить — на принадлежащие сестре вещи Лайне никогда не покушалась, демонстративно их не замечая. Но в том-то и дело, что Рыжая пока что Атенаис вроде как бы и не принадлежала…

— Я почти два сраных колокола каталась! По всему сраному двору! И рысью, и даже сраным галопом, вот!

Ну, это она, допустим, привирает — не настолько широк внутризамковый двор, чтобы скакать по нему галопом. Но проблема тут даже в другом…

— Иллайния?! Как можно?! Ваше величество, объясните ей, что воспитанной девочке её возраста не подобает…

Точно — проблема.

Отправлять её с прочими женщинами просто опасно — если уж даже Ингрис с ней не справляется, что говорить об остальных. Придется, похоже, брать с собой… Нергал, не к ночи будь помянут! Наверное, ее и вообще не стоило брать в эту поездку. Какой там «товар лицом» — такой товар умные купцы лицом никому заранее не показывают. Пока не связали будущего покупателя по рукам и ногам и полученные от него деньги не припрятали понадежней! Знакомить этого сорванца с потенциальными женихами и их родителями — значит, заранее похоронить любую надежду на выгодный брак.

Теперь вот — приглядывай, таскай с собой повсюду, как привязанную к седлу собачонку, на Аорха перед собой сажай — не на пони же ей весь день трястись?.. И как бы теперь так извернуться, чтобы не выглядело это капитуляцией?..

Стоп. Ей самой-то ведь наверняка такая идея очень даже понравится! Тогда почему бы не сделать это условием сделки? Она очень серьезно относится к данному слову, никогда его не нарушит, как бы ни подначивали, несмотря на то, что такая пигалица… Только что бы такое у нее попросить — не слишком обременительное, но в то же время и достаточно важное, чтобы она не заподозрила подвоха?

Внезапно у Конана перехватило дыхание — он понял, что именно будет просить у нее взамен, убивая одним копьем двух горных серн.

— Хочешь поехать не в карете, вместе с остальными женщинами, а со мной? — спросил он деланно-нейтральным тоном. И вкрадчиво добавил — Верхом?..

— Ваш-ш-ше велисес-с-с-ство! — Баронесса Ользе, кажется, потеряла дар речи и только возмущенно забулькала.

Лайне же восторженно растопырила глазенки и быстро-быстро закивала, боясь неосторожным писком спугнуть нежданную удачу. Конан придал своему лицу достаточную степень задумчивого скепсиса, чтобы она не расслаблялась заранее.

— Ну, я полагаю, что мог бы тебе это позволить… С одним условием. С того момента, как мы прибудем в Шем, и до самого окончания праздников ты будешь вести себя прилично и одеваться так, как подобает дочери короля. Короче, во всем брать пример со старшей сестры. Договорились?

Личико Лайне страдальчески вытянулось — такого подвоха она не ожидала. Она моргнула, сморщилась, пошевелила губами. Конан запаниковал — похоже, упоминанием о старшей сестре он перегнул палку, надо что-то срочно…

— Никаких украденных кинжалов, никаких драк, никакой стрельбы — до самого конца первой осенней луны, — сказал он решительно и быстро добавил, пока она не успела разразиться возмущенным воплем. — А потом я подарю тебе свой арбалет. Идет?

Он так и знал, что арбалет подействует — при звуках этого волшебного слова личико Лайне самым чудесным образом разгладилось и просияло искренним восторгом и смирением.

— Да!!! — восторженно выдохнула она, — Тот, который с бронзовой отделкой! У него самая высокая кучность, мне Паллантид показывал…

У кузнецов есть хорошая поговорка — куй железо, не отходя от горна. Конан придал себе еще более грозный и неуступчивый вид:

— Но ты поняла? Вести себя прилично! Иначе — никаких арбалетов!

Лайне скривилась. Сказала уже куда менее восторженно:

— Поняла.

— Слово?

— Слово. — Она вздохнула печально, но тут же снова расплылась в довольной улыбке. — Зато — арбалет. И — целый день верхом. На Рыжей! Идет? — она мстительно сверкнула глазенками. Наступил черед Конана скривиться.

— Идёт.

На Рыжей весь день — это, допустим, вряд ли. Целый день верхом она и на Толстячке не продержится. Но пусть какое-то время повыделывается, воображая себя взрослой и самостоятельной, устанет как следует, а потом отоспится на Громе, его спина и не такую тяжесть выдерживала, в присутствии хозяина он против второго седока возражать не станет.

Странности начались еще на границе.

Гонец не обманул — эскорт прибыл к воротам Малого Форта точно в срок. Только вот вместе с десятком в пух и перья расфуфыренных стражников позёвывающий после почти бессонной ночи Конан обнаружил во дворе странное сооружение на колесах, запряженное парочкой лошадей в сбруе, изукрашенной сверх всякой меры. Золотые и серебряные пряжки, цветные ленты и живые цветы были не только густо вплетены в гривы, хвосты и упряжь несчастных животных, но и почти что сплошь покрывали невероятно вычурную карету, оказавшуюся личным презентом от короля Зиллаха великому королю Конану.

Не успел Конан фыркнуть и объяснить, что вообще-то карета у его свиты уже имеется — вот сейчас запрягают! — как два дюжих стражника из выделенного Зиллахом эскорта аккуратненько подхватили его под локоточки и помогли взобраться по высоким ступенькам, сопровождая каждое движение вежливым: «осторожно, ваше величество, здесь ступенечка… внимание, порожек… не соизволит ли ваше величество поставить свою ножку на эту приступочку? Не будет ли угодно вашему величеству с удобством расположиться на этих вот подушках? И не соблаговолит ли ваше величество вытянуть ножки сюда — так вашему величеству будет куда удобнее».

Величество настолько растерялось, что соизволило и даже соблаговолило. Хорошо еще, что с утра он, желая показать достойный подражания пример Лайне, и сам оделся подобающе. И даже так не любимый им берет с вышитой золотом пятизубой короной нахлобучил, и цепь с королевской печатью — на самом видном месте поперек живота. А то был бы он хорош на этих шелковых мягчайших подушках в своих любимых затрапезных кожаных штанах и давно не стираной рубахе! Позорище.

А подушек, кстати, что-то многовато накидали, словно в любовное гнездышко высокородной жрицы Дэркето попал. Они что в этой повозке перевозить намерены — монаршью особу или корзину тухлых яиц?!

Конан на какое-то время впал в несвойственную ему растерянность, не понимая толком, чего же ему больше хочется — злиться или смеяться. Правда, успел подозвать Стекса и распорядиться насчет Аорха — все равно ведь никого другого зверюга к себе не подпустит.

Жаль, конечно, что не удастся самолично присмотреть за Лайне, но от неё сегодня вроде бы сюрпризов ожидать рановато — умаявшаяся вчера, она, скорее всего, сегодня весь день будет необычайно тиха и послушна. Нет, никаких сюрпризов от младшенькой Конан не ждал. И оказался прав.

Сюрпризы поджидали в дороге.

Причем с той стороны, о которой Конан менее всего был склонен и думать.

Нет, он, конечно же, предполагал, что езда в карете несколько более медленна, чем верхом, к тому же на свежих застоявшихся лошадях, но чтобы настолько!..

Сначала он думал, что так медленно кавалькада передвигается из-за тесноты улочек окружившего Малый Форт городка. Но скорость не увеличилась и тогда, когда вместо дробного перестука мостовой под колесами кареты запылила просёлочная дорога. Столь неспешный аллюр, более подходящий похоронной процессии, задавали разряженные местные стражники, неторопливо ехавшие во главе. И, похоже, они вовсе не собирались понукать лошадей. Наоборот — придерживали, если те вдруг сами по себе слегка убыстряли шаг.

Какое-то время Конан разглядывал в окошко медленно уплывающие назад окрестности, а потом подозвал Стекса — благо тот ехал рядом с каретой. И попросил его узнать причину такой скорости, достойной разве что престарелых виноградных улиток. Обрадованный Стекс, которого и самого подобная медлительность раздражала, ускакал вперед, но очень быстро вернулся, крайне раздосадованный.

Стражники утверждали, что увеличить скорость передвижения никак не возможно, у них личный приказ начальника Асгалунской стражи — ограничиваться медленной рысью, чуть ли не шагом, для пущей сохранности в полном здравии особы великого короля аквилонского.

Конан с досады сплюнул в окно — не на шелковые же подушки плевать? Двадцать зим назад он послал бы всех куда подальше, вытряхнул бы возничего прямо в дорожную пыль и, заняв его место, показал бы этим изнеженным шемитским горе-стражникам настоящую скачку.

И, скорее всего, загнал бы непривычных к подобному обращению лошадей. Или карету разбил, что было бы вообще вопиющей неблагодарностью — она наверняка немалых денег стоит, вон, даже золотого аквилонского льва на дверцу приколотили, старались угодить великому королю.

Нет уж!

Не стоит лишний раз подтверждать свою и без того достаточно варварскую репутацию.

Конан поудобнее устроился в мягких подушках, закрыл глаза. И не заметил, как задремал. Что было вовсе не мудрено — всю ночь он пьянствовал с офицерами Малого Форта, среди которых у Конана неожиданно обнаружился старинный друг, знакомый по славным шадизарским временам, они вместе тогда по окрестностям безобразничали.

Надо же, как тесен мир! Не выпить за подобную встречу было бы крайне нехорошей приметой. А зачем нам плохие предзнаменования в самом начале пути? Вот они и выпили. А потом еще выпили — уже за будущие встречи. И еще. А потом пели песни. А уже совсем потом кто-то из молодых офицеров затеял состязание на мечах — тут уж и Конан не утерпел. Хорошо, короче, погуляли. Душевно. До сих пор в голове гудит и плечи ноют — еще бы! Помаши-ка почти что три колокола подряд огромным двуручником, сразу от пятерых отмахиваясь! Как после такого не заснуть на непривычно мягких шелковых подушках под мерное поскрипывание деревянных колес непривычно благоустроенной кареты?..

И вот там-то, на самой грани яви и сна, и посетила его впервые эта странная мысль.

«За кого они меня принимают?..»

Утомленный бессонной ночью и укачанный мерным неторопливым движением, он не видел, как в неплотно затянутое шторкой окошко королевской повозки заглянул один из стражников-шемитов, присланных в составе эскорта. Стражник довольно долго ехал рядом с каретой, посматривая на спящего короля. Конан спал на спине, закрыв лицо беретом с вышитой золотой короной. Только торчала из-под берета в затянутый шелком потолок коротко подстриженная седая борода да дергался кадык на морщинистой шее.

Стражника окликнул кто-то из сородичей — довольно громко окликнул. Стражник вздрогнул и бросил вороватый взгляд внутрь кареты, словно опасаясь быть застигнутым врасплох за не слишком достойным занятием. Но король не проснулся, всхрапнул только. Стражник улыбнулся довольно и успокоенно, отъехал к своим. Улыбочка у него была кривоватой и понимающей.

Он увидел все, что хотел увидеть.

— За кого они меня принимают?!

Пришедшую вчера в полусне мысль Конан огласил уже к вечеру следующего дня, увидев паланкин. Негромко, правда, огласил, но стоявший рядом Квентий услышал, сделал большие глаза и усмехнулся в рыжие усы. Понимать своего начальника малой стражи Конан давно уже научился без лишних слов. Вот и сейчас было ясно, что Квентий советует во всем подчиняться местному этикету — мало ли какие изменения у них тут произошли за последнее время?

Паланкин Конану подали для того, чтобы облегчить преодоление последней сотни шагов от кареты до зала аудиенций. Конан совсем было уже собирался вспылить и как следует отдубасить носильщиков тем, что останется от паланкина после столкновения его с одной из дворцовых стен, но под осуждающим взглядом начальника малой стражи делать этого не стал. «Ты не дома, — говорил ему этот взгляд, — здесь свои правила. И, если Зиллах желает оказать своему гостю подобную честь, — верхом самой черной неблагодарности будет от оной чести отказаться». Конан буркнул себе в бороду неразборчивое, зло сощурил глаза и полез в паланкин.

Его настроение испортилось окончательно, когда несколько позже он обнаружил, что из всех присутствующих на Малой аудиенции коронованных особ подобного рода честь оказана была лишь ему одному.

Он начал догадываться.

А во время последовавшего за аудиенцией торжественного обеда догадка его получила весьма неприятное подтверждение…

— Он стар. Шестьдесят четыре зимы — возраст более чем почтенный.

Два человека стояли на верхней галерее пиршественного зала, глядя вниз. Во время торжественных официальных пиров на этой галерее располагались лучники или музыканты — в зависимости от того, с кем именно пировали хозяева замка и в чьих услугах они в данную минуту нуждались больше. Один из наблюдателей, тот, что постройнее и помоложе, был в форме стражника. Второй, более крупный и представительный — в бархатном черном плаще с капюшоном. Оба они смотрели вниз, на освещенный неверным пляшущим светом факелов пиршественный стол и сидящих за ним людей. Вернее — на одного человека.

Этот человека действительно стоил того, чтобы на него посмотреть. Он был огромен — отсюда, сверху, казалось, что он раза в два шире любого другого из сидящих в зале людей. Плечи такой ширины встретишь разве что у гнома. Да и то — не у всякого. Но человек не был гномом — если бы он дал себе труд встать, то сразу бы стало видно, что и по росту он выше любого из присутствующих. Как минимум на голову. Он возвышался над своими соседями даже сейчас, когда сидел, ссутулившись. В отличие от остальных пирующих, он был неподвижен и, казалось, спал, опустив седую бороду на мощную грудь.

— Он выглядит достаточно крепким для своих… столь преклонных лет… — С долей сомнения в голосе возразил собеседнику человек в чёрном плаще. Слово преклонных он произнес с откровенной иронией. — Не ошибись, Айзи, выдавая желаемое за действительное. Все-таки перед нами живая легенда Закатных стран. Его и раньше, случалось, недооценивали…

— Он стар! — повторил стражник по имени Айзи нетерпеливо и раздраженно. — Да, когда-то он был легендой… Но не думаю, что сейчас его стоит принимать в расчет или всерьез опасаться.

— Он сумел захватить и удержать трон великой державы — а ты утверждаешь, что его не стоит принимать всерьез?

— Тогда он был молод и силен, а сейчас стар и слаб. Даже легенды стареют. Тем более — короли. Вчера он проспал весь день в карете, я сам видел! У него почти что над ухом кричали в полный голос — а он даже не перестал храпеть! Не шевельнулся! Он старик, Закарис. Просто никчемный старик.

Тот, кого назвали Закарисом, все еще сомневаясь, качнул головой:

— Посмотри на него — он не выглядит стариком.

— Он совершенно седой! Он даже меча не носит! Да что там меч — он и сам себя по лестнице поднять не может! Ему выделили четырех носильщиков — и это внутри дворца! Может, он и не выглядит стариком, но это просто оболочка, а ведет он себя как самый настоящий старик! Капризничал всю дорогу, едем не так, еда плохая, а вчера вечером так и вообще играл с дочками в куколки, представляешь?!

Закарис в глубокой задумчивости смотрел на дремлющего за столом человека. Смотрел, почти не мигая. Складка между его бровями стала глубже — Айзи, конечно, молод и горяч, но доводы его убедительны. Лицо закутанного в черный бархат человека было мало предрасположено к созданию улыбок, как удовлетворенных, так и всех прочих. А потому осталось неподвижным — лишь дрогнул слегка левый уголок твердого рта.

— А ведь это, пожалуй, все меняет. Пожилые люди — они как дети. Их даже не надо убивать… только следует поторопиться, пока нас не опередил этот хитрозадый шушанский молокосос…

Закарис поискал глазами юного соперника и конкурента из второй — теперь уже навсегда второй! — столицы Шема. Нашел — в неприятной близости от неподвижно застывшего старика. Их разделяло всего три человека. Оставалось надеяться, что три сидящих рядом человека на королевском пиру — это всё-таки достаточная преграда, и Селиг не окажется настолько наглым, чтобы попытаться в первый же вечер охмурить беспомощного и впавшего в детство короля Аквилонии…

— Посмотри на него, — сказал Селиг, молодой король Шушана, второй — пока еще второй, но это ненадолго! — столицы Шема своему соседу и соотечественнику Рахаму. — И это — знаменитый Конан-киммериец, великий герой-варвар, победитель всего и вся?! Эта старая развалина?! Вот уж действительно, правы древние филозофусы — так и проходит земная слава…

Он обгрыз хорошо прожаренную утиную ножку, бросил кость вертящимся под столом собакам. Засмеялся недобро.

— А я-то, дурак, планы хитроумные строил, все придумывал, как бы нам половчее перетащить его на свою сторону, пока этот жирный кабан не спохватился. А все получается так просто… Великий варвар и непревзойденный воин на деле оказался пустышкой. Он ведь приехал с дочерьми, с дочерьми, понимаешь, Рахам, что это значит?! Он уязвим! Он больше не та живая легенда и беспощадная неприступность, о которой нам всем твердили! Он постарел и стал уязвим. А если воин уязвим — он заранее проиграл, понимаешь? Нам проиграл!

— Мы его убьем? — спросил Рахам просто. Он вообще был человеком очень простым и зачастую не понимал длинных и запутанных речей своего короля. Селиг подавился выпитым вином, откашлялся, прошипел:

— Ты что болтаешь?! Совсем с ума сошел?! Мы же не самоубийцы! Ты видел его Черных Драконов? Пусть сам король и слаб, но его драконы сильны по-прежнему. Нет, мы не станем даже пытаться его убивать, особенно — здесь, это пусть дядюшка-Зак убивает всех налево и направо где ни попадя, мы же будем умнее… Мы с ним подружимся! — Он хихикнул и сделал непристойный жест. Глазки его стали маслеными. — О, ты даже не представляешь, Рахам, насколько же близко мы с ним в конце концов подружимся! Можно сказать, породнимся…

Конан буквально закаменел, с огромным трудом удерживая рвущуюся наружу ярость. Так его не унижали давно, а безнаказанно — так и вообще никогда! Он даже глаза закрыл, чтобы не видеть творящегося вокруг безобразия. Носильщики с паланкином и заваленная шелковыми подушками карета — это было так, мелкой неприятностью и сущим пустяком по сравнению со всем остальным.

Во-первых, всю торжественную речь Зиллаха он прослушал сидя. Когда внесенные в зал аудиенций носилки поставили на пол, Конан попытался встать из низкого и неудобного кресла и размять затекшую спину. Но смотритель королевского замка Мордохий, как-то незаметно оказавшись рядом, шепнул ему:

— Сидите-сидите, Ваше величество, вставать совершенно необязательно!

Причем таким тоном шепнул, каким сержанты обычно рявкают «Смир-р-на!» наиболее нерасторопным и тугодумным новобранцам. Конан не стал спорить и остался сидеть. И только к концу благодарственно-приветственной зиллаховской речи обнаружил с некоторым смущением, что сидел он во всем зале один — остальные стояли. Все. Даже сам Зиллах.

А в обеденном зале на деревянной скамье его поджидала подушечка.

Мягонькая такая подушечка, с пятизубой короной и вышитым золотым аквилонским львом — и когда только успели? Расторопный слуга с должным почтением ловко подсунул ее под самое королевское седалище.

Конан стерпел. Хотя зубами скрипнул так, что, казалось, на том конце стола слышно было. Но когда вместо доброго куска баранины ему подали вареные в меду фрукты с какой-то распаренной кашкой, он схватился за кубок. Вообще-то он в подобных обстоятельствах предпочел бы схватиться за меч. Но Квентий, хитрая лиса, словно заранее это паскудство предвидел и уговорил его на все время торжественных церемоний оставить оружие на попечении доверенного слуги — иначе говоря, того же Квентия. Для подчеркивания, так сказать, мирных намерений и чистоты помыслов. И во избежание всяких искушений, праздничным регламентом непредусмотренных.

Хитрый змей! Наверняка предполагал, как его короля здесь унижать будут, вот и спрятал Конановский меч заранее, надежно упаковав в собственной седельной сумке. И теперь до него не так-то легко дотянуться, до услужливо пододвинутого к самому локтю серебряного кубка дотянуться гораздо проще.

Вот за этот самый серебряный кубок Конан и схватился, потому что без изрядной дозы офирского красного или хотя бы местного розового пережить подобное издевательство был просто не в состоянии.

И тут его ожидало последнее потрясение — вместо вина в его кубок оказалось налито молоко.

Подогретое.

Сладкое.

С мёдом и даже, кажется, какими-то специями…

Вот тут-то Конан и закрыл глаза. И засопел, почти реально ощущая, что из ушей у него валит дым. У всякого терпения есть границы и пределы, за которыми следует взрыв. Сколько можно издеваться, в конце-то концов?!.

— Ваше величество?

В дверь с осторожностью просунулась голова Квентия. Одна только голова и, можно сказать, с преувеличенной осторожностью.

— Ну?!

Конан в это скверное утро и после не менее скверной трапезы менее всего был расположен выслушивать пусть и ценные, но вряд ли приятные речи своего начальника малой стражи — он только что нечаянно сломал у серебряной вилки драгоценную рукоятку из кости зверя-элефанта. И теперь пытался решить, не будет ли проще выкинуть к песьим демонам эту злосчастную вилку и употребить содержимое мисок при помощи рук и твердой хлебной корки. Вчера вечером он был так зол, что на пиру почти ничего так и не съел, и потому живот сегодня подводило весьма ощутимо. А наваленная в драгоценных мисках бурда хоть и выглядела премерзейше, но пахла вполне приемлемо и даже аппетитно, может, она и на вкус не такое уж…

— Я вам покушать принес, ваше величество! Настоящей еды! Баранина с чесноком! Половина жареной утки! И пиво!

— Ну и что ты тогда там стоишь, убийца?!

После доброй еды человек и сам добреет. А жбанчик холодного пива, непонятно как и где раздобытого вездесущим Квентием, так и вообще настраивает на мирный лад и возрождает вполне философское отношение к действительности даже у самых воинственных и непримиримых. У человека же, настроенного философически, даже вареные в меду мелкие яблочки не вызывают раздражения. К тому же оказались эти яблочки на вкус вполне даже и ничего. Хотя, конечно, к пиву бы куда лучше подошли моченые, квашеные вместе с капустным листом и листьями винной ягоды. А еще лучше — хорошо провяленная и просоленная дикая козлятина, наструганная узкими длинными ломтиками…

Конан откинулся на спинку мощного кресла, сыто рыгнул. Покосился на все это время молча сидевшего на лавке Квентия. Конан слишком хорошо знал начальника своей малой стражи, чтобы не понимать — не только баранину с утятиной и вожделенное пиво спешил доставить тот с утра пораньше своему королю. Что ж, пожалуй, самое время — после завтрака дочки ушли гулять по внутреннему парку, сопровождаемые несгибаемой баронессой, и ничьих излишне любопытных носов поблизости не наблюдается.

— Выкладывай.

Квентий поерзал, начал издалека:

— По дворцу ходят странные слухи… Растий, ты его знаешь, рыжий такой, уже успел сойтись накоротке с местной стряпухой, и потому сведения самые что ни на есть доподлинные…

Примета скверная. Если уж даже Квентий начинает издалека, выражается витиевато и не рискует прямо доложить своему королю, что именно болтают между собой слуги чужого замка — значит, ничего хорошего они уж точно не болтают. Ни про означенного короля, ни вообще. Странное раздражение, донимавшее Конана со вчерашнего вечера вроде легкого зуда, смутного и трудно определимого, вдруг резко усилилось, оформилось и получило название, ознобной дрожью скользнув вдоль хребта. Чувство близкой опасности — вот как оно называлось, это смутное и трудноопределимое раздражение.

И многое сразу становилось понятным, словно чувство это зажгло новый факел, осветивший давно знакомую обстановку совершенно под другим углом и по-новому разбросав на местности длинные черные тени.

— Короче.

Сдержать грозный рык и не оскалиться оказалось проще простого — ярость испарилась без следа, оставив после себя лишь звериную настороженность матерого хищника, способного часами лежать в засаде, не выдав себя ни единым неверным вздохом или движением. Опытные воины единодушны с хищными зверями — в настоящей и беспощадной борьбе ярость только мешает. Когда серьезная опасность подходила вплотную, Конан моментально переставал злиться, становясь тихим и обманчиво спокойным.

Квентий поежился.

— У этих шемитов вечно все не как у людей! — взорвался он неожиданно. — Ты хоть знал, что у Зиллаха есть брат?! Причем — старший!!!

— Допустим. И что?

— Так ведь это же все меняет!.. — Квентий растерялся, видя, что чреватые огромными осложнениями сведения не произвели на Конана ни малейшего впечатления. — Он же старший! Значит, он и должен быть главным королем…

— Ничего это не меняет. — Конан вздохнул. Осмотрел взятый со стола кинжал, поморщился. Таким лезвием зарежешь разве что жареную утку. Впрочем, чувство близкой опасности не было настолько уж острым, чтобы подозревать, что оружие ему может понадобиться вот прямо сейчас. Но, с другой стороны, перебдевший дольше живёт. — Мне про это дело Гленнор еще пес знает когда докладывал… Закарис, хоть и старший, но слишком прямолинеен и воинственен, а папаша у них с Зиллахом был не дурак, понимал, что такого боевитого сыночка опасно на трон сажать даже в отдельно взятом Асгалуне. Вот и разделил власть между ними по уму и пристрастиям. Закарис при своем коронованном братце — не просто начальник стражи или там какой-нибудь обычный министр. Он его правая рука, можно сказать — соправитель. В торговые коммерции или там разбор купеческих претензий друг к другу он не суется, они ему не интересны и малопонятны. Зато во всех прочих делах, связанных с охраной, военными действиями, стражниками или какими оружными походами-поединками — тут главнее его нет. Так и правят.

— Не понимаю. Если все стражники и воины города подчиняются лично ему — почему бы Закарису не свергнуть брата и не стать самому королем, настоящим и единым? Вся воинственная дворянская молодежь от него без ума, да и простой народ бы поддержал, слуги его любят. Говорят, что он строг, но справедлив — даже собственного любимого сына в острог посадил, когда тот по пьяному делу разбой с бесчинствами учинить надумал. Про Зиллаха отзываются куда с меньшей теплотой.

— Почему, спрашиваешь? Да хотя бы потому, что Закарис не дурак. Он отлично знает, откуда у асгалунского трона ножки растут. Захватить власть он бы мог легко. Удержать — нет. Это все неприятные новости?

— Нет, — Квентий покосился осторожно и начал заход с другой стороны. — Еще поговаривают, что Асгалун — далеко не самый подходящий город для новой столицы. Да и юный король Селиг был бы куда лучшим правителем, чем…

— А! — Конан отмахнулся. — Опять Шушанцы воду мутят. Ко мне вчера на пиру подкатывались, теперь вот и до тебя добрались. Что еще?

Квентий вздохнул. Откашлялся. Сообщил подчеркнуто нейтральным тоном:

— О тебе тоже слухи ходят… странные. Говорят, что с годами ты… э-э-э, несколько…

— Состарился, поглупел и ослаб, — задумчиво окончил Конан сам фразу, на завершение коей у Квентия духу так и не хватило.

Второе преимущество заключалось в размерах — арбалет был удивительно мал, его можно было легко спрятать под безрукавкой. Действительно — почти игрушка. Но игрушка очень даже серьезная и смертоносная — не случайно же начальник Чёрных Драконов Палантид именно его расхваливал за удивительную точность стрельбы.

Третье же преимущество заключалось в том, что этот арбалет был обещан именно ей, Лайне. И только ей. И не надо будет больше клянчить у высокомерного Кони или просить «на разок стрельнуть» у более снисходительных гвардейцев — это оружие будет ее, личное. И никто не посмеет его у нее отобрать, как отобрали прошлой зимой кинжал, честно добытый ею у раззявы-пажа прямо из-за пояса.

Кинжал был так себе, плохо центрован и заточен отвратительно, но все равно было немного обидно, когда его отобрали. Честно добытое оружие, пусть и не в бою! Хотя и не слишком сильно обидно, надо признаться. В конце концов, этих балбесов-пажей по отцовскому замку немало бегает, и почти у каждого один, а то и целых два кинжала имеются. Если вдруг понадобится — разжиться подходящим оружием можно быстрее, чем поднаторевший в своем деле жрец-славослов успеет три раза сказать «Славься, Митра!»

Вишневый арбалет — совсем другое дело.

Он стоил любых мучений, и потерять его по собственной глупости было бы очень обидно. И он будет ее — надо только продержаться до первого дня второй осенней луны. Не так уж и долго. Если подумать.

В дверь постучали. Толстая рябая девка, которую баронесса оставила вместе с Лайне, засадив за вышивание, бросилась открывать. Обрадовалась, дуреха, возможности хотя бы на время оторваться от постылого и нудного занятия. Лайне ее понимала — свою подушечку с иголками она отбросила сразу же, как только шаги баронессы затихли в гулком коридоре. Слегка повернув голову, глянула — кто там пришел? Не то чтобы ей действительно было интересно, просто какое-никакое, но развлечение.

Развлечение вышло так себе — явился молодой противный хлыщ, который вчера весь вечер на пиру увивался вокруг старшей сестрицы. Не пустой приперся — с подарками. Двое слуг заволокли в комнату поднос со сластями и увесистый сундучок с чем-то более ценным. Вышли, а хлыщ остался. Заговорил о чем-то с толстой вышивальщицей — та разахалась, расхихикалась, раскраснелась, схватилась за вышивку, словно пыталась ею огородиться от хлыщевых речей.

Понятненько.

Опять свои паскудные вирши читать взялся. Так себе вирши, кстати. Стекс, когда начальство не видит, те же истории куда забавнее излагает. И рифмы у него острее — уж как загнет, так загнет, даже матерые стражники крякают! Жаль только, что до конца дослушать стексовские побасенки почти что никогда не удается — обязательно кто-нибудь обнаруживает присутствие лишней слушательницы, делает страшные глаза и кричит громким шепотом: «Лайне?! Ты что тут делаешь?!» Ну ничего, когда-нибудь ей удастся спрятаться понадежнее и дослушать все-все-все, вирши-то интересные. Те, конечно, что Стекс сочиняет, а не этот хлыщ.

Лайне потеряла интерес к происходящему в комнате, снова уставилась за окно. Правда, ускакавших всадников больше не было видно за домами. Но там, дальше, минуя городскую стену, дорога уходила в поля и хорошо просматривалась. Хотя таким аллюром они до городских ворот полдня добираться будут.

Глядя поверх пухлого плеча красной и вконец сомлевшей рабыни на сидящего в окошке ребенка, Селиг с трудом удерживался от того, чтобы не выругаться. Если уж не везет — так не везет полной крынкой да с горочкой. Вроде бы сестры, и совсем небольшая разница в возрасте, а вот поди ж ты!.. Одна — вполне сформировавшаяся женщина, хотя и миниатюрная, со всеми необходимыми выпуклостями во всех нужных местах. И, главное — уже все о себе отлично понимающая. Тут тебе и кокетливые улыбочки, и намекающее дрожание пушистых ресниц, и множество других еле заметных, но очень важных в этом деле мелочей.

Вторая же — сущий младенец.

Сидит себе на подоконнике, ноги задрав чуть ли не до головы, в позе — ни малейшего кокетства или попыток очаровать случайного гостя. Да и вообще — некрасивая поза! Ноги вывернуты, спина ссутулена, юбка дорогого шитья вся помята и словно изжевана, из-под нее торчат грязные пятки и тощие исцарапанные лодыжки чуть ли не до колен. А она и ухом не ведет — словно ей совершенно плевать, как она выглядит со стороны. Ни одна настоящая женщина не позволит себе так сидеть в присутствии мужчины!

Да вот только в том-то и дело, что не женщина это.

Пока еще не женщина.

А детям — им действительно наплевать на свой внешний вид, они вообще нагишом ходить могут — и ничего! Если, конечно, не вмешаются взрослые. Умные взрослые — Селиг с сожалением покосился на вконец смущенную и разгоряченную его полупрозрачными стихотворными намёками пухлую дуреху. Девица явно была глупа и нерасторопна, старая баронесса на ее месте давно бы уже стряхнула свою воспитанницу с подоконника и заставила принять более приличествующую девочке знатного происхождения позу. А заодно — и на пришедшего кавалера внимание обратить заставила бы. Баронесса была стара и умна, пухлая служанка — молода и глупа. Но при этом — аппетитна, зараза, просто до невозможности!

Это всегда почему-то так бывает — чем девица глупее, тем аппетитнее! Селиг обязательно бы ею занялся — как-нибудь потом, на досуге. Потому что на сегодня у него было запланировано куда более важное дело.

Было…

Селиг с трудом удержался от того, чтобы не топнуть ногой. Он так серьезно готовился, так долго выбирал наиболее завлекательные побрякушки и изысканные сласти, так тщательно доводил перед зеркалом до полного совершенства свой наряд, что умудрился опоздать. Кто же мог предположить, что старый хряк вдруг ни с того ни с сего проявит невиданную резвость, а эта маленькая кокетливая вертихвостка умотает с ним и полудюжиной стражников пес его знает куда с утра пораньше, оставив вместо себя сестру-дитя?!.

Детей Селиг не любил.

Особенно — девочек.

Он просто не знал, что с ними делать, и как-то терялся. С мальчишками еще понятно — дать пинка или отвесить хорошую затрещину, чтоб под ногами не путался, и вся недолга. Но так грубо обращаться с девочкой, которая, вполне возможно, в скором времени превратится в прекрасную и вполне понятную женщину, Селиг просто не мог себя заставить.

С женщинами тоже все было просто — их следовало любить, баловать и радовать подарками. Но кто его знает, чем можно порадовать этого вот ребенка, которому, похоже, не интересно ничего, кроме того, что происходит за окном?

Впрочем — все дети любят игрушки…

Селиг хищно улыбнулся в холеные усики, поощрительно щипнул рябую служанку за пухлое плечико, слегка разворачивая ее в сторону окна:

— Позови сюда свою маленькую госпожу.

Служанка полуобморочно на глубоких вдохах качнула вверх-вниз грудью преизрядной пышности и перевела осоловевший взгляд на подопечную. Если до этого ее лицо было цвета хорошо проваренного речного клешнястого панцирника, то сейчас и вообще налилось густым свекольным соком, а распирающие декольте груди стали напоминать два зачем-то сунутых ею под платье огромных корнеплода.

Она заверещала, замахала руками и бросилась всячески поправлять на доверенной ее попечению младшей королевской дочери одежду и сдирать саму королевскую дочь с подоконника. При этом была она настолько усердна и бестолкова, что только благодаря невероятному чуду ей удалось не вышибить несчастную девочку наружу, не переломать ей руки и ноги и не оторвать напрочь какую-нибудь не слишком прочно пришитую деталь туалета.

Младшая королевская дочь — как же её звали? Ламиния? Аларния? Вчера её представили, но он как-то не запомнил, сразу поняв, что Атенаис окажется не только куда более доступным, но еще и намного более приятным вариантом. И сосредоточился на ней, поскольку всегда был сторонником совмещения приятного с полезным.

Короче, как бы там ее ни звали, но перенесла она подобную экзекуцию безропотно. Стояла безвольной куклой, позволяя себя всячески трепать, ругать и дергать, сохраняя на заторможенном лице отрешенно-скучающее выражение. Голова ее моталась на тонкой шее, как у мертвого ощипанного цыпленка, глаза были такими же тусклыми и бессмысленными, словно затянутыми пленкой.

И Селиг внезапно с кристальной ясностью понял, что только что узнал, пожалуй, самый важный и тщательно охраняемый секрет двора Тарантии — младшая и любимая дочь короля Аквилонии была, похоже, из тех, кого вежливо именуют «богами обиженными». Она калекой родилась — но не физически, а умственно.

Теперь становилось понятным, почему они с сестрой такие разные, и со временем эта разница будет только усиливаться — просто старшая росла и развивалась нормально, а эта так на всю жизнь и останется глупым безвольным младенцем. Она сама даже одеться толком не в состоянии, что уж говорить о чем-то более серьезном! Все важные решения за нее всегда будут принимать окружающие.

Например — муж…

Сильный, молодой, заботливый и любящий муж — в конце концов, это безмозглое и совсем еще пока детское тело довольно скоро станет телом хотя и безмозглым, но уже вполне себе женским. При должном уходе со временем обязательно станет! А уж сделать эту безмозглую куклу счастливой и довольной опытный муж сумеет, для счастья и довольства мозгов не надо, лишние мозги в таких делах только мешают, это знает любой мужчина. Ну, может, и не любой, но мужчина умный знает точно.

Итак — что мы тут имеем? Вернее — можем иметь… Сильный, умный, заботливый муж при послушной и довольной кукле. Муж, которому будет безмерно признателен любящий и постепенно отходящий от дел своей огромной империи старик-отец…

Селиг посмотрел на туповатую и словно бы засыпающую на ходу девочку уже совсем другими глазами. Да — некрасивая. Да — совсем ещё ребенок. Но в этом ребенке скрывались невероятные возможности для того, кто сумеет приложить немного усилий. В конце концов, сласти любят не только маленькие женщины, в этом дети от них нисколько не отличаются. А еще дети любят игрушки. Конечно, никаких куколок или там свистулек он захватить с собой не догадался, но если хорошенько покопаться в ларце…

— Смотри, что у меня есть! — сказал Селиг заговорщицким тоном равнодушно сидящей на скамейке девочке и вывалил перед ней прямо на лавку содержимое ларчика.

Он был даже еще противнее, чем вчера.

Те же масленые глазки, те же слишком красные и вечно мокрые губы под реденькой щеточкой усиков, та же напомаженная и завитая бороденка, тот же противный кидарис на обритой налысо голове. Тот же нарочито бархатный голосочек, превращающий самые простые слова в то, о чем взрослые мужчины при женщинах обычно не говорят, а при детях — тем более. Но вчера все это хотя бы было направлено не на нее, а на Атенаис.

Лайне сидела на лавке, там, куда ее посадила охающая служанка, и смотрела на разложенные по темному дереву украшения.

— Смотри, какие они красивые. Они очень дорогие! Любая девочка будет рада носить такое. Нравятся? Смотри, как блестят! Ты меня понимаешь? Хочешь, я тебе что-нибудь подарю?

Лайне молчала, продолжая глядеть прямо перед собой. Сперва она молчала в надежде, что, если не будет разговаривать с этим противным донельзя шемитом — да и вообще не будет его замечать — он обидится и уйдет. Но теперь она молчала по другой причине.

Она думала.

Вспоминала, анализировала, просчитывала возможные варианты. Это ужасно напоминало разбор одной из партий «королевской забавы», которые так любил устраивать отец длинными зимними вечерами, когда в насквозь продуваемых залах огромного замка нет более уютного местечка, чем кресла перед камином в его кабинете. И уж, во всяком случае, было это занятие намного более интересным, чем просто сидеть на подоконнике и тупо смотреть в окно.

Этот рыхловатый ухоженный шемит, весь увешанный драгоценностями, словно витрина ювелирной лавки, ей не нравился. Но это было бы еще полбеды, хотя и не случалось такого, чтобы вдруг, ни с того ни с сего, ей начинали бы так вот сильно не нравиться люди хорошие.

Гораздо важнее было то, что и она ему тоже не нравилась.

Не просто не нравилась — она была ему противна. Его просто перекашивало от омерзения, когда он вчера был вынужден рядом с нею провести недолгое время, потребовавшееся Атенаис для того, чтобы выйти из душного пиршественного зала проветриться. Его и сегодня корежило. Может быть, чуть послабее, но корежило точно. Может, притерпелся за ночь или же просто чуть лучше держал себя в руках.

Она не обиделась вчера. И не пыталась отыскать причину подобной неприязни — как не пыталась ранее понять, почему баронесса Ользе терпеть не может лягушек. Просто приняла как данность, что вот этот человек относится к ней самой приблизительно так же, как тетя Ингрис — к маленьким и голосистым болотным певуньям, с их очаровательными выпуклыми глазками, с их прекрасными тонкими пальчиками, с их обворожительно гладкой зелененькой шкуркой в меленькую черную крапинку, которую так и хочется погладить.

Она не была уверена, что этот тип даже имя ее запомнил. Вчера, во всяком случае, с ней он так и не заговорил ни разу, все вокруг Атенаис выплясывал. Да и сегодня разговаривал так, как разговаривают взрослые с совсем маленькими и ничего еще не соображающими младенцами. Разве что не сюсюкал и не предлагал сосу, сверченную из мягкой тряпочки со сладким мякишем внутри.

Хотя он — не нянька, он, наверное, и не знает, что это такое. Да и вообще, детей он, похоже, не очень-то любит, а ее саму считает как раз таки глупым и ни на что не способным ребенком. Было бы куда более естественным, если бы он, не обнаружив в комнате вожделенной Атенаис, просто бы ушел. Так нет же.

Сидит. Смотрит на Лайне, растягивая влажные губы в фальшивой улыбочке. Разговаривать даже пытается. А во взгляде его при этом такая муторная тоска — противно, мол, а что делать?! надо… — что просто пожалеть хочется бедолагу.

Интересненько…

И зачем это ему так жизненно необходимо втереться к Лайне в доверие? Чтобы замолвила словечко перед старшей сестрицей? Чушь собачья. Любой из слуг с удовольствием насплетничает о том, насколько недружно живут между собой дочери великого Конана. А этот высокородный шемитский хлыщ совсем не похож на человека, который готов предпринять решительное наступление без тщательной предварительной разведки или хотя бы самого поверхностного разговора с чужими слугами…

Стоп.

Дочери. Великого. Конана…

Вот именно!

Ему не Лайне нужна. И даже, похоже, что и не Атенаис. Бедняжечка. А она-то, дурочка, вчера просто таки таяла под его взглядами, то-то будет ей огорчение! Ничего, не помрет. Зато будет наука на будущее. Научится разбираться в людях, а не просто глазками хлопать. А то ведь сейчас ни о чем не думает, одни реверансики да ужимочки в голове. И уверенность, что все так и будут выплясывать вокруг, стоит лишь ей улыбнуться. Она и этого, хитровыделанного, наверняка тоже считает очаровательным — и очарованным. А ведь ему между тем она совсем не нужна.

Ему нужен король-отец.

Вернее — ненавязчивый и естественный подход к неприступному и великому правителю всей Аквилонии. А что может быть естественнее, чем дочка, представляющая и рекомендующая любящему папе своего нового взрослого друга?..

Ах ты срань какая!

Маленькую девочку всякий обидеть да обмануть норовит, и ведь вполне могло бы сработать! Атенаис бы так ничего и не поняла, у нее мозги иначе устроены. Все и всегда ее обожают, стоит ей разок-другой хлопнуть ресницами — и весь замок валится к ее ногам без единого выстрела. И она крепко уверена в том, что все именно так и должно всегда быть. Ей бы в голову не пришло спросить себя — а чего это вокруг нее увивается типчик, которому она неприятна? Более того — и в самом страшном сне ей бы никогда не примерещилось, что она может быть кому-то неприятна! Ну, кроме разве что своей младшей сестрицы.

Не повезло тебе, дяденька, что не на ту из сестер ты сегодня нарвался…

Лайне медленно улыбнулась, опуская глаза на раскиданные по лавке украшения и пряча тем самым разгоревшийся в них нехороший блеск. Что же ты, дяденька, — такой большой, а правил взрослых игр совсем-совсем не знаешь? Зря. Потому что одно из этих правил гласит, что во взрослые игры, дяденька, куда сподручнее играть вдвоем!

Во всяком случае — интереснее.

— Вот и умница! — Хлыщ с видимым облегчением перевёл дух. — Правда, красивые штучки? Такие блескучие… это колечко, его на пальчик надевают, но тебе оно велико будет. Это — гребень, им волосики расчесывают. Смотри, какой гладенький… потрогай пальчиком, не бойся. А вот это — брошка, ее прикалывают…

Если и было что-то, что нравилось Лайне меньше общества жеманной старшей сестрицы, то вот это оно самое и было — когда с ней разговаривали так, словно она несмышленый ребенок, еще даже и речи-то человеческой толком не понимающий. «Сюси-пуси, в поле гуси, а я гусей не боюси…» Вечная трагедия младшеньких и любимых, им предстоит до самых Серых Равнин оставаться младшенькими. Да только вот Лайне была не из тех, кто будет безропотно молчать и терпеть подобное обращение. И способ борьбы был у нее давно уже выработан.

Очень действенный способ.

— Ням! — сказала Лайне плотоядно, схватила самую крупную брошку и быстро сунула ее в рот, моментально обслюнявив руки чуть ли не до локтей. Хотели младенца?

Ну так получайте!

На два-три удара сердца хлыщ растерялся самым постыдным образом, и Лайне имела полное удовольствие лицезреть его отвешенную челюсть и выпученные глаза. Ему просто некогда было привыкнуть к подобным ее выходкам — он видел Лайне всего второй раз в жизни, да к тому же — сейчас, когда впереди у нее маячила великая цель полированного вишневого дерева, а потому количество доступных уловок было резко ограничено.

Бедняжечка.

— Ты что творишь?! — заверещал он, срываясь в гнусный и совершенно ему не подходящий фальцетик, — Ты представляешь, сколько это стоит?! Плюнь каку!!!

Он забылся настолько, что даже попытался выковырнуть брошку из лайниного рта собственными ухоженными пальчиками, несмотря на визгливые возражения пытавшейся защитить свою подопечную служанки. Второй рукой он удерживал Лайне за голову, чтобы не вертелась, при этом пыхтел и наваливался на нее всем телом.

Ну, это он, допустим, зря…

Для начала Лайне до крови цапнула один из наиболее ретивых пальчиков, а когда растерявший большую часть своей ухоженной элегантности хлыщ с ругательствами отшатнулся, пытаясь выдрать из ее рта теперь уже хотя бы собственную руку, она вдохнула в грудь побольше воздуха и, не разжимая плотно стиснутых зубов, заорала.

Нет, не так.

Она ЗАОРАЛА…

Уж чего-чего, а орать она умела очень даже неплохо.

Пришлось научиться.

Когда над тобой нависает громада что-то там себе по твоему поводу орущего отца, пытаться говорить с ним обычным голосом бесполезно. Единственный шанс донести хоть что-то до его оглушенных собственным криком ушей — это переорать, сделав свой голос еще более громким. Ну, или молча дождаться, пока он устанет вопить и замолчит — и говорить уже тогда. Атенаис, например, всегда поступала именно так, стены тарантийского замка еще ни разу не видели такого чуда — повысившей голос Атенаис. Отец был неутомим, но Атенаис — терпелива просто до невероятности. Она могла ждать часами, молчаливая и невозмутимая, и только морщиться слегка при наиболее громких угрозах. Сама же Лайне подобным терпением не обладала никогда.

Вот и пришлось научиться орать погромче.

Вопль удался на славу.

Толстую служанку словно ветром сдуло — больше не пытаясь прикрыть своей пышной грудью королевскую дочку, она отлетела к стене и скорчилась в углу под окном, обеими руками зажимая уши. Хлыща тоже отбросило в другой конец комнаты.

Вернее, наверняка отбросило бы, если бы Лайне не продолжала плотно стискивать зубами его окровавленный палец. А потому он, пытаясь оказаться как можно дальше от источника вопля, в итоге протащил за собой через всю комнату не только саму Лайне, но и довольно тяжелую скамью, в которую она злорадно вцепилась руками и ногами. Драгоценные побрякушки при этом разлетелись по всей комнате широким сверкающим веером — краем глаза Лайне отметила, что вот это действительно было красиво, — а ларчик жалобно хрустнул под деревянной ножкой. Скамейка была тяжелая и довольно широкая, а потому напольному ковру и стоящим на нем подставкам для факелов попутно был тоже нанесен определенный ущерб.

Набирая в грудь новую порцию воздуха, Лайне смилостивилась и слегка разжала зубы — ровно настолько, чтобы хлыщ и не подумал о новой попытке отобрать брошку. Он и не думал — выдернул руку, прижал к груди, смотрел с ужасом.

Лайне заорала снова, про себя размеренно считая — так считать научил ее когда-то престарелый Хальк, главный смотритель императорской библиотеки. Если считать не просто так, а представлять при этом мерно падающие капли клепсидры, провожая каждую из них мысленным взглядом, то счет твой получается всегда с одинаковой скоростью, и ты можешь точно определить отрезок прошедшего времени. Очень удобно.

По коридору прогрохотали торопливые шаги нескольких бегущих людей, о каменную стену гулко ударила тяжелая дверь, распахнутая с налета.

— Что здесь происходит?!

Лайне прекратила орать и с любопытством обернулась к двери. Ей действительно было интересно — кто успел первым, а по хриплому перепуганному крику человека не очень-то опознаешь. Хотя голос и показался ей знакомым.

Точно!

Первым в комнату ворвался Квентий — весь из себя ужасно грозный и с обнаженным мечом наперевес. За его спиной топтались еще двое. Быстро они, однако! Почти в три раза быстрее, чем в родном замке. Хотя, конечно, тут их поселили всех почти что рядом, так что нету в проявленной ими прыти такого уж большого достижения.

Лайне сплюнула брошку в ладонь и захныкала скандально, указывая пальчиком на хлыща:

— А чего он дерется?! Сначала брошку подарил, а потом руками полез! Чуть не раздавил! И платье помял! И дерется!!!

В комнату ввалились еще четверо стражников — на этот раз уже местные. Тоже неплохая скорость, хотя и похуже, чем у Черных Драконов. Квентий обвел взглядом разгромленную комнату, мрачно посмотрел на Лайне и перевел тяжелый взгляд на хлыща. Все остальные же смотрели на хлыща с самого начала, и взгляды эти не сулили тому ничего особо утешительного.

Все стражники — кроме, пожалуй, слишком хорошо знавшего Лайне Квентия — видели перед собою довольно ясную и неприглядную картину. Забившаяся в угол и явно запуганная до потери соображения служанка, опрокинутая мебель, разбросанные по полу драгоценности. А посреди всего этого — плачущая дочка одного из гостей в рваном и мятом платье, с разбитыми в кровь губами и растрепанной прической. А рядом с ней — другой гость, с окровавленными руками, подозрительным беспорядком в одежде и отпечатком явно преступных намерений на вконец перекошенной роже. И что прикажете думать бедным стражникам? Причем все это безобразие, заметьте, — в охраняемом ими замке…

Местные стражники помрачнели.

Хлыщ был в ужасе. Похоже, до него мгновенно дошло, как вся эта ситуация выглядит с точки зрения только что появившихся. К тому же слышавших последние Лайнины жалобы…

— Все было совсем не так! — взвизгнул он. — Мы просто играли! Я случайно!.. Я просто искал ее сестру!..

И осекся, покрываясь обморочной бледностью — похоже, понял, что ляпнул нечто, не слишком-то оправдательное.

Местные стражники помрачнели еще больше.

Квентий страдальчески закатил глаза к потолку, а потом посмотрел на Лайне. Очень неприятно так посмотрел, осуждающе и укоризненно. Лайне заморгала, втягивая голову в плечи — ей сделалось стыдно. Как бы ни был противен ей этот шемитский хлыщ, но она вовсе не желала ему мучительной смерти, да к тому же за то, чего он, вполне возможно, вовсе и не собирался совершать. Даже с Атенаис. Надо было как-то спасать положение — и быстро, потому что местные стражники уже начали потихоньку окружать несчастного хлыща, от их угрожающих маневров впавшего в состояние полнейшей невменяемости.

Она дернула одного из стражников за штанину и, когда тот обернулся в ее сторону, доверительно ему сообщила:

— Вот-вот! Пусть дядя Зиллах его накажет! Он жадный! Сначала подарил — а потом отбирает!!! — Она повертела перед самым носом оторопевшего стражника крупной брошкой, краем глаза отмечая, что теперь на нее смотрят уже все. — Я только-только ее в рот засунула, а он сразу отбирать кинулся. Ну, я и заорала. Скажите ему, чтобы больше не отбирал!

— В рот? — переспросил стражник, окончательно дурея. Квентий опять возвел глаза к потолку и что-то пробормотал. Счастливчик — ему ругаться не запрещали!

— Пусть госпожа простит мне мою дерзость, но драгоценности существуют не для того, чтобы их есть!

Стражник — просто лапочка! Даже растолкуй ему Лайне заранее, что и когда говорить надо — и то бы лучше не справился. Она заговорщицки поманила его пальчиком, словно собираясь только ему одному сообщить что-то на ухо по очень большому секрету. А когда он, хмурый и заинтересованный, слегка нагнулся — выпалила громким шепотом, слышным даже в коридоре:

— Видишь камешки? Они на винные ягоды похожи! Я хотела попробовать — а вдруг вкусные?!

Может, остальные стражники даже и после этих ее слов так бы ничего и не поняли, ослепленные тем, что принимали они за истинную картину происшедшего. Но Квентий — умница, не зря его папа так ценит, подыграл сразу же. Кому достаточно — намекнул, а кому намеков не хватает — растолковал поподробнее, на ушко.

Правда, после такого растолкования поглядывать на Лайне стали несколько странновато, но от хлыща отвязались. Интересно, что им Квентий там наболтал? Вряд ли, конечно, что-то слишком уж сильно порочащее королевское семейство, но все же… понимание Квентием долга начальника Малой королевской стражи иногда принимает очень странные формы.

Под конец из угла вытащили испуганную служанку, и она подтвердила, трясясь и икая, — да, так оно тут все и происходило. Хлыщ перевязал палец белоснежным платком с кружевами. Был он все еще бледен, но на ногах держался уже вполне устойчиво, на стражников поглядывал с видом оскорбленной в лучших чувствах добродетели. Стражники еще немного смущенно потоптались и ретировались.

Квентий задержался.

— Месьёр, — начал он неуверенно, бросая на Лайне быстрые настороженные взгляды, — может, вам стоило бы отдохнуть? Дети иногда бывают очень… утомительны.

Ну, это уж дудки!

Лайне не собиралась так просто лишаться своего единственного развлечения на сегодняшний день!

— Месьер совсем не устал! — заявила она решительно и сразу же заканючила, — Месьер со мной гулять пойдет, правда, месьер? Он мне брошку подарил! Вот! Только скажи ему, чтобы больше не отбирал!

— Вы бы с ней… того… поосторожнее. — Теперь Квентий смотрел на одного хлыща. И смотрел сочувственно.

— Клянусь! — Хлыщ прижал забинтованную руку к сердцу, — Не собирался я забирать твою несчастную брошку! И в мыслях не было!

Глаза его сделались злыми и несчастными одновременно. Больше всего на свете он, похоже, хотел бы воспользоваться первым советом Квентия — ну, тем, насчет того, чтобы уйти отсюда куда подальше и отдохнуть как следует.

Но Лайне знала — не уйдет. Ему слишком нужен ее отец, чтобы вот так просто уйти и все бросить. Зачем нужен — это уже другой вопрос, но нужен. И это дает самой Лайне определенную власть.

Забавненько.

Квентий хотел сказать что-то еще. Но не сказал. Потоптался на пороге, вздохнул и вышел. В коридоре стихло эхо быстрых шагов. Служанка уже натягивала на Лайне мягкие сапожки. Хлыщ смотрел на закрытую дверь с явственной тоской.

— Ну что — пошли гулять? — требовательно спросила Лайне, хватая обслюнявленной ладошкой его за шитый золотом и украшенный тончайшим кружевом рукав. Хлыща передернуло.

— Пошли, — ответил он обреченно.

Улыбка Лайне, когда они покидали комнату, была совершенно искренней. Действительно — что может быть интереснее, чем прогулка с человеком, который вынужден тебя терпеть и улыбаться, хотя ты ему и неприятна до судорог?

Похоже, этот день на поверку выйдет вовсе и не настолько противным, как показалось ей с утра…

— Что там за шум? — спросил Конан сварливо.

Он только-только задремал в большом мягком кресле, намереваясь как следует заняться важным послеобеденным делом переваривания пищи, — а тут вопли, беготня, грохот оружия. Квентий пожал плечами:

— Лайне развлекается.

— А-а-а…

Конан завозился, устраивая свое огромное тело поудобнее.

Вообще-то он и не сомневался, что ничего серьезного не случилось, потому и не покинул уютного кресла. Голосочек своей младшенькой он узнал сразу же, и интонацию тоже опознал без труда. Злорадно-скандальная, очень громкая и эффектная, рассчитанная исключительно на неподготовленную публику. Когда ей действительно больно или страшно, она кричит совсем не так. А чаще — вообще не кричит.

— Не зарвалась?

Прежде чем ответить, Квентий какое-то время подумал. С сожалением покачал головой:

— Нет. В открытую договора не нарушала. Просто корчит из себя глупую мелюзгу, но оговоренных условий придерживается.

— Тогда — пусть себе развлекается. Лишь бы от казарм да конюшен подальше держалась, да в гвардейские разборки не встревала. Тут места цивилизованные, могут и не понять…

Квентий не уходил. Стоял на пороге, смотрел странно, хмурился.

— Что-то еще?

Вместо ответа Квентий резко распахнул дверь. Выглянул в коридор. Пожал плечами, снова тщательно прикрыл тяжелые створки. Обернулся.

Конан смотрел на него со все возрастающим интересом.

— Стражники, — сказал Квентий тихо. — Они явились очень быстро. Караульное помещение на первом этаже, я проверял — они не могли так быстро успеть. Значит — или случайный патруль оказался неподалёку, или… Или где-то здесь, рядом, есть другая караулка, о которой не сообщают гостям. Зачем хозяину замка нужна дополнительная секретная караулка в гостевом крыле? А может быть, даже и не одна караулка?

— Вот именно — зачем?.. — Конан хмыкнул. — Что-то еще?

— Они были вооружены не для караула — для боя. Ничего нефункционального, никаких украшений и серебреных лат — все добротное, неновое, хорошо подогнанное. Двойной комплект мечей у каждого. Метательные ножи. Я не стал рассматривать слишком уж тщательно — это выглядело бы подозрительным, но могу руку дать на отсечение, что все те побрякушки, что понавешены у них на поясах, — не большее украшение, чем эта вот твоя серебряная… штучка. Только разве что сделаны они не так… поспешно и кустарно. И еще… Пожалуй, самое главное. Они — не шемиты. Во всяком случае — большая часть.

— Ну и что? Среди Драконов тоже аквилонцев раз-два — да и обчелся. А шемиты — так и вообще не очень-то любят ратные подвиги, предпочитая оплачивать наемников. Обычное дело.

— Да? Обычное? А много ли среди Черных Драконов кхитайских потомственных воинов клана Цыгу? Или, может быть, ты назовешь мне какого-нибудь другого шемитского короля, чья охрана практически целиком состоит из таких воинов?..

Пауза была долгой.

— Ты не мог ошибиться? — спросил Конан наконец. Очень спокойно так спросил.

Квентий фыркнул.

— Я их видел. Вблизи. Старший стражник был шемитом, остальные — нет. На них форма стражи асгалунского двора, издалека никто и внимания не обратит, но я-то рядом был. Я видел. Их лица. Оружие. Как они двигаются. И, главное — глаза. Это цыгу, самые настоящие. — Его передернуло. — такое ни с чем не перепутаешь, если видел хоть раз. И их не меньше десятка…

Цыгу были не просто непревзойденными воинами, умелыми борцами или искусными мечниками. Уникальность цыгу заключалась в отказе рядового бойца от собственной личности. Благодаря специальному воспитанию у цыгу не было иных желаний и целей, кроме как служить своему командиру или хозяину. Преданность их была безгранична и всеобъемлюща. Кроме священной особы командира, для рядового цыгу словно бы и не существовало других людей. После заключения контракта путем таинственных и тщательно скрываемых кланом обрядов эта преданность временно переносилась на нового хозяина — и теперь уже его ценности и мнения становились приоритетными, а малейшие интересы начинали защищаться рядовыми цыгу ценой собственной жизни. То, что Квентий не досказал, было и так понятно любому, кто хоть раз видел воина цыгу в действии — у двадцатки Драконов, окажись во время какой-нибудь заварушки они по разные стороны хотя бы с одним настоящим цыгу, шансов не было.

Ни малейших.

Закарис открыл дверь конюшни и поморщился — надо же, как не повезло: еще одна королевская дочка. На этот раз — младшая. Он замер, отступив в тень и надеясь, что девчонка его не заметит. Что она вообще тут делает? Где ее няньки?

Нет, не то чтобы Закарис так уж очень хотел пообщаться с кем-либо из тех откровенных дур, которых выживший из ума старый король Аквилонии приставил к своим дочерям в качестве наставниц. Ему утренней прогулки с баронессой хватило по горло, спасибо! Он и сюда-то пришел сейчас не только из-за того, что Нахора следовало бы распрячь после прогулки, а чужих к себе боевой конь никогда не подпустит. Просто лошади его всегда успокаивали. А после полдневного общества этих двух дамочек — баронессы и ее подопечной — спокойствия асгалунскому военачальнику недоставало. И не было у него ни малейшего желания общаться теперь еще и с младшенькой. Вот он и тешил себя надеждой, что если подождать немножко в тени, то обязательно появится какой-нибудь аналог баронессы и уведет юную высокородную в какое-нибудь более для нее подходящее место. Главное — чтобы подальше отсюда.

Нет, не то чтобы Закарис не любил женщин. Он просто их не понимал.

Не понимал, зачем нужно постоянно хихикать и закатывать глаза, зачем придавать самым простым словам двусмысленную загадочность. Не понимал, зачем нужно так много лгать. Особенно же не понимал он маленьких женщин. Тех, которые вроде бы еще дети, а вроде бы как бы уже и нет.

Детей Закарис любил. И отлично знал, чего от них ждать. Дети не врут. Во всяком случае — врут не так часто и зло. Детское вранье почти всегда беззлобно и основано на «А вот у меня дома есть…» или «А вот мой папа однажды…» Слушатели восторженно ахают, все довольны и никому не обидно. С детьми вообще очень просто — сунул медовый пряник, выдержал несколько липких поцелуев в бороду, ну, может быть, на ноге немного покатал — и свободен! Если бы с женщинами было так же легко…

Взять хотя бы эту Атенаис.

Такая милая вроде бы девочка… И — ни слова в простоте. А еще врала, что лошадей любит.

Когда она первый раз назвала Аорха лошадью — Закарис было подумал, что она просто в терминах путается. Женщина, к тому же — еще совсем юная, что с нее возьмешь? Но во время прогулки выяснилось, что она действительно считает закарисовского жеребца кобылой. Только на том основании, что у него ресницы длинные и «вообще морда очень милая».

Как вам это, а?! Аорх всю оставшуюся дорогу шел, как в воду опущенный, и не знал, куда глаза девать от такого позора! И устал он невероятно — ездить избалованная королевская дочурка предпочитала исключительно шагом, а от медленного и степенного вышагивания хороший боевой конь устает куда больше, чем от самого быстрого галопа. И в седле ведь держится совсем неплохо, вот ведь что самое-то обидное! Просто «ах, что вы, что вы, прическа растреплется, это же так неприлично!»

Не далее как сегодня утром он наивно полагал, что подружиться с этими сестренками будет не так уж сложно, но теперь понимал, что повторения подобной прогулки может просто не выдержать. Вот и прятался, выжидая. Кстати — где эти нерадивые наставницы? На месте Конана он бы давно уже выгнал к песьей матери всех этих дур, явно не справляющихся со своими обязанностями и позволяющими ребенку одному шляться, где ни попадя. И конюхи куда-то запропастились, надо будет обязательно указать Мордохию, чтобы поставил охрану. Лучше — стражника, а то упьются сегодня вечером все, мало ли что… Это же конюшня, в конце-то концов, не самое безопасное место для прогулок. Лошади и так-то животные крупные, могут и зашибить ненароком. А тут ведь не простые лошади — конюшня гвардейская. Кроме Аорха здесь сейчас еще шесть боевых жеребцов содержатся и две кобылы — тоже, между прочим, бою обученные. Но, конечно же, Аорх — самый роскошный. Равных ему не найти не только в Асгалунских конюшнях…

Пока Закарис прятался в темном углу у входа, размышляя о том, куда же могли провалиться местные и приезжие слуги и служанки, вырвавшаяся из-под опеки девица неторопливо шла по проходу, ведя рукой по жердинам загородок и внимательно рассматривая лошадей. То ли младшая действительно разбиралась в них чуть получше старшей сестрицы, то ли просто ее потрясла мощь огромного темно-серого закарисовского жеребца, но она замерла как раз напротив его стойла, запрокинув голову и восхищенно уставившись за загородку. Постояв так какое-то время, она воровато огляделась, словно опасаясь — не видит ли ее кто. Но Закариса не заметила и успокоилась. А потом она сделала то, от чего у ко всему, казалось бы, привыкшего за свою жизнь военачальника волосы встали дыбом, а сердце рухнуло куда-то поближе к печенке.

Она раздвинула две жердины загородки и ловко скользнула внутрь стойла.

Закарис не заорал благим матом только потому, что, даже находясь в крайней степени ужаса, отчетливо понимал — лошадей пугать нельзя. Ни в коем случае. Даже боевых.

Тем более боевых…

Он пролетел отделяющее его от стойла расстояние единым махом, буквально на цыпочках. Стремительно — но почти бесшумно. Он все время с замиранием сердца ожидал услышать глухой удар и короткий вскрик, означавшие, что он опоздал. Может быть, даже и без вскрика — Аорх огромен, а много ли этой крохе надо?..

Оказалось — много.

Она стояла у левой передней ноги, держалась правой рукой за стремя, а левой пыталась достать уздечку. Она собиралась на него залезть!

Росту в ней было — хорек наплакал, а Аорх — зверюга крупный, она до его холки не могла дотянуться, даже на цыпочки встав и всем своим щупленьким тельцем на него буквально навалившись. Несчастный Аорх хрипел, вращал выпученными глазами и изо всех сил затруднял ей эту задачу, задирая голову как можно выше. Но почему-то не спешил оприходовать нахалку по затылку мощным копытом. Более того — в его вытаращенных глазах плескался беспомощный ужас и какая-то совсем уж непонятная обреченность. Он даже слегка присел на задних ногах, словно испуганный жеребенок.

— Иди сюда! — прошипел Закарис. Он не помнил, как ее зовут, эту младшенькую, а так и рвавшиеся с языка многочисленные эпитеты предпочел благоразумно опустить. — Только медленно.

Она обернулась, вздрогнув, и на какой-то ужасный миг ему показалось, что она сейчас начнет спорить — слишком уж характерное выражение было написано на ее азартно-недовольном личике. Он хорошо знал такие выражения. Они обычно предвещали сильную нагрузку на уши в виде скандальных воплей «ХОЧУ!!!» И даже внутренне сжался, готовясь прыгнуть вперед, проламывая хлипкую загородку, и выволочь ее оттуда. Сразу же, как только испустит она первый свой вопль, а хорошо обученный боевой конь отпрыгнет назад и встанет на дыбы, метя копытом ей…

Но его ждала новая неожиданность — вредная девчонка вопить не стала. По её лицу словно прошла тень, она поморщилась обиженно и вздохнула, но этим выражения своего недовольства и ограничила. Отпустила стремя, мимоходом как-то очень привычно проведя ладошкой по серой шкуре — Аорх еще больше глаза выкатил, смотря на хозяина с немой мольбой, — и нехотя шагнула к загородке, протягивая Закарису руку.

Он выдернул ее из стойла одним движением, отшвырнул за спину и аккуратно положил жердь на место. Аорх фыркнул и шумно вздохнул. И Закарис мог бы поклясться, что вздохнул он с явственным облегчением.

— Славный конь, — раздался из-за спины тонкий голосочек. — Для боя обученный, да?

Хорошо, хотя бы «милой лошадкой» не обзывает. Закарис обернулся.

— Он мог тебя убить.

— Не-а! — Она помотала головой. — Он же умный. И добрый. Просто хорошо обученный, а это — другое. И он знает, что убивать надо только плохих, а я же хорошая. Чего бы ему меня убивать? Он ваш, да?

Закарис кивнул. Желание немедленно выпороть эту мелкую заразу постепенно становилось не таким уж острым и нестерпимым. По мере того, как сходил на нет пережитый им только что ужас. Как же ее зовут-то? Впрочем, какая разница! Вряд ли их общение продлится настолько долго, что ему придется как-то ее называть. Надо просто отволочь маленькую паршивку к баронессе или другой какой дамочке из конановской свиты, пусть получше приглядывают за своей подопечной и сами с нею общаются.

Светло-соловая кобыла Хьяма по кличке Бестия неслышно подошла к самой загородке и теперь пыталась цапнуть Закариса за то, до чего получалось дотянуться. Пока дотянуться у нее получалось только до отворота старой и довольно-таки грязной куртки, но она не отчаивалась. Странно, но на стоящую в пределах ее полной досягаемости девчонку она совершенно не обращала внимания.

Девчонка мимоходом погладила Бестию по оскаленной морде и вздохнула, снова глядя через хлипкую загородку на огромного серого жеребца.

— У папы тоже есть боевой конь. Он черный. — В голосе ее неожиданно прорезались тоскливые нотки. — Вороной то есть. А мне даже старую глупую Рыжуху — и ту не подарили.

— У тебя совсем нет своей лошади?

Закарис не хотел с ней разговаривать, но вопрос вылетел как-то сам собой, он даже не понял, как такое получилось. Девчонка явно смутилась, пожала узкими плечиками, глянула виновато.

— Ну, как сказать… Есть Толстячок. Он пони. — Улыбка ее была кривой. — Он очень хороший, но старенький, понимаете? Одышка, бабки пухнут, аллюра не держит…

Бестия отпустила на миг изжеванный закарисовсвский рукав, издевательски фыркнула и помотала головой. Похоже, даже она не собиралась признавать ходячее недоразумение с подобными характеристиками за настоящую лошадь. Девчонка резко развернулась, глаза ее сузились.

— Он — хороший… — повторила она с угрозой, глядя Бестии прямо в глаза. И Бестия, панически сверкнув выкаченными белками, шарахнулась назад с такой скоростью, что выдрала изрядный кусок кожи из многострадального военноначальнического одеяния — разжать челюстей она попросту не успела. И это — Бестия, которой не раз случалось загрызать наглых двуногих шакалов, пытавшихся пощипать караванные пути?!

Закарис посмотрел на девчонку по-новому. С интересом посмотрел. Решился.

— Послушай, если ты уж так любишь лошадей… Там дальше есть обычная конюшня. Там их много. Разных. А сюда больше не ходи. Опасно тут, понимаешь?

— А! — презрительно махнула она рукой. — Разве там лошади? Одни клячи да молодняк. Вот это — настоящие лошади…

И Бестия поддержала ее высказывание издевательским ржанием — но, на всякий случай, из самой глубины стойла.

Склонив голову набок, Закарис смотрел на младшую королевскую дочь. Думал. Вроде бы сестры — а такие разные. Вроде бы тоже еще одна маленькая женщина, а от женщин всегда одни неприятности. Вроде бы. Да.

Спросил неожиданно для самого себя:

— Послушай, а как тебя зовут?..

— Давай, Врам, давай! Жми! Бей, Колон! Врам, не сдавай! Колон, жми! Ногой его, ногой! Зубами!!! Колон! Врам! Пни! Жми! Дави! Бей!..

Два полуголых борца топтались на окруженном вопящими зрителями пятачке, стискивая потные тела друг друга огромными мускулистыми руками в некоем подобии братских объятий. Состязания давно уже перешли в ту стадию, когда наблюдатели и болельщики распаляются не меньше самих участников, подогретые обильными закусками и молодым вином. Таким разгоряченным людям все труднее оставаться простыми зрителями, и вот уже вспыхивают на вытоптанном пятачке посреди двора короткие поединки, совершенно не предусмотренные первоначальным списком состязаний.

Хорошо еще, что сейчас время для схваток борцовских, без использования благородной стали, а большинство местных аристократов считают этот вид соревнований «черным», неподходящим для знати, что несколько охлаждает их пыл. А то, пока шли бои мечников, двое восторженных юнцов успели-таки отличиться, с воплями прорвавшись в круг и бросив вызов двум разным победителям. Первый в результате получил рукоятью меча по затылку от одного из Драконов, второму же повезло меньше. Меч громилы из свиты мелкого местного короля, имени которого Конан не запомнил (и почему это так всегда бывает — чем меньше у короля королевство — тем больше и пышнее его свита?!) не вовремя соскользнул, и теперь опытный местный лекарь где-то внутри замка зашивал то, что осталось у несчастного юноши от левой ладони.

Подремать, как он грозился, Конану не удалось. И вовсе не потому, что прямо над ухом постоянно орали, а меньше чем в десятке шагов надсадно хэкали поединщики и гремело друг о дружку разнообразное оружие. Когда хотел, Конан мог довольно крепко заснуть и не в такой обстановке. Например — на «Тигрице» во время нехилого шторма, он храпел так, что порой перекрывал раскаты грома и грохот горообразных волн о скалы. Ну, во всяком случае, так ему потом говорили соратники…

Просто у местных паланкинов были жутко неудобные очень низкие кресла.

Во внутренний двор — три высоких лестничных пролета и длинный коридор гостевого крыла — Конана, конечно же, доставили именно в нем. В паланкине, то есть. И это уже почти что и не вызвало у него раздражения — то ли привыкать потихоньку начал, то ли общая тревожность не позволяла более отвлекаться на подобные мелочи.

Хуже было другое — во дворе покинуть неудобное кресло Конану так и не позволили. Он надеялся, что по прибытии к ристалищу пыхтящие и обливающиеся потом под непомерным весом носильщики перегрузят его персону в другое кресло. Более удобное. Или хотя бы на скамеечку с ненавистной подушечкой, как уже было в пиршественном зале. Скамейка та, по крайней мере, была вполне нормальной высоты и позволяла выпрямить ноги, в паланкиновском же креслице Конан буквально скреб коленями уши и имел полное основание желать как можно скорее оное креслице покинуть.

Но не тут-то было!

Потные слуги проволокли носилки — вместе с жутким креслицем и трясущимся в нем Конаном — по всему двору и водрузили на расположенную в месте лучшего обзора специальную подставку. После чего быстренько отогнули передние занавески, закрепив их на решетчатой крыше и превратив до этого закрытую со всех сторон коробочку паланкина в некое подобие ложи. Ноги Конану заботливо укутали теплым шерстяным пледом, после чего он окончательно и затосковал, поняв, что выпрямить их ему сегодня вечером, похоже, так и не удастся. От Конана явно ожидали, что смотреть увлекательнейшее действо он будет не двигаясь с места.

Что ж, неудобное кресло — далеко не самое страшное испытание, выпавшее Конану на протяжении его длинной и бурной жизни. Как-нибудь и это перетерпится.

Тем более что место было хотя и неудобным, но весьма почетным — справа от конановского паланкина разместился сам его асгалунское величество Зиллах со свитой и охранниками. Охранников было шестеро. Четверо — вполне обычные люди, сопят, с ноги на ногу переминаются, один вон даже со служанкой перемигнуться успел и теперь сияет, как свеженадраенная бляшка его же собственных доспехов — его казарменная постель этой ночью, похоже, будет не такой уж неуютной и холодной. А вот двое…

Конан пригляделся к этим двоим странным охранникам повнимательнее — не в упор, конечно, пригляделся, краем глаза, стараясь даже головы в их сторону лишний раз не поворачивать.

Конечно, если бы не слова Квентия, сам Конан вряд ли заподозрил бы в этих стражниках цыгу — ни тебе ритуальных черно-желтых многослойных одежд, ни клановой раскраски на лицах, ни даже традиционно выставляемых напоказ длинных косичек с вплетенными в них свинцовыми шариками или даже острыми как бритва обсидиановыми лезвиями. Обычная форма обычных стражников. Косы, даже если они и есть, убраны под кожаные шлемы. Слишком, пожалуй, маленький рост для стражников, да морды явно рассветные, с желтоватой кожей и узким разрезом глаз, а так — ничего необычного.

Впрочем, нет, Даже не будь слов Квентия, Конан все равно обратил бы на них внимание. Слишком уж отличалось их поведение от поведения остальных стражников.

Они стояли совершенно неподвижно, словно две невысокие скульптуры, поставленные зачем-то чуть сзади и по бокам тронного кресла Зиллаха. У них не двигались даже глаза, устремленные, казалось, в какую-то немыслимую даль. Слухи утверждали, что именно такая каменная неподвижность и отсутствие конкретного объекта сосредоточения для глаза позволяет цыгу видеть не что-то одно, а сразу все вокруг — даже то, что происходит у них за спиной. Конан не был уверен, что слухи не преувеличивают, но знал, что по той или иной причине пока еще никому не удавалось застать цыгу врасплох, подкравшись к ним с тыла. Своих драконов, стоящих позади паланкина, Конан видеть не мог, и ему оставалось только надеяться, что они выглядят хотя бы вполовину так же безупречно, как личные охранники Зиллаха. Впрочем, Квентий — стражник опытный и человек умный, должен был позаботиться…

— Ваше величество, я бы советовал тебе проснуться и склонить сюда свое королевское ухо. Иначе завтра, может статься, тебе уже нечего будет склонять.

Легок на помине!

Квентий протиснулся откуда-то сзади и теперь присел на каменную ступеньку чуть ниже паланкина. Лицо его выражало презрительную скуку. Ни дать ни взять — утомившийся стоять придворный решил слегка отдохнуть поблизости от своего короля. Наверняка близкий к трону придворный, может быть, даже и фаворит — не зря же расселся так уверенно, знает, что король его не прогонит. А, может, старый король просто спит и не замечает, что на ступеньках его трона прочно обосновались разные выскочки… Сквозь слегка прижмуренные веки Конан заметил несколько оценивающих взглядов в их сторону, но понять, о чем именно думали смотрящие, не смог — слишком далеко.

Квентий поерзал, устраиваясь поудобнее. На борцов он поглядывал с ленивым неодобрением. На Конана же не смотрел вообще, только морщился и тихо шипел в его сторону, а подергивающиеся при этом губы издалека вполне могли сойти за гримаску общего недовольства. Конан внутренне напрягся, еще больше уйдя в кресло и опустив голову чуть ли не ниже коленей.

— Срочное сообщение от конфидентов Гленнора. Ты был прав — опять Шушан. Они собираются убить Зиллаха — завтра, во время торжественной церемонии, прямо на площади.

Может показаться странным, но услышанное Конана успокоило. Подлость одного из местных королей была привычной и понятной, с ней можно было бороться. Значит, не зря был этот ознобный жар по позвоночнику — не разучился еще определять надвигающуюся опасность коронованный выходец из дикой Киммерии. Вот оно.

— Идиоты! — выдохнул Конан почти беззвучно, представив залитый кровью и заваленный обрубками тел торговый город Асгалун. Бывший торговый город, если намеченное убийство завтра действительно произойдет. Потому что десяток пошедших вразнос после смерти хозяина цыгу — это не просто страшно. Об этом и через десятки зим будут рассказывать жуткие легенды долгими зимними вечерами своим правнукам — те, кто выживет. И будет их немного. Выживших, а не жутких легенд… — Идиоты… Или — умные сволочи.

Квентий еле заметно кивнул, продолжая презрительно морщиться.

— Именно. Войска нашего дражайшего Селига в дневном переходе от города. Завтра с самого утра они тронутся в путь. Официально — чтобы принять участие в церемонии, пусть и слегка припоздав. Все просчитано — они придут в Асгалун к вечеру. Через несколько часов после убийства Зиллаха.

Ловко.

К вечеру. Когда в городе уже почти не останется живых, а израненные и уставшие цыгу сделаются вполне доступной добычей. Те из них, которые к тому времени не будут убиты и не покончат с собой, как делают многие из них, отомстив за убитого командира. К приходу шушанских «освободителей» в Асгалуне не останется боеспособных стражников и действующего правительства — об этом цыгу позаботятся в первую очередь. А уцелевшие жители на руках будут носить любую армию, избавившую их от подобного кошмара…

— Возможно, они узнают о трагедии еще днем, от беженцев. И будут очень торопиться. Но все равно опоздают…

— Ловко.

— Соседи не смогут возразить — он не захватчик, он освободитель. И, к тому же, — он не против объединения Шема под властью достойного короля — он так и объявит, сразу же, завтра вечером. И сразу же разошлет гонцов — думаю, письма уже готовы. Он не захватчик, он — освободитель, и готов передать власть в руки нового законного короля…

А вот это может и сработать. Человек, захвативший трон и тут же во всеуслышание от него отказавшийся, вызывает невольное уважение. Черни такое понравится. Да что там черни! Даже самые знатные купеческие семейства проглотят — и не подавятся. И его же мгновенно обратно и выдвинут. Еще и торопиться будут — кто быстрее. А если еще и есть среди этих семейств некие особо информированные семейства, для кого все эти события вовсе не окажутся такой уж неожиданностью…

Не просто может сработать — сработает обязательно.

— Конан, проснись! Надо что-то делать!..

Селиг Первый, Верховный Король всего Шема…

Конан покатал мысленно такое титулование, разглядывая его с разных сторон. А что? Не такой уж и плохой правитель может получиться… Молодой, ретивый… Атенаис он вчера, вроде бы, по душе пришелся. Да и она ему, похоже, не противна, весь вечер вокруг нее увивался, а она улыбалась…

— Как его убьют?

— Арбалет. С крыши одного из окружающих площадь зданий. Они используют не простые болты, а стрелы типа «драконий язык» или «черный веер», чтобы уж наверняка…

Неплохо. «Драконьим языком» назывались стрелы, которые при попадании в цель взрывались внутри тела жертвы сотнями острейших лезвий и превращали внутренности в кашу. От таких стрел ран не бывает, любое попадание смертельно. «Черный веер» добавлял каждому осколку еще и каплю мгновенно действующего яда. Предусмотрительно. Даже, пожалуй, слишком. Но кто сказал, что крайняя предусмотрительность — это плохо?.. Молод, ретив, решителен, предусмотрителен и умен — вон какую штуку задумал и уже почти что провернул! Если, конечно, сумеет он сам уцелеть в завтрашней мясорубке…

— Как он предполагает выжить сам?

— Все продумано — его там не будет. Сегодня он примет участие в состязаниях и получит травму — несерьезную, но довольно болезненную. Завтра не самое главное торжество, его отсутствие не будет таким уж вызывающим… Тебе, кстати, тоже предложат остаться в замке…

О?! А это уже интересно. У мальчика, похоже, далеко идущие планы. Любопытно будет ознакомиться. Ведь в эту игру всегда куда интереснее играть вдвоем… особенно если твой партнер пребывает в приятном заблуждении, что настоящий игрок тут только он, а остальные — пешки, и ты в том числе.

Нет, с какой стороны ни посмотри — будущее с Селигом в роли короля всего объединенного Шема кажется не таким уж и мрачным. Да, конечно, он горяч и амбициозен, но тут его ожидает большой сюрприз, поскольку правители соседних стран тоже не тюфяки, сеном набитые. К тому же молод он — потому и горяч. С возрастом образумится. Особенно, если жену ему подходящую подобрать… со всех точек зрения подходящую. Хм-м… Атенаис он, кажется, понравился вчера? Ну-ну…

Столы во дворе были поставлены кольцом вокруг предназначенной для состязаний арены, да к тому же на возвышении. И потому, чтобы увидеть Селига, Конану не надо было даже головы поворачивать.

Красивый мальчик. Чересчур изнеженный, может быть, но не всем же быть грубыми варварами! Служанка сказала, что он сегодня почти полдня провел в обществе Лайне и даже брошку ей подарил. Значит, еще и терпеливый — не всякий выдержит эту мелкую ехидную заразу так долго и не сорвется. И умный — стремится заранее заручится расположением если не будущего тестя, то хотя бы свояченицы. Не худший вариант зятя.

Вот только…

Асгалун.

Конан засопел, пытаясь устроиться в кресле поудобнее. Ничего, не обратят внимания или примут за стариковское кряхтение. Если бы еще не так сильно болели затекшие ноги…

Все, кто сейчас находится в этом дворе, к завтрашнему вечеру будут, скорее всего, уже мертвы. Все эти веселые ребята, смеющиеся, поздравляющие друг друга с победой, пьющие вино и подмигивающие служанкам. Зиллах, что-то говорящий своей маленькой жене, серой и незаметной, как мышка, и с такой же испуганной улыбкой. Сидящий с ним рядом Закарис, суровый и мрачный даже сейчас, при общем веселье — уж его-то смерть Селигу необходима до зарезу, наверняка лично проследит или даже руку приложит, никаким случайностям не доверив. Два молодых мелкопоместных барона, хорошенько подвыпившие и потому сцепившиеся в кулачном поединке наподобие простонародья — потные, грязные и довольные донельзя. Десяток их друзей, подбадривающих поединщиков радостными воплями, в которых уже не важно, кто за кого болеет. Служанка, что улыбаясь поправляет плед на его ногах. Радостный охранник Зиллаха, тот, что не один проведет свою последнюю ночь, еще не зная, что она — последняя…

Воины всегда умирают. Болтовня все это. И простые люди тоже гибнут всегда. Так было и так будет. В мелких стычках представителей двух столиц уже погибло столько народу, что не на один Асгалун хватит. Объединение Шема под властью одного короля положит конец этим стычкам — независимо от того, кто именно окажется объединителем.

Да, но захочешь ли ты отдать свою дочь в жены человеку, который уже пожертвовал целым городом ради удовлетворения своей жажды власти?..

Зрители взорвались восторженными воплями — один из борцов сумел сбить своего противника с ног и теперь уселся на него верхом так, что тот не мог вывернуться и вынужден был сдаться. Осыпаемые дружественными насмешками и сами зубоскаля в ответ, молодые бароны отошли в дальний угол двора, куда уже спешили слуги с мокрыми полотенцами и чистой одеждой. Конан сделал вид, что закашлялся, прикрыл рот рукой — хотя шум стоял такой, что можно было вполне обойтись и без этих ухищрений. Говорить из-за шума ему пришлось почти в полный голос, но ждать, когда все слегка утихомирится, он не хотел.

Решение было принято и действовать следовало быстро.

— Поговори с Закарисом. Скажи, что Конан просит его и его брата… так и скажи — его брата — обязательно зайти. Неофициально, но обязательно. Попозже. Пусть уж уважат старика… Ты достал мой меч?

— Извини. Я не смог добраться до наших сумок — конюшню охраняет цыгу, с ним разговаривать бесполезно.

— Хорошо. Это — тоже вечером. Думай. К тому времени, когда мы вчетвером встретимся, у нас с тобой должны быть не только доказательства заговора, но и хорошо продуманные меры по его преодолению.

Квентий кивнул, уже почти не скрываясь, оскалился в радостной улыбке и скользнул за спину Конана и дальше, вдоль ряда столов. Конан остался сидеть, опираясь локтями на задранные колени, сцепив руки в замок и уткнувшись в него подбородком. Поверх сцепленных пальцев он разглядывал гостей и хозяев замка, соображая, кого бы еще можно было привлечь на свою сторону, и привлечь быстро, без долгих объяснений и убеждений в том, что всё это — не старческие бредни.

Пока он еще не был точно уверен в том, как именно справятся они завтра с подкинутой им задачкой, но сомнений в том, что так или иначе, но они таки справятся — таких сомнений у него не было.

Ну, почти не было.

Просто схватить Селига и попытаться припереть его к стенке — не выход. Он от всего отопрется, доказательства слишком шаткие. Единственный шанс — захватить арбалетчика живым и доказать, что его подослал именно король Шушана. Вряд ли это окажется слишком просто — Селиг не такой глупец, чтобы посылать на подобное дело своего человека. Это будет какой-нибудь вольный стрелок, которому хорошо заплатили. И, если Конан не ошибается в оценке характера молодого шушанского интригана — тот, кто заплатил потенциальному убийце, тоже не будет иметь к Селигу ни малейшего отношения. Но захватить стрелка все равно необходимо, и захватить живым. Он — единственная реальная ниточка.

Захватить его почти так же важно, как и не позволить совершиться задуманному убийству…

Первое — расставить лучников на крышах окружающих площадь зданий. Своих лучников, таких, каждому из которых полностью доверяешь. Задачка. Таких у Конана здесь, пожалуй, что и нет. Кроме Черных драконов, разумеется, но всех драконов на крыши отсылать — тоже не дело… Тогда — хотя бы расставить тех, в ком уверен недостаточно, группами человека по три и с таким расчетом, чтобы в каждой группе оказались малознакомые друг с другом люди, не способные быстро сговориться о предательстве. А если, к тому же, еще и объяснить им, в чем дело, ничего не скрывая, так мол и так и любой может оказаться предателем, в том числе и любой из вас…

Конан хищно оскалился.

Это должно сработать. При подобном раскладе даже те, кто раньше, может быть, и собирался сотворить нечто неподобающее, теперь будут из кожи вон лезть, чтобы доказать свою лояльность. Да. Именно так и следует поступить. И расставить их надо ночью, задолго до того, как полезет на крышу селиговский арбалетчик.

Кстати, он вряд ли будет один — Селиг не настолько глуп, чтобы не подстраховаться. И, скорее всего, подстрахуется он не один раз. Значит, арбалетчиков будет как минимум трое. И еще кто-то, кто должен позаботиться о самих арбалетчиках потом, когда выполнят они свое дело и станут опасны. Значит — еще трое. Хотя — нет, так можно было бы продолжать цепочку до бесконечности. Селиг наверняка придумал что-то более простое и безотказное…

Сквозь поднятую над ареной пыль в неверном оранжевом свете факелов Конан рассматривал своего молодого противника, который радостно смеялся чему-то и пока еще не догадывался, насколько опытного и опасного врага он себе заимел. Что же такое ты придумал для своих арбалетчиков, красивый безжалостный мальчик, а? Ты заранее поднесешь им кубок с отравой, убивающей через сутки? Нет, вряд ли. Такое средство не слишком надежно, за сутки многое может случиться… Наденешь на своих убийц форму какой-нибудь стражи, вооружишь их до зубов — и будешь надеяться на то, что обезумевшие цыгу в первую очередь станут убивать именно стражников и людей вооруженных, и потому вряд ли кто из охраны уцелеет? Тоже вряд ли — ты не из тех, кто пускает настолько важные дела на самотек. Так что же задумал ты?

Рахам победно захохотал и, раскрутив секиру над головой так, что ее лезвия слились в один сверкающий круг, обрушился на отступающего противника всей своей мощью. Селиг отпрыгнул в сторону, но неудачно. Вернее — удачно-неудачно — его нога подвернулась с отчетливым хрустом, он сдавленно охнул и осел на землю, явно не способный к дальнейшему сопротивлению. К нему уже спешил местный костоправ, на ходу копаясь в своей объемистой торбе со всевозможными лекарскими причиндалами. Посопев немного, Рахам опустил секиру и неуверенно огляделся.

Конан поморщился, потерся ухом о плечо — так сегодня еще не вопили. Впрочем, кто бы спорил — зрелище достойное и сыграно умело. Даже сам Конан не мог бы поклясться в преднамеренности травмы — а он ведь знал заранее и смотрел во все глаза. Похоже, не обошлось без темного чароплета. Но повреждение не слишком серьезное — вон и лекарь, осмотрев освобожденную от сапога ногу, перестал хмуриться и неторопливо убрал обратно в сумку уже было вынутые оттуда инструменты вида довольно-таки устрашающего. С вправлением простого вывиха он был готов справиться при посредстве собственных рук и помощи Рахама, которого попросил придержать пациента за плечи.

Рахам неуверенно топтался рядом, вид при этом имел виноватый и немного ошарашенный, не знал, куда девать руки, и поручению обрадовался. Несмотря на свою вроде бы победу, он явно не чувствовал себя героем этого поединка — герой в красно-черном плаще полулежал на земле с мужественной улыбкой на бледном лице и собирался героически претерпевать вправление лодыжки.

Впрочем, претерпевать особо не пришлось — лекарь оказался опытным, вывих вправил буквально одним движением, Селиг даже охнуть не успел. Тугую повязку лекарь накладывать не стал — закрепил вправленный сустав накладными чарами. Судя по скорости наложения — многократно отработанными и подвешенными на какой-то амулет, удобная штука, когда одни и те же травмы приходится врачевать часто.

Конан сделал зарубку в памяти — обязательно завести и в аквилонской армии нечто подобное. И пусть себе ортодоксы твердят о богопротивности любых совмещений и делят мясное и молочное по дням седьмиц, нормальные люди, освоив два умения и совместив их, становятся втрое сильнее или вчетверо умнее. Да вон хотя бы на Селига посмотреть: после такой травмы, вправленной без магии, он бы лежал как минимум пол-луны с ногой, затянутой в жесткий лубок от пятки до паха! А он пальцами подвернутой ноги шевелит как ни в чём не бывало и ступней крутит, словно и не ее только что вправляли, довольный и почти что здоровый.

Тем временем Селиг расплылся в облегченной улыбке и поднялся — правда, при помощи Рахама. Посмотрел на все еще зажатую в правой руке деревянную гарду — теперь она окончательно приняла вид цветка с изогнутыми лепестками и только чуть-чуть выступающей неровно срезанной серединкой. Вскинул брови, словно осененный внезапной удачной мыслью, сунул гарду Рахаму и начал что-то ему горячо втолковывать, поглядывая в сторону хозяев замка и заговорщицки улыбаясь. Лицо у него при этом было как у слегка напроказившего и очень этим довольного ребенка.

Он не шептал, но шум вокруг стоял такой, что, даже кричи он в полный голос, Конан не смог бы его услышать. Какое-то время Рахам хмурился непонимающе. Потому непонимание переродилось в неуверенность — он словно бы никак не мог понять, чего же именно от него хотят. Или не слишком верил тому, что понял правильно. Наконец он кивнул — все так же неуверенно. Селиг переспросил. Рахам посмотрел на Зиллаха и снова кивнул — на этот раз уже куда решительнее. Селиг разулыбался, довольный, и подтолкнул его в спину.

От того места на арене, где стояли они, до Конана было шагов десять. Зиллах сидел чуть правее — значит, еще шага на два поболее. Рахам прошел мимо правителя Аквилонии, неуверенно улыбаясь и хмурясь одновременно. Выглядел он очень озадаченным. Наверное, он бы изо всех сил чесал сейчас в затылке, не будь обе его руки заняты.

Он остановился не точно напротив Зиллаха, а чуть левее, потоптался немного, хмуря темные брови и шумно дыша. Конан вдруг понял, что слышит его сопение — зрители больше не шумели, будучи заинтригованны странным поведением победителя. Рахам же, продолжая хмуриться, неуклюже повертел в руке деревянную гарду-цветок и вдруг протянул ее через стол серенькой мышке, жене Зиллаха. Пробасил, откашлявшись:

— Вот! Это… передать велели. Самый красивый цветок — самой красивой женщине. Вот!

Ответная благодарность покрасневшей от удовольствия мышки потонула в одобрительном гуле зрителей — выходка молодого шушанца присутствующим понравилась. Отдав женщине деревянный цветок, Рахам почтительно кивнул сидящему с ней рядом королю Асгалуна, отступил на шаг и крутанул над головой секиру, как бы салютуя.

Уже привычно зашипел разрезаемый безупречно острыми лезвиями воздух. А потом, уже на возврате, Рахам слегка шевельнул кистью, меняя траекторию движения лезвия на более низкую и пологую.

И снес Зиллаху голову.

Человеческое тело оказало гномьему лезвию не большее сопротивление, чем ранее шелк или дерево. Голова с громким стуком прокатилась по деревянному столу между блюдами, а тело откинулось назад, в последней попытке встать на ноги, заливая все вокруг кровью, бившей резкими толчками из перерубленной шеи и казавшейся почти черной в свете факелов. Лишь на белом королевском плаще отливала она слегка глянцевым отблеском темного офирского вина.

Рахам обернулся.

— Видишь? — спросил он самодовольно в абсолютной тишине, нарушаемой только шипением прогорающих факелов. — Это просто. И чего было всякие сложности…

Он замолчал, выплюнув последнее слово вместе с кровью, и с удивлением уставился на торчащие из собственной груди лезвия. Их было два. Второй цыгу стоял несколько дальше, и потому воспользовался кинжалами — их ручки топорщились над спиной Рахама, но клинки были короче и насквозь не прошли.

— Дурак! — завизжал Селиг, лицо его перекосилось и стало некрасивым — Дурак! Что же ты наделал!!!

— Ложись! — успел крикнуть Конан, пытаясь вскочить, но запутался в пледах и занавесках, а тут еще у подлого креслица подломилась ножка, и он окончательно рухнул куда-то назад, утонув в ворохе тряпок и деревянных обломков. А дальше уже кричать начали все.

Молчали только цыгу.

Тот, который воспользовался кинжалами и потому сохранил при себе мечи, легко вскочил на стол и пошел по нему, аккуратно и быстро срубая головы тем зрителям, что не успели или не захотели броситься врассыпную. Ему пытались преградить путь трое обычных стражников, но он только небрежно отмахнулся, даже не замедлив своего продвижения, и еще три тела повалились на залитую кровью землю с распоротой крест на крест грудной клеткой или ловко взрезанным горлом.

Второй цыгу несколько задержался. Все-таки его клинки были не гномьей работы, а потому в теле Рахама застряли довольно плотно. Цыгу пришлось перепрыгнуть через стол и некоторое время повозиться, выламывая их из прочного капкана ребер. Но это задержало его ненадолго. Он даже не стал вытирать лезвия об одежду убитого, просто распрямился с обманчивой медлительностью и неторопливо двинулся по опустевшей арене. Он точно так же не выглядел безумным, как и его товарищ, деловито косивший головы налево и направо, и эта их совершенно разумная на первый взгляд невозмутимая деловитость производила куда более жуткое впечатление, чем любые безумства.

Черная смутно различимая фигура, вставшая на его пути, поначалу не показалась ему чем-то, достойным внимания…

А вечерок-то явно удался!

Лайне сидела под столом на корточках и с восторгом смотрела, как идущий по столу цыгу режет этих бритоголовых, словно жертвенных ягнят. Они и есть ягнята — сбились в кучу и жалобно блеют! Даже удрать — и то не способны, не то чтобы достойное сопротивление оказать.

Дурачье!

Когда отец таким вот толстым голосом кричит «ЛОЖИСЬ!!!» — надо ложиться. Прямо там, где стоишь, и как можно более шустро. А не блеять о том, что земля жесткая, камни острые, а грязь пачкается. Это все знают. А кто не знает — долго не живет.

Сама она, например, скатилась под стол, когда еще даже отцовский вопль не отгремел. И сестру бы за собой стащила, если бы не эта коза старая, баронесса, чтоб ее, которая с завидной прытью не только сама куда-то дернула, но еще и Атенаис за собой уволокла. Впрочем, если баронесса и дальше будет такой же шустрой — может, все еще и обойдется.

Мимо пробегали какие-то люди, визжали женщины, кто-то падал, кого-то крошили в киммерийское рагу, кто-то недалеко стонал — надрывно, на одной ноте. Пробежал Стекс, что-то крича, но слов слышно не было.

Заваленный обрубками тел внутренний дворик асгалунского замка выглядел куда интереснее скучных танцев, которыми сегодня все предполагалось завершиться. Мечущиеся люди, дерганые всполохи факелов — свежая кровь так красиво блестит в их неверном мерцающем свете. И только безголовое тело подло убитого Зиллаха продолжает сидеть во главе пиршественного стола, словно ничего не случилось, и кровь его почти незаметна на алом королевском конасе.

На земле кровь тоже почти незаметна, быстро впитываясь в пыль и превращаясь в черную грязь. А вот на коже и светлых рубашках-ханди убитой прислуги ее видно хорошо. Она красным королевским плащом накрывает каждое из разбросанных тел, словно уравнивая последнего раба с бывшим царем Асгалуна. Это что же выходит, на Серых Равнинах все — цари? Надо будет спросить у отца. Потом. Обязательно. А пока надо смотреть во все глаза, как бы тут чего интересного не пропустить…

Двое Черных драконов бросились наперерез вскочившему на стол безумному цыгу — и упали, заливаясь кровью. На окруженной столами площадке живых уже не было — кроме того взбесившегося стражника, что отомстил за своего короля, и застывшего от ужаса хлыща. Того самого, которого она чуть до истерики не довела во время дневной с ним прогулки. Тоже королек какой-то местный, как же его зовут… а, да! Селиг.

Стражник с неприятным хрустом выдрал свои мечи из спины убитого им громилы и прогулочным шагом, небрежно ими помахивая, направился к трясущемуся хлыщу, впавшему, похоже, в полное оцепенение. Но не дошел. Внезапно остановился. Обернулся.

Сначала — повернул только голову, а потом развернулся всем телом. Наклонился вперед — у него даже лицо перекосило от напряжения. Сделал шаг, словно преодолевая ураганный встречный ветер. Потом другой.

И только тогда Лайне его увидела — этого странного человека в черном плаще с капюшоном. Он, оказывается, тоже стоял внутри обведенного столами круга. Стоял неподвижно, как-то нелепо раскинув руки с растопыренными пальцами. Это выглядело бы, наверное, смешно, если бы не охватывающее всю его фигуру голубоватое мерцание и длинные синие искры, проскакивающие между пальцами.

Это он, похоже, и создавал тот невидимый ветер, с которым всё пытался совладать безумный стражник. Краем глаза Лайне заметила, что первый стражник тоже остановился, развернулся лицом к черной фигуре и теперь медленно поднимает руки с мечами, словно пытаясь защититься от чего-то, видимого лишь ему одному. Похоже, этот волшебник в черном плаще умудрялся какими-то своими колдовскими штучками удерживать их обоих.

А еще Лайне увидела Атенаис. Одну…

— Что ты стоишь?! — Волшебник не кричал, а скорее, шипел, но почему-то его было очень хорошо слышно. — Хватай девчонку и мотай отсюда! Я их долго не удержу!

Не обошлось.

Что случилось с баронессой, Лайне не знала, но Атенаис была одна. Она и не подумала спрятаться, стояла в полный рост, вжимаясь спиной в каменную стену, смотрела на происходящее широко открытыми глазами и, судя по цвету лица, вот-вот готова была лишиться чувств. Через столы уже лезли местные стражники, совсем не по-рыцарски пытаясь искромсать своих обезумевших бывших соратников прямо со спины. Те отмахивались довольно успешно, несмотря на магические путы. Хлыщ наконец очнулся — или это чародейское шипение подействовало? — и поспешил, прихрамывая, к сползающей по стенке Атенаис.

Э, нет, голубчик! Так мы не договаривались.

Крепко ухватившись левой рукой за дубовую ножку стола, Лайне правой схватила его за недавно вправленную лодыжку. Сильно так схватила, с ногтями. А еще и дернула в придачу, уперевшись в нижнюю перекладину обеими ногами, чтобы сподручнее было, чтобы уж наверняка.

Сработало — рухнул он, как подрезанный. И хорошо. Тем временем Атенаис тоже попыталась упасть, но ее подхватила знакомая широкоплечая фигура. Закарис! Прекрасно. Лучше уж Закарис, чем этот мокрогубый гаденыш. Атенаис слишком наивна и слишком верит в собственную неотразимость, нельзя было ни в коем случае позволить противному красавчику ее спасти — она ведь, чего доброго, еще и замуж за своего спасителя сразу бы и выскочила! Она же не знает, что на нее саму хлыщу плевать, его лишь их отец интересует…

Как много, оказывается, можно увидеть из-под стола.

Правда, черная фигура нездешнего боевого мага с раскинутыми руками уже почти не видна — его трудно рассмотреть, так, просто крестообразный сгусток теней посреди двора, слишком черных для того, чтобы быть естественными. Жаль, интересный маг.

А вот Закариса видно хорошо — у него белая ханди и плащ тоже белый, и белым золотом отливают пластины на войлочном кидарисе, более похожем на шлем. Атенаис давно у него на плече, им пора бы уходить в безопасное место, так чего же он ждет?! Медлит и все оглядывается вокруг, словно ищет кого. У Лайне даже язык чесался, так хотелось крикнуть «Беги же, глупец!» Похоже, у личных стражников асгалунского военачальника чесались не только языки — вдвоем они довольно успешно оттеснили его куда-то в темноту, и Лайне вздохнула с облегчением.

Тем временем очухавшийся мокрогубый Селиг встал на четвереньки. Посмотрел на Лайне так, словно прикидывал, с какой стороны ее удобнее начать душить. Потом посмотрел в ту сторону, где раньше стояла Атенаис. Ничего утешительного там не обнаружил, конечно же, и снова посмотрел на Лайне — теперь уже совершенно иным взглядом. Улыбнулся даже.

И тут же цепко схватил ее за руку — увернуться в замкнутом подстольном пространстве Лайне не успела.

— Всё будет хорошо, маленькая госпожа! — крикнул он ей, безумно оскалившись.

Наверное, в его теперешнем понимании это означало милую улыбку.

И выволок из-под стола — хорошо еще, что выволок с внешней стороны, где было посвободнее. Те, кто догадался разбежаться, были уже далеко, рвущиеся же в бой стражники все, как один, попёрли на внутреннюю площадку. Попадающуюся на пути мебель они предпочитали не перепрыгивать, а опрокидывать, так что, пожалуй, вытащили ее из-под стола очень даже вовремя…

Вскидывать ее на плечо, как сделал это Закарис, хлыщ не стал, поволок за собой просто за руку. И все время кричал что-то — визгливо, почти бессвязно. О том, чтобы она не беспокоилась, потому что все будет хорошо, и клялся при этом, поминутно поминая всех трех шемитских богов и называя ее маленькой госпожой.

Наверное, он представлялся сам себе очень грозным и сильным, а она — испуганной маленькой девочкой, которую надо обязательно успокоить и спасти. На деле же испуганным был именно он, и именно себя успокаивал визгливыми призывами то к благосклонности Иштар, то к хитроумию и ловкости бога воров Бела, которому доводилось целым и невредимым ускользать и не из таких передряг.

О, как же он был испуган тогда, славный король Шушана, когда его глупый раб-побратим от излишней старательности прямо на середине праздничного пира снес голову хозяину приютившего их замка королю Асгаллуна Зиллаху, уже почти что провозглашенному еще и королем всего Объединенного Шема! И личная стража убитого, которой горе и боги помрачили рассудок, начала очень шустро рубить в мелкую крошку всех присутствовавших на празднике. Так стряпуха на заднем дворе ловко и быстро шинкует овощи для жарки перед приездом большого количества гостей — Лайне видела это как-то, ещё в Тарантии. И могла бы поклясться, что огромные тесаки летали почти с такой же скоростью.

Так что это именно шушанский король Селиг был испуган тогда до икоты, а вовсе не она.

А она — она тогда просто злилась.

Потому что бежать за длинноногим перепуганным шемитом было трудно, потому что мешалось неудобное тяжелое платье, потому что не дали досмотреть, в конце-то концов!

Вот об этом и будем помнить.

Он был испуган до полусмерти. А она — просто злилась.

Только так.

И никак иначе…

В конюшню Закариса буквально втолкнули. Хьям был уже в седле и держал в поводу закарисовского Нахора. Это оказалось неожиданной удачей — то, что лошадей своих гвардия всегда ставила отдельно от прочих. Иначе вырваться бы не удалось — охраняющий общую конюшню цыгу тоже сошел с ума после смерти своего господина и короля и теперь крушил все подряд.

Предупреждали же брата — цыгу слишком опасны для личной стражи, они в бою хороши, но не во дворце. Только когда он слушал предупреждения, если шли они вразрез с тем, что казалось наиболее безопасным ему самому? Он отлично соображал в делах купеческих, а вот в вопросах безопасности был сущий ребенок. То-то и оно…

Закарис посадил безвольную Атенаис в седло, сам запрыгнул сзади. Обернулся в сторону дворика:

— Надо вернуться!

Оба личных стражника — уже на конях — одновременно бросили на своего командира два настолько одинаковых взгляда, что он не стал настаивать. Они знали, что такое лишившийся хозяина цыгу. Кто успеет убежать далеко или спрятаться надежно — тот спасется. Возможно. Остальные… что ж, все мы когда-нибудь встретимся на смертных полях. Хотелось бы попозже, конечно, но тут уж как судьба вывернет.

Закарис чувствовал себя мерзко, он никогда ранее не бежал с поля боя. Но он ведь и сейчас не бежит, у него важное дело, и дело это не терпит отлагательств. Он ничего не сумеет изменить, оставшись здесь, а вот если успеет и все выполнит в срок, пусть даже придется запалить верного боевого коня… Впрочем, никаких «если». Он должен успеть.

Он стиснул коленями бока нетерпеливо пританцовывавшего на месте жеребца и погнал его в ночь.

Пробиваться к центральным парадным воротам, выходящим на закат, они, конечно, не стали — воспользовались утренними воротцами для слуг. Здесь тоже была толчея — паника ширилась и замок спешили покинуть очень многие, как конные, так и на своих двоих. Многие полуодеты и все — напуганы.

В городе было тихо — пока тихо. Но вряд ли надолго. У большинства беженцев здесь проживают родственники или друзья, так что новость распространится задолго до утра. И вряд ли оставит кого равнодушным. Надо спешить.

Тех двоих, которых спеленал так вовремя неизвестно откуда взявшийся волшебник, можно не брать в расчет, но ведь изначально брат нанимал полный десяток. Значит, осталось восемь. А собственное войско Закариса почти полностью размещено в Дан-Маркахе. Вроде бы и недалеко — только вот попробуй докричись. Эта мысль, еще накануне казавшаяся довольно удачной, теперь выглядела верхом глупости. Ну и что, что места там больше, ну и что, что почти рядом! Иногда это самое «почти» оказывается непозволительно большим расстоянием.

Закарис гнал коня по мостовой, поддерживая Атенаис. Он так и не смог найти ее сестру в той кровавой человекорубке, не смог помочь и даже не знал, удалось ли ей выбраться. Вообще-то цыгу очень редко нападают на женщин и детей, но там все так перепуталось, к тому же она вполне могла схватиться за оружие, с нее станется, всяких острых железок там много по двору валяется, и в ножнах, и вместе с отрубленными руками. А вооруженных цыгу всегда убивали в первую очередь, невзирая на возраст и пол.…

За отца ее, престарелого короля Аквилонии, Закарис был спокоен — цыгу не трогают беспомощных стариков, но вот Лайне…

Стражники, которые помогли Конану освободиться от спеленавших его тряпок и застрявших в них обломков непонятно кем и когда разбитого паланкина, были ему незнакомы. Напуганные, местами пораненные, но при этом — очень вежливые молодые шемиты в чешуйчатых доспехах до колен. Они смотрели на Конана с ужасом и все время норовили его понести. Споткнувшись об искалеченный до неузнаваемости труп человека в форме Черных драконов, Конан перестал отбиваться и позволил им это, понимая, что так будет быстрее. И лишь когда не менее напуганный лекарь стал с осторожностью разрезать на нем одежду, он догадался осмотреть себя. И понял наконец, что же именно их всех так напугало.

Он был залит кровью — весь, от волос и до самых пяток. Даже в сапогах что-то подозрительно хлюпало. А он-то никак понять не мог, отчего так тяжело двигаться — мокрая одежда сковывает движения и пеленает надежнее веревок.

Лекаря не сразу удалось убедить, что вся эта кровь — чужая. Но, обтерев своего пациента мокрой тряпкой и не обнаружив на его теле никаких страшных ран, он потерял к Конану всяческий интерес. У него сегодняшней ночью и без того хватало работы.

Разрезанную рубаху Конан просто накинул на плечи — все равно, когда кровь высохнет и превратится в коросту, носить это будет невозможно. Но штаны все же тщательно выжал и натянул — расхаживать без них по чужому замку казалось ему не слишком-то достойным. Во всяком случае — не слишком-то подходящим образом поведения для великого короля Аквилонии.

Он хотел сразу же спуститься во двор, но стражники вежливо оттеснили его к лестнице наверх. Он не стал возражать, понимая, что у каждого — своя работа. К тому же ребята были слишком нервными, не стоило злить их понапрасну, а то ведь потом убивать придется. Чужих стражников в чужом дворце. Стыдно.

Потому-то он и не возражал, и даже старался не делать резких движений. Только спросил, кто они такие и не знают ли они, где его дочери. Ему ответили, что с его дочерьми все в полном порядке, а их самих прислал управитель замка Тейвел для личной охраны самого Конана. Чтобы, так сказать, и с ним тоже все было в полном порядке.

Конечно, вроде бы все цыгу на территории дворца нейтрализованы или скоро окажутся таковыми, но все же… Не успев подумать, Конан попросил прислать к нему Квентия или кого-нибудь другого из Черных драконов. Просто хотелось поговорить с кем-нибудь из своих.

И сразу же понял, что сделал он это зря.

После короткой заминки и обмена взглядами один из стражников через силу выдавил, что они, наверное, тоже где-то в замке. Только стражникам неизвестно — где именно. В глаза Конану он старался не смотреть. И Конан прошел в отведенные ему комнаты, не задавая больше вопросов.

Они были лучшими, его драконы. Они не стали бы стоять в стороне, глядя, как обезумевший цыгу крушит все вокруг. Они были в самом пекле. Они не стали бы думать, что это — не Таринтия и даже не Аквилония. Не их замок, а, стало быть, не их дело. Они наверняка полезли в самую гущу. К тому же, если бы из них выжил хотя бы один — они бы не позволили охранять Конана никому другому…

Первым делом он переоделся. Благо тряпья в сундуках оказалось порядочно. Правда, большинство вещей мало подходили к сегодняшнему случаю, поскольку были донельзя парадными и торжественными. Всякая шитая золотом парча или вот этот королевский причиндал вроде длинного плаща — его название вечно вылетает из головы! Он так сильно изукрашен драгоценностями и прошит серебряными нитями, что весит, пожалуй, поболее полного доспеха. К тому же все эти камешки так и норовят оторваться, жутко непрактичная вещь.

Слуги, конечно, нашли бы нужное гораздо быстрее, но звать кого-то постороннего Конану не хотелось. А посторонним был для него сейчас любой. Ничего. Справимся.

Но на самом дне одного из сундуков Конан нашел то, что искал.

Кожаные штаны, потертые от длительной носки, и две простые рубахи. Он выбрал ту, что потемнее. Как смог, оттер кожаный пояс и перевесил дубинку на новый шнур — прежний слипся от крови и никуда не годился. Сверху накинул плащ, расшитый орнаментом из солнечных крестов — конечно, вещь заметная, но ночи осенних лун бывают прохладными. Особенно, если ночевать придется вдалеке от жилья.

Свой дорожный мешок он собрал еще быстрее. То, что нет меча, — это, конечно, не слишком удачно. Но не смертельно. Опыт подсказывал Конану, что рано или поздно на его пути всегда подворачивался кто-то, у кого какой-нибудь меч обязательно был. И обычно во время такой встречи меч менял своего хозяина. Ну, не сразу, конечно, а после более или менее утомительных убеждений. Впрочем, самые умные сразу его бросали и убегали, не позволяя Конану приступить к предъявлению наиболее веских доказательств жизненной необходимости ему именно этого конкретного меча. Так что меч — не проблема.

Конан ещё раз прошелся по комнатам, по очереди выглядывая в каждое окно. Во дворе догорало невысокое длинное строение, то ли сарай, то ли пристройка к конюшне, отсюда не разобрать. Слуги уже не пытались его потушить, поливали водой соседние бревенчатые стены с подветренной стороны, чтобы спасти хотя бы их. Воду носили кожаными ведрами и бурдюками из колодца на заднем дворе, передавали по цепочке.

Шума продолжающейся потасовки слышно не было — может быть, на этот раз и в самом деле цыгу удалось победить и уничтожить относительно малой кровью. Это должно бы радовать, только вот радости нет. Да и странно. Обычно цыгу и малая кровь — понятия несовместимые. Куда вероятнее, что слишком толстые стены надежно глушат звуки боя, не докатившегося пока до этого крыла.

Конан вернулся в первую комнату. Подумав, содрал с королевского парадного плаща горсть наиболее крупных камешков, сунул и их в мешок. Вообще-то деньги у него были — они с Квентием с самого начала поездки разделили золото так, чтобы ни один из их небольшого отряда, по той или иной причине оставшись в одиночестве, не оказался бы при этом еще и без денег. Мало ли что в дороге случиться может? Так что золото у Конана было — полсотни золотых аквилонских империалов, пересыпанных в тщательно привязанный к поясу кожаный мешочек.

Но это было аквилонское золото.

А иногда возникает такие обстоятельства, когда очень бы желательно было бы расплатиться чем-то менее кричащим «Вот он! Лови его!». И хотя в торговом Шеме аквилонские золотые империалы встречаются — а назовите мне хотя бы одну денежную единицу, которая не встречалась бы в этой стране купцов! — но широкого хождения они не имеют. Слишком крупная монета слишком далекой страны. Конан захлопнул сундук и затянул лямки мешка.

Теперь он был готов. Оставалось только ждать.

Проклятье!

Он терпеть не мог ждать.

Платье мешало.

Эх, хорошо бы заставить отца самого побегать в этаком мешке по пересечённой местности, да еще и ночью! Сразу бы понял все преимущество хороших кожаных штанов. Может, прекратил бы ругать за то, что не любит она эти ненавистные платья. Лайне не просто их не любила — терпеть не могла. Особенно если приходилось бегать.

А попробуй не побеги, когда тащат тебя вперед, крепко ухвативши за руку, со скоростью взрослого мужчины, да к тому же сильно торопящегося! Хорошо еще, что бежать пришлось недолго.

Селиг остановился у ничем не примечательных ворот в нижнем городе и забарабанил в низенькую калитку. Лайне не успела как следует отдышаться от быстрого бега в неудобном платье, в ушах у нее стучало, и потому она не слышала, о чём переговаривался ее похититель с открывшими ему наконец хозяевами. Впрочем, говорили они недолго и очень тихо, так что подслушать было бы затруднительно и в обычном состоянии. Ладно, нельзя иметь все сразу, хотя бы отдышаться почти удалось — и то радость.

Похоже, недолгие переговоры оказались удачными — ворота открылись, надрывно заскрипев, и хозяин, почесываясь и зевая, повёл поздних гостей в глубину двора. Однако закравшееся было в Лайнину голову опасение, что приключение вот на этом самом и завершится, не сбылось — хозяин вел их не к дому, где они могли бы проскучать до утра, а к пристройкам, в одной из которых Лайне с восторгом опознала конюшню.

Точно!

Скрывшись в ее черных глубинах и погремев там чем-то, хозяин вернулся уже не один, а в компании не менее сонного и не более разговорчивого помощника. И оба они вели в поводу двух вполне пристойных коняшек. Король Шушана то ли заранее оставил здесь пару заводных лошадей на случай, если придется вдруг ему покидать дворец гостеприимного Зиллаха спешно и без согласия хозяина, то ли просто купил их у владельца.

Но ликование Лайне длилось недолго — вторая лошадь предназначалась вовсе не ей.

Терпением Конан не отличался и в хорошие времена. Что уж об этой ночи говорить.

Раз пятнадцать измерив шагами обе комнаты вдоль и поперек, он не выдержал. Сидеть здесь, в мягком и удобном кресле, когда вокруг — полная неизвестность?! Увольте. На заднем дворе до сих пор продолжается непонятная суета и шум, может, помощь требуется, а его отправили отдыхать, как как дряхлого и вконец обезножевшего старца! Нет уж, довольно.

Для начала он испробовал самое простое решение — подошел к двери и попытался ее открыть. И не особо удивился, когда не получилось. И не рассчитывал, в общем-то, что получится. Постучал по двери — сначала требовательно, но деликатно, костяшками пальцев. Выждав какое-то время и не обнаружив ни малейшего результата, загрохотал уже кулаком, в полную силу.

Дверь задрожала, с потолка посыпалась древесная труха и сухие мухи, но других реакций не воспоследовало. Никто не забегал по коридору с паническими воплями, никто не поинтересовался, чего его величество изволит, никто даже просто не рявкнул «НЕ ШУМЕТЬ!». Ну да. Даже охраны, похоже, не поставили. Заперли беспомощного старичка в башне — и успокоились.

Наивные шемитские ребята.

Под конец Конан навалился на дверь плечом и как следует поднапрягся. В толстой дубовой панели что-то надрывно хрустнуло, но этим дело и ограничилось — строить в Асгалуне умели прочно и надежно, на века. Ну что ж, не больно-то и хотелось…

Конан пнул напоследок строптивую дверь пяткой — просто так пнул, от души и для порядка. И прошел во вторую комнату. Потому что для его намерений дальнее окно годилось куда лучше прочих. Мало того что оно было вполне подходящих размеров — во все остальные Конан не смог бы протиснуться даже боком —  так еще и располагалось удачно, насколько, конечно, помнил он вид внешней замковой стены. Там снаружи идет такой хороший орнамент, будет куда поставить ногу.

Подумав немного, он разулся и сунул сапоги в пристроенный на спину мешок. Одним прыжком вскочил на подоконник, прикидывая, не облегчить ли себе спуск при помощи гобеленов, но решил не заморачиваться. Спуск по стене — дело тонкое, это вам любой вор может объяснить на пальцах. И не дело, если во время спуска твои передвижения ограничены какой-нибудь страховкой. Именно пристрастие к излишней осторожности и сгубило многих опытных ребят, так что не будем им уподобляться…

Он присел, протискиваясь боком через все-таки несколько узковатый проем и совсем уже собираясь аккуратно выдавить себя наружу, когда во внешний край подоконника вцепилась окровавленная рука…

Приключение переставало быть интересным, постепенно становясь все более и более неприятным. Есть, оказывается, кое-что куда неудобнее, чем беготня в платье. И унизительнее. Это когда тебя в этом самом платье швыряют поперек седла. И везут так всю дорогу, слегка придерживая то рукой, а то и ногой. Словно жертвенную овцу. Или вообще неодушевленный тюк с не слишком ценным товаром — ценный не стали бы так трясти, поберегли бы…

А всё потому, что в платье, видите ли, невозможно нормально сесть верхом. Неприлично, видите ли. А подходящих дамских седел, видите ли, не имеется ни у мерзкого шушанского короля, этого отродья Зандры, чтоб ему всю после-жизнь целовать раскаленную сковородку, ни у бывшего хозяина лошадей. Чтоб ему тоже чего-нибудь эдакого! Он даже извинился, не хозяин — Селиг, конечно же, сволочь, отрыжка Нергала, песье семя, срань двуногая, чтоб его демоны в нижнем царстве вот так же пузом о камни…

Лайне пребывала в крайне скверном расположении духа. А попробовали бы вы сами пребывать в ином его расположении, ежели дух этот самый из вас буквально каждый миг выбивает жуткой тряской?! Казалось бы, на просёлочной дороге скачка должна быть куда более ровной, чем на мощеных булыжниками городских улицах, так ведь ничуть не бывало! То ли лошадь попалась какая-то больная, скакать ровно не умеющая от природы, то ли дороги здесь сплошь в колдобинах.

Вот, опять… о-ох… чтоб тебя самого так приподняло и так же вот шваркнуло когда-нибудь! И, желательно — поскорее… непристойный звук, изданный Адонисом после особо сильной попойки!

Точно, не дорога — лошадь! Квентий называл такое «жесткая рысь». И говорил, что вроде как это даже особым недостатком для боевого коня не считается. Ну да, конечно! Воина ведь никто никогда на такую лошадь пуз-ом не бро-сит! Сво-лочь! Нашел что выб-рать…

Если раньше Селиг Лайне просто не нравился, то теперь она его по-настоящему возненавидела. И уже почти готова была убить.

Ножны на голенище сапога — штука хорошая. Лайне и сама о таких давно мечтала, но попробуй уговорить отца на что-то действительно нужное. Особенно если отец у тебя киммериец, известный своим упрямством на все королевства!

Ведь любому умному человеку понятно, что нож на поясе — это как бы напоказ, словно бы «смотрите, что у меня есть!», а ежели на сапоге, то, опять же, любому ясно — для дела. Удобная, короче, штука. У тебя всегда под рукой, а постороннему не то что достать затруднительно, но даже и заметить не всегда получится.

Только не в том случае, конечно, если ногой в этом сапоге ты время от времени придерживаешь перекинутую через седло пленницу, давая руке отдохнуть…

Завладеть кинжалом оказалось несложно. Селиг даже не заметил. Тоже мне воин! И зачем только такому вот деловые ножны на сапоге понадобились, спрашивается? Ему вообще достаточно его деревянного меча! Как раз самое подходящее для него оружие. А кинжал в сапоге ему точно не нужен, еще порежется. Лайне он куда нужнее.

Угрызения совести или там сомнения Лайне не мучили — она знала, что из такого неудобного положения поразить противного шемита насмерть у нее все равно не получится. Так, поранить только да внимание отвлечь. А большего ей было и не надо. Уж скатиться с лошади, ничего себе при этом скатывании не поломав, она как-нибудь сумеет и в платье.

Забавно было бы ткнуть его в то место, где спина заканчивается, но тянуться слишком далеко. Да и вообще — это не очень-то и больно выйдет, может и не отвлечь, а камень срабатывает только один раз, потом уже человека на него не поймаешь.

«Камень по кустам» — это отец их так называет, разные хитрые штучки, при помощи которых легко отвлечь внимание. Сам он — великий мастер кидать такие камни, без подобного умения ни один вор долго не проживет, особенно в Шадизаре.

Но то, что ниже спины расположено — не слишком-то чувствительная часть тела, это Лайне по себе знает. У отца рука тяжелая, а все равно не так уж и больно. Лучше всего воткнуть кинжал в бедро, во внутреннюю поверхность, там самое болючее место. Даже Черные драконы иногда ойкают, если там щипнуть, особенно если щипнуть неожиданно.

Проще, конечно, вообще лошадь пырнуть, тем более что эта зараза все равно скакать толком не умеет. Только ее все равно жалко. А Селига не жалко ни чуточки, так ему и надо, срани двуногой, мерзкому помету вонючего демона из самой глубокой преисподней!

Значит, в бедро. А самой — в кусты. В лесу этот городской хлыщ, да еще и раненый, ее нипочем не поймает! От города пока не слишком далеко отъехали, к утру вполне обратно дойти можно, даже если не по дороге. Да и отец сидеть на месте не будет, наверняка искать начнет. Может, уже начал. Главное — его дождаться, и все будет в полном порядке. Он страшно обрадуется, потом так же страшно рассердится, а потом, возможно, даже подарит арбалет раньше назначенного срока. Ведь Лайне так старалась! Вела себя почти совсем как Атенаис…

Н-да?

Атенаис, между прочим, никогда бы не ткнула кинжалом человека только за то, что он ей неприятен…

Лайне на какой-то миг даже дышать перестала. Зажмурилась, стиснув трофейный кинжал так, что стало больно пальцам. Но ведь если она никому ничего не расскажет — то никто ничего и не узнает, верно? Вряд ли этот сраный шушанский король станет налево и направо трезвонить о том, что его провела и даже ранила какая-то девчонка. Правда ведь? Да и не станет отец слушать того шемита, будь он хоть трижды король, который попытался украсть его дочку! Мало ли что он как бы вроде спасал, а вот скажу — что украл, да еще и угрожал при этом… И кто докажет, что это не так? Никто ничего не видел, и, значит, никто ничего никогда…

«Значит, честь для моей дочери — пустой звук? Значит, если никто ничего не видел, то — можно?..»

Убирая кинжал обратно в ножны на голенище селиговского сапога, Лайне очень хотела бы горестно вздохнуть от несправедливости этого мира. Но когда тебе в живот упирается лука седла — не очень-то повздыхаешь…

Конан схватил окровавленного человека за руку, не раздумывая. И как раз вовремя — попытка зацепиться за подоконник была, похоже, последним сознательным действием несчастного. Он вырубился и сразу стал как будто тяжелее, а скользкая от крови рука так и норовила вывернуться из конановских пальцев.

Схватив его второй рукой за шкирку, словно котенка, Конан как-то умудрился извернуться в узкой оконной нише и втащить в комнату потерявшего сознание человека. И лишь тогда его узнал. Да и то не сразу — лицо предпочитающего входить в окна ночного визитера было измазано сажей и сильно разбито. Но Конан слишком хорошо его знал, чтобы не опознать даже под таким гримом.

Это был Стекс.

Конан сел на край сундука — ноги вдруг предательски подогнулись. Надежда ударила, словно обухом в лоб, пока был уверен, что все погибли и нет ни малейшей вероятности иного — как-то держался и был почти спокоен, а сейчас сердце колотилось под самым горлом, заставляя все время сглатывать.

Если жив один из Черных драконов, то почему бы тогда… Стекс сильно порезан, но серьезных ран, похоже, нет, да и вряд ли есть какие внутренние повреждения, иначе не сумел бы он забраться по стене так высоко. Скорее всего — просто усталость, перенапряжение и потеря крови. Ну, это поправимо…

Конан схватил со стола кувшин со сладким красным офирским — красное и сладкое вино первое дело при кровопотере. Хорошо бы, конечно, еще и подогреть, но времени нет. Ничего, и так сойдет… О, как хорошо пошло, глотать мальчик не разучился, чувствуется драконья закалка!

Конан влил в Стекса почти полкувшина, прежде чем тот закашлялся и открыл мутные глаза. Когда он увидел своего короля, взгляд его приобрел осмысленность, а лицо перекосило яростью:

— Измена, мой король… — попытался крикнуть он сорванным голосом, но лишь зашипел и снова закашлялся. — Измена…

Конан помог ему сесть. Дал еще глотнуть из кувшина, исключительно в лечебных целях — чтобы унять кашель.

— Измена, ваше величество, — произнес Стекс уже гораздо спокойнее. — Закарис, сын шакала, похитил Атенаис! Я сам видел.

— Измена — сильное обвинение… — Конан сощурился, — Может быть, ты ошибаешься? Закарис отвечает за безопасность гостей. Может быть — он просто спрятал ее в безопасное место?

Голос у Конана был обманчиво мягким. Будь тут Квентий — он сразу бы понял, что Конан говорит вовсе не то, что на самом деле думает. Но Стекс своего короля знал не настолько хорошо, а потому оскалился и затряс головой:

— Безопасное место?! Как бы не так! Он увез ее из города! Я видел! А его люди набросились на нас, как бешеные псы! Словно это мы — убийцы! А их начальник бежит, как последний трус!!! Вместо того, чтобы город защищать! Что это, как не измена?!

— Стой… — У Конана затвердели скулы, а голос стал еще мягче. — Люди Закариса убивали моих гвардейцев?

По злому и напряженному лицу Стекса было видно, как ему хочется подтвердить — да, убивали, мол. Вот такие они гады и давай-ка, ваше величество, поскорее их всех к ногтю… Но парнем он все-таки был честным, даже с врагами. И потому после короткой внутренней борьбы ответил уже тоном ниже, отводя глаза:

— Ну, не то, чтобы… Чтобы совсем уж убивали — я не видел. Били больше древками, не насмерть, а чтобы оглушить… Да им и не надо было особо! По пятеро-шестеро на одного — чего бы не покуражиться? — Постепенно к нему возвращалось прежнее праведное негодование. — А это не измена, да?! Когда ни в чем не повинных людей в подвал швыряют, вместе со всяким сбродом?!

— Кто это у нас такой… неповинный? Ты, что ли?

— Так ведь это… Разве я не сказал? Почему только я? Эти зандровы отродья всех похватали! Навалились скопом, связали — и в подвал! Они там разбойников содержат! И нас приравняли! Это — не измена?!

Конан почувствовал, что лицо его само собой расплывается в злорадной улыбке. Запрокинув голову, он захохотал — громко, в полную силу, совсем как раньше. И только под гулкими сводами асгалунского замка заметалось безумное эхо и перепуганные летучие мыши. Прежней замороженной обреченности больше не было и следа. Живем, братцы!

— И много вас там таких… неповинных?

Стражник, дежуривший у самой лестнице, даже не понял, что это такое было. Имей он возможность немного поразмыслить, то наверняка пришел бы к выводу, что по затылку его легонько тюкнула не иначе как свалившаяся с неба молотобойная кувалда, уроненная кем-нибудь из небесных кузнецов.

И ошибся бы.

Поскольку это был всего лишь опустившийся из-под потолка серебряный подносик для фруктов. Тот самый, в рулончик скрученный.

Бить в полную силу или там кулаком Конан не стал, пожалел служивого. В конце концов, хотя к тюремщикам в силу кое-каких приключений бурной молодости питал Конан и меньшую приязнь, чем к просто стражникам, но конкретно вот этот пока не сделал ему ничего дурного. Так зачем же его, бедолагу, насмерть кулаком-то? Лучше легонько так тюкнуть серебряной дубинкой. Всё приятнее.

Ударенный стражник задумчиво хрюкнул и прилег вздремнуть на ступеньки. Конан спрыгнул на пол, готовый мгновенно отправить в объятья Королевы снов и прочих тюремных охранников, под горячую дубинку попадутся ежели. Но в темном коридоре больше никого не было — похоже, этот стражник был последним.

Конан негромко свистнул. По лестнице затопали — несмотря на все свои достоинства, Стекс так и не научился ходить бесшумно.

— У него на поясе ключи. Действуй. Только предупреди всех, чтобы тихо…

Конан заглянул в караулку. Здесь тоже было не очень-то светло, закрепленный над входом факел чадил и мигал, грозя вот-вот погаснуть. Запалив от него свежий и воткнув его в щель у притолки, Конан огляделся. Стол с двумя грязными мисками, топчан в углу. Ага, а вот и то, что нам надо…

На огромном и даже с виду неприступном сундуке был такой же огромный и неприступный замок. Можно было бы повозиться с отмычкой, но время уходит. Конан нехорошо улыбнулся, взял массивный замок в ладонь, сжал пальцы и слегка крутанул кистью.

Длинные бронзовые гвозди вышли из пазов с душераздирающим скрипом. Бросив по-прежнему неприступный замок в сторону, Конан откинул тяжелую крышку.

Он угадал правильно — все отобранное у его драконов оружие было второпях свалено именно сюда. Конан выгреб его из сундука охапкой — сколько сумел захватить. Локтем сбросил со стола миски, вывалил на него первую партию оружия и доспехов. Освобожденные Стексом ребята уже почти на пороге, не у сундука же им всем толпиться, свое барахло выискивая?

— Конан, Амра, демонское твое отродье! Живой!!!

— Квентий! Ну надо же! А я думал тебя на этот раз все-таки…

Крохотная караулка наполнилась людьми и сразу же стала словно бы еще меньше. Конан с истинным удовольствием оглядывал своих ребят. Что за бойцы! Одно слово — Драконы!

Ни воплей, ни жалоб или хвастовства, ни лишней суеты, ни других каких глупостей, свойственных необученным новичкам. Одеваются молча, без ненужной торопливости, приличествующей разве что при поносе да ловле блох. Просто таки даже приятно посмотреть. Нашедшие свое оружие без дополнительных понуканий выходят в коридор, давая и другим…

Стоп! А это еще кто такие?!

Среди деловито натягивающих доспехи и разбирающих оружие Черных драконов точно так же деловито натягивали доспехи и разбирали оружие какие-то абсолютно незнакомые Конану подозрительные личности. Да и не бреют аквилонские гвардейцы голов! Конан грубо схватил одного из незнакомцев, развернул к свету. Нет, точно! Этой наглой носатой рожи с выпуклыми глазами-маслинами в его страже точно не было!

— Ты кто такой, нергалово отродье?! — прорычал он вполголоса.

— Руки убери. — Молодой наглец и не подумал пугаться. Впрочем, чего тут пугаться, когда рычат на тебя вполголоса? Но рявкать в полную силу Конан пока опасался. К тому же тут темно, может, наглец просто не узнал или не понял…

— Ты хоть знаешь, недостойный потомок никчемных родителей, с кем разговариваешь?!

— Допустим, знаю. — В черных выпуклых глазах плескалось откровенное и такое знакомое по тарантийской библиотеке ехидство. — Руки убери, твое величество.

Посмеивающийся Квентий хлопнул Конана по плечу:

— Лучше убери, правду тебе говорю. Он такая зануда, что себе дороже связываться.

— Разговорчики! — прорычал Конан, сбрасывая с плеч руку Квентия и отпуская такого знакомого незнакомца. Просто так прорычал, для порядка больше. Он уже, в принципе, и сам понял. Не зря же тип этот показался настолько знакомым.

У всех этих обласканных при дворе умников-книговедов одинаковые манеры ни во что не ставить своих государей. Хальк тоже, помнится, как-то в башню за свой язык угодил. Вот и этот — наверняка тоже библиотекарь или придворный сказитель-рифмоплет. Не ту сказочку не в то время рассказать сподобился или не то не с тем срифмовал, вот и сиди теперь среди разбойников, раз такой умный.

Квентий вместе с Конаном вышел в коридор, где уже стояли несколько полностью одоспешенных и вооруженных драконов в ожидании приказа. Хорошо так стояли, правильно.

— Это Сай, — негромко уточнил Квентий, кивая на маслиноглазого наглеца. — Присмотрись к нему внимательнее, парень стоящий. Между прочим — предводитель здешних разбойников, почти весь остальной сброд — его шайка…

Конан крякнул. Стареешь, брат. Тоже мне — нашел библиотекаря! Перепутать простого разбойника, наверняка еще и неграмотного, с хорошо образованным аристократом, хранителем манускриптов?! Хорошо, что не успел ни с кем своими соображениями поделиться.

Квентий между тем продолжал — скороговоркой, поглядывая на дверь в караулку:

— Имя наверняка вымышленное, от названия местных кинжалов, он ими владеет мастерски. Здесь даже последнего слугу так коротко не называют, а он явно не из простых. И образован неплохо, мы с ним поболтали немного… Между прочим — поэт-сказитель, и, как говорят, довольно известный. Так сказать, Стефан-Король Историй шемского разлива! Что-то у него там с родичами не срослось, вот и подался в разбойники.

Заметно повеселевший Конан предостерегающе поднял руку — из двери караулки выходил предмет их разговора. И не один выходил.

Ехидно посверкивая глазами-маслинами, он поднялся на ту ступеньку, на которой стоял Конан. Встал, опершись плечом о стену. И как-то так получилось, что вышедшие вместе с ним молодцы не повалили за ним бестолковой гурьбой, а очень правильно растянулись вдоль стены, замерев в нарочито небрежных позах.

— Хотелось бы поблагодарить за освобождение… пусть даже наше освобождение и не входило в ваши первоначальные намерения. Теперь я ваш должник, а Сай не привык долго быть в долгу, клянусь драгоценным свитком, похищенным как-то раз хитроумным Белом у беспечного Адониса, хотя я никогда не мог понять — и зачем Шустрорукому понадобился тот скучнейший сонет?. В свете этого хотелось бы уточнить ваши дальнейшие планы.

— Планы просты. — Конан говорил вроде для всех, но смотрел только на Сая. — Если встречаем цыгу — убиваем. Прочих не трогаем, если они не трогают нас. Люди Закариса мне нужны живыми, остальные — как хотите.

Краем глаза Конану было отчетливо видно, что ребята Сая разместились так, чтобы напротив каждого из Черных драконов расположился хотя бы один из них. А чаще — двое. Интересно, они это случайно или?..

— Хотелось бы уточнить… — Сай больше не смотрел Конану в глаза. Он смотрел на кинжал, которым чистил ногти. — Мои соколы не станут убивать.

Какое там, к песьей матери, случайно! Случайности не говорят с такой убийственно холодной угрозой. Вот же повезло нарваться на разбойника с высокоморальными убеждениями. Эти соколы, похоже, не только сами убивать не будут, но и другим не позволят. Во всяком случае — попытаются не позволить.

Надо же — разбойник-разбойником, а чужакам своих в обиду не дает, пусть даже эти свои его сначала из семьи в разбойники выгнали, а потом и вообще в подвал засадили! Другой на его месте был бы рад-радешенек отомстить сразу всем обидчикам — самолично старался бы каждого пнуть, да побольнее. А этот вон морду кривит, убивать он своих земляков, мол, не станет и сам, и чужакам всяким не позволит, будь перед ним даже и сам король аквилонский…

Нахальное поведение благородного поэта-разбойника Конану неожиданно понравилось. Ох, далеко не только молодого тарантийского архивариуса напоминал этот бритоголовый шемит с кинжально-острым именем.

Конан захохотал, уже не боясь, что кто-то услышит — с таким-то воинством чего бояться?

— Уболтал, языкастый! Все слышали? Убивать сегодня не будем! Стражников разоружать, а если сопротивляются — глушить, вязать, и в подвал, темниц на всех хватит. Кроме цыгу! Цыгу бить насмерть, и лучше — издалека! Стрелкам приготовиться! Вперед не соваться, стрелять только по цыгу и только на поражение!

Он воинственно уставился на Сая, но тот лишь пожал плечом, убирая одноименный кинжал в кожаные ножны на поясе. Против убийства цыгу он не возражал.

Темниц хватило на всех.

Если быть предельно точным, то хватило первой же каморы. Если бы с самого начала не стали загружать сразу в обе первые по коридору, то вторую даже и открывать не пришлось бы.

Темницы в замке были знатные, целую армию разместить можно со всеми удобствами. А стражников во всем дворце удалось поймать не более трех десятков.

Конан сначала не поверил. Но Квентий клялся всеми богами, что самолично оббегал с Саем и Стексом все этажи и пристройки, побывал во всех караулках — даже тех самых, скрытых от гостей. На последнего цыгу, кстати, они напоролись именно в этой тайной караулке. И туго бы им пришлось, если бы не Сай и его кинжалы. Их у поэта-разбойника насчитывалось более дюжины, и метал он их со скоростью просто бешеной — только потому и справились.

Цыгу стал похож на дамскую подушечку для булавок, но и сам Сай заработал длинный порез на руке. Квентию с силой брошенным металлическим шариком сломало ребро и рассадило бровь. Если у Стекса и прибавилось порезов или ссадин — то по его внешнему виду понять этого бы все равно не удалось.

Стражников действительно больше не было — то ли изначально ушли со своим начальником, то ли впоследствии в город удрали. Дворец вообще словно вымер. Те из слуг, хозяев или гостей, кто по каким-то причинам не смог или не захотел покинуть замок, затаились по своим комнатам, подтащив к дверям все самое тяжелое, что в этих комнатах нашлось. Пытаться разведать обстановку они захотят никак не раньше позднего утра. Если вообще захотят.

И прекрасно.

Конан мысленно пообещал Митре роскошную жертву — сразу же, как только в Асгалуне все утрясется и можно будет выкроить два-три поворота клепсидры на поиски жреца, который бы произвел все необходимые ритуалы. Потом, спохватившись, пообещал того же и трем шемским богам, особенно — Иштар. Все-таки находился он сейчас на их землях, а Иштар, мало того что богиня, так ведь еще и женщина, и — Митра, спаси и сохрани! — обидеть ее невниманием было бы неблагоразумно. Обиженная женщина — страшная сила! Особенно если она еще и богиня.

На этом посчитав свои дела с богами временно законченными, Конан занялся делами земными — отослал по паре гвардейцев к каждым воротам с приказом не только запереть понадежнее, но и остаться в карауле до седьмого послеполуночного колокола. Теперь он был уверен, что извне в замок никто не прошмыгнет. Он уже не делал различия между своими драконами и саевскими соколами. Сай вышколил свою шайку на зависть любому регулярному отряду, даром что поэт!

И это хорошо — драконов слишком мало, одним им было бы замок не удержать. А так — вполне может получиться. Колодец во дворе есть, так что на случай осады без воды не останемся. Продовольствия тоже имеется немало, если верить Квентию — а ему в этих делах верить можно, и сам любит вкусно поесть, и гвардейцев своих впроголодь жить не заставит. Так что не слишком долгую осаду замок перенесет без труда.

Но это — в самом крайнем случае, потому что вряд ли шушанский царек решится на откровенную осаду — сейчас, когда все его тщательно продуманные планы рухнули из-за торопливости не слишком умного помощника. Войти в город спасителем несчастных простых асгалунцев от взбесившихся цыгу у него уже не получится — где они, эти цыгу? Ау! А нету их. Бедные асгалунцы сами справились.

Ну, допустим, не совсем сами, а с помощью дряхлого старого короля из далёкой Аквилонии, но это уже так, мелочи, недостойные внимания. Главное, что справились. И спасать их более не требуется.

А без такого прикрытия захват Селигом Асгалуна будет выглядеть в глазах прочих шемских полисов именно тем, чем и является он на самом деле — наглой агрессией Шушана против своего исконного западного соперника. Такого они не потерпят.

Селиг не настолько глуп, чтобы не понимать, что объединенная армия всех шемских полисов легко разметет Шушан по камешку, навсегда решив извечный спор между двумя городами-претендентами в пользу Асгалуна. О Шушане и памяти не останется.

Нет, не станет Селиг сейчас нападать, как бы ему не хотелось — хотя бы вот из-за этого и не станет. И вольные отряды увести постарается. Конечно, зуагирам он не указ, жажда мщения этих дикарей при виде беспомощности исконного врага может и пересилить благоразумие и жажду денег… но сами по себе зуагиры в количестве всего одного или двух десятков не страшны не то что для замка, но даже и для мирных горожан. В Шеме они только называются так — «мирные горожане», а на самом деле любой купеческий сынок обучен не только на счетах цифирки складывать, но и собственный караван в долгой дороге от разбойников защищать.

Нет, без единого руководства и слаженного отряда шушанской гвардии зуагиры не страшны, пусть даже явятся под стены замка в полном составе, и даже если часть подонков из Вольных решит к ним присоединиться.

Выстоим.

Выставив дозорных на башню, Конан выломал двери в чьи-то гостевые покои и велел остальным гвардейцам и разбойникам отдыхать до утра. Сейчас глупо суетиться, а вот с утречка как раз выковырнем Тейвела из его уютной норки и допросим с пристрастием — куда мог мятежный военачальник уволочь дочь аквилонского короля и с какими такими гнусными целями?

Мысли о том, что старшего смотрителя асгалунского замка в замке этом может не оказаться, Конан не допускал. Он отлично знал эту породу. Как все ученые королевские библиотекари-пергаментомараки похожи друг на друга, точно так же похожи друг на друга и все управители королевских замков. Они никогда не бросят вверенное их попечению добро.

Здесь он, голубчик. А, значит, найдем и всю правду из него вытрясем. Если надо будет — за ноги подвесим, а вытрясем. Или даже за что похуже. Вот только станет чуть посветлее, чтобы не путаться в этих коридорах и не хвататься за оружие, на своих же натыкаясь.

Вот как сейчас, например…

Они столкнулись на верхней ступеньке лестницы, ведущей к подвальным темницам. Столкнулись довольно жестко — Конан поднимался быстро по уже знакомой лестнице и вперед не глядел, а Закарис спускался по этой же знакомой с детства лестнице, стремительно и неслышно перебирая ногами в мягких кожаных чулках ступеньки, и как раз оглянулся на бегу. Оба были потрясены этой встречей — каждый из них меньше всего ожидал увидеть здесь другого. Но, будучи опытными воинами, оба пришли в себя почти мгновенно. И сразу же вцепились друг другу в глотки, одновременно рявкнув:

— Где мои люди?!

— Где моя дочь?!

Асгалунский военачальник был силен. Давненько Конану не попадалось столь достойного противника. Его не только не удалось повалить и подмять под себя, но даже и просто вытолкнуть с узкой лестничной площадки наверх во двор — и то никак не получалось.

Сопя и рассерженно хэкая, противники топтались в крохотном междудверье, загораживая собою проход. Прибежавшие из подвала на шум стражники пока что ничем Конану помочь не могли — Закариса от них надежно загораживала широкая спина Аквилонского короля. Оставалось ждать, пока услышат те, кто стоял на посту со стороны двора, у ближних ворот. И стараться не дать своему противнику спихнуть себя с узких ступенек вниз. Ступеньки крутые, покатимся ведь, как перегруженная колесница под горку…

Покатимся? Хм… А, Митра нам в помощь, почему бы и нет?

Конан поднапрягся, усиливая нажим. А потом резко присел, одновременно подсекая противнику ноги и придавая некоторое ускорение вверх и вперед.

Уловка сработала. Перепуганные стражники брызнули в стороны, отчаянно пытаясь самостоятельно размазаться по казематным стенам, массивное тело Закариса лишилось опоры и со все возрастающим ускорением устремилось вниз. И все бы прошло хорошо, но тут то ли Митра отвлекся на более важные божественные дела, то ли Иштар проявила вечное женское непостоянство, перенеся свою благосклонность с так и не принесшего ей обещанной жертвы киммерийского варвара на, очевидно, куда более щедрого знатного шемита, и под Конаном подломилась ступенька. Верхняя. Старенькая она была и никак не рассчитывала на то, что на ней станут заниматься вольной борьбой двое настолько крупных мужчин. Так что вниз по лестнице Закарис покатился не один.

Странно.

Раньше Конану не казалось, что в этой лестнице так много ступенек. И что у каждой из них такие острые ребра…

Они скатились вниз кубарем, почти что в обнимку. Как мальчишки со снежной горы. Ни один из них так и не отпустил другого. После финального кувырка Закарис оказался сверху, и только этим обстоятельством можно объяснить то, что его вопль на какой-то миг опередил ответный конановский рык:

— Где мои мальчики?!

— Где моя девочка?!

Они продолжали яростно трясти друг друга, намереваясь вытрясти из противника если уж не правду, то хотя бы душу.

— Ваше величество?!.. — жалобно проблеял кто-то из так и не осмелившихся подойти то ли соколов, то ли драконов — Конан искренне понадеялся, что этот кто-то был из ребят Сая. Своих за такую нерешительность он прибил бы на месте. И тут же, словно странное эхо, с другой стороны откликнулся еще один голос, такой же жалобный:

— Командир?!.

Закарис отпустил Конана и вскочил так неожиданно, что тот сильно треснулся затылком об пол. Хвала Митре, что пол этот в подвале был не каменный, а земляной.

— Кто?

— Ханууш, командир! Вы вернулись! Слава матери-Иштар!

Конан сел, потирая гудящую голову. Теперь он видел стоящего с той стороны решетки стражника. Закарис одним прыжком подскочил к решетке, вцепился в нее, дернул. Обернулся. Даже в неверном свете факелов было видно, что лицо его наливается черной бешеной кровью.

— Моих ребят?! В темницу?! Да я же вас…

И замолчал.

Острая пика, нацеленная в живот, порою заставляет замолчать и самых говорливых из людей. А тут пик было сразу две — конановские ребята наконец опомнились, да не будет слишком сильно разгневан Митра на этих лентяев. Или саевские. Впрочем, не все ли равно.

Конан поднялся — не торопясь и потягиваясь, а заодно и проверяя, не сломал ли чего об одну из ступенек. Болели спина, бока, плечи, ноги, голова… пожалуй, сложнее было бы найти то, что не болело, но предательского хруста вроде бы не наблюдалось. И то хорошо.

— Тан, много вас… осталось? — спросил Закарис уже почти спокойно, не сводя глаз с острых наконечников, замерших в ладони от его пупка. Стражники — один из них действительно был из «соколов», и Конан благоразумно не стал уточнять, кому же принадлежало то жалобное блеянье, — держали пики не слишком уверенно и совсем неправильно. На таком расстоянии опытный воин вполне способен перехватить твое оружие и им же обеспечить тебе короткую дорогу туда, откуда пока еще никто не возвращался. Но Конан больше не ожидал от Закариса ничего подобного.

— Восемь, командир… — Ханууш виновато понурился.

— Восемь… — тихо повторил Закарис. В голосе его звучала неподдельная мука. — Восемь. Из двадцати шести…

Он сел прямо на пол, больше не обращая внимания на синхронно качнувшиеся вслед за ним пики. Конан раздвинул своих стражников. Положив обе тяжелые ладони на древки, заставил их опустить оружие. Сказал, словно бы ни к кому и не обращаясь:

— Во второй каморе еще тринадцать.

Закарис вскинул голову, на глазах оживая. Бросился дальше по коридору, прижался лицом ко второй решетке, начал выкрикивать имена. Конан качнул головой, останавливая вяло потянувшихся было за ним стражников — впрочем, те не особо и рвались. Да Конан и сам не стал торопиться, дав недавнему противнику некоторое время пообщаться со своими подчиненными.

Он уже успокоился и теперь был непоколебимо уверен, что с Атенаис все в полном порядке — не может быть плохим человеком тот, кто так переживает за своих людей. А все его странные поступки сразу перестанут быть странными, стоит только дать ему самому их объяснить.

— Где Атенаис? — спросил он уже совершенно спокойно, когда Закарис наконец отлип от решетки и обернулся. Король Асгалуна сиял, как новенький аквилонский империал.

— В Дан-Маркахе, в крепости. Хвала Влюбленным, король Конан, и пусть милость Иштар всегда так же хранит твою дочь, как этой ужасной ночью! Она совершенно цела, передает тебе привет и просит немедленно прислать служанок со сменной одеждой и мыльным камнем. Сказала, что не может показаться в городе в грязном платье. И добавила, что только очень грубый мужчина может утащить женщину, не дав той даже переодеться. Она у тебя очень… решительная.

Конан довольно фыркнул. Даже если бы он сомневался в честности новоиспеченного асгалунского короля, последние слова убедили бы его окончательно. Так сказать могла только сама Атенаис. Причем Атенаис, действительно не расстроенная и не озабоченная ничем более серьезным, чем грязная и порванная одежда.

— Дан-Марках — это далеко? — спросил он уже совсем миролюбиво.

— Это недалеко, можно доскакать за пару поворотов клепсидры, если очень сильно гнать… я не стал рисковать и везти ее обратно сразу. Мы же не знали, на что тут наткнемся. Думали — придется помахать мечами… да и скачка была бешеная, чуть коней не запалили.

— Вы — это кто?

— Мы — это мои ребята. Они были размещены за городом. Чтобы не пугать гостей. Мирные намерения и все такое… — Слова о мирных намерениях Закарис словно выплюнул и крутанул желваками на скулах, как будто продолжая давний спор.

Конан вспомнил Квентия и свой меч — и тоже поморщился, вполне сочувственно.

— И сколько вас?

— Три центурии. Я привел почти всех — мы же не знали, что тут творится. Но знали, на что способны цыгу…

Конан присвистнул. Асгалун, конечно, город немаленький, но чтобы три центурии сразу… Не удивительно, что Зиллах попросил держать их за городом…

— Стальная наводит порядок в городе — там народ перепуган и полно мародеров. А Бронзовая и Серебряная ждут у ворот. Я решил сам глянуть, что тут и как, и вот… — Закарис помрачнел: — За что ты посадил под замок моих мальчиков?

— Ха! — Конан сплюнул. — Я бы мог о том же спросить тебя.

Надо отдать Закарису должное — он не удивился и понял все мгновенно. Обернулся к жадно слушавшему Хануушу, заломил бровь.

— Ты слышал вопрос.

Ханууш хватанул ртом воздух, словно вытащенная из воды рыба. Выпучил глаза, пискнул:

— Они сами! Они первые начали!!!

Конан хмыкнул, качнул головой. Разбираться с чужими подчиненными ему совершенно не хотелось. У них свой начальник есть, вот он пусть и разбирается. Развернулся к выходу, на ходу коротко бросив «соколу»:

— Ключи! — и, когда тот, не поняв, протянул ему связку, досадливо пояснил, — Да не мне! Ему.

И кивнул на грозно нависшего над трепещущим Хануушем Закариса.

Двор постепенно оживал.

И не только из-за обилия стражников всех мастей, которых теперь тут было столько, что просто плюнуть некуда. Одно хорошо — трупы они со двора убрали с похвальной быстротой и сноровкой.

Видя такое количество охраны, обычные люди тоже осмелились выползти по своим мелким житейским делишкам. Из города потянулись обратно ночные беглецы, вид у большинства из них был несколько пристыженный. Засновали туда-сюда немногочисленные пока еще слуги. При этом тех, кто пережил эту ночь в замке, было легко отличить по вызывающе горделивой осанке и чуть ли не спесивому выражению лиц. По двору бегал невесть откуда взявшийся Тейвел, охая и причитая над понесенными убытками во вверенном его попечениям замке и даже не подозревая, какой скверной участи он просто чудом избежал в это солнечное и по всем приметам счастливое утро…

— Ее никто не видел.

Квентий подошел, как всегда, совершенно бесшумно. Сел рядом, прямо на ступеньки. Зажмурился, подставляя теплому солнцу усталое лицо.

— Одно радует — среди убитых ее точно нет. Сам проверял.

Конан пожал плечами.

— Если она жива — она скоро вернется. Очень скоро. Ты же ее знаешь.

Конан знал. И знал, что Лайне никогда не стала бы убегать или прятаться при виде опасности — пусть даже и такой жуткой, как пошедший в смертельную пляску цыгу или обезумевшая толпа. Ее вполне могли прибить мимоходом — уже там, в городе, просто от страха. Она же маленькая, много ли ей надо? Если жива, она, конечно же, вернется, куда бы не закинуло ее шальной и дикой волной вчерашнего бегства.

Если жива…

Заскрипели ступеньки. На внешнюю галерею вышел Закарис в неловко сидящем красном королевском конасе. Этот плащ шился на более мелкую и худощавую фигуру. Но другого пока под рукой не было, а простому люду Асгалуна следовало лишний раз напомнить, что у него теперь новый король. Правда, кидарис он пока оставил свой — из сероватого войлока, с чешуйчатым расположением золотых пластин. Этот напоминающий шлем головной убор куда больше подходил грубоватому королю-воину, чем украшенный изящными золотыми вставками белоснежный колпак его погибшего брата.

Новый король Асгалуна потоптался немного, повздыхал. Наконец тяжело оперся о деревянные перила и заговорил:

— Конан, ты извини, конечно, это не мое дело, но я очень боюсь. За Лайне…

Конан вздохнул. Последнее время ему часто приходилось вздыхать — слишком уж много вокруг оказалось человеческой глупости. Не взрываться же каждый раз, не набрасываться же с кулаками. Они же не со зла это, они же как лучше всегда хотят…

— Я тоже, — сказал он мягко. — Но что изменится оттого, что мы станем бояться вместе?

Закарис ударил себя кулаком по ладони:

— Ты не знаешь Селига! А я — знаю! Хотя лучше бы и не знал. Он тот еще мерзавец, способный на любую гнусность, и я действительно всерьез опасаюсь за Лайне.

— Не понял? — Конан развернулся, чтобы лучше видеть. — А при чем здесь Селиг?

— Как это при чем? Он ведь ни малейшего уважения не проявил! Кинул поперек седла, как захваченную в бою добычу, и ускакал, словно всю жизнь был служителем Бела, да не примет тот под свое покровительство его мерзкую душонку! Понятно же, что не просто так увез — он за просто так даже не почешется. Мои ребята видели, но остановить не смогли, прости. А он ничего не делает просто так. Значит, задумал что-то. Нехорошее что-то. Он такой.

— Селиг? — переспросил Квентий, начиная злорадненько улыбаться. — Это такой щеголеватый, с деревянным мечом? Он ей еще брошку подарил, да?

И вдруг не выдержал, сорвавшись в ехидное хихиканье.

Конан втянул полную грудь свежего осеннего воздуха и понял, что это погожее и такое радостное утро ему действительно нравится. Вслух он смеяться не стал, хотя и хотелось.

Закарис нахмурился. Сказал доверительно:

— Про этого Селига много чего болтают. Нехороший он человек. А она — совсем ребенок, ее любой может обмануть или обидеть…

Квентий заржал в полный голос, Закарис смотрел на него хмуро и непонимающе. На всякий случай отодвинулся. Конан кусал губы и жмурился. Спросил задумчиво:

— А скажи-ка мне, брат, как король королю, далеко ли от Асгалуна до славного города Шушана и хорошо ли этот Шушан укреплен? Давно поразмяться хотелось, а тут такой случай сам в руки идет… правда, людей у меня маловато.

— Это не как раз трудность устранимая! — Закарис обрадовался, что может хоть чем-то помочь и искупить невольную вину. — Я дам тебе всех серебряных и половину стальной. Жалко же малышку! Такая славная. Бедная девочка — одна с этим разбойником…

— Действительно, жалко! — Квентий лицемерно возвел хитрые глазки к небу и снова захихикал. — Бедный разбойник!

— Или нет, знаешь что… — Закарис хмурился, что-то прикидывая и Квентия явно не слышал, — бери лучше стальных и бронзовых целиком, они при штурме куда сподручнее, а мне тут для поддержания порядка и одних серебряных вполне хватит! В конце концов, это же в моем замке с тобою такое произошло и мой долг, как хозяина… надо спешить! Страшно даже представить, что будет, когда этот мерзавец притащит ее в свой замок!..

— Ну да, ну да! — продолжал тихонько хихикать себе под нос Квентий. — Арбалетный болт повстречался с яичной скорлупкой… Страшно даже себе представить, что будет! болт — и скорлупка. Крэк…

Конан сделал вид, что не замечает мерзкого хихиканья. Но, вставая, словно бы случайно довольно чувствительно двинул Квентия локтем в бок. Надо же меру знать, в конце-то концов! Никакого уважения к королям.

А поразмяться, действительно, самое время. Особенно, если человек так искренне желает помочь.

Он протянул Закарису руку:

— Решено. Когда выступаем?

Как ни хотелось Конану выехать немедленно и постараться перехватить шушанского короля до того, как нырнет он в свою укрепленную норку, отъезд пришлось отложить на целый день. Приходилось признать, что Закарис прав — отряд Селига имеет фору в сутки, и догнать его сразу все равно не получится.

— Догнать-то можно, — сказал, приглаживая невеликую по молодости лет бороденку, Хэбраэль, начальник «бронзовых», — малым отрядом на хороших конях, да без тяжелых доспехов и припасов… не так уж и трудно! Особенно если отряд набрать из моих молодцов, старики так гнать не умеют уже. У них кровь холодная, медленная.

Стариками он называл воинов из Золотой и Серебряной центурии, туда действительно входили более зрелые и опытные бойцы, можно сказать — ветераны. Они же в отместку называли воинов Хэбраэля «мальчишками» и «щенками».

— Малым отрядом догнать можно, — повторил Хэбраэль. — Но малый отряд, к тому же без тяжелого вооружения, вряд ли сумеет побить хорошо обученных вольных. Особенно если тех будет по двое на одного.

Он пожал плечами. Конан только крякнул — возразить было нечего.

Так что приходилось ждать.

Хорошо вооруженный отряд с рабынями и вещами старшей дочери он отослал в Дан-Марках еще до полуденного колокола — чем скорее девочка вернется в укреплённый Асгалун, тем лучше. Дан-Марках, несмотря на свое пышное название, на деле представлял собою нечто вроде зажиточной рыбацкой деревушки. Насыпной вал вокруг нее давно разрушен, единственное укрепление — бывшая караулка, да и та представляет собою простой деревянный дом с хозяйскими пристройками, огороженные частоколом. Не место для королевской дочери и ее обслуги.

Если все пройдет хорошо, Атенаис будет в замке еще до заката. Тогда же должны вернуться гонцы, посланные в ближайшие города — Анакию и Аскарию. Из Кироса посланец ожидается завтра утром. В положительных ответах правителей городов-республик ни Конан, ни Закарис не сомневались, но дождаться этих ответов следовало именно в Асгалуне. Хотя бы из чисто политических интересов, чтобы с самого начала показать, что именно Асгалун теперь — столица. Независимо ни от каких обстоятельств.

Они должны прислать свои войска, эти три вольных шемских города. И не только эти — гонцы разосланы по всему Шему. Но эти три — самые близкие, и потому должны быть первыми. Если пришлют воинов они, с остальными не будет трудностей. А участие в создаваемом против Шушана войске бойцов из разных (в идеале — всех!) шемских городов-республик было Конану не просто желательно. Оно было жизненно необходимо. Просто вот до зарезу.

Не потому, что на сегодняшний день было у короля Аквилонии слишком мало людей — если центурионы Закариса хотя бы вполовину так хороши, как конановские гвардейцы, то с «драконами» и двумя асгалунскими центуриями Конан брался не оставить от Шушана и камня на камне. А тут еще и благородный поэт-разбойник под ногами путается, вместе со своими «соколами» и желанием побыстрее отдать долг чести… Нет, в людях Конан недостатка не испытывал. Но…

Все эти люди, за исключением разве что личной гвардии короля Аквилонии, были асгалунцами. Выступление войска в таком составе на Шушан для всего остального мира выглядело бы всего лишь еще одной мелкой местечковой стычкой двух шемских столиц, ничем не выдающейся из многовековой череды таких же стычек. То, что нападение было вызвано подлым убийством шушанцами одного короля и кражей дочери другого вовсе не изменило бы подобного мнения — рассветная и закатная столицы Шема боролись между собой испокон веков, и поводов для взаимных обвинений и обид за это время накопили предостаточно.

Конан не для того столько полновесных аквилонских империалов вложил в прекращение шемских междоусобиц, чтобы теперь все пошло прахом и местные царьки опять пересобачились — следом за вцепившимися друг другу в горло столичными городами. Да и по отношению к многогрешной душе Публио Форсезе, да осияет Митра ее своим великодушием, это было бы верхом неблагодарности.

Нет.

Выступить против правителя Шушана, убившего будущего короля всего Шема, должен был тоже весь Шем. В идеале — хотя бы по несколько воинов от каждого вольного города. Как знак будущего единства. Но — от каждого. Чтобы именно так потом и пели разные поэты-сказители, разбойники они там или нет.

В реальности же представителей хотя бы от половины городов было бы вполне достаточно — Шем велик, и, хотя гонцы разосланы, не во все его пределы новость успеет дойти вовремя. Старый интриган, где бы ни обитал сейчас твой дух, ты можешь гордиться — твой нерадивый ученик, похоже, на старости зим все-таки становится настоящим королем и учится думать по-королевски.

Торопливый стук деревянных сандалий по каменным плитам коридора заставил Конана оторваться от размышлений. Он отступил от узкого окна, в которое смотрел на вечернее солнце, уже почти достигшее дальних холмов. Смотрел, не видя при этом ровным счетом ничего, кроме дороги на Шушан, из этого окна как раз-таки невидимой. Дороги, по которой пылят далекие всадники, неистово погоняя коней и поминутно оглядываясь в ожидании погони.

И обернулся к двери — как раз к тому мигу, когда из коридора ввалился запыхавшийся Хэбраэль:

— Король! Прибыл гонец из Анакии!

До чего же грубыми и непонятливыми бывают эти мужчины!

Атенаис сидела у окна, смотрела за ворота и злилась. Ха, крепость! Тоже мне — крепость! Одно название. Да любой постоялый двор в Тарантии намного просторнее этой горе-крепости, да и укреплен не в пример лучше. А здесь?!

Защитный вал порос лебедой, куча хлипких лачуг выглядит так, что их и поджигать смысла нет — достаточно плюнуть посильнее, и они развалятся. И огороженный кольями дворик со строениями поприличнее — над самым обрывом к реке. И это они называют крепостью?

Крепость — это целый город, укрепленный и обнесенный высокой стеною, который защищается всеми жителями вместе. Они тут похоже, вообще не строят крепостей — сплошные замки.

Замки Атенаис больше нравились, чем крепости — во всяком случае, в мирное время. По сути замок — это укрепленный дом, жилье королевской семьи или на самый худой конец рыцарской, там нету всяких грязных ремесленников и свинопасов, они все остаются за стенами замка, в окружающем городе. Замок красив, на нем всякие башенки и анфилады, галереи и просторные пиршественные залы. В замке устраивают пиры и выступают сладкоголосые менестрели.

Одноярусный бревенчатый дом-короб с одной комнатой внутри и узкими окнами во всех стенах да бревенчатый же забор вокруг на замок походили мало. Даже отдельного помещения для лошадей нет, только коновязь и навес рядом с покосившимся сараем — оставленные ее охранять стражники разместились вместе со своими дурно пахнущими животными прямо во дворе, благо места много. Теперь там и погулять нельзя без опасения вляпаться в кучу навоза! Забор, правда, высокий и крепкий, но все равно слишком много чести называть такое — замком и тем более крепостью. А за забор ее вообще не выпускают, вот и приходится сидеть у окна и злиться.

Тем более что для злости у Атенаис имеются более чем веские причины — после полуденного колокола прошло уже почти что три поворота клепсидры, а рабыни с ее туалетными принадлежностями и чистым платьем так и не появились! И она вынуждена до сих пор сидеть в этом, вчерашнем, — мятом, рваном, запачканном кровью и насквозь пропахшим мерзким лошадиным потом! Словно она сама рабыня, причем из самых грязных, при конюшне!

Атенаис передернула плечиками.

Митра свидетель, она была скромной и послушной дочерью, готовой стойко переносить все тяготы и лишения походной жизни, но это уже чересчур! Ни гребня, чтобы расчесать спутанные волосы, ни платья, чтобы переодеться, ни ароматных масел, чтобы умастить покрасневшую от солнца и морского ветра кожу, ни даже просто воды, чтобы умыться!

Когда утром она попросила у стражников воды, они принесли ей кружку! Когда же, утомленная их непонятливостью, она объяснила, что ей нужно два больших ведра и, желательно, подогретой, а также немного мыльного корня и отрез чистой ткани, они переглянулись и просто начали ухмыляться ей в лицо. Впрочем, она и не ожидала от них ничего иного — с таким-то грубым начальником! Каков командир стражи — таковы и простые стражники, отец всегда так говорит.

Вид из окна был так себе, но из других окон вообще виден только забор, так что выбирать не приходилось. Это хотя бы выходило в сторону ворот. А за ними, когда они были открыты, виднелся солидный кусок пыльной дороги. Лучше бы, конечно, если бы за окном было море — смотреть на море Атенаис нравилось. Но из дома-крепости море не увидишь. Для этого надо или выйти за забор на самый обрыв, или даже спуститься вниз и пройти через всю деревню. А за забор ее не выпускали.

Впрочем, перед воротами тоже иногда происходило что-нибудь интересное. Вот, например, как сейчас, когда ослепительно красивая женщина неторопливым уверенным аллюром подъехала по пыльной дороге к самым створкам и остановила гнедую кобылу в паре шагов от сразу как-то вдруг подтянувшегося стражника…

Она о чем-то его спросила. Стражник отчаянно замотал головой, на лице его была написана откровенная мука. Лицо красавицы же выражало лишь веселое недоумение. Атенаис изо всех сил напрягла слух и почти высунулась из окна, хотя так вести себя королевской дочери, конечно же, совсем не подобало.

— Ты хочешь мне сказать, что не пропустишь меня? — переспросила красавица с непередаваемой интонацией, — Ты — МЕНЯ?!

Она рассмеялась — безумно прекрасным переливчатым смехом, словно высказанное ею предположение было на редкость удачной шуткой, и легонько шлепнула гнедую по крупу изящной ручкой кожаной плетки.

Кобыла уверенно пошла вперед, грудью оттеснив попытавшегося встать на пути стражника. Стражник стоял, безвольно опустив руки вдоль тела, и смотрел вслед женщине с непонятной тоской. Он даже не пытался схватить копье, прислоненное к забору в двух шагах от ворот и от него буквально на расстоянии вытянутой руки. Не пытался выхватить кинжал из-за пояса, даже просто вскинуть руки и схватить кобылу за повод — и то не пытался, просто стоял и смотрел.

Красавица же продолжала смеяться, глядя, как к воротам сбегаются прочие охранники — все шестеро. Вообще-то их была полная двойная рука, но остальные как на рассвете завалились спать, так и дрыхли вповалку на широких лавках у задней стены дома-крепости, и их храп служил Атенаис еще одной причиной для раздражения.

Всадница была не просто красива, нет — она была ослепительна. Стражники выбегали ей навстречу, грозные, схватившиеся за оружие — и замирали, опуская руки, как тот, самый первый, еще в воротах. Словно сраженные наповал безумной любовью, как в песнях менестрелей — Атенаис могла бы, пожалуй, в это поверить, настолько незнакомка была хороша.

Сидела прекрасная наездница на своей гнедой по-женски, боком. Атенаис не видела, чтобы шемитки так ездили. Впрочем, немного подумав, она поняла, что вообще не видела шемитских женщин верхом — те, похоже, перемещались исключительно в паланкинах и повозках. Но эта красавица держалась в седле уверенно, и неудобная поза, похоже, ничуть ей не мешала. Да и вообще представить что-то, что могло бы помешать такой женщине, Атенаис не смогла бы — при всём богатстве своего воображения.

Меж тем прекрасная незнакомка легко соскочила с коня, небрежно бросив поводья одному из стражников — тот так и остался стоять, судорожно сжимая в руках кожаные ремешки и глядя на гостью осоловевшими глазами. Одета она была в узкую серебристую столу, облипавшую точеную фигурку, словно змеиная кожа, но при этом почему-то ничуть не стеснявшую изящной легкости движений. Её уложенные в высокую прическу волосы были безупречны и сияли тем почти черным светом с легким красноватым отливом, который приобретают после особой обработки и закалки только самые лучшие клинки из благородной черной бронзы. Несмотря на послеполуденную жару и проделанный путь, на одежде красавицы не было пятен пота или грязи. Судя по тому, как блестели на солнце ее волосы, дорожная пыль не оставила следов и на них.

Атенаис беззвучно застонала и отпрянула от окна, спрятавшись в полутьме внутренней комнаты. Эта женщина была идеалом. Именно такой представляла себя в мечтах сама Атенаис — не сейчас, конечно, а через некоторое (будем надеяться, не такое уж большое!) количество зим, когда даже такие грубые старики, как Закарис, называя ее прекрасной госпожой, перестанут вечно добавлять отвратительную приставку «маленькая» или чуть менее противную «юная».

Встретив эту женщину через несколько зим, она бы, пожалуй, ее возненавидела. Сейчас же она ее обожала. И безмерно страдала оттого, что придется предстать перед подобной безупречной красавицей в виде дурно пахнущей и грязной оборванки.

Будь у Атенаис выбор — она бы предпочла немедленно провалиться сквозь земляной пол. Но выбора не было — прекрасная незнакомка неотвратимо приближалась, идя через двор прямо к двери бревенчатого дома. Один из самых молодых стражников дернулся было ей наперерез, но более старший товарищ торопливо схватил его за плечо и что-то горячо зашептал на ухо, время от времени боязливо косясь в сторону красавицы. На лице молодого стражника постепенно стало проступать то же самое ошарашенное выражение, что и у прочих охранников.

Еще один стражник метнулся вперед, но его почему-то никто не одернул. И буквально через миг Атенаис поняла — почему. Он вовсе не собирался останавливать прекрасную незнакомку. Он просто распахнул перед нею дверь, склонившись в низком поклоне.

Легкие шаги прошелестели по деревянным ступеням. Прекрасный голос проворковал чуть насмешливо:

— Благодарю. Ты понятливый мальчик.

Светлый проем на миг перекрыла изящная тень — и вот уже бронзововолосая красавица в серебристой столе стоит на пороге, с веселым недоумением рассматривая замершую в темном углу Атенаис, в конец смущенную и потерявшую дар речи от восхищения.

— Добрый день! — голос обворожительной незнакомки был подобен голосу флейты, от него точно так же сладко замирало в груди и обрывалось сердце, а колени делались слабыми, словно у новорожденного ягненка. — Я — Нийнгааль, сестра военачальника Асгалуна Закариса. А кто ты, юная красавица?..

Правитель Анакии давал полцентурии обученных пикинеров — правда, с некоторыми оговорками. Воины будут предоставлены через два дня, с полным вооружением, но обеспечение их вьючными лошадьми и провиантом на время похода экономный правитель предоставил каптенармусу объединенной армии. Подчиняться же анакиевские пикинеры будут только своему непосредственному военачальнику, который сам уже станет решать, выполнять ли его отряду полученное от общеармейского руководства задание.

Конан, постепенно темнея лицом, выслушал наглые речи гонца молча. Гонец был не виноват — передавая послание, он бледнел и трясся, словно в одномоментье стал жертвой моровой болотной трясовицы. Хоть и не свои слова произносил он — но слишком хорошо знал, какие неприятности порою случаются с гонцами, принесшими скверные новости. То, что явился он в замок, а не сбежал, говорило о недюжинной храбрости, а чужую храбрость Конан уважал. А вот зарвавшегося купчишку, по какому-то недоразумению вообразившего себя королем вольной Анакии, следовало осадить, и немедленно. Чтобы другим неповадно было.

Сэкономить он решил? На чужом хребте в гости к солнцеликому съездить? Что ж, для некоторых шелест пергамента понятнее звонких призывов благородной стали. Как раз для таких еще днем он, воспользовавшись помощью благородного Сая и совсем неблагородно проспорив с ним пару колоколов до хрипоты над деталями — видит Митра, этот въедливый юнец порою больше напоминал вцепившегося в жертву клеща, чем сокола! — и приготовил несколько документов.

— Хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы голос был не так сильно похож на сдавленное рычание. — Ты славно потрудился сегодня. Пойдешь на кухню, пусть тебя там накормят. Но не наедайся до отвала — тебе еще скакать обратно. Свежую лошадь тебе дадут. Ответ же короля Закариса и короля Конана будет таким…

Внезапный шум за окном привлек его внимание. Незнакомые голоса, крики, команды, перестук подкованных копыт по булыжникам мостовой и лошадиное ржание сливались в нем в единую музыку располагающегося на ночлег походного лагеря. Во дворе заметался дерганый свет множества факелов.

Конан нахмурился, но выглядывать в окно не стал — в доносящихся со двора звуках не было тревоги, а по коридору уже приближался торопливый топот множества ног. Королю Аквилонии даже показалось, что он узнал дробный стук деревянных сандалий по каменным плитам.

— Король! Прибыл гонец из Аскарии!

Так и есть — первым в комнату ввалился сияющий Хэбраэль. Его жидкая бороденка воинственно топорщилась, а широкая улыбка на почти мальчишеском лице сияла так, словно он собирался осветить полутемное помещение без посторонней помощи.

— Только он это… он не один прибыл!!!

— Я — Атенаис, дочь короля Аквилонии Конана-Киммерийца, — подумав, добавила. — Старшая дочь.

Сказала — и тут же захотелось укусить себя за руку, таким тусклым и скрипучим оказался собственный голос по сравнению с восхитительным хрустальным тембром прекрасной незнакомки. Впрочем, теперь уже не незнакомки, а Нийнгааль, сестры короля Закариса. Хотя — она же еще не знает, что он уже стал королем.

Интересно, если лысый Зиллах был Закарису братом, значит ли это, что он приходился братом и этой красавице? В шемитских родственных отношениях с их повсеместным многоженством даже демон самого глухого бурелома ногу сломает! Просто ужасно, что у такой прекрасной девушки такие отвратительные братья!

Впрочем, красавице Нийнгааль Атенаис была готова простить все. Не только неприятную родню, но и вообще любое преступление. Даже ненавистный эпитет «юная» в ее устах не раздражал нисколько. Удивительно только все же, как у такого грубого и невоспитанного брата, к тому же старика, могла появиться такая молодая и прекрасная сестра!

— Как интересно! — Женщина подошла к столу, стаскивая с узких изящных кистей перчатки тончайшей кожи. — Я спешила на праздник. Но, похоже, все равно опоздала на самое интересное, вот и решила переждать в крепости братца. Пока все не прояснится. Ходят странные слухи о вчерашнем побоище… А что делает в этом захолустье старшая дочь короля Аквилонии?..

Впрочем, этого Хэбраэль мог бы и не уточнять — вместе с главой бронзовой центурии в комнату вошли трое. В одном из них — сером от пыли и усталости худощавом смутно-знакомом юнце — Конан опознал посланного утром вестника, а вот двое других были ему незнакомы. Жилистый невысокий мужчина, показавшийся сначала ровесником гонца, вышел вперед и протянул Конану верительные грамоты:

— Я — Эрухайа по прозванию Рожденный-в-седле. Под моим началом — три центурии всадников. Две из них — лучшие конные бойцы аскарийской гвардии, остальные — наемники, их преданность щедро оплачена и неоднократно проверена в деле. Мой король Рейшбрааль возмущен вероломным поведением недостойного Селига. Он шлет свои уверения во всемерной поддержке королю Аквилонии Конану и королю Асгалуна Закарису. Мой король искренне скорбит о безвременной кончине короля Зиллаха и просит его брата или другого военачальника, возглавляющего поход против вероломного Шушана, принять под свою руку меня и моих людей.

Коротко кивнув, он отступил. Он вовсе не был юнцом, этот рожденный-в-седле Эрухайа, морщины и шрамы покрывали его жилистые руки и суховатое лицо узором прожитых зим. Но приглядываться к нему было некогда, теперь вперед шагнул его спутник, мощный детина — когда он вошел, в комнате стало тесно, — и пророкотал:

— Я — Уршграх. За мной — две тьмы копейщиков. Полтьмы — гоплиты. Они будут у реки за Недреззаром. Завтра, ещё до заката. Утром пойдут дальше. Через Сакр. У них приказ — ждать основное войско под Шушаном. Если не догоним раньше.

У него был тяжелый голос и манера рубить короткие фразы — так говорят те, кто не привык тратить слишком много слов. И вообще предпочитает выражать свои мысли не при помощи языка.

Конан посмотрел на мощные руки, даже сейчас, в расслабленном состоянии, оплетенные тугими веревками жил, и довольно осклабился:

— Мы благодарны королю Аскарии и с радостью принимаем его помощь! — Тут он заметил у самой двери бледное лицо анакиевского гонца, и улыбка его стала злорадной. Не иначе как Митра сегодня особенно благосклонен к своему приверженцу и позволяет одной стрелою убить сразу двух куропаток!

Он повысил голос:

— А чтобы славный Рейшбрааль не сомневался в нашей благодарности, я сейчас же велю отослать ему вот это. — Он взял со стола один из заранее приготовленных пергаментов, поднял его над головами присутствовавших и пояснил, — Это — патент на льготную торговлю с Аквилонией. Гарантирует отсутствие пограничной караванной виры и две зимы беспошлинной торговли на рынках Тарантии для любого аскарийского купца, а также пожизненные льготы.

Наверное, если бы король Аквилонии вдруг превратился в запретно-священного Золотого Павлина или кукарекнул, вспрыгнув с ногами на стол — это произвело бы куда меньшее впечатление на присутствовавших. Шемиты на несколько мгновений даже дышать забыли, вперившись жадными взорами в вожделенный пергамент, только охнул слабо кто-то из задних — кажется, как раз таки гонец незадачливой Анакии. Ох, трижды прав был канцлер великой короны — они действительно ставят ценность пергамента куда выше доблести клинка.

Эрухайа, надо отдать ему должное, опомнился первым:

— Благодарность короля Аквилонии… — он кашлянул и качнул головой, словно чему-то удивляясь, — носит поистине королевский размах.

… Когда немного позже Конану доложили, что гонец из Анакии забрал на конюшне свежего коня и ускакал, нещадно его нахлестывая, прямо в ночь, даже не заглянув на кухню, он только расхохотался.

Рассказывать прекрасной Нийнгааль о вчерашнем кошмаре было до невозможности приятно. Она умела слушать — не перебивая, но очень заинтересованно. Да и само то, что Атенаис хоть чем-то оказалась полезной такой женщине, наполняло сердце дочери короля Аквилонии дивным восторгом.

Атенаис и сама не заметила, как увлеклась и рассказала все — не только про убийство Зиллаха и страшную резню в замке, закончившуюся для нее безумной скачкой сквозь ночь в обществе отвратительного Закариса, но и про утомительную дорогу в Асгалун из прекрасной Тарантии, про вечно перестраивающийся дворец своего великого отца и мерзкие выходки младшей сестрицы.

— Бедняжка. — Нийнгааль сочувственно кивнула, протянула руку и прохладными пальцами погладила Атенаис по щеке. — Тебе столько пришлось пережить…

От нее пахло родниковой свежестью и влажными цветами с затененной лесной поляны. Атенаис в смущении опустила запылавшее лицо — во время рассказа она увлеклась и забыла, как отвратительно выглядит и пахнет сама. Но сейчас осознание этого вернулось, и сочувствие прекрасной Нийнгааль разрывало ей сердце.

— Эй, вы, там, — бросила Нийнгааль через плечо с непередаваемым презрением, — натаскайте воды, я запылилась в дороге и хочу умыться. Ведер двадцать, я думаю, на первое время хватит.

Только сейчас Атенаис заметила, что трое стражников, спавших на лавке у противоположной стены, давно уже не спят и пялятся на прекрасную Нийнгааль со смесью восторга и благоговейного ужаса во взорах. Сама же красавица заметила их пробуждение, похоже, давно — во всяком случае, ее последние слова адресовались именно им.

Они вскочили разом, словно тоже стремились изо всех сил быть ей полезным хоть в чем-то. Двое самых шустрых успели выскочить за дверь, последнего Нийнгааль остановила у порога повелительным жестом:

— Разожгите очаг, найдите подходящий котел и лохань для купания. И побыстрее.

У стражника вытянулось лицо:

— Но, госпожа, где же я могу…

— Меня не интересует, где и как. Главное — чтобы быстро. Да, и пусть кто-нибудь принесет мне мою седельную сумку. — Она небрежно махнула рукой, показывая, что разговор окончен.

Стражник сглотнул, буркнул:

— Сей миг, моя госпожа! — Согнулся в торопливом поклоне и выскочил за порог. В узкое окошко Атенаис было видно, что двое с ведрами уже бежали к колодцу.

Вот это женщина!

У Атенаис даже горло свело от завистливого восхищения. Она бы все отдала за возможность вот так небрежно приказывать и повелевать огромными сильными мужчинами, точно зная, что повеление будет исполнено немедленно и беспрекословно.

И когда-нибудь она сможет так. Митра свидетель, обязательно сможет! Не зря же солнцеликий послал ей навстречу прекрасную Нийнгааль. Ох, не зря! В бесконечной своей милости он дает ей возможность учиться у поистине совершенной и прекраснейшей женщины.

Что ж, Атенаис не осрамит своего покровителя и станет лучшей ученицей! Она будет держать глаза и уши широко раскрытыми. Она запомнит все — каждый жест, каждый поворот головы или движение изящно подкрашенных бровей, каждую интонацию.

Она по-прежнему смотрела на прекрасную Нийнгааль во все глаза, но теперь уже по-другому, не только с обожанием и восторгом. Она смотрела, оценивая и запоминая.

Между тем Нийнгааль, наклонившись над столом и заговорщицки поведя бровями, словно беря Атенаис в тайные сообщницы, негромко засмеялась и проговорила, косясь на пока еще закрытую дверь:

— Ты ведь тоже была бы не против привести себя в порядок, правда? А у меня в сумочке найдется масса прелестных вещичек, оценить которые по достоинству сумеет только настоящая женщина!

Привести себя в порядок!

Волшебные слова!

Атенаис чуть не прослезилась, сглатывая возникший вдруг под самым горлом тугой комочек. После подобных слов она стала бы обожать прекрасную Нийнгааль еще больше — если бы такое только было возможно!

— Ваша сумка, госпожа!

Стражник, пыхтя, заволок и с большим трудом водрузил на стол огромную сумищу, более пристойную купцу-караванщику средней руки, чем такой роскошной и утонченной красавице. За ним топотал еще один, судя по потной сияющей роже — страшно довольный собой. Он тащил наперевес неизвестно где добытый огромный медный котел. Двое самых молодых сноровисто колдовали над очагом, а от колодца уже бежала первая пара с полными вёдрами.

К тому же со стражником у ворот препирались два только что подъехавших всадника, пытаясь завести во двор груженую повозку. В женщинах, сидящих на тюках в этой повозке и в данный миг пугливо озиравшихся на творящуюся вокруг суматоху, Атенаис признала отцовских рабынь.

Похоже, жизнь потихоньку налаживалась.

— Это грабеж! Конан, я тебя прошу, уйми аппетиты своего ворюги!

— Хотелось бы уточнить, не грабеж, а всего лишь справедливость. Столица страны никак не может получить меньше торговых привилегий, чем самый распоследний городишко! Иначе какая же она столица?! — Сай воинственно выпятил вперед черную бородку, уже расчесанную и подстриженную аккуратной лопаточкой.

Квентий в сердцах сплюнул. Закарис крякнул, мрачнея, и посмотрел на Конана. Но правитель Аквилонии от души веселился — сам он уже давно подписал все предложенные Саем торговые льготы для Асгалуна, отлично понимая справедливость его претензий. Пусть даже и заранее им же и подстроенных — не зря же поэт-разбойник так настаивал на предоставлении подобных льгот другим шемским городам. Сам Конан уже тогда понял, куда дует столь усердно раздуваемый благородным разбойником ветер. А теперь, похоже, стало доходить и до остальных.

Странно только, что Закарис вроде как совсем и не рад такому полезному для Асгалуна обороту событий. Но отношения нового асгалунского короля с бывшим узником вообще до удивления натянутые. До открытой ссоры, правда, дело не доходило. Пока что они с переменным успехом проводили соревнования по показательному незамечанию друг друга.

Квентий ещё раз сплюнул. Обвиняющее выставил в сторону Сая узловатый палец:

— Ты — настоящий разбойник!

— Благодарю за столь лестную оценку моих скромных дарований! — Сай расплылся в довольной улыбке, словно только что получил самую высшую шемскую награду. — Конечно, я это знаю и сам, но услышать лишний раз справедливую похвалу от умудренного жизнью человека приятно всегда!

Квентий плюнул третий раз, а Конан захохотал, не в силах более сдерживаться.

Оставив спорщиков, он вышел во двор. Несмотря на позднее время, активная жизнь не прекращалась и тут — та часть вновь прибывших, которую оставили в замке, готовила то ли поздний ужин, то ли ранний завтрак и приводила в порядок оружие. В углу вовсю работала походная кузница.

Конан несколько долгих вдохов смотрел на умелую работу полуголого молотобойца, наконец отошел, одобрительно похмыкивая. Хотелось бы надеяться, что те, кого отправили на размещение в городские казармы или вообще в пригороды, к своим обязанностям относятся не менее ответственно. Самому ему тоже предстояло немало дел в связи с завтрашним походом. Хорошо, если удастся поспать хотя бы один-два поворота клепсидры.

Добраться до койки действительно удалось лишь после четвертого послеполуночного колокола. И, уже проваливаясь в усталый сон, он наконец-то вдруг понял, что же именно смутно тревожило его всю вторую половину дня, легкой тенью омрачая такой вроде бы удачный вечер.

Атенаис так и не вернулась сегодня в замок.

Как и посланный за нею отряд.

— Ты прекрасна! — ахнула Атенаис, когда развеялся пар от горячей воды и запахнутая в роскошный халат из тончайшего кхитайского шелка Нийнгааль присела рядом с ней на скамейку перед столом, заваленным разнообразными скляночками, кувшинчиками, коробочками и ларчиками, напротив большого серебряного зеркала. Восхищенные вздохи рабынь, суетившихся с мокрыми полотенцами и засыпающих свежими сухими опилками пролитую на земляной пол воду, показали их полное согласие с мнением молодой госпожи.

— Глупенькая! — засмеялась прекрасная Нийнгааль. — Ты на себя посмотри!

И повернула большое зеркало черненого серебра так, чтобы в нем возникло отражение умытой и причесанной Атенаис.

Впрочем, не только умытой и причесанной. При помощи своих мазей и притираний, а также странных палочек, оставляющих на коже следы разного цвета, Нийнгааль что-то странное сотворила с ее лицом. И это что-то было похоже на чудо — глаза увеличились, в них появилось загадочное мерцание, губы стали яркими и манящими, а само лицо сделалось более утонченным и — о, Митра! — взрослым.

— Я, конечно, красива… — вздохнула Атенаис. — Но это ведь именно ты сделала меня такой. А ты же, госпожа… ты прекрасна сама по себе!

Нийнгааль опять засмеялась:

— Конечно, милая! Я ведь жрица Деркэто. Причем — высшая жрица! А высшая жрица такой прекрасной богини, как Деркэто, просто не может выглядеть плохо. Ты ведь знаешь, кто такая Деркэто и чем занимаются ее жрицы?

— Знаю… — Атенаис смутилась, опустила глаза. — Я слышала, как стражники в казармах смеялись, хвастаясь своими победами над…

Она замолчала, боясь, что поняла что-то неправильно и прекрасная Нийнгааль сейчас рассердится. Потому что совместить эту лучшую из женщин и те грязные казарменные шутки было просто невозможно.

— Посмотри на меня.

Нийнгааль больше не смеялась, но и гнева в ее голосе не было. Атенаис осторожно подняла взгляд. Прекрасное лицо в обрамлении еще непросохших черно-красных волос было очень серьезным.

— Можешь ли ты представить, чтобы кто-нибудь из них, — презрительная отмашка в сторону окна, за которым во дворе у костра расположились так и не решившиеся войти в дом стражники, — смеялся надо мной? Или хвастался своею победой? Победой надо мной?

Кажется, она еще долго что-то рассказывала. Атенаис не заметила, как уснула, убаюканная звучанием прекрасного голоса. Снился ей прекрасный Адонис, плененный злым Сетом, мерзким и более похожим на жабу, чем на змею. А еще ей снилась Деркэто, от одного прикосновения которой рвутся любые путы — юная и прекрасная до полной невозможности дышать Деркэто, в чьей ослепительной красоте проглядывало явственное сходство с обворожительной Нийнгааль и — совсем немножечко! — с самой Атенаис…

Всерьез беспокоиться Конан начал лишь после одиннадцатого колокола, когда вернулся один из посланных в Дан-Марках стражников.

Сам он проснулся с рассветом, за шесть поворотов клепсидры до полудня. Старые походные привычки не умирают. Несмотря на крайнюю непродолжительность сна, чувствовал он себя бодрым и отдохнувшим. Повозки с провиантом и малым охранным отрядом были отправлены затемно, чтобы не тормозили готовящуюся к выступлению колонну — все равно основное войско их догонит на первом же дневном переходе. Остальные собирались выступить ближе к полудню.

Немного раздражало то, что до сих пор из Дан-Маркаха не было никаких известий. Ладно, пусть вчера они не решились ехать на ночь глядя, но с утра-то пораньше должны же были отправиться, сразу как проснулись, чего тянуть-то? Езды тут — не более двух-двух с половиной поворотов клепсидры, даже если ехать нога за ногу, как любит Атенаис. Давно уже должны быть в замке! Вот же несносная девчонка!

Конан как раз раздумывал, а не послать ли в Дан-Марках двух-трех драконов, причем галопом и с приказом волочь блудную дочерь хоть силком, ежели воспротивиться отцовскому повелению, когда на задний двор прискакал гонец. Не из Кироса — гонец оттуда прибыл еще ранним утром с известиями вполне удовлетворительными — киросский смешанный гарнизон выступит сегодня по дороге на Недреззар.

Новый гонец был из Дан-Маркаха.

Вообще-то это был даже не гонец, а молодой стражник из бронзовой центурии. Он привез послание королю Закарису и — странное дело! — выглядел при этом несколько растерянным. Не испуганным, не взволнованным — в таких нюансах Конан разбирался отлично, любой горец нюхом чует не то что удушающий смрад откровенного предательства — малейший намек, легчайший аромат первых мыслей о возможности такового. Ничем подобным от бойца, слава Митре-заступнику, не пахло, просто выглядел он слегка растерянным и словно бы даже несколько смущенным.

Послание на первый взгляд тоже вроде бы не несло в себе ничего тревожного.

— От сестры, — сказал Закарис, мрачнея и наливаясь угрюмостью, что твоя грозовая туча — дождем. — Поздравляет и шлет пожелания здоровья, если будет на то воля Иштар. Тебе тоже. Она со своими людьми возвращается к себе. Приглашает в гости и просит разрешения захватить с собой твою дочь. В качестве гостьи.

Поначалу Конан даже испытал облегчение. Он все никак не мог решить — стоит ли оставлять Атенаис в Асгалуне, а если стоит — то сколько людей выделить для ее охраны? Очень уж не хотелось тащить девочку с собой в военный поход, но оставлять ее в разоренном замке хотелось не более. Теперь же все складывалось удачно — можно отправить Атенаис в гости к сестре Закариса, добавив небольшой отряд для дополнительной охраны, а на обратном пути и самим заглянуть, раз уж приглашает.

— Нет! — лицо Закариса пошло красными пятнами. — Клянусь чревом Иштар, Нийнгааль — не та женщина, опеке которой я бы доверил ребенка! Тем более — девочку.

— Да в чем дело-то? — Конан начал раздражаться, — И почему, во имя Солнцеликого, я никогда не слышал, что у вас с Зиллахом, да осияет его дух благоволение Митры, есть еще и сестра?

— Ты сам ответил на свой вопрос, киммериец. — Закарис шумно и тяжело вздохнул. — Она не та сестра, которой могла бы гордиться родня. В приличных семьях о таких родственниках предпочитают вообще не упоминать. Тем более — при посторонних… — Он невесело усмехнулся. — Начать хотя бы с того, что она — жрица Деркэто. Высшая жрица.

Конан длинно присвистнул. Да, пожалуй, подобным образом жизни беспутной сестренки вряд ли могли гордиться ее царственные братья. Особенно — в Шеме, где даже в королевском замке женщин держат исключительно на предназначенной для них половине дома. А на общественных церемониях — прячут за специальными загородками. И, возможно, такая девица — действительно не самая лучшая компания для старшей дочери короля Аквилонии.

— Ладно, — сказал он, принимая решение. — Пусть остальные выступают в сторону Шушана, как и было намечено. А мы с драконами сделаем небольшой крюк до Дан-Маркаха. Поглядим там сами, как и что, а потом догоним вас на тракте. Это ненадолго, с помощью Митры еще до заката обернёмся.

— Хорошо, — Закарис кивнул, по-прежнему мрачный, — Я еду с тобой.

— А как же войско?

Закарис сморщился, словно хлебнул прокисшего вина — видно было, что говорить это ему неприятно.

— Сай справится. Думаю, за оставшуюся до заката половину дня он не успеет ничего напортить. Сам говоришь — мы ненадолго.

Конан понимающе хмыкнул. Кое-о-каких проблемах взаимоотношений нового короля Асгалуна и бывшего узника замковой темницы он начал догадываться еще вчера. Сегодняшние откровения Закариса о Нийнгааль (а, главное — выражение камнеобразного лица асгалунского военачальника при этих откровениях!) только подтвердили возникшие у киммерийца подозрения. Впрочем, это было не его дело.

Совсем не его.

— И вот что, — на пороге Закарис обернулся, — Ты, это… со сборами не затягивай.

Лицо его было мрачным.

Настолько, насколько только и может быть мрачным самый мрачный из гранитных валунов самого мрачного капища.

Мрачность Закариса произвела на Конана не слишком сильное впечатление, но со сборами он тянуть не смог бы, даже если бы и очень захотелось — расторопный Квентий побеспокоился обо всём с вечера.

Вот только выехать все равно удалось лишь после второго послеполуденного колокола. Впрочем, вины ни Конана, ни его центора в этом не было — новому асгалунскому королю оказалось не так-то просто надолго покинуть свой замок, требующий не только поддержания в порядке и охраны, но и ремонта, причем срочного.

Наконец все распоряжения были отданы и получены, ответственность и обязанности распределены, и небольшой отряд выехал на проселочную дорогу, на которой еще сохранились следы повозок и лошадей ушедшего ранее войска. Какое-то время путь на Дан-Марках пролегал по общему тракту.

Конечно, можно было бы сократить дорогу, пустив коней напрямую, через холмы. Но выигрыша во времени это почти не давало из-за отсутствия проходимой дороги, так чего же зазря палить коней, к тому же по самому жаркому дневному времени? Памятуя об этом, гнать не стали, пустили легкой рысью — даже таким ходом соломенные крыши рыбачьей деревушки и частокол бревенчатой бывшей караулки над нею должны были показаться не позднее чем через колокол-полтора.

Закарис специально придержал коня, чтобы оказаться рядом с Конаном — он хотел поговорить. Король Аквилонии не возражал.

— Мы с нею не очень-то часто видимся. Она в Сабатее живет, сам же знаешь, какой там народец. Чужакам на улицу безоружными лучше не выходить. Самое подходящее для нее место. Отец говорил — она с самого детства такой была, всегда брала все, что хотела, и никакой на нее управы. Когда она в Храм Деркэто сбежала, все даже обрадовались. Думали, хоть там с нею справятся. У послушниц первые годы обучения очень тяжелые, можно было надеяться… но куда там!

— Мда, — Конан сочувственно вздохнул, вспоминая некие собственные семейные неприятности по имени Лайне. — Младшие дочери — это проблема…

— Да какие там младшие! Если бы младшие… Будь она младшей — я бы ее быстренько поперек седла разложил и мозги через нужное место вправил! А так… Она ведь старше меня почти на двадцать зим!

Конан осторожно хмыкнул. Порочащая королевскую семью развратница, похоже, была в далеком прошлом, а на сегодняшний день оборачивалась дряхлой старушкой. Но горящий праведным негодованием младший братец не собирался прощать престарелой сестрице ее слишком бурную молодость…

Конан снова напомнил себе, что это — не его дело.

Тем более что впереди уже замаячил бревенчатый частокол.

Место ночёвки престарелой жрицы Деркэто они нашли почти сразу — она, похоже, и не особо пыталась его скрыть, уютно расположившись на ночлег в ложбинке между двух холмов, почти на самом берегу. Ее охрана и слуги насчитывали не меньше четырех десятков — судя по размеру костра и количеству расставленных на ночь шатров.

Но сейчас на стоянке не было никого и ничего. Ни шатров, ни лошадей, ни самой почтенной жрицы.

Ни Атенаис…

— Этого я и боялся.

Закарис спрыгнул с коня, присел рядом с прогоревшим кострищем, тронул рукой угли. Вскочил.

— Мы должны их догнать! Они не могли далеко уехать, угли ещё горячие!

Он взлетел обратно в седло одним мощным движением. Любого другого коня подобное просто свалило бы с ног, но привычный Аорх только хекнул как-то совсем не по-лошадиному и слегка присел, с разгона принимая на свой круп столь немалую тяжесть.

— Хьям, Унзаг! Быстро в деревню, узнать, по какой дороге они уехали! Барух, Зерхал — напоить лошадей! Но не досыта! Быть готовыми к немедленному выступлению и долгой скачке! Эххареш, отступников сюда, немедленно!

Конан молча наблюдал за действиями асгалунского короля, до глубины души потрясенный его неожиданной прытью. Закарис действовал вроде бы верно. Действительно, из Дан-Маркаха вело четыре дороги. Первая — та, по которой они только что приехали, на Асгалун. Вторая — в сторону Либнанского нагорья и дальше, на Кирос и Гхазу. Третья — вдоль полуденной границы Шема, на Анакию. И, наконец, четвертая — вдоль побережья до устья Стикса и далее, через границу.

Четвертая дорога была самой неприятной в смысле преследования с политической точки зрения, так как до границы было буквально арбалетной стрелой подать. И, выбери беглецы эту дорогу, догнать их на территории Шема не представлялось бы возможным.

Дорог четыре, и перекрестье их хорошо утоптано во всех четырех направлениях, с первого взгляда даже опытному следопыту вряд ли удалось бы точно определить правильное. Самое логичное — допросить очевидцев.

И поить до отвала разгоряченных дорогой коней в преддверии возможной погони тоже не следовало. И допросить провинившихся солдат, непонятно за каким Нергалом отпустивших девочку с посторонней старухой, тоже следовало самому военачальнику.

Всё было, вроде бы, правильным. И сам Конан, наверное, в подобных обстоятельствах поступил бы точно таким же образом и отдал бы точно такие же распоряжения. Вот только…

Отец, конечно же, их догонит. Рано или поздно. Но лучше попозже. И, конечно же, когда он их догонит, полученная ею трепка окажется просто ужасной. Ее наверняка выпорют. Чтобы выбить всякую дурь — отец ведь не поверит, что она вовсе и не собиралась становиться какой-то там жрицей.

Конечно же, ей ни под каким видом не дадут более общаться с прекрасной Нийнгааль. Надо, кстати, еще придумать, как уберечь саму Нийнгааь от страшного отцовского гнева… Он, слава Митре, отходчивый, но ведь по запарке и насовсем пришибить может!

Вернее всего будет просто отвлечь его внимание и перевести весь гнев на себя. Да, похоже, порки избежать не удастся. И не только порки… Наверное, ее потом вообще запрут в башне под неусыпным надзором служанок и рабынь. Отберут подаренные украшения и наряды. Кобылу тоже, наверное, отберут. И седло… Седло жалко. Может быть, если отец будет в особо пакостном настроении — даже отправят с усиленным эскортом обратно в Тарантию.

Но все секретные женские тайны и умения, которые она узнает к тому времени от высшей жрицы Деркэто, останутся при ней. Их-то никто не сможет у нее отобрать, словно украшения или наряды! Она будет все знать, все помнить и все уметь! Единственная среди всех знатных женщин Аквилонии — настоящие жрицы не в счет, кто же их вообще за женщин-то считает, они же жрицы?! А она…

Она будет не просто тайно хранить секретное и беспощадное оружие Деркэто — она научится им пользоваться. Единственная. И очень скоро, всего лишь через несколько коротких зим, не будет в Тарантии более привлекательной красавицы, чем старшая дочь аквилонского короля…

И Атенаис в который уже раз за сегодняшний день обратилась к Митре с короткой мольбой о том, чтобы разгневанный отец догнал бы их с прекрасной Нийнгааль не слишком скоро.

— Что это?

Атенаис напряглась, принюхиваясь, и даже глаза закрыла. Всё равно сейчас, через три с лишним колокола после заката, зрение было почти бесполезно, а открытые глаза только рассеивали внимание.

— Кора лимонного дерева.

— Правильно. А для чего она нужна?

Ну, это совсем просто — лимонницей вовсю пользовались модницы тарантийского двора!

— Она улучшает цвет лица. А если сделать тёплый компресс с маслом чайного дерева на ночь, то кожа становится гладкой и упругой!

— А это?

Запах, горьковатый и душный, словно пронизанный полуденным жаром, был смутно знаком и почему-то внушал опасения. Атенаис зажмурилась почти до боли, перебирая не только все, изученное за сегодняшний невероятно долгий день, но и более раннее, почти позабытое. Горбачи продолжали неспешно-ровный бег сквозь ночь, их мерная поступь ничуть не мешала продолжению дневного урока. Как и ночное время, от которого слезятся глаза и рот раздирает зевотой. Атенаис судорожно зевнула и наконец-то вспомнила:

— Шакальи ягоды! Но это нечестно! Ты мне про них ничего не говорила, это я просто еще от няньки…

Переливчатый хрустальный смех был ей ответом:

— Вот и прекрасно! Умная жрица черпает знания изо всех доступных колодцев и источников, не ограничивая себя только тем, который волею богов оказался поближе! А зачем нужны шакальи ягоды?

— Они ни зачем не нужны! Они же ядовитые! Лошадям достаточно съесть горсточку-другую — и все! А человеку — так и вообще несколько ягодок…

— Вот видишь! А ты говоришь — не нужны. Одно из предназначений ты угадала верно — шакальими ягодами можно легко убить врага. Или хотя бы его лошадь, если для твоих целей его нужно просто немного подзадержать. А еще при помощи специальным образом выпаренной настойки из этих ягод жрицы Деркэто избавляются от ненужного плода… впрочем, об этом тебе знать пока рановато. Ну-ка, любопытно, а вспомнишь ли ты вот это… Ну?

Атенаис принюхалась и с трудом удержалась от смеха. Еще бы она не вспомнила! Это был самый важный запах сегодняшнего дня, самый важный из усвоенных ею уроков, и уж его-то она постаралась запомнить навсегда.

— Омариск! Волшебная травка Деркэто!

— Вижу, главный урок ты усвоила верно! — Хрустальный смех вновь зазвенел над ночной степью. — Это действительно пыльца цветов омариска, перемешанная с воском диких степных пчел. В обычном своем состоянии — просто приятно пахнущая травка, но если ее сжечь… Стоит бросить один такой вот шарик на жаровню и дать мужчине вдохнуть поднимающийся дым — и на него низойдет священное безумие Деркэто. Некоторые называет его «благодатью Деркэто», но мне не кажется, что это состояние — такая уж благодать. Священное безумие — так будет вернее. Мужчина, на которого оно снизошло, полностью теряет голову от неудержимой страсти и готов ради ее удовлетворения на все… Абсолютно на все, понимаешь? Убить своего короля, предать лучшего друга, отдать дочерей в наложницы грязным больным рабам, разрубить грудь собственной матери и бросить к твоим ногам ее еще теплое сердце… Пыльца омариска — страшная сила, помни об этом. На женщин она тоже действует, хотя, хвала Иштар, и далеко не так сильно. Поэтому, когда будешь ее применять, постарайся сама держаться подальше от жаровни, поняла?

— О да! — ответила Атенаис с жаром, и тут же снова душераздирающе зевнула. — А как он выглядит, этот омариск?

— Завтра, дорогая моя! На сегодня уроки закончены, ты уже совсем спишь, того и гляди, с седла свалишься! Перебирайся в шатёр, я распорядилась, чтобы для тебя оставили место.

— Люди не могут скакать всю ночь, командор. Да и коням нужен отдых…

Закарис смерил Хьяма бешеным взглядом, потом обмяк. Конан, стоявший за спиной асгалунского короля на расстоянии выпада и уже напрягшийся в готовности спасать одного из лучших асгалунских бойцов от неоправданного командирского гнева, тоже слегка расслабился. Слегка — Закарис последнее время вел себя все более и более странно и особого доверия не вызывал.

Шагнул вперед, сказал примирительно:

— Люди действительно устали, Закарис. Мы же скакали весь день и половину ночи! Почти без остановок! Если бы не наткнулись на этот колодец, просто загнали до смерти половину лошадей еще до рассвета. К Зандре такую спешку, опомнись! Твоей сестре и ее людям тоже надо спать. Мы можем в темноте проскакать на расстоянии броска копья от их спящего отряда — и просто его не заметить!

— Ладно, — тихо вздохнул Закарис, и рявкнул, — Привал! Всем спать! До рассвета!

По вяло суетившемуся вокруг колодца лагерю прокатился облегченный стон. Многие попадали на землю прямо там, где стояли, не утруждая себя даже тем, чтобы что-то подстелить или накрыться плащом. Показалось даже, что многоголосый храп раздался несколько раньше, чем усталые тела коснулись земли. На ногах остались лишь заранее назначенные часовые, да несколько человек продолжали выхаживать своих коней, опасаясь их запалить.

Присмотревшись, Конан обнаружил, что большинство из последних были его гвардейцами. Обидно, конечно, но местные лошадки, такие неказистые и вздорные на вид, к жаркому климату были приспособлены намного лучше его статных и тонконогих красавцев. С другой стороны — приятно, что «драконы» хорошо знают службу и заботятся в первую очередь о своих конях, как и должно истинному воину.

— Завтра мы должны их догнать!

Конан пожал плечами:

— Будет воля Митры — догоним еще до обеда. Я бы не возражал нормально подкрепиться, а не жевать в седле на полном скаку эту вяленую крокодилью отрыжку.

— Ты не понимаешь! — простонал Закарис, качая головой. — Ты просто не понимаешь…

— Ну так и объяснил бы мне, чего же именно такого ужасного я не понимаю?

— Они вместе уже два дня! Ты хоть представляешь себе, чему эта тварь может за такое время научить твою старшую дочь?!

Конан фыркнул. Снова шевельнул плечами:

— Думаю, девочке пригодится.

— Ты не понимаешь! — буквально взвыл Закарис и сдернул с бритой головы шлемообразный кидарис с золотыми пластинами внахлёст. Бросил на землю, рухнул рядом. Конан смотрел на него, мрачнея. Недобро так смотрел.

— А ты ведь не этого боишься, Закарис… — сказал он негромко, не надеясь на ответ. — Не того, что твоя сестренка развратит своими секретными знаниями жрицы Деркэто мою старшенькую и научит ее вертеть мужчинами… Чего же ты на самом деле боишься, а, король Асгалуна?..

Закарис поднял на него затравленный взгляд, упрямо стиснул зубы:

— Завтра, Конан, великий король Аквилонии. Я все объясню тебе завтра. Когда мы догоним эту тварь.

— Они догонят нас сегодня.

Дорожная пыль, поднятая широкими ступнями горбачей, медленно оседала вдалеке и продолжала клубиться у ног, словно водовороты странной красновато-желтой речки. Нийнгааль придержала отряд у развилки на четверть оборота клепсидры, давая людям возможность размяться, а скотине — полакомиться пустынным игольником, коего вдоль дороги водилось в изобилии. Сама же она смотрела назад — туда, где далеко-далеко, почти у самой еле различимой линии зеленых холмов на горизонте поднималась в выбеленное солнцем небо тоненькая красновато-желтая полоска. Погони не было видно, но поднимаемая ею пыль выдавала ее с головой.

Впрочем, точно так же, как и их самих.

Атенаис с тревогой посмотрела на густую дорожную пыль, клубящуюся у лохматых ног ее скакуна. Снова взглянула на медленно, но неотвратимо приближающийся пыльный шлейфик, перевела обеспокоенный взгляд на Высшую жрицу. И вздрогнула.

Невыразимо прекрасные глаза Нийнгааль смотрели прямо на Атенаис, на красивых губах мерцала прозрачная улыбка.

— Они догонят нас сегодня, еще до заката. Но мы ведь с тобой не хотим, чтобы они догнали именно нас, правда, милая?

— Не хотим! — Атенаис сглотнула тугой комочек: «Не так рано!!!». — Но что же нам делать? Их кони быстрее!

Хрустальный смех дрожал и переливался в прекрасном горле, словно драгоценное вино в бокале не менее драгоценного горного хрусталя.

— О, у Деркэто есть для своих верных слуг множество хитроумных уловок! Ты знаешь, что она какое-то время была ближайшей подругой достойного Бела, прозванного в народе Шустроруким? Вижу, пришла пора преподать тебе новый урок: степь — это не столичные гонки колесниц, где победа всегда достается самой быстрой. Степь — это степь. Они, конечно, догонят. Но не нас. Думаешь, я зря остановилась у этой развилки? Мы здесь разделимся. Мои верные слуги отвлекут на себя внимание наших преследователей, а мы с тобой продолжим наш путь. И наши уроки. Надеюсь, такое развитие событий тебе больше нравится?

— Они разделились!

Впрочем, дозорный мог бы и не кричать — Конан и сам отлично видел, что ровный клуб пыли, что колыхался впереди, ворочаясь и постоянно меняя очертания, словно какое-то косматое бесформенное чудище из легенд, слегка изменился. У него словно бы вырос хвост. Пока еще куцый, но с каждым ударом сердца удлиняющийся, он острым кончиком тянулся в полночную сторону. А косматый красно-рыжий зверь продолжал топтаться посредине степи, разве что еще немного подрос — они нагоняли. Беглецы, похоже, и сами это понимали, не зря же начали пускаться на всякие уловки.

Впрочем, это им не сильно поможет.

Конан привстал в седле, щуря глаза. Вгляделся, прикидывая.

Если судить по тонкой прозрачности быстро удлиняющегося «хвоста», в острие его не слишком-то много всадников. Скорее всего, вообще двое-трое. И что же из этого следует?..

Тремя поворотами клепсидры позднее, притормозив у развилки и звериным взглядом вглядываясь в истоптанный песок, Конан не смог сдержать довольной усмешки. Он опять угадал.

Несмотря на множество следов, испещряющих место разделения отряда, любому хоть мало-мальски зрячему следознатцу было отчетливо видно, что на полночь отсюда свернули только трое. Какое-то время их скакуны шли бок о бок, буквально выстроившись в ряд. Словно специально облегчая работу следопытам. Три цепочки следов, боковые — более четкие и глубокие, средняя же — лишь чуть намеченная, словно этот горбач нес гораздо меньший вес. Например, не взрослого человека, а ребенка.

Конан засмеялся уже в голос.

И кого, скажите на милость Митры, они хотят обмануть подобной наивной уловкой?

Только трое, ха! Словно на жертвенном камне преподносят, кушайте, не обляпайтесь. И даже горбачей рядком пустили — специально на случай, если следознатчики у преследователей не слишком опытные и нужного не заметят.

Ха!

Чтобы высшая жрица путешествовала в почти что полном одиночестве, без многочисленной охраны и армии слуг, всего лишь с двумя спутниками, один из которых, к тому же, похищенный ею ребенок?! Да скорее реки потекут вспять, а луна упадет на землю!

— Конан! Мне это не нравится. — Закарис смотрел в сторону ответвляющейся полузаброшенной дороги с четкими следами троих всадников. Хмурился. — Как-то слишком… напоказ.

Конан ощерился:

— Сам вижу. Внимание отвлечь пытаются. Знаешь что… Пошли-ка двоих ребят по этой дороге — так, на всякий случай…

— Хьям! Эххареш! Проследить, дальше — по обстановке! Остальные — за мной, во имя Иштар!

И он упрямо погнал Аорха вперед, к выросшему уже до огромных размеров пылевому чудовищу, что ворочалось в близкой недосягаемости, словно лакомая морковка перед взмыленной мордой впряженного в крестьянскую повозку мула.

— Послушай, Закарис, не гони так. Это мы с тобою двужильные, а люди устали.

Конан не стал уточнять, что больше всего люди устали от бесцельности и бессмысленности скачки туда-сюда. Полдня они, как демоном за подхвостье укушенные, гнали по дороге на Сабатею, догоняя ушедший в том направлении больший отряд. Догнали. Кучку перепуганных рабынь в паланкинах, растянутых между спинами пустынных горбачей, да пяток неопытных юнцов в качестве охраны.

Ни одному из аквилонских и асгалунских гвардейцев и меча обнажить не довелось, против таких-то вояк! Их даже запугивать не пришлось — сами спешили рассказать все, что знают.

А знали они немного — только то, что их госпожа вместе со своей юной гостьей еще задолго до полудня свернули в сторону Аббадраха. Некоторые высшие жрицы, оказывается, таки могут путешествовать без слуг и всего лишь с одним охранником.

Конан чувствовал себя страшно неловко, и оттого злился. Еще бы! Это ведь именно он сегодняшним утром был так уверен, что те три отделившихся от отряда всадника слишком уж выставляются напоказ, чтобы быть настоящими. И, значит, это именно из-за него остальным пришлось зазря глотать пыль. И ладно, когда чужую, в азарте близкого окончания погони! А тут ведь свою приходится, копытами собственных жеребцов поднятую и осесть не успевшую.

Это ли не обидно?!

Да и Закарис тоже хорош! Не мог вовремя остановить, что ли?! Или хотя бы больше бойцов вдогон послать — мало ли что там Конан сказал! Свою башку иметь на плечах надобно, не маленький, король, а туда же!..

Потом, правда, стало не так обидно да и пыль кончилась — они свернули на полночь. На ту полузаброшенную дорогу, что вела не к самому городу, а к окружающим его старым стигийским гробницам — именно эту дорогу, по словам Хьяма и по одной ей известной причине выбрала зандрова жрица!

— Потроха Нергала! И как только этой мерзкой старушенции удается сохранять такую скорость передвижения?! Тут и молодой сдохнет!

— Старушенции? — Закарис невесело рассмеялся. — Ты бы ее видел! Ты что, не слышал, что говорили эти несчастные, что с нею повстречались лицом к лицу?

— Ну… — Конан пожал плечами. — Я полагал, что они несколько… преувеличивают. Или у них такие странные вкусы. Мало ли? Да и просиди в дозоре полгода без возможности спустить пар, тут любая карга богиней покажется!

— Это магия! — Закарис буквально выплюнул последнее слово. — Магия Деркэто. Потому-то я их почти и не наказал. За что наказывать? Они были бессильны. Против магии Деркэто не сможет устоять ни один даже самый сильный духом воин. Тут не поможет клинок или щит. Только лук или арбалет. Расстрелять издалека, не дать ей подойти, заговорить, прикоснуться… Если она коснется тебя — лучше сразу заказывать ближайшим жрецам погребальную церемонию. Я не шучу! Ты станешь ее рабом. И даже не просто рабом, а намного хуже — ты будешь счастлив выпустить себе кишки, только бы она лишний раз на тебя посмотрела… Просто посмотрела, понимаешь? Если хочешь жить — не давай ей себя коснуться!

— И она что, — Конан недоверчиво крутанул ладонью в воздухе, — действительно выглядит такой красавицей, как они утверждают?

— Нет, — Закарис сплюнул. — Она еще прекраснее. Эта дрянь выглядит младше собственного внука! Тоже магия. Говорят, Деркэто дает своим любимым прислужницам чуть ли не вечную молодость. И, глядя на Нийнгааль, я почти готов этому поверить…

— Хвала Митре, что я не взял с собой Кона! — Конан хохотнул, внезапно придя в благодушное расположение духа. — За почти что взрослого сына при подобных делах я, пожалуй, переживал бы куда сильнее, чем за малолетнюю дочь!

Он оборвал смех, обнаружив, что Закарис смотрит на него с жалостью. Нахмурился. Король Асгалуна опустил взгляд к холке перешедшего на ровную рысь Аорха. Начал осторожно и издалека:

— Нийнгааль — не просто жрица Деркэто, каких много бродит по Шему. И даже не просто высшая жрица… Понимаешь, Конан, она обучалась этому не здесь, а в стигийском храме. Там ведь тоже есть храмы богини страсти. Только… Ты ведь помнишь, чьей именно преданной служанкой является Деркэто по стигийским верованиям? Помнишь, кому она служит?..

Долго морщить лоб, припоминая, Конану не пришлось — он ощутил, как при этих словах по спине словно пробежались холодные пальчики легендарной Атали, прекрасной и безжалостной дочери Имира. Той, что заманивает раненых героев на ледяные пустоши, где они и гибнут от холода или под топорами ее братьев-великанов.

В стигийском пантеоне Деркэто являлась служанкой Сета, а мерзкие привычки Змееголового были хорошо известны и далеко за пределами Стигии. И в свете этого очень неприятное значение приобретало то, что ускакала эта троица не куда-нибудь, а именно к расположенным в окрестностях Аббадраха древним стигийским гробницам.

Он беспомощно обернулся на уставших и потихоньку тоже переходящих на неторопливую рысь гвардейцев, чувствуя, как водой из пробитой арбалетным болтом клепсидры стремительно утекает сквозь пальцы драгоценное время. Рявкнул:

— Вы что, сонного корня объелись?! Осенние мухи — и то шустрее! Вперёд, зандровы ублюдки!!!

И глубоко вогнал пятки в бока Грома.

…Гром всхрапнул и перешел на шаг. Конан не мешал ему — если уж даже мощный зиндоранский жеребец начал уставать, то что тогда говорить об остальных? После почти трехдневной скачки с короткими перерывами и лошади, и люди держатся из последних сил. К тому же скорость уже не была самым главным сейчас, когда сумерки заливали узкие провалы между древними гробницами фиолетовыми тенями, словно наступающее море темной мерзлой водой — заледеневшие прибрежные ущелья далеких полночных земель.

Он наметил удар по ногам, справедливо полагая, что вряд ли такая туша будет прыгать — скорее, предпочтет прикрыться. Так и вышло — завершая вынужденное круговое движение, огромный двуручник пошел вниз, навстречу обозначенной угрозе. Конан тоже продолжил движение, только не вниз, а вверх. На уровне шеи. Длины меча хватало с избытком.

Когда середина бронзового клинка киммерийца вонзилась в ничем не прикрытую плоть между нагрудником и шлемом, его локоть пронзило неприятная дрожь. На отдачу это ощущение походило так же, как пустынный игольник — на розовый куст. Вроде все как надо, и ветки есть, и колючки, и даже цветочки розовенькие имеются — а никто никогда даже спьяну не перепутает.

Онемели пальцы, стискивающие оплетенную кожей каменного варана рукоять, противной болью отдалось в плечо, рука стала словно чужая. Меч продирался с огромным трудом, словно Конан по непонятной надобности пытался перепилить им толстенный волокнистый ствол тысячежильника, а не мясо с небольшим количеством позвоночных костей.

Человеческая плоть не оказывает такого сопротивления!

Впрочем, черная бронза и на этот раз не подвела. При желании ею можно перерубить даже упрямый тысячежильник — как-то по глупой молодости Конан проверял, поэтому и мог ручаться. Меч выдрался из тела охранника, окончательно завершив отделение от оного головы.

Правая рука слушалась плохо, и потому Конан задержался на полвдоха, пытаясь поудобнее перехватить меч левой и дожидаясь, когда же обезглавленного стражника окончательно покинет жизнь. В запарке боя тело не всегда успевает осознать то неприятное обстоятельство, что принадлежит оно уже мертвецу. И в подобном непонимании зачастую успевает причинить окружающим массу неприятностей. Иногда — смертельных. Так что лучше переждать чуток, пока стражник осознает собственную смерть и упадет, окончательно мертвый и безопасный.

Стражник не торопился падать. Вместо этого он повертел головой!

Отрубленной.

Головой.

Повертел.

Влево-вправо так, словно ни в чем не бывало, а потом и вообще запрокинул голову назад, словно насмехаясь над незадачливым врагом — вот, мол, моя шея, ничем не прикрытая, и где же на ней ты видишь смертельную рану?

Раны действительно не было. Даже царапины. А ведь Конан чувствовал, как меч прорубался сквозь тело, он не мог промахнуться, отдача была, пусть даже и несколько странноватая, но была ведь!.

Сбоку от края площадки к ним бежал Закарис, что-то крича на ходу. Сквозь завывания ветра прорывались обрывки слов:

— …Рок! …это… роки!.. одно… элезо…

Впрочем, бежал — громко сказано. Скорее — ковылял на подгибающихся ногах. Вместо меча он размахивал длинным кинжалом — несерьезное оружие против двуручника. Даже странно, опытный воин, а так растерялся. Стражник, похоже, думал подобным образом и отвлекаться на нового противника не стал. А может, он просто предпочитал разбираться с врагами по очереди. Огромный двуручник хищным клювом легендарной птицы Рок рванулся вперед, выцеливая Конана в грудь. Киммериец дернул свой меч в верхний блок, но понял, что не успевает.

Самую малость. Жизнь в бою часто зависит от такой вот малости.

Он попытался уклониться, понимая, что и этого не успеет.

Время замедлилось.

И рука в латной кожаной перчатке, возникшая из-за плеча киммерийца, движется, казалось, очень медленно. Рука была левой. Медленно-медленно ладонь припечаталась к конановской груди, медленно-медленно пальцы ее сжались в кулак, загребая и стискивая завязки плаща и складки насквозь промокшей от пота рубашки. А потом рука эта так же медленно толкнула Конана назад.

И время снова ускорилось.

Толкнула.

Ха!

Швырнула — так будет куда точнее.

Конана отбросило шага на три, а потом еще столько же протащило уже на заднице, довольно чувствительно припечатав ею по всем имеющимся на площадке камням и неровностям. Хорошо, что штаны на нем были кожаные, с утолщенными накладками для верховой езды, а то продрал бы наверняка. Но мысли о штанах пришли позже. В первый миг после падения Конан думал только о том, что Асгалуну, похоже, опять придется выбирать нового короля. Не везет что-то этому славному городу на королей, не живут они долго.

Потому что разве можно долго прожить, если кидаешься с голыми руками на огромного типа, закованного в доспех и вооруженного двуручником?

Никак невозможно.

Пусть даже и не совсем с голыми руками, что он сможет, этот крохотный кинжальчик не больше локтя длиной, против такой-то махины?! Даже если каким-то чудом прорвется Закарис сквозь смертоносный круг, очерчиваемый огромным мечом?

Закарис не стал прорываться.

Он метнул кинжал с расстояния полутора выпадов — можно сказать, в упор для любого метательного оружия. Хорошо так метнул, ровно, несмотря даже на то, что был его кинжал слишком громоздок для метания. Точненько так, словно на показательных играх. Ровнехонько в середину затянутой черным доспехом груди…

Конан даже взвыл от обиды — такой бросок! И — заведомо насмарку! Кинжал — это тебе не арбалетный болт, даже Закарис не сможет бросить его с силой, достаточной для того, чтобы пробить тяжелый доспех! Не услышав собственного горестного вопля за воем ветра, киммериец скрипнул зубами и попытался встать — Закарис безоружен, а стражник не станет медлить…

И увидел, как стальной клинок пробивает вороненую нагрудную пластину.

Вернее, нет, не так.

Кинжал скользнул сквозь доспех и прикрытое им тело, словно бы вообще не встретив сопротивления. Он пролетел стражника насквозь, словно тот был соткан из ветра. А вот за спиной у него замер, как будто наткнувшись на непробиваемую стену. Задрожал крупной дрожью, посверкивая от острого кончика до рукоятки, завис в воздухе. И рухнул на камни.

Конан видел все это очень ясно — сквозь дыру в груди черного стражника. Ту самую, что проделало в ней лезвие кинжала.

Вороненый металл доспехов пошел волнами, как вода от брошенного в пруд камня. А кинжальчик-то, похоже, был непростой — плоть черного стражника шарахнулась от него в разные стороны точно так же, как и металл доспехов. Отверстие стремительно расширялось, сквозь него уже было видно замершую у жертвенного камня жрицу. Почему-то показалось, что ее тёмная фигура прозрачна и просвечивает насквозь закатным оранжевым золотом.

Стражник уронил меч. Попытался вскинуть к уже почти полностью исчезнувшей груди руки. Это движение оказалось последним — от чрезмерности усилия истончившаяся до узкой полоски плоть его взорвалась и осела на площадку струйкой тяжелого черного дыма. Но не это заставило Конана вскочить на ноги.

Жертвенный камень был пуст.

— Это мороки, — сказал Закарис после того, как Конан раза три обежал по кругу площадку на крыше гробницы и убедился, что ни Атенаис, ни мерзкой прислужницы Сета нет и следов. Он самолично оглядел все четыре склона и удостоверился, что никто не смог бы спуститься по ним незамеченным. Спешащие за своими командирами гвардейцы по-прежнему держали строй «паутина», плотной сетью облепив все четыре склона от подножия и почти до самой вершины, до которой самым шустрым из них оставалось не более пары выпадов. Мимо такого количества настороженных и вооруженных бойцов незамеченной не проскользнула бы и полевка.

Но больше всего его успокоило то, что на жертвенном камне не было следов крови. Его, похоже, давно не использовали, хотя мох и не желал расти на глянцевых боках.

— Это были мороки, — повторил Закарис, когда несколько успокоенный Конан присел на черный камень, совершая тем самым немалое святотатство по стигийским понятиям.

— Наведенные мороки. Я сразу заподозрил, как только увидел, что их трое. Их всегда бывает трое — один охранник и две приманки. Приманки отражают твой самый сильный страх. Нет, я неправильно говорю. Не страх. Они ведь приманивают. Угроза самому ценному. Потому-то их и двое — один всегда угрожает другому. Чтобы ты забыл обо всем и бросился на помощь. Ты ведь наверняка увидел там свою дочь в смертельной опасности, правда? Каждый видит свое… — Закарис невесело усмехнулся. Добавил, помолчав. — Я не буду тебе говорить, что увидел я. Но это было очень…

Он содрогнулся.

Некоторое время они молчали. На площадке стали появляться гвардейцы — настороженные и озирающиеся. Быстро сориентировавшись, они слегка расслаблялись и занимали оборонительные позиции, немного отступив от края и дав тем самым возможность выбраться на площадку отставшим товарищам. К командирам они подходить не спешили, правильно оценив выражения их лиц.

Конан хмурился — ему очень не нравился тон Закариса. Таким тоном не должен разговаривать человек, только что уничтоживший опасного врага.

— Твой кинжал заколдован против мороков? — спросил он, видя, что Закарис больше не намерен говорить сам.

— Можно сказать и так, — король Асгалуна хмыкнул. — Понимаешь, он новый. Совсем еще новый, его только пол-луны назад выковали. А против мороков помогает лишь холодное железо, никогда не пробовавшее крови. Согласись, такое трудно найти у воина. Хитро придумано.

— А стражник? Он тоже — страх?

— Нет. Он — зеркало. Он всегда точно так же вооружен, силен и ловок, как и любой его противник. Я потому-то и напал именно на него. Он наиболее уязвим — конечно, для безоружного человека. Понимаешь, он ведь не мог воспользоваться против меня мечом, пока у меня был только кинжал. А потом оказалось слишком поздно…

Закарис поворошил кинжалом жирную сажу, оставшуюся на месте гибели стражника. Раскопал почерневшую кругляшку. Достал, повертел в руках. Удивленно приподнял брови.

Конан насторожился:

— Что это?

— Сердце морока. Странно. Паук. Никогда такого не видел. Я был почти уверен, что будет змея или павлиний глаз. Впрочем, — добавил он задумчиво, словно для самого себя, — Это ничего не меняет. Она могла воспользоваться чужим заклинанием.

И Конана буквально продрало от полной безнадежности, с какой эти слова были произнесены. Похоже, утреннее настроение вернулось к Закарису в полной мере, наложившись на страшную усталость дневного перегона и послебоевой шок. И, похоже, он по-прежнему так и не собирался ничего объяснять своему собрату.

Конан разозлился. Хлопнул ладонью по камню.

— Чего ты боишься, Закарис? Что пугает тебя так, что ты предпочел бы лучше встретиться лицом к лицу со служителями Змееголового? Во что еще может впутать мою дочь твоя милая сестренка? Я не намерен больше терпеть отговорки. Ну?

— Хорошо… — Закарис пожал плечами. — Все равно сегодня уже торопиться некуда. Ты что-нибудь слышал о Золотом Павлине Сабатеи?..

Нийнгааль смотрела на звезды, слегка покачиваясь в седле, и улыбалась. Она настояла на том, чтобы двигаться и ночью, благо лошадей в их караване не было, а пустынные горбачи своим обманчиво неторопливым скользящим шагом могут идти почти без передышки несколько дней подряд. Привыкшие ко всему люди спали — кто прямо в седлах, как и пристало воинам, кто в походных шатрах-паланкинах, растянутых между двумя животными. Служанки и рабыни предпочитали шатры. Иногда там спала и Нийнгааль. Но сегодня она была слишком возбуждена, чтобы спать.

Великий Повелитель еще раз уберег свою верную служанку от страшной ошибки.

Идея насчет не просто разделения, а «разделения с сюрпризом» принадлежала не ей…

Старшая дочка короля-варвара оказалась умнее, чем можно было предположить. Конечно, она дочь своего отца, знает его лучше и точнее может предсказать вероятные действия. Но не так все просто. Умная девочка.

Очень умная.

Распознавать умных девочек Нийнгааль научилась давно, иначе не смогла бы стать высшей жрицей. Девчонка была не только слишком умна для своих лет, но еще и хорошо обучаема. Впитывала новые знания и умения, словно воду — изголодавшийся по дождю песок Красной Пустоши. И поначалу это даже показалось старшей жрице Деркэто хорошим признаком.

Умная, красивая и хорошо обучаемая девочка.

Очень умная, чрезвычайно красивая и слишком хорошо обучаемая…

Именно из таких вырастают самые опасные соперницы. Ну и что с того, что она годится Нийнгааль чуть ли не в правнучки? Богиня щедра к своим прислужницам высокого ранга, дарит им красоту и долгую жизнь. Очень долгую. И кому же охота зим через двадцать иметь на свою голову своими же руками созданную проблему в лице умной, красивой и хорошо обучившейся дочери аквилонского короля?

Нийнгааль покачала головой, продолжая улыбаться.

— Нет, Деркэто, она слишком хороша для тебя. Тебе придется еще немного подождать новой послушницы. Я найду ее до возвращения, обещаю. А этой мы порадуем Повелителя. Ты ведь не будешь возражать, правда?

— Об этом не принято говорить… Запретный культ. Древняя полузабытая вера. За пределами Шема о нем вообще почти что никто и не знает, и хвала Иштар. Да и у нас уже подзабыли. Везде, кроме Сабатеи.

Добраться до Аббадраха засветло не успели, пришлось ночевать снаружи. Впрочем, прямо перед городской стеной какой-то предприимчивый хозяйчик расположил небольшую таверну с комнатами, как раз для припозднившихся бедолаг, не желающих дожидаться открытия ворот прямо на дороге.

Кормили в таверне неплохо — во всяком случае, сытно. Прислуживали четыре хозяйские дочки — одинаково крепенькие, невысокие и расторопные, умудрившиеся меньше чем за четверть оборота клепсидры накормить и напоить целую ораву голодных мужчин. А кое с кем из них договориться и о чем-то помимо — судя по довольной улыбке Хьяма. Вот же неугомонный, и трое суток скачки ему нипочем, жеребцу асгалунскому!

Стреноженных лошадей отправили пастись на принадлежащий хозяйчику луг под присмотром его младших отпрысков. Крохотных комнатушек, предоставляемых для отдыха двуногим путешественникам, на всех, конечно же, хватить не могло. Но над конюшнями был сеновал, куда с облегченными стонами и завалилась большая часть гвардейцев, уже не разбирая особо, кто из них асгалунские, а кто — аквилонские. Стражу Закарис все-таки выставил. И вот сейчас они сидели у разведенного стражниками костра, потому что спать Конану не хотелось.

Он давно заметил за собой эту особенность — умение в боевой обстановке не спать по нескольку дней кряду, прихватывая четверть оборота в седле или за едой. А решение о том, какая именно обстановка может считаться боевой, тело, похоже, принимало само.

— Золотой Павлин Сабатеи… именно из-за него в город так не любят приезжать купцы. Она питается человечиной, эта птичка. Я никогда не бывал в Вендии, говорят, там есть что-то подобное. Некие катары. Слыхал? Они тоже воруют мирных жителей для жертвоприношений.

— Насчет катаров не знаю. А вот с дарфарскими йогитами как-то раз… пообщался. — Конан хмыкнул, вспоминая давнишнее приключение. — Тоже, знаешь, Митрой обиженные. Еще бы — с таким-то богом! Он им не позволяет есть ничего, кроме мяса, представляешь?! Ни каши, ни лепешек, ни вина. Только мясо. И кровь. А раз в луну мясо должно быть человеческим, иначе вовек не видать им прощения. Хорошенькое божество! Да попробовал бы у нас какой бог такое учудить — вмиг бы без единого жреца остался! Все алтари бы по камушку разметали и пеплом присыпали, чтобы и памяти не сохранилось. А эти глупцы слушаются и исполняют… — Конан поморщился, потер старый шрам. Добавил мечтательно: — В тех местах, где много рабов-дарфарцев, приличному человеку без оружия и на улицу-то ночью не выйти.

Закарис кивнул:

— Очень похоже на Сабатею. Там тоже давно уже никто не гуляет ночами. Да и днем стараются не ходить поодиночке.

— Твоя сестра служит еще и Золотому Павлину?

Закарис невесело усмехнулся:

— Да кто же может это знать?! Его слуги не носят ритуальных одежд — разве что во время жертвоприношений. Они ничем не отличаются от обычных людей. Жрецом может оказаться твой сосед. А ты и не узнаешь. Пока однажды ночью он не ворвется к тебе в дом с кучей младших прислужников… Ведь зачем-то же она поселилась в Сабатее? Нийнгааль ничего не делает просто так.

Конан помолчал, гоняя желваки на скулах и глядя на огонь, пока не заболели глаза. Потом с обманчивым спокойствием уточнил, словно гвоздь забивая:

— Сколько у нас времени?

— Смотря до чего… — Закарис сгорбился. — Они не станут ее убивать. Во всяком случае, не сразу. До Сабатеи отсюда два дня. Даже если встанем до света и будем гнать, запаливая коней — не добраться раньше полуночи. К этому времени ритуал уже наверняка будет в самом разгаре. Понимаешь, Павлин — птичка маленькая. И ест понемножку. Пара пальчиков, ушко, кусочек пятки… Все, что можно отрезать так, чтобы человек при этом оставался живым. Птичка брезглива и не ест мертвечину. О, они искусные лекари, жрецы Золотого Павлина! Иногда ритуальное кормление затягивается на пол-луны, и человек остается живым и в сознании до самого конца. Вернее, то, что к тому времени остается от человека. Так что в том, что мы отобьем твою дочь живой, я не сомневаюсь…

Конан вскинул тяжелую голову, зубами кроша уже готовый вырваться наружу крик. Передернул плечами, прогоняя остатки кошмара, потер лицо ладонью. Несколько раз вдохнул и выдохнул — глубоко, полной грудью. Потихоньку бросил пару осторожных взглядов на спутников и еще раз вздохнул — уже облегченно. Кажется, никто ничего не заметил.

Он опять успел проснуться вовремя.

И не закричать, просыпаясь.

Лошади шли крупной размашистой рысью, ее ритм убаюкивал. И только на ровных участках, где Закарис порою переводил отряд в галоп, становилось немного легче.

Закарис, Нергал побери его потроха!

Стоило киммерийцу закрыть глаза, как перед внутренним взором вставала Атенаис. Растерянная, перепуганная, привязанная за руки и за ноги к каменной плите. А по краю плиты расхаживает мерзкая птица с огромным переливчатым хвостом и круглыми глазками цвета запекшейся крови. У птицы острый золотой клюв, она щелкает им, словно проверяя заточку режущих граней. И хищным глазом примеривается, куда бы клюнуть.

Рядом с плитой застыли жрецы. У них в руках лекарские повязки с кровоостанавливающими и обезболивающими примочками, а также жаровня, на которой алеет раскаленный прут для прижигания ран.

Птица делает шаг, другой. Заинтересованно рассматривает детскую ступню, туго перехваченную грубой веревкой. И вдруг начинает быстро-быстро склевывать маленькие пальчики, словно белые винные ягоды с неожиданно красным соком — он брызжет на камень, на соломенную веревку, на ритуальные одеяния жрецов. И на жаровню, с которой уже подняли алый прут, и несут, приближаясь…

Вот тут-то Конан и просыпался — в холодном поту и с трудом успевая поймать зубами за самый кончик уже почти что вырвавшийся крик.

Каждый поворот клепсидры делился на три-четыре повторяющихся кошмара. Или — один и тот же кошмар. Камень, прикованная к нему жертва и мерзкая птица.

Жрецы иногда проступали четко — так, что можно было различить даже выражения лиц. А иногда сливались с тенями, размывались и почти совсем исчезали. Иногда Атенаис отчаянно дергалась и кричала, пытаясь освободиться или хотя бы увернуться от страшного клюва. В другой же раз веревки растягивали ее тело по камню так туго, что она не могла пошевелить даже пальцем. Только дрожала.

Птица тоже не всегда вела себя одинаково. Иногда она с жадностью набрасывалась на беззащитную жертву сразу же, с утробным демоническим клекотом выдирая куски мяса и откусывая пальцы по одному острым золотым клювом. И тогда сон завершался быстро. Однако такой торопливой мерзкая птица была не всегда.

Далеко не всегда…

Иногда она подолгу расхаживала вдоль распластанного на камне тела, склоняя точеную головку то на одно плечико, то на другое. Словно гурман перед изысканным кушаньем, никак не способный выбрать, с какого именно лакомого кусочка ему начать. И проснуться не получалось. Сердце колотилось, беззвучный крик рвал горло, душил изнутри, и ужас длился и длился. И где-то глубоко Конан знал, что не сможет проснуться — до тех самых пор, пока мерзкая птица не начнет ужин.

И вот тогда-то он и начинал — там же, глубоко-глубоко и почти неосознанно, но начинал! — хотеть, чтобы самое ужасное случилось побыстрее.

И вот это, пожалуй, было самым страшным.

— Заночуем здесь! До заката все равно не будет больше ни одного подходящего места, если выступим с рассветом — будем в Сабатее завтра не позже полудня.

Конан молчал, грея руки о кружку. Напиток был горьким, хорошо восстанавливал силы. А еще он был горячим. И это радовало. Ночи в степи оказались неожиданно прохладными даже сейчас, ранней осенью. Странно, раньше как-то не замечалось.

— Прибыл гонец от Сая. Хочешь с ним поговорить?

Конан отрицательно мотнул головой. Говорить не хотелось. Ни с кем и ни о чем.

— Ну и правильно. Я отправил его спать, парень совсем вымотался, двое суток в седле. Приятная новость: наше войско выросло чуть ли не вдвое — славный король Анакии поспешил загладить свою ошибку и прислал три вольных отряда от своих щедрот. Опытные и, что самое важное — привыкшие действовать сообща. Не иначе, как кто-то из богов пнул этого несчастного тупицу как следует по соответствующему месту, заменяющему ему голову! Гхаза пока молчит, а Баалур сообщает, что отослал сотню копейщиков прямо в Сарк. Мы же все равно его не минуем. Для Баалура, конечно, маловато. Вон перепуганный твоим визитом под его стены правитель несчастного Аббадраха где-то умудрился раздобыть почти две, плюс половину собственной гвардии. А ведь Аббадрах по сравнению с Баалуром — деревня деревней… но с паршивого каменного варана — хотя бы хвост на перчатку!

— Сай далеко?

— Около двух дневных переходов. Идут ускоренным маршем. Если повезет — отстанут не более чем на сутки. Ты бы поел, что ли.

— Эта дорога ведет в Сабатею?

— А куда же еще-то? Мы же вроде…

— Прямо в Сабатею? Нигде никуда не сворачивая? Не разветвляясь? Глухой ночью на развилке не хотелось бы свернуть не туда, а уточнить вряд ли у кого получится.

— Здесь нет развилок… — растерянно проговорил Закарис прежде чем до него дошло. — Опомнись! Люди не выдержат! Да и ты сам…

— Я — выдержу. — Конан встал и с хрустом потянулся.

— Но лошади…

— Гром тоже выдержит.

— Конан, это глупо! Ты же не можешь всерьез надеяться один взять штурмом целый город!

— Не один. У твоих людей хорошие кони. Впору самому солнцеликому. Не шучу. Они почти все выдержат. Из моих — пожалуй, только шестеро. Да и то за Храура не уверен — крупноват, слишком тяжело дышит. С людьми сложнее. Но человек по пять набрать можно. Если ты, конечно, не будешь возражать. Десяти бойцов мне хватит.

— Хватит для чего, о, Иштар милосердная?! Вконец загнать лошадей по ночной дороге и доблестно сдохнуть на пиках городской стражи под стенами Сабатеи?!

— Не кричи. Гонца разбудишь. Лучше ответь — что бы ты сделал, если бы тебе доложили, что по торговой дороге к Асгалуну приближается хорошо вооруженный отряд, возглавляемый… ну, скажем, Убрахезом? А в двух переходах за ним следует еще большая армия?

Закарис пренебрежительно фыркнул:

— Убрахез — трус и тупица! Он никогда не рискнет напасть на Асгалун. Пусть только попробует! Да мои «золотые» и «серебряные» с любым его войском сами справятся, даже не прибегая к услугам наемников!

— Хорошо. Пусть их возглавляет кто-то другой. Допустим, Рейшбрааль…

— Да зачем правителю Аскарии такое вытворять? У нас всегда были самые наилучшие …

Закарис был хорошим человеком, но вот король из него получился никудышный. Конана и злило, и искренне огорчало его неумение видеть дальше собственного носа. И в любое другое время он бы обязательно сказал пару ласковых по этому поводу. Но не сейчас, когда где-то уже, возможно, прохаживается по краю серого камня мерзкая птичка с острым золотым клювом и глазками цвета запёкшейся крови…

— Хорошо. Я возглавляю. Большой отряд. Что бы ты сделал? Ну?

— Ну… я бы, наверное… — начал Закарис довольно уверенно. И вдруг замолчал на середине фразы. Охнул, расширив глаза.

— Ты бы закрыл ворота, — продолжил Конан недосказанную правителем Асгалуна мысль. — Жрецы — жрецами, и пусть они в своих храмах призывают на помощь каких угодно богов и приносят какие угодно жертвы, но ты бы закрыл ворота. И точно так же поступит на твоем месте любой умный правитель. Потому что боги приходят на помощь лишь к тем, кто сам может о себе позаботиться. Я не слышал, чтобы сабатейского короля величали глупцом. Значит, завтра к полудню ворота города будут плотно закрыты, а стража на стенах усилена.

— Хорошо, — сказал Закарис после некоторого молчания. Кивнул, вставая. — Пойду, поговорю с ребятами. Думаю, десятка полтора-два я тебе точно подберу, а может…

— Пятеро! — Конан вскинул руку с растопыренными пальцами. — От тебя мне нужно только пятеро. Я не возьму с собою больше десятка. Но — самых лучших. И на самых крепких лошадях. Да, и еще — желательно, чтобы они умели лазать по стенам.

Закарис помрачнел, но возражать не стал.

Лазать по стенам не пришлось, их пропустили в ворота на удивление легко — не стребовав даже въездной платы. Вместе с огромной толпой людей и повозок, заполонивших дорогу на несколько полетов стрелы. Подобное столпотворение было столь же мало похоже на обычную жизнь торгового города, сколь и бурная горная река на лесной ручеек.

Город готовился к осаде.

Конан понял это еще перед рассветом, когда его маленький отряд наткнулся на первое стадо, подгоняемое в сторону Саббатеи пастухами-подростками. Молочные рогачи имели густую длинную шерсть, и потому их оставляли на пастбищах до первого снега, лишь на самые суровые и морозные луны загоняя в стойла. И то, что сейчас их гнали под защиту городских стен, могло означать только одно — Сабатея стремилась обеспечить себя по возможности наибольшим количеством пропитания на случай длительной осады. А заодно и лишить такового армию осаждающих. Простые же люди слишком хорошо знали, что такое «война городов», когда прокатывается она по твоей деревне. И потому тоже стремились укрыться в городе — вместе с женами, детьми, скотиной и самым ценным из домашнего скарба.

Увидев первое стадо, а потом и запрудившую дорогу толпу, Конан сразу понял, что лезть через стены не придётся — стражникам на воротах было не до того, чтобы пристально вглядываться в проезжающих. Да и гвардейцы мало чем отличались от других конных в этой толпе, выглядя почти что такими же запылёнными и встревоженными. Они и одеты были похоже — в неброские штаны да рубахи, у кого-то кожаные, у других — домотканые, да дорожные плащи. Приметные латы и оружие еще на стоянке попрятали в дорожных мешках. И потому стражники даже не посмотрели в их сторону, только старший рукой махнул досадливо — проходите, мол, быстрее, не загораживайте дорогу.

Дом Нийнгааль нашли быстро — Закарис нарисовал довольно подробный план, не пожалев большого куска палимпсеста.

Хороший город Сабатея!

Понятный.

Круглая центральная площадь расположена ближе к закатной стене. И ровные улочки от неё — стрелами и полукружьями. Говорят, с высоты птичьего полёта напоминает павлиний глаз.

Дом Нийнгааль располагался на самой середине четвертого полукруга, если считать от площади. На самом дальнем от нее расстоянии. И — почти на противоположной стороне города от торговых ворот. И вот тут-то по стенам полазить пришлось — самые нижние окна мрачного сооружения находились на уровне третьего яруса. Хорошо еще, что утренние улицы были пустынны — прибывающий в город люд если и не располагался у самой стены, поблизости от ворот, то и не шел дальше площади, желая быть поближе к замку и объявляющим новости глашатаям. Да и городской стражи, которая обычно с похвальным рвением патрулирует богатые кварталы, сегодня видно не было.

Хьям взобрался к узкой бойнице с такой скоростью, что даже Конан растерянно крякнул. Поначалу он собирался сам вспомнить молодость. Но Хьям покачал головой, показывая на узкие окна-бойницы. Сначала Конан нахмурился, не понимая. А потом сообразил. И тяжело вздохнул, снимая с плеча смотанную верёвку.

Окна были слишком узкие.

— Всё нормально, — Выдохнул Хьям шелестящим шёпотом. — Я вырос в горах. Мы с братьями лазали даже на Клыки Зафура.

И Конан, хмыкнув, протянул веревку ему. Он не очень-то поверил в хвастовство о Клыках Зафура, но мешать не стал, решив впоследствии отыграться, ехидно и подробно разобрав все допущенные Хьямом ошибки. Все равно лучше Хьяма для подобного дела никого не подобрать — самый маленький и щуплый, он уж точно пролезет в узкую бойницу.

И вот теперь оставалось только крякать да криво улыбаться, потому что никаких ошибок Хьям не допустил.

Веревка упала почти бесшумно. Двумя концами упала — правильно мыслит мальчишка, раз уж длины хватает! Конан хотел было отослать наверх еще парочку из своих или закариевских гвардейцев, выбрав для этой цели самых мелких, но не успел. Три ловких бойца уже быстро поднимались по двум веревкам, отталкиваясь ногами от каменной стены. Двое шли наравне, третий же слегка приотстав, чтобы не мешать идущему выше. И Конану только осталось крякнуть еще раз, оценив, что ребята сами выбрали самых мелких и худосочных, безо всякого на то распоряжения.

Похоже, его ценные указания уже не так уж и важны. Бойцы и сами вполне успешно справляются. Это была новая и очень странная мысль, и ее следовало обязательно обдумать. Потом. Как только выдастся свободный вечерок…

Парадные двери раскрылись с оглушающим скрипом. Похоже, сестричка Закариса не только мерзкая жрица презренных богов, но еще и хозяйка отвратительная — довести собственный дом до подобного состояния! На ходу обнажая огромный меч, Конан прыгнул через порог и не смог сдержать короткого смешка от неожиданно пришедшей в голову мысли: он все-таки вошел в дом через парадную дверь!

Как самый что ни на есть приличный и званый гость.

Конан стоял у окна-бойницы, глядя на улицу. По мостовой как раз проезжал отряд городской стражи. Похоже, усиленный, если только в Сабатее не принято патрулировать улицы двумя отрядами по шесть человек, с обнаженными мечами и взведенными арбалетами.

Конечно, такой отряд не оставил бы без внимания распахнутую настежь дверь богатого дома и брошенных перед этой дверью лошадей. Но кто-то из бойцов своевременно позаботился — расседланные и обихоженные лошади давно уже хрумкали хозяйским сеном во внутренних конюшнях, а парадная дверь благопристойно закрыта. Снаружи больше ничто не напоминало о вторжении. Даже веревку втянули…

— В подвалах тоже никого.

Конан отвернулся от окна. Подошел к огромному креслу. Дорожным плащом смахнул с черной кожи пыль. Сел.

Он совершенно спокойно сидел на голых камнях и даже просто на земле, ни на единый удар сердца не задумываясь о покрывающей их грязи. Но сидеть на пыльном кресле здесь почему-то было неприятно.

— Мы обыскали все!

Хороший дом. И защищать его будет совсем нетрудно, ежели чего…

— Митра свидетель, там нет даже самого паршивенького подземного хода!

Конан вздохнул, покосился неприязненно. Асур хороший гвардеец. Но не Квентий. Тот бы сразу понял. С первого же взгляда.

— И по крыше они не могли уйти — я ведь сразу туда Унзага направил.

— Приведи ко мне какого-нибудь слугу. Лучше — управляющего.

— Управляющего? Сей миг! — обрадованный Асур рванул из комнаты, только пыль взвихрилась.

Пыль…

Вот именно на это бы и обратил первым делом внимание Квентий. Слуги, даже самые достойные, всегда несколько распускаются в отсутствии хозяев. Не подновляют сломавшуюся балясину у перил, забывают смазывать маслом дверные петли, не так тщательно убираются в хозяйских покоях.

Оглядев с порога комнату — явно принадлежащую самой Нийнгааль, — Конан сразу же понял, что хозяйки здесь не было очень давно.

— О, да, славный господин, давно! — подтвердил трясущийся от страха старик в ночном колпаке и давно не стираном халате. — Несколько зим уже наша драгоценная хозяйка не доставляла ничтожным слугам удовольствия видеть свою бесценную особу!

Старика приволок Асур — донельзя довольный тем, что хоть чем-то смог угодить своему королю.

— Жаль, — сказал управляющему Конан, делая знак Асуру, чтобы тот перестал маячить за спиной несчастного с таким однозначно угрожающим видом. — Я старый друг почтенной Нийнгааль и очень надеялся её тут застать. Буквально на чуть разминулись с нею по дороге. Думал, она уже здесь. Она не сообщала о своем возможном приезде?

Старик замотал трясущейся головой — нет, ничего такого бесценная хозяйка не сообщала. И не присылала гонца с требованием готовить дом. Хотя, конечно, достопочтенная хозяйка — женщина оригинальных привычек, и не всегда сообщает о своем приезде заранее, вот, помнится, семь или восемь зим назад такой был переполох, когда она внезапно…

— Хорошо! — прервал Конан излияния словоохотливого старичка. — Я подожду ее какое-то время. Проследи, чтобы моих людей разместили достойно. И приведите дом в порядок — все паутиной заросло!

Старичок рассыпался в извинениях и торопливо зашаркал прочь, оглашая коридор визгливыми призывами самых страшных кар на головы и прочие части тел нерадивых подчиненных. Скоро по комнатам заметались перепуганные служанки с ведрами и тряпками.

Вот и хорошо. У занятых делом слуг не будет времени сплетничать о нежданных гостях, которым никто не открывал дверь.

Кресло было мягким, и Конан понял, что если посидит в нем еще немного — обязательно заснет.

И увидит, как медленно вышагивает по краю серой каменной плиты веерохвостая птица с острым золотым клювом…

Он встал так резко, что тяжелое кресло чуть не опрокинулось. Бросил застывшему в дверях Асуру:

— Позови Хьяма и Клавия. Остальным — отдыхать до заката. А мы прогуляемся.

— Прикажете седлать лошадей?

— Пусть тоже отдыхают. Мы пешочком.

Они успели подойти как раз к закрытию ворот. Вернее, к попытке закрытия.

Солнце стояло высоко, чувствительно припекая затылки и спины сквозь тонкие рубашки — ни сам Конан, ни его спутники плащей не взяли. Да и незачем. Осень в Шеме жарче любого самого знойного лета в Киммерийских горах. Летом же тут вообще приезжие не выдерживают, болеют от жары, потому-то все купеческие дела с иноземцами на весну-осень и откладываются. А местным любая жара нипочем, то-то они такие смуглые да морщинистые — здешнее жадное солнце из них всю лишнюю воду давно уже выпило!

Как оказалось — не всю.

Лица стражников, что, пыхтя и поминая нехорошими словами родословную Адониса, пытались сдвинуть тяжеленные створки городских ворот, были мокры от пота. Один из них — тот, что постарше — даже кидарис скинул на пыльные камни мостовой, чтобы не перегреться, и теперь непристойно сверкал потной лысиной.

— Навались! — орал десятник толстым голосом, вращая выпученными глазами. — Навались, шакальи дети!

И даже — вещь неслыханная! — сам пытался помочь, бестолково суетясь то с одного, то с другого бока. Но, несмотря на все его вопли и усилия стражников, дело продвигалось туго. Воротные створки и сами-то по себе весили немало, а сейчас, к тому же, снаружи на них отчаянно давила обезумевшая толпа тех, кто пытался прорваться внутрь, под защиту высоких стен.

Между створками оставалась довольно широкая щель — шага в два-три, и не маленьких шага. Сомкнуть створки плотнее никак не удавалось — сквозь эту щель в город непрерывным потоком вливалась орущая масса людей и животных.

Понимая, что ворота вот-вот закроют, люди словно обезумели. Они прыгали через забитые барахлом возы, бежали по спинам овец и даже по плечам друг друга, затаптывая упавших и даже не замечая этого. Положение стало окончательно паршивым, когда у застрявшей в воротах перегруженной повозки отлетело колесо.

Теперь уже сомкнуть ворота не удалось бы при всёем желании — осевшая на один бок повозка заклинила их намертво. Обрадованный люд за воротами торжествующе завопил и поднажал. На потных лицах стражников явственно проступило отчаяние. Они по-прежнему налегали на ворота всеми телами, упираясь деревянными подошвами казенных сандалий в мостовую, но это больше уже не помогало. Ноги их медленно, но неуклонно скользили по брусчатке, щель незаметно подавалась, становясь шире.

Конан переглянулся со своими спутниками. Улыбнулся нехорошо:

— Поможем служивым?

И неторопливо шагнул прямо к повозке, перегораживая мощным телом людской поток.

Впрочем, это только казалось, что неторопливо. Хьям и Клавий, во всяком случае, опередить его не сумели. Хотя и рванулись изо всех сил сразу же по получении приказа — один к левой створке, а другой к правой. А приказ в небрежно брошенной фразе они опознали мгновенно оба.

Какое-то время казалось, что людской водоворот сметет Конана — сметают же в половодье горные речки огромные неподъемные валуны. Хьям успел подумать об этом, упираясь руками в квадратный поперечный брус плечом к плечу с тяжело сопящим стражником. И ужаснуться — горные реки он видел не раз. И даже взмолиться успел — о, Иштар милосердная, ты же женщина! Взгляни на этого великолепного, но глупого мужчину! Он же не может тебе не понравиться! Он же просто ходячее воплощение Адониса! Так помоги же ему, что тебе стоит?! Помоги этому великолепному королю-недоумку, ведь нам же без него…

А потом отвлекаться стало некогда.

Конан же тем временем, отшвырнув рухнувшего ему чуть ли не на голову мужика, пробился к самой повозке и схватился левой рукой за невысокий бортик. В правой у него были зажаты задние ноги не вовремя подвернувшейся под сапог овцы. Передние ноги возмущенно блеющего животного волочились по земле. Конан не помнил, когда ее подхватил, но отпускать пока не собирался — отбиваться ей было удобно. Очень отрезвляюще иногда действует на людей крепкий удар овечьей башкой по лбу.

Добравшись до повозки, киммериец сходу попытался ее приподнять. И сразу же понял, что вряд ли сможет это и обеими руками, не то что одной.

Повозка была перегружена — большие холщовые и кожаные мешки возвышались на ней горой выше человеческого роста. Из-за сломанного колеса гора перекосилась и грозила обрушиться. Поверх туго набитых мешков лезли желающие прорваться в город, еще более увеличивая вес повозки и шаткость качающейся горы. Очередной мужичонка попытался использовать конановское плечо в качестве ступеньки, а пихающийся подросток в драной ханди заехал по королевскому уху ногой.

Подобное неуважение окончательно вывело Конана из себя. Если до этого он предполагал просто немного поразвлечься, то теперь по-настоящему рассвирепел. Он передернул всем телом, словно вышедший из реки волк, одним движением стряхнув с себя и бородатого мужичонку, и нахального недоросля, и еще с добрый десяток чьих-то рук. Отброшенные отлетели на шаг, а то и два, и вокруг Конана на какое-то время образовалось пустое пространство. Чем он и не преминул воспользоваться.

Вскинутая в широком замахе овца жалобно взмемекнула и попыталась брыкнуться. Что только добавило эффективности — к этому времени Конан уже вовсю охаживал ею наступающих. Так рассвирепевшая хозяйка гоняет тряпкой добравшийся до припасов мышиный выводок.

Люди сыпались с повозки, как горох из прохудившегося мешка, падали на тех, что напирали сзади, увеличивая суматоху. Конан отбросил овцу и запустил в упрямо цепляющуюся за бортик перекошенную морду тяжелым мешком. Морда исчезла.

Бросив еще два или три мешка на особо ретивых, киммериец спрыгнул с повозки и обеими руками вцепился в бортик. Крякнул, напрягаясь. Мышцы на шее вздулись буграми, а плечи словно увеличились в размерах вдвое. С хрустом подломились задние колеса, дурным голосом заверещал кто-то придавленный, пытавшийся проскочить понизу. И повозка медленно встала на дыбы.

Дальше пошло легче — часть мешков соскользнула, и вес уменьшился. Конан зарычал и опрокинул повозку наружу, прямо на головы вопящих людей. Толпа отшатнулась в едином порыве, словно действительно была одним животным, безмозглым, но сильным и живучим.

— Налегай! — заорал Конан.

И сам навалился на створки ворот, схватившись левой рукой за одну, а правой за другую.

Створки сомкнулись. Толпа за воротами взвыла. И какое-то время — очень долгие восемь, а то и все десять ударов сердца — Конану пришлось удерживать сомкнутые створки практически в одиночку, потому что засов для ворот был изготовлен из цельного ствола железного дерева. И чтобы справиться с ним, требовалось не менее пяти, а то и шести стражников.

Киммериец уперся в ворота плечами и головой, чувствуя, как бьется с той стороны людской прилив. Когда ему уже начало казаться, что спинной хребет сплющился, засов, глухо громыхнув, встал в предназначенные для него пазы.

Конан осел у стены, отдуваясь и с трудом возвращая спине ее нормальное прямое положение. Попытался опереться о землю, но рука наткнулась на что-то мягкое — рядом приходила в себя отброшенная в пылу сражения с воротами овца.

Надо же! Живая…

Многострадальная овца тем временем с трудом поднялась на подгибающихся ножках. Мемекнула угрожающе. И вдруг, наклонив лобастую голову с мощными завитками рогов, поперла на Конана.

Конан удивился.

Схватил агрессивное животное за левый рог, удерживая на расстоянии вытянутой руки. Овца рыла копытцами землю и блеяла угрожающе. Впрочем, какая же это овца?! Баран самый натуральный, вон рога какие отрастил! То-то еще в запарке боя показалось, что слишком уж вразумляющее действие оказывают наносимые овечьей башкой удары. Еще бы — этакими-то рогами, да в лоб! Любого поневоле отрезвит.

— А здорово мы их, да?! — Плюхнувшийся рядом пожилой стражник радостно ткнул Конана кулаком в бок. По приятельски ткнул. — Ну и здоров же ты! Если бы не вы, туго бы нам пришлось.

— Чего расселся, словно на собственных похоронах? — Над ними завис потный десятник. На его толстомясом лице выражение явного облегчения боролось с профессиональным недовольством. — Иди, помогай, шакалье отродье! А вы кто такие?

Конан встал, выпрямляясь во весь немалый рост, расправил плечи. Отпихнул ногой упорного барана — тот с прежним неистовством начал атаковать запертые ворота. С боков к киммерийцу, словно бы невзначай, подтянулись Клавий и Хьям.

— Мы-то? — переспросил Конан, словно в задумчивости. — Путники, — и добавил, улыбнувшись хищно. — Мирные.

Десятник осмотрел цепким глазом литую фигуру аквилонского короля, скользнул оценивающе взглядом по его спутникам, и несколько подобрел. Гримаса недовольства слегка дрогнула и уступила место гримасе начальственной озабоченности. Оценив же небогатую и пропылившуюся одежонку добровольных помощников, он подобрел еще больше.

— Ну что ж, мирным путникам наш город всегда рад! С собой у меня ничего нет, — он похлопал по пустому поясу. — Но, если вы придете в казармы, я распоряжусь, чтобы вам выдали десяток саббат…

Конан смотрел серьезно и невозмутимо, Клавий — непонимающе, а вот Хьям скривился и сплюнул. Саббат были мелкой разменной монетой, да и хождение имели только внутри города. Пять саббат стоила кружка кислого эля в захудалой таверне, а вчерашняя лепешка там же — восемь. Десяток давали золотарю за вывоз поганой бочки.

— Каждому! — Десятник заметил реакцию Хьяма и поспешил на всякий случай прибавить. — И накормят бесплатно, у нас едальня своя, стряпухи чуть ли не лучшие в городе! — и добавил после небольшой паузы вкрадчиво. — А господа мирные путники случайно работу не ищут? Работа в городской страже хорошо оплачивается, а еда и жилье за счет города.

— Мы подумаем, — ответил Конан веско.

И десятник отстал, только покосился уважительно.

— Что он вам пообещал? — рядом возник пожилой стражник. Тот самый, с потной лысиной. Свой кидарис он уже подобрал и теперь отряхивал от пыли, но надевать по жаре не спешил. Помогать остальным загонять в пазы дополнительные брусья он тоже не торопился. Впрочем, там уже и без него справились.

— По десятку саббат на каждого. И кормежку.

Стражник сплюнул.

— Жлоб! Наверняка доложит, что не меньше сотни дал. А то и полторы. Он так всегда делает. Ну, это ничего. Вы только подождите немного, сейчас смена подойдет, наше-то время давно закончилось, просто беспорядки эти… Я тут недалеко отличный питейный дом знаю, да и кормят там неплохо.

— На работу звал, — сказал Конан, словно в задумчивости.

Стражник просиял:

— О! За это тем более надо выпить!

— За это тоже надо выпить!!!

Плешивого любителя выпить звали Эзрой. После пятого или шестого подобного вопля Клавий перестал вздрагивать и хвататься за оружие, а Конан — понимать, за что они пьют теперь. Впрочем, говорливого Эзру это не останавливало. Как и мерзкий вкус отвратительной кислятины, которую в его любимой таверне имели наглость выдавать за вино. Конан пригубил, сморщился. Хорошо еще, что водой разбавляют немилосердно, а то бы вообще пить невозможно было.

Таверна ему не понравилась. Мало того что вино мерзкое, а девка-подавальщица грязна и уродлива, так еще и расположено неудачно — на рыночной площади, напротив позорной колоды. И в тот момент, когда Конан с новообретенным другом собрался выпить, на этой колоде городской стражник деловито рубил руку попавшемуся базарному вору.

Вор верещал и вырывался, плюясь и швыряясь проклятиями во все стороны. Его вполне можно понять — правой руки у него уже не было, он прижимал к плечу обмотанную тряпьем культю, все норовя ударить стражника локтем. Стражник упорствовал, но все никак не мог придавить ногой левую ладонь попавшегося вторично к колоде поудобнее, чтобы было проще ударить коротким топориком. Наконец ему это удалось. Вжикнула бронза, хрустнула кость, вор завыл, а Конан поморщился. Действительно — крайне неудачно была расположена та таверна.

Впрочем, они давно уже пили не в ней.

— Брат! Ты мне теперь брат! — Эзра с пьяной сентиментальностью брякнул свою кружку о кружку Конана, заливая вином стол надвратной караулки, и от избытка чувств ударил по плечу сидящего рядом стражника. Стражник не реагировал — он спал, запрокинув набок кудлатую голову и открыв рот.

Идею проведать сменщиков и отнести им «немножко вина», чтобы тоже порадовались, высказал Эзра. Правда, Конану пришлось пару поворотов клепсидры изрядно попотеть и влить в Эзрино тщедушное тельце немало этой мерзкой здешней кислятины, прежде чем подобная идея дошла до его сознания. Да и то дело чуть было не сорвалось, когда в самый ответственный момент оказалось, что Эзра уже истратил все свои наличные и готов бежать домой, потому что дома у него деньги есть, а для друзей ему ничего не жалко.

Попытку бежать киммериец пресек в зародыше, вывалив на стол собственный кошель и заявив, что теперь его очередь угощать. Перемену ролей Эзра воспринял с той же радостью, с каковой он воспринимал, похоже, любое событие. Просиял, прослезился от умиления, сказал, что за это надо выпить, и поволок всех в караулку.

Там их поначалу встретили довольно настороженно, но вино и живописные рассказы Эзры сделали свое дело. А тут еще сотник заглянул, скривился было при виде кувшина на столе, но углядел Конана и расплылся в понимающей улыбочке:

— Обживаетесь? Эт хорошо! Вы с ребятами потолкуйте, они худого не посоветуют.

И ушел почти радостный, уже однозначно определив грозных пришельцев в графу «прибыль». Караульные — не глупцы, сколько бы ни выпили — истинного размера положенной стражникам платы не скажут. А значит, на луну, а то и две плату эту можно будет уполовинить, да умножить на три. Приятная мысль.

Десятник не был бы столь уверен в благоразумном молчании караульщиков, если бы заглянул под стол и обнаружил, что, вдобавок к стоящему наверху кувшину, там обретаются более дюжины его братьев-близнецов. Но с какой стати десятнику под стол заглядывать? Невместно ему. Вот и ушел, довольный…

Конан поднял кружку к губам, глотнул, незаметно оглядывая караулку. Пятеро стражников мало отличались по состоянию от своего самого юного собрата. Разве что тем, что двое из них пока еще не спали, пытаясь с пьяной дотошностью выяснить какие-то нанесенные друг другу позапрошлозимние обиды. Да лез периодически с жаркими объятиями Эзра, повысивший Конана из просто «лучшего друга» до «брата». Эзре, похоже, все было нипочем, хотя и пил он не менее прочих.

Что ж, более удобного момента может и не представиться…

— Пойду, проветрюсь, — медленно выговорил Конан в пространство и встал с нарочитой пьяной тяжеловесностью. Пошел к двери, пошатываясь и прихватив со стола кружку. Вставшему было следом Клавию сделал незаметную отмашку-запрет — сиди, мол, за обстановкой наблюдай. Действительно, выйди они на улицу вдвоем, Эзра может и следом потащиться. И даже не из подозрительности, а просто так, потому что общаться в караулке станет не с кем.

Догорающий на стене факел чадил, слегка раздвигая ночной мрак. Лестница была высокой и крутой, Конан спускался шумно и неторопливо. Но кружку держал ровно.

— Вышел вот, — с пьяной сосредоточенностью доложил стоящему внизу стражнику. — Проветриться.

Вообще-то стражникам здесь полагалось стоять по двое — в связи с осадой. Но вторым был тот, самый молоденький. Его развезло после первой же кружки, и он просто не смог вернуться на пост. Да и пост этот не зря считался синекурой. Что тут могло случиться — при закрытых-то воротах? Это тебе не всю ночь на вышке угловой торчать и в темень непроглядную до одури всматриваться, глаза напрягая.

Солдат, давно уже с завистью прислушивающийся к доносящимся из надвратной караулки звукам ночной пирушки, с тоской посмотрел на кружку. Сглотнул густую слюну. Конан неторопливо поднес кружку ко рту и сделал шумный глоток. Хекнул, зажмуриваясь и выражая лицом несказанное удовольствие. Лица стражника по причине зажмуренных глаз он не видел. Но отчетливо слышал, как тот снова страдальчески сглотнул.

Конан глотнул еще раз. Отставил пустую кружку на ступеньку. Стражник вздохнул и переступил с ноги на ногу, проводив кружку тоскливым взглядом.

— Ты, эта… — Конан сделал рукой великодушный жест, тяжело оседая на ступеньки рядом с кружкой. — Иди. А то они там… все выпьют! А я тут… вместо тебя пока… ик… покараулю.

Стражник не стал заставлять себя упрашивать — дунул по лестнице вверх так, что только пятки засверкали. Конан подождал, пока грохот деревянных сандалий по деревянным же ступенькам сменится грохотом двери, отрезавшим шум пьяного веселья, и встал.

Он больше не притворялся пьяным и двигался стремительнее и бесшумнее снежного барса. Дополнительные брусья подались легко — на все три не больше десяти ударов сердца. Главное было — положить их на мостовую аккуратно, не брякнув о камни. Но вот главный брус, тот самый, из цельного ствола железного дерева…

Считалось, что троим стражникам это не под силу. Эзра хвастался, что в Сабатее даже вроде состязания такие проводили — кто и на сколько пальцев сумеет приподнять хотя бы один конец бруса.

Несколько пальцев Конана не устраивало — крючья, на которых брус лежал, были не менее двух ладоней. Хорошо еще, что высота вполне удобная, как раз на уровне плеч. Конан уперся поудобнее руками в отполированный сотнями ладоней ствол и напрягся…

Ворота не скрипнули.

Почему-то киммериец был уверен — обязательно скрипнут, и в ночной тишине скрип этот переполошит полгорода. И потому приоткрыть осмелился лишь на ширину собственного тела — только-только, чтобы протиснуться. Замер, осматриваясь и соображая — а что делать дальше?

Закарис расположился грамотно, в двух полетах стрелы, костры его лагеря прерывистой цепочкой охватывали город с вечерне-полуночной стороны. Все огни практически одинаковы. И сразу определить, где находится сам король Асгалуна и Квентий с «Черными драконами», Конан не мог. Бросаться же к первому попавшемуся костру — затея не слишком умная. С перепугу могут и подстрелить, не разобравшись, возникнет шум, суматоха, стражники в городе заметят. А то еще и с проверкой пойдут, и на тебе, такой сюрприз — перепившаяся вусмерть караульня и открытые настежь ворота. А это нам уж и совсем ни к чему.

Пронзительный крик Ночного Охотника разорвал тишину. Придушенный писк мыши словно послужил ответом. И опять — ни звука.

Странно.

Ночной Охотник — птица далеких полуночных краев. Что ей делать в такой жаркой полуденной стране? Да и не на мышей она обычно охотится, а на что-нибудь покрупнее. Мышь ей — на один клевок, даже червячка не заморить…

Черные тени возникли вокруг неожиданно. Обступили плотным кольцом, словно угрожая, а за ними смутно угадывались другие, и еще. Казалось, сама ночная степь рожает эти затянутые в мрак фигуры. И не будет им ни конца и не края, как и самой степи.

— Доброй ночи, мой король!

Конан не вздрогнул, услышав знакомый голос. Как и раньше, при виде черных фигур, не стал выхватывать меч. Даже рукой к нему не потянулся. Крик полуночной птицы заранее все объяснил.

— И тебе доброй ночи, Квентий. Давно ждете?

— С самого заката. Мы бы и раньше могли, да рассудили, что вряд ли ты откроешь ворота при ясном свете. Скорее уж ночью, поближе к утру, когда все устанут.

Конан посторонился, наблюдая, как беззвучно и стремительно сквозь расширенную щель в город втекает черная река. Слишком их много.

— А в лагере кто остался?

— Двое при лошадях и палатках, да по одному человеку на каждые три костра, огонь поддерживать.

Конан присвистнул. Черная смертоносная река продолжала течь мимо совершенно беззвучно. Лишь изредка доносилось легкое звяканье не слишком хорошо обмотанного тряпками оружия.

— А если бы я не смог открыть ворота?

Квентий хохотнул:

— Ты — и не смог бы?! Не смеши!

Дворец взяли так же быстро, как ранее — дом Нийнгааль. И почти так же бескровно. Только тут к расположившемуся в тронном кресле Конану приволокли полураздетым и до смерти перепуганным не домашнего управителя, а самого Зерала, короля славного города Сабатея.

— Мне не нужен город, — сказал Конан скучным голосом, глядя в сторону. — Настолько не нужен, что я могу приказать своим воинам — и они камня на камне от него не оставят. А могу приказать — и они уйдут, ничего не тронув. Мне другое нужно. И это другое я получу — с твоей помощью или без нее. Что ты выбираешь?

Толстый и дебелый, Зерал только дрожал оплывающей на солнце снежной кучей, не способный не только ответить, но и понять. Но среди согнанных в углу зала слуг и придворных возникло короткое замешательство, и в первый ряд протиснулся молодой человек. Он придвинулся почти вплотную к оцепившим угол стражникам и крикнул ломающимся голосом:

— Так что же тогда нужно королю-захватчику от мирных жителей Сабатеи? Золота? Рабов?

Его глаза яростно сверкали, перекошенное ненавистью лицо было невыносимо юным, и все же… Конан пригляделся. Ну да, так и есть. Все же в лице этом проглядывали наследственные черты.

— Племянник короля, зовут Эрезархом, — доложил подошедший Хьям. — Имеет немалый вес в купеческой гильдии. Фактически — ее глава, Зерал давно уже только числится руководителем и королем.

— Прекрасно. Подойди сюда. Я буду с тобой говорить, — Конан встал и сделал знак, чтобы молодого человека пропустили.

Тот подошел, кидая на Конана и его бойцов гневные взгляды. Но прежде, чем вступить в разговор, помог своему престарелому дяде добраться до скамейки и сесть. Глядел при этом на короля Аквилонии с явным вызовом, словно ждал, что ему вот-вот помешают.

Конан мешать не стал. И гневный вызов на юном лице постепенно сменился угрюмой настороженностью.

— Так чего же ты хочешь от Сабатеи? — повторил юноша свой вопрос, но уже куда тише.

— Солдат, — ответил Конан. — Но это — потом. А пока… Одна ваша жрица совершила ошибку, украв мою… не важно. Важно, что — мою. Я не думаю, что вся Сабатея должна пострадать из-за поступка одной глупой девки. Выдайте мне воровку вместе с тем, что она украла — и можете спать спокойно. Или у вас принято покрывать воров и все купцы поклоняются Белу?

Он сознательно нанес одно из самых страшных для торговца оскорблений. Белу мало кто поклоняется на самом деле, слишком сложно это, хотя воры и призывают его в момент опасности, принося богатые жертвы после каждого удачного дельца. Но поклонниками Бела они не являются — иначе зачем им срезать кошельки, ведь настоящие адепты хитроумного и ловкорукого имеют право жить воровством — и только воровством. Они не могут тратить деньги на покупку чего-либо — только красть. Любая покупка для них смертный грех. И чтобы очиститься от такого греха, они должны украсть ценностей на сумму, в десять раз превышающую потраченное на греховную покупку, и все украденное тут же пожертвовать Белу.

Понятно, что для честного (или даже не совсем честного!) купца нет более страшного врага, чем истинный поклонник ловкорукого. И более страшного оскорбления. Вот и Эрезарх даже покраснел, выпрямляясь, и словно бы выше ростом стал:

— Сабатея — город торговцев, а не воров! Клянусь немедленно выдать вам негодяйку, если только это будет в моей власти! Клянусь также возместить стоимость покражи из собственных средств.

— Это лишнее. Украденное бесценно. Оно просто должно быть возвращено. Ясно?

— Хорошо. Как зовут эту подлую женщину? Где она живет? Я немедленно пошлю туда солдат…

— Это тоже лишнее. Ее зовут Нийнгааль, ее дом мы обыскали еще вчера — там никого нет.

Молодой человек нахмуился, размышляя. Он уже почти нравился Конану, и тот не стал торопить события, ожидая, когда же молодой купец сам додумается.

— Какому храму принадлежит воровка? Я вызову старшего жреца, он в ответе за своих подопечных, вот пусть и…

— Она служит Золотому Павлину Сабатеи, — произнес Конан по-прежнему скучным голосом. И огляделся, наслаждаясь произведенным эффектом.

Повисшая тишина была мертвой. Похоже, все даже дышать забыли на три-четыре удара сердца. Потом в толпе придворных и слуг заохали и запричитали. Номинальный король Сабатеи Зерал в ужасе растекся по скамейке пухлой лужей. Показалось даже, что факелы стали гореть словно бы через силу, темнея с каждым мигом.

— Хорошо, — выдавил побледневший Эрезарх и упрямо мотнул головой. — Я не отказываюсь от своих слов. Я выдам вам воровку. Но, Иштар милосердная, что же такого она у вас украла, что вы решились…

— Дочь, — просто сказал Конан. Эрезарх охнул, бледнея еще больше. Закусил губу. Нахмурился.

— Тогда не будем терять времени.

— Мы много зим пытаемся уничтожить это позорное пятно на лике нашего города — и все впустую. А эти мерзкие жрецы! Их никто не знает в лицо. Невозможно вытравить всех, обязательно кто-то уцелеет. И воспитает последователей. И все сначала. Люди пропадают чуть ли не среди бела дня, порядочные купцы боятся приезжать, о городе распространяются ужасные слухи… Я ходил с караваном. Стоит только сказать, что ты из Сабатеи, как все начинают коситься. Позорище. А наши недоумки… Стыдно сказать — молодежь в этих жрецов играет! Втыкает павлиньи перья в прически, или просто в руках носит, вместо веера, намекая. Павлиньи перья — это ведь единственный знак, по которому можно найти жреца! У него всегда должно быть при себе павлинье перо, настоящее или изображение — на одежде, в волосах, на кольце или просто нарисованное на теле. Всегда! И в доме — тоже. Хотя бы одно. Это из-за обряда… точно никто не знает, но говорят, что во время обряда принятия Золотым Павлином нового жреца птица вручает ему свое перо. Или его символ. Никто точно не знает, как этот символ выглядит, но изображение павлиньего пера у нас вы можете увидеть повсюду… — Эрезарх горько усмехнулся и пожал плечами. — Не понимаю, почему людей так тянет ко всякой мерзости? Но, как бы то ни было, во всех домах выловленных жрецов павлиньих перьев было очень много. И настоящих, и изображений. Ищите такие дома — и вы найдете жреца. А найдя жреца, вы найдете и жертвенник. Вернее — один из жертвенников. Последние пятнадцать зим они не строят храмов — просто роют подвалы. Это вам еще одна примета — хорошо оборудованный подвал под домом. Ритуал может проводиться в любом из них. Ищите обилие павлиньих перьев и хорошо оборудованный подвал с толстой дверью на замке. Я дам вашим бойцам сопроводительные письма за подписью Зерала.

— Именем короля Сабатеи, откройте!

Они вламывались в дома — иногда преодолевая вялое сопротивление хозяйской охраны, и тогда в дело вступали «драконы» или закарисовские гвардейцы. Иногда хватало упоминания о королевском приказе.

Как вот сейчас, например.

— Мы чтим нашего короля! О, Иштар милосердная, за что нам такое разорение?!

Сухонький управитель, напоказ бьющий себя в грудь и рвущий седые редкие волосенки посреди дворика, был не прав — никакого разорения они не творили. Просто осматривали дома и подвалы, особенно — подвалы. А так — даже на женскую половину не лезли, хотя королевский приказ позволял. Попробуй, не пусти такого, с приказом да десятком вооруженных до зубов головорезов!

Рушили и ломали тоже довольно редко — пока всего в двух домах, а дело близилось уже к полудню, и осмотрено более сотни. По притихшему городу ползли странные слухи — разрушали лишь те дома, в которых оказалось много павлиньих перьев.

Сперва горожане не верили. Но когда после ожесточенного, но быстро подавленного сопротивления был захвачен дом достопочтенного Эребуза, знаменитый своими «павлиньими мостками», да и другими многочисленными украшениями в «павлиньем» стиле, а по доносящемуся изнутри грохоту стало понятно — ломают! — город дрогнул. И те горожане, которых пока еще не коснулась карающая рука, поспешили домой, чтобы немедленно повыкидывать «эту пакость», ставшую вдруг залогом несчастья.

Успевали, правда, не все.

— Конан!

Голос у Квентия был такой, что король Аквилонии сам предпочёл выйти во двор.

— Чего тебе?

Выглядел Квентий тоже не очень — бледный и с расширенными глазами.

— Мы нашли жреца.

— Точно — жреца?

Они уже ошибались. Дважды.

— Точно. — Квентий хмыкнул и зябко передернул плечами. Пояснил — У него подвал… это рассказать невозможно, да ты и не поверишь, это видеть надо. И перо… только это тоже надо видеть!

Перо действительно было особенным. Мягкое, переливчатое, словно из тонких драгоценных паутинок сотканное, отливающее то золотом, то синевой. Но главная особенность была не в этой переливчатости. Главной особенностью пера был глаз.

Натуральный, почти человеческий, только крупнее. Со всем, что глазу положено — веками, ресницами, черной точкой зрачка и переливчатой радужкой, отливающей то золотом, то синевой. Глаз располагался на конце пера, в самом широком месте, и с немой укоризной смотрел в затянутый «павлиньим» шелком потолок.

Конана передернуло.

— Это что за пакость? — Он поддел пальцем перо, повертел по столу. Глаз выглядел настолько настоящим и объемным, что казалось — вот-вот моргнет. Но — только казалось. Перо оставалось плоским и неподвижным, глаз — тоже. Только шевелились под сквозняком длинные ресницы.

— Вот, значит, как оно выглядит, настоящее перо Золотого Павлина Сабатеи… — задумчиво произнес Эрезарх. Добавил буднично: — Что ж, хотя бы будем знать на будущее, что именно искать.

Ему было чем гордиться — это его личные стражники, а вовсе не доблестные гвардейцы Конана или Закариса, первыми отыскали нужного жреца.

— Где хозяин?

— В подвале. Мы решили, что нет смысла тащить его куда. А криков не слышно — двери толстые.

— Умная мысль. И давно?

— Да сразу же, как обнаружили. У одного из моих стражников девять зим назад этой птичке скормили жену. Беременную. Он вызвался, а я… не стал удерживать.

Конан кивнул понимающе — он бы тоже не стал. Но все-таки — простой стражник? В этом деле специалист нужен. Что, если единственный найденный жрец умрет под излишне усердной пыткой, так ничего и не сказав?

— Но сможет ли простой стражник?..

Эрезарх усмехнулся жестко, качнул головой:

— Этот — сможет. Он учился — все девять последних зим. Одновременно на палача и лекаря. Говорил, эти занятия очень похожи. Для обоих главное — не дать человеку умереть раньше времени.

Из глубины дома донесся еле слышимый крик. Если бы Конан не прислушивался — не услышал бы, несмотря на весь свой хваленый варварский слух. Эрезарх вот не услышал.

— Думаю, еще до вечера мы все узнаем и вернем твою… дочь, — король Сабатеи бросил на Конана тревожный взгляд. — Может, ритуал еще и не начинали. Павлина кормят раз в полторы-две луны, не чаще…

Эрезарх ошибся — жрец продержался менее одного поворота клепсидры. И выложил все. Ну во всяком случае все, что знал и немножечко больше. Но Конана интересовал только адрес.

На этот раз по стене он полез сам.

Никаких узких окон наверху не предвиделось, на втором ярусе шла украшенная аркадой галерея, не то что порядочного киммерийца — водного жеребца целиком затащить можно, ежели сил хватит да веревки не лопнут. И потому от попыток гвардейцев задвинуть драгоценную королевскую особу в более приличествующие для нее задние ряды Конан просто отмахнулся. Даже спорить не стал. А с наиболее активно возражающими поступил просто — отослал на другую сторону, к парадным дверям. Пусть стучат там себе да вопят «именем короля!», внимание отвлекая.

Засыпанные мусором улицы Сабатеи в это еще далеко не вечернее время были пустынны. Люди бежали из города с той же панической целеустремленностью, с каковой еще вчера рвались под защиту городских стен. Те же, кто не покинул пределы города, старались не покидать и пределов собственных домов. Редко-редко прошмыгнет кто от одного дома к другому да хлопнет где поспешно закрываемая дверь. А так — только ветер гуляет по улицам, вороша странный мусор.

Нигде и никогда Конан не видел столько павлиньих перьев — перепуганные горожане на всякий случай спешили избавиться от опасных украшений.

Веревка с металлической «лапой снежного барса» на конце легко зацепилась за колонну, подъем не доставил ни малейших затруднений. С кинжалом, на время подъема зажатым в зубах, Конан выпрыгнул на внешнюю галерею, одновременно выхватывая длинный меч из заплечных ножен.

Но предосторожности оказались излишними — галерея была пуста. Краем глаза отметив, как быстро и бесшумно заполняется тянущийся вдоль всего фасада узенький балкон карабкающимися через невысокую балюстраду фигурами бойцов, Конан осторожно прошел сквозь высокую арку в нечто вроде зала со ступенчатым возвышением по центру. Зал тоже был пуст. Оно и понятно — снизу смутно доносились невнятные крики и шум. Конану даже показалось, что он разобрал далекое: «Именем короля Сабатеи!».

Охраны у трех ведущих в глубину дома дверей не было тоже.

Беспечный народ эти жрецы! Душа, как и дом, нараспашку, заходи кто хочешь, бери что хочешь…

По внутренней лестнице возглавляемые королем Аквилонии гвардейцы спустились, не встретив ни малейшего сопротивления. Потому что вряд ли можно всерьез поименовать настоящим сопротивлением юного и отвратительно вооруженного нахала, по какой-то нелепой причине вообразившего себя воином.

Юнца отключили лёгким ударом копейного древка в висок, даже не позволив ему обнажить свой смехотворный меч. А вывернувшейся откуда-то и уже совсем было собравшейся заорать служанке зажали рот широкой воинской ладонью. А потом еще немножко потискали — уже несколькими ладонями, быстро, по деловому, но очень эффективно. Так, что оставленная с осоловевшими глазами и приоткрытым ртом девица напрочь позабыла, для чего она этот самый рот открывала, и только смотрела вслед гвардейцам с восторгом и надеждой.

Первого настоящего охранника встретили у выхода во внутренний дворик. Преклонного возраста шемит в белой жреческой хламиде до пят мало походил на воина, однако бойцом оказался искусным. Увидев нападающих, он не стал сразу стискивать зубы и бросаться в атаку, как тот глупый мальчишка на втором ярусе.

Он сначала завопил — громко и пронзительно.

А потом уже стиснул зубы и в атаку бросился, размахивая сразу двумя длинными кинжалами. И успел поранить двоих, прежде чем Клавий нанизал его на длинную пику. Но Конан узнал об этом уже потом — ему некогда было задерживаться.

Тем более что белая хламида этого охранника была перехвачена переливчатым сине-золотым поясом.

Такие пояса — знак приближенных. Не просто рядовых охотников или даже кормильцев, а охранителей сна, высшей касты жрецов птички с почти живыми человеческими глазами на перьях.

Золотой Павлин был тварью ночной. Днем он спал в специальном подземном убежище, будучи совершенно беспомощным, и высшие жрецы ревностно оберегали его покой.

Но, если уж тот жрец не соврал в этом, то не должен был соврать и в такой мелочи, как расположение входа в подземное дневное убежище кровожадной твари. И располагалось оно вовсе не во внутреннем дворике, как во всех приличных домах. Потому-то Конану и некогда было отвлекаться на всяких жрецов, завязавших в этом дворике драку с гвардейцами…

Он влетел в угловую комнатку левого крыла, на три-четыре шага опережая воинов. Одним ударом опрокинул тяжелый стол, ногой отшвырнул к стене длинноворсный роскошный ковер вендийской работы.

Так и есть!

Большой квадратный люк, прикрытый цельнокаменной плитой с бронзовым кольцом-рукояткой.

Конан рванул за это кольцо так, что успел даже перепугаться — а ну как вылетит непрочно закрепленный штырь? Но штырь не подвел — видно, вмурован был на совесть. И то сказать, не для себя старались. А для такого божества попробуй что не на совесть сделать — вмиг следующей ритуальной жертвой окажешься! И к друидам ходить не надобно, догадаться чтобы.

Крышка взлетела легко, словно и не была вытесана из камня толщиной в локоть и длиной по каждой грани не меньше человеческого роста. Вниз вела крутая каменная лестница. Широкая — можно троим в ряд пройти — и ярко освещенная. Но не факелами или там масляными лампами, а необычной магической дрянью навроде крупных кристаллов, собранных по нескольку штук в плетеные сеточки и на равном расстоянии развешенных по каменной стене. Так хозяйки вешают в погребах на зиму сетки с луком, чтобы не пропал — разве что лук не светится. Впрочем, в этом «погребе» хозяйки не водилось. Если не считать таковой мерзкую птицу.

Но водились жрецы.

Трое в подпоясанных синим золотом белых хламидах устремились навстречу непрошеным гостям, воинственно размахивая уже знакомыми длинными трезубыми кинжалами, толкаясь локтями и чуть ли не спихивая друг друга со ступенек в стремлении добраться до врага первым.

— Живыми! — рявкнул Конан своим и чужим гвардейцам, дождавшись, пока трое охранителей сна, безбожно пихаясь, выберутся из люка и освободят дорогу. Он не собирался задерживаться и здесь.

Отпихнув с пути попытавшегося было перегородить проход своим тощеньким тельцем охранителя, Конан ссыпался по лестнице вниз со стремительностью и неукротимостью горной лавины. Обнаженный клинок он держал перед собой — допрашиваемый Зурабом жрец говорил, что внизу обычно бывает пятеро, так что расслабляться пока рано. Прежде следовало отыскать затаившуюся парочку, оказавшуюся то ли умнее, то ли просто трусливее своих сразу же полезших наверх соратников.

А вот, кстати, и они. Даже искать не пришлось.

Двое оставшихся ожидали Конана внизу, в шаге от последней ступеньки. С уже надоевшими чуть ли не до тошноты трезубыми саями наперевес — да что они тут, другого оружия не знают, что ли?!

Они стояли, застыв неподвижными изваяниями с двух сторон темной арки. Кристаллы над ними сияли особенно ярко — слева холодным голубым огнем, справа — теплым желтовато-оранжевым. Очевидно, жрецы-охранители ждали, когда Конан спустится с последней ступеньки и окажется как раз между ними, чтобы напасть одновременно, сразу с двух сторон. А что? Могло бы и сработать. Если был бы тут кто другой, а не король Аквилонии, подобные наивные хитрости еще в ранней юности на завтрак кушавший даже без лепешек и соли…

Конан не стал спускаться по последним шести ступенькам и изворачиваться, принимая заранее проигрышный бой. Вместо этого он раскинул руки и прыгнул.

Будучи опытным бойцом, киммериец все рассчитал верно — жрецы не успели вскинуть кинжалы на должную высоту. Ему даже меч не понадобился — рук хватило. Для того, чтобы припечатать злополучных жрецов к каменной стене затылками — со всего размаху огромного тела, прыжком с высоких ступенек еще и усиленного.

У левого охранителя лязгнули зубы — мощное предплечье киммерийца пришлось ему как раз под подбородок. Правый был повыше, и его огрело аккурат поперек груди, вышибая из нее воздух. А затылками о камень после этого они оба приложились уже одинаково.

Сам же Конан о стену не ударился — как раз вписался в полутемный проем под аркой и рухнул на высокую гору шкур и что-то мягкое.

Мягкое пискнуло и слабо затрепыхалось.

Конан и сам не понял, как оказался на ногах — уж больно противным было это теплое и мягкое шевеление. Его просто отбросило — не столько опасением, сколько отвратностью. Но вцепившихся в мягкое и теплое пальцев он при этом не разжал — еще чего!

Поднялся, сжимая в руке нечто, вяло подергивающееся. Шагнул к свету.

И выругался, помянув не только преисподние Зандры, но и всех его демонов поименно.

Это не было похоже на птицу.

Это вообще ни на что не было похоже!

— Так вот он какой, Золотой Павлин Сабатеи… — в голосе Эрезарха омерзение мешалось с любопытством.

И Конан его понимал.

Если это и было похоже на какую-то птицу, то, скорее, на ощипанного и уже даже частично ошпаренного стряпухой гусенка, помершего от длительной голодовки. Перышки редкие, облысевшее розовое пузико отвисает дряблым мешочком. Ребра пересчитать можно, даже не щупая! Глазки мутные, пленкой подернутые. Перья, где и сохранились, тусклые да ломкие. От всего великолепия разве что только хвост.

Мда.

Хвост…

То перо, с как будто на самом деле живым глазом, оно ведь действительно из хвоста этой твари оказалось. Хвост у нее был воистину роскошным, из полусотни или даже более перьев, веером распушенных. И каждое — глазом увенчано.

Глаза смотрели на Конана с немым укором, временами помаргивая. Два левых крайних даже пустили вполне натуральную слезу.

И от этих пристальных неотступных взглядов ко всему, казалось бы, привыкшему аквилонскому королю делалось не по себе. Во всяком случае, взглядом с павлиньим хвостом он старался не встречаться. И то правда — чего на хвост пялиться? Лучше уж за клювом приглядывать.

Клюв действительно золотым оказался. Да вдобавок еще и усеянным множеством мелких и острых зубов, мерзость какая!

Оставленная без присмотра тварь так и норовила цапнуть за что ни попадя, и киммериец, на руках которого уже алели свежей кровью тонкие царапины, на всякий случай держал ее на весу, за горло, ухватив под самой головой. Как ядовитую гадину.

Магии в этой пакости было тоже чуть. Вот, например, когда схватил ее Конан за горло в подвале, показалось ему, что застонал кто-то. Жалобно так, но совершенно беззвучно. Стон тот не ушами воспринимался, а словно бы сразу всем телом, до костей пробирая. И столько тоски в нем было, что жить не хотелось. Даже Конан почти что разжалобился, но вовремя опомнился и взял себя в руки. А заодно и птичку — за горло и поплотнее.

Что интересно, жрецы этот стон тоже услышали. И попадали замертво, оружие побросав. Нет, не поумирали они, и даже сознания не потеряли — просто им всем тоже словно бы жить расхотелось. Так и лежали, ни на что не обращая внимания, с широко раскрытыми, но ничего не видящими глазами.

Поначалу, во всяком случае, только лежали…

— Сколько их там уже собралось?

— Почти полторы сотни. — Эрезарх поежился, скривился и покачал головой, словно удивляясь, что в его славном городе оказалось столько служителей людоедской птички.

Они начали подходить сразу же, как только Конан приволок в верхний зал несколько мягких шкур, бросил их на ступенчатый постамент в центре и удобно там расположился, одной рукой зажимая шею Золотого Павлина, а другой почесывая темечко в рассуждении о том, а что же делать дальше?

Непосредственная угроза пленением пакостной птички была устранена, но как отыскать в огромном городе маленького ребенка? Плюс далеко не маленькую женщину, которая явно не желает быть отысканной

Снова обыскивать все дома, прикрываясь королевским указом? Назначить большую награду? Обратиться к местному колдуну? Пусть, скорее всего., результат и будет равен предыдущему (то есть практически нулевой), но ничего не делать куда труднее, хотя и понимаешь всю бесполезность. Но надо же что-то… надо же. Хоть что-то.

Да и с тварью этой тоже что-то делать надо. Свернуть мерзкой пташке шею не поднялась рука — уж больно жалко та выглядела, и сама тварюшка, и головенка ее ощипанная, да еще глаза эти… Но и не отпускать же ее, после стольких-то хлопот? Да и людоедка все же, как ни крути, отпустишь — снова мирные шемиты пропадать будут…

Когда Конан начал склоняться к мысли, что, наверное, все же свернутая голова — самое удачное решение этой проблемы, тварь застонала еще раз. Так же беззвучно и горько.

И вот тогда-то жрецы, до того валявшиеся безучастными полутрупами по всему дому (как позже оказалось — и не только!), начали проявлять некие признаки жизни. Они вяло шевелились, поднимались и ковыляли — или даже просто ползком подтягивались — к внутренней галерее.

Стражники отбрасывали их, поначалу довольно активно, сдерживаемые лишь приказом Конана «не убивать». Жрецы не сопротивлялись. Только упрямо ползли к дверям зала, в центре которого бывший варвар из Кимерии держал за глотку их хвостоглазое божество.

Вот тогда-то Конана и осенило. Сильно так осенило.

Киммерийцу даже показалось, что треснули его довольно чувствительно чуть повыше затылка. Не иначе как кто-то из богов, раздосадованный скудоумием жалких людишек, вмешался и мысль свою вниз кинул. А она, пока с заоблачной высоты падала, такою тяжелою сделалась, что, будь на месте короля Аквилонии кто с менее крепкой головой, развалилась бы его черепушка от божественной подсказки, словно гнилой орех.

А Конану — ничего. Моргнул только.

Да приказал гвардейцам отступить внутрь зала. А сам подумал — очень отчетливо так подумал! — что если жрецы переступят порог, он свернет мерзкой птичке шею. Вот так вот просто, возьмет и свернет, слова худого не говоря. И все дела.

Новый беззвучный стон прокатился по костям неприятной дрожью. И фигуры в белых и переливчато-синих балахонах, уже качнувшиеся было вперед, остались в коридоре. Так и не переступив обозначенной мысленно границы.

Тогда Конан подумал еще. Крепко так подумал. Внятно.

О том, что он хочет говорить со всеми почитателями Золотого Павлина. Сколько бы их ни было в этом забытом всеми приличными богами городишке. И хорошо бы этим самым почитателям поторопиться, потому что терпение его не безгранично.

И стал ждать…

Они вошли медленно и осторожно, словно двигались во сне или под водой. Меньше двух десятков — в белых и синих хламидах, остальные — в повседневной одежде слуг, ремесленников и даже купцов. Лица одетых в ритуальные цвета выражали покорную обреченность, на физиономиях прочих в разных пропорциях смешались отчаяние, злость и паника. Вряд ли хоть кто-то из них оказался бы здесь, будь на то его воля. Но, похоже, противиться зову божества никто из них не мог.

И хорошо.

Потому что иначе пришлось бы опять обращаться к услугам опытного Зураба…

— Я — Конан, король Аквилонии. И я сверну этой птичке голову. А потом зажарю на медленном огне и накормлю вас ее потрохами, если мне не понравятся ваши ответы. А может быть, даже и живьем зажарю. Если случится так, что ваши ответы мне не понравятся очень.

Он обвел разношерстную толпу тяжелым взглядом, проверяя, все ли поверили. Судя по многочисленным стонам и выражению отчаянного внимания на лицах — поверили все. И это тоже хорошо. Иначе пришлось бы действительно придушить кровожадную птичку, и никакие даже самые красивые в подлунном мире глаза со всей их горестной укоризной ее бы не спасли.

— Кто из вас главный?

Вперёд вышли двое. Оба не первой молодости, оба в жреческих одеждах, только разных. Да и сами разные очень. Один — в сине-золотой хламиде с белым поясом. Горделивая осанка. Лицо, привыкшее выражать лишь высокомерное презрение, никак не могло подобрать подходящую нынешней ситуации мимику. И, возможно от этого, красиво изломанные брови все сильнее смыкались над переносицей, а красные пятна сдерживаемого гнева все ярче проступали на его острых скулах.

Второй был полной противоположностью этого гордеца. Он и стоял-то, скособочась и неловко перекосившись всем телом. И хламида его, когда-то белая, теперь была грязной и местами драной. Лицо его показалось киммерийцу смутно знакомым и внушающим непонятно чем вызванное уважение. Конан присмотрелся внимательнее.

И вспомнил.

Это был тот беспокойный, из внутреннего дворика, которого Клавий, помнится, копьем успокоил.

Ненадолго успокоил, видимо.

Один из приближенных охранителей, стало быть. Синее и белое одеяние, дневные и ночные жрецы. Двоевластие, значит, со всеми ему сопутствующими прелестями.

Понятно…

— Кто из вас знает жрицу по имени Нийнгааль?

Обладатель синего одеяния не снизошел до ответа, только еще презрительнее вздернул подбородок. Охранитель в когда-то белом осторожно шевельнул левым плечом, словно пожимая. Голос его напоминал шелест осенней листвы под ногами:

— Я не знаю такой. Может быть, это кто-то из младших, еще не прошедших ритуала окончательного посвящения… Или же она известна нам под другим именем. Многие меняют имена, приходя служить Золотому Павлину…

— Кто из вас занимается похищением жертв?

Похоже, этим вопросом Конан задел больную иерархическую мозоль — обладатель синего балахона аж взвился:

— Охотой занимаются младшие посвященные! Это их послушание, низшая ступень! Не дело высших приближенных, осиянных золотым пером, оскверняться подобным! Жертва должна быть особым образом приготовлена, прежде чем я смогу начать ритуал, а кто будет ее готовить, соблюдая все тонкости, если высшие жрецы позволяют себе пренебрегать прямыми обязанностями?! Да и жертвы… Разве же это — жертвы?! Все мельче и мельче с каждой луной! Разве этим прокормить настоящего бога?! На один клевок!..

Он фыркнул и демонстративно передернулся. На раненого собрата при этом не покосился даже. Но почему-то Конан остался в полной уверенности, что вся эта пламенная речь предназначена вовсе не задавшему вопрос Конану, а именно что обладателю грязной белой хламиды.

Впрочем, это он краем сознания отметил. Потом уже. А в первый момент все перекрыли слова о жертвах, которые с каждой луной становятся все мельче и… мельче.

— А ты у нас, значит, ритуал проводишь? — спросил Конан тихо и ласково. Очень тихо и очень ласково. И стоящий за его плечом Квентий вздрогнул, без труда опознав в этой ласковости высшую степень киммерийского бешенства. — Кормишь, значит… что же ты так плохо кормишь свое божество? Смотри, какой он у тебя… дохленький.

Он встряхнул Золотого Павлина, и тот, до этого все пытавшийся подняться и принять более удобную позу, безуспешно скребя когтями по кожаным варварским штанам, снова безвольно обвис, выставляя на погляд всем желающим свое чахленькое тельце с обвисшим розовым пузиком.

— Чахленький, тощенький… Давно, видать, не кормленный…

Конан даже дыхание придержал, произнося эту фразу. Так хотелось надеяться, что высокомерный жрец с возмущением подтвердит — да, давно не кормлен, голодает, бедолажка, потому что младшие послушники нерадивы. Тем более что и Нийнгааль они вроде как не знают, может, совпадения просто, совпадение и морок, и никто никого не распяливал на сером жертвенном камне. Хотя бы нынешней ночью…

Жрец фыркнул:

— Говорю же — тащат всякую погань никчемную! Разве такой мелкой дрянью пристало питаться истинному божеству?! Он сегодня почти и не притронулся, так, поклевал самую малость…

Уши внезапно заложило и стало трудно дышать. Сердце бухнуло о ребра изнутри тяжёлым таранным ударом, словно вырваться хотело. И защемило.

Так, поклевал. Самую малость.

Схожесть страшных носилок с люлькой усиливалась тем, что омертвелая жуткая тишина в зале все-таки не была полной. Её нарушал тихий непрерывный полуплач-полускулеж, доносившийся из-под покрывала, накинутого поверх лежащего на носилках маленького тела — еле слышимый, безнадежный и монотонный. То ли действие сонной травы было не слишком эффективным, то ли боль оказалась чересчур сильна и пробивала сонную одурь. Но не этот плач заставил сердце ухнуть в пропасть и пропустить пару ударов. И даже не то обстоятельство, что светлый шелк покрывала во многих местах уже пропитался мокрым и алым.

Просто тело под покрывалом было слишком маленьким, даже для ребенка всего десяти зим отроду.

Слишком коротким.

Конан чуть повернул голову в сторону Эрезарха. Оторвать взгляд от укороченного тела под шелковым покрывалом оказалось делом решительно невозможным:

— Лекарь… где?

Ему показалось, что он сказал это одними губами — голос куда-то исчез и никто его не услышит за оглушающее тихим непрерывным плачем. Но, похоже, его все-таки услышали — мимо деловито просеменил невысокий шемит в расшитом алхимическими символами плаще и со знаками целительства на покрывающих потрепанный кидарис серебряных пластинах. Двое рабов тащили за ним объемистые дорожные сундучки — тоже с подобными знаками на крышках. Поставили их на пол по бокам от носилок, быстро откинули крышки и сноровисто начали выкладывать лекарские инструменты и снадобья прямо на откинутые внутренние поверхности откинутых крышек, превращенные в подобия столиков.

Сам же врачеватель склонился над носилками, полностью перекрыв обзор королю Аквилонии, и осторожно снял пропитанное кровью покрывало.

— Зандра знает что! — возмущенно воскликнул он мигом позже. — Клянусь перекипевшим тиглем, Иштар лишила вас разума! Вы уверены, что тут нужны именно мои услуги?!

Стоящий за спиной Конана Квентий охнул и задышал как-то странно, быстро-быстро, словно после долгого бега. А Эрезарх…

Эрезарх расхохотался.

На какой-то жуткий миг Конану показалось, что мир сошел с ума — обернувшись, он увидел, что Квентий тоже смеется. Быстро, беззвучно, с короткими всхлипами, вытирая текущие по красному лицу слезы.

— Ты посмотри! Ты только посмотри! — отсмеявшись, воскликнул Эрезарх и толкнул короля Аквилонии в сторону носилок.

Конан и сам не понял, как оказался на ногах. Осознал только, что и его лицо расплывается в счастливой безудержной улыбке, а рвущийся наружу смех щекочет горло острым облегчением.

Теперь, когда он стоял, а ткань с носилок была убрана, стало отчетливо видно, что лежащее на них окровавленное тело не принадлежит Атенаис. Оно вообще не принадлежало человеку, это черное мускулистое и покрытое когда-то бархатистой короткой шерстью сильное тело.

На носилках лежал пустынный камелеопард, полуденный родич более привычного для обитателей крайней полуночи снежного барса. Совсем еще маленький детёныш, не старше двух-трех лун отроду.

— Во имя Иштар, меня что, вызвали, чтобы я лечил животное?!

Лекарь смотрел на носилки с негодованием и отвращением золотых дел мастера, которому предложили поработать золотарем.

— Да, — сказал Конан веско. — Именно для этого тебя и вызвали.

Гранитную неподвижность и суровость лица сохранять было не так трудно, как он опасался. Митра свидетель — совсем нетрудно!

Вместе с облегчением навалилась неподъемная усталость, гулким перезвоном в пустой голове напомнил о себе каждый колокол каждой бессонной ночи. Очень хотелось послать всех к Зандре, завалиться с Квентием и Эрезархом во вчерашнюю таверну на площади и как следует упиться той скверной кислятиной, что выдают там за вино. И плевать, что расположена таверна неудачно, а от подавальщицы воняет, как из выгребной ямы.

Но Эрезарх напоминал дорвавшегося до хозяйского птичника хорька, а его люди уже деловито заносили на восковые дощечки имена столпившихся в зале последователей запретного культа. Переписанных отпускали, напутствовав просьбой не покидать город «до выяснения всех обстоятельств». Тех же, чью личность не могли подтвердить четверо уважаемых горожан, под конвоем препровождали на первый ярус и дальше, в подвал, — опять же, «до выяснения».

Фактический правитель Сабатеи расхаживал между съежившихся жрецов и простых павлинопоклонников с донельзя довольным видом. Было ясно, что никуда он отсюда не уйдет, пока со всеми не разберется. И теперь следовало довести до логического конца этот фарс, которым так неожиданно обернулась трагедия.

Да и камелеопарда, если уж начистоту говорить, было жалко…

Бедная тварь доживает последний свой день, к друидам не ходить. Прошедшей ночью птичка над ним постаралась на славу, что бы там не утверждал обладатель синей хламиды. Вместо левой передней лапы торчала короткая опухшая культя. Из многочисленных порезов («поклевок» — поправил себя Конан мысленно и сузил глаза) сочилась кровь, делая липкой короткую черную шерсть, сквозь огромную рану на правом бедре наружу торчали сломанные кости. Еще одна такая же страшная рана была на морде, на месте правого глаза.

Повстречав настолько израненное животное в любой другой ситуации, Конан, недолго думая, перерезал бы ему горло. Просто из сострадания, чтобы не мучился зверь. Но сейчас при мысли о подобном мутило. Почему-то привычный акт милосердия сегодня казался намного хуже самого подлого убийства.

— Говорят, ты лучший. Сможешь вылечить?

Лекарь самодовольно погладил длинную напомаженную бороду, завитую колечками книзу. Пожал плечами:

— Все в руках Иштар милосердной…

Но взгляд его уже сделался цепким и деловитым — таким взглядом опытный мастер-кузнец смотрит на подпорченную нерадивым учеником заготовку, прикидывая, как, где и что нужно подправить, чтобы из этого вконец запоротого убожества вышло нечто толковое. Вот так и лекарь, наклонившись над носилками, сначала долго всматривался в искалеченного зверя, хмурясь и шевеля губами. И, столь же внезапно преисполнившись деятельного энтузиазма, распрямился, замахал руками, отдавая одновременно десятки распоряжений:

— Отойдите от света, во имя Иштар, и не мешайте работать! Принесите жаровню, а лучше две! И котел кипятка! Хуз, выложи наборы снадобий за номерами три, семь и восемь… Три, тупица, а не пять! Мы же не роды принимать собираемся! Зац, будешь его держать… да осторожнее же, криворукий, задушишь!

Конан отошел к заваленному мехами помосту, тяжело опустился на ступеньку. Он не очень-то верил в возможности исцеления таких ран. Разве что только какому-либо богу станет скучно и он явит очередное чудо — на радость людишкам и себе на развлечение.

То-то жрец в синем испугался до обморока — можно прожить без руки, ноги и глаза, но ведь Конан-то обещал воздать мучителям вдвое, если не втрое! Причем Митрой клялся. А слепому без рук и ног жить затруднительно…

Впрочем, одноглазому зверю на двух ногах тоже не выжить. Даже если хваленый лекарь и справится. А что? Чем Сет не шутит, пока солнцеликий спит? Во всяком случае, выглядит этот врачеватель достаточно уверенным.

С заваленного шкурами возвышения король Аквилонии некоторое время с интересом наблюдал, как лихо гоняет лекарь своих рабов и новообретенных помощников из местных слуг. Котел крутого кипятка и две жаровни ему доставили буквально в один миг, и на раскаленных углях уже побулькивал, распространяя по залу острые запахи трав, маленький котелок с носиком, а на расстеленные тряпицы осторожно выкладывалось не менее пахучее содержимое многочисленных лекарских склянок.

Глядя на всю эту малопонятную суету, киммериец почему-то преисполнился уверенности, что местный лекарь со своим делом справится. Пусть даже и вовсе он не военный костоправ. А вот что будет с увечным зверем потом… Конан вспомнил облезлых бродячих собак, их висящую клочками шерсть, отчаянные драки за каждую упавшую корку.

Вздохнул, мрачнея.

Жестом подозвал Квентия.

— Раздобудь повозку. Лучше — крытую. Постели там помягче. Вот. Забери, — махнул рукой в сторону груды мехов. Добавил, подумав: — И найди козу. Дойную…

— Козу лучше брать у Ицхака Малорослого, его меняльная лавка на площади, с полуденной стороны, каждый покажет. У него хорошие козы. Хоть с виду и неказистые, но выносливые и раздоенные. Самых лучших он наверняка забрал с пастбища — в связи со вчерашней паникой. И вряд ли успел отослать обратно.

Конан обернулся на тихий голос, напоминающий шелест осенней листвы под ногами. Заранее раздражаясь — он был недоволен тем, что почти на четверть оборота клепсидры выпустил из виду раненого охранителя. Вызывающих уважение врагов нельзя упускать из виду на столь долгий срок.

Если, конечно, сам хочешь жить долго и счастливо.

Охранитель сидел в двух шагах от Конана, на другом краю ступенчатого возвышения. Скособочась и стараясь не шевелить пристроенной на колене правой рукой и время от времени морщась — похоже, рана его донимала всерьез. Губы налились предательской синевой, а смуглое лицо стало почти серым от потери крови. Того и гляди, тоже сползет на пол бесформенной кучей тряпья, по примеру своего собрата в синем балахоне.

Но пока что жрец держался. Сидел себе, открыто и спокойно глядя киммерийцу прямо в глаза, а левой рукой…

Левой рукой этот недоуспокоенный жрец почесывал облезлое розовое пузико Золотому Павлину Сабатеи. О котором Конан тоже благополучно забыл — о твари, конечно, а не о его мерзком розовом пузе, похожем на дряблый мешочек для его же не менее мерзких внутренностей! Даже и не заметил, когда из рук выпустил.

Твари ласка нравилась. Павлин млел, затянув мутной блаженной пленкой маленькие глазки и нежно прильнув ощипанной шейкой к здоровому плечу своего прислужника. И даже глаза на хвосте его были томно полузакрыты, словно тоже жмурились от удовольствия.

При виде этой сцены раздражение Конана улеглось. Осталось только гадливость. Не отводя от раненого неприязненного взгляда, он кивнул Квентию:

— Все слышал? Распорядись, — и спросил, не скрывая омерзения: — Не противно служить такому богу?

Жрец опустил глаза. Но ответил с тихой твердостью и непонятной печалью:

— Он вовсе не плохой бог… — Рука его продолжала нежно и ласково поглаживать теперь уже спинку твари. Та прогибалась, подставляя под ласку то один облезлый бочок, то другой. — Просто очень старый. Может быть, даже старше этого мира. И он справедлив… по-своему. Никогда не требовал глупых ритуалов и ограничений, как многие другие. И давал своим верным почитателям удачу в делах и богатство. Это ведь именно благодаря ему Сабатея когда-то была центром Шема. Куда там нынешнему Асгалуну… Теперь об этом забыли. Слишком мало почитателей, чтобы удачи хватило на весь город. Сначала люди забыли о Золотом Павлине Сабатеи, а потом — и о самой Сабатее. А ведь ему нужна такая мелочь…

— Ничего себе мелочь! — Конан фыркнул. Злиться на этого богами обиженного жреца он все равно больше не мог. — Человеческие жертвоприношения — это, по-твоему, мелочь?!

Жрец упрямо качнул головой. Смотрел он по-прежнему в пол:

— Четверо-пятеро за год — действительно мелочь. В пьяных драках ежелунно гибнет столько же. Если не больше. Да и не так уж это обязательно.

— Вот как? — Конан сощурился. — Что-то непохожа ваша птичка на травоядную.

Жрец почесал облезшую птичью головку там, где у всех нормальных тварей находятся уши. Вздохнул.

— Не травоядная, да. Она питается страхом. Почитать ее вовсе не сложно — достаточно просто бояться. И все. А плоть и кровь… они просто лучшие переносчики страха. Лучшие накопители. Страх — это словно купеческий караван, который нужно доставить до цели. А жертва — проводник, знающий короткую дорогу. Караван вполне может обойтись и без проводника — только путь будет дольше и труднее, а часть товара окажется расхищена, испорчена или утеряна. Вот и все. Лучшие проводники, конечно же, получаются из людей, но это тоже вовсе не обязательно. Как и для настоящих караванов. Я слышал, что в хорайских поселениях разводят специальных горных собак-проводников. Они самостоятельно сопровождают караваны, знают все перевалы и колодцы… Человек, конечно, надежней, но не слишком богатым купцам выбирать не приходится… Вот и нам… не приходится выбирать. Человеческих жертв не было с прошлой зимы — люди теперь в окрестностях Сабатеи не ходят поодиночке. Даже днем. Вот и надо как-то выкручиваться…

Конан вспомнил слова одетого в синюю хламиду жреца о том, что жертвы в последнее время измельчали. Вспомнил и его возмущение по поводу того, что некие высокопоставленные собратья по вере занимаются не своими делами.

И посмотрел на жреца-охранителя уже по-новому.

— И часто тебе приходится самому ловить пустынных камелеопардов?

Жрец пожал плечами, явно не понимая, что так заинтересовало киммерийца:

— Почти всегда. Дикий зверь — это не полудохлый от голода и болезней городской бродяга. За ним младших послушников посылать — дело бесполезное и жестокое. Уж лучше сразу самого такого горе-охотника — на жертвенный камень. Хоть толку больше будет… Впрочем, — он пожал плечами, улыбнулся и снова поднял на Конана полный печального спокойствия взгляд. — Это уже неважно. Потому что Золотой Павлин Сабатеи скоро умрет.

В его голосе было столько обреченного достоинства, а в улыбке — горечи, что Конан не усомнился ни на миг. Подошел. Присел рядом на корточки. Склонил голову набок, по-новому разглядывая уже не только жреца-охранителя, но и облезлого заморыша у него на коленях. Спросил, хмурясь:

— Почему?

— Нет страха. Нет пищи. Нет Золотого Павлина Сабатеи…

Конан обвел непонимающим взглядом зал. Нахмурился сильнее:

— Как это — нет страха?! Да все эти людишки просто таки трясутся от страха, словно овечий курдюк на неровной дороге!

Жрец продолжал улыбаться и гладить своего умирающего бога. На бледном заострившемся лице ярче проступили морщины, и теперь было видно, что он очень стар. Гораздо старше, чем казалось раньше, когда обманывали глаз подтянутость худощавой фигуры и юношеская порывистость движений. Глаза его закрылись, голос сделался еле слышен:

— Они не Павлина боятся, а Эрезарха и его слуг… или тебя… страх поменял направление дороги. Караван больше не придет… Они никогда и не вспомнят более о Золотом Павлине, который столько лет дарил им достаток и удачу в делах. Люди не ценят того, что им дарят. А я… смешно. Я готов для него на все. На все, что угодно. Я с радостью сам лег бы на жертвенный камень, если бы это помогло… хоть чуть-чуть. Только не поможет. Я его не боюсь, понимаешь, король-варвар? Не боюсь. Совсем. И никогда не боялся. И, даже умирая, не смогу испугаться… Нельзя бояться того, кого столько лет… Смешно. Я, единственный, которому не наплевать, жив он или умер, как раз таки и не могу дать то, что ему нужно. Я не могу его испугаться…

Голос его стал совсем неслышен, словно листва под ногами слежалась, промокла, схватилась первым зимним ледком и окончательно перестала шелестеть. Конан вскинул голову:

— Эй, лекарь! Ты там закончил? Тогда иди сюда, тут для тебя есть еще работенка!

— Она же всё-таки твоя сестра!

Закарис пожал плечами. Ссутулился:

— Я ее почти и не знал. Столько лет разницы… если и есть у неё дома в других городах, я об этом не знаю. Шем велик.

Они втроем с Квентием сидели в таверне — той самой, на площади. Вернее, сидели сам Конан и король Асгалуна. Квентий же спал, уложив голову прямо на стол. Конан не мешал ему. Пусть.

Вино тут по-прежнему было кислым и разбавленным, от подавальщицы разило тухлятиной, а нечто подозрительное на большой сковороде, предложенное в качестве закуски, Конан попробовать так и не решился.

Все это почти радовало — хоть что-то остается незыблемым в постоянно и непредсказуемо меняющемся мире. Вот разве что колода на площади нынче пустовала. Ну, так это наверняка дело поправимое. Саббатея — город торговый. Зажиточный. А какой же купеческий, да еще и зажиточный, город — да без ворья?

Наверняка, как и в Шадизаре, имеется свой Ночной Двор, где восседает некоронованным королем какой-нибудь Ицхак-Четырехпалый или Зубар-Одноглазый. Или другой какой увечный — имена могут быть разными, а вот указание на некую телесную ущербность присутствует всегда. Ночные короли редко добираются до своих престолов молодыми и здоровыми.

— Шем велик… — согласился Конан. — Это правда. А весь мир за его пределами — еще больше. Она могла податься куда угодно. А у нас дорога одна…

Это было правдой. Основные силы объединенной армии подошли к Сабатее сегодняшним утром. И продолжали прибывать. Пока что они расположились в полете стрелы от стен и вроде бы слушались своих командиров и не нарушали границы. Но оставлять их тут надолго слишком рискованно.

Эрезарх уже деликатно интересовался сроками выступления на Шушан и даже обещал со своей стороны не менее сотни кофских наемников, «совершенно случайно» оказавшихся у него под рукой. А еще оставались те отряды, что пошли по полуночному караванному пути и должны выйти прямиком к Сарку, миную полуденную Сабатею. Скоро и под этим расположенным у подножия Шартаумского хребта городом соберется такая же плохо управляемая орава, которую точно так же рискованно оставлять без присмотра слишком надолго.

Значит, Сарк.

— Так ведь у неё тоже одна дорога. Вот в Сарке и спросим, может, кто и запомнит, о чем она говорила и куда собиралась.

От неожиданности Конан грохнул кружкой об стол. Хорошо еще, что кружки у этом заведении добротные, их не о каждую и голову-то разобьешь, не то что о какую-то там деревянную столешницу.

— С чего ты взял?

— Ну так ведь баба же! Хоть и умная, дрянь. Бабы всегда любят поболтать, о чем и не надо бы, это им как медом намазано. Вот, может, и…

— Я не про то! Почему ты решил, что у нее тоже нет другого пути, кроме как через Сарк?

Закарис моргнул растерянно. Нахмурился.

— Так ведь другого пути и нет. Она же на восход торопилась, так? Так! А на восход удобный путь тут только один и есть — через долину Каменного Корабля. Так? Так! А Сарк, он-то ведь как раз и стоит у самого начала этой долины! А вокруг и полей-то нет, неудобь сплошная, лес да камни. И захочешь даже, а все равно мимо города не пройдешь. Особенно если с караваном. Это тебе не степь! Да и колодцы, опять же… Нет, она точно в Сарке остановится. Она ведь знает, что мы след потеряли и опасаться нечего. Расслабится, начнет болтать…

— Так какого же Сета мы тут с тобою прохлаждаемся?!

Закарис тоже поднялся — но далеко не так быстро. Шагнул, покачиваясь, в сторону кухни. Пояснил:

— Сейчас, я только вина у них в дорогу возьму. Хорошее тут вино. Освежающее. Гораздо приятнее той приторной гадости, что у нас на праздниках подают. И не такое забористое. Отличное вино!

Конан проводил своего собрата по венцу оторопевшим взглядом. Назвать лучшее офирское многолетней выдержки, с его непередаваемым букетом и тончайшим послевкусием, «приторной и слишком забористой гадостью»?!

Ну, знаете ли…

Варвары!

Шемиты — вот кто настоящие варвары, а вовсе не дикие горцы! Те хотя бы в вине толк понимают. Отвернулся, чтобы не видеть, как Закарис платит полновесным золотом за несколько бурдюков прокисшей дряни, к тому же еще и разбавленной водой из сточной канавы. Толкнул начальника стражи:

— Квентий, вставай. Мы уходим.

— Я не сплю, — ответил Квентий, поднимая голову и отчаянно зевая. Глаз он по-прежнему не открывал. — Я наблюдаю. Здесь нельзя спать. Сплошное жулье. У Клавия кошель срезали, он и не заметил. У Хьяма кинжал пытались отнять. Наглые такие, жуть. Видел головы над воротами? Свежие. Эрезарх говорит, три-четыре раза за луну менять приходится. Тут закон простой, никаких темниц. Если первый раз поймали, то рубят руку. Второй раз — вторую. Ну, а ежели он и без обеих рук при попустительстве Бела уворовать что сподобится — только тогда уже голову. Еще прежний король так повелел. Думал, перестанут воровать. А они все равно воруют. И ничего не боятся…

Конан покосился на лежащую посреди площади колоду. Славный город Сабатея. Славные жители в нем обитают. Смелые, однако. Ни павлина своего золотого толком бояться не умеют, ни городской стражи, ни увечья.

Хотя, оно, конечно, увечье увечью рознь. Стражники палаческому ремеслу не обучены, оттяпали по-быстрому — и все дела. Опытный же палач еще до начала пытки так свою будущую жертву обработает, что у той все жилки с поджилками ходуном заходят. Какой бы сильной да смелой она ни была. И палачу для этого даже не надо быть обозленным до предела человеком вроде Зураба. Нечеловеческое — оно даже больше пугает.

Конан вспомнил свой повторяющийся кошмар. Передернулся.

И уже по-новому посмотрел на колоду.

Почему бы и нет?

— Квентий, не спи. Не знаешь, жрец-охранитель жив? Ну, тот, которого Клавий зашиб!

— Жив. Я не сплю. Здешний лекарь — просто чудо. — Квентий, не открывая глаз, поставил локти на стол и уложил подбородок на сомкнутые кулаки. Говорить ему стало трудно, но он мужественно боролся с трудностями. — Он чем-то напоил козу. И она покормила Барсика. Сама покормила. Никогда бы не поверил, если бы не видел собственными…

— Барсика?

— Ну да. Он же вылитый барс. Только черный. И маленький. Маленький барс. Его так ребята назвали.

— Не отвлекайся. Жрец жив — это хорошо. Надеюсь, птичка его тоже жива?

— Пока он жив, к ней никто не рискнет приблизиться. Местные тут такого понарассказывали про этого охранителя… Лучше не связываться. Да и не опасна она, сама издохнет.

— А вот тут ты, брат, не прав. Лучше бы ей выжить. В этой птичке — спасение Сабатеи.

Тут Квентий так сильно удивился, что даже открыл глаза. Конан пояснил, щеря крепкие желтоватые зубы в хищной улыбке:

— Спасение от воров, понимаешь? Ну вот, представь: ты — вор. Если тебя поймают — то отрубят руку. Страшно тебе?

Квентий добросовестно задумался. Поджал губы. Осторожно пожал плечами:

— Пока не очень. А что?

— В том-то и дело, что не страшно! Даже если у тебя уже отрубили одну руку. Даже если отрубят голову! Это все происходит слишком быстро, понимаешь? Они не успевают как следует испугаться! А другие, те, кто это видит, тем более не успевают! А вот теперь представь, что руку тебе отрезают не сразу, а медленно. По пальчику. По фаланге. По маленькому-маленькому кусочку. Растянув это удовольствие на добрую половину луны. Теперь — как?

Несколько побледневший Квентий поморщился и сглотнул. Ему явно было не по себе:

— Такое, пожалуй, да… Зандровы шуточки! Конан, но это ведь что же за человеком надо быть, чтобы вот так…

— В том-то и дело, что не человеком, Квентий! — Улыбка киммерийца стала шире. — Представь себе, что ты — вор. И руку твою, если поймают, будут не просто отрезать по маленькому кусочку, а… склевывать. Хорошо представил, да? Ну и долго ли тебе после этого захочется быть вором в славном городе Сабатея?

Квентий выглядел так, словно готов был немедленно извергнуть обратно все только что выпитое. Спросил неуверенно:

— Ты хочешь предложить Эрезарху разрешить ранее запретный культ на таких условиях?

Конан хохотнул — раскатисто, но быстро. Закарис уже затоварился дюжиной объемистых бурдюков и возвращался вместе с нагруженными носильщиками, следовало торопиться.

— Нет, Квентий. Это ты предложишь Эрезарху сделать запретный культ официальной религией Сабатеи на таких условиях. При этом можешь сколько угодно сомневаться и говорить о том, что на твой взгляд это слишком жестокое наказание для обычных воришек. Они же не головорезы и не убийцы. Ха! Хотел бы я посмотреть на купца, который предпочтёт вора головорезу. Но самое главное, скажи ему, что это предложение… что исходит оно от Закариса. Не от тебя, не от меня, а от нового короля Асгалуна, понял?

Последние слова Конан проговорил скороговоркой сквозь зубы — Закарис, слегка покачиваясь, подошел уже к самому столику. Рядом с ним слегка покачивался носильщик.

— Все понял? — спросил Конан, сверля взглядом начальника личной стражи. Тот кивнул и поднялся, еще раз зевнув. — Тогда ступай. Встретимся за стенами, в командном шатре.

Король Асгалуна проводил неуверенным взглядом удаляющуюся фигуру. Спросил с подозрением:

— Какие-то проблемы?

Похоже, он что-то всё-таки слышал. Конан пожал плечами:

— Уже никаких.

Атенаис поежилась, кутаясь в теплую накидку из меха снежных ящериц. Кто бы мог подумать, что в жаркой пустыне может быть так холодно! И не только ночами — до полудня не больше поворота клепсидры осталось, а высовывать нос из-под теплой накидки нет ни малейшего желания. Холодно и темно, словно на самом дне колодца. Погреться на солнышке можно лишь далеко за полдень — нависающие с восхода скалы подступили вплотную к самой дороге и надолго продлевали утренние сумерки.

«Шартоумский хребет» — сказал вчера один из стражников. И сделал руками отвращающий жест. Такими жестами и в Аквилонии простолюдины отгоняют враждебных духов, еще в Тарантии Атенаис как-то подсмотрела, как старая кухарка обучала этому защитному движению Лайне. Одни пальцы нужно выгнуть особым образом, а другие поджать к ладони и переплести. А потом получившимися рожками сделать быстрый зигзаг поперек груди.

Глупость, короче. Разве по-настоящему злокозненный и враждебный дух испугается простых человеческих пальцев, пусть даже и согнутых по-особому?

Шартоумский хребет…

Она пыталась вспомнить, где слышала это название. От отца? Да нет вроде, отец ничего интересного про свои приключения в рассветном Шеме не рассказывал. А он всегда рассказывал только про свои приключения. Наверное, на занятиях с престарелым архивариусом Хальком, это он все пытался привить королевским дочерям любовь к истории и географии.

Против истории Атенаис не возражала. Она вообще любила истории, особенно — про древних богинь и богов, про безумные страдания разлучённых злой судьбой, про доблестных воинов, которые после победы над коварным врагом становились благородными королями. И, конечно же, про прекрасных пленниц, завоеванных этими самыми доблестными воинами в тяжкой битве и потом, после их окончательной победы, становящихся, разумеется, королевами.

Нет, что ни говори, а историю Атенаис любила. Если бы еще не эти противные и никому не нужные даты, которые не менее противный архивариус, не иначе как лишённый богами на старости лет последнего разумения, постоянно заставлял ее запоминать!

Ну сами подумайте, кому какое дело, произошла Великая битва с какими-то там запорожскими пиратами на третью зиму после Большой оттепели — или же десяток-другой зим спустя? Столько времени прошло, все те пираты давно поперемерли уже от старости, и дети их поперемерли, и внуки даже! Так и зачем тогда кому-то нужно знать, в каком именно году это было??!

Глупость, короче.

Как и география.

Нет, ну сами подумайте, зачем дочери короля Аквилонии знать, что где-то там, в невообразимой дали, есть какие-то там никому не нужные Черные Королевства? Зачем ей запоминать их количество и зубрить имена всех владеющих ими Черных Королей?!

Это бы еще имело какой-то смысл, собирайся Великий король Аквилонии Конан в силу маловразумительных политических интриг выдать за одного из них свою старшую дочь. То есть ее. Но это ведь вряд ли? Не такой же он все-таки… хм… варвар. Правда ведь?

Тогда — зачем?

Атенаис предпочитала не засорять свою хорошенькую головку подобной ерундой — что, где и когда произошло, выбрасывая весь этот мусор через свое прекрасное левое ушко с той же скоростью, с каковой трудолюбивый Хальк загружал его через не менее прелестное правое.

Вот и про рассветный Шем она почти ничего не помнила. Так, мелькали отдельные случайно задержавшиеся в голове обрывки.

Шартоумские рудники, например. Точно, были там какие-то рудники… интересно, что на них добывают? Хорошо бы — драгоценные камни! Впрочем, вряд ли, драгоценности — это интересно, это она бы наверняка запомнила. Наверное, какую-нибудь скучную бронзу. Или бронзу не добывают? Ну, значит еще что-нибудь такое же жутко полезное и невероятно занудное. Да, а еще там какие-то Трубы Шайтана вроде звучали, то-то стражник вчера все оберегающие жесты делал…

Интересно, что это за трубы? Огромные, наверное, если даже в Аквилонии про них говорят. И кто такой этот Шайтан, который в них дул? Вот любопытно, кстати, было бы послушать!

Впрочем, это тоже, наверное, просто название такое. Вот сегодня ночью, например, проходили Долину Огня. Это сама Нийнгааль сказала, а не какой-то там глупый стражник, ей-то, вроде, можно было бы верить! Но, сколько Атенаис ни вглядывалась в темноту, изо всех сил напрягая глаза, никаких огней она так и не увидела. Просто название, данное глупыми и скучными людьми глупой и скучной долине непонятно зачем.

Атенаис оглянулась на залитые солнцем дальние холмы, в которых терялся путь, пройденный караваном. Впрочем, пути как такового и не было — так, еле заметные тропки, петляющие вверх-вниз между беспорядочно набросанных по склонам валунов. Лошади давно бы себе все ноги переломали, а горбачам — хоть бы хны. Даже шага не замедлили.

Атенаис вздохнула, выворачивая голову назад так, что заболела шея и на глаза навернулись слезы. Там, на залитых солнечным светом холмах, наверняка тепло, солнце греет почти по-летнему, можно сбросить теплую накидку и сказать, отдуваясь: «У, какая жара!..»

— Все еще боишься погони? — Нийнгааль, как всегда, оказалась рядом совершенно беззвучно. Вот только что, казалось, была в самой голове каравана, буквально мгновенье назад качался далеко впереди над мохнатыми горбами ее пушистый капюшон, и вот она уже на расстоянии протянутой руки. — Не бойся. И не надейся. Погони больше не будет. Нас теперь уже никто не догонит.

— Холодно! — сказала Атенаис жалобно и подышала на руки, пытаясь выглядеть как можно более несчастной. — Госпожа, когда мы остановимся?

Нийнгааль с насмешливой полуулыбкой смотрела на Атенаис в упор, и от прозрачного взгляда ее прекрасных глаз становилось почему-то еще холоднее. Она очень изменилась за последние несколько дней. Нет, она вовсе не стала страшной и злобной уродиной из мрачных нянькиных сказок, она даже менее красивой ничуть не сделалась. Но почему-то смотреть на нее теперь было страшно.

Атенаис отвела глаза, вздрогнув под теплой накидкой.

Нийнгааль усмехнулась. Тронула поводья, чуть убыстряя шаг своего горбача. Величаво проплывая вперед, ответила, даже не повернув при этом головы в сторону Атенаис:

— Нескоро. И не пытайся меня разжалобить — на меня твои уловки не действуют. Да, и вот еще что… если еще раз замечу, что ты проверяешь свои жалкие ужимки на ком-то из стражников — его убьют. А тебе вырвут язык.

Очень хотелось плакать. Но по горькому опыту последних дней Атенаис твердо усвоила, что это может только ухудшить ситуацию — слезы Нийнгааль бесили. Уж лучше попытаться как-нибудь иначе.

Она сморгнула предательские капли с глаз, тряхнула головой, сглатывая застрявший в горле комочек, и крикнула в удаляющуюся спину:

— Но, Госпожа, ведь безъязыких жриц Деркэто не бывает! А ты же мне обещала!..

Нийнгааль обернулась. Ее улыбка была так же ослепительно холодна, как и хрустально искрящийся лёд далеких горных вершин:

— А я передумала. Ты не будешь жрицей Богини Истинной Страсти. Радуйся, старшая дочь аквилонского короля, тебе выпала редкая честь. Ты станешь невестой моего Повелителя!..

Сарк — красивый город.

По размерам он почти не уступает Сабатее, но без ее предельной многоярусной скученности. Дом Цубрахэша — местного правителя — тоже был всего лишь двухэтажным и практически не выделялся в ряду таких же добротных и крепеньких деревянных строений на самой широкой улице Верхнего Сарка. Разве что тем, что высокий цоколь его вплоть до середины первого яруса был не из привычного и повсеместно употребляемого в Сарке дерева, а из местного зеленовато-серого камня. Не иначе как признак особой зажиточности. А так — более ничего особенного в доме этом не было, и не подумаешь, что именно здесь обитает король и повелитель всего Сарка.

Впрочем, это и неудивительно. Для Шема, во всяком случае.

В этих городишках короли — должность не наследственная, а выборная. Кто богаче да ловчее в делах — тот сегодня и король. А завтра другой ловчила сумеет не только сорвать огромный куш, но и доказать соплеменникам, что это была вовсе не случайная удача и что именно под его управлением городу будет лучше всего — и извини-подвинься старый добрый Цубрахэш, забирай свои пожитки из королевского замка. Сам Конан такого государственного устройства не понимал и не одобрял. Но, как говорится, в чужую винокурню со своим суслом не ходят.

Конан поежился, глядя в сад из окна второго яруса левой башни королевского замка. Сад был красив. Вторая осенняя луна вызолотила и окрасила драгоценным пурпуром листву густо посаженных деревьев, которой под защитой высоких замковых стен не угрожали свирепые ветра плоскогорья. Тот редкий лесок, что подходит почти к самым городским стенам, давно уже лишился своего праздничного убора, машет сиротливо голыми ветками. А тут — тишь да гладь, полное благолепие да услада для глаз. Деревца невысокие, и двух ростов не будет, а посажены так густо, что из окна второго яруса кажется — никакой это вовсе не второй ярус. Просто на земле, до которой рукой подать, расстелили златотканый вендийский ковер немыслимой ценности. Наверное, чтобы боги с небес любовались, не для простых же людей такую красоту по земле трепать… Нет, хороший сад, что ни говори.

А вот замок Конану не нравился. Неуютным он был, замок этот. Холодным и нежилым каким-то. Словно заброшенная гробница. В годы бурной молодости Конану приходилось не раз ночевать в таких всеми покинутых каменных склепах — ощущение тогда возникало похожее.

Хотя снаружи выглядел сарковский замок вполне достойно. Не слишком высокий — ростов пять, не более, если угловые башни в расчет не брать — они-то, конечно, повыше будут. Все из того же зеленовато-серого камня с красивыми обрамлениями меленькими белыми плиточками у окон второго яруса — первый, как водится, монолитный, на случай осады. То-то в самом городе практически нет высоких домов — негоже подданным выше своего господина и короля выпячиваться. Пусть даже господин и король этот временный, но замок-то — постоянный.

Вот именно.

Постоянный замок — и постоянно сменяющие друг друга хозяева этого замка. Откуда уж тут взяться теплоте и домашнему уюту? Эх, советовали же умные люди, надо было плевать на этикет и селиться в добротном бревенчатом доме, а не в этой промороженной усыпальнице. Тем более что и Цубрахэш предлагал, похоже, вполне искренне, и даже огорчен и обижен был отказом, чуть ли не как личное оскорбление воспринял.

Пришлось рассыпаться во всяческих уверениях и богато отдариваться — и ради чего? Ради удовольствия спать на камнях, могильный холод которых проникает через все меха и ковры богатого ложа? Уж лучше бы тогда вообще остаться за городскими стенами, в одном из командных шатров. Там уютнее, дымом пахнет и люди вокруг.

Так ведь нет же!

А всё Квентий, Нергал его забери! «Великому королю Аквилонии не подобает! Урон престижу! Что о нас подумают!» Сам-то, небось, ночевать в этом склепе не захотел, в город умылился под удобным предлогом сбора сведений. Еще три дня назад, между прочим, умылился, и до сих пор ни его что-то не видать, ни собранной им новостей.

Из сада донеслось лошадиное ржанье и негромкие голоса. Видно сквозь золотое плетение листвы ничего не было по-прежнему, и насчет голосов еще могли быть сомнения — слишком уж тихо и далеко! — но не узнать по голосу лошадь из своей конюшни?!

Конан в два прыжка преодолел расстояние до открытой двери покоев, с точки зрения Квентия только и достойных великого короля, быстрым шагом миновал узкий коридор второго яруса. Он с трудом сдерживался, чтобы не перейти на бег. Оттолкнул не вовремя подвернувшегося слугу — довольно грубо оттолкнул, когда надо — их не дождешься, а не надо когда — вечно под ногами путаются! Скатился по лестнице, выбив твердыми подошвами из каменных ступеней что-то вроде стремительной барабанной дроби.

Квентия он обнаружил в большом приемном зале первого яруса. Начальник внутренней стражи стоял, широко расставив ноги, и жадно пил из поднесенного слугами кувшина — умеют и они иногда поспевать вовремя, а то уж Конан совсем было разочаровался в шемитской прислуге. Голова Квентия была запрокинута, на мощной шее поршнем водяного насоса ходил кадык. Пил он так, словно только что вернулся из самой засушливой пустыни, где провел не меньше луны, питаясь исключительно сушеными ящерицами. Судя по сухому полотенцу в руках и растерянному выражению на смуглой физиономии одного из сбежавшихся слуг, кувшин был подан гостю для омовения.

Конан поморщился.

Ну вот, теперь неделю вся местная прислуга будет судачить об «аквилонских варварах». Королю, стало быть, по этикету не положено. А самому, значит, подобает вести себя как угодно, да? И это — начальник внутренней стражи?!

Конан щелкнул пальцами, привлекая к себе внимание оторопевших слуг. Если их новым поручением не озадачить — так ведь и будут стоять, рты раскрыв, и пялиться на столь вопиющее нарушение всех мыслимых приличий. Сказал, многозначительно шевельнув бровью, когда черные глаза, несколько раз моргнув, повернулись наконец в его сторону:

— Еще кувшин. Быстро.

Слуги — их было четверо — переглянулись. Потом тот, который держал полотенце и был, похоже, младше всех прочих, передал свою ношу коллеге постарше и убежал, шлепая босыми ногами по каменным плитам — ковров на первом ярусе замка не предусматривалось, во время торжественных обедов пол устилали соломой, а сейчас и ее повымели.

Тем временем Квентий, последний раз звучно глотнув, с видимым сожалением отставил опустевший кувшин. Вернее даже — не отставил, а просто выронил — хрупкая керамическая вещица, богато украшенная разноцветной эмалью, наверняка бы разбилась, не подхвати её вовремя метнувшийся слуга. Квентий качнулся. Повел вокруг мутными, налитыми кровью глазами. Потер висок грязной рукой. Сморщился. Прогудел просительно:

— Водички мне бы… холодненькой…

Водички ему бы действительно не помешало. И побольше. Желательно с бочку так. Король Аквилонии в полутьме сначала не разглядел было, а теперь, когда глаза привыкли, обнаружил еще одну интересную особенность. Начальник его внутренней стражи был не только пьян до состояния непотребного — он и выглядел не менее непотребно.

Дорогое и совсем еще недавно новое одеяние помято и изорвано, а уж грязно так, словно хозяина этих тряпок волокли за боевой колесницей по горной дороге не меньше трех-четырех полетов стрелы, да еще и во время осенней распутицы. Подаренного благодарными купцами Сабатеи мехового плаща и вообще на Квентии не наблюдалось более, только болталась на шее завязка с жалким обрывком грязного меха. На лице — грязные потеки, в волосах — листья и всякий прочий мусор.

Тяжело переступая быстрым шагом, вернулся мальчишка-слуга. Бежать он не мог — наученный горьким опытом, волок сразу два кувшина. И на этот раз — куда большего размера. Остальные слуги тоже засуетились, откуда-то возник большой медный таз, и на этот раз омовение чрезвычайно утомившегося после ночной прогулки гостя совершилось безо всяких недоразумений. Квентий тер лицо, отфыркивался и просил лить на затылок похолоднее. Сбросил рваную рубаху прямо на пол, подставлял по тонкую струйку плечи и спину. Потом долго вытирался, оставляя на чистой ткани грязные полосы.

Конан ждал, ни словом, ни жестом не проявляя своего нетерпения.

Наконец с омовением было покончено. Квентий отбросил последнее полотенце — его, как и ранее рубаху, подхватили опомнившиеся и изо всех сил демонстрирующие повышенную расторопность слуги — и поднял на своего короля и повелителя уже куда более осмысленные глаза. Взгляд начальника внутренней стражи почему-то показался Конану виноватым.

И это было скверно…

— Пойдем ко мне, — сказал Конан, резко оборачиваясь на пятках, словно не желая видеть этот виноватый взгляд. — Я как раз велел подавать завтрак. Там и расскажешь.

Единственное, что несколько примиряло короля Аквилонии с пребыванием в замке Сарка — это завтраки. А так же и обеды. И, конечно же, ужины. Не считая многочисленных перекусов, организуемых мгновенно в любое время дня и ночи по первому же требованию.

Кухарки у Цубрахэша были хороши просто на диво и расторопны на удивление. Так, например, вчера глубокой ночью, будучи вконец раздосадованным вот уже трехдневным отсутствием новостей от Квентия и не зная, на ком бы эту досаду сорвать, Конан потребовал для ночной внеплановой трапезы горного козленка, да еще и жаренного по-кофийски, со всеми полагающимися травами-приправами, грибами и сладкими клубнями.

Не то чтобы он очень любил жареную козлятину именно в кофийском кисло-сладком медовом соусе, настолько остром и пряном, что вкус его почти полностью забивает вкус предварительно хорошо просоленного и высушенного мяса. Просто резонно предположил, что, хотя коз в Сарке полно, но это — домашние равнинные козы, а вовсе не дикие горные, с их специфическим запахом и вкусом. К тому же для сладких клубней не сезон — их по весне собирают. Да и вряд ли растут они в здешнем, слишком засушливом климате. А специфические кофийские травки, без которых блюдо не приготовить и самой умелой кухарке, вряд ли имеются под рукой у любителей куда более пресной пищи. Значит, будет возможность сорвать раздражение, запустив в нерадивых слуг плохо приготовленным деликатесом. И не назовет за подобное никто варваром короля — его же первого оскорбили скверно сделанным кушаньем! Да еще и ждать, поди, до самого утра придется!..

Козленка по-кофийски подали меньше чем через колокол. Конан даже задремать не успел. И, что самое скверное — это был именно козленок по-кофийски…

— Что это? — спросил Квентий, подозрительно и вместе с тем жадно принюхиваясь.

— Козленок по-кофийски, с горными травами, грибами и сладкими клубнями, — ответствовал Конан, с философским смирением разглядывая залитые кисло-сладко-липким даже на вид медовым сиропом куски нежного жареного мяса, аккуратными горками выложенные на блюдах в обрамлении сморщенных грибов и вяловатых клубней — все-таки не сезон. — Дорогущая, между прочим, штука. В таверне за такую порцию с тебя не меньше золотого стребуют. Если вообще взашей не погонят.

Самая большая подлость заключалась в том, что это действительно был самый настоящий козленок по-кофийски. Его специфический аромат ни с чем не спутаешь, Конан еще с порога унюхал, да всё поверить не мог в такое безграничное паскудство судьбы.

Это был новый козленок.

С тем, которого подала не в меру расторопная и услужливая кухарка ночью, Конан справился. Придраться-то ведь было не к чему — настоящий козленок по-кофийски, как и заказывали. Даже не пересушен. Стало быть, надо есть. Вот он и ел. Давясь и запивая тошнотворный привкус варёной в меду и жутко наперченой солонины целыми кувшинами разбавленного вина.

А кухарка, похоже, решила, что ночное угощение знатному гостю понравилось. Еще бы! Ведь в одиночку слопал все целиком, до последнего кусочка! Вот и расстаралась и на завтрак тоже, угодить пытаясь.

Конан поддел ножом клубень, выковырял грибочек. Хорошо еще, что ночная трапеза закончилась уже засветло, есть пока не очень хочется. И хорошо, что не заказывал он на завтрак ничего конкретного, а потому есть вот это вовсе не обязательно…

— А ничего! — пропыхтел Квентий, за обе щёки уплетая кофийский деликатес. — Сладкое и жирное! И остренькое! Самое то, что мне сейчас надо… Поганое, однако, у них тут вино. Голова, что твой колокол.

Когда-то очень давно, еще в раннем-раннем детстве, отец казался Атенаис всемогущим.

Почти богом.

Он всегда приходил на помощь, если случалось что-то действительно страшное — ломалась драгоценная игрушка или на первый раз надетое почти взрослое платье отвратительная младшая сестрица сажала не менее отвратительное жирное пятно своими вечно грязными ручонками. Он всегда приходил на помощь, стоило только позвать. А часто так даже и звать не надо было…

Кутаясь в меховую накидку, Атенаис шла по берегу озера — босиком, по самой кромке воды. Ленивые волны щекотали поджимаемые пальцы, на темном песке за спиной оставалась размытая цепочка следов. Вода была ледяная, ноги почти потеряли чувствительность, но было слишком приятно идти вот так — босиком, по самой кромке озерной воды. Слишком приятно, чтобы обуваться.

Приставленная Нийнгааль девка — то ли служанка, то ли страж — брела поодаль, особо не приближаясь, но и не теряя из виду подопечную. Ну и ладно! Зато есть кому тащить мокрые полотенца, грязную одежду и обувь — на тот случай, если ноги замерзнут окончательно.

Вода в горном озере была ледяная, но какое же это наслаждение — вымыться после стольких дней путешествия! Пусть даже и вода холодная, а вместо нежнейших губок и ароматнейших притираний для удаления грязи с тела — пучки жесткой травы, песок и кусочек каким-то чудом обнаруженного на берегу мыльного корня.

Уроки Нийнгааль по травам не прошли даром — Атенаис сразу же узнала маленький кустик с узкими листиками и толстеньким стволиком в перетяжках. Только вот корешок у него оказался совсем крохотным, не больше мизинца. Только-только и хватило волосы промыть.

Ну и ничего.

С кожи грязь отлично и глина с песком стирает. Даже еще полезнее получается — стареющие модницы из такой глины себе притирания для лица делают, на ночь накладывают, чтобы морщин не было. Выглядит страшно, но, говорят, действует. Атенаис, конечно, про борьбу с морщинами думать рановато, но подобными вещами лучше озаботиться пораньше, чтобы потом вдруг поздно не оказалось.

Отец всегда смеялся над этими глиняными притираниями, называя их не иначе как «масками». И рассказывал, что в какой-то далекой стране есть такой обычай — накладывать перед похоронами на лицо умершему человеку особую маску, изготовленную по форме этого лица. У них там считается неприличным представать перед богами с непокрытым лицом, вот и прикрывают его, кто чем может. У богатых и знатных эти маски из золота и серебра, с драгоценными каменьями, у тех, кто победнее — из меди. А у самых бедных маски эти были из глины — глины полно по берегам рек, она ничего не стоит, маску из неё может сделать своему умершему родичу и последний нищий. Вот и получалось, что тарантийские знатные дамы словно бы равняли себя с последними нищими далекой страны. Причём — мертвыми нищими. То-то отец так смеялся!

Вот тогда-то она впервые и поняла, что отец — никакой не бог. А просто человек. Со своими слабостями и недостатками. Более того — мужчина. А, значит, многих вещей понимать просто не способен. А если не способен он даже понять — то какой от него можно ждать помощи?

Для купания она отошла довольно далеко от лагеря, и теперь вот возвращалась, не особенно, впрочем, торопясь. Торопиться к шумным нийнгаалевским девкам и пугливым стражникам ей не хотелось. Если бы не наступающий после близкого уже заката холод, потихоньку напоминающий о себе промозглым дыханием озера, она вообще бы не возвращалась. Так и осталась бы здесь, прямо на берегу. Хотя бы до утра.

Понятно ведь, что на более длительный срок ее никто не отпустит…

Они вышли к этому горному озеру вчера, уже под вечер. Все были вымотаны до предела, даже выносливые горбачи казались уставшими. Одна лишь Нийнгааль оставалась верна себе — свежа и прекрасна, как всегда. На нее, похоже, не действовали ни тяготы утомительного пути, ни ослепительное сияние близких горных вершин, от которого слезились глаза и болела голова, ни разреженный воздух высокогорья.

Сама же Атенаис к этому времени впала в некоторое подобие полусонного оцепенения. Она никак не могла до конца проснуться — и, вместе с тем, никак не могла до конца и уснуть. Даже в самую глухую ночную пору, когда становилось невидно вытянутой перед собою руки и Нийнгааль была вынуждена объявлять недолгую остановку — на два-три поворота клепсидры, пока чуть-чуть не развиднеется и можно будет безбоязненно продолжать путь.

На таких привалах не ставили шатров и костров не разводили. Даже горбачей не рассёдлывали. Просто укладывали их прямо на землю, вместе с поклажей, чтобы тоже отдохнули — животным отдых требовался не меньше, чем людям.

Походных шатров давно уже не было — их сняли еще внизу. По горным тропам не пройти двум горбачам в ряд, да еще и с растяжкою между ними. Так что люди валились рядом с мохнатыми теплыми боками, сбивались в кучу, накрываясь чем только можно. Все равно к утру тело коченело и было трудно разогнуться. Да и воздуха не хватало — когда Атенаис еще могла спать, ей постоянно снилось, что она тонет и никак не может вздохнуть. И она то и дело просыпалась, отчаянно хватая широко раскрытым ртом разреженный воздух. Так что, может, это и к лучшему, что последнее время она никак не могла заснуть?

Озеро Атенаис увидела еще с тропы. Но сначала не поняла, что это — именно озеро. Просто среди серо-зеленых камешков на рыжеватом столе плоскогорья лежал один ярко-синий голыш. Так и ехала какое-то время, глядя — но не понимая, да и не особо стараясь понять. Пока, после очередного поворота тропы, все вдруг не встало на свои места — рыжеватый стол оказался высокогорной долиной, серо-зеленые камешки — огромными валунами, почти что скалами, а маленькая синяя галька между ними — Большим Шартоумским озером.

Днем в горной долине было жарко.

Атенаис так сомлела под тяжелой накидкой, что даже слезть не могла. Так и сидела между теплыми мохнатыми горбами улегшегося на отдых зверя. И наблюдала сквозь полуопущенные веки — то ли наяву, то ли во сне, — как слуги под руководством Нийнгааль разводят на берегу, у самой воды, огромный костер.

Вообще-то они много костров разводили. Но — поодаль. И не таких больших. А этот же был просто огромен, и откуда только столько дров взяли, здесь же не растут деревья, одни малорослые кустарники? Неужели снизу тащили? Зачем?

Нийнгааль никому не доверила поджигать свой костер, сама с огнивом возилась. Но недолго. Огниво, наверное, заговоренное было. Как и сами дрова — огонь взвился мгновенно, с первой же искры, наверняка без какого-нибудь поджигающего заклинания не обошлось. На фоне яркого дня пламя казалось почти бесцветным, только плавился, дрожа, воздух над оседающей горою дров.

И тогда Нийнгааль кинула в костёр щепотку странно пахнущих трав.

И запела.

Наверное, это все-таки был сон. Потому что черный дым, поваливший от костра, не уходил в небо и не рассеивался. Он клубился над озером, тягучий и непрозрачный, набухая огромной бесформенной кляксой, и в своей непрерывной подвижности казался почти живым. И вырисовывалась из него фигура — то ли невероятно толстого человека в плаще со множеством длинных развевающихся шарфов, то ли непонятного многоногого зверя.

А потом Нийнгааль вскрикнула особенно пронзительно, и озеро словно бы мгновенно замерзло, сделавшись зеркалом. И отразились в нем и расплывчатая черная фигура, и яркое небо, и скалы, и сама Нийнгааль со вскинутыми руками.

Только вот смотреть на ослепительное зеркало было больно.

Атенаис прикрыла слезящиеся глаза — только на мгновение, чтобы не так резало! И заснула уже по-настоящему.

Она не видела, как догорал дымный костер у кромки воды. Не видела, как от черной тучи над озером к стройной женской фигурке на берегу протянулось щупальце, и просиявшая Нийнгааль, задрожав от восторга, всем телом качнулась вперед, принимая дымное прикосновение. Щупальце мазнуло её по лицу, по плечам и груди, по животу и вниз. Высшая жрица вскрикнула. Но не от боли — так кричат только самые умелые жрицы Деркэто во время высшего пика исполнения своего богинеугодного ритуала.

Щупальце исчезло — то ли растаяло, то ли просто отдернулось обратно в черную тучу над озером. Нийнгааль упала, словно оно было единственной ее опорой, а земля уже не казалась достаточно прочной под внезапно ослабевшими ногами. Какое-то время с губ ее продолжали срываться сдавленные отрывистые стоны, а тело сотрясаться в конвульсиях, но постепенно все стихло.

Суетящиеся у костров служанки и стражники не обращали на происходящее ни малейшего внимания. Они словно бы вообще не видели. Словно костер на берегу и упавшую на самой кромке воды фигурку отделяла от общего лагеря высокая стена, невидимая со стороны высшей жрицы и уснувшей Атенаис, но совершенно непрозрачная со стороны прочих.

Нийнгааль потребовалась почти половина оборота клепсидры, чтобы перестать стонать и корчиться, придти в себя, выровнять дыхание и подняться на подламывающихся ногах. Прежде чем вытряхнуть из одежды песок, она низко поклонилась черной туче над озером. Выпрямившись же, почтительно склонила голову — словно получила некое послание, только ей одной адресованное.

Потом высшая жрица Деркэто подошла к горбачу, на спине которого спала Атенаис, и долго смотрела на спящую девочку. Смотрела с удовлетворением и некоторой долей тревоги. Так смотрит командующий на свое войско перед генеральным парадом — что бы где бы тут еще подтянуть, чтобы уж все оказалось окончательно точно и наверняка? Она даже слегка нахмурилась, тревожа гладкую кожу лба некрасивыми морщинами. Наконец, как видно, на что-то решилась, даже кивнула сама себе.

И быстро нарисовала испачканным в золе пальцем на лбу спящей несколько закорючек, сложившихся в странный значок, похожий на кривобокого толстенького паучка. После чего улыбнулась удовлетворенно и с сознанием до конца выполненного долга отправилась отдыхать. Общение с Повелителем выматывало всегда, а уж когда он дарил достойным счастье своего прикосновения — сил не оставалось вообще. Но оно того стоило и ни одна из верховных жриц, хоть раз удостоившаяся, никогда не жалела о потраченных силах. Наоборот — каждой клеточкой тела жаждала испытать это снова и снова, остро, безумно, до зубовного скрежета, до сведенных судорогой коленей.

Любая, которую удостоили хоть раз, была готова на что угодно. Не за прикосновение даже — за смутную на него надежду. Повелитель одаривает редко и дает не больше, чем способна вынести жалкая человеческая плоть. Но плоть глупа, она хочет еще и еще. Вот даже и сейчас. Ничего, уже скоро. Повелитель обещал, эта маленькая слишком умненькая красотка ему понравилась…

Атенаис не проснулась.

Она смертельно устала, и потому проспала остаток дня и всю ночь. Её не тревожили, только накрыли теплым одеялом — ночи у озера были такими же холодными, как и на перевале. А вот днем стало жарко — во всяком случае, на солнце. В тени же грязноватыми оплывшими кучами лежал еще прошлогодний снег, так и не стаявший до конца за короткое горное лето. Но на солнце пекло не хуже, чем в пустыне — Атенаис, собственно, и проснулась-то от невыносимой жары, задохнувшись и вконец упрев под теплыми одеялами.

И сразу же поняла, что ей необходимо искупаться.

Служанка ничего не сказала, а сама Атенаис не заметила среди прочей грязи угольный рисунок у себя на лбу. А потом уже стало и вовсе поздно — она просто стерла его глиной с песком. Как и прочую грязь.

Если бы она вспомнила свой сон и рискнула бы расспросить кого-нибудь из слуг о дымной фигуре над озером, то узнала бы, что фигуры этой никто из них не видел. Да, был костер. Да, Госпожа над ним колдовала, и дым действительно был какой-то странный, не иначе как колдовской. Но — рассеялся, как и положено всякому дыму.

Но Атенаис была слишком напугана угрозой Нийнгааль, чтобы с кем-либо заговаривать. Да и смутный сон не особо её тревожил — ну, пела, ну, колдовала, так ведь на то она и жрица — Старшая Жрица! — чтобы колдовать. Сама же Атенаис дымной и странно живой тучи над озером более не видела — наяву обычные люди не видят таких вещей.

Нийнгааль ждала ее у входа в шатер, сидя на краю накрытого к вечерней трапезе ковра. Была она, похоже, в на редкость хорошем расположении духа — чудо из чудес! Одарила доброжелательной улыбкой и даже сделала изящной ручкой приглашающее движение — присоединяйся, мол.

Атенаис не рискнула сделать вид, что не заметила — в последние дни настроение прекрасной госпожи менялось стремительней, чем весенняя погода в горах. За ослепительно солнечной улыбкой по малейшему поводу — или даже без оного — могла немедленно последовать такая буря, что крошились в мелкую пыль и столетние камни. Человеческая плоть, конечно, иногда бывает куда прочнее таких камней, — так, во всяком случае, уверяют истории! — но проверять это утверждение сказителей на собственной шкуре Атенаис пока не хотела.

А потому присела на дальний от Верховной Жрицы край ковра, склонив голову в знак почтительности и благодарности. И даже взяла из корзинки какой-то сушеный фрукт.

Она, конечно, предпочла бы поужинать одна, и, желательно — внутри прогретого жаровнями шатра, но выбирать не приходилось. Впрочем, умостившись как следует, она поняла, что теперь, когда замерзшие ноги поджаты и полностью накрыты теплой накидкой, ей не так уж и холодно. Да и волосы за время прогулки успели высохнуть.

— А ты действительно красавица… Я не ошиблась в выборе.

Атенаис вздрогнула и подняла глаза. Верховная Жрица Деркэто смотрела на нее пристально, но по-прежнему доброжелательно. Выглядела она благодушной и удовлетворенной, и — еще одно чудо! — похоже, никуда более не спешила.

Следующие слова подтвердили возникшие у Атенаис предположения:

— Мы задержимся здесь на несколько дней — животным надо набраться сил для перехода через пустыню. Да и нам отдохнуть не мешает. Ты ешь, ешь, не стесняйся! Запеченная рыба чудо как хороша! А главное — она не сушеная. И не соленая. Свежая! Ты только попробуй — язык проглотишь! И поворота клепсидры не прошло с тех пор, как била она серебряным хвостом в прозрачных водах этого дивного озера. Очаровательное местечко, правда? Я специально велела накрывать на воздухе, надоела эта вечная затхлость внутри шатров. Да и вид отсюда красивый. Только взгляни на озеро! Какой волшебный закат!

Атенаис послушно посмотрела на озеро, хотя теперь, после восторженных излияний Нийнгааль, любоваться красочными переливами закатных отсветов над горами и на воде не было ни малейшего желания. Неожиданная и какая-то слишком активная доброжелательность Верховной жрицы начала вызывать у нее еще больший страх, чем презрение и чуть ли не откровенная ненависть последних дней. Почему-то вспомнились друиды-отступники — про них тоже старый Хальк рассказывал. Их еще травниками называли или грибными друидами. Потому что они не только вдыхали дым какой-то чудодейственной травки, но и пили специальный отвар из ядовитых грибов.

Эти грибы и травки давали отступникам небывалую силу. Дух надышавшегося или испившего отвар отделялся от тела и поднимался до самых небес, где на равных беседовал с богами, узнавая все их помыслы и чаяния.

Казалось бы — чего еще желать? Атенаис тогда прямо спросила Халька, может ли их тарантийский друид дать ей эту травку или отвар — она очень-очень хотела бы побеседовать кое-с кем из богов. А еще лучше — богинь. У них бы нашлось о чем поговорить!

Вот тогда-то Хальк и объяснил, кряхтя и вздыхая, что не все так просто было с этими травками. Не зря же сами друиды объявили своих чересчур увлеченных отварами и дымокурениями собратьев отступниками и публично срезали их имена с Великого Древа.

А дело все было в том, что чересчур рьяно соблюдающий грибные ритуалы друид через какое-то время уже не мог жить без своих ядовитых отваров и курений. Лишенный их, он впадал в неистовство, мог неделями не спать и не есть, был готов совершить любые подвиги и преступления, только чтобы добраться до вожделенного зелья. Такие друиды с голыми руками бросались на вооруженных стражников — и зачастую побеждали. Они становились подобны демонам — злые, безумные и почти неуязвимые.

Мысль, заставившая Атенаис содрогнуться под теплой накидкой, заключалась в том, что Верховная Жрица ведет себя очень похоже на то, о чем когда-то рассказывал старый свиткохранитель. Все предыдущие дни она была неутомима и зла, ничего не ела и почти не спала, с каждым поворотом клепсидры становясь все более нервной и раздражительной. В последнюю ночь, уже после перевала, она чуть ли не в голос рыдала, когда все-таки пришлось остановиться. И пинками подняла людей и животных задолго до света — первое время пришлось идти практически наощупь.

Она действительно вела себя так, как ведут себя друиды-отступники, лишенные своего зелья. А сегодня…

Сегодня она была благодушна и довольна, много говорила и восторгалась всем подряд. И — никуда уже более не торопилась.

Совсем как друид-отступник, наконец-то всласть надышавшийся дымом своей вожделенной травки и наобщавшийся со своими богами так, что больше уже и не хочется…

Может быть, та вчерашняя трава, что Нийнгааль в костер бросила, вовсе и не во сне была? Может быть — этот отступнический ритуал именно так и выглядит?

— Ты прекрасна, дитя дикого короля из далекой страны.

Нийнгааль больше не смотрела на озеро. Она на Атенаис смотрела. В упор. Со странной смесью восторга, печали и раздражения. И еще чего-то, очень похожего на ревность.

— Волосы как шелк и такая нежная кожа… Не удивительно, что Он тебя одобрил… Он был ласков со мной. Я всегда привожу ему лучших. А из тебя получится просто чудесная невеста. Самая лучшая за последние полсотни зим…

Похоже, в этот момент грусть взяла верх над переменчивым настроением Жрицы Деркэто. Атенаис отстраненно подумала, что это очень похоже на воздействие крепкого вина. Но ведь Жрица почти не пьет — так, слегка подкрашивает вином воду для вкуса, и все.

Значит, действительно, травка.

Но травка там или не травка, подобным состоянием своей похитительницы стоило воспользоваться и узнать хотя бы что-нибудь о том месте, куда ее везут. Только расспрашивать следует осторожно и издалека. Пусть считает обычным девичьим любопыством.

— А этот Повелитель, Госпожа, он… красив?

Нийнгааль рассмеялась, запрокинув голову. Смеялась она долго, и под конец этот истеричный и совсем не хрустальный смех ее был больше похож на плач.

— О! Он самый красивый Повелитель во всем подлунном мире!

Глаза ее оставались сухими и цепкими. И от Атенаис потребовалось немалое мужество, чтобы продолжить расспросы под обжигающим взглядом этих лихорадочно прекрасных глаз. Но расспросить было нужно. Особенно теперь, когда окончательно стало ясно, что отец ничем не сможет помочь. Он явно потерял их след, иначе не была бы Нийнгааль так спокойна.

— Он богат?

Снова смех — на этот раз короткий и сухой.

— Очень. Ты поразишься, когда увидишь его башню. Стены внутренних покоев там сплошь выложены драгоценными камнями, а вся металлическая утварь — только из золота и серебра.

— А эта его башня… я скоро ее увижу? Она далеко?

— Уже нет. Радуйся, прекрасная дочь короля-варвара! Еще каких-то два-три дневных перехода через Шан-э-Сорх — и ты увидишь знаменитую Рубиновую Башню. И своего будущего супруга. Он уже ждет тебя.

Атенаис слегка приободрилась.

Если нет возможности сопротивляться — может быть, стоит смириться с неизбежным и попытаться получить максимальное удовольствие из любой, пусть даже и самой плохой, ситуации?

Королевские дочери лишены возможности выбирать себе супругов сами, это ведь общее явление. Рано или поздно отец все равно нашел бы ей политически выгодного мужа. А она, возможно, до самой свадьбы его бы так и не увидела. Так стоит ли так уж сильно негодовать по тому поводу, что выбор этот сделан не отцом и несколько раньше того времени, на которое она рассчитывала?

Может быть, все еще даже и к лучшему обернется. Не для людоедских культов последователей Йога похитили ведь. А самому Повелителю в законные супруги, хоть и неясно, кто он такой, этот Повелитель, и кем же он, собственно, повелевает! Но чем этот неведомый Повелитель Нийнгааль хуже какого-то черного короля, вполне возможно, уже давно припасенного для нее отцом? Он ведь тоже что-то вроде здешнего короля, раз уж даже Высшая Жрица Деркэто называет его Повелителем. К тому же — красивый и богатый, что тоже немаловажно…

— Госпожа, а что такое Шан-э-Сорх?

— Это пустыня. — Нийнгааль хихикнула. Похоже, ее забавляло, что кто-то может не знать таких простых вещей. — Великая Красная пустыня Шан-э-Сорх! Слышишь, как даже в самом названии этом шуршит под ветром колючий красный песок? Ш-ш-шан-э-С-с-сорх-х-х, Ш-ш-шан-э-с-с-сорх… Вот там, среди вечных ветров за чудным оазисом Ахлат, и стоит Рубиновая Башня моего Повелителя…

Красная пустыня Шан-э-Сорх.

Атенаис почувствовала себя так, словно ее со всей силы ударили в живот. Кое-что из рассказов Халька про эту самую Красную Пустыню она все-таки помнила. В частности — то, что в этой пустыне никто не живет, кроме диких кочевников. И Повелитель, про которого рассказывает Нийнгааль, наверняка повелевает многочисленной дикой ордой полуголых пустынных бродяг. С нее станется!

И тогда вполне объяснимым становится ее непонятное до этого времени злорадство — она ведь ни в чем не обманывает свою пленницу. Главарь кочевников действительно может владеть несметными с точки зрения городского жителя богатствами — в Красной пустыне много заброшенных городов, в полузасыпанных красным песком капищах полно богатых подношений давно уже забытым богам.

Кочевники действительно едят из золотой посуды — но при этом такую гадость, от которой отказался бы и последний тарантийский нищий. Да и гадости этой — и то не досыта.

Они действительно могут облицовывать драгоценностями стены своих убогих жилищ, но при этом живут впроголодь, ходят в страшном рванье и спят почти что на голой земле…

И вот ей, воспитанной в одном из утонченнейших королевских дворов подлунного мира, предстояло стать женой одного из… этих?!

— Госпожа, я все-таки дочь короля Аквилонии! Я не могу стать женой какого-то … простого человека!

Потрясение было настолько сильно, что она не сдержалась. Только в самый последний момент опомнилась и сумела-таки заменить уже почти сорвавшееся негодующе-презрительное «дикаря-кочевника» более нейтральным «простого человека». Но все равно — неосторожно. И за меньший проступок Высшая Жрица могла пребольно крутануть за ухо или отвесить тяжелую затрещину.

Атенаис втянула голову в плечи и напряглась, в любой момент готовая отскочить.

Но чудеса продолжались — ее выходка, похоже, не только не привела Нийнгааль в ярость, но даже и развеселила.

— В таком случае — радуйся, прекрасная дочь аквилонского короля! — сказала Высшая жрица Деркэто, склонив голову набок и усмехаясь чему-то, известному только ей одной. — Мой повелитель — не простой человек. Больше того — он вообще не человек. Он — Великий Хранитель Великой Красной Пустыни Шан-э-Сорх, владелец Рубиновой Башни, непосвященными и неумеющими видеть прозванной Черной, тот, чье имя не стоит произносить вслух лишний раз. Но тебе-то, его невесте, думаю, можно его услышать… Его зовут Горгон. Демон Древней Ночи Горгон. Так что радуйся, дочь короля Аквилонии. Радуйся, пока еще можешь…

Наверное, нет более величественного и устрашающего зрелища, чем передвижения огромной массы вооруженных людей, объединенных какой-то общей идеей. Тем более что идеи, объединяющие большую массу вооруженных людей, чрезвычайно редко бывают мирными…

Армия Объединенных сил Шема неторопливо втекала в долину, расположенную между Хребтом Крови Атталоса и Клыками Зафура. Казалось, это пришла в движение сама земля — пешие и конные воины вперемешку заполняли небольшую долину от края до края, выплескиваясь отдельными отрядами на подножия предгорий, словно река в полноводье.

Это было даже красиво.

Во всяком случае, здесь, у подножия двух хребтов, не было вездесущей пустынной пыли, что поднималась за войском огромным дымным шлейфом на тракте до Сабатеи. Да и потом — тоже.

Именно из-за этой пыли Конан предпочитал ехать во главе своего войска. И пыль не глотаешь, и с постоянными вопросами никто из подчиненных не лезет — особенно, если ускакать вперед подальше.

Впрочем, большинство остальных военачальников очень скоро правильно оценили все выгоды подобного стиля передвижения. И теперь, чтобы остаться одному, приходилось подниматься повыше по неровному склону, удаляясь не столько вперед, сколько в сторону. Зато сверху хороший обзор. А отстать и снова попасть в пылевое облако Конан не боялся — как уже говорилось, пыли в долине почти что и не было. Как, впрочем, и дорог.

Армия шла по бездорожью.

Вернее, ползла.

Тут хоть весь день проведи за скачкой поперек, от одного хребта к другому — все равно не сильно отстанешь…

— Эй, Аквилонец! Там тебе колдунов поймали!

В первый момент Конан даже не понял, что обращаются к нему. Подосадовал даже, что кто-то никчемными воплями прервал его уединенные размышления. И потом только сообразил. И обернулся, не совсем уверенный, обрадовало ли его то, что теперь его называют уже не таким привычным «киммерийцем».

Впрочем — чему удивляться? В Аквилонии он прожил куда больше зим, чем на своей горной и уже почти позабытой родине…

— Помнишь, ты просил, если вдруг по дороге попадутся? Ну, вот, ребята и расстарались…

Скай скалил зубы в черную курчавую бороду, смотрел весело и весь словно бы пританцовывал в седле от избыточной жажды действия. Молодой жеребец под ним тоже словно бы пританцовывал, готовый в любой миг сорваться в галоп по малейшему знаку своего неугомонного седока. Конан с трудом подавил невольную усмешку — слишком уж эти два юнца были схожи, даром что один на двух ногах, а другой — на четырех.

И соколы его — во всем под стать своему командиру. Наверняка ведь все окрестные скалы облазили, чтобы выполнить мельком высказанное пожелание.

— Наверняка какие-нибудь выжившие из ума деревенские знахари, могущие предсказать лишь смену дня и ночи? — Конан скрыл довольную усмешку под преувеличенным скепсисом. Ему нравилось подначивать образованного и утонченного главаря асгалунских разбойников — слишком уж живая и непосредственная была у того реакция.

Вот и сейчас не обманул ожиданий — взвился на дыбы, вместе со своим жеребцом, загарцевал вокруг, забегая то слева, то справа, глазами засверкал и даже словно бы ростом стал выше:

— Обижаешь, король Аквилонии! Какие знахари?! За что моих людей позоришь?! Почему думаешь, что они не могут отличить настоящего колдуна от лишенного разума горе-предсказателя, неспособного отыскать свой нос без подсказки богов?! Они три дня загоняли коней, обшарили все окрестности, добрались до самых Шартоумских рудников, но притащили лучших из лучших среди тех, кого смогли найти! Никогда у самого Шустрорукого Бела не было таких помощников, клянусь его ловкими пальцами! Ай, зря так говоришь, король Аквилонии!

Конан не выдержал и расхохотался — громко, в голос, запрокидывая голову и рождая в ущельях гулкое эхо:

— Уговорил, языкастый! Твои соколы не могли притащить падаль. Ладно, веди!

Колдунов было четверо.

Один молодой и очень растерянный друид, двое малопонятных стариканов в круглых укороченных шапочках вместо уже привычных кидарисов. Их ханди были грязно оранжевого цвета, и такого же цвета треугольнички украшали черные войлочные шапочки. Эти двое вяло переругивались, сидя на земле — привычно так переругивались, без огонька. Из чего Конан сделал вывод, что в паре они работают давно и надоели друг другу хуже престарелых супругов.

Четвертый стоял немного в стороне от остальных. И сразу привлекал к себе внимание.

Пожалуй, только он один из них и был достоин громкого звания колдуна — гордый и величественный, в длиннополом дорожном плаще с капюшоном, по случаю теплого дня отброшенным на спину, с дорожной котомкой, которую он даже не потрудился снять с плеча — так и стоял, словно и не замечая ее веса. Явный странствующий маг, привычный к дорожным превратностям и крутым поворотам судьбы. Он не выглядел ни растерянным, ни испуганным. Словно просто зашел в гости, а не был притащен насильно. И наверняка ведь — притащен безо всякого уважения к своему сану и достоинству.

Конан спрыгнул с коня, подошел поближе к друиду и старикам. На мага в темно-сером плаще он не смотрел. Вечернее солнце светило в спину, и черная огромная тень короля Аквилонии накрыла всю троицу.

Друид сжался и стал выглядеть совсем мальчишкой, старики заелозили на тощих ягодицах и попытались отползти, словно тяжесть конановской тени была непосильна их старческим плечам.

— Не бойтесь, здесь никто не причинит вам зла, — негромко проговорил Конан, помня о гулком эхе в ущельях и потому стараясь умерить свой подобный горному обвалу грозный рык до вполне терпимого отдаленного рокота. — А если вы не шарлатаны и докажете свое умение на деле — так еще и по двойному золотому льву получите. Каждый.

За спиной сдавленно охнул прислушивавшийся к разговору Сай. Еще бы! Он, хоть и разбойник, но прежде всего — шемит. А, значит — купец. И наверняка мгновенно произвел пересчет на привычные шемские сикли.

Двойной аквилонский лев равен десяти золотым аквилонским же кесариям. Выше него только феникс, оценивающийся в двадцать кесариев. А аквилонский кесарий в последнее время стал куда тяжеловеснее среднего шемского сикля. В меняльных лавках за него за один дают три-четыре асгалунских или пять шушанских, а на сабатейские или, допустим, саркские сикли ежели переводить — так и вообще считать замучаешься!

Двойной золотой аквилонский лев в этих краях — целое состояние. Можно богатый рудник купить. Или целую деревню рабов. Можно даже, сильно постаравшись, правда, на пару с кем-нибудь и небольшой караванчик соорудить, если склонность к этому делу и хватка имеются…

— Услуг какого рода Великий Господин желает от своих ничтожных слуг?

Вот теперь эти трое смотрели хотя и с испугом, но куда заинтересованнее. И огромная тень Конана более их уже не смущала — они даже поближе придвинулись, чтобы ни слова не пропустить, а друид так и в церемонном поклоне изогнулся.

— Не могу отвечать за своих невольных спутников, имен и достоинств коих не знаю, но счастлив сообщить Великому Господину, что сам я много ветвей преодолел на пути по стволу своего мастерства! И, хотя до вершины еще далеко, немногие могут похвастаться, что они лучше Айгуна-друида знают все корневые плетения и умеют…

— Мне все равно, кто вы такие и как вас оценивают другие, — перебил Конан чрезмерно словоохотливого юнца. — Задание же у меня такое — я хочу знать, где мои дочери. Что с ними происходит сейчас и что их ожидает в ближайшем будущем. О вознаграждении я уже говорил. Приступайте…

Мимо проехала тяжело груженая повозка. Остановилась. С нее попрыгали пристроившиеся отдохнуть пикинеры, принялись шустро и привычно возводить походный шатер. По всей долине светлячками загорались костры, где-то уже перекликались часовые — неповоротливая махина армии потихоньку останавливалась и начинала готовиться к ночевке.

Конан отошел к наполовину разгруженной повозке, присел на край, наблюдая за приступившими к своему ремеслу предсказателями.

Друид, порыскав немного, нашел кустик какой-то пыльной травки, почему-то понравившийся ему больше всех прочих, рядом растущих, таких же пыльных и невзрачных кустиков. Достал из-за пояса флягу, капнул пару капель в пыль у самых корней, потом и сам сделал глоток. Встал на колени, низко наклонился к траве, чуть ли не касаясь ее носом — показалось даже, что нюхает. И впал в задумчивость.

Старички вели себя куда более активно. Один из них сбегал к ближайшему костру и принес горящую ветку. За что тут же получил нагоняй от второго. Пламя с ветки было сбито и безжалостно затушено о землю. После чего саму ветку тщательно отряхнули от пыли и сора. И снова подожгли — но теперь уже при помощи вынутого вторым старичком из дорожной сумы непривычной формы огнива.

Понятно. Эти, стало быть, — огнепоклонники. То-то балахоны на них оранжевые и на шапках — языки пламени нашиты. На костре гадать будут. Фляга у них тоже имелась, но вряд ли кому понравилось бы из нее хлебнуть — от нескольких прицельно уроненных тягучих и маслянистых капель крохотный костерок взвился длинным языком выше человеческого роста и затрещал угрожающе. Один из старичков зашелся в дерганом хихиканье и захлопал в ладоши, второй тут же отвесил ему затрещину и заставил зачем-то дуть на и без того хорошо разгоревшееся пламя.

Четвертый маг ничего делать не стал. Не вынул из мешка хрустальный шар и связку черепов, не приказал принести черного петуха или даже барашка. Просто стоял, скрестив на груди руки и по-прежнему высокомерно глядя куда-то вдаль.

Конан не стал вмешиваться. Кто их знает, этих магов? Может, это у него как раз-таки способ гадания такой — стоять и вдаль смотреть! Не лезут умные люди в чужую таверну со своим пивом, и друидов не учат разговаривать с деревьями. Настоящего мастера учить — портить только.

Это даже хорошо, что они все так по-разному гадают. Больше вероятность успеха. Не одно, так другое сработает. Должно же хоть что-то сработать?..

Один из старичков тем временем качнулся совсем близко к костерку, что-то разглядывая в пламени. Так, что чуть не опалил свой длинный нос. Отшатнулся испуганно, замахал руками, но тут же восторженно заверещал, многократно кланяясь в сторону Конана:

— Радуйся, Великий Господин, да не забудет тебя Адонис своими милостями! Твои дочери в добром здравии! Их обеих готовят к свадьбам! Одной суждено стать супругой великого короля, который в скором времени объединит под своею могучей рукою весь Шем, да благословит его Иштар! А вторую твою дочь я видел в окружении рубинов! Целой груды рубинов! Это огненный камень, его легко разглядеть в пламени, он проясняет предсказание. Твою вторую дочь жених осыпал сказочным богатством, я видел тысячи и тысячи камней!

— Радуйся, Великий Господин! Чего еще желать счастливому отцу?! И да не забудут тебя своими милостями боги так же, как и ты не забудешь своими бедных предсказателей! — вторил ему второй, тоже кланяясь.

Конан презрительно фыркнул.

— Ваше предсказание не стоит и ломаного медного дебена. Я и сам могу себе такое предсказать. Что за мужей вы пророчите моим дочерям? Да кто они такие?! Свадьбы, говорите… Ох, доберусь, будут им свадьбы, Митрой клянусь! И королю этому недоделанному. И на главный вопрос вы так и не ответили — где моя старшая дочь? Ну?!

Старички в панике снова низко склонились над костерком, задули, забормотали что-то.

— Не ругай их так сильно, Великий Господин, — негромко сказал молодой друид, поднимаясь с колен. — Они не так уж и неправы. Свадьбы действительно готовятся. Во всяком случае, насчет одной я уверен точно.

— Трава нашептала? — Конан сплюнул, всем своим видом выражая презрение.

К его удивлению, молодой друид не смутился и не стал оправдываться. Кивнул только, словно в словах короля Аквилонии не было ничего странного.

— Мудрость Великого Господина не знает границ. Говорить с травой — одно из самых важных умений любого друида. Корни травы глубоки и плотно переплетены под землей с корнями другой травы, кустов и деревьев. То, что видит одна травинка — знает вся трава подлунного мира. Любое дерево спроси — и оно тебе ответит. Только нужно уметь правильно спросить…

— Ты — умеешь? — Конан снова сплюнул.

И опять друид не смутился. Только голову чуть склонил.

— Умею. Потому и уверен в отношении свадьбы. По-крайней мере — одной. Это на полуночный восход отсюда, шесть-семь дневных переходов. Большой каменный город. В городе много камня и мало травы, но трава все-таки есть и там. А во внутреннем дворике дворца — целый сад…

— Ну и что она тебе нашептала, твоя трава?

Юнец держался с достоинством, свойственным лишь истинным мастерам своего дела. И Конан почувствовал, что против собственного желания проникается к нему невольным уважением. Хотя, конечно, и не собирался этого показывать.

Друид помолчал, прежде, чем ответить. Усмехнулся почти вызывающе.

— Трава нашептала мне, что твоя младшая дочь не очень-то счастлива там, Великий Господин Конан, король Аквилонии.

— Ее бьют? Обижают?! Или это отродье Нергала осмелилось… — Конан так стиснул ладонью рукоять меча, что костяшки пальцев побелели, а дубленая кожа жалобно скрипнула под пальцами.

Друид замотал головой:

— Нет, нет, все не так страшно. Просто ей плохо. И одиноко. И замуж она не хочет. Даже за короля. Он ей совсем не нравится.

Конан почувствовал, что огромный камень, придавивший было грудь, стал легче соколиного перышка. Ухмыльнулся, представив несчастную Лайне. Пожалуй, Селига и его приближенных стоило пожалеть. И поторопиться к Шушану хотя бы из чистого человеколюбия — Лайне, которой плохо, могла быть по-настоящему несносна. И незавидная участь ожидала того, кому в этот миг не посчастливилось ей не понравиться!

Когда первоначальная тревога отступила, Конан сощурился, внезапно осознав до конца все слова друида.

— А о том, кто я такой, тебе тоже трава нашептала?

Друид промолчал, только склонил утвердительно голову. Улыбка его при этом была чуть насмешливой — настоящая улыбка уверенного в себе профессионала.

— Ладно. Допустим. Хотя все это ты мог узнать и без травы, просто поговорив с кем-нибудь из моих воинов. Но на основной вопрос ты так и не ответил. Где моя старшая дочь? Что об этом говорит твоя трава?

Друид перестал улыбаться. Отвел глаза.

— Я не смог ее обнаружить. Вернее, я не смог обнаружить, где она сейчас. Есть много отрывочных воспоминаний, она собирала разные травы в степи, но это было почти пол-луны тому назад… Есть еще что-то про озеро. Это уже ближе, два дня назад. Но я так и не понял, где расположено это озеро, там все словно в дыму, и трава почему-то не хочет об этом говорить. Я пытался спросить, где твоя дочь сейчас, но трава молчит. Может быть, дело просто в том, что уже осень, и травы потихоньку впадают в зимнюю спячку. А, может быть, там, где сейчас находится твоя старшая дочь, просто нет никакой травы…

— Или трава там проклята.

Конан был куда выдержаннее молодого друида. Поэтому он не вздрогнул.

Но на прозвучавший голос они обернулись одновременно.

— Ты имеешь в виду какое-то конкретное место?

— Да. Оазис Ахлат. Он же — «Проклятый». Куда уж конкретнее.

Странствующий маг, за все это время не пошевеливший даже пальцем, не изменил себе и сейчас. Он застыл неподвижным каменным изваянием в десятке шагов. Но при этом голос его звучал отчетливо, словно находился он рядом, буквально руку протяни. Да и сам он, похоже, разговор Конана и друида слышал прекрасно.

Но, как бы там ни было, сам Конан не привык разговаривать с человеком, стоя от него в добром десятке шагов.

— Ты считаешь, что моя дочь именно там? — спросил он, подойдя к магу почти вплотную. — Почему? Ты ведь не гадал — я смотрел за вами всеми, и видел что ты не гадал!

Маг усмехнулся, сощурив узкие черные глаза. Вблизи было видно, что плащ у него изготовлен не из ткани, а из тонко выделанной кожи со странным чешуйчатым рисунком, напоминающим рисунок на шкуре крупных змей. Но ведь плащ бесшовный, а змей такого размера просто не бывает.

— Настоящий маг ищет ответ на вопрос еще до того, как вопрос этот ему зададут. Иначе какой же он маг! — Презрительный взгляд в сторону остальных предсказателей был коротким, но заметным. Очень заметным.

— Я бы вполне мог убить всех твоих посланцев. Во всяком случае — многих. Но мне стало любопытно. К тому же только глупец не понял бы сразу, чьи именно это люди. Вот я и решил не сопротивляться, а поспорить сам с собой о том, какого рода магические услуги вдруг так срочно понадобились великому королю Аквилонии. И, как видишь, выиграл.

— Оазис Ахлат? Ты его увидел в своем хрустальном шаре — или чем ты там пользуешься?

— Не совсем. Хрустальный шар и прочие побрякушки не нужны истинному магу. Важно понять структуру, а получить нужные сведения можно из всего. Полет птицы в небе, форма облаков, трещина на скале, цвет закатного солнца, упавшая ветка. Твою дочь везут в оазис Ахлат. Вернее — в Черную Башню, что расположена прямо за ним, в стороне от места традиционного паломничества. Легенды гласят, что в этой башне еще со времен Старшей ночи обитает один из старейших демонов этого мира — тот, чье имя не советуют произносить вслух.

— Горгон! Иштар милосердная! То-то у нее то заклятье паучьим было! Ну, там, на гробнице, помнишь? Я еще удивился тогда — почему паук, а не павлин или лингам, но я даже и подумать не мог…

Конан и не заметил, когда к ним успел подойти Закарис. Но услышать король Асгалуна успел, похоже, достаточно.

Маг еле-заметно усмехнулся. Словно то обстоятельство, что имя древнего демона вместо него назвал кто-то другой, доставило ему странное удовлетворение. Подтвердил:

— Да. Именно так его и зовут. И твою дочь готовят ему в невесты. А это значит, что ничего хорошего в ближайшем будущем ее не ожидает. И тебе следовало бы поторопиться, если ты всерьез намерен ее спасти.

— Спасти от свадьбы?

— От свадьбы — в первую очередь. Потому что у Демонов Старшей Ночи не бывает живых невест…

Глаза у мага были черными. И теперь, в незаметно подкравшейся темноте, прореженной лишь рыжими отблесками костра, они казались бездонными провалами, в которых нет ничего, только пустота. И высокомерие.

— В черную башню жрицы часто привозят прекрасных невинных девушек. Но ни одна из них не пережила ритуала первой брачной ночи. Демону не нужны их тела, ему нужна лишь их жизненная сила, молодость и невинность. Эти деревенские шарлатаны — презрительное движение подбородка в сторону коллег, — кое-что умеют и кое-что видят. Но вряд ли понимают то, что видят. Рубины. Ха! В черной башне действительно много рубинов. Целые груды. Именно в эти камни превращались, застывая, капли крови прежних невест повелителя башни. Стены некоторых внутренних покоев там выложены рубинами в несколько рядов. Твоя дочь добавит башне украшений…

— Она жива?! Здорова?!

— Конечно! Пока. До Ритуала ее никто и пальцем не тронет, жрицы хорошо пекутся о сохранности жертвенной невесты.

— Этот Ахлат… он далеко отсюда?

— Напрямую — не очень. — Маг шевельнул головой, обозначив кивок в сторону невидимого в темноте горного хребта, нависающего над долиной с рассветно-полуденной стороны. — Только напрямик тут не пройти. Гряда неприступна. Вам придется обходить. Или сначала точно на рассвет, до плоскогорья, там уже вполне проходимо, а потом через пустыню на полдень. Или назад вернуться, обойдя горы с полуденной стороны, а потом уже двигаться на восход. Так и так — уйдут дополнительно два, а то и три дня. Так что вся дорога займет не меньше восьми дней. А то и все десять.

— А Ритуал? Когда его проведут?

— Все ритуалы Черной Башни совмещены с лунными циклами. И этот — тоже…

Большего можно было и не говорить.

Конан вскинул голову. Над черной кромкой гор разливалось слабенькое еле-заметное свечение — где-то там, пока еще невидимая за грядой, выползала на ночное небо долька ущербной луны. Не слишком-то широкая такая долька, тающая с каждой прошедшей ночью. Словно весенняя льдинка…

До новолуния оставалось не больше семи дней.

— Ты заслужил свою награду, маг… — Голос скрипел, с трудом протискиваясь через сведенное судорогой горло. — Расплатитесь с ним. И с остальными тоже. Они старались…

Распорядился Конан уже на ходу. И быстро пошел к своему шатру, не оглядываясь. До утра оставалось слишком мало времени — и слишком много дел, которые обязательно надо было успеть сделать.

… В свете убывающей луны странствующий маг разглядывал врученную ему в качестве платы золотую монету. Даже в столь тусклом освещении было отчетливо видно, что это — не аквилонский кесарий. И даже не двойной лев. Слишком светлая, слишком тяжелая и — он попробовал ее на зуб — слишком твердая.

Платиновый феникс.

Усмешка мага из просто высокомерно-презрительной превратилось в злорадно-удовлетворенную. Больше всего на свете он любил именно такие дела — когда жертва не просто покорно следовала роли, отведенной ей магом в своих планах, но к тому же еще рассыпалась в благодарностях. Да еще при этом и сама платила за возможность эту самую роль исполнить.

И немало, заметьте, платила.

Платиновый феникс. Ну надо же! Кто бы мог заподозрить в престарелом варваре родительскую любовь такой силы?

Но тем лучше.

Он не станет медлить или раздумывать. И уже завтра с утра пораньше повернет свою армию в сторону Ахлата. Во всяком случае — большую ее часть. Обязательно повернет.

И потеряет на этом не меньше луны.

Случайные паломники, захваченная жрица, да что там — любой местный житель сразу же растолкует варвару его ошибку. Ритуал Обретения Невесты действительно приурочен к луне. Но — к полной луне. Да и не к каждому полнолунию — тут должны быть особые предзнаменования…

Так что на пол-луны он вместе со всей армией там застрянет, это как минимум, при самом неудачном стечении обстоятельств. А если повезет — то и на более долгий срок. Да и после проведения обряда — вряд ли сразу уйдет, сначала отомстить попытается.

Захватить башню он, конечно, не сможет — у Демона Старшей Ночи магических сил хватит и на десять подобных армий. Было бы просто чудесно, если бы та древняя тварь размолотила это сборное войско в пыль, но на такое вряд ли стоит надеяться. Горгон — демон-хранитель, он не станет нападать первым и вряд ли высунется за пределы охраняемой башни. А внутрь эти горе-вояки попасть не смогут — для мужчин башня неприступна…

Солнечный феникс.

Между прочим, целое состояние в здешних нищих местах. То-то эти жалкие деревенские шарлатаны поспешили удрать, даже на ужин не остались! Перепугались небось, что плату назад отберут. Или вообще прирежут — за такую-то ценность!

Сам же маг приглашением воспользовался и отужинал с отменным удовольствием. Он не разделял глупого варварского предрассудка о том, что нельзя разделять трапезу со своими врагами или теми, кого собираешься убить. Если враг твой не знает, что он тебе враг — он же не сможет подсыпать тебе отравы, ведь правда? Тогда в чем же дело? Почему бы и не отужинать, коль приглашают? Тем более что путь предстоит долгий и трудный, и отвлекаться на раз-ные времязатратные глупости вроде охоты и приготовления пищи в ближайшие дни и ночи будет некогда.

Маг спрятал золотую монету в тайный кармашек на поясе и зашагал по ночной дороге в сторону полуночного рассвета. На его лице продолжала блуждать удовлетворенно-глумливая улыбочка.

Он и представить себе не мог, что иногда ошибаются даже маги. И даже — маги его уровня. Он еще очень многого не знал, странствующий боевой маг из далекой Стигии. В том числе и того, насколько разнообразна и полна сюрпризами окажется его жизнь уже в ближайшие дни.

И насколько неприятными будут некоторые из этих сюрпризов…

— Я хочу, чтобы армия продолжала поход на Шушан. Во главе останется Закарис, как и раньше. Так что тут почти ничего не изменится. Да моего отсутствия даже не заметят! Я возьму с собой совсем небольшой отряд. Не больше пары сотен. И — только конных. Так мы должны успеть…

— С жалкими двумя сотнями — против Демона Древней ночи?!

Закарис был искренне потрясен. Остальные военачальники тоже хмурились, хотя и не рисковали высказывать свои сомнения вслух.

— Против магии Древней Ночи все равно — что пара сотен, что пара сотен тысяч. Силой ее не одолеть, многие пробовали. Большой отряд потеряет в скорости. А скорость — сейчас самое важное. Может быть, ее еще нет в этой башне? Может быть, мы сумеем перехватить похитителей по дороге? Мы должны быть там как можно раньше! И мы там будем. Как можно раньше. Все. Я сказал.

Он не стал дожидаться очередных возражений и покинул шатер — только звонко хлопнула ткань за спиной. Он уже успел поговорить с полудюжиной наиболее приглянувшихся ему десятников и заручиться их согласием. Оставалось еще трое-четверо. Не считая, конечно, черных драконов — те бы просто не поняли, отправься король на такое опасное дело без них. Да и не отпустили бы.

Полог шатра хлопнул еще раз. Заскрипели мелкие камни под сапогами. Знакомый и уже изрядно поднадоевший молодой голос насмешливо произнес:

— Знаешь, король, а я, пожалуй, составлю тебе компанию! — и тут же торопливо поправился. — Мы составим.

Конан скептически оглядел ладную фигурку в полном боевом облачении — это означало как минимум пару десятков метательных кинжалов, заткнутых куда только можно. Не считая, конечно, любимого трезубого сая для левой руки…

— Да? И зачем это мне, интересно, может понадобиться шайка бандитов с большой асгалунской дороги? Они и скорости-то не выдержат! Это тебе не караваны грабить — раз-два, налетел-удрал, тут ровный аллюр целый день держать придется. И при этом — коня не запалить. Твои не смогут.

— Э-э, зачем так говоришь?! Не надо так говорить! Каждый из моих соколов в бою десятерых стоит! А на конях они — как ветер! Как ураган! Не догонишь! К тому же… — тут Сай хитро улыбнулся, задвигав бровями и сверкнув крепкими белыми зубами сквозь курчавую бороду. — Я знаю короткий путь через этот хребет. Хитрое такое ущелье, не всякий найдет. Завтра к вечеру будем уже на той стороне. Выиграем как минимум три дня. А то и четыре. А?!

Конан фыркнул.

— С этого и надо было начинать!

Песок действительно был красным.

Вернее даже — темно бордовым, цвета хорошо обожженного старого кирпича.

И ветер шуршал им, срывая с гребней барханов короткие тонкие смерчики, словно брызги красноватой пены с гребней волн винноцветного моря. Красные брызги.

Странно, но если разглядывать каждую песчинку отдельно, она казалась вовсе не красной, а почти черной.

Атенаис предпочитала не рассматривать этот песок слишком близко и пристально. Последнее время она старалась смотреть только вдаль, очень высоко держа голову. Чтобы даже случайно не задеть взглядом кого-нибудь из стражников или прислужниц.

Что ее старательно «не замечают», сама она заметила давно. Но раньше объясняла это самой себе угрозою Нийнгааль жестоко расправиться с любым человеком, с которым попытается Атенаис завести даже простой разговор, не говоря уж о дружбе. Но теперь поняла — дело не в этом.

Кому охота общаться с жертвенной курицей?

Кому охота уделять ей, заранее обреченной на суп, лишнее внимание?

Возможно, ее даже жалели. Во всяком случае, несколько раз она ловила на себе торопливые жалостные взгляды рабынь постарше. Возможно, они именно потому себя так и вели, что жалели. Им так проще было.

Ей тоже — в какой-то мере.

Во всяком случае, тот Ужасный Поступок, что совершила она сегодня утром, было бы ей очень трудно совершить, не отворачивайся все так старательно. Может быть — даже и вовсе невозможно было бы…

Она сморгнула. Показалось, что смутно-различимый мираж у самой грани земли и неба стал словно бы несколько четче и ближе? За три дня неспешного путешествия по красным барханам она привыкла к миражам, то и дело возникающим у самого края земли. Огромные деревья, причудливые замки, великаны в странных одеждах — иногда они были такой высоты, что головы их терялись в облаках. Они были очень реальными, но недолгими.

Этот же выглядел как-то странно. Слишком мелкий, слишком нечеткий, слишком… не желающий пропадать.

— Макан-э-Мардан, место паломничества… — пояснила подъехавшая Нийнгааль чуть ли не с нежностью в голосе. — Мы обойдем его стороной. Как и Ахлат. Ну вот, мы уже почти и приехали. Ночевать будем в башне!

Ее смех был хрустально звонок, как при самой первой встрече.

Атенаис опустила голову, подавив в зародыше разочарованный стон. Она так надеялась на еще одну ночевку в пустыне! Вчера она была слишком напугана самим фактом совершения Ужасного Поступка, чтобы сразу же воспользоваться его результатами. Но сегодня она была готова. Она уже все продумала, все рассчитала и приготовила заранее… не учла она только башни. Из башни сбежать будет куда труднее.

Атенаис подняла голову. Огляделась — уже без мешающего отчаянья, холодно и расчетливо. Прикинула.

И поняла — не выйдет.

Караван слишком растянут, сразу всех накрыть не получится. А если накрыть не всех — оставшиеся заметят неладное, слишком светло, она-то ведь на ночь рассчитывала. На стоянке можно было бы, конечно, и днем попытаться — на стоянке люди расслабляются и могут не сразу заметить странное. Но вряд ли стоит рассчитывать на остановку в такой близи от цели. Нийнгааль не позволит.

Нет. Сейчас действовать слишком рано — только зря растратишь секретное оружие и ничего не добьешься. Или слишком поздно — вчера надо было, дуре, действовать! Сразу же, как только… Ладно, что уж теперь.

Атенаис снова опустила голову. Сощурила злые глаза. Усмехнулась.

Ничего.

Из башни удрать, конечно, будет труднее, чем из почти не охраняемого походного лагеря в пустыне. Намного труднее.

Но кто сказал, что так уж невозможно?..

— Все известные современным исследователям Демоны Старшей Ночи — существа до предела очаровательные. Взять хотя бы этого Ксотли, Владыку Страха, что сидит на своей Великой пирамиде в Антилии! Жуткая дрянь! Питается душами. Причем прожорлив, нергалово отродье, просто невероятно! Каждые два-три дня требует новую жертву. Горгон по сравнению с ним просто птенчик, жертвенную невесту себе раз в десять зим выбирает. Да и драконов у него в подземельях не водится. Во всяком случае, я не слышал, чтобы что-то такое говорили. А вспомни хотя бы того же дарфарского Йога! Тоже жуть редкостная! А его ведь в этом забытом настоящими богами Дарфаре за истинное полноценное божество почитают! Ничего себе божество, которое заставляет своих подданных хотя бы раз в месяц вкушать человечинку! Заметь, не само даже питается, что еще можно было бы понять, демон все-таки! Нет! Он от последователей требует! Он им вообще запрещает есть что-либо, кроме мяса, ты можешь себе это представить?! У них еще такие смешные ритуалы, я читал…

Конан, знавший о последователях кровавого дарфарского божества или демона отнюдь не из чужих записей, мог бы много рассказать о проведении этих ритуалов своему молодому спутнику. И такого, что у слишком утонченного и излишне образованного разбойника надолго отпало бы желание так весело об этих ритуалах разглагольствовать. Самого Конана, например, долго потом еще мутило при виде свежеразделанных туш, а ведь он с малолетства отличался луженым желудком.

Но рассказывать об этом сейчас король Аквилонии не хотел.

И не только потому, что берег дыхание.

— А жрецы у Ксотли тоже смешные! Они на специальных ходулях ходят, чтобы над простыми людьми возвышаться! Специальные такие подпорки на подошвах обуви, больше локтя высотой. Смешно, правда?! А балахоны свои перьями расшивают! Зачем — непонятно? Будь этот Ксотли огромной птицей — тогда бы ладно, но у него нет перьев! У него вообще ничего нет! Просто огромная черная туча над острием пирамиды, и молнии из нее, я на миниатюрах видел… Но что приятно — сами жрецы магией совершенно не владеют, их власть держится только на страхе перед демонической сущностью их великого и ужасного покровителя. Вот бы хорошо было бы, если бы и жрецы Горгона тоже ничем бы особым не владели! Хотя он, конечно, не такой злобный демон, на одном страхе не удержался бы, придется драться! А у Ксотли на самом верху пирамиды жертву укладывают на специальный камень, и старший жрец еще живому человеку вырывает сердце. Представляешь?! Некоторые исследователи даже утверждают, что одной из привилегий старшего жреца является почетная обязанность съесть это сердце сырым…

— Сай!

— Что?

— Ты бы… поберег дыхание. Подъем крутой.

Дочь короля не может украдкой брать чужое, словно мелкий воришка на городском рынке! Ей и так дадут все, что ей надо, любую необходимую вещь она может взять открыто и спокойно. А то, что не может она по каким-то причинам взять с полным осознанием своего права это взять — значит, это ей вовсе и не нужно. Дочери короля необходимо твердо усвоить это непреложное правило и перестать обращать внимание на абсолютно ненужные ей вещи.

И ни в коем случае не брать их украдкой!

Это — Самый Ужасный Проступок изо всех Самых Ужасных Проступков!..

Так утверждала старая нянька, вбивая в своих непослушных воспитанниц правила этикета, и до вчерашнего дня у Атенаис не было ни малейшего повода усомниться в справедливости этих правил. В самом деле, постоянные (и, заметим, неудачные!) попытки Лайне стащить какую-нибудь режущую или колющую смертоносную дрянь из оружейной комнаты — заметьте, совершенно ненужную ей дрянь! — являлись лишь дополнительным тому подтверждением.

Лайне…

Лайне бы не мучилась полдня угрызениями совести и сомнениями в том, пристало ли такое поведение королевской дочери. Лайне бы просто протянула руку и взяла, раз уж высшая жрица оставила сумку свою без присмотра и дрыхнет без задних ног, подобно перебравшей служанке — вон, весь шатер от ее храпа ходуном ходит! И Лайне не стала бы тянуть, тем более что костер еще не прогорел и никто в готовящемся ко сну лагере не обращал внимания на маленькую пленницу.

Атенаис вздохнула и крепко стиснула пальцами холодные каменные перила, отгоняя бесполезные сожаления прочь. Красный песок в темноте казался абсолютно черным, узенький серпик месяца почти не давал света. Завтрашняя ночь будет еще темнее — послезавтра Новолуние.

И, если Атенаис до послезавтрашней ночи ничего не придумает — с каждой последующей молодая луна будет расти, уменьшая шансы, пока наконец…

Ерунда.

Она обязательно что-нибудь придумает…

… Башню она разглядывала уже давно. Правда, не понимая еще, что это — именно Рубиновая Башня. Одинокая скала посреди Красной пустыни — она просто притягивала к себе взгляд. Узкая, невероятно высокая и неприступная, с плоской вершиной и почти вертикальными склонами. У подножия она была всего лишь раза в полтора шире, чем наверху, при такой высоте это почти незаметно. Где-то у ее подножия, очевидно, находился источник воды, потому что на красном песке вокруг скалы словно бы лежало переливчатое зеленоватое ожерелье — собственный миниатюрный оазис.

И только когда Нийнгааль прошептала с благоговейным восторгом: — Она прекрасна, не правда ли?!.. — Атенаис поняла.

Эта скала и была Башней.

Вернее, Рубиновая Башня была вырублена внутри этой скалы.

То-то Атенаис в неверном вечернем свете показалось, что склоны этой скалы отливают рубиновым мерцанием. Она еще подумала, что это — шутки предзакатного освещения. Зря подумала. Скала действительно была того же темно-красного оттенка, что и песок пустыни. И так же мерцала.

Во всяком случае, днем.

— Любуешься на луну? Не торопи события, глупенькая, еще не время… — хрустальный смех Нийнгааль прозвенел в глубине отведенных Атенаис покоев. Приблизился. Прекрасная рука скользнула над плечом дочери аквилонского короля, чтобы тоже опереться о каменные перила. Атенаис с трудом подавила дрожь отвращения, когда теплая рука высшей жрицы мимоходом коснулась ее обнаженной кожи.

Нийнгааль вчера совершила большую ошибку, позволив ей наблюдать за Малым ритуалом. Если до этого и были у Атенаис какие-то сомнения — они рассеялись после того, как она воочию увидела своего демонического жениха. Если, конечно, простое слово «увидела» в этом случае применимо — глаза-то ведь она зажмурила почти сразу, еще в самом начале. К сожалению, видеть можно не только глазами…

— Ты даже и не представляешь, как же я завидую тебе, маленькая глупенькая дочь короля из далеких земель. Тебе уготована высшая честь. И высшее наслаждение, о котором ты в своей невинности не имеешь ни малейшего понятия. Вечное наслаждение, дарить которое способен лишь Повелитель…

У Нийнгааль сегодня, похоже, лирическое настроение. Хорошо. Пусть говорит. Может быть, и о чем полезном случайно скажет, даже не заметив своей оговорки. Пусть тот, кто считает себя сильным, говорит — и рано или поздно что-то из сказанного сделает его слабым.

— Госпожа! — Атенаис постаралась, чтобы голос ее дрожал и был растерян в должной степени. — Но ведь ты — Высшая жрица Деркэто! Ее жрица, я видела, как ты проводила служения! А как же тогда Повелитель? Разве можно служить сразу двум богам?

Смех Нийнгааль острыми хрустальными льдинками звенел в морозном воздухе ночи.

— А ты умна, глупая дочь короля Аквилонии! Я действительно не ошиблась в тебе… Видишь ли, обычно действительно нельзя служить двум богам — сами боги не потерпят подобного. Боги — они страшно ревнивы… как правило. Но Ритуалы Повелителя и Служение Деркэто — слишком разные вещи. Они настолько разные, что не спорят друг с другом. Им просто не из-за чего спорить. Повелитель не возражает, что я по мере сил служу еще и Богине Страсти, он все равно не смог бы ничего получить от такого служения. А Деркэто… Иногда мне кажется, что моя божественная Госпожа считает Повелителя просто моей маленькой слабостью. Она ведь все-таки Богиня Страсти, а потому просто обожает всякие маленькие слабости… это ведь именно из них вырастают самые большие и истинные Страсти. Так что я действительно служу двум богам, ты правильно это заметила, дочь аквилонского короля…

— Госпожа, а кого из них ты любишь сильнее?

На этот раз смешок был коротким и язвительным:

— Считаешь себя самой умной, да? Пытаешься поссорить меня с кем-то из тех, кому я ревностно служу уже столько зим? Не выйдет, глупенькая! Я их обоих люблю одинаково. И служу им обоим с одинаковой же преданностью. Потому что ни один из них по-одиночке не может дать мне целого. Повелителю под силу многое в этом мире, но продлить молодость и даровать неувядающую красоту он не способен — это может лишь Богиня Истинной Страсти. Зато он может одним своим прикосновением даровать наслаждение настолько острое и восхитительное, что за него иногда бывает не жаль отдать и вечную молодость… Ты слишком молода, чтобы понять, я тоже не понимала этого в твои годы. Деркэто учит нас дарить наслаждение, и я отлично умела это делать, уверяю тебя! И умею. Но до встречи с Повелителем я никогда не испытывала ничего подобного сама…

На крохотном балкончике едва хватало места для двоих. Ниже, почти у самого основания Башни, ее опоясывал еще один балкон. Он делил узким непрерывным карнизом Башню на две поставленные друг на друга разноразмерные башни — более широкую и короткую внизу и более узкую и высокую, словно бы воздвигнутую на этом широком и коротком основании. Были еще окна — разные, узкие и широкие, большие и совсем крохотные, на разной и настолько иногда неожиданной высоте по отношению друг к другу, что совершенно терялось ощущение внутренней планировки.

Но балконов больше не было.

Только эти два — широкий, опоясывающий всю башню по кругу, в самом низу. И тот, на котором сейчас стояли и разговаривали ревностно служащая своему Повелителю Старшая Жрица Деркэто Нийнгааль и старшая дочь короля Аквилонии Атенаис, нареченная невеста этого Повелителя. Совсем крохотный, расположенный на самой вершине Башни балкончик. Там, где выше было только черное ночное небо.

Становилось зябко, но Атенаис не собиралась уходить в прогретые жаровнями покои. Не сейчас.

— Я не лгала тебе, когда говорила, что завидую твоей участи, дочь аквилонского короля. Тебе выпало в течение целой бесконечной ночи испытывать то, что мне достается лишь скоротечными мгновениями в качестве награды за хорошую службу. Целая ночь! Практически вечность… как бы я хотела поменяться с тобою местами! Увы… Слишком поздно. Даже более полусотни зим назад, когда я только-только узнала о существовании Повелителя, и то было уже слишком поздно. Ему интересны лишь самые юные и невинные, а я слишком рано начала служение Деркэто, и служила ей слишком ревностно…

Даже в вечерних или утренних сумерках Рубиновая Башня казалась абсолютно черной, что уж говорить о почти безлунной ночи. Черной, как и сама пустыня. Гораздо более черной, чем черное небо над головой — на небе, по крайней мере, яркими светлячками перемигивались звезды.

Впрочем…

Атенаис прищурилась.

Показалось или нет, что некоторые звездочки расположены как-то уж слишком низко? Вроде бы там уже и не место для неба и звезд. Показалось или нет, что эти звездочки еще и перемещаются?..

Нет, не показалось.

Со стороны полуночного заката с завораживающей неспешностью плыли в сторону Черной башни несколько светлячков.

— Не хочешь посмотреть на свое свадебное платье? Это истинный шедевр! Вышивальщицы трудятся над ним уже вторую зиму, на днях должны закончить. Материю для него сотворил сам Повелитель! Тончайший паучий шелк, такого нет даже у наследных кхитайских принцесс!..

Паучий шелк.

Ну да.

Атенаис слегка передернуло, даже ее базальтовое самообладание оказалось неспособно справиться с некоторыми вещами. Оставалось только надеяться, что Нийнгааль не заметит или спишет на зябкость пустынных ночей. Хорошо, что накидка осталась в покоях — будь плечи надежно укутаны, внезапную дрожь было бы куда сложнее объяснить естественными причинами.

Драгоценный паучий шелк.

Сотворенный специально Повелителем для свадебного наряда своей избранницы. Если и были у старшей дочери аквилонского короля какие-либо сомнения — они рассеялись вчера, во время Малого Ритуала, когда довелось ей увидеть воочию…

Огромный жирный паук с отвисшим бурдюкообразным брюхом и слюнявыми жвалами, весь покрытый короткой и редкой черной шерстью, омерзительно сальной даже на вид — вовсе не таким рисовала перед своим мысленным взором Атенаис портрет своего будущего супруга и повелителя.

Благодарю покорно.

Как-нибудь без меня…

А светлячки между тем заметно приблизились. Сначала они слились в один уже довольно крупный огонечек, словно кто-то потянул за нитку светящееся ожерелье и сгреб все бусины в горсть. А потом этот невидимый огромный кто-то снова потянул за нитку, отделяя бусины друг от друга. И начал эту нитку потихоньку растягивать. Светлячки, становясь по мере приближения все более яркими и постепенно удаляясь друг от друга, выстраивались ровным и просчитанно растянутым полукругом, а центром же этого полукруга…

Атенаис вскинула голову, чувствуя, как безудержной злой улыбкой растягивает заиндевевшую кожу на скулах.

Центром этого полукруга была Рубиновая Башня.

Нийнгааль внезапно замолчала. Ее рука, до этого мгновенья свободно лежащая на перилах, слегка напряглась — она тоже увидела.

Кольцо вокруг Рубиновой Башни уже почти замкнулось. Более того — в ночи вспыхивали все новые и новые светлячки. Они медленно, но неуклонно сужали образовавшийся круг.

— Это мой папа пришел! — сказала Атенаис с еле сдерживаемым торжеством и восторгом, ощущая себя малышкой пяти зим от роду, свято верящей в отцовское всемогущество и непогрешимость. — Теперь вам тут всем плохо будет, клянусь Митрой!

Голос старшей жрицы Деркэто вернул ее в сегодняшний день. Этот голос был скорее грустен, чем испуган:

— Ошибаешься, глупенькая. Это ему теперь будет плохо. Ну, и тебе, разумеется. И мне вовсе не надо для этого клясться своим Повелителем и твоим женихом…

Разрушенный оазис поджигать не стали.

Более того — все, что только могло гореть, еще ночью собрали со всей возможной тщательностью и перетащили поближе к кольцевому лагерю. А как только развиднелось, Сай опять послал своих соколов — подбирать то, что в ночной суматохе пропустили.

Это была неплохая идея — возвести в некотором отдалении от Башни, на таком расстоянии, чтобы невозможно было рассмотреть в деталях и подробностях, великое множество походных шатров из подручных материалов. Создавая тем самым у обитателей Башни впечатление, что осадила ее настоящая многотысячная армия, с которой шутки плохи, и лучше бы пойти на переговоры.

Костры, в великом множестве разведенные по периметру окружившего Башню кольца, служили той же цели, а дым и огонь не давали толком рассмотреть, что же происходит там, за линией костров. Вот и рыскали все, свободные от вахты по поддержанию огня, в поисках топлива для него же.

Больше-то все равно делать ничего не оставалось…

— Ну и как?

Можно было бы и не спрашивать — подошедший Квентий раздосадовано сплюнул прямо в костер. Ощерился:

— Бесполезно! Перед самой рванью он выл и корчился, словно безумный, а сразу за ней лишился чувств и стал задыхаться, точно выброшенная на песок рыбина. Пришлось обратно тащить, хорошо еще, что веревку длинную привязали… Да и то — откачали с трудом.

Рванью неширокую полосу красно-черного песка, замыкавшую башню в неровный круг, еще ранним утром Сай обозвал. Присвистнул длинно, как только хоть что-то разглядеть сумел, и тут же и обозвал. Название прижилось. Действительно, как же еще называть эту странную полоску, на которой вроде бы обычный красно-черный песок не лежит ровными и привычными барханами, а словно бы разорван и раздерган на многочисленные мелкие кучки-комочки? Словно и не песок это вовсе, а накипь на малосъедобном вареве нерадивой кухарки! Рвань, да и только!

Изможденный старик, единственный выживший из Ахлата, утверждал, что через эту полосу внутрь не способен пройти ни один мужчина. Только Жрицы и их служанки имеют право свободно входить и выходить за пределы Рубиновой Башни. Мужчина же оказаться внутри Башни может одним единственным способом — для этого ему надобно там родиться. А выйдя — вернуться уже не сможет.

Сперва старику не поверили, посчитав его либо лгуном, либо безумцем. Но старик клялся, что это воистину так, и что ни один мужчина не может попасть в башню снаружи живым. Более того — даже просто подойти к ее подножию не сможет. Он плакал и кричал, что отдал бы все сокровища подлунного мира за возможность вернуться, потому что сам он был оттуда, из этой проклятой всеми богами Рубиновой Башни.

Он был сыном какой-то давно уже, наверное, скончавшейся от старости младшей жрицы, и провел в Башне почти два десятка восхитительнейших зим, прежде чем был изгнан за какое-то теперь уже всеми давно позабытое прегрешение.

Впрочем, если вспомнить рассказы Закариса о своей незабвенной сестренке, то мамаша этого дряхлого безумца с клочковатой седой бороденкой до сих пор вполне могла пребывать в добром здравии, да и выглядеть при этом — куда моложе собственных внуков.

Конан поверил старику сразу, как только чуть рассвело.

Слишком уж уверенно вели себя обитатели упрятанной в скалу башни — никакой тебе суетливой паники, никаких спешных приготовлений к отражению вполне вероятной атаки. Несколько молоденьких служанок даже довольно долгое время торчали на нижнем балконе, до которого разве что самый ленивый и слепой на оба глаза лучник дострелить не сумеет. А этим хоть бы что — торчали себе, разглядывая сверху воинов, хихикая да шушукаясь, пока властный окрик откуда-то из недр Башни не загнал их обратно внутрь.

Но и потом в окнах нет-нет, да мелькали светлые пятна чьих-то лиц. Не испуганно мелькали — скорее, любопытствуя. И Конан мог поклясться — хотя, конечно, с такого расстояния не разглядеть, — что на лицах этих улыбочки самого ехидного свойства.

Не боялись обитатели этой Башни атаки кононовских молодчиков. Совсем не боялись.

Они даже не стреляли в тех, кто попытался подойти к основанию башни вплотную. И расплавленную смолу на головы наглецам не лили. Хихикали только втихаря, наблюдая сверху, как буквально в шаге от полосы рваного песка ноги наглецов сами собой начинают выписывать разнообразные кренделя, отказываясь нести своих хозяев вперед. Куда угодно, в любую сторону, можно даже сразу назад — но только не вперед.

Саевские соколы были ничуть не менее упрямы, чем конановские драконы. И отступать никто из них первым не собирался. Понаблюдав за их бестолковыми попытками с хороший поворот клепсидры, Конан сам прекратил это безобразие приказом.

Больше всего в бессмысленности этих попыток его убедило то обстоятельство, что за все это время сверху не прилетело ни одной стрелы — более того, никто даже не удосужился вылить на головы атакующим содержимое ни одного ночного горшка! Да и лиц в окнах существенно поубавилось — обитателям замка явно прискучило однообразное развлечение.

Опытным путем к тому времени все убедились, что ступить на рвань не получается ни у кого и никаким образом. Ни обычным шагом, ни бегом, ни на четвереньках, ни даже ползком.

Подворачивались ноги, слабели и подгибались руки, дикой болью скручивало живот, а чувства смешивались в невнятную кучу и куда-то уплывали. А потом человек обнаруживал себя торопливо идущим (ковыляющим, бегущим или ползущим) в противоположную от Рубиновой Башни сторону.

Самые горячие из саевских соколов уже поговаривали о том, что неплохо было бы проверить на прочность каменные перила опоясывающего башню нижнего балкона, так соблазнительно нависающего всего-то в каком-то жалком десятке человеческих ростов — чуть ли не прямо над головами атакующих! Можно было даже со стенолазным приспособлением, помогшим штурмовать дом Нийнгааль в Сабатее, не напрягаться — узкие сквозные прорези и декоративный рельеф балюстрады до предела облегчали задачу. Достаточно привязать три-четыре десятка веревок к трем-четырем десяткам стрел и заставить десяток лучников выстрелить три-четыре раза, целясь в эти самые прорези — и походные штурмовые лестницы готовы! Подняться по такой любой из драконов сумеет быстрее, чем самый торопливый жрец прочтет самую короткую благодарственную молитву.

Конан осмотрел балкон, стены и рвань, нахмурился и запретил.

Доступность балкона была лишь видимостью. Он был не очень широким, этот балкон. И находился внутри кольца рвани. Как минимум, на три-четыре шага ближе к основанию башни, чем полоса странно неровного песка. А это значило, что воины, взбирающиеся по зацепленным за него веревкам, тоже окажутся внутри кольца. Куда, если верить утверждениям старика, ни один мужчина не мог попасть живым…

Даже тем из воинов, кто не особенно-то и верил словам полубезумного старца, не хотелось проверять их соответствие истине таким опрометчивым способом. Особенно — на собственной шкуре.

Вот тогда-то Квентий и предложил попробовать эту штуку — с веревкой. В том смысле, что не привязывать ее к стреле, а обвязать ею какого-нибудь добровольца и, отойдя подальше за изгиб башенной стены, попытаться втащить человека внутрь заколдованного кольца. Стоит ли говорить, что на роль принудительно-добровольной жертвы единодушно выбрали дряхлого безумца? Он был единственным пленным, сам кричал, что вернуться хочет, да и вопли эти его, честно признаться, к тому времени всем уже порядочно поднадоели…

И вот теперь несчастный старик слабо поскуливал у одного из костров, потихоньку приходя в себя. И даже самые горячие головы, глядя на него, больше не настаивали на немедленном штурме.

— Эх, нам бы сейчас с десяток амазонок… — Квентий зло ощерился, глядя сквозь рваный дым на неприступную скалу. — Говорят, эта туранская мода на женщин-охранниц и до Шема уже добралась, некоторые короли очень даже… Я, правда, не слышал, чтобы в Сарке такое было в заводе, но ведь мы и не спрашивали, правда? Может, послать гонца? Вдруг повезет, да он и не только до Сарка успеет добраться, пожалуй…

Они уже знали, что времени до пугающей свадьбы гораздо больше, чем предполагалось ранее — пленный старик успел объяснить, что Великий Ритуал проводят исключительно в полнолуние. До которого оставалось почти что три четверти луны — действительно, хороший гонец не только половину Шема обскакать успеет, но и с добычей обратно вернуться. Если, конечно, обнаружит ее, добычу эту. Женщины-воины не так уж часто встречаются в этой патриархальной раздробленной стране. Редкость они здесь. А любая редкость очень дорого стоит.

Обскакать, отыскать, а потом еще уговорить, суметь сторговаться и успеть вернуться вовремя… Конан покачал головой.

Нет.

Такого даже самый лучший гонец не сумеет.

— Надо, чтобы они сами к нам вышли. Это единственный шанс.

Квентий, уже вскинувшийся было возразить, закашлялся — порыв ветра накрыл его дымным облаком с головой. Конан наблюдал за ним с интересом. Потом посмотрел сквозь дым на близкую башню. Сощурился.

Добавил — уже совершенно другим тоном:

— Ищите то, что дает самый густой и вонючий дым. И побольше! Что там в Ахлате еще осталось? Тащите кошмы, мешки, седла, шкуры, трупы — все сгодится! Ветер здесь постоянный. Мы их просто выкурим!

— И костры! — крикнул он уже в спину рванувшегося выполнять приказ Квентия. — Больше костров! Как можно больше! Пусть думают, что нас тысячи! Десятки тысяч! Сотни!!! Пусть осознают, что единственный выход — вернуть Атенаис!..

— Их тысячи. Десятки тысяч. Может быть даже — сотни…

Черный вонючий дым душным облаком стелился над Красной пустыней Шан-э-Сорх, превращая ранние сумерки в глубокую ночь. Здесь, на верхних этажах башни, еще можно было кое-как дышать и не заходиться приступом раздирающего горло кашля после каждого нового вдоха, но от отвратительного смрада было никуда не деться и здесь.

— Не важно, сколько их. Повелитель велик, и ни один из них не сможет переступить границу и остаться живым. Ни один. Никогда.

Две жрицы стояли у окна на предпоследнем этаже башни, разглядывая затянутые вонючим дымом окрестности. Две обманчиво молодые жрицы, но лишь одна из них была молода на самом деле. Молода, неопытна и явно напугана. Вторую же происходящее скорее забавляло — ее негромкий льдистый смех хрустальным колокольчиком то и дело звенел под гулкими сводами башни.

— А если среди них есть женщины-воительницы?

— Вряд ли. Иначе нас бы уже давно атаковали.

— А если все-таки? У нас так мало мужчин! Да и те — не воины! Все наши воины всегда оставались в Ахлате… Неужели придется драться самим?!

На это раз Нийнгааль смеялась долго — очевидно, юная жрица в качестве вооруженного защитника Башни действительно представлялась ей зрелищем довольно комичным.

— Не бойся, глупенькая! Тебе драться даже в этом чрезвычайно маловероятном случае точно не придется. И никому из нас не придется. С женщинами разберется сам Повелитель. И после этого они уже и сами ни с кем не захотят драться. Ну, разве что с кем-нибудь из Высших Жриц — за возможность еще раз испытать прикосновение…

Юная жрица долго молчала, переваривая услышанное. Но все-таки высказала последнее не опасение даже — скорее жалобу:

— Этот дым… От него все так устают! Хоть бы ветер переменился, что ли…

— Ветер тут ни причем. — Голос Нийнгааль стал задумчивым. — Мы уже трижды меняли его направление, но они очень быстро перестраиваются, и самые дымные костры оказываются с наветренной стороны меньше чем за половину поворота клепсидры… Но ты права — люди от дыма действительно устают. И будут уставать еще больше… А этих варваров слишком много, они могут постоянно сменять друг друга и не устанут жечь свои костры днем и ночью… Их десятки тысяч, может быть — даже сотни, с чего бы им уставать… Через две недели мы будем иметь толпу вконец издерганных жриц, на ходу засыпающую от усталости прислугу и полумертвую невесту… Нет! Ты права, маленькая. Великий Ритуал надо проводить со свежими силами, не отвлекаясь на головную боль и кашель!

— Повелитель их всех уничтожит?! Вместе с их гадкими кострами?! — с надеждой спросила младшая жрица, сверкнув в полумраке восторженной белозубой улыбкой. Нийнгааль снова рассыпала по каменным ступеням хрустальные бусины своего смеха:

— Да нет же, глупенькая! Повелитель сам никогда никого не уничтожает! Он ведь Хранитель, понимаешь? Великий и древний Хранитель Великой и древней пустыни Шан-э-Сорх. Он никогда не убивает сам, даже Невесту ему готовят Высшие Жрицы. Да и зачем ему убивать? Шан-э-Сорх и сама великолепно справляется, вытягивая жизненные силы из неосторожных путников. Сотни тысяч паломников ежегодно стремятся в Ахлат — и один повелитель знает, сколько из остается здесь навсегда… Красная пустыня сурова. А Он лишь охраняет эту пустыню. И мы ему иногда помогаем в этом. Вот как, например, сейчас… Мы просто проведем Ритуал раньше, пока всех еще не вымотала эта глупая осада. Например, завтра… А что? Платье готово, остались кое-какие мелочи, но с ними вполне можно управиться до утра… Решено. Это будет завтра.

Младшая жрица, похоже, пришла в ужас:

— Но ведь до полнолуния еще целых две недели! Это невозможно! Нельзя! Великий Ритуал проводят только в полнолуние!!!

Бусинки хрустального смеха скакали по каменным плитам, разбивались острыми осколками, терялись в глубоких тенях.

— Какая же ты еще… глупенькая! Полнолуние — это символ. Просто удобный символ — для людей. Для самого же повелителя и его Ритуалов оно не имеет ни малейшего значения. В те далекие времена, когда Повелитель пришел в этот мир, никакой Луны еще и в помине не было! Так какое же значение для него могут иметь какие-то там фазы того, чего вообще нет? Ступай! Передай остальным — пусть готовятся, мы начнем на рассвете! Трудная ночь, трудный день, да, да, я понимаю… Зато уже завтра к вечеру, возможно, никакого дыма больше не будет и в помине! И никакой осады. Не понимаешь? Завтра вечером мы выдадим этим варварам тело той, за кем они сюда пришли! И им больше незачем будет нас осаждать и окуривать дымом… Беги же!

Атенаис стремительно и бесшумно взлетела по ступенькам в свою комнату на самом последнем этаже Рубиновой Башни и прижалась к стене, еще раз мысленно вознеся благодарственную молитву Митре Справедливому за свою предусмотрительность: ее босые ноги ступали по холодным каменным плитам совершенно беззвучно. В отличие от обутых в деревянные сандалии ног младшей жрицы — та, сбегая по лестнице, издавала грохота не меньше, чем горный обвал средних размеров.

Вот и хорошо.

За этим громыханием и воплями никто не расслышит быстрое судорожное дыхание пленницы с последнего этажа. Не задумается — а почему это, собственно, пленница так тяжело дышит? Бегала, что ли, куда? А куда это она бегала — по высокой крутой лестнице, так торопливо, да еще и босиком?

И, главное, зачем это она туда бегала?..

И очень удачно, что ни один мерзкий рубин под босую ногу не вовремя не подвернулся — эти пакостные камни здесь были буквально повсюду! Раньше Атенаис никогда бы и представить себе не могла, что слишком большое количество драгоценных камней может по-настоящему отравить жизнь. И не какой-нибудь глупенькой младшей ее сестрице, вообще к драгоценностям равнодушной, а лично ей, Атенаис, отравить. Но Рубиновая Башня в первый же день доказала ей ее неправоту.

После первой же ночи, проведенной в тщетных попытках устроиться поудобнее на странном ложе и наконец-то уснуть, она каждый вечер очень тщательно стала перетряхивать свою постель — и регулярно вытряхивала оттуда на пол не меньше горсти камней! И откуда они только там брались — ведь никто, вроде бы, не подкладывал специально — Атенаис следила!

Казалось, эти черно-красные переливчатые камни рождались прямо из вырубленных в скале стен Башни — и рождались в самых неудобных местах. Они постоянно подворачивались под ноги и в полном беспорядке торчали отовсюду, так и норовя оцарапать острой гранью неосторожно подвернувшуюся часть тела. Даже к тарелке жаркого следовало в этой Башне относиться с повышенной осторожностью — если, конечно, не хочешь сломать зубы о какой-нибудь замаскировавшийся под мясо рубин!..

Разговор двух жриц, явно не предназначенный для ее ушей, Атенаис подслушала совершенно случайно, когда уже возвращалась, совершив все запланированное и очень удачно при этом никому не попавшись на глаза. Просто услышала знакомый хрустальный смех — и не смогла удержаться. Хотя нянька и называла подслушивание и подглядывание вторым из Самых Страшных Проступков, которые никогда и ни при каких обстоятельствах не должна совершать старшая дочь короля Аквилонии.

Совершение этого Проступка далось ей уже куда легче. Можно даже сказать, совсем легко далось. Ни единого мгновения она не раздумывала, прежде чем прижаться к стене в углу у поворота лестницы и затаиться, жадно вслушиваясь.

Возможно, нянька была права. Очень даже может быть. Но ее правота была правотой благополучной Тарантии, где королевских дочерей не отдают на съедение вышедшим из древних кошмаров гигантским паукам. Где самая страшная опасность, которая может им грозить — это остаться без сладкого на ужин.

В Рубиновой Башне была своя правота.

Правота выживания.

И эта правота была целиком на стороне той Атенаис, которая подслушивала.

Очень, кстати, вовремя подслушивала.

Вот тогда-то она и возблагодарила Митру в первый раз — за то, что уже успела сделать все, что собиралась. Потому что теперь это было бы делом куда более затруднительным — жрицы и прислужники наверняка всполошились и срочно готовят помещения и всякие необходимые для Ритуала атрибуты. Наверняка носятся из комнаты в комнату, по делам и просто так, в панике, — попробуй тут не попадись никому на глаза! Нет, Митра наверняка приглядывает одним глазом за своей нерадивой дочерью, вот и верное решение вовремя подсказал!

Еще вчера у нее просто руки опускались от отчаяния — слишком много в башне этажей, слишком много комнат, слишком много ароматических курильниц в этих комнатах! Слишком разобщенно живут обитатели Башни, практически никогда не собираясь все вместе — хотя бы за обедом или вечером, у общего очага, как она поначалу рассчитывала. У них и очага-то общего не было, только кухня где-то в самом низу, чуть ли не под землей. И жаровни для подогрева помещений не использовали, несмотря на довольно холодные ночи — просто центральная стена Башни всегда была теплой, и по холодному времени постели как раз у нее и располагались. Спи себе всю ночь в уюте, прижимаясь к теплой стене, словно к маминому боку.

Правда, почти во всех комнатах были курильницы с благовониями — для устранения дурных запахов. И то сказать — пахло от этого демонического паука омерзительно, тут уж без благовоний никак не обойтись!

Но бегать по всем комнатам, словно бы ненароком подсыпая в каждую встреченную на пути курильницу щепоточку некоего загадочного порошка — и при этом не привлечь ничьего внимания?! В такое, пожалуй, даже сам Стефан — Король Историй не поверит, несмотря на все свое невероятно богатое воображение.

И только сегодня она вспомнила — не иначе как Митра, раздосадованный ее глупостью, сам и напомнил своей недогадливой дочери!

Самый первый свой вечер в Башне она не очень-то хотела бы вспоминать. Но пришлось. Большой зал для торжеств в самом основании Башни. Малый Ритуал. Бьющиеся в экстазе жрицы и мерзко шевелящееся между корчащимися женскими телами ЭТО…

Не то.

Зал.

Стены сплошь в рубинах. Кажется даже — не в один слой… Не то.

Там у самого входа — альков с главной курильницей. Ее как раз с трудом внесла одна из младших жриц перед самым началом Ритуала…

Откуда внесла?

Слева от входа — комнатка. Небольшая такая, полная одуряющее приятных запахов. Там еще лестница вниз была — на кухню, наверное. На полках — приготовленные к использованию курильницы, в них здесь, очевидно, горячие уголья с кухни подсыпают. Мешочки с ароматными травами.

Один — открытый и уже наполовину пустой…

Вот оно!!!

Вовсе не надо бегать по всем помещениям, привлекая к себе ненужное внимание. Просто спуститься — один раз, в одну единственную комнатку. А там… Два-три быстрых удара сердца — и все сделано. И никто не заметит, что ароматной травы в мешочке стало немного больше.

А теперь остается только ждать, когда расторопные младшие жрицы наполнят свежие курильницы углями, сыпанут на каждую порцию ароматной травы и разнесут по всем жилым помещениям…

Впрочем, нет.

Ждать-то как раз было и некогда. Слишком много дел — и слишком мало времени.

Стараясь ступать по-прежнему бесшумно, Атенаис подошла к расстеленному на двух сундуках свадебному платью. Любовно погладила пальцами тонкий паучий шелк. Вздохнула.

Платье было просто великолепно.

Хотя бы уже потому, что на нем не было ни одно рубина!

Аккуратно взявшись за манжеты длинных рукавов, Атенаис потянула платье на себя и немного вверх. Паучий шелк легко скользнул ей навстречу. Со стороны могло показаться, что она протянула руки лежащей на сундуках худенькой девочке в белом платье, и вот теперь эта девочка плавно и невесомо встает. А руки и лицо у девочки этой черные, потому-то и не видно их в темной комнате…

Платье повисло перед ней в воздухе, словно призрак. Рукава не провисали, многослойная юбка, чуть колеблемая ночным ветерком, не тянула к полу.

Паучий шелк невесом. Во всяком случае, шелк этого паука.

Еще раз вздохнув, Атенаис вытащила платье на крохотный балкон. За рукав. Так нетерпеливые матери тащат за собой ребенка, не то чтобы непослушного, а просто не очень расторопного. Аккуратно расстелила на перилах, босой ногой осторожно наступив на шлейф — а то улетит еще, ищи потом!

Луна еще не взошла, но и в свете звезд паучий шелк мерцал и переливался так, что было больно глазам. Хорошее платье. Просто великолепное. Без него все оказалось бы гораздо труднее…

Ветерок снизу доносил отвратительно сладковатую вонь паленой шерсти. Ветерок — это хорошо. Хоть и нет в ее комнате курильницы, а тому, кто сам себя бережет, говорят, и Митра чаще помогает!

Показалось или нет, что внизу кто-то застонал? Задержав дыхание, Атенаис просунула голову в комнату и прислушалась. Стон повторился. Быстрый топот босых ног по каменным плитам. Звук падения тела. Короткая возня. Снова стон, уже тише.

Ну, вот и прекрасно.

Усмехнувшись, Атенаис вернулась на балкон и вынула из прически длинную заколку из черной бронзы в виде летящей ласточки. Мало кто даже при королевском дворе Тарантии знал, что крылья у ласточки легко разворачиваются назад, превращая ее тело в рукоять кинжала — маленького такого. Как раз по детской руке. Хвост же, сомкнувшись, превращается в лезвие, грани которого заточены до бритвенной остроты.

Невзрачненькая такая заколка, не золотая даже. Вряд ли какой грабитель позарится.

А королевская дочь всегда должна иметь возможность за себя постоять.

Атенаис вздохнула последний раз, взяла кинжал поудобнее, примерилась.

И резанула по шлейфу вдоль, отсекая широкую длинную ленту невесомого трепетного сияния…

— Люди устали…

Квентий мог бы и не говорить этого — по его осунувшемуся закопченному лицу и так все видно. Третьи сутки на ногах, почти без сна, да еще этот дым, так и норовящий повернуть не туда, куда надо…

Конечно, дым на осажденных действовал не меньше, может, даже и больше, но им, находящимся за крепкими стенами, по-крайней мере не надо было возиться с кострами. Один человек на два, а то и три костра — это тяжело. Ведь надо не просто поддерживать огонь — нет! Наоборот — не давать этому огню ни потухнуть совсем, ни как следует разгореться. Ведь огонь как таковой был им совсем ни к чему — нужен был только дым.

Очень трудно удержать костер на этой грани постоянного тления. Тем более — два или даже три костра одновременно. Конан знал это не понаслышке — не гоже королю и военачальнику отсиживаться в тенечке, когда на счету каждые рабочие руки. Вот уже третьи сутки он поддерживал четыре дымных костра — потому и знал, как это тяжело.

— Ты куда это бросаешь, отродье шакала?! Сам вижу, что в огонь! Но зачем ты это туда целиком бросаешь?! На кусочки, на кусочки, тебе секиру зачем дали?! Клянусь Шумиром, родиной шустрорукого Бела, ты наверняка страдал животом, когда боги одаривали людей мозгами, и потому не явился на раздачу!..

Сай метался от костра к костру, тоже осунувшийся и почерневший, рассыпая ругательства, больше похожие на шутки, и шутки, больше похожие на ругательства. Пока что это срабатывало.

— Что это за вонь?! Клянусь правой рукой божественного покровителя всех любителей чужой собственности, ты, наверное, с перепугу бросил в костер свои два года нестиранные штаны!

Правда, люди уже не разражались ответными шуточками или громовым хохотом, как два дня назад — сил на это не осталось. Но чумазые лица расцветали злыми улыбками и шустрей начинали двигаться усталые тела — а это главное.

Конан плеснул на высунувшиеся язычки пламени ахлатской грязи из бурдюка — водой то, чем было наполнено озеро в центре оазиса, можно было назвать лишь условно. Костер зашипел, завонял тухлыми яйцами, задымил. Вот и хорошо. Можно на пару ударов сердца распрямить ноющую спину.

И присмотреться к башне.

Еще Нергал его знает сколько времени назад, во время предыдущей такой же вот передышки, ему показалось, что там, на самом верху, что-то происходит. Но времени рассмотреть повнимательнее не было — костры, будь они неладны! Вечно норовят то совсем погаснуть, то разгореться ярким бездымным и никому не нужным пламенем.

— Люди долго не выдержат. Еще, может быть, день. Полтора. Не больше. Да и костры скоро поддерживать будет нечем…

Не отвечая, Конан шагнул внутрь линии костров — так, чтобы хотя бы ближние огни оказались у него за спиной и не мешали смотреть. Хватит того, что дым мешает. Сощурился, запрокинув голову и до рези в глазах вглядываясь в ночной мрак, слегка подсвеченный дымным мерцанием костров на земле и звезд на небе. Луна еще не взошла, но кое-что можно было разобрать и сейчас.

— Мой король, ты слышишь, что я говорю? Мы выбиваемся из последних сил, а в Башне только смеются! Надо что-то придумать! Иначе будет поздно и все напрасно…

— Не напрасно. — Конан ощерился, расправляя ноющие плечи, и сделал еще пару шагов вперед, по-прежнему не спуская с вершины башни прищуренных глаз. — Уже не напрасно. Посмотри вон туда!

Даже сквозь дым в неярком свете звезд и костров была отчетливо видна тонкая светлая полоска, прочеркнувшая башню вдоль по вертикали, от вершины и почти до самого основания. Словно кто-то там, на крыше, опрокинул огромный котел густого звездного молока, и молоко это тонкой непрерывной струйкой течет теперь по черному камню.

Вернее, нет.

Не на самой крыше этот неведомый кто-то свой котел опрокинул.

Чуть пониже.

Там, где располагался крохотный и почти невидимый на таком расстоянии даже днем балкончик. Это именно с него спускалась вниз по черному камню переливчато мерцающая в свете далеких звезд смутно-белая полоска.

И там, наверху, под самой крышей, по этой полоске что-то двигалось…

Атенаис зашипела, больно ударившись спиной о камни. Зажмурилась, смаргивая невольно выступившие слезы и пережидая короткую острую боль под лопатками. Отдышалась.

Ей повезло. Сорвись она хотя бы на три-четыре узла раньше — и просто отдышаться вряд ли бы удалось.

Паучий шелк — скользкая штука…

Ей вообще подозрительно часто везло последнее время. И везение это началось не вчера. И не сегодня, когда в самый последний момент догадалась она навязать на длинной ленте невероятно прочного — и такого скользкого! — паучьего шелка дополнительные узлы. Без этих узлов она сорвалась бы намного раньше. И расшиблась бы тогда наверняка — к гадальщикам не ходить!

Может быть, это странное везенье началось с той дорожной сумки, что так беспечно забыла перебравшая вина Нийнгааль у самого входа в свой шатер. Или даже нет, еще раньше — с самого начала их путешествия по плоскогорью, когда сама Атенаис еще вовсе не считала себя пленницей и была счастлива. А Высшей Жрице двух таких разных то ли демонов, то ли богов по каким-то своим причинам захотелось вдруг изобразить из себя добрую наставницу и преподать юной глупышке пару уроков по практическому применению разных полезных травок.

Или даже еще раньше, в таком далеком Асгалуне, когда, собираясь на праздник, привычно протянула она рабыне, укладывающей волосы старшей дочери короля Аквилонии в замысловатую торжественную прическу, бронзовую заколку в виде летящей ласточки…

Морщась, Атенаис осторожно подтянула колени к груди. Поднялась, опираясь обеими руками о мощное каменное ограждение балкона. Потянулась, проверяя, не сломано ли где чего. Подтянулась на руках, навалившись грудью на перила, посмотрела через ограждение вниз. Поморщилась еще раз — но уже не от боли.

Она просчиталась.

Сверху казалось, что связанной из свадебного платья веревки хватает до самого основания Башни. До самой земли хватает. А ее на самом деле еле хватило только до нижнего балкона. Да и то — почти хватило.

А еще сверху казалось, что от нижнего балкона до земли — рукой подать. Буквально допрыгнуть можно.

Но и это тоже — только казалось…

— Ты что-нибудь видел?

— Нет.

— А мне показалось — что-то упало.

Квентий закашлялся. Дым налетал клубами, мешая смотреть и раздирая горло сухим лающим кашлем. Они оба до хруста в шейных позвонках запрокидывали головы, но проклятый Нергалом балкон был слишком высоко, чтобы что-либо рассмотреть толком.

— Это не могла быть она! Она так просто не умеет! И высоты боится…

Правильно.

Он и сам почти теми же словами только что подумал. Только короче.

«Она — не Лайне».

Это для Лайне спуститься с горного склона, на котором и скальный баран себе все рога пообломает — пустяк, легкая разминка перед утренней трапезой. Для Лайне, с ее исцарапанными руками и вечно сбитыми в кровь коленками, Лайне, больше похожей на дворового мальчишку-сорванца, чем на младшую королевскую дочь.

Но — не для утонченной и избалованной Атенаис, с ее безукоризненной кожей, тонкими ухоженными пальчиками и изящной хрупкостью нежного весеннего цветка. Атенаис и на лошадь-то забирается лишь при помощи двух слуг и особой лесенки, к тому же она действительно боится высоты — ей даже на галерее третьего этажа как-то раз дурно сделалось. Да и лазать в платье по веревке?

Бред!

А Атенаис с трех зим отроду не носила ничего иного…

Платье, особенно из невесомого паучьего шелка — штука великолепная. Никто не спорит. Мечта любой аристократки. До сих пор жалко. Просто сердце кровью обливается при воспоминании, как легко распадался его роскошный многоюбочный подол на невесомые длинные ленты прозрачного лунного серебра. Такое платье один раз в жизни встречается…

Но лазать в нем по веревке?!

Бред.

Да и не было бы у нее никакой веревки, попытайся она оставить то великолепное и неповторимое платье себе.

Атенаис отряхнула штаны, потеребила пояс, прикидывая — а нельзя ли из этих мелких обрезков связать нечто путное, чтобы дальше спуститься? С сожалением поняла, что это навряд ли — все более ли менее пристойные куски она уже использовала, когда вязала веревку. На пояс и подвязку походных кожаных штанов по фигуре, чтобы не особо мешались во время спуска, пошли совсем уж никуда не годящиеся обрезки чуть ли не в ладонь. Такие во что-то длинное связывать — себе дороже.

Эти походные штаны из тонкой кожи — штука тоже неплохая. Не пачкаются, не промокают, почти не стесняют движений. Лайне, пожалуй, кое в чем все-таки права.

Но ее правота — правота выживания, правота Рубиновой Башни. В Тарантии эта ее здешняя правота нелепа и смешна, там вся правота целиком и полностью была на стороне Атенаис.

Глупо во дворце вести себя точно так же, как и в военном походе. Иначе каждому королю пришлось бы тащить к себе во дворцовую спальню своего боевого коня в полном боевом облачении. И спать с ним в обнимку, не снимая при этом походных доспехов. Что наверняка привело бы королей к большим неприятностям. Потому что вряд ли нашлись бы королевы, которым такое поведение супругов доставило бы удовольствие.

Жаль, конечно, что от веревки не оторвать ни куска — слишком уж высоко она заканчивается. Не дотянешься, даже подпрыгнув. А прыгать она умела высоко…

Интересно, откуда родилось это глупое заблуждение, что, если ты выглядишь и ведешь себя как истинная дочь короля — то ты обязательно должна быть слабой и беззащитной? Если не носишься ты целыми днями по двору, пугая гусей, не дерешься на палках с окрестными парнями, не лазаешь по деревьям — значит, руки твои неспособны удержать ничего более смертоносного, чем жареная фазанья ножка?

Чисто мужское заблуждение, кстати. Ни одна служанка, хоть раз одевавшая Атенаис хотя бы на одну из многочисленных дворцовых церемоний, не сочла бы ее слабой и изнеженной. Потому что платье ее церемониальное в руках держала — и знала, сколько оно весит.

Эти шитые золотом и серебром и чуть ли не в несколько рядов усыпанные драгоценными камнями церемониальные платья весили зачастую больше самой дочери короля Аквилонии. А ведь в них нужно было не просто отстаивать скучнейшие приемы, устраиваемые в честь визита соседей или по каким другим поводам — в них еще и танцевать надо было!

А дамское седло?!

Тот, кто считает, что езда в нем — сплошное удовольствие и не требует никаких особых усилий, словно в колеснице на удобном сиденье восседаешь, наверняка сам ни разу не пробовал. Вот любопытно было бы на такую пробу взглянуть!

Дамское седло элегантно. Оно позволяет истинной женщине — а кто может быть более истинной женщиной, чем старшая дочь короля Аквилонии?! — сохранить изящное достоинство и красоту. Но красота — очень жадная богиня. Она всегда жертв требует.

И крупных.

Дамское седло неудобно.

Верхом — куда проще. И требует куда меньше сил. Ни одна изнеженная слабачка не сумеет усидеть в дамском седле даже при самом спокойном аллюре. А ведь при этом еще и требуется сохранять видимость элегантной расслабленности, словно бы все происходит само собой, и ты не прилагаешь к происходящему ни малейших усилий.

Даже Лайне, пожалуй, не смогла бы усидеть в дамском седле. Во всяком случае — усидеть достаточно долго…

Ладно.

Это все так, праздные размышления на то время, пока окончательно не затихнут отзвуки боли под лопатками и не прекратят ползать мурашки по онемевшим было рукам. Нечего время зря терять. А то прогорят курильницы, налетит свежий ветерок — и кончится власть пыльцы омариска. Лучше убраться с балкона до того момента, как очнувшиеся жрицы вспомнят о своей пленнице и решат проверить ее самочувствие.

Балкон длинный.

Не может быть, чтобы на нем не оказалось ничего, что можно было бы использовать для спуска…

— Ты что-нибудь видишь?

Конан не стал отвечать, только поморщился досадливо. Ничего он не видел. Даже странной светлой веревки отсюда уже не было видно за полукруглым боком стены — Квентию некоторое время назад показалось, что он что-то услышал именно с этой стороны, вот они сюда и переместились. И не только они одни — оглядевшись, Конан с раздражением отметил, что к ним с Квентием, бросив свои костры, подтянулись уже с полдюжины драконов и соколов — их, перемазанных и продымленных, теперь было не отличить друг от друга не только на первый взгляд.

Если так пойдет дальше, скоро здесь соберется весь лагерь. Отличная мишень для вражеских лучников! Пока из Башни, правда, не прилетело еще ни одной стрелы или арбалетного болта, но кто может поручиться, что так будет продолжаться и дальше?

— Сай! — привычно вычленил он из толпы главную фигуру. — Отправь своих. Пусть будят спящих и седлают коней. Возможно, уходить придется очень быстро.

К его удивлению, аристократический разбойник не кинулся мгновенно исполнять порученное, а лишь кивнул и довольно осклабился:

— Уже!

— Что — «Уже»?

— Уже разбудили и, думаю, уже седлают — я послал два десятка сразу, как только понял, что тут что-то происходит. И веревку принес! Длинную!

— А веревку-то зачем?

— Так ведь надо же кому-то попытаться сбегать через Рвань — вдруг теперь получится? А веревка — это на случай, если все-таки не получится. Держи вот!

Он протянул Конану моток, деловито обвязывая свободным концом веревки себя на уровне пояса. Конан повертел веревку в руках. Хотел было сунуть ее за пояс, но, подумав, тоже захлестнул на талии петлей, скрепив парой мощных узлов. И лишь после этого засунул остаток мотка под этот импровизированный пояс.

— Смотри!

Топот. Звуки ударов металла о металл.

Там, наверху.

А потом над каменными перилами балкона, рассыпая дымные искры, взлетел факел. И упал на красный песок, шипя и плюясь огнем, в каком-то шаге от Конана. Но король Аквилонии не смотрел на факел. И никто не смотрел. Потому что над каменными перилами балкона…

— И куда это мы так торопимся, что даже не попрощались?

Она стояла в темной арке ведущего внутрь Башни проема, потому-то Атенаис и не заметила ее сразу. Факелы горели лишь на внешней стене, внутренние же помещения этого уровня заливала темнота, слегка разреженная смутным мерцанием Ритуального зала — там, где-то глубоко внутри. Заглядывать туда Атенаис хотелось меньше всего на свете. Может, она не сразу и заметила Нийнгааль еще и поэтому.

Хуже всего было то, что в проходе Высшая жрица находилась не одна — в полумраке за ее спиной угадывались еще три силуэта.

Атенаис отпрыгнула к каменному ограждению.

— Почему ты не… Ты же должна была! Ты сама говорила!!!

Нийнгааль шагнула на балкон из-под арки, ее хрустальный смех заметался меж темных камней.

— Я так сразу и поняла, что это твоих ручонок дело! Умненькая малышка. Видишь ли, старшая дочь аквилонского короля, пыльца омариска не действует на невинных детей, не знающих взрослых наслаждений, и Высших жриц — тех, кому близко знакома Высшая Милость Повелителя…

— Не подходи! — закричала Атенаис, видя, что Нийнгааль делает еще один шаг вперед, и остальные Высшие Жрицы тоже выходят из-под полутемной арки. — Не подходи!!!

Она метнулась наискосок, за изгиб полукруглой башенной стены. Подпрыгнула. Вцепилась обеими руками в длинную рукоятку факелодержателя. Рванула, уперевшись ступнями в шершавые камни стены и напрягаясь так, что в руках что-то хрустнуло. Вернее, не в руках, а под ними: крепления затрещали, подаваясь, противно заскрипели выдираемые из камня болты…

Она успела спрыгнуть вниз и развернуться, выставив перед собой горящий факел, буквально за мгновение до того, как из-за полукруглого бока стены появилась Нийнгааль со своими приспешницами.

Высшие жрицы не торопились.

— Не подходи, — сказала Атенаис уже почти спокойно, делая факелом быструю отмашку, словно от злого духа. Нийнгааль остановилась.

— У тебя нет выбора, глупенькая. Ты не сумеешь спуститься по стене, а внутри Башни на этом уровне все проходы ведут лишь в Зал Ритуала. Тебе не удастся пройти мимо своей судьбы.

— Посмотрим, — ответила Атенаис, снова делая отмашку и слегка отступая, левой рукой пытаясь нашарить каменные перила. — Посмотрим. А пока — не подходи.

— Жаль. — Голос Нийнгааль звучал почти грустно — насколько вообще может быть грустным вымороженный лед далеких горных вершин. — Жаль портить такое красивое тело. Но ты не оставляешь мне выхода, глупая дочь короля варваров…

Атенаис не заметила, откуда в руках у Высшей Жрицы вдруг появился обнаженный клинок. Может быть, его подала ей одна из молчаливой троицы за ее спиной. А, может быть, он был там всегда, просто раньше внимания не привлекал.

Свистнул воздух, рассекаемый остро заточенной сталью, лязгнул столкнувшийся с металлом металл, и тягучая гулкая боль отдалась в руках от кистей до самых плеч — в последний момент Атенаис попыталась перехватить рукоятку факела попрочнее обеими руками, вот обеим и досталось.

А в следующий миг с таким трудом выдернутый из стены факел, рассыпая дымные искры, уже летел через каменные перила балкона. Через перила — и вниз, на красный песок пустыни Шан-э-Сорх.

— Вот видишь, глупая дочь аквилонского короля? У тебя действительно нет другого выхода отсюда, кроме как через Зал Ритуала…

— Ошибаешься. — Атенаис наконец-то нащупала верхнюю плоскость каменных перил, оттолкнулась обеими еще ноющими руками и ногами одновременно — и одним движением оказалась наверху.

Все-таки эти штаны — чрезвычайно удобная штука! В них все так легко и просто выходит. В сковывающем и подхватывающем каждое движение платье подобный трюк у нее вряд ли бы вообще получился. Тем более — с первой попытки.

Атенаис встала, ловя равновесие. Выпрямилась. С удовольствием посмотрела на четырех высших жриц — сверху вниз посмотрела.

— Выход есть всегда. Хотя бы вот этот. — Она, не глядя, мотнула головой в сторону расстилавшейся внизу пустыни. — Вот навернусь сейчас отсюда башкою вниз — и будет вашему Повелителю вполне себе дохлая невеста! А я ведь прыгну. Митрой клянусь — прыгну, если только попробуете подойти!

Произносить такие грубые слова и клясться Митрой по каждому поводу — это тоже было из списка того, чего не положено делать порядочным королевским дочерям. Потому-то, наверное, Атенаис ругалась и клялась с таким удовольствием.

Хрустальный смех Нийнгааль был очень холоден. Его острые льдинки рассыпались по каменным плитам, вонзались под кожу, вымораживая кровь.

— Браво, старшая дочь аквилонского короля! Браво! Прыгай. Что же ты медлишь? Прыгай! Здесь очень высоко, ты наверняка разобьешься насмерть. А, умерев, ты станешь женой моего Повелителя. Видишь ли, мы ведь уже начали Ритуал. Так, на всякий случай. Как раз перед тем, как прийти сюда. И теперь Повелителю абсолютно все равно, каким именно образом ты умрешь, маленькая глупая старшая дочь короля из далекой страны…

Ночь отступала. На пустыню со стремительностью дикой орды песчаных кочевников накатывал рассвет нового дня. Никем не поддерживаемый более дым относило в сторону от Рубиновой Башни — снова переменился проклятый местный ветер.

Снизу не было слышно, о чем говорят те четверо на балконе — трое на самом балконе и одна — на перилах. Но видно все было очень даже хорошо. Может быть — даже и слишком хорошо.

У Конана перехватило дыхание, когда одна из трех фигур, громко рассмеявшись, взмахнула рукой, а маленькая фигурка на перилах вдруг пошатнулась, теряя равновесие. Показалось, что этой, маленькой, только что нанесли тяжелое ранение. Возможно — смертельное.

Два долгих гулких удара сердца она балансировала на самом краю. Устояла. Снова выпрямилась — и король Аквилонии смог вздохнуть. Не было никакого метательного ножа. Просто эта дрянь, в капюшоне, сказала что-то почти смертельное. Попыталась, так сказать, убить словом. У некоторых такое получается. Только не с Атенаис, конечно.

Атенаис и не к таким словам привыкла. Но это не повод спускать всяким…

Конан недобро ощерился:

— Сай, эти три порожденья шакала обижают мою девочку. Твои ножи при тебе? Так что же ты медлишь?!

Первые два ножа с визгом пропороли прохладный утренний воздух еще до того, как король Аквилонии завершил свой упрек. Третий отстал от собратьев на пару ударов сердца.

И точно так же, как и они, лязгнув о что-то невидимое, с жалобным звоном упал на рваный красный песок пустыни Шан-э-Сорх. Как раз на самой линии рваного песка и упал.

Запретная линия оставалась запретной не только для мужчин.

Конан зарычал, сжимая кулаки от бессильного бешенства.

— О! — подняла прекрасные бровки Нийнгааль, с любопытством заглядывая через перила. — Счастливый король-отец все-таки успел на свадьбу своей старшей дочери. Правильно. Не каждый день и не каждой королевской дочери выпадает такая честь…

Перила были широкими — пятясь, Атенаис успела сделать три мелких шажочка, прежде чем нога ее ощутила под собой пустоту.

Слишком высоко. Нийнгааль права. И ничего не поделать. Ничего не поделать, если даже это — не выход…

Нийнгааль обернулась. Взглянула на замершую на самом краю Атенаис с деланным изумлением:

— Что же ты стоишь, глупенькая? Помаши ему ручкой. Пусть папа порадуется. Ты ведь послушная дочка, правда? Помаши-помаши! Пока еще можешь…

Она играет.

Когда-то, еще в Тарантии, Атенаис однажды видела, как дворцовый хорек играет с пойманной полевкой. Он точно так же тогда не торопился расправиться с бедной полузадушенной мышкой. Потому что отлично знал — у нее нет выхода.

Ни малейшего.

Словно послушная кукла-марионетка, которую дергает за ниточки опытная рука уличного фигляра, Атенаис обернулась. Посмотрела вниз, на такой невообразимо далекий красный песок Шан-э-Сорх. Далекий и притягательный. Потому что все равно лучше — так. Лучше так, чем в паучьих лапах, покрытых черными сальными волосами. Пусть лучше все закончится быстро, на красно-черном песке Шан-э-Сорх. И этот песок станет еще немного более красным, чем черным…

— Ну что же ты, как неживая? Твой отец так спешил, а ты даже привет ему не передашь?

Атенаис подняла деревянную руку. Помахала. Так могла бы махать своей ватной рукой ярмарочная кукла. Она послушно смотрела на запрокинутые лица, но видела только красный песок.

Она ждала лишь толчка. Малейшего шороха или движения за спиной. Намека на движение. И тогда — головой вниз, обязательно головой вниз. Чтобы наверняка, чтобы долго мучиться не пришлось. Со свернутой шеей долго не мучаются…

Отец, конечно, расстроится. И отомстит. Он обязательно отомстит. Он камня на камне от этой нергаловой башни не оставит, всю ее разотрет в мелкий красный песок.

Отец…

Темные, почти черные глаза на запрокинутом светлом пятне лица — слишком светлом на фоне черно-красно песка Шан-э-Сорх. Эти глаза не отпускают, прожигают насквозь и словно бы встряхивают за шкирку — так на псарне ловчий встряхивает нашкодившего щенка. Они не играют, как хорек с той полевкой, но от них точно так же никуда не деться…

— Папа?..

Атенаис моргнула, приходя в себя. Прищурилась, не отрывая взгляда от обжигающе-темных глаз и не замечая, что непроизвольно начинает улыбаться — нехорошей такой предвкушающей улыбочкой.

Конан метнулся вперед за миг до того, как она крикнула:

— Лови!..

И прыгнула.

Он все понял заранее, по этой вот улыбочке и понял. Слишком часто он видел эту улыбочку — правда, личико, на котором она появлялась, раньше было другим.

Он не стал кричать: «Атенаис, не смей!». Он и Лайне-то не всегда это выкрикнуть успевал, а тут куда более длинное имя, глупо и пытаться. Да и потом, Атенаис — не Лайне. Ради шутки и разминки прыгать с такой высоты она не станет. Значит, действительно, выхода у нее другого нет. Так зачем же тогда кричать ей всякие глупости под руку?

К тому же бежать по рыхлому разъезжающемуся песку — это тебе не по гладким каменным плитам, тут не до лишних криков…

Он пересек запретную линию рвани в два прыжка, даже не заметив. Только бухнуло в последний раз, останавливаясь, сердце, стал густым и вязким воздух, и никак больше не протолкнуть его в сведенное судорогой горло. Он еще успел подумать, принимая в падении на руки так знакомо распластанное полетом детское тело, что это очень удачно, что он успел в два прыжка. Прыгать с остановившимся сердцем было бы сложно…

Упасть им не дали. Мощный рывок застал как раз на середине падения, чуть ли не над самым красным песком. Конан упал на спину, крепко прижимая к себе пойманную беглянку, все еще не дыша и потихоньку утекающим словно красный песок сквозь пальцы сознанием прислушиваясь к пугающей тишине в груди. Он уже почти ничего не видел, только чувствовал движение и боль. Его куда-то стремительно тащили, потом дергали за плечи, пытались поставить на ноги и зачем-то били по лицу и давили на грудь. А потом…

Потом гулко и больно толкнулось в груди. И еще. И еще раз. С каждым последующим разом было все менее больно, а потом боль ушла совсем. И неожиданно захотелось вдохнуть. Очень сильно захотелось.

И он вдохнул — судорожно, со всхлипом, с удивлением обнаружив, что воздух, оказывается, такой вкусный.

И мрак отступил.

Хотя мог бы и не отступать — ради такого-то зрелища стоило ли стараться?

Прямо перед Конаном торжествующе приплясывал донельзя довольный собою Сай, гордо потрясая мотком веревки и все время норовя пихнуть короля Аквилонии в грудь, плечо или живот — до чего в тот или иной момент было ему сподручнее дотянуться.

— Видишь, да? Видишь?! — кричал он радостно — Я же говорил, что пригодится! Что бы вы вообще без меня делали?!

Незаметно подкравшийся рассвет с беспощадной четкостью обрисовывал фигуры людей на красноватом песке. Они отступали быстро и грамотно, все время стараясь прикрывать своего короля. Они правильно рассудили, что непроницаема для метательного оружия запретная линия лишь снаружи. Как и для мужчин. Вот и старались по мере сил.

Но только получалось это у них плохо — слишком уж огромен был полуседой великан с крохотной девочкой на руках. Его мощный затылок и широченные плечи возвышались над их шлемами чуть ли не до лопаток — легкая мишень. И почти все время над левым его плечом светился белый овал детского личика в обрамлении темных волос. Тоже мишень не из трудных. Дым прогоревших костров практически рассеялся и совершенно не мешал прицеливанию…

— Я не смогу убить их всех, у меня просто не хватит стрел! — сказал совсем еще молодой слуга, почти мальчик, заметно нервничая и нерешительно поднимая арбалет. Ему никогда еще не приходилось никого убивать, но происходило неслыханное — Жертвенная Невеста живой и невредимой уходила все дальше от Башни, так и не посетив Ритуального Брачного Ложа! — Я не смогу убить их всех, но Невеста была выбрана! Она не должна уйти живой! Мне… — он сглотнул, — мне завершить Ритуал?

Нийнгааль медленно покачала головой. Положила тонкие прохладные пальцы на напряженно-горячую руку юного и потому пока еще слишком ревностного слуги, останавливая его неуверенно-смертоносное движение. По губам ее бродила странная задумчивая улыбка.

— Поздно. — сказала она негромко. — Поздно… Невеста уже ушла. Живой… Она за запретной чертой. Даже если она сейчас умрет — Повелитель не получит ее жизненной силы. И мы не получим ничего — кроме неприятностей. Этот король-варвар слишком настойчив…

— Я… я могу убить и его тоже!

— А вот в этом я не уверена. Такие, как он, не так-то легко дают себя убить. Брось эту игрушку — ты все равно не умеешь с ней обращаться! И займись-ка лучше своими делами…

Молодой слуга покраснел, поклонился, но арбалет положил на перила с явным облегчением и удалился с неподобающей поспешностью. Похоже, он всерьез опасался, что высшая жрица передумает и ему все-таки придется завершать Ритуал.

Слуга удалился. Но остались жрицы. Три высшие и одна из самых младших, ее только что привела одна из высших — с молчаливого согласия остальных своих товарок. И теперь высшие жрицы со все возрастающим сомнением и неодобрением рассматривали ее помятую и лишенную всякого порядка одежду в пятнах свежей грязи, встрепанные волосы и раскрасневшееся перепуганное лицо с подсохшими потеками слез.

Вернее, на свою младшую последовательницу смотрели лишь три жрицы. Сама же Нийнгааль, отвернувшись от пустыни, не удостоила чумазую и явно зареванную девчонку даже взглядом. Она смотрела лишь на трех равных себе женщин. Почти равных. И на губах ее продолжала змеиться странная задумчивая улыбочка.

Она ждала, не собираясь начинать необходимый разговор сама.

И дождалась…

— Ритуал не может быть прерван, — жестко сказала одна из жриц.

Остальные согласно кивнули.

Это не нуждалось в дополнительном обсуждении — начатый Ритуал действительно не может быть прерван на середине или отложен до лучших времен. Начатый Ритуал обязательно должен быть завершен. Пусть плохо, пусть криво и неудачно, но завершен. Плохое завершение лучше, чем никакого. Порченая невеста лучше ее отсутствия. Это не обсуждалось.

— Для продолжения Ритуала необходимо выбрать новую Невесту.

Три острых безжалостных взгляда скрестились на стремительно бледнеющем личике младшей жрицы подобно трем обнаженным клинкам — показалось даже, что в воздухе отчетливо лязгнуло. Нийнгааль чуть качнулась вперед — пора было перехватывать инициативу в свои руки:

— И, полагаю, всем присутствующим вполне очевиден этот выбор. Потому что Невеста Повелителя всегда должна быть определенной крови. Королевской крови…

Она говорила негромко, по-прежнему продолжая улыбаться. Три пары обнаженных клинков теперь сверлили ее лицо — ненавидяще и оторопело. Наверняка каждая из них сейчас лихорадочно прикидывала — а не могла ли старшая жрица Нийнгааль сама подстроить все события этой ночи с расчетом именно на такой вот финал? Пусть их. Все равно предпринять они уже ничего не успеют. Разве что покипеть и поплеваться ядом напоследок.

— Святотатство! Жертвенная невеста должна быть в первую очередь девственной!!!

Ну вот, долго и ждать не пришлось. Первая порция яда. Нийнгааль отмахнулась от этих слов с легкой улыбочкой, как от чего-то совершенно неважного. Разве что иронии в ее голосе заметно прибавилось:

— Ну, полагаю, после сегодняшней ночи вряд ли вы найдете в пределах Рубиновой Башни хотя бы одну… девственницу.

Ее насмешливый взгляд остановился на растрепанной младшей жрице — и та покраснела. Высшие же — наоборот, побелели. От ярости. В таком состоянии они могли натворить разных глупостей, и потому действовать следовало быстро.

Нийнгааль громко хлопнула в ладоши. Улыбка ее стала шире:

— Решено! Невеста выбрана, и Ритуал будет закончен немедленно!

Она по-очереди заглянула в глаза трех почти равных ей далеко не подруг — и каждая из них опустила глаза, смиряясь. Происхождение иногда дает определенные преимущества — в жилах ни одной из троих не текла королевская кровь.

Но Нийнгааль могла бы поклясться, что та безграничная острая зависть, что увидела она в глазах всех троих, не имела ни малейшего отношения к ее высокородному происхождению…

— А если бы я тебя не поймал?! — спросил Конан уже за границей разоренного Ахлата, когда стало окончательно ясно, что ни преследовать, ни стрелять в спины странные обитатели Рубиновой Башни не станут. И долгих зим жизни им за это, пусть и непонятно, чем они в своих странных действиях руководствуются. — Ты хоть подумала своей головенкой?! С такой высоты! Ты бы разбилась, опоздай я хоть на миг!

— Вот еще! Глупости какие… — Атенаис отстранилась, упираясь маленькими ручками ему в грудь. Поморщилась. И он как-то сразу понял, что прижал ее в порыве гнева слишком крепко. Как еще только совсем до смерти не раздавил, варвар!

Смутился.

Разжал огромные руки, потихоньку опустив свою такую хрупкую старшую дочь на красный песок. Вздохнул виновато.

— Глупости! — повторила Атенаис, отряхиваясь с брезгливостью вывалявшегося в грязи снежного барса. Поправив обеими руками прическу, она подняла вверх серьезное узенькое личико. И вдруг улыбнулась настолько ясно и безмятежно, что показалось — над пустыней зажглось второе солнце.

— Лайне-то ведь ты всегда ловил! А чем я хуже?!

Конан засмеялся, огромной рукой аккуратно взъерошив только что с таким тщанием уложенные волосы своей старшей дочери.

— Ты ничем не хуже! — крикнул он наступающему счастливому дню. И добавил уже тише — только им двоим. — Ничем. Потому что ты — истинная дочь своего короля!

Ржание и близкий конский топот заставили его снова поднять голову. Подъехавший Квентий вел в поводу огромного конановского Аорха. Злобный жеребец сопротивлялся и скалил крупные желтые зубы, норовя укусить. Квентий ловко уворачивался. Остальные ждали немного поодаль, уже в седлах.

— Ну что, на Шушан? — спросил Квентий, передавая поводья.

— На Шушан! — подтвердил Конан, одним движением запрыгивая в седло. То, что при этом пришлось левой рукой прижимать к себе взвизгнувшую Атенаис, ему нисколько не помешало.

— На Шушан! — повторил он, мощным шенкелем посылая своего жеребца сходу сразу в галоп. И опять засмеялся.

Но это был уже совсем другой смех…

— Жила-была одна девушка. Дочка короля. Принцесса, значит. И была она жутко уродливая. Никого страшнее нее не было во всем королевстве. И даже во всем подлунном мире. Королевский садовник просил ее никогда не гулять в саду, потому что цветы и деревья засыхали от этого. А стоило кому из горожан ее увидеть — так на всю жизнь оставался заикой. Вот такая она была…

Мачеха выгнала ее из дома. Потому что раньше именно мачеха была самой уродливой женщиной во всем подлунном мире и все ее очень боялись. У мачехи даже было кривое зеркало, которое всегда ей льстило, делая еще более безобразной. Оно увеличивало все ее бородавки, а мачеха радовалась и смеялась. И спрашивала: «Кто на свете всех страшнее да безобразнее?». А зеркальце ей каждый раз отвечало: «Конечно же, ты, о, моя королева!». Оно ведь волшебным было, зеркало это, потому и разговаривать умело…

А тут вдруг оказалось, что у падчерицы бородавок чуть ли не вдвое больше! И все они такие огромные, что из-за них вообще не видно лица. Впрочем, это и к лучшему, потому что лицо принцессы было настолько страшным, что все зеркала в замке покривились и позеленели, когда попытались его отразить. А волшебное зеркало королевы так и вообще распрямилось от ужаса.

А мачеха обиделась и приказала стражникам отвести уродину в лес, на растерзание диким зверям. Стражники так и сделали…

Девочка, рассказывавшая сказку кукле, почти полностью терялась в огромном платье — роскошном, с кружевными и бархатными вставками, плохо гнущемся из-за сплошного золотого и серебряного шитья и почти неподъемном от усеивающих его драгоценностей. В таком невозможно бегать и даже просто ходить — в нем и стоять-то трудно.

Девочка и не пыталась. Ни бегать, ни ходить, ни даже просто стоять.

Она сидела на ковре у пустого кресла. И надетая на нее роскошь выглядела так, словно несчастного ребенка неделю назад принесли в жертву священному дракону, и тот всю неделю методично жевал подношение. Целиком, вследствие врожденного скудоумия не догадавшись вытряхнуть лакомое угощение из малосъедобной упаковки, прошитой золотом и драгоценностями и плохо поддающейся даже мощным драконьим зубам. А потом, разозлившись и потеряв интерес, выплюнул.

Тоже целиком.

Кукла девочки была так же грязна и потрепана. Да и не кукла вовсе — так, туго свернутый кулечек из шитой золотом парчи, когда-то, видимо, бывшей деталью парадного платья. Но девочка называла его лялей, баюкала и даже рассказывала сказки — вот как сейчас…

— …Но дикие звери не тронули принцессу. Потому что испугались. И убежали из королевского леса. Те, кто на месте от ужаса не умерли. И всем другим зверям рассказали, что в лесу завелось страшное чудовище с жуткой мордой, отвратительным голосом и на трех лапах. А все потому, что принцесса ходила, опираясь на огромный костыль. Это у нее от рождения было. Повитуха, как только ее увидала, вмиг разума лишилась. Схватила младенчика за левую ножку — да со всей дури об угол королевской печки и приложила.

Потому-то у принцессы на всю жизнь лицо и осталось расплющенным, и нос на бок свернут. А ножка, за которую повивальная бабка со всей силы-то дернула, совсем отсохла. А еще у принцессы был голос — как у рассохшегося колодезного ворота, только намного громче и пронзительнее. А слуха — так и вовсе не было. Но петь она любила. Только старалась подальше от королевского замка отойти. И вообще от города. Потому что людей жалела — у них от ее пения кровь из ушей текла и колики приключались…

Голос у девочки монотонный и тусклый. И глаза такие же — пустые и тусклые. И, хотя рассказывала она сказку кукле, потому что больше в комнате никого не было — на куклу при этом она почти не смотрела.

Взгляд безостановочно скользил по стенам, с одинаковым равнодушием и легкостью шалой бабочки перепархивал с узкого окна, забранного мелкой фигурной решеткой, на массивную запертую дверь. На узорчатые ковры со сценами то ли войны, то ли охоты. На сундуки с откинутыми крышками. На жаровни и курильницы с благовониями. На фреску с изображением хитроумного Бела в момент похищения им волшебной сандалии у спящей Иштар. У бога воров на фреске была козлиная бородка и глаза разного цвета — правый зеленый, а левый черный.

Но цвет был не единственным отличием — левый глаз хитроумного время от времени еще и моргал…

— Чего ей не хватает?! — молодой король Селиг терпением не отличался и в лучшие-то дни. Тем более — сейчас, когда все три бога, казалось, отвернули свои светозарные лики от его несчастного Шушана.

— Я ее спас! Поселил в лучших покоях! Завалил подарками! Лучшие ткани, украшения! А она даже не взглянула, словно это мусор! Она бы даже не переоделась, если бы я не приказал служанкам… но что толку?! За день умудрилась изорвать и испачкать лучшее платье! А еда?! Я велел поварихам расстараться — и они расстарались, клянусь когтями Сета! А что в итоге? Она ест так, словно это помои! И кормит заморскими лакомствами крыс!!!

Ярость требовала выхода, и немедленно. Селиг заметался по комнате. Схватил сосуд для умывания — тонкостенного кхитайского фарфора с узорами в виде переплетающихся стеблей бамбука — и разбил об стену. Эцхак, управитель замка и новый доверенный слуга повелителя, проводил разлетевшиеся осколки горестным взглядом.

Эти сосуды стоили целое состояние, не всякий король мог похвастаться даже одной такой вазой или кувшином. В замке Селига до недавнего времени было целых три. Но в том-то и дело, что — до недавнего времени…

Две изящные чаши для вина — настолько тонкой работы, что даже сквозь двойные стенки можно было видеть пламя светильника! — попались под горячую руку молодого короля несколько дней назад, когда возвратился он из Асгалуна — с дурными вестями, наполовину поредевшим отрядом и пленницей, от которой пока больше мороки, чем пользы.

Сегодняшний кувшин был последним.

— Она должна меня полюбить! Это единственный выход! — Селиг в отчаянии заломил руки и поискал глазами еще что-нибудь бьющееся.

Видя гнев своего господина, Эцхак не стал уточнять, что раздавить сапогом прикормленного девочкой крысенка у нее на глазах — не самый подходящий способ заручиться ее любовью. Да и хозяина можно понять — кормить заморскими деликатесами крыс! Пусть даже это и дворцовые крысы. На взгляд Эцхака — так и девчонку ими кормить не следовало, если не ценит хорошего обращения. Но об этом управитель замка тоже не стал говорить своему слишком молодому и вспыльчивому королю.

Не найдя в комнате более ничего, на чем можно было бы сорвать гнев, Селиг с ненавистью покосился в сторону смотрового отверстия и прошипел:

— О, с каким бы удовольствием я ее придушил!!! Если бы не ее отец…

Эцхак напрягся. Разговор принимал подходящий оборот. Молодой король, похоже, отбушевал и подуспокоился, раз начал задумываться о политических последствиях. Возможно, теперь он будет в настроении выслушать. Кашлянув, дабы привлечь к своей недостойной персоне высочайшее внимание, Эцхак осторожно заметил:

— Похоже, ваша… гостья… не очень умна…

— Да уж! — Селиг фыркнул. — Ее сестра куда умнее, но там был такой переполох, что укра… э… спасти удалось только эту глупую неблагодарную дрянь.

— Глупых детей учат, — более смело продолжил ободренный Эцхак. — А неблагодарных — наказывают…

— Если бы я мог! — Селиг воздел руки в жесте крайнего отчаянья. — С каким наслаждением я бы ее… наказал! Она бы у меня научилась проявлять должное уважение к старшим, клянусь Адонисом, который не всегда был добрым и покладистым мужем! Вот уж кто умел внушать страх… В том числе и жене, хотя она и была богиней! Но мне нужна любовь, а не страх. Я так надеялся на Темного Эллариата, он бы сумел заставить паршивку… Но он до сих пор так и не вернулся, он предал меня! Почему все всегда предают так не вовремя?! И что теперь делать? Где мне найти другого мага? Она должна меня любить! Хорош я буду в глазах ее отца, если при нашей торжественной встрече эта маленькая дрянь, рыдая, бросится именно к нему в поисках защиты! Она ко мне должна бросаться за помощью и защитой, ко мне, понимаешь?!

Эцхак еще раз прочистил горло. Он чувствовал себя так, словно ступает по зыбучим пескам.

— Девочки, даже такие маленькие и глупые, обожают героев. Особенно — тех героев, которые их спасли от смертельной опасности…

— Да-а?! Что-то не замечал! Я ведь уже спас ее — во время бунта!

Эцхак, конечно, мог бы возразить, что его венценосный повелитель во время им же самим устроенного бунта свою пленницу скорее крал, чем спасал. Но зыбучие пески под ногами подсказали иные слова:

— Она глупа, мой король. Ее нужно пугать проще. Как пугают совсем маленьких детей. Например, карликом Ацейанш… помните? Злодей Ацейанш захватывает в плен королевскую дочку и страшно ее пытает. Бьет, держит в сырой темнице, морит голодом… А потом, конечно же, появляется молодой король и спасает несчастную… Избавь младшую дочь короля Аквилонии от понятного любому ребенку злодея — и она будет тебя обожать. Никуда не денется.

Селиг заметно повеселел. Особенно — при упоминании о пытках и сыром подземелье. Хотя некоторое сомнение все же продолжало слегка омрачать королевское чело:

— Все это, конечно, хорошо… Но где же мы возьмем подходящего злодея, Эцхак? Не могу же я сам сначала пытать ее, а потом спасать от самого же себя? Она, конечно, глупа, но не настолько же!

— Только прикажи, мой король, и этим страшным злодеем буду я!

Внутренние стены замка были чуть ли не в локоть толщиной и потому казались надежно защищенными как от проникновения вражеских воинов, так и от подслушивания. Селига подвела смотровая ниша, для удобства наблюдения выдолбленная в стене — с обратной стороны находящейся в соседней комнате фрески. По сути, стены за фреской и не было — так, тонюсенькая перегородка.

Под высокими сводами звуки разносятся далеко. Привыкшее с младенчества отслеживать малейшие изменения птичьего гомона — иначе не выжить — ухо отчетливо слышит их в пустой тихой комнате. Рассказывать страшную историю девочка перестала сразу же, как только глаз бога воров прекратил моргать и обрел свой обычный зеленый цвет…

— Позволь мне, мой господин! Я знаю, как надо обращаться с непослушными детьми, я вырастил шесть дочерей, все они удачно пристроены. И ни один из мужей пока что не жаловался и не требовал вернуть обратно богатый калым. Я сумею научить должному послушанию и это варварское отродье… Хвала богине, ума у девчонки немного и обмануть ее проще простого. Она любит разные истории, вот и расскажем ей нужную нам, пусть запоминает. Ее похитят кочевники. Сунем в мешок, кинем поперек седла… Думаю, хватит трех-четырех человек в традиционных накидках, чтобы изобразить потасовку. Главное, чтобы она запомнила их лохмотья и сумела описать отцу… А потом придешь ты, мой король…

Мужские голоса слышались вполне отчетливо. Вплоть до самого последнего мерзкого смешка. Как и сопение стражников за толстой дверью. Как и стук по полу их игральных костей. Стражники так же не обращали на нее никакого внимания, как и она — на них. Внимания требовало лишь то, что происходило в соседней комнате…

Когда мужские голоса смолкли и даже шаги двух людей удалились по коридору и перестали быть слышимыми — тогда и только тогда Лайне положила куклу на пол и подняла сузившиеся глаза к фреске.

И взгляд ее был недобрым и вполне осмысленным…

— Пора трогаться, мой король.

Показалось или нет, что в голосе Сая прозвучало явственное огорчение? Вряд ли показалось. Конан нахмурился, удивленный. Не огорчением, прозвучавшим в знакомом голосе со ставшим за последнее время уже привычным асгалунским акцентом, а самим обстоятельством произнесения именно этим голосом именно этих слов.

Обычно с подобным докладом к нему приходил Квентий, как и положено начальнику внутренней стражи. Тем более — там, где никакой внешней стражи не было и в помине, и подчиненные Квентию «Черные Драконы» служили единственной преградой между драгоценной особой короля Аквилонии и всеми теми мириадами врагов, что непременно собираются на эту особу покуситься. Врагов реальных или же существующих только в бдительном воображении доблестного начальника внутренней стражи, но от этого не менее грозных.

Потому-то и старался Квентий всегда быть рядом, потому-то почернел лицом и высох телом, вконец измученный собственной добросовестностью. Заботу о короле он не доверял никому. И то, что сегодня звать Конана вместо него пришел Сай, было очень странно. А еще более странными были слова, им при этом сказанные — «мой король». Вполне обыденные в устах любого аквилонца, произнесенные шемитом они резали слух. Странная оговорка.

Конан обернулся.

Молодой предводитель разбойников стоял у самой кромки озерной воды и смотрел мимо короля. Туда, где под сенью чахлых кустиков виднелись следы уже разобранного походного лагеря — угли кострищ, обрывки ткани, пришедшее в негодность и потому безжалостно оставляемое снаряжение и прочий неизбывный мусор, быстро растущие кучи которого своеобразными вехами отмечают любой караванный путь. Лицо у юного асгалунца было грустным.

А вон, кстати, и Квентий — держит под уздцы огромного черного жеребца. Судя по тому, что Нахор стоит смирно, не пытаясь ни лягнуть, ни укусить нахала, посмевшего протянуть к нему руку, это именно Квентий — только ему боевой жеребец позволяет подобные вольности.

А у Квентия, между прочим, нынче поводьями обе руки заняты. Только вторая лошадка настолько миниатюрна — особенно при сопоставлении ее с огромным черным зверем по другую руку начальника внутренней стражи, — что более напоминает не взрослую лошадь, а жеребенка. На нее и внимание-то не сразу обращаешь — громада Нахора затмевает все и вся. Он настолько огромен, что сидящая на миниатюрной лошадке маленькая девочка в мужском платье почти что и не возвышается над его черной холкой.

Понятно.

Квентий, как истинно добросовестный стражник, немедленно включил в круг своего попечения и Атенаис — как наиболее уязвимую и потому требующую особо тщательной охраны часть своего короля и повелителя. Бедный Квентий! Он и раньше-то спал вполглаза, а теперь от беспокойства, наверное, вообще позабудет, что такое сон. Понятно и огорчение Сая — он и сам вовсе не против был бы заняться лошадью Атенаис. И не только лошадью.

Конан спрятал понимающую усмешку в подернутую сединой бороду.

Почему-то глупая молодежь уверена, что добропорядочные отцы все всегда замечают самыми последними, словно боги лишили их не только глаз и ушей, но вдобавок и последнего разума! Даже жалко парнишку.

Атенаис счастлива. Такой красивый, ловкий да обходительный ухажер! Может на спор брошенным ножом срезать перо у летящей птички, а его непернатые соколы слушаются своего командира с полу-взгляда, с полу-движения черной брови! Лакомая добыча. Вот и развлекается девочка, все ужимки и уловки, от Тарантийских (и не только!) придворных дам усвоенные, на бедном бывшем разбойнике проверяя. Хорошо, что она, как и все прочие не-шемиты, не догадывается пока еще, чей он сын, а то вообще бы удержу не было. Еще бы! Сын самого вероятного претендента на трон Асгалуна, а, возможно, и всего Шема — лакомая партия. Даже для старшей дочери короля Аквилонии…

Конан задумчиво оглядел грустно вздыхающего Сая. Уже по-новому оглядел, оценивающе и без улыбки.

А что? Парень видный. И явно умеет за себя постоять, не полагается во всем на родительскую помощь. Пользуется уважением у подчиненных, а что вспыльчив и горяч — так это по младости зим, с возрастом такой недостаток быстро проходит. Атенаис его, похоже, искренне восхищает — за четыре последних дня король Аквилонии даже слегка утомился выслушивать многословные восторженные излияния по поводу ловкости, отваги, красоты и ума своей старшей дочери. Да и ей самой благородный грабитель караванов отнюдь не противен. Пока о чем-то большем говорить, конечно, рано.

Но так ведь это — пока…

Нет, все же удачно набрели они на этот оазис у самого подножия Шартоумского горного кряжа. Людям отдых требовался не меньше чем лошадям, вконец измученным напряжением последних дней. И трижды удачным можно считать то обстоятельство, что, немного подумав, он сам решил увеличить время отдыха с первоначально предполагаемых двух дней до почти полных пяти.

Первые два дня люди просто отсыпались. А все самое интересное и сулящее немалые выгоды в будущем началось потом…

Все-таки походная жизнь очень сильно упрощает нравы. Во дворце — не важно, в тарантийском или асгалунском! — свести вместе для непринужденной беседы королевскую дочь и разбойника с большой караванной дороги было бы абсолютно невозможно. Если, конечно, не выдавать его истинное происхождение.

Но и тогда ни о какой непринужденности и речи быть бы не могло — какая может быть непринужденность в окружении десятков, а то и сотен придворных лизоблюдов и прихлебателей, так и лезущих заглянуть в рот, поддакнуть невпопад или другим каким способом лишний раз напомнить благодетелю о своем, трижды никому не нужном, существовании?! Там сразу станет очень важным то обстоятельство, что она поклоняется великому и справедливому Митре, а он — троебожец, и один из почитаемых им богов не такой уж приятный на взгляд иноверца. Или — иноверки. Она — аквилонка, а он — асгалунец, это тоже станет очень важно там, во дворце.

И совершенно неважно — тут.

Еда из общего котелка сближает, это давно подмечено. И еще больше сближают вечерние посиделки у костра, особливо ежели попадется хороший рассказчик страшных и веселых историй из жизни людей и богов. Ничего подобного даже представить невозможно при дворе, с его чинными и благопристойными выездами на охоту или размеренными до тошноты прогулками.

А Сай, кстати, знает немало подобных историй, и рассказчик очень даже неплохой…

Почему бы и нет?

Дать детям шанс получше узнать друг друга, пообщаться в непринужденной обстановке не слишком трудного похода… Да. Именно. Не слишком трудного, с долгими привалами и недлинными переходами, чтобы хватало сил для посиделок у костра даже у самых юных и слабых…

Решено.

Хищно сверкнув зубами в острой улыбке, Конан с такой силой хлопнул Сая по плечу, что тот еле устоял на ногах.

— Ну, так пошли, раз пора! Что же ты медлишь?!

— Слушаюсь, мой король… — Сай еще раз вздохнул и поплелся в сторону оседланных лошадей. Конан смотрел в его понурую спину с усмешкой. Окликнул на третьем шаге:

— Сай, вот еще что… Ты славный парень. Храбрый и сильный. А у Квентия и без того забот столько, что, того и гляди, с натуги лопнет, как гнилой бурдюк с перебродившим вином! Так что я хочу оказать тебе честь и сделать твоих соколов личной стражей моей дочери. С тобою, конечно же, во главе. Идет?

— Слушаюсь, мой король!!! — завопил мигом просиявший Сай и таким мощным галопом рванул вперед, что, умей видевшие это лошади завидовать — наверняка бы просто умерли на месте от дикой зависти.

Конан смотрел ему в след, уже не тая широкой усмешки. Короткие неутомительные переходы, длинные остановки, и вдобавок — необходимость все время быть рядом. Поручение самого короля Аквилонии — таким пренебречь невозможно. К тому же, видят всеблагие боги, Атенаис с самого раннего малозимства неровно дышала к стражникам…

Конан коротко хохотнул, очень довольный собой, и быстро зашагал навстречу Квентию с Нахором — слишком много забот впереди, чтобы можно было расслабиться. Приятных, конечно, забот, но все же…

Нет, пока что им было сделано все, что возможно. Но он не был бы королем Аквилонии, знаменитым на весь подлунный мир королем-варваром, если бы намеревался успокоиться на уже достигнутом!

Лайне выплюнула изгрызенный кусок веревки и содрала с головы душный мешок, насквозь провонявший подгнившими овощами. А потом уже огляделась, разминая кисти.

Эцхак выполнил просьбу своего короля и повелителя добросовестно, в комнате, куда грубо зашвырнули связанную пленницу после утомительного путешествия в качестве тюка, перекинутого поперек конского крупа, ничто не напоминало прежнюю роскошь. Простой каменный мешок. Никакой мебели — если не считать мебелью выстроившиеся вдоль одной из стен страшноватые приспособления, явно доставленные сюда ретивым управителем из пыточной. Никакой роскоши, если не считать таковой кучу грязной соломы в одном из углов.

Еще в комнате обнаружилось три окна. На разных стенах. И ни одно не затянуто даже простым бычьим пузырем. А потому ветер гулял по комнате невозбранно, холодный осенний ветер. Ставней у окон не обнаружилось. Как и гобелена или ковра, которыми можно было бы эти окна завесить — даже сейчас со двора тянуло пронзительным холодом, хотя до ночи далеко. Похоже, придется мерзнуть.

«… Плохих детей наказывают…»

Что-то она сделала неправильно. Хотя изо всех сил старалась быть хорошей, старательно копируя поведение старшей сестрицы. Не во всем, конечно, копируя, но все-таки — старалась же! Делала вид, что рада даже тому ужасному платью, и даже куклу свернула из случайно оторвавшегося рукава — чтобы показать, насколько ценит она этот противный подарок трижды противного всем богам Селига!

А ему все равно оказалось мало.

На шею, видите ли, не бросилась.

Обожания и благодарности недостаточно проявила. Ох, если бы не обещанный отцом за хорошее поведение арбалет — было бы тебе обожание и благодарность! Все демоны всех преисподних такой благодарности еще не удумали, каковую полной мерой отвесила бы тебе младшая дочь короля Аквилонии!

В прежней, роскошной комнате было полно оружия — бери и пользуйся! Даже мечи и кинжалы с настенных ковров убрать не удосужились! Ну ладно еще — копья да булавы, двуручные и полуторные эспадоны с тяжелыми гардами и мощными длиннолезвийными клинками, ей с такой тяжестью и вовек не справиться. Кривой тяжелый малхус начальника дворцовой стражи Квентия, например, или огромный клеймор черной бронзы, с которым отец играючи одной рукой управляется, ей не поднять, даже обеими, любому ясно.

Но — кинжалы!.. Но — всевозможные ножи, ритуальные и боевые! Прямые метательные так и просились в полет, изогнутые в виде серпа прямо с ковра, казалось, целят во вражье горло. Прямодушные саксы, поблескивающие широким листообразным клинком, коварные стилеты, больше похожие на шпильки для волос, и в тело входящие так же легко, как те самые шпильки — в уложенную прическу придворной модницы… С такими, пожалуй, даже Атенаис бы справилась.

Да и связали Лайне так, что любой ребенок освободится быстрее, чем жрец Дурги прочтет самую краткую благодарственную молитву — а Дурга из тех богинь, раздражать которых многословием благоразумным жрецам не следует. Если хотят жить долго и счастливо…

Лишь запястья — смех, да и только. Словно у нее нет ног! Так и подмывало ударить тяжелым деревянным башмаком, как учил ее старый однорукий стражник, оставленный отцом при конюшне из уважения к былым заслугам. Коротким замахом, не только ногой, но всем телом, от плеча — туда, где у противника кончается туловище, и начинаются ноги.

Очень хороший удар, она пару раз проверяла. Еще дома. Здоровенные конюхи валились на колени, словно подкошенные, и, зажимая обеими руками пострадавшее место, начинали выть и ругаться так, что Лайне забывала обо всем и восхищенно вслушивалась, стараясь запомнить как можно точнее особо понравившиеся выражения.

Хороший удар, короче.

Только вот обещанный арбалет — еще лучше…

Арбалет станет ее — если она до самого конца первой осенней луны будет вести себя так, как подобает настоящей принцессе. Как ведет себя та же Атенаис, к примеру. Отец обещал. И она — обещала.

А принцессы не втыкают кинжалы в горло чужим слугам и не бьют их деревянными башмаками. Пусть даже слуги очень мерзкие. Невозможно представить себе, чтобы старшая дочь короля Аквилонии в кого-нибудь вонзила кинжал. Или — того хуже! — ногой ударила. Совершенно невозможно. Атенаис — настоящая принцесса. Такая, что даже противно! Недаром ее все время в пример приводят.

Что бы сейчас сделала Атенаис?

Лайне нахмурилась, прикидывая так и эдак. Обхватив себя за плечи, ходила по комнате, стараясь согреться хотя бы движением, раз уж ни жаровни, ни теплых одеял в этой комнате нет.

Атенаис наверняка бы попыталась очаровать тюремщика. И у нее бы получилось. Она умеет. Поморгала бы дивными глазками, повыпячивала бы пухлые губки. А потом — опущенные ресницы, горестный вздох, пара слезинок — и обед готов, извольте кушать! Сколько раз за последние пару зим Лайне видела это на примере юных отпрысков отцовских друзей. И даже на самих отцовских друзьях, почтенных и убеленных сединами — сестрица, войдя во вкус, пробовала свои чары на всех вокруг, до кого могла дотянуться хотя бы взглядом. Даже на сороказимних! А старость, как оказалось, вовсе не спасает от глупости.

Нет, пожалуй, у Лайне так не получится — хихикнет в неподходящий момент и все испортит. Придется ограничиться послушанием и благодарностью.

Противно, но не смертельно. Придется как следует пореветь, размазывая слезы и сопли по лицу и одежде (если повезет — не по своим). Калечить ее не станут и слишком сильно бить тоже не должны — иначе у отца могут возникнуть неприятные вопросы.

Она все продумала и ничего не боялась. Но почему-то вздрогнула от грохота отодвигаемого засова…

Засов громыхнул вторично. Так похоже, но все же иначе — освобождая…

Лайне подтянула ноги к груди, стараясь закутаться в обрывки платья. Прижалась голыми плечами к холодному камню стены. Долго так сидеть нельзя, можно застынуть насмерть, но как же приятно холодит камень воспаленную кожу, обожженную плеткой.

Сидеть не больно, платье Эцхак разорвал только по вороту, скорее пугая, нежели действительно собираясь обнажить всю спину целиком для порки. А такую парчу что там плетка, копье — и то, пожалуй, не всякое пробьет!

Так себе порка была.

Куда больше крику и глупых угроз с клятвами на зуагири. Чтобы маленькая дурочка крепко-накрепко запомнила, от кого ее спасут. Этот своей страшной плеткой больше по стенам бил да по деревянной скамейке, словно промахивался. Ха! Промахнется такой, пожалуй.

Лайне подыгрывала, как могла — взвизгивала и дергалась на каждый удар, словно вовсе и не промахнулся он, испуганно хныкала и поскуливала. По-хорошему сейчас следовало бы поплакать — пусть любуются. Только вот…

Противно.

Лайне шмыгнула разбитым носом, размазала жестким рукавом по лицу подсыхающую кровь. По носу этот ее случайно задел, и даже вроде бы сам испугался, когда она, завыв тоненько и мотнув головой, оросила веером горячих красных капель и его самого и ближайшую стену. Нос — слабое место, много крови от малейшего удара, наградили же боги! Раньше ее это злило, а теперь вот — пригодилось. Потому что этот продолжать наказание не стал и почти сразу ушел. Вместе со своей плеткой. И теперь наверняка наблюдает за примерно наказанной пленницей через какую-нибудь смотровую дырку. Вместе со своим повелителем и господином. Разноглазых изображений Бела на стенах не было, и потому Лайне не определила пока, где же именно эта самая смотровая дырка находится. Но в том, что такое отверстие обязательно есть, не сомневалась ни одного удара сердца.

И потому, если не хочет она дальнейших неприятностей, стоит постараться…

Кровь из носа щекотала опухшие губы. Лайне опять отерла ее рукавом и попыталась захныкать — жалостливо и запуганно.

Вышло плохо.

— Плохо работаешь!

Эцхак вздрогнул, стараясь выказать всем съежившимся телом как можно более полную картину раскаяния. Селиг бегал по мягкому ковру, скрадывающему звуки шагов. Услаждать свою печень принесенными расторопными рабами винами и фруктами он не желал. А желал чего-нибудь разбить. И лучше всего — если будет это чем-нибудь редким и немыслимо дорогим.

Но Эцхак, наученный горьким опытом и молча оплакавший осколки кхитайских чаш, старался более не искушать судьбу — вся посуда на подносах была исключительно серебряной и золотой. И потому молодому королю пришлось удовольствоваться швырянием в стену блюда с вареными в меду фруктами.

Двое рабов немедленно бросились собирать раздавленную липкую мякоть обратно в немного помятое блюдо. Удовлетворенно оглядев их съежившиеся спины, Селиг слегка остыл и продолжил уже почти спокойно:

— Она глупа, не забывай. Очень глупа. Она не понимает твоих угроз. Посмотри! Она даже не плачет. И крови почти нет, кожу не рассек даже, какой же ты после этого злобный дикарь-кочевник? Пусти ей кровь! Заставь плакать! Или я заставлю плакать тебя.

Лайне напряглась. Всхлипнула.

Поморщилась.

Если она сама себе не верит — как можно рассчитывать, что поверят похитители? Надо стараться!

Засов скрежетнул на этот раз как-то робко. Да и шаги совсем другие. Еще не оборачивая головы, Лайне знала уже, что это не продолжение наказания. Жаль. Может быть, будь боль посильнее — ей удалось бы заплакать.

Это была служанка-рабыня. Молоденькая и перепуганная чуть ли не до потери чувств. Она принесла простую деревянную миску с каким-то варевом и четверть хлеба. Тонкие детские руки, держащие еду, дрожали так, что будь миска не такой глубокой или похлебки в ней чуть побольше — давно бы всю расплескала. Положив хлеб и поставив миску прямо на пол в шаге от пленницы, рабыня шарахнулась из комнаты, словно все демоны нижних преисподних кусали ее за пятки.

А Лайне вдруг вспомнила, что последний раз ела вчера.

Подтянула к себе миску, понюхала. Пахло вполне съедобно. Какая-то крупа, разваренная до полной неузнаваемости. Кажется, овощи — в таком же состоянии. Ни соли, ни специй, но и без них очень даже ничего, на голодный-то желудок. Хлеб, правда, совсем черствый, не вчерашний даже, а, скорее, недельной давности, но сейчас это тоже неплохо, поскольку столовых приборов пленницам дикарей-зуагиров не полагается. Лайне и не заметила, как доскребла остатками хлеба с донышка миски последнюю жижу.

Опять вошла перепуганная рабыня, принесла кувшин с водой и два протертых до дыр одеяла. Забрала пустую миску.

На Лайне она старалась не смотреть. Но той, сытой и преисполненной решимости, было наплевать.

— Эй! Ты!

Собственный голос неприятно поразил — оказался хриплым, больше похожим на карканье. Не удивительно, что рабыня только вздрогнула и еще сильнее втянула голову в худенькие плечики, чуть не выронив пустую миску.

— Да-да, ты! Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! Какой сегодня день? Ну?!

Какое-то время служанка молчала, хотя и подняла послушно на Лайне затравленные и полные близкими слезами глаза.

Эти полные слез глаза взбесили Лайне больше всего. Нет, ну боги свидетели, пакость какая! Тут изо всех сил пытаешься заплакать, потому что очень нужно, стараешься, тужишься — и ничего не выходит. А у этой — вон, и стараться не надо! Того и гляди потоком хлынут!

К тому же смотрит с таким ужасом, что вряд ли сумеет толком ответить, даже если и не забыла все даты с перепугу. Сначала Лайне не поняла причины этого ужаса, а потом вспомнила про изодранное платье и разбрызганную по стенам кровь. Да и на лице уже должна была спечься весьма эффектная корка, любой напугается.

— День сегодня какой? — повторила уже мягче.

Губы рабыни дернулись, лицо задрожало. Слезы хлынули неудержимым потоком — а вместе с ними столь же неостановимо и безудержно полились слова, цепляясь и мешая друг другу, словно перепуганные овцы в узком горном ущелье:

— Последний день второй декады, госпожа, второй декады первой осенней луны, вчера как раз был праздник Больших Осенних Костров, их ведь аккурат на предпоследний день второй декады делают, значит, сегодня последний, а завтра — первый день неполной последней декады будет, тоже праздник, храмовый, очень важный, праздник Воссоединения! Весь город праздновать будет, все свадьбы обязательно на эту декаду, весь год ждут, потому что удачно, потому что сами боги, великая праматерь со своим божественным супругом именно в этот день, и всем людям тоже заведено, если хотят праведно чтобы, а сегодня праздников нет, совсем-совсем никаких праздников, вот вчера — да, был, Большие Костры, очень-очень большие, все жгли, что не нужно, и радовались, хороводы вокруг, через огонь прыгали, нам полдня свободных дали и вина, чтобы тоже праздник, хотя храмовый жрец и говорит, что это вовсе не праздник, его только деревенские празднуют, потому что глупые, раз — за городом, в полях, а не в храме, значит — не праздник! Но что он понимает, жрец этот, а друиды так красиво пели, какой же это не-праздник, когда так красиво поют, полдня отдыхать и даже вина дали? А сегодня никаких праздников, если не считать того, что у зунгахиевой кобылы жеребенок народился, да такой славненький, сразу на ножки встал…

— Свободна. Ступай.

Рабыня замолчала буквально на полуслове. И за дверь юркнула, как юркает в спасительную норку перепуганная полевка, завидев охотящегося хорька.

Лайне сгребла солому в более или менее ровную кучку, постелила сверху одно одеяло, во второе закуталась сама. Прилегла на бочок, старательно показывая осторожность движений и страдальчески морща личико. Пусть все желающие видят, как ей больно. Закрыла глаза.

Двадцатый день первой осенней луны…

До новолуния — восемь дней.

Всего-то!

Перетерпеть каких-то жалких восемь дней — и вожделенный арбалет с рукоятью вишневого дерева станет безраздельной и никем не оспариваемой собственностью именно ее, Лайне. И никакие братья не будут кричать: «Это — мое!», и никакие оружейники не станут гнать с позорящими воплями на весь двор: «Это тебе не игрушки!».

Но если сейчас не суметь, если сорваться только потому, что — противно, — никакого арбалета. И братец наверняка найдет десятки возможностей радостно показать младшей сестричке, чего именно она лишилась. Что там десятки — сотни! Тысячи! Тьму способов.

Он ведь очень находчивый.

Лайне представила несколько таких способов — так, для пробы.

Всхлипнула.

А потом прекрасный, дивный, чудный, самих богов достойный арбалет будет валяться на какой-нибудь лавке. Всеми забытый, покинутый, брошенный… и хорошо еще — если на лавке, а не под нею. У Кона столько оружия, он постоянно его раскидывает и забывает, у него ведь не десять рук, чтобы всем сразу пользоваться! Так что рано или поздно он бросает все, кроме самого любимого фамильного меча.

И арбалет он тоже бросит.

От одного только мысленного видения валяющейся под пыльной лавкой такой красоты на глаза у Лайне навернулись слезы — ничуть не меньше служанкиных. Сами собой навернулись, и стараться совсем не пришлось…

И хорошо, если кто-нибудь вспомнит, что нельзя арбалеты хранить во взведенном состоянии! А иначе будет он валяться, бедный, заброшенный, никому не нужный, с перетянутой до звона и быстро дряхлеющей тетивой — и никому не будет ни малейшего дела…

Лайне заплакала.

— Клянусь! — Эцхак прижал обе руки ко лбу в ритуальном жесте. — Клянусь, мой повелитель! Адонисом клянусь! Она будет плакать! Слезами размером с кулак! Рыдать и ползать у ваших ног, умоляя о снисхождении! Я немедленно возвращаюсь и приму самые жесткие меры, чтобы…

Селиг слегка поморщился и прервал горячие клятвы своего управителя ленивой отмашкой руки. Бросок блюда об стену и разглядывание перепуганных рабов улучшило его настроение до почти миролюбивого. К тому же с первого этажа уже этак с четверть поворота клепсидры тянуло разнообразными вкусными запахами, напоминая о том, что близится время вечерней трапезы. А пропускать трапезы без особых к тому причин король Шушана не любил. Да и по особым причинам не любил тоже.

— Немедленно — не надо… пусть себе. Отдохни, подкрепись как следует, соберись с силами. И завтра с утра…

Лайне рыдала в голос.

Огромными слезами размером с кулак, всхлипывая и подвывая так, что со двора замка то и дело взволнованно откликалась собачья свора.

Край одеяла промок насквозь, хоть выжимай, и даже солома под ним намокла, на ночь придется подвернуть его как-нибудь вниз. Но это — на ночь, потом. А пока она валялась на промокшем насквозь одеяле — вымотанная, словно после целого дня бешеной скачки верхом, заливающаяся слезами и — довольная.

Получилось.

Она так и уснула — прямо на мокром одеяле, усталая, плачущая и довольная. Еще не зная, что все старания оказались напрасны — у смотровой щели давно уже никого не было. А в трапезной, что расположена на первом этаже замка, очень толстые стены…

— А однажды я чуть было не украл Золотого Павлина Сабатеи!

Знакомое название привлекло внимание Конана, до этого думающего о своем и осматривающего окрестности, как и положено руководителю отряда. Солнце потихоньку клонилось к закату, лошади шли неторопливым аллюром, ничуть не мешающим присматривать подходящее для ночевки местечко или разговаривать с соседом, ежели придет кому такая охота. А если быть совсем уж точным — с соседкой.

Король Аквилонии не стал оборачиваться, чтобы не спугнуть рассказчика — так только, глаза слегка скосил и направил все свое внимание в нужную сторону.

А именно — на благородного сокола Сая.

Благородный сокол выглядел неплохо — приоделся, почистил перышки и теперь вовсю ворковал, горделиво выпячивая цыплячью грудку и больше напоминая впавшего в весенний экстаз хохлатого голубя, чем своего гордого и сурово-хищного тезку. Сходство Сая с перепутавшим осень с весною переливчатокрылым голубем усиливалось двумя обстоятельствами — несмотря на довольно теплую погоду, нацепил этот достойный предводитель разбойников лучший свой плащ, тяжелый и шитый золотом. И тот теперь топорщился у него за плечами, — жарко все-таки! — напоминая сложенные голубиные крылья. Вторым обстоятельством был кидарис — тоже парадный. Бляшки литого золота заходили на нем друг на друга наподобие рыбьей чешуи, не оставляя ни пальца свободного войлока, а сверху крепились еще и всевозможные цепочки и подвески — качались, звякали, пускали во все стороны россыпи солнечных отблесков.

Что там голубь?!

Павлин!!!

Только вот ни у какого павлина не бывает такого хитрого и хищного взгляда. Даже у Золотого Павлина Сабатеи.

Кстати — а что там про Сабатею?

— Не может быть!

Это уже Атенаис — восторженно, с непременным аханьем и якобы неверяще. Но так, чтобы даже самому глухому и непонятливому собеседнику сразу же ясно было, что не верит она ему именно что якобы. И очень хочет, чтобы ее в этом мнимом неверии обязательно разубедили.

— Ты что, мне — не веришь?! Честному слову благородного Сая — не веришь?! Да спроси любого из моих соколов — они меня за городскими стенами тогда ждали! Они подтвердят! Хоть Хэбраэля спроси! Хоть Унгиза! Унгиз все собственными глазами видел! Ну, почти все — он на стреме стоял. Я, конечно, самую опасную часть один проворачивал, но должен же кто-то был караулить на всякий случай и сигнал подать, если вдруг что! Спроси Унгиза, если не веришь на слово бедному несчастному Саю!

Обида в голосе «бедного Сая» — тоже из этих, из преувеличенных «якобы». Таковы условия игры.

Молодежь!

Сил много, времени — еще больше, да и дел особо никаких — вот и придумывают себе всякие сложности там, где никаких особых сложностей и в помине нет. Чтобы было что с успехом преодолевать — и бурно радоваться по поводу очередного успешного преодоления.

— Да нет, что ты! Я верю! Конечно же, я тебе верю! Просто это так… удивительно! А как это было? Расскажи!!!

— Ну, так и быть… Я про этого павлина еще в Сарке услыхал. Мы как раз тогда вскрыли сокровищницу тамошнего короля — не Цубрахэша, а того, что еще до него был, Ахграашем его звали. И огорчились очень — сокровищница была одно название! Ни тебе золота, ни серебра, ни каменьев — одна медь да совершенно не нужные разбойникам долговые расписки. Нет, ну сама посуди, как это выглядеть будет, если пойдем мы по улицам, стуча мечами в ворота честных граждан и возмещения долга с них требуя? Совсем несообразно это выглядеть будет! Так что расписки мы брать не стали, а медь взяли, но ее даже на приличный ужин всем не хватило. А тут еще стража почему-то на нас сильно обиделась — за такую-то безделицу! Видит Иштар, они там совсем обнаглели, в своем диком Сарке! Мало того что порядочному вору и украсть-то нечего, так еще и стражников на каждом углу… Вот и пришлось нам тогда очень быстро из Сарка… хм… отступить. Хорошо еще, что там таверн по дороге — что блох на ленивой собаке. Вот в одну такую мы и влезли — жалкий улов пропивать и о судьбе своей печальной думать. Нас тогда немного было, десятка полтора, как раз все уместились. И даже для пары-тройки местных местечко осталось.

Вот от них-то, от местных выпивох этих, я впервые про Золотого Павлина и услышал… Не настоящего, конечно, настоящего-то мы с твоим отцом только две недели назад… того, значит… с помощью Иштар милосердной… Ну и злобная же птичка, скажу я тебе! Настоящий демон! Клюв — во! Зубы — во! Когти… когти — еще больше! Один Конан ни за что бы с ним не справился, потому меня и позвал. «Помогай, — кричит, — за ради всех милосердных богов! На тебя, мол, Сай, только и надежда!» Ну, а я — чего? Помог, конечно, трудно, что ли, если хороший человек просит?.. Ох, и славная же была битва! Плечом к плечу, спина к спине, словно два божественных побратима… Но об этом я тебе как-нибудь потом расскажу, это другая история.

Пока же — про Золотого Павлина. На самом деле золотого, а не про ту жуткую тварь, которую нам с твоим отцом пришлось… ну да ладно!

А тот павлин действительно золотой был. Огромная статуя, выше человеческого роста — и вся целиком из золота! Каждое перышко — золотое! И драгоценными камнями усыпанное! Эту статую тайные жрецы установили в своем тайном храме. И ей поклоняться допускали только посвященных. Потому что — самая большая это ценность не только для запретного культа, но и для всего весьма небедного города Сабатея. И нельзя позволять всяким посторонним ротозеям на нее смотреть. Мало ли кому они проболтаться могут?

Но только и среди посвященных болтливых тоже немало — откуда же иначе тот пропойца в таверне о статуе знать мог? Что-то не больно-то он сам на посвященного походил!

Ну, вот, послушали мы его, послушали… Я смотрю — а соколы-то мои воодушевляются потихоньку. Даже на винцо для разговорчивого выпивохи кто-то раскошелился, чтобы только не умолкал он и дальше рассказывал. Стал и я прислушиваться уже со значением. Думать начал, прикидывать. И, когда выпивоха под стол храпеть завалился, я, видя, как начали мои ребятишки переглядываться да перемигиваться, по столу кулаком стукнул и как рявкну: «Ша! Нечего вам тут, соколики, крылья расправлять да клювы вострить. Слышали, что этот пройдоха про жреческую охрану говорил да про тайные ловушки в храмовых подвалах на пути к вожделенному златоперому сокровищу? Это вам не одинокого караванщика тряхануть и не трусливого купчишку взять за упитанную… хм… поясницу! Попробуй еще найди этот храм — он же весь из себя такой тайный да запретный! Его местная стража уже вон сколько сотен зим отыскать не может, а вы с наскоку надеетесь, да за одну ночь?! Нет, братцы-соколы, не для нашего отряда это дело. А дело это — для одного человека. Ну, двух от силы, если второй не особо под ногами путаться будет».

Так и порешили.

Нет, поначалу-то они, конечно, поспорили — но больше для порядка. Они ведь знают, что как я сказал — так и будет. И спорили-то больше о том, кто из них со мной пойдет на это рискованное дело. Очень все хотели, чтобы я именно их выбрал. Все кричали «Меня возьми! Меня!». Один Унгиз не кричал. Я потому его и взял. Зачем мне на тайном деле такие вот кричальщики?

А вся хитрость была в том, что я придумал, как так сделать, чтобы жрецы меня сами в свой тайный храм к сокровищу привели, и сами же передо мною все ловушки бы разоружили. Эти жрецы, они для своего кровожадного божества постоянно жертв искали. Просто хватали ночью случайных людей на улице, тех, кто победнее да побеззащитнее — и на кровавую расправу. В Сабатее к тому времени ни одного нищего бродяги не осталось — кто сбежать успел, а кого и Павлину скормили. Да что бродяги! Там и порядочному-то человеку без солидной охраны на улицу ночью выйти — верная смерть!

Вот я и стал такого смертника изображать, шляясь по сабатейским улицам в самое глухое предрассветное время. Иду себе, пошатываюсь, иногда даже песню какую горланю, словно запойный гуляка, подрастерявший последний разум на дне кувшина. Шумлю, гремлю, одет подходяще — плащ самый светлый выбрал. Короче, все делаю, чтобы даже издалека меня хорошо всем видно и слышно было. А Унгиз следом крадется, одетый как для тайной разведки — в шаге пройдешь и не заметишь.

Недолго мы погуляли. На вторую же ночь меня и загребли. Выскочили из переулка четверо в темных балахонах и навалились разом. Даже оглушать не стали, натянули мешок на голову, опрокинули, схватили за руки да за ноги и шустро так куда-то потащили — я даже пикнуть не успел. Ну а я, стало быть, висю себе, хриплю, пьяного изображать продолжаю и надеюсь на то, что Унгиз дорогу запомнит. Он малый с понятием.

Проволокли меня по каким-то ступенькам и переходам, да и бросили. Сыростью потянуло. Слышу, один из похитителей говорит другому: «В таком состоянии из него ничего не выйдет. Пусть сперва проспится». Я уже даже и приуныл было — думаю, вот сейчас здесь бросят, и плакали мои надежды на сокровище. Но тут второй похититель, да будет к нему милосердно божественное семейство за его доброту и заботливость, и говорит: «Хорошо, пусть проспится. Только давай сначала его отнесем в ритуальную залу, чтобы потом, с проспавшимся-то, мучиться по дороге не пришлось!»

И снова меня поволокли. Но на этот раз не так далеко. И бросили не на земляной пол, а на гладкий и холодный камень. Я немного пошебуршился и затих, похрапывая. А сам прислушиваюсь. Слышу — ушли. Ну, я еще немного полежал — вдруг, думаю, не все ушли, оставили кого для пригляду? Человек, как бы он неподвижно ни стоял, обязательно себя выдаст каким-нибудь случайным звуком, хотя бы дыханием.

Но в зале тихо было.

Ну, тогда я мешок с головы стянул, осмотрелся.

Ритуальная зала у них оказалась не такая уж и большая — шагов по десять-пятнадцать вдоль каждой стенки, в некоторых деревенских храмах и поболее будут. Стенок этих шесть, и шесть же тусклых светильников в каждом углу на невысоких поставцах. Потолок низкий, подпрыгнув, рукой достать можно. А посередине зала — он. Она, то есть.

Статуя.

Золотой Павлин Сабатеи.

Стоит себе, хвост веером распустил, крылья на ползалы раскинул, драгоценные глаза в полутьме сверкают, каждое перышко тоже сверкает, красотища невероятная! Перышки все из золотой проволоки кручены, да так тонко, что сквозь них отчетливо видно пламя светильников. И каждое перышко каменьями драгоценными обложено, и на теле камешки эти идут тык в стык, аккуратненько так, узорчато, и сверкает все это великолепие так, что глаза слепит.

Зажмурился я. Постоял немного, чтобы глаза отдохнули. И — снова смотреть.

Смотрю — и наглядеться не могу.

Настолько чудесная птица — ну, словно совсем живая! Это же какой мастер делал, старался, душу вкладывал, а я вот сейчас сомну все это божественное сокровище, камни в мешок стряхну, перья златокрученые пообрываю, всю эту красоту уничтожу — и за ради чего? Чтобы пару недель безбедно погулять со своими соколиками, налево и направо соря перед встречными бедняками драгоценностями из птичьего хвоста? Так ведь они все равно не оценят, бедняки-то. Вот пару-другую медных дебенов они бы очень даже оценили, от серебряного шушанского, с горбачом, вообще бы в благоговейный экстаз впали и ноги целовать кинулись. А такое вот, настолько великолепное и ценное — вне их разумения. Они даже обрадоваться ему не смогут. Не поймут просто.

Тогда — зачем все это?

Стою я вот так, значит, и решиться не могу. А тут как раз свист раздался. Унгиз — он только на слова жадный да скаредный, а свистит от души, так, что с крыш солому сдувает. И просто так, ради баловства, свистеть не будет, значит, уходить надо.

Ну, я и ушел.

Посмотрел на Прекрасного Золотого Павлина еще разок, напоследок, — да и ушел себе.

— Так и ушел? — жалобно охнула Атенаис — И даже не единого перышка не отломил? Не на продажу, нет, просто для себя, на память?!

Сай не стал отвечать. Но промолчал так многозначительно, вздохнул так горестно и с такой укоризной, что Атенаис смутилась. И даже вроде бы слегка покраснела. И тоже вздохнула — то ли прониклась, то ли по хвосту павлиньему печалилась по извечной женской жадности до всяческих диковинных драгоценностей.

Конан отвернулся, поскольку прятать улыбку становилось все труднее. Окинул плоскогорье взглядом предводителя. И углядел таки необходимое.

Небольшую такую ложбинку с тенистой рощицей. А, значит, и с каким-то водоемом — в здешних местах деревья просто так не растут, обязательно только возле ручьев, озер или подземных рек, до которых местные жители обязательно докопают хотя бы один колодец. А чаще — и не один.

— Привал! — рявкнул король Аквилонии, оборотившись к своему отряду, — Располагаемся на ночевку.

И рукой махнул, высочайше указуя, где именно располагаемся.

Разбить лагерь в столь подходящем месте — дело нехитрое. Особенно для таких опытных в походных делах бойцов, как Черные Драконы Конана и ни в чем не собирающиеся уступать своим аквилонским соратникам благородные соколы Сая. А потому к тому времени, когда король Аквилонии, удалившийся на дальний конец прятавшегося в рощице небольшого озерца для вечернего омовения, обнаружил там с тою же целью расположившегося на топком бережку Сая, клепсидру и раза бы перевернуть не успели. Если бы, конечно, кому-то из стражников пришла бы в малоразумную голову подобная блажь — тащить с собою в тяжелый и опасный поход столь хрупкий и громоздкий времяизмерительный инструмент.

Сай уже закончил с омовением, но одеваться не спешил. Подсыхал на легком ветерке, подставляя еще теплым вечерним лучам смуглую кожу.

Конан тоже не стал спешить. Постоял, заложив руки за спину, с одобрением оглядывая сухощавую мускулистую фигуру молодого шемита и ожидая, пока осядет поднятая купавшимся соколом муть — действительно, сокол! Вон как крыльями всю прибрежную прозрачность взбаламутил!

Вовсе он не хилый, этот благородный обитатель аквилонского подземелья. Худой — да, но это не болезненная или изнеженная худоба слабосильного придворного щеголя, а, скорее, хищная поджарость матерого степного волка, на котором ни грамма не то что лишнего жира — даже дурного лишнего мяса ни грамма нет, одни сплошные друг с другом перевитые насмерть жилы. На чужую смерть перевитые.

Неплохой у нас зятек намечается, хвала Митре справедливому. Сильный, храбрый, неглупый… Мелковатый, правда, — Конану, вон, еле до плеча дотягивает. Впрочем, шемиты и вообще народец мелкий, солнцем до звона выжаренный да высушенный. Нету в них северной мощной мясистости да горской крупнорослости, неоткуда взяться такому в пустыне. Местное безжалостное солнце не только сочные плоды в курагу да урюк с изюмом превращает — с людьми оно поступает так, что они и тени-то почти не отбрасывают! От солнца и жары тела их становятся смуглыми, сухими и почти прозрачными, словно пустынный кустарник. И — такими же прочными на излом.

Там, где северный великан умрет от жажды, местный воин даже и неудобств-то особых не испытает, вдоволь напоив одной чашкой воды и себя, и своего горбача. Это хорошо, что Атенаис не в горных предков самого Конана пошла, как старший ее брат, а в мать, унаследовав не только ее дивную красоту, но и тихую внутреннюю силу. Незаметную на первый взгляд, но от этого не менее жизнестойкую.

Кон не выжил бы здесь. А вот Атенаис — выживет. И не просто выживет — приживется. Станет своей. И очень быстро, насколько знает он свою старшенькую. Если ей что-то по нраву — она очень быстро это что-то своим делает, окружающие и пару раз моргнуть не успеют.

Это хорошо, что ей именно Сай по нраву пришелся. Сай ведь только по сравнению с Конаном мелюзгою кажется. А среди соплеменников он — настоящий богатырь! Он же даже своих соколов и то чуть ли не на голову выше, а ведь его птички — отборные стражники, хоть сейчас в королевскую гвардию любого шемского города! С руками оторвут и про прошлое никаких вопросов задавать не станут на радостях. Хорошие у Сая подчиненные.

Нет, что ни говори, а славный родственничек намечается…

Конан хмыкнул в усы. Заметил, как бы невзначай и ни к кому особо не обращаясь:

— Складно врать — великое дело. И хитрое. Особенно так, чтобы тебе поверили…

Закарис слишком хорошо знал, что ни простой горожанин, ни тем более стражник долготерпением не отличается. А когда он с оружием в руках, да еще и в окружении своих соратников, и никакого особо важного дела ни у него, ни у соратников этих не имеется…

Нет.

Третий день — это предел.

На третий день Закарис должен быть со своей армией — и не важно, успеют ли к тому времени подтянуться опоздавшие, или же их действительно поглотили пески. На третий день он должен быть там — и обозначить цель. Важную цель, ради которой стоит забыть о междоусобных распрях хотя бы на время. Тем более что ничего не надо придумывать, цель имеется. Важная, благородная и вполне ясная.

Наказать мерзавца-похитителя и спасти из его подлых лап несчастного ребенка…

Закарис стиснул зубы, гоняя по скулам крупные желваки. И носит же земля таких подлецов! Мало того что предательски убил гостеприимного хозяина, так еще и дочку венценосного гостя после этого похитил! А ведь славная такая девочка… Иштар, где же твое хваленое милосердие, если допускаешь ты подобную несправедливость?!

Действительно славная. Лошадей любит. И не просто любит — кто их только не любит?! Она ведь еще и понимает. А это уже редкость, особенно среди женщин. И не просто понимает — еще и обращаться умеет. Даже Аорх вредничать не посмел, только глазами вращал безумно да всхрапывал. Хотя и непонятно, чем взяла она его, маленькая такая? Он ведь и матерым опытным конюшим пальцы откусывал, стоило тем чуть зазеваться да бдительность потерять! А эта пигалица под самые копыта лезла! Чуть ли не в пасть руки совала!

И — жива осталась. При всех своих неоткусанных пальчиках.

Нет, такого ребенка нельзя отдавать на поругание мерзавцам, подобным Селигу. Боги просто не простят подобного.

Боги — они ведь очень это любят, сначала допустить на земле какое-либо непотребство, собственным невмешательством и попустительством в жизнь его провести, а потом на людей еще и обидеться, что те не пресекли вовремя. Боги — они такие.

Впрочем — при чем тут боги?

Просто — нельзя так.

Уж больно девочка славная. Лошадей любит, в оружии разбирается, не то что пелиштийские придворные дамы. Жаль, совсем еще маленькая, в брачный возраст нескоро войдет, не раньше чем зимы через три-четыре, а то прекрасная получилась бы жена для старшего сына…

Младший — глупец, он не поймет, ему изнеженных придворных притворщиц подавай, а вот Сайлууман бы на вес золота оценил такую жену. Жену-подругу, жену-помощницу, умеющую и с коня на полном скаку не свалиться, и арбалет правильно зарядить. Жаль, мала она еще, а то можно было бы сразу…

Впрочем, чужие дети растут быстро. Мигнуть не успеешь, а эту пигалицу уже за кого другого выдадут. Нет, надо обязательно с Конаном поговорить об этом, заранее чтобы. Со свадьбой можно и не торопиться, несколько зим быстро пролетят, да и Сайлумаан к тому времени, дай-то Иштар милосердная, в разум войдет и перебесится. Но переговорить заранее надобно.

И не только переговорить. Вообще чтобы все, как полагается. Чтобы все видели и знали — не трожь! Просватано! Калым, наверное, тоже сразу же внести стоит — для пущей уверенности. И не простой — королевский калым! Чтобы не смел никто и заикнуться, будто Закарис для старшего сына пожадничал, негодную плату за драгоценный товар положил. Да! Именно так и надобно поступить.

Но сначала — вырвать драгоценный товар этот из гнусных лап наглого вора.

Закарис еще больше нахмурился.

Решено!

Он не будет ждать отставших слишком долго. Два дня — вполне достаточный срок. Не успеют — сами виноваты. А он завтра же прикажет сворачивать лагерь и отправляться к Шушану. И медлить в пути он не станет!

Лайне открыла глаза.

Почему-то это простое действие потребовало неожиданно много сил, даже дыхание участилось. И что-то подсказывало, что шевелиться не стоит.

Предчувствиям Лайне доверяла, а потому закрыла глаза обратно и попыталась вспомнить, что же такое с нею могло произойти, от чего саднящая резь обволакивает кожу липкой пленкой, а ноги болят так, словно коленки из них выломали, а взамен воткнули два раскаленных булыжника.

Она что, слишком долго играла в снегу и подхватила зимнюю лихорадку? Да нет, не похоже. Лайне уже сподобилась ею переболеть. Слабость была такая же, и голова так же горела, словно ее в печку сунули. Но ноги не болели тогда. Совсем. Зато грудь — болела. И горло. И было ощущение, что накрыли тебя скверно выделанной шкурой, мех которой осыпается от малейшего прикосновения. И этот мех щекочет нос изнутри и забивается в горло, заставляя чихать да кашлять, и кашель гулкой болью отдается в голове.

Сейчас кашля не было.

Что же тогда?

А, ну да. Она наверняка опять свалилась с отцовского жеребца.

Отец запрещал, страшными карами грозил, боевой конь не игрушка и все такое. И как же после всего этого, скажите на милость всех богов, могла она не попытаться?! Вот и попыталась. Знатно так. Всеми костями о выложенную булыжником мостовую. Высота у Грома приличная, даже отец с трудом запрыгивает. Падать с такой — одно удовольствие …

Хотя, нет, подождите… это давно было. Больше года тому. Летом еще. И не так уж сильно она тогда разбилась, никто и не заметил даже! Сама же Грома в стойло отвела, словно и не было никаких попыток. Хотя и висела при этом на уздечке, словно куль безвольный, только что ноги самостоятельно переставляла.

Но если не падение с отцовского жеребца и не зимняя лихорадка — тогда что?

Лайне вздохнула поглубже — и ощутила зудящее жжение в натянувшейся коже на груди и плечах. Сухое такое жжение, даже сквозь усилившуюся боль вызывающее немедленное желание почесаться. И вспомнила.

Селиг.

Вернее, нет, не Селиг даже. Эцхак.

Это его придумка была, насчет ожог-травы.

Красивая такая травка. На каменных взгорьях растет, длинными плетями по земле стелется. Цветочки у нее меленькие, белые с голубым, пахнут приятно. Неприятности потом начинаются, когда семена созревают. Хотя и от бессемянной ожог-травы можно массу неудовольствия поиметь, но это только в том случае, если попытаешься сдуру ее выдернуть голой рукой.

Мало того что стебель ее невероятно жилист и прочен, так еще и усеян он мелкими шерстинками-стрекалами, за которые и получила трава свое название. Ладони неосторожного деруна будут страшно чесаться и гореть. А крохотные семена ядовитыми шерстинками сплошь усеяны. Еще на них есть шипы-крючочки, которыми семена прицепляются к первой попавшейся жертве так крепко, что не сразу и отдерешь…

Говорят, яд этот не сильно вреден. Полезен даже. При многих хворях помогает — если, конечно, сумеешь ты удержаться и не начнешь расчесывать нестерпимо зудящее место. Только вот попробуй удержись, если чешется так, что все тело покрывается мурашками величиной с голубиное яйцо, руки сами тянутся, а пальцы просто-таки судорогой сводит от непреодолимого желания дотянуться до пораженного места и чесать, чесать, чесать, раздирая в кровь и подвывая от мучительного наслаждения.

Эцхак ее даже не бил вчера — плетка-девятихвостка так и провисела дохлой безвольной змеей у него на поясе. Он просто поставил ее голыми коленками на россыпь мелких камешков — ага! Вот откуда боль в ногах, теперь понятно…

Коленками на мелкие острые камни — обычное наказание для непослушных детей. Неприятно, но не страшно. Понятно было, что этим Эцхак не ограничится. Она приготовилась как следует завопить, когда он сдернул платье у нее с плеч, и даже слегка напряглась в ожидании удара.

Но он не ударил.

Лишь осторожно сыпанул на ее обнаженные плечи какого-то порошка из маленького горшочка. После она поняла, почему был он так осторожен. И пожалела, что не пришла ей в тот миг благословенная всеми богами идея толкнуть его под коленки. Чтобы рассыпал он весь свой горшочек. Себе же на лицо и рассыпал. И вдохнул чтобы. И чтобы так и подох, выцарапывая себе глаза и пытаясь добраться до внутренностей через нестерпимо чешущееся горло…

Он не бил ее.

Она все сотворила с собой сама…

Лайне осторожно откинула голову на каменных плитах, стараясь не прикасаться подбородком к плечам. Кожа на них была содрана до мяса и за ночь превратилась в липкое тупо саднящее месиво. Если не прикасаться — то почти не больно. И чешется уже вполне терпимо, яд ожог-травы недолговечен.

Хотелось пить.

Она поискала глазами кувшин. Осторожно протянула руку. И чуть не застонала от разочарования — кувшин был пуст. Слезы стыли в углах глаз, заплакать сейчас было бы очень просто. Вдохнуть поглубже или задеть за что-либо плечом. Она старалась дышать только самой верхней частью груди и не шевелиться. Горло саднило.

Трудно быть хорошей девочкой.

Тем более, когда совсем рядом — руку протяни! — висит столько всего завлекательного. Вот оно, остро заточенное, на палаческом щите аккуратно развешано. Ее, похоже, совсем за человека не считают. Дураков надо учить… или убивать, чтобы не плодились.

Больно даже думать об этом, но кости не сломаны, а боль можно и перетерпеть. Кожа на ладонях цела, это главное, рукоять не выскользнет. Вон тот острый крюк для вырывания кишок… или вот эту прелестную ятрадавку. Спрятать в обрывках платья. Подкараулить удобный момент. И бежать. Не догонят — трудно преследовать пленницу, путаясь ногами в собственных кишках. Из одеяла выйдет отличная хаба, вон и дырка для головы есть, осталось только веревочку найти вместо пояса, а неподъемным платьем пусть подавятся, в хабе удобнее.

Спрятаться во дворце она сумеет — вовек не отыщут. А когда перестанут искать — на конюшне найдется подходящий жеребец…

Но хорошие девочки не калечат чужих слуг и не воруют коней, а она обещала… и даже не арбалет главное, хотя его и жаль. Надо было клясться богами — у богов всегда можно отмолить нарушенную клятву. Принести жертву побогаче, и делов. Но отец умный — он не заставил Лайне клясться богами, просто попросил дать слово.

Свое собственное слово.

Не у кого отмаливать.

Значит, осталось только быть хорошей девочкой и ждать. Прикинуться куклой, как учил тот старый гвардеец. Только сказку придется сменить — семь лесных великанов, приютившие принцессу-уродину и растоптавшие ее злую мачеху, Лайне помочь не смогут. Ей самой придется стать твердой. Значит, и сказка должна быть другой.

Она шевельнула неподатливым языком. Разлепила сухие губы:

— Жила-была одна принцесса. И не просто принцесса, а дочка самой королевы воительниц. И звали ее Красное Перышко…

Голос был не громче шелеста палой листвы на осеннем ветру. И таким же сухим и ломким. Надо говорить — и тогда восстановится. А голос нужен.

Хотя бы для того, чтобы спросить у служанки, какой сегодня день…

— Ты когда-нибудь была в Акбитании? Ну и зря, потому что на Акбитанию стоит посмотреть. И я тебе ее обязательно покажу, вот только разберемся с Шушаном — и сразу же на закат рванем! Акбитания — она почти у самой кофийской Хорайи… Нет, Хорайя — это не город. Ха! Ты бы еще спросила, а большим ли городом является Пелиштия! Или нет, Шем — это большой город, а? Ха! Хотя Хорайя поменьше Пелиштии будет. Да и Акбитания на самом-то деле городишко довольно мелкий… Да нет же, нет, вовсе я тебя не обманываю, иногда и в маленьких городишках очень даже есть на что посмотреть… А вот и есть! Там самые лучшие во всем Шеме кузнецы! Да что там в Шеме — во всем подлунном мире лучшие! Если твой доспех ковали мастера Акбитании — ты можешь смело идти в самую гущу самого кровопролитного боя, под градом стрел! И ни царапины не получишь, клянусь ловкими пальцами Бела! Если же эти мастера ковали твой меч — то чужие доспехи для тебя будут преградой не страшнее плетеного из травы коврика. Вот такие там мастера! И они не только с бронзой работают, но и со сталью, которая режет бронзу, как пастуший нож круг козьего сыра… впрочем, такой прекрасной девушке ни к чему загромождать свою очаровательную головку подобными тонкостями…

Что?.. Нет, это неправильный вопрос. Ну ты сама подумай, а?! Какой же святотатец, лишенный богами разума, поднимет кованый акбитанскими мастерами меч против кованой ими же кольчуги?! Это же просто мерзость! И еще раз мерзость! Предметы столь высокого кузнечно-оружейного искусства не должны рубить друг друга! И хвала Иштар милосердной, что не так уж много продают умельцы Акбитании своего неподражаемого и непобедимого оружия в другие города, а то ведь какой-нибудь умалишенный стражник вполне бы мог додуматься и до такой вот… мерзости. Стражники — они такие! Они на всякие мерзости способны. И вдвойне хвала Иштар многомудрой за то, что даже самое простенькое оружие с клеймом Акбитании слишком дорого для простого стражника…

Нет, в тамошней тюрьме мне побывать не довелось. Не успел. Я ведь был там так, проездом. Спешил по делам, заскочил по пути, коней перековать, из оружия что присмотреть. На месте-то куда дешевле столковаться можно, да и вообще… ну, того-этого… тоже можно… За кого ты нас принимаешь?! Мы благородные грабители караванов, а вовсе не уличный сброд, убивающий честных оружейников в их собственных кузнях! Да и не стоил тот глупый меч того, одно название, что акбитанский, а так… А у кузнеца, знаешь, какие руки были? Как у иного ноги! И молот в этих руках так и порхает, так и порхает… Огромный такой молот, тяжелый, наверное. Вот так посмотришь на эти руки — и призадумаешься…

Но один славный клиночек я там себе все-таки присмотрел. Хороший такой, не слишком длинный. Не люблю длинные, в нашем деле главное — натиск и быстрота, а лишние ладони клинка только мешают. А этот — как раз по руке. И так он мне глянулся, что я сразу решил — этот клинок должен покинуть славный город Акбитанию. И покинуть не иначе как только в моей компании. Чего бы мне это ни стоило…

Нет, дело не в цене было. Ха! Да за такое сокровище я бы все отдал, не задумываясь… Нет, ты опять все перепутала! Простым последователям Бела вовсе не возбраняется иногда что-нибудь купить самым что ни на есть законным образом. Это только жрецам запрещено. Если жрец Бела совершит такой грех, то ему надлежит украсть и принести в жертву Хитроглазому ценностей на сумму в десять раз превышающую сумму греховной покупки. Я же, хотя и душевно благодарен Шустрорукому за приносимую им удачу, но никогда не был его жрецом! И не собираюсь, упаси меня Иштар от подобного скудоумия. Так что купить тот клинок я вполне бы мог, и никакие боги…

Нет, деньги у меня тоже в то время были. И неплохие, надо сказать, деньги! Мы как раз только-только и очень удачно взяли один крупный… хм… короче, деньги у меня были.

Но вся загвоздка в том, что понравившийся мне меч не продавался.

Ни за какие деньги…

Что? Да нет, бывает… Да, даже в Шеме, где продается и покупается все, есть вещи, цены не имеющие… Зря не веришь. Вот, к примеру, дохлый хорек. Он бесценен… Что значит — почему? Потому что он не имеет цены! Ну вот, ты опять смеешься, а я ведь серьезен, как жрец Сета, умерший три дня назад…

Нет, тот клинок вовсе не был похож на дохлого хорька, не смейся! Как тебе такое и в голову-то прийти могло?! Да и не стали бы дохлому хорьку давать имя Лунной Лилии, даже в насквозь пропившихся Гхазе или Киросе не стали бы, а это дело все-таки в Акбитании было…

Конан хмыкнул в густые усы.

Видел он у Сая этот кинжал-переросток. Предводитель пелиштийских разбойников его зачем-то на спине таскал, словно порядочный двуручник, а не такое мелкое недоразумение в изрядно потертых, но все еще довольно аляповатых ножнах. Гарда у этого позора оружейника действительно походила на цветок со множеством длинных переплетающихся лепестков. Руку в их переплетение следовало совать осторожно, если, конечно, хотели вы и в дальнейшем наслаждаться наличием на этой руке всех пальцев в целости и сохранности — внешние грани лепестков были довольно остро заточены. И только творец подобного недоразумения знает — зачем?! А уж акбитанское клеймо на этой жутенькой гарде было такой четкости и такого размера, что не заподозрить в нем подделку мог разве что только какой-нибудь крестьянин, никогда не державший в руках ничего опаснее серпа или цепа.

На кухне всегда шумно. И не только из-за гудения и треска огня в огромной плите, шкворчания, шипения и бульканья того, что на этой плите готовится, дробного стука ножей по разделочным доскам и лязганья приоткрываемых крышек, но и из-за нескончаемого галдежа служанок. Кухня — основной поставщик замковых сплетен, здесь девушки могут отвести душу, поскольку им никто не запрещает болтать.

Более того, болтовня негласно поощряется, ведь любому старшему повару ясна простая истина: если рот девушки занят болтовней, он закрыт для всего иного, куда более предосудительного. Например — для лакомого и вовсе не ему предназначенного кусочка-другого. Так что пусть лучше болтают, чем на хозяйское добро покушаются.

— И вот что я вам скажу: никакой она не ребенок, а самая настоящая ведьма! — Молоденькая большеглазая служанка неловко вытирает потный лоб тыльной стороной предплечья, стараясь не испачкаться в муке. Помогает мало — от замешиваемого теста ее руки белые чуть ли не по локоть, и на лбу теперь тоже остаются белые полосы. — Там все кровищей было так и залито, собственными глазами видела, вот с места мне не сойти!

— Ой, Иштар милосердная, страсти-то какие!

— Вот и я про что говорю: истинные страсти! Простой ребенок не выжил бы после такого, ну или плакал бы и мамку звал, а она еще и проклятия насылает! Черную пиявицу какую-то, я собственными ушами слышала! Меня аж в дрожь кинуло… Да к тому же про полнолуние спрашивала. Верный признак — ведьма!

— А про полнолуние-то почему?

— А вы что, не знаете?! — В голосе молоденькой служанки — мрачное торжество: наконец-то ей удалось хоть чем-то поразить этих гордых городских задавак, вечно воротивших носы и называвших ее деревенщиной. А вот, оказывается, эти замковые зазнайки не знают простейших вещей, известных в деревне любой сопливой девчонке.

— Ведь в полнолуние-то у проклятий самая сила!

Наступило небывалое — во всяком случае, ранее не бывалое на кухне, ну разве что в самые глухие ночные часы: тишина. Только шкворчало-кипело-гудело на плите, а более ни одного голосочка, и даже крышкой никто не брякнул. Молоденькая служанка оглядела оторопевших товарок, пряча довольную ухмылку: то-то же! Будут знать, как деревенщиной обзываться! Добавила, как припечатала:

— Тут, конечно, кто как знает, а вот я бы предпочла в полнолуние оказаться как можно дальше от замка! Проклятье — оно ведь не будет разбирать, кто прав, кто виноват… Проклятье — оно на всех!

И так крутанула тесто, что-то аж взвизгнуло под ее пальцами.

Товарки вздрогнули — все одновременно, словно заранее сговорившись.

Из посланных в тот день на базар за продуктами для кухни служанок обратно в замок не вернулась ни одна.

Плетка-девятихвостка — это не больно. Совсем. Если ты — кукла из рваной тряпки. Кукле не бывает больно.

Куклу бросили на скамейку и бьют с оттяжкой. Но кукле не больно. Кукла смеется нарисованными губами. Нарисованными глазами видит кинжал на поясе палача — как его имя? Кукла не помнит. У куклы нет рук, ей нечем взять кинжал.

И это хорошо.

Потому что слово дочери короля нерушимо.

Кукла не помнит, кто такая дочь короля и почему нерушимо ее слово. Но это и не важно. Важно лишь то, что сегодня последний день перед полнолунием.

— Я тебе не рассказывал, как удрал из темницы властителя Сарка? Считается, что из нее невозможно удрать, а я… Да неважно, за что я туда попал, подумаешь, перепутал свой кошель с чужим, не мудрено, мой-то тощий был, не сразу и нащупаешь, а у того купца раздутый такой, вот рука случайно и…

Конан отступил в тень, не желая мешать, но резкий голос Сая, прерываемый мелодичным смехом Атенаис, слышал еще долго, хотя слов уже разобрать не мог. Тут все в полном порядке. Откуда же эта тревога?

Королю Аквилонии не спалось. Может быть, из-за луны, что была круглой и желтой, из-за чего походила на череп и никак не хотела падать за скалы. А может, из-за того, что тренированное тело не успевало устать на коротких дневных переходах и не понимало, почему его заставляют отдыхать. При такой луне надобности в факелах не было, видимость не хуже дневной, только тени гуще. Может быть, это они и вызывают тревогу, скрывая… что?

Конан обошел караульных, но там все было в полном порядке. Перебросился парой фраз с Квентием и понял, что тот обеспокоен ничуть не сильнее обычного. Прошелся вдоль костров. Ночи в пустыне холодны, вот и жмутся к огню все, кто не на страже. Да и заодно послушать балагура Сая, который не устает молоть языком о своих великолепных подвигах чуть ли не по всем городам Шема и окрестностей (поверить ему — так он ни единого самого завалящегося не пропустил!) Плотно сидят. Издалека видать, как на ладони, стреляй-не хочу….

Может, оттого и тревога?

Ерунда. Разведчики осмотрели дорогу на пол дневного перехода, нет там никого, и даже следов нет. А уж погоню точно организовывать некому, да и охрана надежна, сам проверял… Именно потому и решил не гнать коней.

Так почему же сейчас до зуда в ладонях хочется именно гнать, выжимая из бедного животного все, на что оно способно?

— Квентий! — позвал негромко, но начальник охраны моментально возник по правую руку, словно только того и ждал. — Подбери пару гонцов понадежнее, отправим к Закарису. Неспокойно мне что-то. Да не торопись, утром отправим.

— А помнишь, как она Паксию отомстила? Ну когда он ей ухо надрал? За то, что она… ну, в общем. Было за что…

— О да, такое забудешь! — откликнулся кто-то из «драконов» с другой стороны костра, но основным ответом все же послужил взрыв дружного хохота.

— Меня до сих пор дрожь берет! Это ведь надо додуматься — подпилить доску пола в отхожем месте! Я ведь тоже туда ходил, да мы все ходили! А если бы оно как раз подо мной…

— Да не, там точный расчет был, с гарантией, я подробно рассмотрел, когда чинить заставили. Она же не просто доску подпилила, она еще и блокатор-подпорку установила, по принципу стопорного механизма на арбалете. Пока штырь стоит в пазах — ничего с той доской случиться не могло, потому что весь вес на штырь приходился. Чтобы доска подломилась — надо было штырь сковырнуть, там снаружи у нее для этого еще два штыря были по принципу рычага у катапульты, чтобы не тяжело, значит. Ну вот он и сковырнула, когда Паксий вошел…

Новый взрыв смеха. Похоже, гвардейцев аквилонского короля ничуть не смущали выходки младшей дочери своего монарха. Они, скорее, ими даже гордились, словно в выходках этих была и часть их заслуги. Впрочем, кто знает: может быть, именно так оно и было? Кто-то же научил Лайне управляться с боевыми конями — и вряд ли это сделала какая из придворных дам. И про стопорный механизм арбалета ей ведь тоже не эти надутые индюшки рассказали.

Может быть, именно так и следует воспитывать дочерей настоящим королям в современном цивилизованном мире, и это только шемиты погрязли в прошлом и цепляются за обветшалые традиции, считая только свое воспитание самым правильным…

Закарис спрятал усмешку в усы и, никем так и не увиденный, отшагнул в темноту. За этот участок можно не волноваться — разговоры носят самый добродушный характер, даже обычные подначки не слышны. Хотя сидят у костра не только «драконы», Закарис особо обратил на это внимание, издалека углядев на подсвеченных пламенем головах не только ничем не прикрытые аквилонские лохмы, но и вполне приличные кидарисы и даже бурнусы кочевников или совсем уж непотребные косынки, которыми перетягивают свои волосы разве что разбойники, промышляющие на караванных тропах. А углядев — забеспокоился и подошел посшулать и, если понадобиться, вмешаться.

Послушал. Вмешиваться не понадобилось.

Это хорошо. Лагерь под стенами Шушана раскинулся большой и многоплеменный, наверняка у какого-нибудь костра все вовсе не так тихо и мирно, как тут. Хотя пока что до откровенных ссор или стычек дело нигде не дошло — ну так и надо пройтись, посмотреть, может быть, подсесть к какому костру, тоже вот байку какую рассказать…

Закарис досадливо крякнул: рассказывать байки он был не мастер, сюда бы Сайлуумана, вот уж кто прирожденный мастер языком узоры выплетать, и не хочешь, а невольно заслушаешься. Но Сайлууман далеко, придется Закарису самому выкручиваться. Хорошо хоть — недолго осталось, гонец сказал, что не более двух дневных переходов. Потом, правда, почему-то засомневался и добавил, что, мол, может быть, трех.

Он еще письмо привез, тот гонец.

Закарис досадливо поморщился: читать прописную скоропись он так толком и не научился, но считал недостойным военачальника показывать подчиненным какое-либо свое неумение, а потому закорючки на привезенном гонцом пергаменте разобрать даже и не пытался. Так, похмыкал только вроде бы понимающе, да и отложил. И кто ее только придумал, эту скоропись?! То ли дело надписи на картах: каждая буковка отдельно, все ровненькие, понятные…

Тревога за Лайне, поначалу не дававшая спокойно спать и требовавшая рискнуть всем, но попытаться поднять войско на штурм городских стен, постепенно улеглась, уступив место куда более насущной заботе: уберечь армию от внутренней свары до подхода аквилонского короля. Конану они подчинятся, это к гадателям не ходить. А вот захотят ли иногородние части подчиниться Закарису — это большой вопрос, и лучше его пока что не поднимать, поскольку худой мир лучше доброй свары. Даже видимость худого мира — и то лучше…

От дальнего костра у полуденной стены донеслись громкие выкрики. Закарис ускорил шаг, выбросив из головы все посторонние мысли и судорожно пытаясь вспомнить, кто там остановился, на самом полудне? Сакрцы? Антейцы?

Крики усилились. Послышался лязг металла о металл.

Закарис перешел на бег.

— А что Антея? Город как город, ничего там особенного. Люди, правда, злобные… и недоверчивые! Ну как можно сомневаться в честном благородном слове честного благородного разбой… э-э-э человека, если человек этот случайно оказался не при деньгах, но обещает отдать долг за съеденное и выпитое не позднее новолуния?! Чего сразу за дубины-то хвататься?

Атенаис засмеялась и чуть потянула поводья. Большего не потребовалось: понятливая кобылка тут же опять перешла на шаг. Уж если кто и не горел желанием пускаться в галоп — так это она. Лучше вот так, шагом. Тем более что и хозяйка не возражает, и даже большой грозный хозяин, который раньше все время рычал, подгоняя, и не жалел плеток.

Атенаис украдкой бросила на едущего чуть впереди отца тревожный взгляд, опасаясь, что тот заметит ее маневр, как он всегда подмечал все и вся, и потребует снова перейти хотя бы на рысь. Но тот не повернул даже головы, очевидно, полностью погруженный в свои мысли. А Нахор, кстати, тоже давно перешел на шаг, но отец не проявляет по этому поводу ни малейшего недовольства. Словно бы он больше никуда не торопится.

Вот и славно. Вот и мы торопиться не будем.

И пусть эта мелкая паршивка, сестричка младшая, подольше посидит взаперти, как сама Атенаис сидела, ей только на пользу пойдет. Жаль только, что ее-то как раз никто жуткому демону в невесты отдавать не собирается, ее симпатичный учтивый Селиг в собственном замке держит, как почетную пленницу. А Селиг — это тебе не паук, он вежливый и обходительный, к тому же король. Даже обидно…

Атенаис украдкой вздохнула и покосилась на горделиво гарцующего рядом Сая. Улыбнулась. Нет. Пожалуй, не обидно. Бравый сокол ничуть не хуже Селига будет. Высок, красив, ловок, и развлекать умеет, и смотрит правильно, с обожанием. К тому же обладает огромным преимуществом по отношению к шушанскому королю — он рядом с Атенаис, а шушанца неизвестно где Нергал носит.

Нет, что ни говори, Сай определенно лучше Селига. По всем статьям.

Жаль только, что не король…

— …У нее было большое красное перо из хвоста дикой птицы Рок. На шлеме. Ей мама подарила. Чтобы все издалека видели — это идет не просто какая-то там девочка, а самая настоящая принцесса-воительница. Птица Рок велика и ужасна, это все знают. И она очень не любит отдавать перья из своего хвоста. Но мама Красного Перышка тоже была велика и ужасна. Она одной рукой могла сломать столетнее дерево, от ее крика крошились скалы, а стоило ей как следует топнуть, как река выходила из берегов. Вот такая она была. Она была пятой в роду, и потому еще в раннем детстве назвали ее Пятницей. Она была пятой, а стала первой. И враги, устрашившись, прозвали ее Черной Пятницей. Она в одиночку ходила на спинорога, и стелила потом его шкуру на заднем дворе своего замка. Чтобы в залы грязь не таскать. А добытого ею мяса хватало, чтобы накормить все племя в течение стольких дней, сколько есть пальцев на руках и ногах — вот такая она была умелая охотница, Черная Пятница из рода Великих Де Фолтов…

Кости опять легли странно…

Луна висела низко, заливая вершину холма жидким серебром. Луна была полной и светила так, что при желании можно было бы читать, приди кому-нибудь в голову подобная блажь. Обычно про такие ночи говорят: «Светло, как днем», но это неправда. Днем не бывает таких беспросветно черных теней, кажущихся провалами в бездну: шагнул и сгинул.

Черная фигура, сидящая на краю обрыва, вполне сошла бы за одну из таких теней, если бы и дальше оставалась неподвижной. Она и могла бы, прислужники Сета умеют сохранять змеиную неподвижность часами, но сейчас темному магу это было не нужно. Он ни от кого не прятался, никого не выслеживал и не караулил.

Он думал.

Маг был по-своему честен и обладал своеобразными принципами. Только глупцы считают прислужников змеиного бога низкими лжецами и предателями, на самом деле это далеко не так, хотя, конечно же, лжецы и предатели встречаются среди них ничуть не реже, чем и среди служителей прочих богов. Просто лгать и предавать обычно не слишком выгодно, а Сет не требует от своих прислужников уподобляться глупцам во имя абстрактного зла. В конце концов, даже у змей есть позвоночник — просто он гибкий.

Темного мага не смущала многотысячная толпа под стенами Шушана, толпа, по недоразумению богов вообразившая себя армией. Кого и когда смущали глупцы? Они жгли костры даже в такую теплую и светлую ночь, и жались к ним, сами себя ослепляя. Досадная помеха на пути человека знающего, не более.

Не смущал мага и пониженный магический фон — а где ты в рассветном Шеме найдешь иной? Он, конечно, существенно затрудняет гадание, но это опять-таки мелочи, способные помешать разве что новичку-недоучке.

Смущало мага другое.

Расположение звезд. Форма облаков на закате. Крик ночной птицы. То, что самая маленькая гадательная косточка, взятая из позвоночника умерщвленного во чреве матери младенца, при гадании три раза подряд укатывалась в траву.

Маг был по-своему честен и заключенных с кем-либо договоров обычно не нарушал. Ну, во всяком случае, без особо веской на то причины.

Но какие могут быть договора с мертвецами?

Маг поднялся с колен змеиным плавным движением, словно бы перетек из положения сидя в положение стоя. Отряхнул ладони, что было жестом скорее символическим, ибо земли он ими не касался. Насмешливо отсалютовал Шушану и окружившей его армии, после чего повернулся к ним спиной и решительно зашагал прочь.

Маг был по-своему честен, но не имел глупой привычки оставаться с теми, кто уже проиграл.

— Ты переусердствовал. Она совсем рехнулась!

— Но, мой повелитель…

— Пшел вон. Как она поймет, что я ее спас, если она вообще ничего не соображает? Лекаря, срочно!

— В этого ребенка вселился настоящий демон, точно вам говорю!

Сидящая у костра и раскрасневшаяся то ли от близости огня, то ли от выпитого вина, то ли от внимания стольких мужчин сразу служаночка была чудо как хороша. Вот только ее слова…

— Откуда она? — Закарис с каждым услышанным словом мрачнел все больше.

— Из замка, если не врет, — пожал плечами Айзи. — Но, похоже, не врет. По городу ходят странные слухи. Слуги бегут из замка, уже не первый день. Ну, а теперь, похоже, и из города.

— Как она сумела выбраться? Там же стражники.

— А что стражники? Те же люди. Им тоже не по себе.

— Надо объявлять штурм.

Айзи промолчал. И это молчание говорило само за себя.

— Ты что, не слышал, что она сказала? Селиг совсем рехнулся! Он ее убьет.

— Я слышал.

Айзи более не добавил ничего, но его молчание стало еще более неодобрительным. Впрочем, Закарис понимал и сам, что ни о каком штурме сейчас и речи быть не может: любая его попытка отдать приказ всей сборной армии приведет к ее немедленному расколу и бунту. И не важно, что в этом лагере, пожалуй, каждый второй спит и видит этот самый штурм, а каждый первый видит его и наяву. Важно, что они не захотят подчиняться ему, Закарису. Он для них чужой.

Надо быть реалистом.

Закарис вздохнул.

— Найди мне того гонца, как там его… ну, что вчера прибыл от Конана. Надо отправить его обратно. И срочно. У нас нет трех дней.

— Аскария — чудный город! Меня там однажды чуть было не повесили… Да какая разница, за что?! Такой очаровательной девушке совершенно не к лицу интересоваться такими глупыми подробностями! Ну ладно, ладно, не надо так хмуриться… Просто жадные люди они, эти аскарийцы, и в кости проигрывать очень не любят. Ну сколько там было того серебра, было бы об чем говорить… так нет же! Кричат, бегут, руками машут, сразу шулером обзывают честного человека.

А кости, между прочим, у меня были самые честные, это потом даже придворный маг подтвердил, хотя носом и крутил, скотина, но не подтвердить под заклятием правды не смог. Ха! Еще бы он не подтвердил! Самые что ни на есть обыкновенные кости, обыкновеннее не бывает. Просто кидать уметь надо, вот и все, да только у этих аскарийцев руки, похоже, крепятся несколько ниже, чем богами заложено, вот они и не умеют нормально кидать. И сразу — мошенник! Шулер! А с шулерами у них разговор короткий. Все-таки это мне крупно повезло, что придворный маг в той же таверне пьянствовать… эээ… то есть обедать изволил. Ну, а я закон знаю!

Ну, как повезло… я мага того сразу углядел, потому-то и играть, собственно, сел без особой опаски. Что ж я, себе враг, что ли? Знаю я этих аскарийцев, как облупленных…

Конану нравилось слушать, как Сай распускает хвост. Не рядом, конечно, зачем смущать молодых? Можно и издалека послушать, в сторону глядючи и вроде бы совсем о другом думая, слух у него с годами ничуть не ослаб. Но пришлось отвлечься — в их сторону спешил Квентий. Очень спешил, почти бежал. И лицо у него при этом было такое, что Конан и сам не заметил, как подорвался навстречу.

— Там вернулся гонец, — выпалил командир «Черных драконов», не успев даже отдышаться. — Коней я уже велел седлать.

— Красное Перышко росла одна. Ей не позволяли играть с детьми простых воительниц. А сестер у нее не было. Хоть в этом ей повезло. Сестры — это сущее наказание богов. И чем их меньше — тем лучше. Братьев у Красного Перышка тоже не было. И отца. Потому что у женщин-воительниц не бывает ни братьев, ни отцов. Если какая-нибудь из них хочет поиграть в «дочки-матери», она просит свою длинноклювую боевую птицу Ан-исте. И та приносит ей дочку. Иногда птицы ошибаются — они же глупые, эти длинноклювые злобные Ан-исте, — и приносят мальчика. И тогда ближайшие родичи матери устраивают настоящий праздничный пир. Потому что в племени женщин-воительниц очень любят маленьких мальчиков. Особенно — в остром грибном соусе и с гарниром из запеченных клубней Мао-мао. У маленьких мальчиков такое нежное и сладкое мясо. Даже у новорожденного козленка, вареного в молоке, мясо не такое сладкое…

Умащенная лекарственными снадобьями, снимающими боль и заживляющими раны, и напоенная горькими настойками, от которых разум заволакивает туманом и душа становится легче перышка, кукла лежала на мягкой шкуре и рассказывала сказку полной луне за окном.

Кукла помнила, что полная луна — это важно.

Но не помнила — почему.

— Милая! Я тебя спас от ужасных кочевников! Ты меня узнаешь?

— А еще у Красного Перышка была бабушка. Она жила далеко, в горной пещере за лесом…

— Идиоты! Вылечите ее, иначе, видят боги, вы пожалеете, что на свет родились!..

Легко ли удержать заскучавших и припомнивших старые обиды воинов от бунта, если одиннадцать человек из каждой дюжины готовы оспорить любой твой приказ лишь потому, что исходит он от тебя? Если они устали ждать и мечтают о штурме, но не пойдут на него, пока не передерутся, выясняя, кто же из их воевод будет этим штурмом командовать — и тебя они при этом в расчет уже давно не берут, ясное дело. Если они молодые, здоровые, горластые, полные сил и уверенные, что знают, как лучше, а ты немолод, хромаешь, сорвал голос и к тому же давно уже ни в чем не уверен…

Наверное, нет.

Легко ли остановить уже начавшийся бунт, когда клинки покинули ножны и горячая кровь туманит рассудок, и есть уже первые жертвы и с той, и с другой стороны, и с пятой, наверное, тоже, и нет больше армии, есть толпа, где каждый сам за себя и против всех, и уже никто не помнит, за что была начата драка, и дерется лишь потому, что дерется, и пьян от чужой крови и собственной крутости, и готов до последнего…

Легко.

И не наверное, а точно.

Если конь под тобой подобен легендарным дракам, злобным и неистовым полужеребцам-полудраконам, он такой же огромный, могучий и черный, и бешеный нравом, и огнем пылают его глаза, и страшен его боевой клич, и остры копыта, и сеет он смерть и разрушение вокруг себя точно так же, как сеяли их когда-то те жуткие порождения нижних миров. Если сам ты столь же могуч и страшен и подобен богу бури и грома, и горной лавиной обрушивается грозный твой рык на не успевших убраться вовремя с дороги твоей. Если плащ твой застилает полнеба, а волосы вспенены зимним бураном, и грозно сдвинуты брови, и летят из-под них беспощадные молнии, метко разя непокорных.

Короче — если ты Конан, бывший варвар из Киммерии, а ныне вполне себе вроде бы цивилизованный и миролюбивый король Аквилонии, счастливый отец и все такое… И все-таки где-то, наверное, самую чуточку варвар.

Да к тому же если ты не один, а во главе отряда ну очень недобро настроенных воинов, и все они конные, и оружьем своим владеют не в пример многим разленившимся за время осады ратникам, вернее — как раз таки в пример. И если все они — вместе и действуют слаженно, словно пальцы одной руки, а бунтари каждый сам за себя. И потому этим, которые каждый сам за себя, показалось, что налетевших непонятно откуда грозных воителей чуть ли не больше, чем самих осадников.

Да и потом — вроде как не враги налетели… Свои же вроде как… Не врагу-супостату сдаешься на милость, вереща о пощаде и о воинской чести забыв, а как раз-таки вспоминаешь о ней вовремя, о чести этой, и чуть ли не радостно подчиняешься верховному отцу-воеводе, суровому и строгому, но справедливому, как и положено быть настоящему командиру. И с облегчением убираешь меч — ну вот, наконец-то пришел настоящий хозяин, он сейчас тут порядок наведет, никому мало не покажется, он им устроит! И оглядываешься уже не смущенно, а даже и злорадно, выискивая замешкавшихся и еще не понявших изменение ситуации, тех самых, которым отец-воевода как раз небо с овчинку и покажет. Ведь не тебе же, действительно, тебе-то за что? Ты-то все сразу понял и успел вовремя перестроиться, ты-то умный, а вот они…

Все это было понятно и предсказуемо. Самые прыткие и сообразительные из только что бунтовавших мигом переменили намерение и уже начальственно покрикивали на замешкавшихся и раздавали вразумляющие тычки и оплеухи налево и направо в похвальном желании доказать, что мечи свои они обнажали вовсе даже и не с крамольной целью, а совсем наоборот.

Приятной неожиданностью оказалось разве что то, что Саю горе-бунтовщики подчинялись чуть ли не с той же охотой, как и самому Конану. Очень удачно вышло, не пришлось справляться со всем одному. Ну не совсем одному, при помощи драконов, конечно, но когда есть возможность раскинуть свои силы двумя флангами и быть уверенным, что командующий вторым не подведет и справится ничуть не хуже, чем справился бы ты сам — это существенно упрощает задачу.

Впрочем, и это тоже оказалось не так чтобы слишком уж неожиданно…

— Да, а чего не послушать-то, если дельные вещи человек говорит! Умный человек, это сразу видно, и рука тяжелая, и кинжалы опять же… А что наорал — так и правильно, дураки мы и есть, и чего сцепились, спрашивается? Того холма уже и нет давно, болото там, а мы все поделить не можем… И правильно он тебя плеткой огрел, я бы еще и добавил! К тому же свой он, от своего не так обидно, не чужак какой подозрительный, наш, антейский…

— Ну это ты загнул! Вот правильно про вашу Антею все говорят, что вы вечно чужое прихапать норовите и своим объявить! Сай наш сокол, городская легенда, а вовсе даже и не ваш! Ой, что он творил под горячую руку-то!!! Мы сегодня еще легко отделались, точно вам говорю! Его у нас в Сарке однажды даже чуть было не повесили…

— Да что ж ты брешешь-то, бесстыжие твои глаза! Вот уже и нашего Сая в саркисяне записал, ну ни стыда и ни совести, даже слушать смешно! Да его у нас в Пелиштии каждая собака знает…

— Вот пусть те твои пелиштийские собаки и брешут, которые знают! Вот не было бы мне так лень, кликнул бы наших, аскарийских — они бы тебе мигом объяснили, чей Сай сокол и чьего придворного мага однажды в кости до исподнего раздел!

— Ты ври, да меру знай! Может, еще утверждать будешь, что это не у нашего божества он перо из задницы выдрал?!

— Вот ведь люди, все переврут, лишь бы примазаться… И не повесить вовсе., а четвертовать, и не за кости совсем, а за рубин из храмовой сокровищницы, всей Анакией ловили, да только сбежал он!

— А скажи-ка мне, светлый сокол, есть ли в великом Шеме хотя бы один городишко, который ты не почтил бы своим присутствием так, чтобы его жители тебя надолго запомнили?

Отсюда, с холма, готовящаяся к штурму городских стен армия казалась морем, еще не штормовым, но уже и не спокойным. Край ее волновался прибоем, короткие и быстрые человеческие волны с безопасного расстояния накатывались чуть ближе, и тут же отступали, словно самые настоящие морские, оставляя в полосе прибоя принесенный мусор. С каждой новой волной кучки этого вроде бы мусора росли, упорядочивались, постепенно превращаясь в то, чем они и должны были стать — в осадные башни, должные защитить нападавших от разместившихся на стенах лучников и позволить им самим прицельно стрелять внутрь города.

Сай смотрел на город, хмурился, ответил рассеянно, чуть пожав плечами:

— Может, и есть, Шем велик. Хотя… ставить на это я бы не рисковал.

И Конан окончательно уверился, что Закарис никогда не станет королем объединенного Шема. Да и правильно, не потянет он, хватит с него и Асгалуна.

Конан хмыкнул и тоже перевел взгляд на Шушан, пытаясь понять, что же там привлекло внимание Сая. И как раз вовремя, чтобы увидеть, как неторопливо расползаются в стороны тяжелые створы городских ворот, выпуская наружу защитников, очевидно, решивших дать осаждавшим последний бой, ведь не рассчитывают же они, действительно, победить, сколько их там может быть, тех защитников? К тому же полуодетых, плохо вооруженных, с какими-то баулами и детьми…

Детьми?..

Не армия — толпа. Не защитники — беженцы.

— Если память мне не изменяет… — Сай по-прежнему смотрел на город, не обращая на все прибывающую толпу беженцев перед его распахнутыми настежь и никем не охраняемыми воротами ни малейшего внимания. — Там у них как раз должен быть королевский замок.

Сай смотрел на черный дым, густыми клубами поднимающийся над полуденной частью Шушана.

— Бойцовых длинноклювых птиц Ан-исте все боятся. Даже больше, чем самих женщин-воительниц. Ведь эти птицы могут проткнуть воина в доспехах насквозь — такие у них острые и сильные клювы. А еще они воруют детей в ближайших селениях, если вдруг какой-нибудь из воительниц захочется поиграть в «дочки-матери». Потому-то рядом с племенем женщин-воительниц никто никогда не селится.

Вот и вокруг замка Красного Перышка не было никакого другого жилья. На целых три дня пути в любую сторону. Только старая шаманка. Она поселилась в пещере за Черным лесом. Эта шаманка вообще ничего не боялась. И никого. Потому что детей у нее не было, а с Ан-исте она не церемонилась. Очень давно одна молодая и глупая воительница смеха ради натравила на шаманку свою боевую Ан-исте — и осталась без птицы. Шаманка задушила длинноклювую Ан-исте прямо в полете. Захлестнула на ее длинной шее собственное ожерелье из черепов нерожденных младенцев — и дернула как следует…

После этого у Шаманки появился посох в виде длинноклювого черепа и уважение всего племени воительниц. Те всегда превыше всего ценили чужую воинскую доблесть и умение убивать. А убивать Шаманка умела.

А еще она была бабушкой Красного Перышка. И та носила ей иногда пирожки. А бабушка учила ее. Тому, что умела…

Кукле все равно. Над нею кричат, суетятся. Один — чаще прочих. Неприятный. Впрочем…

Кукле все равно.

Она рассказывает сказку. Иногда — кому-нибудь, все равно кому. Чаще — самой себе.

Сегодня опять пришел противный. Пусть. Кукле все равно. Или нет? У противного на поясе что-то висит. Что-то интересное. Красивое. Кукла не помнит, что это.

Или помнит?..

— Что…

— Милая?! Хвала Иштар, ты пришла в себя?! Я твой будущий муж. Я спас тебя от жутких…

— Что… это?

— Арбалет…

— Дай…

— Это не игрушка, милая.

— Знаю… Дай.

— Это оружие, оно колется! Острое, видишь? Можно себе больно сделать! Давай я тебе лучше…

— Дай!

— Милая…

— Дай!

— Ладно, ладно, только не плачь… вот, держи, только аккуратнее… Так хорошо?

— Хорошо.

— Только аккуратнее, милая, он взведен!

— Вижу.

— И эту скобу не трогай, хорошо?

— Хорошо.

— Вот и умничка!

— А полнолуние, оно… когда… будет?

— Так ведь было уже! Три дня назад… ты проболела, милая! Ты очень долго была больна после того, как я спас тебя от этих ужасных дикарей…

— Хорошо.

Он так и не понял, чему она улыбается.

Не успел.