Роман Юрия Шевченко «Эворон» — многоплановый, повествование в нем ведется по нескольким сюжетным линиям, география его обширна — Воронеж и Дальний Восток, «Дорога жизни» и Западный фронт, Маньчжурия и Шипов лес, время действия — шестидесятые, сороковые, тридцатые и снова шестидесятые годы.
Главная сюжетная линия — это самоотверженный, героический труд советских людей по освоению природных богатств Дальнего Востока, созданию новых городов, промышленных и культурных центров, начатый в тридцатые и продолженный в шестидесятые годы, формирование нового человека в процессе этого труда.
Роман «Эворон» — десятая книга Юрия Шевченко, литератора, чьи творческие пристрастия накрепко связаны с Дальним Востоком — землей, знакомой ему не понаслышке, исхоженной им от Чукотки до уссурийской тайги с репортерским блокнотом. Чистым воздухом этого «далекого, но нашенского» края дышат лучшие страницы повестей и рассказов Шевченко, простые и мужественные люди великой окраины нашей Родины — его любимые герои.
Остался верен себе автор, создавая и роман «Эворон» — широкое художественное и историко-публицистическое повествование. Книга зовет читателя к осмыслению емких пластов отечественной истории, тех глубинных связей, что незримыми нитями соединяют восток и запад нашей страны, осмыслению неотделимости Дальнего Востока от судеб России.
В книге, во многом посвященной истории — хотя и недавней, горячей кровью пульсирует и день сегодняшний, наша современность — и я отношу это к главным достоинствам книги. Не хочу предвосхищать мнение читателя, отмечу только свое восприятие: с равным правом назвал бы «Эворон» и романом историческим, и романом политическим. Политическим не только потому, что он воссоздает перипетии борьбы за Дальний Восток в разные годы и эпохи, переносит читателя в стан врагов, пытавшихся извлечь политические выгоды из обострения обстановки в этом районе нашей страны. Политическим я бы назвал роман в первую очередь потому, что в значительной своей части книга посвящена проблемам хозяйствования. А это вопрос не только экономический.
С тем же правом можно отнести книгу Юрия Шевченко и к остросюжетным произведениям: почти детективная интрига держит в напряжении от начала до последних страниц. При всей многоплановости роман един, как художественное произведение, поэтичен, окрашен любовью автора к природе, к людям Дальнего Востока.
И любовь эту Юрий Шевченко умеет передать зримо и своеобразно.
Генрих БОРОВИК
Первой военной весной льды в Татарском проливе держались упрямо, на радость местным охотникам.
Метались по проливу южные ветры, съедали снег, пригревало солнце, воскрешая глубинное сияние льда. В полдни вспыхивали на равнинах моря извилистые трещины, рушились с шорохом острые глыбы осенних торосов. А из полыней выбирались на припек пятнистые нерпы.
Промысел на тюленей спасал в голодную зиму все побережье — ульчей и нанайцев, нивхов и эвенков. Нерпичьи шкуры шли на кухлянки, мясо — в пищу, жир теплил каганцы в плошках, лечил от хвори людей и оленей. Старики в прибрежных стойбищах, схоронившись от молодых глаз, доставали божков-пеликенов, резанных из моржового бивня, увещевали их — подольше бы продержаться льду!
Мартовским утром вышли на охоту в бухту Горностай два человека.
Двигались они порознь, поодаль друг от друга, как положено на промысле. Короткие лыжи, подбитые мехом-камусом, скользили чутко, прокладывая тропу. У первого — высокого старика с жидкой седой косицей — в нартах лежала берданка. Второй, помладше и ростом помельче, нес винчестер.
Они удалялись от берега в глубь пролива, к скале, что маячила туманным пятном у горизонта. Шли все утро. И только там, вблизи скалы, первому из охотников улыбнулась удача. Узкие глаза его разглядели нерпу на краю большой полыньи, жирную, серебристую, с подпалинами нерпу и рядом двух белых ее детенышей. Опушенные ресницами глаза зверей смотрели на человека открыто и жалобно, словно предчувствуя близкую гибель. Старик, подавив вздох, расчехлил берданку.
Эхо выстрела, отдавшись от граней скалы, долго блуждало по стылой пустыне пролива. Нерпа и два детеныша, испуганно семеня ластами, поползли, невредимые, к полынье. Скользнули в зеленоватую воду. Зато упал старик.
Едва разошлись и успокоились круги в полынье — к старику подошел второй охотник. Был он тоже узкоглаз и с косицей, порос по тугим щекам жидким волосом, но без седины. Низко подпоясан ремешком, на крепких, с кривизной ногах — торбаса. Присев на корточки возле старика, стал раздевать его, стягивать меховую кухлянку с капюшоном. Изнутри кухлянки, на спине, расползлось свежее красное пятно. Охотник вытер пятно о снег, затоптал кровавые следы. Уложил одежду, лыжи и ружье в нарты. А старика столкнул в воду.
За скалой, у восточной ее стороны, освещенной солнцем, он выбрал укромный уголок в мешанине тающих торосов. Укрытый с трех сторон ледяной грот. Втащил сюда, в голубой полумрак, нарты, уселся на них.
Ждал он долго. Иногда доставал из-за пазухи часы и компас в чехле.
На восточную сторону скалы уже легла тень, когда тишину вспугнул далекий треск. Человек встрепенулся, вылез из своего укрытия, поглядел пристально вперед.
Там вздыбился, ломаясь, белый панцирь пролива. Из дымной воды поднялась рубка субмарины, осыпанная заклепками и осколками льда. Пришел в движение, начал вращаться и откинулся люк подводного судна, и наружу выглянул человек в свитере. Солнце ослепило его, и он поспешил прикрыть выпуклые светлые глаза защитными очками.
Охотник с нартами стоял совсем рядом.
Кивнув ему, человек в свитере выбрался из люка. Оказался высоким и поджарым. Ловко прыгнул, минуя воду, на обломок льдины. Оттуда, балансируя, на соседний. И вот он уже на твердом насте. Упал, завертелся люк субмарины. Шумно всосав воду, она вздрогнула и начала погружаться. Окунулись вздыбленные было куски льда, затягивая лунку.
Два человека пожали друг другу руки, обменялись несколькими словами. Гость присел на нарты, стал натягивать кухлянку старика, примерять его лыжи.
Они отправились в обход скалы на запад.
Синяя картонная папка лежала давно на дне чемодана. Не то чтобы в забвении — он знал наизусть каждую черточку в лице отца, каждую травинку на трех фотографиях, а содержание немногих документов и характеристик, в особенности же записей на тетрадном листе в косую линейку (сняли копию в архиве), легко, без усилий восстанавливал в памяти.
«Командование части извещает настоящим, что ваш муж, военком АЭ политрук Неверов Павел Сергеевич, проявив мужество при выполнении боевого задания, пропал без вести 15 сентября сего года в районе станции Жиздра…»
На той же серовато-шершавой бумаге:
«Вторично предлагаем явиться по адресу: улица Микояна, 9 для оформления пенсии за без вести пропавшего мужа и получения его личных вещей.
На одной из фотографий — линия старого излома заклеена узкой полоской папиросной бумаги — отец был снят в кругу боевых друзей на холмике, у берез. На обороте — карандашом:
«Полевой аэродром, август 1941 года. Летный состав Н-ской авиаэскадрильи пикирующих бомбардировщиков».
Фотография не очень четкая, угол недопроявлен, несколько человек вышли как бы в тумане. Отец — в первом ряду, белозубый, курносый, прилег на траву за растянутыми мехами баяна. Он в светлой, наверное, выгоревшей гимнастерке, в пилотке, улыбается знакомой улыбкой. Это последняя фотография.
Батя, как называл Сережа Кочетовкина, обнаружил тетрадный лист в пятидесятом, и они втроем с Зоей Дмитриевной просиживали вечера над текстом, разгадывали-гадали. Комната у них была на Левом берегу Воронежа, тогда весь этот район еще напоминал мещанскую слободу времен Кольцова: деревянные дома с резными ставенками, с палисадами и протоптанными зимой тропками в сугробах от крыльца к крыльцу. В одном из таких домов они и занимали комнату.
Их окна глядели прямо на луг — имелся в центре большого города свой луг, на нем волновались летом травы, паслись кони и пили воду прямо из реки. Потом речку запрудили ниже по течению, она разлилась по всей низине меж городских массивов в Воронежское водохранилище. Но то было позже.
А тогда они коротали вечера на Левом берегу, ждали квартиру, обещанную на заводе мостовых конструкций, где батя работал токарем.
«…Перевели из барака в амбулаторию, значит, скоро конец. Скорей бы! Пытать прекратили, но левый локоть горит, особенно болят пальцы. Пальцы…
Не пойму, чего им надо. Приехал новый офицер — гауптман. Не били. Расспрашивали о тридцатых годах. Какие в К. заводы, что делают, есть ли металлургия. Пока не пойму…
…Неужели Дьячок? Полное имя — Митька Баяндин, но мы его звали Дьячок. Из-за отца… арестован в тридцать втором… Но глаза — митькины. Сволочь, как по-немецки научился. Узнал он меня или нет — вот вопрос…
Допрашивал вместе с гауптманом японец в зеленой форме и желтых сапогах. Полковник Фукуда, это надо запомнить — Фукуда. Эворон его интересовал. Откуда они про Эворон? Митька!»
На этом записи обрывались. Батя носил тетрадный листок в комитет ветеранов войны, в музей, писал в Москву. Кое-что прояснилось в судьбе Павла Сергеевича Неверова. Но не все.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сергей сидел на табуретке и пил жигулевское пиво.
Так оно и было на самом деле, сомневающиеся могут справиться у Шурочки, плановички механического цеха. Она обманывать не станет. Курносый, румяный Сереженька, трезвенник и паинька Неверов пил пиво, как шоферюга. На голубом пластике перед ним стояли две уже пустые бутылки, имелась пивная лужа и в ней — окурок.
Шурочка приложила ладони к вспыхнувшим щечкам. Все на свете идет кувырком, это так, но — Неверов! Ходячая порядочность, деликатный, культурный человек, что с ним стряслось? Сегодня утром, впервые, не явился на планерку, это раз. А на планерке был сам главный инженер завода, сам! Это два. Наконец, сейчас старшего экономиста требует начальник цеха, Шурочка бегает по всему заводу, даже выбегает за проходную, и где она его находит?
По обстоятельствам службы Шурочка и Неверов сидят в одном кабинете, точнее — в одной застекленной клетушке в углу громадного механического цеха. Сережа, несмотря на молодость, носит звучный титул старшего экономиста, а с прошлого месяца — начальника цехового бюро труда и зарплаты, и вполне обеспечен: полненькая Шурочка иногда заглядывает в кассовые ведомости. Вот только тих и задумчив Неверов, замкнут. Не умеет повышать голоса, хотя на его работе надо бы уметь! Шурочка убеждена, что капелька решительности ему совсем бы не повредила…
Увидев в чайной плановичку, Неверов сконфузился, но сжал губы.
— Боже мой, Сергей Павлович! Это у вас называется обедом? Пиво!
Неверов кивнул, спрашивая:
— А что?
— Если б сама не видела — не поверила. В рабочее время! Вас начальник цеха…
Сергей прижал указательный палец к губам.
— Вы ничего не видели, идет?
— К-конечно, — нерешительно ответила плановичка, — но…
— Гадость! — сказал Неверов и отодвинул стакан. — Но важное решение принято обмывать, верно?
— Какое решение? — насторожилась она.
Сергей хмыкнул, поднялся и направился к выходу. Шурочка глядела, задумавшись вдруг, как он торопливо семенил к заводу — бочком, руки в карманах синего халата. Начал, начал портиться Неверов! А все общежитие, будь оно трижды неладно. Чего стоят его дружки из общежития, все эти Горошки и Грековы. Босяки! Пожалуйста, уже пиво пьет… Шурочка передернула плечиком и заторопилась следом за начальником бюро труда и зарплаты.
Неверов уже сидел у начальника. Дверь, как всегда, была приоткрыта. Плановичка вздохнула, поглядев на портрет Гагарина над столом, заложила в пишущую машинку графленый лист и прислушалась.
То, что происходило за дверью, удивляло ее и пугало.
— Признавайся, Сергей! — басил строгий скрипучий голос Кочетовкина. — Говорил с толкачами?
— Ну говорил. И не толкачи они, Иван Семенович, в горкоме комсомола дело было…
— Велика важность, в комсомоле тоже не все понимают!
— Толкачи кто? Которые оборудование или фонды выбивают, верно? А тут — люди.
— Люди, по-твоему, дешевле оборудования?
— Они свою голову имеют…
— Ты-то здесь причем? Про себя молчу, наплевать тебе на меня и ладно. Про цех вспомни. Про свое место!
— Я только о нем и думаю…
— Ну и как?
— Больше запутался…
— Ага! Вот-вот! Ты бы меня почаще слушал, да тех, кто постарше, поопытней!
— Запрягаеву, например?
В кабинете возникла тяжелая пауза.
Воспользовавшись ею, Шурочка нервно достала из ящика стола завалящую справку и вошла к начальнику цеха. Грузный седеющий человек рассеянно посмотрел на бумажку, отложил ее. Сережа сидел перед ним на стуле, как школьник, зажав коленями сложенные ладошки, маленький, круглоголовый, — ну дашь ему двадцать пять лет? От ветра, поднятого дверью, светлый хохолок на макушке Неверова затрепетал.
Начальник цеха нащупал позади себя, за креслом, именную трость — вишневого дерева палку с изогнутой ручкой. Опершись на нее, тяжело поднялся, захромал к окну, за которым приглушенно гудел механический цех, наискось перерезанный пыльными солнечными лучами.
— Ну что же, — сказал он глухо, — иди в отдел кадров и жалуйся, что буквоед Кочетовкин тебя не отпускает. Двоих токарей отпустил, а тебя не пущу. Не твое это дело!
— А здесь сидеть — мое?
— А как же! Полугодие на носу, забыл? Шурочку, что ли, — он кивнул в сторону плановички, — посадить за баланс?
— Экономистов сейчас, Иван Семеныч, пруд пруди, вы же знаете.
— Не ожидал, Сережа, таких фокусов, вот это я знаю. У тебя диплом есть?
— Ну…
— Что в нем написано? То-то. Работаешь по специальности. А там? Знаю я новостройки, бывал… Погоди, дома поговорим!
Шурочка почувствовала при последних словах, что она здесь лишняя и поспешила назад в свою клетушку. Кочетовкин добавил, когда она затворила дверь:
— Срываться заставляешь меня при посторонних, голос повышать…
Неверов поднялся, переступил с ноги на ногу.
— Так я пойду?.. И не в толкачах тут дело, батя, есть другая причина.
— Какая же?
— Еще надо проверить. Скажу.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сергей и сам не мог себе объяснить, как все вышло.
Началось безобидно. Попал с цеховыми станочниками, с бывшей своей бригадой, в горком комсомола, где формировался отряд для поездки на Дальний Восток, на строительство нового города в тайге и металлургического комбината. Пошел за компанию, по старой памяти и привычке держаться табуном. Все еще скучал по станку, по ребятам, хотя появилась в отношениях со станочниками неприятная ему натянутость.
Он старался не замечать ее.
В горкоме двое парней из Хабаровска, те самые, которых Иван Семеныч назвал толкачами, читали вслух выдержки из «Комсомольской правды» про объемы и размах далекой стройки. Желающих поехать оказалось не так уж мало, но заводу определили небольшую цифру — пять человек: завод сам строился. Записались Горошек и Греков.
Сережа слушал просто из любопытства. К нему этот разговор, само собой, не относился. От добра добра не ищут, говорят опытные люди, а Неверова в последнее время многие уже полагали таковым (ребята из бригады — в особенности). И даже сам Кочетовкин.
Полагали — жизнь его после защиты диплома устремилась круто по восходящей. Но то не жизнь, а добрый и справедливый Иван Семенович подтолкнул его в застекленную клетушку рядом со своим кабинетом. Формально все тут было правильно и по совести. Молодой специалист, выпускник финансово-экономического вуза, навел в доверенном ему бумажном хозяйстве образцовый порядок, и зависть нескольких женщин из бюро труда и зарплаты, годами высиживающих право занять пост старшего экономиста, скоро иссякла сама собой.
Он так подошел к своей новой должности и профессии, что Шурочка, соседка по рабочему месту, преподнесла ему на день рождения черепаховую оправу для очков.
— Да у меня нормальное зрение, — смущенно сказал Неверов, принимая подарок.
— Ничего, можно простые стекла вставить, — утешила его симпатичная плановичка. — Вас, слышала по секрету, собираются выдвигать на начальника бюро? Куда же на такую должность при детской физиономии, простите меня. Носите, Сергей Павлович, привыкайте…
Само рабочее место Неверова теперь находилось на возвышении, к его кабинету вела специальная металлическая лесенка. При желании можно было отодвинуть шелковую занавеску на окне и окинуть взглядом весь цех — прямоугольные массивы станков, разделенные проходами. Увидеть снующий под сводами мостовой кран, слева — новую поточную линию во всей ее необычной для него перспективе, фигурки людей в спецовках и халатах, можно было рассмотреть, прищурившись, и свой станок на четвертом участке.
Мог ли взять батя в толк, что ему хотелось назад? Сережа и не пытался объяснять…
В одном он уверился: отсюда, из застекленной клетушки, перспектива на самом деле менялась. И прожитое в цехе казалось не таким уж ясным.
Сказать это Ивану Семеновичу? Да он засмеет! Ибо ничего не было плохого в его новой жизни — в троллейбусе, полупустом, что вез его к девяти на службу, в портативной счетной машинке дома на комоде (пользовался, если была сверхурочная), в тугом портфеле — теперешнем постоянном спутнике, в шурочкиных очках и даже в ранней полноте от сидячей работы.
Все это, как говаривал Горошек, мелочи жизни.
Нет, разумеется, он слушал заезжих дальневосточников только из любопытства…
Другое дело — Юрка Греков. Юрка действительно готов сорваться куда угодно. Сережа улыбнулся, подумав о Грекове. По натуре он — птица перелетная, ни разу не соблазнили его махнуть в отпуск коллективно, за компанию, куда-нибудь на юг, к морю. Юрка — сам. То автостопом до Байкала добирается, то на байдарках до Карелии. Достанется муженек его будущей супруге! Заработанные деньги тратит Греков в зависимости от того, что в данный момент коллекционирует. Марки блоками закупает, значки. Как-то взялся переплетать книги, сам придумал технологию, достал за хорошую сумму рулон ледерина у «несуна» на химкомбинате. Стал добывать у букинистов старые журналы, выдирать из них романы и формировать толстые тома в шестьсот страниц. Переплетенные в яркий ледерин, тома радовали ребят в общежитии всего несколько часов. Потом бригада взбунтовалась: переплеты издавали острый химический запах, от него щекотало в носу и слезились глаза: «несун» всучил начинающему переплетчику товарный брак. Юра принялся расплетать тома — не выбрасывать же классные романы…
Жаль, что собрался уезжать Горошек. Да ладно, Федя уже взрослый человек.
Вот только почему ребята его, Неверова, на совет не пригласили?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Они уехали и надо было привыкать к этому.
Вскоре после отъезда ребят, рано утром завтракая на кухне, включил радио и услышал:
— В Хабаровском крае, в урочище Эворон, десант добровольцев приступил к корчевке тайги под будущий город Лучистый…
Сережа вскочил, опрокинув чай. Крутнул на полную громкость ручку динамика. Но поздно — диктор уже говорил о другом. Не ослышался ли?
В перерыв он не пошел со стайкой итээровцев обедать в заводскую диетическую столовку. И после перерыва его нет на рабочем месте. Шурочка сбивается с ног, и где она его находит?
Утром буран утих.
На поляну, проваливаясь по брюхо в снег, из лесу выбралась сизая лиса. Она приподняла морду, пошевелила парными ноздрями. Привычной тропки к реке не было. Буран похоронил ее.
За сопкой возник негромкий, но набирающий силу дробный звук. Зверь прижал уши. По снегу, по одиноким голым лиственницам скользила бесформенная тень. Лиса замерла. Когда тень упала на нее и солнце исчезло, она оскалилась и, серебристо блеснув, метнулась назад к лесу.
— Эх, нет дробовика! — пилот покрутил головой и покосился вниз, провожая глазами лису. — Пропадает добро…
Вертолет нес из города вчерашнюю почту и трех пассажиров. Правда, были еще тюки для изыскательской партии. Чтобы их сбросить в нужном месте, дали крюк, далеко углубились в тайгу. И все же глупо, полагал пилот, гонять машину полупустой. Если бы не буран! Вон он, бульдозер, копается впереди. Дай бог, чтобы за неделю отрыл дорогу…
Пилот откинулся назад, тронул штурвал, и вертолет, напрягшись, начал круто забирать вправо.
Под машиной ползли, поворачивались лесистые холмы. Стеклянно посвечивал, отражая солнце, лед на петлистой реке. Здорово поработала непогода: тайга словно светлее стала, да и ростом пониже — это на добрых полметра поднялся снежный покров. На горизонте совсем пропало под порошей горелое мелколесье, лысые сопки стоят. Тонкими прядями срывается с их вершин поземка и растворяется на солнечном свету.
Проплыла внизу гранитная скала и синяя тень ее поперек реки — видно, высока была скала.
А впереди по курсу поднялись рваные лиловые хребты — Сихотэ-Алинь. У самых отрогов местность разгладилась, сопки словно потеснились, давая место вырубленному плато — чаше, обрамленной холмами. Пилот начал снижать машину, прицеливаясь на окраину плато. Обернулся назад:
— Самый Эворон и есть!
Пассажиры — двое стриженных ежиком ребят в солдатских шинелях без погон да парень постарше, невысокий и круглолицый, — как по команде прильнули к окнам.
На вырубке, по гребню холма, выстроились несколько белых пятиэтажных домов. От них накатанная дорога сбегала вниз, мимо островков оставшегося леса, к бревенчатым избам и дощатым времянкам поселка, густо прижатым друг к другу. Вдавлены в снег крашенные суриком цистерны. Над темными котлованами плавали заиндевелые краны. Ползли по снежным колеям автомашины. Еще дальше — в двух километрах севернее — висели низкие дымы над строящимся горнообогатительным комбинатом.
На самой крупной, осанистой избе поселка — красная табличка: «Эворонстрой». Здесь штаб, а по совместительству все, пока немногочисленное, начальство будущего города: партком, комитет комсомола, профсоюз, народная дружина. К избе подруливают запыхавшиеся самосвалы с карьеров, лихо подкатывают городские кураторы на жидких «Москвичах», здесь соскакивают с попутного транспорта командировочные из Дома техники и отдела социального страхования, снег возле избы до синевы утоптан, петли на дверях визжат без передышки.
Поселок строится. Это его главное содержание, вся суть и весь облик. «Эворонстрой» живет сосновой рейкой и кровельным железом, бетоном «300», который запаздывает, и балками перекрытий, которых навезли непрошеную прорву.
В избе, в одном из узких, вполкомнаты, кабинетов, за стеганой дверью с вывеской «СУ-1», сидит сутуловатый, поджарый Дмитрий Илларионович Соболев — человек, которому по штату положено, чтобы голова у него шла кругом. Остатки волнистых волос зачесаны на проплешину, но Соболев моложав, песочный его пиджак явно шит у портного. Ясноглазая машинистка Калерия в приемной с утра фильтрует людей, пропуская тех, что «посурьезнее», к шефу, остальных заворачивая к главному инженеру.
Но голова у Соболева не идет кругом. Болит немного — это есть. Дмитрий Илларионович тоскливо, уже смирясь с неведомой нам неприятностью, доругивается с кем-то по телефону, одновременно подписывает наряды, двое мастеров в телогрейках и ушанках ждут стоя, видимо, оборванные на полуслове, а за спиной начальника СУ висит розовая карта будущего города.
Закончив неприятный разговор, Дмитрий Илларионович отодвигает телефон, но звонок тут же возобновляется. Начальник приподнимает трубку, чтобы сигнал оборвался, и снова бросает ее на рычаг.
— Я и говорю, зачем мне людей посылать на фундамент! — сразу же налегает на стол один из мастеров, краснолицый крепыш. — Зачем, спрашиваю? Что я, не знаю — котлован еще не отрыли? Лишь бы послать!
— Не ори, Петрович, — голос у Соболева усталый, негромкий, да и глаза прикрыты. — Не знаешь, что ли, — не люблю крикливых. Ну, был я вчера на котловане, сегодня закончат…
— Это они говорят, что закончат. Знаем мы ихи обещания!
— Это я говорю! — веско перебивает Дмитрий Илларионович и выдерживает паузу. — А хоть бы и не закончили? Ихи… Ты что, не строитель? Пусть твои люди помогут, нечего простаивать…
— Спасибо, Дмитрий Илларионович! Плотников, значит, с разрядами — поставить землекопами! Как же, станут они мараться…
— Фу ты, важности сколько! Не государственный ты человек, Петрович, это я тебе по-дружески говорю, как старший товарищ.
— Знаешь что! — от возмущения крепыш еще гуще наливается краснотой, губы его вздрагивают. — Поди сам моим людям скажи! Меня уже слушать не хотят. Вчера вместо опалубки землю долбали, сегодня землю долбай! Кому это нужно, Пушкину?
— Делу нужно! — Соболев приподнимается, похоже — раздражен. — Нашел время разбираться, у кого какая профессия. Я тоже по призванию, может, пианист. Народный артист республики. И не мое дело таких, как ты, уламывать. А вот уламываю!
— Не пойдут больше плотники. Хоть разорвись, хоть…
— Зачем разрываться? — Дмитрий Илларионович снова вошел в норму, в спокойствие. — Ты с ними по-партийному поговори. Объясни, что у нас каждый механизм на учете, не то что человек. Вот построим город — тогда и выясним, у кого какая специальность. А сейчас мы все строители.
Мастер тяжело смотрит на начальника и, не прощаясь, выходит из кабинета.
— У тебя что? — кивает Соболев второму — лысоватому человеку в очках, уже сдернувшему ушанку.
— Швы на магазине надо заделывать белым бетоном…
— Нет белого бетона. Придется обычный пустить. Сам не понимаешь? Потом красочкой…
— Так ведь проект! Декоративный вид нарушим…
Соболев покачивает головой и усмехается.
— Чего захотел, декоративный вид. Людям мясо нужно, молоко! Ну скажи, что лучше: сдать этот чертов магазин по графику или твой белый бетон караулить?
— Мне что, Дмитрий Илларионович. Как скажете. Только комиссия, опасаюсь, бунтовать станет…
— А в комиссии кто? Не люди? Комиссия — моя забота.
— Ладно, — мастер мнется. — Я вот еще что… По жилью… Мы вроде четвертые на очереди, и жена уже здесь, приехала. Был ведь уговор…
— По жилищному вопросу в профсоюз обращайся, это их хлеб.
— Знаю. Без вас все равно не решат, Дмитрий Илларионович! Советоваться-то придут…
— Нужен я им, советоваться! Кому я тут нужен?
Меланхолическая нотка неожиданна. Мастер непонимающе смотрит на начальника. Тот снова прикрывает глаза:
— Ну ладно, иди, напомнишь перед сдачей…
В щель двери просовывается кудрявая голова машинистки:
— Еще трое приехали, вроде демобилизованные.
— Давай их сюда.
Дмитрий Илларионович слегка потирает озябшие руки. Едет народ… Того и гляди, мест в общежитии не останется. В кабинете появляются трое молодых людей — двое в солдатских шинелях и круглолицый парень в штатском — давешние пассажиры вертолета. Соболев поднимается им навстречу, иной, чем минуту назад — веселый, гостеприимный.
— Работать прибыли, ребята?
— Так точно! — отвечает один из солдат. — Согласно адреса.
— Профессия есть?
— В стройбате служили. Нас всего девять человек. Мы, двое, для верности на разведку к вам.
— А ты? — начальник, здороваясь, задержал руку третьего гостя. — Тоже разведчик?
— Вроде того…
— Откуда сам родом будешь?
— Из Воронежа, на мостозаводе работал.
— И в нашу глухомань? Молодец! Или натворил там чего?
— Почему — натворил?
— Ага, романтик. И правильно! Я сам, брат, из них, из этих. Фамилия-то как?
— Неверов.
Начальник возвращался к столу, к пачке «Беломора» — остановился. Обернулся, оглядел парня, охватил обострившимся взглядом раскрасневшееся от непривычного мороза курносое лицо. Наморщил лоб, словно вспоминая что-то. Не вспомнил.
— Общежитие? Соболев. Троих ребят надо устроить… Нет, постоянно. Заеду, заеду, кроме шуток… А это смотря чем угощать будете!
И, положив трубку:
— Ну вот, все в норме. Топайте в отдел кадров, здесь по коридору. Скажите, что уже были у меня. Думаю послать вас в комплексную бригаду каменщиками. Согласны? Силенок хватит? Так и запишем. Поглядите пока поселок. Девушек у нас хватает, такие таежницы! — Соболев сжал белые, тонкой лепки пальцы и щепотью поднес к носу.
Солдаты сдержанно, в кулачок, засмеялись.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Скрытая подо льдом речка Силинка — так уж много лет назад русские поселенцы окрестили на свой лад нанайскую Силингу — своенравная барышня. Летом несет она воду к Амуру спокойно, покорно; услужливо огибает валуны, а уж если пенится — непременно в глубоких местах, над воронками, а их на реке немного. Цветут по берегам оранжевые дикие лилии — саранки, плывут с верховьев неторопливые намокшие коряги, темна Силинка цветом — сошлись над ней хвойные леса.
Зато на изломе лета, когда подтают немереные ледники в Сихотэ-Алине, набирает она силу, мутнеет. И тогда не узнать ее — мечется по тайге, пугает зверя голосистый поток, подмывает берега, рушит в воду деревья, а здесь, в долине — разливается морем.
Нет пока настоящих дорог в эворонской тайге, есть тропы. Добраться в верхние села и стойбища можно по реке, да и то на плоскодонке. Тольку Бобрикова, гурана, привез на стройку незнакомый милиционер на своем глиссере — поцарапали днище на перекатах. А возле Шаман-камня, гранитной скалы верстах в сорока от Эворона, пришлось вообще тащить глиссер в поводу по мелководью в обход порогов. Здесь Толька впервые разглядел камень и упросил милицейского товарища погодить — охота слазить, не каждому Шаман-камень щупать довелось.
— Лезь, алкоголик, — согласился милиционер, располагаясь перекурить и просушиться в прибрежных папоротниках, — свалился ты на мою голову…
— И-эх, — укоризненно сказал Толька, худой и горбоносый парень в мокрой, навыпуск, прилипшей к телу рубахе. — Я на тебя начальству напишу за такие слова! И припаяют тебе за оскорбление…
— Пиши, — вздохнул милиционер.
Забравшись наверх, на седловину бурой гранитной скалы, Бобриков присвистнул от удивления. Рисунки оказались вблизи даже не рисунками, а резьбой. Толька пощупал пальцем глубокую борозду, сообщил вниз:
— Зубилом работали или шлямбуром…
— А может, электродрелью? — усмехнулся милиционер. — Этому художеству десять тысяч лет, голова. Понял? Мне директор школы говорил. Надо бы из Хабаровска ученых вызвать…
— Вызови, вызови. У тебя вон свисток в кармане…
— А ну слазь!
Пасется высоко, на боку Шаман-камня, древний олень. По реке, должно быть — по этой самой, скользит лодка, и в ней сидят люди. А над лодкой изобразил художник солнце с лучами.
Летом, когда чист, промыт дождем и высушен ветром камень, хорошо видны рисунки.
Но то летом, а сейчас — зима.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Название будущему городу придумали такое — Лучистый. Шаман-камень тут ни при чем. Кто о камне знает? Люди немногие. Эворонский фольклор утверждает: в тот самый день, когда геологи обнаружили в этих местах коренное месторождение оловянной руды — а дело было осенью, в период обложных дождей, — из-за туч выглянул солнечный луч. Так и пошло — Лучистый. И вот уже Петя Сухорадо, секретарь комсомольской организации управления, лично печатает на машинке ходатайство в райком: по единодушному желанию ударной стройки просим впредь именовать… Ответа на ходатайство пока не поступило, и стройка называется по-прежнему, по имени урочища и нанайского стойбища — Эворон. Хотя стойбище-то давно снесено. Нанайцы на общем сходе в канун приезда сюда первых строителей приняли решение — отдать землю селения под будущий комбинат. Все они живут на холме, в белых силикатных домах, на первой улице будущего города, привыкают…
А Сережа Неверов — внизу, во временном поселке, в просторной хвойной комнате. Барак-общежитие рублен из лиственницы, железного дерева — гвоздь в стену не вобьешь. Стоять бы ему сто лет, да больше года не продержится, снесут в Эвороне все деревянные строения.
С далекой, в ясную погоду проступающей хрупкими облаками на небе гряды гор дуют в окно барака морозные ветры. Что ни утро — похоронена под снегом протоптанная накануне тропка. В удивление Неверову здешние глухие места! Позавчера из долины, которую по-нанайски называют халдоми, что значит сумка сокровищ, пробралась в поселок рысь. Не торопясь, пробежала по главной улице и остановилась около магазина, где пыхтел, ожидая разгрузку, автомобиль-холодильник. Рысь обнюхала воздух, отворила лапой дверь и выволокла из холодильника целую баранью тушу.
В Эвороне немного пока людей. Как в большой, но все-таки квартире, здесь все знают друг друга. Не по именам, столько имен в памяти не вместишь. Но если заговаривают о Бородатом, то речь идет о завклубом, франтоватом парне с запада.
Своих, воронежских, Неверов разыскал в первый же день. Как снег на голову свалился! Горошек — тот просто онемел и потом весь вечер беспричинно смеялся. Наутро они побежали к Соболеву объяснять, кто такой Неверов.
Начальник тут же, строителей даже удивила такая скорость, вызвал к себе Сергея.
— Ты что же про диплом молчал, чудак-человек? Мне сейчас экономисты позарез! В отдел труда и зарплаты пойдешь? Или в управление?
— Нет, — мотнул головой Неверов. — Я работать приехал.
— Значит, в бригаду? — усмехнулся Соболев, с высоты своего роста осматривая щуплого Неверова. — Слушай, а инженером по технике безопасности? Не хочешь? Несознательный ты человек — зачем тебя государство учило?
«Мальчишка, но ничего — пооботрется, — отметил про себя начальник. — Пусть попробует, как оно на лесах с кельмой, сам прибежит. А экономист мне кстати бы пришелся…»
— Ладно, — согласился Соболев. — В бригаду так в бригаду. Когда соскучишься, приходи назад.
Вплотную к бараку подступит тайга, буро-зеленая в вершинах, осыпанная ноздреватым снегом. Кора на соснах — медовая, незнакомая. По утрам Сережа, насмотревшись на местные порядки, обтирается этим жгучим пушистым снегом, и его непривычное к подобным процедурам тело весь день температурит. Потом пьет чай с каменными мятными пряниками — унылым ассортиментом кондитерского отдела местного магазина. Когда красное солнце окрашивает заиндевелое окошко барака, к общежитию подкатывает грузовик. Строители натягивают стеганые комбинезоны, валенки, меховые перчатки с раструбами и тесно прижимаются друг к другу в кузове. До холма, где идет строительство жилья, минут десять езды, не больше, но за короткую дорогу Сережа успевает продрогнуть.
Согреться, хоть немного посидеть в натопленной конторке-вагончике — в первые дни только об этом и думалось. По площадке гуляет ледяной сквозняк, холод добирается до костей сквозь валенки. И не помогает вся привезенная с собою одежда, и летняя и зимняя, которую Неверов напяливает под комбинезон. Рукам еще ничего — все время в движении: зачерпнул мастерком дымящийся раствор, плюхнул на кирпич, разгладил, схватил с носилок свежий кирпич, уложил, подравнял рукояткой, чтобы точно пришелся, снова зачерпнул мастерком раствор…
Конечно, ничего мудреного нет. Однако понятно и другое — почему каменщиков всегда не хватает на стройке.
В новую комплексную бригаду попали вместе с Неверовым двое демобилизованных солдат и горбоносый Толька Бобриков, беспутный парень, за полгода пребывания здесь меняющий третье место работы. Перекочевали сюда Греков и Горошек. Потом появился баянист Саша Русаков из Хабаровска — бывший морячок, еще Геля Бельды — сын однорукого директора магазина Афанасия Бельды, сторожила здешних мест. Прораб Степан Дмитриевич Бузулук, формируя бригаду и знакомясь с личными делами, то и дело сдвигал очки на лоб, хватался за телефонную трубку и звонил Соболеву:
— Ну как я с ними буду план давать, Дмитрий Илларионович? — кричал он. — Хоть бы одного кадрового!
— А ты на что? — глухо отвечала трубка.
Бригадира решили не выбирать — не из кого, авось управление подбросит опытного строителя, а пока бригадой взялся руководить по совместительству сам Степан Дмитриевич — человек пожилой, широколицый, с дубленой кожей. Но приходилось ему не столько руководить, сколько попусту нервы трепать.
— Жиже замешивай раствор, — говорил он Русакову. — Кипятку не жалей!
— Как не жалеть? Километр за ним ездил! А может замешать на холодной воде? Колонка-то рядом…
— Замешай, замешай, только немного для начала…
Обрадованный Русаков быстро развел цементный порошок и песок на холодной воде, и раствор тут же смерзся.
— Привыкайте к нашему морозу, — кисло улыбнулся прораб. — Я нарошно позволил, в дальнейшем прошу верить на слово.
Послали бригаду класть четвертый по счету жилой дом.
— Не гнись ты, парень, — строго замечал Бузулук Неверову, — все равно от мороза не убережешься! Ты грудь расправь, мышцы расслабь, гляди на меня! — стоял Степан Дмитриевич под ветром свободно, снежинки таяли на красной ключице, из-под распахнутого ворота отважно выглядывала тельняшка.
Сережа пробовал. Кто его знает, кажется — полегче.
В общежитии сказали — новичкам повезло, что попали к Бузулуку. От прораба на стройке многое зависит. Поняли это новички, когда Степан Дмитриевич улетел на три дня в город, к семье. Заменявший Бузулука мастер участка, бойкий остроносый парнишка в японской куртке, по имени Вадим, присланный Соболевым, метался по площадке, балагурил с девчатами-подсобницами, весело гнал каменщиков с места на место. Не успели перегородку в подвале выложить, как Вадим приказал бросить ее и перейти на наружную кладку стен. Разметку же наверху никто, оказывается, не сделал. Пропал час. На следующий день наружная кладка отодвинулась «ввиду более важной текущей задачи» — устройства опалубки под фундаменты подстанции. Воронежские в столярном деле не сильны, не успели еще обучиться. А Вадим тычет в нос бумажкой: «Тут что написано? Ваша бригада комплексная. Должны уметь! Вот не закрою наряд…» Объяснять ему, что ли? Пошли. Конечно, опалубку потом не приняли, пришлось переделывать.
Вернулся Бузулук, и все стало на свои места. Бригада успокоилась, каждый понял, что ему надо делать. Начал Сережа приглядываться к Степану Дмитриевичу — мудрец! Как ему удается найти каждому работу на целых восемь часов? На городской стройке — другое дело. Но в Эвороне пока не найти полностью обеспеченную площадку. Тут леса нет, там раствора, гусеничные трактора тоже дефицит. Мотаются крановщики с места на место, вечно запаздывают. Связь с растворобетонным узлом не налажена. Однажды утром в управлении договорились — прибудет пять машин, они только к вечеру прибыли. А бетон уже не нужен: почва промерзла. Пока ее отогревали кострами, бетон схватился. Появился Соболев, начался скандал. Сколько расчетов и возможных ситуаций держит Бузулук в уме, чтобы утром несколько бригад спокойно приступали к делу?
Основной массив города по проекту разместится на холмах. Рядом с временным поселком оставлен нетронутым квадрат леса для будущего парка. К нему лыжным трамплином сбегает с ближайшей сопки асфальтированная магистраль. Проложена она по всем правилам — широкие тротуары по бокам, ограждения, столбы для светильников. Три пятиэтажных дома и эта дорога — вот и весь пока Лучистый, да еще — растущий комбинат у горизонта.
Вечером холмы пустеют, и вырубленное плато в тайге становится похожим на муравейник. Ребята в неверовской комнате наспех принаряжаются. Русаков захватывает баян, и все высыпают на улицу. В морозных сумерках, в тихом скрипе неторопливо бродят по утоптанному снегу парни и девчата. Выстроилась очередь к раскатанной ледяной дорожке. Из раскрытых форточек вырывается на воздух музыка радиол. У девушек высокие прически по названию «Бабетта» повязаны узорчатыми цыганскими платками. Парни в солдатских шинелях без погон трут уши. У бревенчатого кинотеатра — толпа. Семечной шелухой рассыпан в воздухе приглушенный говор.
Русаков тащит в клуб, где он благодаря баяну уже стал своим человеком. В туфлях на морозе долго не продержишься. Второй вариант — кино. Часов в десять ребята уже в общежитии: лежат в темноте, лениво перебрасываются сонными словами. Медленно гаснет свет в поселке. Вот уже растворилось на синем снегу последнее светлое пятно от окна.
И смыкается тайга над Эвороном. Вырывается из чащобы полуночный ветер, нехорошо воет у бревенчатых стен, летит поземка, взметается до самой луны. Сидит, согнувшись, на табурете у окна худой Бобриков, глядит на луну.
— Слышь, Толька, — окликает его Неверов. — Ложись, что ли, опять завтра на работу проспишь…
— А тебе что?
— Ну все-таки… Слышь, Толька, почему тебя гураном зовут?
Метет и метет поземка, с дальних сопок совсем не заметишь в такую ночь вырубку — крохотный белый островок в беспредельном государстве тайги.
Уехал Бобриков на стройку — чтоб от стыда подальше.
Он и сам хотел пешим порядком в путь пуститься, но еще места подходящего не подыскал, а тут случай такой — милиционер проездом в Эворон объявился. Про Эворон Толька по радио слыхал, да и гостевать в тех местах приходилось с рыболовецкой бригадой, по осеннему делу, когда пороги проходимы неделю-другую.
Милиционер Легостаев был новенький, стройно затянутый в ремни, не участковый — участкового он знал хорошо. Этого же Бобриков дотоле не встречал и потому испугался.
Село толькино разве что на карте называется селом. На самом деле Ольгохта — два десятка рубленых домов на курьих ножках, темных, кое-где тронутых зеленоватой прелью сваях. Стоят дома одной улицей в верховьях реки вдоль берега, а с тылу примыкают к селу топи, переходящие в низкорослую тайгу.
Легостаев исполнил какие-то свои дела в правлении колхоза и уселся на бревнышко у Силинки, возле фанерного щита автобусной остановки. Солнце опустилось в тайгу на том берегу, по небу пошли сиреневые сполохи, и оттого вся речка стала лиловой. Он просидел таким манером больше часа и за все это время не увидел ни одной живой души. Утром в правленческой избе бухгалтер объяснил причину: пошла кета. Почти все мужское население Ольгохты укатило на моторных плоскодонках на путину. Бухгалтер был нынче единственным мужчиной в селе. Хотя нет — еще тот высокий горбоносый парень, что заглянул в правление вскоре после прихода милицейского глиссера, почему-то покраснел и тут же скрылся. Бухгалтер поглядел ему вслед поверх круглых железных очков и сплюнул.
— Гуран еще, прости господи!
Видел Легостаев этого парня и в продмаге, но мельком.
— Если вы автобус караулите, то зря, — подсел на бревнышко бухгалтер. — Не будет его сегодня.
— Авария?
Бухгалтер спросил сигарету, раскурил, критически морщась от городского курева, и пояснил:
— Расписание. На ночлег вас надо определять, вот что…
— Верно, отец. Есть еще дела на завтра в лесхозе.
— А куда — черт-те знает…
— Да в любую избу, мне все равно…
— А мне нет. К бабам нельзя, мужики потом голову открутят. Идем уж к Бобриковым.
Они отправились в конец улицы, к последней избе, скроенной на один лад с соседними: забор-частокол, передний двор, наполовину заваленный штабелем поленьев на зиму, второй дворик с русской печью посредине, крепкие стены из вымокшей лиственницы.
Еще издали милиционер заметил горбоносого парня. Он стоял у воды, топором вылавливая из реки бревнышки, какие покрепче. Увидев людей, бросил топор и ушел в дом.
— Натуральный Бобриков, — заметил бухгалтер. — Эй, Толька-а, представитель к тебе!
Парень нехотя приблизился из глубины двора к калитке. Глядя в сторону, спросил глухо:
— Из города, что ли? Насчет икры ко мне?
Легостаев пожал плечами.
— Почему к вам? Я в колхоз. Какой икры?
— Будто не понимаете. Нет у меня, нет…
— Хватит тебе! — перебил его бухгалтер. — Сказано — человеку ночлег нужен.
Парень помолчал, морща лоб.
— Так вам переночевать? — он сразу повеселел. — Ну, это другое дело! Понятный вопрос. Переночевать — пожалуйста. Маманя! Повечерять нам!
Застенчивость его словно ветром сдуло. Широко шагая впереди гостя, он прошел во двор, скинул перед избой резиновую обувь.
— Заходите.
Изба была просторна, благоухала хвоей. Бобриков ловко одернул скатерть, смел крошки, достал хлеб и творог, потом, помешкав, четвертинку — с вопросительным взглядом. Легостаев покачал головой, показывая, что есть-пить не будет.
— Усек, — сказал Толька, но ничего со стола не убрал.
Лейтенант спросил:
— Утром бухгалтер вас гураном назвал. Это как?
— Гуран? — усмехнулся Бобриков. — Сами с запада будете? Ясно. Гураны — сословие такое. Уссурийские казаки, попросту сказать. Самые почетные люди на Дальнем Востоке! Могу вам книгу дать про них почитать, с возвратом…
Тут только милиционер заметил в горнице этажерку с книгами.
— Про нас, гуранов, так сказано: прибыли мы сюда из России три века назад. Без пожиток и всякого добра. Одни жернова привезли. Руки и жернова. А? Вот какие люди!
Руки хозяина мелко дрожали. Прямо в лицо Легостаеву смотрели больные воспаленные глаза.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Жизнь в Ольгохте скучноватая.
Долгую зиму пропадает таежное сельцо под снегами. Рыбаки сидят безвылазно в избах, чинят сети и вентеря, которые и зимой, лежалые, по-старому остро пахнут рекой и рыбой. Гоняют чаи с бодрящей ягодой — лимонником. В субботу молодежь числом десять человек топает валенками в клубе или смотрит кино, если передвижка пробьется сквозь заносы.
Зато весной закипает Ольгохта, как котелок на огне.
Рыбаки смолят лодки на берегу, прогоняют на холостых оборотах моторы, подновляют свежими досками рыбный склад. До восхода солнца трогаются в рейсы бригады — ставить неводы на весеннюю рыбу, карася. Карась на Силинке крупный, золотистый. Весной возникают и всегдашние местные проблемы — мало тары и соли, только по большой воде приходят в Ольгохту транспорты с низовьев, из города.
Выше всего ценится в здешнем мужике ловкость. Кто спорит — и сила хороша, если она есть, и башковитость, и все прочее. Но в рыбаке главное — ловкость. Без нее, как без рук. Не перехитришь рыбу, не управишься со сложными снастями, каждая из которых своей ухватки требует. Осенью, когда начинается главная путина — кетовая, нужно за несколько дней успеть больше, чем за все лето. Вот когда рыбаки не спят сутками, не уходят с воды, даже если зубы сводит от холода и влаги, если саднит зашибленная на заездке нога. Но пропала от усталости точность движений — на берег! Одно неловкое движение — и упустишь ценную рыбу…
Когда впервые вышли на лов с колхозной бригадой братья Бобриковы, Анатолий и Александр, было им лет по шестнадцать-семнадцать, не больше. Оба высокие, видные, особенно Анатолий.
Семейство гуранов Бобриковых пользуется в Ольгохте уважением. Два века дает оно селу хороших рыбаков. Гураны — они такие. Крепкие. Даром что из поколения в поколение живут на востоке — духом по-старому костромские или тамбовские мастеровые люди, старинного уклада. И названия сел у них соответственно: поселок Воронеж под Хабаровском, село Пермское возле Комсомольска, село Тамбовка…
Водится за Бобриковыми особая заслуга, неоценимая: бабка Анатолия и Александра, Аксинья, принесла в Ольгохту землю.
Было это в пору ее молодости. Ныло крестьянское сердце Аксиньи. Бродила она по тайге, высматривала, что где растет, и однажды принесла домой мешочек чернозема. Расправила его слоем возле избы, снова ушла в тайгу. Потом окопала невысокой дамбой, от паводка, первый огород. Сейчас в рыболовецком колхозе есть огородная бригада, пригодился опыт бабки Бобриковой!
В первый год лова приглядывались рыбаки к Анатолию. Сомнение вызывало многое в нем. Высокий парень с орлиным профилем и густыми, вразлет, бровями очень уж выделялся среди кряжистых местных мужиков. Нрава он был веселого. К тому же библиотекарша Надя — первая красавица в селе — сама таскала ему на дом книги. Нехорошо. Поглядим, какой он на рыбе…
Путина в тот год выдалась редкая. Сперва хлынул желтобокий амурский карась, «лопата», как его зовут за величину. Потом появился в Силинке толстолоб и желтощек. А пошла кета — забурлила река от рыбьих спин.
Кетовая путина — дело специальное. Неделю, другую движется вверх по течению красная рыба, приплывая в верховья больших и малых притоков Амура на нерест. Пять долгих лет скитается она по теплым морям и океанам, а метать икру возвращается только сюда, на родину, к своим истокам. Спешит рыба, от самого устья Амура ничего не ест, только движется без отдыха, подчиняясь древнему инстинкту. Не всякую кету позволит себе рыбак загнать в невода. Нельзя истреблять самок — иначе откуда возьмется потомство? Только самую необходимую, определенную рыбоохраной малость. Перегораживают колхозные мужики Силинку мостками на сваях — заездками, под которыми — прочные сети, фильтруют рыбу.
Две недели ночевала толькина бригада на заездках. Тащили сети, сваливали рыбу в плоскодонки, сортировали, потрошили, отделяли икру и молоки. Последние двое суток хода кеты Толька вовсе не спал. Рыбья чешуя облепила лицо, под брезентовыми рукавицами запеклись кровавые мозоли — сеть рвалась из рук. А когда заездки сняли и парень задремал у костра, бригадир кивнул на него и сказал:
— А ведь рыбак…
Все получалось у Анатолия.
Начали рубить новую баню — топор словно прилип к руке, ожила дедовская гуранская сноровка, дремавшая в парне. Пересел старший брат Александр на трактор — овощи пропалывать, Толька пригляделся, побегал за машиной и несколько дней спустя сам уселся за руль «Беларуси».
Зимой трудно в Ольгохте с рыбой. Что лежит с осени в подполах — тем и кормятся. Конечно, можно и подледным ловом побаловаться, но какой настоящий рыбак сядет возле лунки с дергалкой? Баловство это, для любителя.
Вычертил Анатолий свою подледную снасть. Кое-что от вентеря взял, кое-что сам придумал. Выточил в колхозной мастерской складные крючья, захватил капроновые сетки и ушел на лыжах к песчаному острову. Там пробил две лунки и закинул сеть. Приволок в село на лыжах, как на санках, добрый центнер щуки. Сдал на склад.
После первого года работы в колхозе назначили Анатолия помощником бригадира. С рыбаками обошел Бобриков ближние и дальние протоки, добрался даже до Амура, а по нему — к морю. Ловил рыбу в соленой воде.
Все было у Анатолия.
Изба была крепкая, на много лет вперед. А в избе — люди, любящие его, мать и брат с женой. В углу у кровати — толькина книжная полка. В каждую поездку сходил Бобриков на берег — село ли, город, заглядывал в книжный магазин. Потому что библиотека в селе маленькая и затрепанная.
Готовились и перестраивать избу, расширять — из-за библиотекарши Нади, тонкого сложения городской девчонки. Приехала она в Ольгохту отрабатывать два года после института, сторонилась рыбаков, а потом к Марии Федоровне, матери Тольки, зачастила — учиться стряпать по толькиному вкусу.
Был у Анатолия и душевный, «свой» человек.
«Своего» человека встретил Анатолий на море, у Татарского пролива.
Случилось это так. Вечером прикатил на газике в рыбацкий стан колхоза представитель из района. По фамилии Дымов. Море, похоже, готовилось к шторму. Восточный ветер гнал волну, пена достигала палаток. Рыбаки затащили лодки подальше на песок.
Дымов был небольшого роста, скуласт и молодцеват. Кепка надвинута на лоб. Габардиновый не по времени плащ, сапоги. Торопился он на какое-то важное совещание на остров, что в двадцати милях.
— Помогите, рыбаки, добраться. Люди ждут, — попросил он.
Рыбаки, конечно, посмеялись. Кому охота выходить в море накануне шторма на утлом судне? Верная гибель, если учесть метеосводку и расстояние. Небось, не сорвется собрание и без районного представителя.
— Значит, боитесь, — невесело решил Дымов.
— Не боимся, а понимаем, — рассердился бригадир. — Тебе, молодой человек, заседать не терпится, а у нас дома дети. Кто пойдет сегодня в море — не ровен час, сирот оставит.
— Неужто неженатых в бригаде нет? — усомнился гость.
— Я один, — отозвался Бобриков.
— Пойдешь?
Анатолий зло посмотрел на Дымова.
— Пойду.
Море набросилось на плоскодонку. На гребнях мотор работал вхолостую, руль вырывался из рук. Высокая волна ударила Анатолия в спину, и он упал на сети и якорь. Когда очнулся — увидел Дымова на руле. Кепки на нем уже не было, дождь струился по волосам. Лодка трещала. «Все», — подумал Бобриков.
На острове Дымов сдал Анатолия медсестре. Вечером пришел проведать. И Бобриков заметил, что человек из района совсем не так молод, как вчера показалось. Возле глаз — паутина морщинок. «А ведь у тебя у самого, поди, дети есть…» «Трое», — улыбнулся Дымов.
После этого они не виделись несколько лет. Вторая встреча произошла в тайге под Хабаровском, когда Бобриков служил в армии. Дымов приехал на учения с полковым начальством. Увидел его Анатолий — сердце забилось. Толкнул локтем соседа: «Тот самый». Дымов тоже узнал его и к ужину пришел в толину палатку, как к старому приятелю.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Много забот доставляет рыбакам кета.
Мало того, что нужно предугадать время рунного хода, встретить рыбу во всеоружии. Отловить — тоже мало. Нужно тут же обработать улов. Кету коптят, солят на разный лад. Два надреза на спине — малосольная. Еще два у плавников плюс набор специй — пряного посола. Самый ценный, семужный, посол требует более сложной технологии. Все должны уметь рыбаки.
Но приготовление красной икры — привилегия немногих.
Есть авторитетные рецепты «бывалых» людей: подержал ее с полчаса в соленой воде — и икра готова. Не верьте.
На самом деле икорный мастер должен сначала сварить тузлук, специальный солевой раствор, причем точного, окончательно выверенного его состава не существует. Плотность и насыщенность диктуются качеством имеющейся икры.
Пока тузлук отстаивается в чанах, начинается обработка самой икры. Осторожно, чтобы не повредить икринки, отделяются ястыки. Затем масса охлаждается, пропускается через сита и грохоты, чтобы отслоились тончайшие пленки. И вот икра погружается в тузлук. Несколько часов — и она начинает всплывать. Ее отстаивают и выгружают на стеклянный стол. Под стеклом — сильные лампы. Мастер просматривает буквально каждую икринку, определяя по цвету готовность, вводит в икру антисептики, буру, другие компоненты — все меряется миллиграммами и чутьем.
Но довести приготовление до конца помогает мастеру еще одно, последнее и самое главное его качество… Названия этому качеству пока не придумали. Оно сродни абсолютному слуху у музыканта. Сколько людей играют на инструментах, но абсолютный слух — у единиц. Есть у немногих икорных мастеров свой «музыкальный» слух. Он — в пальцах. В их особой чувствительности. Когда икра прошла все этапы приготовления, мастер легко проводит по ее слою подушечками пальцев. И произносит окончательный приговор: «Готова».
После возвращения из армии Анатолий недолго рыбачил. Колхоз оказал ему честь — послал в Хабаровск учиться на икорного мастера. И здесь у парня открылся этот особый слух. Бобриков обладал им!
Скоро в Ольгохте вступил Анатолий во владение большим амбаром — икорным цехом. Всю весну и начало лета возил он на склад соль, очищал и сушил ее, сплавал в леспромхоз — договорился купить хороший дуб. Когда бревна привезли, распилил их на колхозной циркулярке, гладко обстругал и начал делать, как учили в Хабаровске, маленькие бочки для икры, на пятьдесят килограммов каждая. Пригнал доски прочно, чтобы и бритва в щель не вошла, схватил обручами, покрасил снаружи маслом.
В августе полетели над рекой метлячки — белые бабочки предвестники кеты. Рыбаки ушли на путину, а через сутки прибыла в село первая плоскодонка с икрой. Бобриков взялся за дело. Все пятьдесят бочонков колхозной икры хабаровский холодильник принял тогда высшим сортом.
И стал Бобриков важным человеком в Ольгохте.
Кто его раньше знал? Бобриков и Бобриков, сын гурана, рыбак. А теперь стали бывать в его доме всякие люди. С порога улыбаются:
— Икорному мастеру — почет и уважение! — и распаковывают бутылку. Бобриков достает черпачок икры. Ему наливают.
— Не пьет он у нас! — беспокоилась Мария Федоровна.
Толька через силу проглатывал. Ну и люди!
После путины забывали про Бобрикова, зато на следующую осень, вместе с приходом кеты, начинали появляться гости. Возвращается Толька с засолки — во дворе уже дежурит-дожидается райцентровская машина. То «Москвич», то газик, а иной раз и сама «Волга».
Увидать бы Дымова, потолковать с ним. Словно сбесились люди от этой икры!
— Надо бы тебе строиться, — глубокомысленно решил один из настырных гостей, — горницу повместительней исделать. Погляди, как в соседнем колхозе икорный живет. Полагаю, колхоз поможет материалами. Люди у тебя бывают!
— Тут не краеведческий музей! — вспыхнула Надя.
— А ты помолчи, Надежда, при мужском разговоре.
— Дурак ты, Толька.
Рыба и икра — лицо колхоза. Теперь если собрание или торжественный вечер — Анатолий в президиуме. Сам председатель спрашивает при случае про самочувствие супруги, хотя, небось, видел Надю уже раз пять за день. Надо бы Анатолию быть довольным судьбой. Но не получилось. Еще полгода назад в жизни у него все было просто и ясно. Было…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вечером раздался обычный стук в дверь.
— Командировочных несет, — зло зашептала Мария Федоровна. — Ох, чую я — сядешь ты, Толька! Ребенок ведь будет…
Она откинула щеколду.
На пороге стоял Дымов.
Анатолий вскочил с лежанки, растерялся, одернул рубаху.
— Вы!
Сердце его учащенно застучало.
— Маманя, это товарищ Дымов! Проходите! Стул, маманя!
Дымов прошел в комнату. На лице его появилась незнакомая Тольке улыбка.
— Ну, рассказывай, как ты тут, крестник? Говорят, икорным богом стал?
Он распахнул доброе пальто и вытащил из внутреннего кармана сверток.
— Армянский, пять звездочек. Специально под твою продукцию…
Толька не поверил.
— Ну, чего глядишь? Ты, брат, поторопись, у меня всего час времени. Одна нога здесь, другая…
— Бегу, — ответил Толька, — бегу.
В этот вечер Бобриков впервые выпил с желанием. Утром он на работу не пошел. Пошел в продмаг. Продавщица удивилась его покупке. «Почувствовал, наконец, вкус?»
Начал Бобриков пить. Дважды его вызывал председатель.
— Что с тобой? Почему меры не знаешь? Смотри-и! Низведу в бригаду.
На следующее лето Тольку отстранили от засолки икры: насыпал в чан много буры, испортил всю партию. Обещали отдать под суд, а пока отправили назад в бригаду, к рыбакам. И тут во время лова, в дневное время, Бобриков свалился по пьяному делу с заездки в воду. Еле откачали. Вернули в село…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
…Ночью ворочался он на своей лежанке, бормотал что-то, не давал лейтенанту Легостаеву заснуть. Наутро спохватился — бежать в магазин. Милиционер предупредил с лавки:
— Если снова за водкой — не старайся. Отниму.
— И сам выпьешь?
— В магазин сдам. Назад.
— Да кто ты такой! В магазин сдам! Какое имеешь право? Я что, не самостоятельный? Драться что ли со мной будешь?
— И это можно.
— Не сладишь! Не на того напал, я еще…
— А ну давай руку.
Лейтенант поднялся, несколько раз, для верности, прижал толькину руку к столу. Бобриков вздохнул, высвободил занемевшую ладонь.
— Учат вас, выходит. Если ты такой ученый — объясни, почему тогда ее продают? Не можешь? То-то… Слушай, а ты по какой части работаешь? Почему к нам заглянул?
— Моя зона, — туманно ответил Легостаев.
— Ага, — кивнул Толька, — вроде рыбохраны?
— Вроде…
— Ну ладно, не гляди так, не пойду в магазин. А я вчера про тебя подумал, как увидал милицейские погоны, — ну — все, следователь! Обошлось… Может, вообще не приедет?
— Сейчас-то чем занимаешься?
— Дома больше сижу, чтоб не видели. Гуран все-таки…
— Дымов снова не заглядывал?
— Дымов? — Тольке что-то не понравилось в интонации милиционера. — Ты Дымова не трожь, дорогой товарищ. Понял? А я, что же, — живу. Надежда вот уехала. К родителям. И пусть! Вера, надежда, любовь, одним словом… Дрова ловлю в реке, на зиму мамане. Хорошие попадаются — куда в леспромхозе смотрят? Ты бы поинтересовался.
— Помолчи уж, критикан!
— Не нравится? Бобрикова теперь никто слушать не желает. Ты вроде нашего председателя. Велел, гад, в икорный цех меня не пускать! Боится, напорчу там чего-нибудь. — Толька вдруг улыбнулся. — А я его обхитрил, председателя. У меня лаз есть. Я ночью в него нырь — и в цехе. Днем там сосед работает — Корякин. Бочки на осень делает. А я — ночью. Два бочонка сделал и в общую кучу кинул. Как думаешь, не догадаются?
Газик стремительно ползет в гору.
На холме, у фундамента четвертого дома, Соболев останавливается. На стройке затишье. Ни одного рабочего не видать. Дмитрий Илларионович хватает полными губами «беломорину» из пачки, закуривает, щуря глаз.
— Где народ? — кричит он чумазому крановщику, высунувшемуся из будки.
Крановщик кивает на темный провал лестницы, ведущей в подвал. Придерживая полы длинного синего пальто, Соболев спускается вниз.
— Здравствуйте, орлы!
Бригада — похоже в полном составе — сидит в углу подвала, начальнику видны только стеганые спины.
— Мы не орлы, мы — львы, — бормочет Бобриков.
— Анекдоты в рабочее время?
Неверов, за ним остальные каменщики вскакивают, только Горошек остается сидеть.
— Не узнали, Дмитрий Илларионович…
— Почему не на площадке? — перебивает Соболев. — Который час — знаете?
— Кирпича нет, — отвечает Сережа. — Так с утра и не было…
— Вот оно что! Нашли основание для перекура! Ты уж месяц в Эвороне, Неверов, пора приучиться к дисциплине.
— У нас на заводе дисциплина почище была, — вполголоса замечает Греков.
— По вашей работе оно и видно. Где прораб?
— Побежали за ним…
— Еще вчера сказано ему на планерке — ввиду задержки кирпича бригада должна расчистить площадку. Так в чем дело?
— Смысла в этом нет, — вдруг в тишине заявляет Бобриков.
— Ну-ка, ну-ка! Ты, я замечаю, умнее всех. Пусть хлам так и валяется? Такой у тебя смысл?
— А кто его здесь набросал? Мы? Между прочим, под снегом добра на тысячи денег, цельное полотно от циркулярки вон откопали…
— Так я о том же!
— Нерасчетливо каменщиков ставить на уборку, Дмитрий Илларионович, — набравшись духу, говорит Неверов и розовеет. — Он прав, если по-честному. Один убыток делу.
— Ты хочешь сказать — вам убыток, — поясняет Соболев.
— И это тоже… Но если по-честному…
— Что ты заладил про честность? Думай, что говоришь, выбирай слова, парень.
— Извините, но мы считали для себя, сколько кубометров кладки потеряли за два дня из-за уборки. Получается цифра! Есть бригада разнорабочих, Дмитрий Илларионович, зачем нас отвлекать…
Соболев достает папиросы, присаживается на ящик.
— Курите, ребята. Берите, берите, не обеднею. Конечно, нерасчетливо, сам давно об этом думаю. А что делать? Вы в мою шкуру залезьте. Машин мало, сегодня весь день вожу кирпич на детский сад. Тоже сдаточный объект.
— Ну и послали бы нас туда, — предлагает Бобриков, — на этот сдаточный объект. Там кирпича, я узнавал, на три бригады скопилось.
Начальник усмехается:
— Вот прокурор попался! А?
— Могу и помолчать.
В подвал, наклонившись в проеме, вбегает Бузулук.
— Где у вас тут покалеченный?
— Здесь, — отвечает Горошек, пробуя подняться. — Зря раззвонили, царапина, мелочи жизни…
— А ну сиди! — прораб проходит мимо начальника и опускается на корточки перед Горошком. — Покажь-ка ногу!
Только теперь Соболев замечает, что один из парней — без валенка.
— Как покалеченный? Чего же вы молчите? А я их распекаю!
Он проталкивается к Горошку, отодвигает прораба.
— Ничего себе! Где тебя угораздило?
Морщась, Горошек рассказывает. Таскал тачку с мусором. Площадка — чистый ребус. Пойми, что там под снегом. Оказалось, гвоздь, да еще торчком примерз. Ну и прошел сквозь валенок.
— Забинтовать надо, — решает Соболев. — Глубоко.
— Травма, — подсказывает сзади Бузулук.
Начальник спохватывается.
— У меня тут машина. Сейчас мы тебя домой доставим! Три дня полежи, дело нешуточное. Или все четыре. Ребята, кликните шофера! Ага, ты уже здесь. Вези этого молодца в здравпункт, пусть штопают. А потом в общежитие. Я пешком доберусь.
Горошек, опершись на плечо Гели Бельды, прыгает к выходу. Все прислушиваются к хрипу газика, затихающему где-то внизу.
— Паршивая история, — вздыхает Соболев, снова присаживаясь на ящик. — Производственная травма — это, знаете… Обидно за парня! Вы, ребята, скажите ему, пусть отлеживается как следует. Заработок не пострадает, сто процентов буду платить.
— В таких случаях меньше не положено, — отвечает Русаков. — Закон не велит…
— Что вы, ребята, злитесь? — начальник говорит спокойно, миролюбиво. — Виноват я, что ли? С любым могло случиться, не застрахованы. Дело житейское…
— Горошек, то есть Горохов, еще меньше виноват, — не соглашается Неверов. — Техника безопасности называется, Дмитрий Илларионович, калекой в два счета станешь…
Бузулук выразительно смотрит на Соболева.
— Вот тебе, начальник, глас народа. Видал во дворе доски? Я из них леса сколачивать не стану, хоть выговор запиши, не стану. На растопку еще пустить — куда ни шло…
— Будут другие доски! — твердо произносит Соболев. — Будут. Вот ты, Неверов, о нашей нерасчетливости толкуешь. А сам за расчеты сесть не захотел. Ведь не захотел? Предлагали тебе. И на инженерную должность предлагали — как раз по технике безопасности…
— Мало ли…
— Сами себя мы ругаем, мужики! Один не хочет экономистом работать, другой — площадку подметать. Никто, кроме нас самих, безопасность не наладит.
Сережа чувствует, что сбит с толку.
— И хватит об этом! — Соболев хлопает ладонью по колену, как бы ставя точку на разговоре в повышенных тонах. Вздыхает. — Я тоже недоглядел, чего тут скрывать. Разве за всем уследишь? Каждый день твержу мастерам и прорабам: техника безопасности, техника безопасности… Все нужно самому делать! Слушайте, ребята, а может не будем акт составлять?
— Какой акт? — не понимает Греков.
Бузулук натягивает ушанку и молча уходит. Соболев провожает его взглядом.
— Акт о травме, какой же еще…
— Как не составлять? — настораживается Неверов. — Горошка без зарплаты оставить?
— Да нет! — морщится начальник. — Не поняли вы. Деньги ему будут идти в прежнем порядке. Выписывайте на вашего Горошка наряд, как будто он ежедневно выходит на работу. Ясно?
— Не очень, — отвечает Бобриков, но заинтересованно подходит поближе.
— Вашему товарищу все равно, по какому документу получать свои сто процентов. По акту ли о травме, или по ведомости…
— И что это даст?
— Ему? Ему ничего особенного. А всем вам даст! За производственную травму сейчас строго… Плакали наши премии, боюсь — по всему СУ…
Каменщики молчат.
— Н-не знаю, — Сережа испытывает неловкость, глядит под ноги. — Человек пострадал, а мы на этом…
— Что мы на этом? — спрашивает Соболев. — Ну, договаривай, не стесняйся. В управлении тысяча таких, как ты, тысяча! И всех оставим без премиальных из-за паршивого гвоздя…
— На той неделе Бельды еще руку царапнул как следует…
— Это который Бельды?
— Ну тот самый, что Горошка в здравпункт повез.
— Ага, знаю. Говорили и с ним. Он тоже не хочет людям вредить.
— А кто собирается вредить? — Неверов пожимает плечами. — О другом речь… Если у вас такой порядок, мы что ж, мы не возражаем. Нужно только Горошку сказать…
— И отлично, — поднялся начальник. — Объясните ему. Или лучше я сам. Заеду на днях, надо же проведать человека…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Выходит, вот он — Эворон. Нетронутое до недавнего место. А, может, есть другой Эворон — тот, что поминал отец? Второй месяц прошел, с кем только не говорено в поселке — нет, не знают, не слыхали, что тут раньше было. Ничего не было! Тайга. Петя Сухорадо, секретарь комитета комсомола стройки, басовитый парень в тулупе, бывший шофер, спросил:
— Зачем тебе? Писателем хочешь стать? Стариков бы расспросить, только стариков у нас — раз, два и обчелся. Одни нанайцы, они много не вспомнят. Ты толком объясни, что тебе надо?
Сережа показал тетрадный лист в косую линейку. Сухорадо прочел.
— Родственник твой, что ли?
Неверов кивнул.
— Понятно. Я в Комсомольск собираюсь на конференцию, хочешь, поинтересуюсь? Но навряд там… Может, в краеведческом музее что скажут? Ты смотайся, возьми пару дней за свой счет.
Подумав, добавил:
— Нам бы свой музей наладить неплохо. Экспонаты всякие набираются, хотя бы акт о передаче стойбищем земли под комбинат. Исторический документ! В столе у меня лежит, а надо бы — под стекло и на стенку… Есть еще, слушай, озеро Эйворон, но то у Хабаровска. Так, так… Читал я где-то, в «Тихоокеанской звезде» вроде, и про реку Эморон. Тоже подходит, а? Дальний Восток — он большой…
— Ладно, — сказал Неверов, — извини.
— Ты заглядывай, узнаю что — сообщу… Постой, Неверов, надо бы тебе поручение дать!
— Какое поручение?
— Комсомольское. Башка у меня идет кругом от этих поручений. Требуют из горкома! Вынь да положь! Всех, говорят, охвати. Не знаю, чего уж придумывать. Ты сам помозгуй, потом скажешь, что тебе такое поручить…
— Ну, ты даешь, — усмехнулся Сережа. — Давно на комсомольской работе?
— На Новый год четыре месяца сравняется. Согласился на свою голову! Соболев в городе подсказал кому нужно — ну и выдвинули…
— Начальник здесь при чем?
— Хозяин! Два заявления наверх подавал — верните на самосвал, без толку. Будешь на комсомоле! Учись, говорят, новое поле деятельности осваивай… Соболева там уважают.
— А ты?
— Дмитрия Илларионовича? Вопросик! Голова у него — дай бог всякому. Если б не его личная просьба, давно бы смотался. Во-первых, в зарплате потерял… Я раньше на «зиле» работал…
— Промашку, выходит, дал?
— Я-то? С какой стороны глянуть…
Пытается понять Сергей стройку. Не получается. Вот уж точно: с какой стороны глянуть. Бестолковщина, беспорядок на каждом шагу. Или только ему так кажется? После размеренной и отлаженной заводской жизни?
Но с другой стороны, вот и Юрка Греков заметил, народ здесь «вкалывает как надо», бездельников на стройке не видно. Логично, все приехавшие — добровольцы, Дальний Восток никто им не навязывал, сами слетелись.
Почему же тогда пятнадцатого, в день аванса, накалилась атмосфера в управленческом коридоре, у окошка бухгалтерской кассы? Когда Сережа в обеденный перерыв заглянул туда, в клубах холодного пара толпилось человек тридцать. Аванс у всех оказался жидкий. Новая бригада не в счет — она числилась декаду в новичках.
Несколько плотников с первого участка попросили кассиршу показать им документы. Не иначе, произошла какая-то ошибка. Поглядели ведомости, наряды и расценки, почесали в затылках. Все верно, аванс законный! Плотники чертыхнулись и вышли на мороз…
Почему каждый день до хрипоты, до брани выясняют отношения мастера и прорабы на планерках, и все равно СУ не укладывается в тесные рамки графика? На площадках мерзнет дорогая техника, а по соседству каменщики таскают раствор на себе — на четвертый этаж? Жилые дома, их начали несколько, растут рывками. На днях комиссия задержала прием столовой. Начали долбить асфальт, перетягивать газопровод, не «увязанный» с планом капитальных работ на будущий год. Почему каждый вечер собираются строители в вагончиках мастеров и начинается часовая неразбериха с нарядами?
Чем дольше думает Неверов, тем упорнее возвращаются его мысли к коротенькому слову «наряд».
В самом деле, для чего ежедневно после рабочего дня на каждой строительной площадке мастера заполняют — или, точнее, закрывают — этот документ? Как только кончается смена, плотники и каменщики начинают вспоминать, что они такое сегодня сделали. Один перегородку выложил. Второй полы шлифовал. Третий оконный проем цементировал.
— Не врешь, Кузьмич? — спрашивает мастер.
— Вот те крест, — отвечает тот, что полы шлифовал.
— Так и запишем, — бормочет мастер, царапая несколько слов в наряде. Затем его отправляют в управление для начисления зарплаты.
Но ведь не только и не столько для этого существует наряд!
Какой-то обратный смысл получается! Что он — итог работы? Неверно. Составлять его нужно до трудового дня, перед началом смены, а лучше — за день до нее! Так и на заводе делалось.
Конечно, это хлопотно. Надо прикинуть, какие материалы есть под рукой и какие прибудут, какой фронт работ имеется, сколько людей выйдет, что они смогут сделать. Короче, рассчитать и распланировать весь завтрашний день для каждой бригады. А потом уж и выписывать наряд. И получит его бригадир, как распорядок дня. Как приказ.
Конечно, это для мастеров хлопотно. Но зато строители перестанут заниматься чем попало. Будет на стройке дело и порядок. Если нет кирпича, никто его ждать и не станет. Потому что в наряде ясно написано: готовить сегодня траншеи. Правильный наряд — великая штука, подумал Неверов. Не в нем ли соль?
Пришел на площадку Сухорадо. Неверов выложил ему свои сомнения. Тот пожал плечами.
— Считаешь, дураки у нас в СУ сидят? Недопетрили?.. Я-то в этих делах не волоку, сходи к Соболеву. Главное вот что: говорят, в вашей бригаде баянист завелся. Давай его сюда, позарез нужен!
Пробовал Сережа поговорить и с Бузулуком. Прораб только улыбнулся.
— Тоже Америку открыл. Мастера не хуже твоего всю механику знают. Только Соболеву никто не скажет.
— Боятся?
— Чего им бояться…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На самом краю вырубки, у сопки, километрах в двух от строительства, вкопан в землю шест с флюгером. Рядом с шестом дощатый домик о двух комнатах, в одной — буфет и касса, во второй — Таня Куликова в синей форме и валенках, начальник аэропорта и его диспетчер в одном лице. Раз в неделю по зимнему расписанию прибывает в Эворон вертолет.
День этот — понедельник.
Все остальные дни скучает круглолицая пухленькая Таня, вздыхает над растрепанной книжкой «Женщина в белом», лениво переговаривается по спецсвязи с далеким городом, пристально — то приближая, то отдаляя лицо — смотрит на себя в зеркальце, приподымает брови, раскрывает пудреницу… Зато в понедельник! Каких только людей не бывает в аэропорту в понедельник, кто только не заглядывает в ее служебный кабинетик: и бородатые опасные «таежные волки» в меховых унтах — геологи, и управленческое солидное начальство в монгольских дубленках, и всякие разные командировочные; приезжает с судками из поселка буфетчица тетя Нюра.
— Танечка, наведите еще разок справочку — сорок минут прошло!
— Будет, вышла машина! Уже запрашивала, товарищи!
Изредка дожидается вертолета, как сегодня, какой-нибудь парень с гитарой и рюкзаком или девушка на чемоданчике — таких мало, но бывают. В домик они, как правило, не заходят, сидят на улице, на отшибе, мерзнут. «Возвращенцы» — называет их Таня.
Самое интересное — встречать новеньких. Едут, едут в Эворон люди, а весной ударный комсомольский отряд надо ждать, Сухорадо говорил на собрании (Таня протокол вела) — целых триста человек из Москвы. Из самой Москвы! — замирает танино сердце. Выросла она в поселке Кавалерове, в Сихотэ-Алине, и столицу видела только по телевизору.
Весной хлопот прибавится — аэропорт начнут расширять, строить взлетно-посадочную для ИЛ-14.
Сегодня новеньких немного. По откидной лесенке из вертолета спрыгнул на снег парень с гитарой и рюкзаком — до смешного похожий на того, что уезжал, они даже переглянулись, еще трое девчат с допотопными сундучками («опять крестьян несет» — снисходительно отметила Таня), последняя девушка помогла сойти старенькой бабке с котомкой, в бархатной, домашнего пошива шубейке. Куликова приняла почту и посылки, провела посадку, оформила документы — кудрявый пилот Дудин стоял рядом и по обыкновению:
— Куликова, в последний раз предлагаю — сжигай мосты!
— Сашенька, ты же рыжий!
— Оскорбляешь…
— Кольцо обручальное хоть сними.
Завертелись, набирая обороты, лопасти, полетела, запорошила Таню поднятая ветром поземка — и снова тишина на краю вырубки, только поскрипывает в вышине флюгер. Куликова зябко поежилась в своем накинутом поверх кителя на плечи пуховом платке, заторопилась назад.
— Доченька, как до города добраться? — окликнула ее в домике старушка с котомкой.
— Города? Нету здесь города, бабушка!
— Эворон-то…
— Был бы это город! Вы к кому приехали, бабуся?
— А вот, погляди, на бумажке адрес начертан.
Таня поглядела.
— В управление вам надо. Посидите, погляжу на улице попутчиков…
На улице укладывал в сани мешки и посылки Толька Бобриков — попросили подменить заболевшего почтового работника.
— Ага, ты еще здесь! Подожди, пассажир один для тебя нашелся.
— Какого пола? — спросил Толька.
— Успокойся, женского…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Горошек провалялся в общежитии десять дней.
Потом пришла медсестра и повязку с ноги сняли. Прихрамывая, он выбрался из общежития и заковылял по поселку на свою строительную площадку.
Фундамент здесь уже был готов, бригада закончила проходные каналы, оборудовала подвал — завершила так называемый нулевой цикл, закладку дома до первого этажа. Впрочем, когда произносилось это слово — «дом», все принимали его не слишком всерьез. Не верилось, что ежедневная, в общем-то простая работа — таскание кирпичей, песка, гравия, трамбовка, кладка перегородок в подвале — и есть сооружение самого настоящего здания, где будут жить люди. Дома пока еще не было видно.
Настроение резко изменилось накануне возвращения Горошка. После того как Степан Дмитриевич Бузулук натянул на колышках бечеву вдоль фундамента, взял первый силикатный кирпич и уложил его на дымящуюся лепешку раствора.
— Класть строго по бечевке, просветы — как я учил, углы буду делать сам. Начинай, — скомандовал он.
Сережа, за ним Бельды, Греков, Бобриков, Русаков и другие каменщики, посмеиваясь, начали повторять действия Бузулука. Ряд за рядом, строчка за строчкой пепельный кирпич ложился на свое место, и к обеду Юра Греков вдруг заметил:
— Братцы, глядите, что делается — мне уже по грудь!
Они отошли в сторонку и как бы впервые увидели: стена, ровная, настоящая, почти чужая, уверенно поднялась почти на метр вдоль всей площадки! Недоверчиво переглянулись. Знакомый, изученный до мелочей за прошедшие недели пейзаж — присыпанные снегом сосновые стволы и сучья, горки кирпичей, ажурный кран — казался в соседстве с новой невысокой стеной совсем иным, непривычным. Стена была чужой, снова подумал Греков, но тут же взгляд его выхватил в третьем ряду выщербленный кирпич, который он хотел выбросить, но Бузулук остановил: «Крепкий кирпич, садовая голова, я тебе выброшу! Потом бетоном заровняешь…» Увидел этот кирпич — и обрадовался, стена стала «своей».
На следующий день она поднялась выше человеческого роста, бригада начала сколачивать первые леса. Смутное раньше недоверие сменилось сперва растерянностью, потом общей озабоченностью — в общежитии, на перерывах, только и говорили, что о своем доме. Теперь уже Степан Дмитриевич тайком посмеивался, глядя на «молодежь», — этот взрыв серьезности ему был хорошо известен, не одну бригаду вот так нянчил…
Разглядев Горошка, ребята замахали ему ушанками и рукавицами сверху, со своего второго этажа:
— Привет травматику!
Из четырехугольной дыры подъезда выскочил Неверов — курносый нос и выпуклые щеки пылают от мороза. Словно гладко выбритый Дед Мороз! Комбинезон чуть не вдвое шире Сережи. Горошек улыбнулся — не похож Сергей Павлович на работягу!
— А? — похлопал Сергей по кладке. — Получилось? То-то. Выпустили тебя на волю?
— Выпустили, — кивнул Горошек. — Куда мне сейчас?
— Сходи для начала в управление, получи премию, — ответил подошедший Бузулук. — А потом я тебя определю.
— Ладно.
Кассирша в бухгалтерии порылась в ведомостях, однако фамилии Горохова не нашла. Ну да, бригада уже получила, а вот вас нет здесь, молодой человек.
В обеденный перерыв Бузулук с Неверовым спустились в управление.
— Ходите, выясняете! — недовольно сказала кассирша. — Я же вашему товарищу русским языком… Как, еще раз, его фамилия? Нет, не причитается… И про травму ничего не знаю. Мне дают список — я и выплачиваю.
— Зайдем к начальнику? — предложил Неверов прорабу.
— Пустое дело. Не поможет.
— Как не поможет?
— А вот так! Молодой ты еще, а я Соболева знаю…
— Что ж вы раньше молчали? — удивился Сергей.
— Молчи, говори… Устал я этим заниматься. Вот сдадим дом — и хватит! Мне знаешь — сколько лет?
— Н-не знаю. Лет пятьдесят, а что?
— Шестьдесят шесть. Понял?
— Нет. Вы толком объясните, Степан Дмитриевич…
— Дай-ка сигарету. Я почему сюда приехал? Два года, думаю, поработаю — пенсию человеческую себе обеспечу… Весной сравняется два года. И тогда привет! Тогда я плевал на этого, — и он кивнул в сторону обитой стеганым дерматином двери. — А сейчас не могу, считай меня старым дураком…
— Ладно, Степан Дмитриевич, успокойся… Мне, во всяком случае, до пенсии далеко!
Соболев, оторвавшись от бумаг, оглядел вошедшего.
— Я сегодня не принимаю, объявление на дверях висит.
— Знаю, Дмитрий Илларионович, — Сережа сдернул ушанку. — Но чепуха у нас получилась с Гороховым…
— С каким Гороховым? Что за чепуха? Объясни, если уж вошел.
— Который ногу повредил. Каменщик из нашей бригады. Помните? Вы при этом еще были, с белыми волосами такой…
Соболев задумчиво проводил взглядом дым, плывущий к потолку.
— Теперь вспомнил. Как же, — он сделал округлый жест папиросой, — маленький, на девчонку похож, как же!
Сережа удивленно посмотрел на начальника. Что он, всерьез? Ведь на той неделе приходил в общежитие, с Горошком задушевно беседовал!
— Ну как, окреп парень?
— Он здесь, в коридоре, позвать?
Соболев покачал головой.
— Незачем. Я его не приглашал. Так в чем дело? Премия?
— Ну да!
— Премию мы платим, Неверов, тем, кто работает. А Горохов дома лежал. Лежал?
— Но ведь травма! Вы же сами сказали — заполнять на него наряд…
— Верно, ваши бумажки у меня. Зарплату я по ним выдал, как договорились. А премии — другое дело. Бухгалтер у нас строгий. И хотел было — бухгалтер на дыбы! Я, брат, тоже не все могу, — начальник развел руками. — Шестьдесят человек по СУ не получили премии, и каждый в мою дверь стучится!
— По той же причине не получили? Пострадавшие?
— Фу, как громко! Пострадавшие! Любите вы, молодые, из мухи слона делать…
Соболев выдержал паузу и тихо добавил:
— Подумай, на что меня толкаешь! Прочти КЗоТ.
Сережа подошел к столу, поближе ко вдруг прищурившемуся Соболеву, торопливо, оборвав пуговицу, расстегнул комбинезон на груди. Достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо желтый бланк.
— А такую бумажку вы оплатите?
Соболев, недоверчиво, не понимая в чем дело, взял протянутый документ, развернул, прочел, далеко отстранив от лица. Положил его на стол, разгладил на стекле, еще раз прочел. Уголки полных губ расползлись в улыбку. Начальник приподнял лицо и с интересом поглядел на Неверова.
Конечно, это было мальчишество! Но Сережа не сразу понял, чем оно может кончиться.
Несколько дней назад в бригаде решили провести опыт. Мысль родилась, когда Неверов говорил с Бузулуком и Сухорадо о нарядах. Местный порядок их заполнения — после рабочего дня — может привести к прямым злоупотреблениям. Потому что мастера фиксируют в нарядах выполненные работы прямо со слов. Что скажешь, то и будет в наряде. А если найдется умник, который наговорит про свою работу три короба небылиц? Прогуляет, к примеру, а мастеру доложит, что вынул два кубометра грунта? Так и появится эта фантазия в наряде?
— Это ты уж пересолил! — засмеялся, помнится, Бузулук.
Бригада заканчивала в те дни устройство подвального помещения.
Вечером, в вагончике прораба, когда подошла очередь докладывать о сделанном за день, Сережа подмигнул ребятам и продиктовал: «Проходные каналы». Мастер спокойно записал два слова в наряд и подвинул его Неверову.
— Завизируй у прораба и главного.
Бузулук тоже размашисто расписался на документе. И главный инженер поставил свою подпись. Опыт удался.
Те слова, которые нужно было внести на самом деле в наряд, звучали несколько по-иному: «проходные полуканалы». Всего четыре буквы разницы. Но за пределами орфографии разница становилась более ощутимой. Проходные полуканалы — это узкие подвальные коридоры, в которых человек может двигаться, только согнувшись в три погибели. Проходные каналы в два раза выше и просторней. Отрыть проходной канал — значит вынуть вдвое больше земли, уложить вдвое больше кирпичей, получить вдвое больше денег.
Когда все подписи на наряде были собраны, Сережа положил его перед прорабом.
— Возразите что-нибудь, Степан Дмитриевич!
Бузулук сдвинул шапку на затылок, прочел, вникнул и захохотал.
— И я на эту удочку попался! Ловко, Сергей! Тащи наряд к Соболеву, пусть полюбуется, как его система действует.
— И потащу! — пообещал Неверов, пряча бумажку во внутренний карман.
Лохматилась она там несколько дней, а то и целую неделю — Сергей позабыл о наряде. Да к тому же и начальник куда-то запропастился. Раза два Бузулук пробовал звонить в контору, согласовать надо было вопрос, но Калерия не соединяла с начальником:
— Нет его. И завтра не будет!
— В тресте, что ли?
— Лицензию на отстрел кабана получил.
— Какой кабан, честное слово, когда план трещит?
— У Дмитрия Илларионовича никогда ничего не трещит, — ледяным тоном поправляла Калерия.
— Слушай, ты мне без дипломатии, — настаивал Степан Дмитриевич (позарез требовался движок, без Соболева не дадут), — что он, пешком на охоту отправился?
— На газике, как всегда.
— Не умеешь врать, вашего шофера в данный момент из окна вижу — с моей подсобницей треплется…
— Пора знать — Дмитрий Илларионович сам за рулем на охоте. Врать!
— Доконаешь ты меня, Калерия…
Сейчас, в кабинете Соболева, взвинченный нотацией неизвестно за что, Сергей вспомнил о наряде. Чего же ждать?
В ту минуту, когда он протянул наряд начальнику, мелькнула мысль — зря! Не надо бы. Но уже было поздно.
— А такую бумажку вы оплатите?
Соболев с нескрываемым интересом поглядел на Неверова.
— Такую я бы оплатил, — сказал он, растягивая слова. — Все подписи на месте. Ты, я вижу, парень не промах…
Сережа вспыхнул. Что он имеет в виду? Подошел к столу, чтобы забрать наряд, но начальник накрыл его белой ладонью и, продолжая улыбаться, произнес:
— Я тебя не задерживаю.
Познакомился Неверов с Горошком в Воронеже.
Однажды утром, переодевшись в бытовке и шагая по проходу механического цеха к своему рабочему месту, Сергей заметил новичка.
Механический цех — самый просторный и многолюдный на заводе, новички здесь не редкость, но этот парнишка вдруг привлек к себе внимание.
Стоял он, прислонившись к станине станка, и тоскливо поглядывал на пожилого токаря.
— Что у тебя за глазомер! — услышал Сергей раздраженный голос — Пять раз было говорено: сперва прикинь, рассчитай, а потом включай обороты. Стопори! Где разводной ключ?
— Где-то тут был…
— Где-то… Первейший инструмент на виду должен быть. Допускаю — в кармане спецовки. А ты, друг, спецовкой брезгуешь. Гляди, завтра не получишь на складе — не допущу до работы… Теперь иди-ка сюда, наклонись. Да ниже, ниже, не переломишься. Что у тебя внизу валяется? А?
Мальчишка вздыхал, украдкой поглядывал в сторону пролета, где висели большие круглые часы.
И главное, что бросилось Сергею в глаза, — одежда. Светлые брюки в обтяжку, бархатная — бархатная! — рубашка, остроносые (полсотни на барахолке) туфли. Светлые, почти белые волосы уложены волнистым коком. Модники, полагал Сергей по своим наблюдениям, народ шумный и нахальный, а тут…
Он ничего, в общем, не имел против моды. Хотя в городе к «стилягам» отношение было суровое — комсомольские патрули и дружинники, случалось, вспарывали где-нибудь в подворотне возмутительные брюки «дудочки», в которые разве что с мылом влезешь. Но гонение успеха не приносило. «Стиляги» росли, как грибы, обзаводились голубыми наваченными пиджаками, повязывали упрямые шеи шелковыми платками, выстраивались с рассвета в очередь к парикмахеру Науму на улице Никитинской, единственному мастеру, освоившему стрижку «канадка» — взметнувшийся надо лбом кок. Со скрипом, под осуждающий свист окраин, новая мода пробивала себе права гражданства.
Он ничего не имел против моды, но — здесь, на заводе, в промасленном и продымленном механическом цехе? Сергея обогнала на своей машине электрокарщица Валя, притормозила на повороте, оглянулась, как и Неверов, на чудного новичка и «прыснула».
Потом, по ходу долгого рабочего дня, белоголовый мальчишка с девичьими льняными прядями — Федя Горохов — то и дело попадался на глаза бригадиру, участки-то по соседству. На новичка покрикивали (потому и запомнилось имя), гоняли за деталями в заготовительный, выговаривали за долгое отсутствие. Федя, заметно было, терялся и еще больше мрачнел.
«Отпугнем, — подумал Неверов. — Он и так к нашему делу мало приспособлен. От горшка два вершка». Надо бы выбросить все это из головы, но что-то в подростке упрямо нравилось бригадиру, как бы поддразнивая. Застенчивость? Мальчишеское худенькое лицо (Буратино — вот-вот, Буратино!), голубые глаза в белесой опушке ресниц?
Пожилой токарь соседнего участка настоял, чтобы ученика перевели куда подальше. Какой из него работяга? Только время на учебу зря ухлопаешь. Появилась карикатура на модника в цеховой стенгазете. Федя был изображен с задранной птичьей головкой, в громадном галстуке. В таком виде он бежал мимо станков, из-за которых с укоризной поглядывали серьезные лица. Карикатура была подписана обобщающе: «Горошком по жизни».
И прозвище приклеилось.
Несколько дней спустя Неверов кое-что узнал о Горошке. Не специально — Людмила Парфеновна Запрягаева, куратор цеха, пригласила на расширенное заседание комитета профсоюза, слушался вопрос — подготовка достойной рабочей смены в коллективе механического.
Завод не испытывал, как отметила в своем выступлении Запрягаева, кадрового голода. Но озабоченность была: «Мало молодых людей приходят сюда по убеждению. По внутреннему выбору. Теряют, что ли, товарищи, наши рабочие специальности притягательность для юношества? Не должно бы! Вот профессия станочника, к примеру, почти инженерного мышления требует».
На заседании в числе случайных людей на заводе и назвали таких ребят, как Горохов. Каждое утро — опоздания, интереса к делу нет. Отстаивают в цехе положенные часы без проку для себя и завода.
— Нам такой народ не нужен! — как всегда, энергично рубила воздух рукой Запрягаева, полная и уверенная в себе женщина. — Набрали несмышленышей на свою голову! А зачем они на завод пришли — спросили мы себя? Числиться где-то до призыва в армию! Чтобы соответствующие органы не призвали к порядку.
— Ну зачем так? — заметил с места один из членов цехкома. — Кто по этой причине, кто по иной. Вы, Людмила Парфеновна, обобщаете все…
— Вот-вот! Не хотим мы и не умеем обобщать! Тут, товарищи, наша незрелость. Скажи мне, Мельников, откуда взялся на твоем участке этот, как его (она заглянула в блокнот) Федор Горохов? Это же, как пишут в нашей прессе, фирменный пижон! И хорошо, что народ продрал его в стенгазете с позиций принципиальности! Не удивлюсь, если увижу его, извините, с гитарой в подворотне…
— И пусть себе играет на здоровье, — шепнул Неверов соседу.
— Не поймут нас, товарищи, — убежденно сказала чуткая на ухо Запрягаева, — не поймут, если будем искать рабочую смену в подворотнях. Ни в парткоме, ни там, — указала Людмила Парфеновна глазами выше.
Кочетовкин покатал по столу перед собой бумажный шарик и спросил:
— Что вы предлагаете?
— Мы тут посоветовались, — ответила Запрягаева, — и решили разобраться с такими, как Горохов, внести ясность и выносить вопрос!
— Разобраться надо, — кивнул Сергей.
— Вот и займись, Неверов. Я подскажу, чтобы это оформили как поручение цехкома. Только не думаю, что будет толк, поверьте моему опыту. Приходят ребята из ПТУ — любо посмотреть. Подобранные, грамотные. А от Горохова духами разит! Я б его родителей спросила как следует за воспитание сына…
— Да что вы на парня набросились? — не выдержал Толя Головков, токарь из бригады Неверова.
— Мы тут не набрасываемся, а констатируем, беспокойство проявляем! Выбирай слова, Головков! Лично я считаю, что от прически до мировоззрения один шаг. И попрошу не улыбаться, Головков, здесь заседание, а не концерт художественной самодеятельности. Вопрос предельно ясен с любых позиций.
Сергей решил не откладывать дела в долгий ящик и сразу же после заседания заглянул в отдел кадров — узнать адрес Горошка. Впрочем, в тот вечер домой к нему он не пошел — неловко показалось, они ведь даже не были знакомы. Так, покрутился во дворе.
И обнаружилось, что Горохов — сирота.
Пятнадцатилетний Федя только что закончил семилетку. Живет вдвоем с больной двоюродной теткой. В общей квартире. Пенсия у тетки небольшая, вот и подался на завод.
«Ничего себе — ясен вопрос», — подумал Неверов, покидая двор Горошка.
Бригада у Сергея — пять человек. Недавно одного из токарей проводили в армию. Теперь, выходит, четыре. Когда Володю Колесникова провожали, весело было, празднично в общежитии, выпустили специальную «молнию», посвященную новобранцу. А уехал он — грустно стало.
Конечно, желающих попасть в бригаду Неверова хватает — коллектив на заводе известный, о нем и в «Коммуне», областной газете, писали, и фотография Сергея — на заводской Доске почета. Несколько месяцев назад бригада взяла обязательство: освоить новый многооперационный станок. Такие станки в будущем оттеснят обычные, но пока на завод прибыли первенцы, и многие уклонялись от них — зачем рисковать? Освоить станок — труд немалый, часто неблагодарный. То ли дело на привычном, отлаженном работать.
Начальник цеха Иван Семенович Кочетовкин мог и в приказном порядке перевести кого-нибудь из токарей на обслуживание новой техники. Однако медлил. Время позволяло найти добровольцев — добровольцев фронтовик Кочетовкин уважал. Таких людей, чтобы на деле доказали — можно и новинку освоить, и план не завалить. Он уже прикидывал, с кем из опытных рабочих поговорить, когда к нему пришел Сергей и попросил смонтировать один из станков на его участке.
Такому добровольцу Иван Семенович не обрадовался.
— Не горячись, Сережа. Успеешь еще. Не для тебя это…
— Почему, батя?
— Договорились же — на службе я Иван Семеныч!
— Да ладно, все знают, кем я тебе довожусь…
— Фамилии у нас разные. Мало ли что болтают!
— Батя, не надоело в прятки играть? Свои же люди кругом…
— Закрой-ка дверь!
Сережа поднялся, но, идя к двери, пожал плечами.
Он всегда был послушным и покладистым. Иван Семенович не сомневался, что так оно будет и на этот раз.
— Твое дело сейчас — учиться. Понял? Грызть гранит. Высшее образование — все этому подчинить! Станками другие люди займутся, людей в цехе достаточно.
— Но почему не я?
Неверов не ожидал того, что скажет Кочетовкин:
— Потому что мне скоро уходить. Ты свою цель видишь? Кому я цех передам?
— Мне, что ли? Как — уходить?
Кочетовкин помолчал. Ответил только на первый вопрос:
— Тебе, Сережа. Кому же еще. Ты мой сын. Но это никого не касается и нечего подчеркивать… Главное — дело! И тут меня в дирекции и парткоме криво не поймут.
— Но…
— Позволь! У станка ты отстоял достаточно. Есть и опыт руководящей работы…
— Отстоял?
— Ну показал себя! Какая разница? Осталось подналечь на инженерную подготовку — чем не начальник цеха? Плюс небольшой административно-хозяйственный ликбез, тут на меня рассчитывай, экономику подучи — голова у тебя светлая. Вот куда я гну, Сережа! Я в этот цех полжизни, если не всю целиком, вколотил — в чужие руки не отдам…
Сережа не узнавал Ивана Семеновича.
— Батя, что с тобой? Цех — не дача…
— Ладно, я тебе сказал.
Сережа отрицательно покачал головой.
— Зачем мне это? И не так надо…
Иван Семенович улыбнулся.
— Мне лучше знать — как.
Сережа не улыбнулся в ответ.
— Станок я все-таки возьму.
— Ладно, станок возьми.
— Пошел я, — он был в растерянности.
— Погоди. Если уж так, людей в бригаде подготовь. Чтобы не только ты, все были согласны со станком возиться. Штука не простая. Придется после смены задерживаться в цехе, не хотел я этого…
— Скажи все-таки, почему ты решил уйти?
— Еще не решил. Да и не я…
— А кто? Директор?
— Ну, с директором-то у меня полное взаимопонимание, он и слышать не желает.
— Тогда не пойму…
— Я сам себя иногда плохо… А больше — не себя! Ясность куда-то делась, что ли… Не могу объяснить, да и не надо, наверно.
— Что, что объяснить?
— Голова вот болит. Иногда кажется, не цехом руковожу — мною он командует, ведет, неприятно это, Сережа. Как слепой с поводырем. И не цех даже, а не разберусь кто. События… А куда ведет? Я раньше завод, Сережа, как свои руки-ноги ощущал… Здоровый человек всегда так, тело свое чувствует, уверен в нем.
— В санаторий надо, батя, я же говорил…
— Не о том! Какой санаторий? От чего меня лечить? На фронте не чувствуешь своего тела — в резерв, не вояка… Ладно, забудем, все пока в норме. Раскудахтался не ко времени, тебя напугал. Так станок… станок. Не забыл, что у вас обязательство — сто десять процентов годового? Не пришлось бы пересматривать, некрасиво будет.
— Обязательство оставим без изменения.
— Значит, попотеть придется. Весь цех, а то и завод будут следить за тобой, ревниво и придирчиво. Такие чудеса. Лично я вокруг вас общественное мнение обязан буду разогреть. Чтобы маловеров и любителей длинных рублей поучить… Непросто, Сережа, обеспечить уверенность в хорошем заработке.
— Это так важно?
— Вот я сказал — любители рублей. Неверно сказал. У каждого человека дома семья, каждому охота жить в приличной квартире, не нуждаться. Плохо это? А новая техника — пойми ее. Авось получится работа, авось нет. Как оно на заработке отразится? И надо доказать, что технический прогресс выгоден не только заводу, но и каждому из нас. Задача бригады, выходит, политическая…
Странный осадок этого разговора с Кочетовкиным держался долго, потом подоспели проводы Володи Колесникова в армию, и бригада попала в тяжелое положение. Ушел квалифицированный парень, уже освоивший многооперационный станок. Новому человеку, которого подыскивали, предстояло в ускоренном темпе проделать путь, уже пройденный на участке Колесниковым, чтобы войти в бригаду на равных. Пока же такого человека не было, и отставание — бригада работала на один наряд — росло с каждым днем.
Администрация цеха несколько раз предлагала на смотрины передовиков с соседних участков.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Выходя из бытовки вместе со шлифовщиком Толей Головковым, услыхал Сережа надсадный кашель за дверью курилки. Заглянули туда и увидели Федю Горохова. Он сидел на скамейке и утирал слезы. В руке у него дымилась сигарета.
— Простудился? — спросил Неверов.
— Да нет, все в ажуре, — ответил Горошек, неприязненно посмотрев на станочников.
— А кашель откуда?
— Так, мелочи жизни. Вам что? — отвернулся новичок и затянулся сигаретой.
Приступ кашля тут же повторился.
— Учишься курить, — понял Толя. — Конспиратор…
— Нельзя что ли?
— Тетя знает про это?
— Тетя? При чем тут она, сам не ребенок.
— Тебя Федей зовут, правильно? — спросил Неверов. — Мне, Федя, двадцать пять, армию отслужил, а не закурил…
Горошек неловко затушил сигарету.
— Пример — не доказательство.
— Ого, афоризм!
— Разрешите удалиться?
— Ты не обижайся…
— Где нам…
Неверов и Головков проводили взглядом подростка. Очень удивился начальник цеха, когда Сергей зашел к нему и доложил, что бригада наконец нашла замену Колесникову.
— Ну, кого приглядел? — благосклонно спросила сидевшая у Ивана Семеновича Запрягаева.
— Пижона нашего, Федю Горохова.
— А кроме шуток?
— Всем в бригаде он нравится.
Запрягаева нахмурила брови, строгим взглядом посмотрела на Неверова.
— Мы тебя не понимаем, Сергей! Ты у нас, можно сказать, передовик, правофланговый. Но летаешь в этих… в империях. До экспериментов ли сейчас?
Сергей усмехнулся. Но тут же прогнал усмешку.
— Парень, между прочим, сирота…
— Вот оно что! Мы, Неверов, не детдом, не богадельня.
— Погоди, Людмила Парфеновна! — прервал ее Кочетовкин. — Богадельня!.. Суровый ты человек.
— О задачах надо думать. Кривую графика видел, Иван Семеныч? Цифры серьезные.
— Работать он пока не умеет, но мы научим, — продолжал Неверов.
— Я категорически возражаю.
— Но Горошка мы берем.
Когда Сергей ушел, Запрягаева постучала карандашом по столу и сказала Кочетовкину:
— Детство свое вспомнил, вот в чем дело. Никакой сознательности! Слушай, Иван Семеныч, тебе не кажется, что наш Неверов слегка загордился?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В новой бригаде Горошек почувствовал себя не в своей тарелке. И сам бригадир, и шлифовщик Головков, и сверловщик Греков, и фрезеровщик Катков показались людьми малопонятными — молчаливыми и замкнутыми дядьками. Он быстро разглядел причину замкнутости — новая бригада была поглощена делом, похоже — каждая минута у нее на учете. Неверов взял Федю к себе учеником, на круглошлифовальный. Показал и назвал основные узлы станка, его блоки, попросил внимательно прочесть табличку над станком — правила техники безопасности. Сказал: присматриваться к его работе, если что неясно — спрашивать. И как бы забыл о Горошке.
Федя понимал, что с прежнего участка его турнули за «нерадивость». Нерадивым, то есть бездельником, он себя не считал. Когда покрикивают и поглядывают — все из рук валится, кого хочешь спроси. На прежнем участке он уже начал привыкать к нотациям, и по инерции рассчитывал на такое же обращение. Здесь рабочие почему-то сговорились не глядеть в его сторону.
Сергей помнит: такая ситуация сначала сбила Федю с толку, а потом подействовала успокоительно. Он вздохнул свободнее. Получив от бригадира задание отшлифовать простую деталь, самостоятельно закрепил ее, включил обороты, подвел вращающийся абразивный круг и детали. Полетела мельчайшая сизая стружка в ящик. Скорость он сразу установил — 35 метров в секунду, заметив, что на такой скорости работает бригадир. Всего на какое-то неуловимое для Феди мгновение больше, чем надо, работал станок, и Неверов по слуху определил: ученик запорол деталь, перешел за допуски. Сразу после замера это понял и сам Федя.
Бригадир указал на вторую деталь и попросил только сбавить скорость. Да, Горошек в новой бригаде почувствовал спокойствие.
Он начал приглядываться. Участок делал коленчатые валы, втулки, оси, фланцы и другую темную штуку. Стояли здесь два шлифовальных, два сверлильных и фрезерный станок, на отшибе — новый многооперационный, в обтекаемом кожухе, как на рисунках в журнале «Техника — молодежи».
Повышенного интереса к бригадному хозяйству новичок не проявил, границ участка он не ощущал. Что этот станок — что тот. Слушал утренние задания Федя внимательно, но вопросов никаких не задавал. Сергей поручил Толе Головкову как-нибудь показать Феде завод, от заготовительного цеха, до сборочного, объяснить, для чего существует механический, какое место занимает в общей технологической цепочке.
Толя потом докладывал.
— Молчит, и все тут. Идет рядом, как глухонемой. Нудно ему здесь — вот что. Отстукало пол пятого — извинился и смылся. А я перед ним соловьем! Фразу не дал закончить…
— Не вошел во вкус, — утешал Толю бригадир.
— У него вкус другой, Сережа. Тряпье.
— Глупости. Он сирота, — качал головой Неверов.
В бригаде давно отладился приятельский порядок: вместе на работу, вместе с работы. Вместе на футбол или в кино. Жили все, за вычетом бригадира, в одной комнате. Вскоре после появления Горошка собрались на речку Усманку порыбачить. Однако в пятницу, накануне поездки, Федя объявил, что у него завтра «туговато со временем». Поехали рыбачить без ученика.
— Нашли ради кого стараться, — негодовал вслух Катков. — Министр, понимаешь, туговато со временем…
— Похоже — сбрехнул, — соглашался Греков. — И в театр на той неделе отказался.
В понедельник, выждав пару часов после окончания смены, Неверов постучался в федину квартиру. Горошка дома не оказалось. Соседка привела в угловую комнату. Здесь на диване, под пледом, лежала, астматически дыша, пожилая женщина. Сергей назвал себя. Хозяйка велела отвернуться — набросила халат, засуетилась, стала доставать из буфета сахар, чашки, включила электроплитку.
— Вы не беспокойтесь, — сказал Неверов. — Сыт я, на минутку забежал. Федя-то где?
— Где ж ему быть, на заводе.
Сергей поглядел на часы. Шел восьмой. Смена закончилась в четыре.
— А скоро придет?
— Да вы что, не знаете? Как всегда, часов в десять, а то и позже. Ваше дело такое, рабочее…
— Ладно, зайду в другой раз, — сказал Неверов.
Он тоже, как и Горошек, пришел на завод в пятнадцать лет.
Такие обстоятельства сложились.
Вырос Сережа в семье Кочетовкиных, можно даже сказать — был сыном Ивана Семеновича и Зои Дмитриевны, если бы не одно: он носил другую фамилию.
Ту самую, что была написана синим химическим карандашом на фанерной дощечке, а дощечка болталась поверх пальто мальчишки, когда Иван Семенович впервые увидел его.
Зоя Дмитриевна много раз за минувшие годы просила мужа усыновить Сережу по всем правилам закона, но Иван Семенович противился.
— Пацан помнит, что он Неверов. Память дело хитрое, Зоя. Пусть помнит! А батей он меня и так зовет, тебя — матерью. Чего же еще?
Семья Кочетовкиных на заводе — семья уважаемая. Еще со времен войны трудится она в механическом цехе, муж — у станка, жена — кладовщицей. А потом и приемный сын потянулся к токарному делу, едва семилетку закончил…
Первое обстоятельство к тому — потрепанная брошюра выпуска 1944 года, найденная Сережей в ящике домашнего письменного стола. Называлась она «Победит».
Сережа не сразу понял, что означает название. Кто победит, кого?
Мальчишка начал с любопытством перелистывать пожелтевшую книжечку, отпечатанную на оберточной бумаге, и вдруг наткнулся на фамилию Кочетовкина. Брошюра рассказывала о бате — почему же он никогда о ней не упоминал?
Впервые узнал Сережа, что Иван Семенович, уйдя добровольцем на фронт, был тяжело ранен в ногу (а Сережа думал — ревматизм) и после госпиталя вернулся на завод, уже на Урал. Делал тогда завод снаряды и затворы для автоматов ППШ. Старались, писала брошюра, увеличить выпуск нужной фронту продукции, искали возможность повысить скорость резания металла.
Фронтовик Кочетовкин одним из первых взялся за скорость. Работать ему приходилось трудновато — после операции нога плохо сгибалась, плотники сколотили для Ивана Семеновича подставку, чтобы он не так уставал за станком. Кочетовкин начал с того, что попробовал увеличить количество оборотов шпинделя. Но скоро убедился, что резцы с пластинками из быстрорежущей стали не выдерживают повышения скоростей, сгорают. Когда-то, в первые годы индустриализации, быстрорежущая сталь свое дело сделала. Теперь нужны были другие скорости. На смену пришел созданный советскими учеными и технологами особо твердый сплав «победит».
На «победите» в начале войны работали уже передовые заводы и лучшие станочники страны. И успешнее всех — легендарный ударник фронтовых лет Николай Чикирев на станкозаводе имени Серго Орджоникидзе в Москве.
В конце 1942 года Кочетовкин попросил отпуск. Директор завода не сразу понял, о чем толкует токарь, люди совсем позабыли об отпусках.
— Отдохнуть? Ну конечно, — директор вспомнил о ранении Кочетовкина. — Как же я сам… Поезжай, поезжай. Давай подпишу заявление. Путевка нужна?
— Не требуется.
— Куда собрался, не секрет? К теплому солнышку? Не найдешь его — время зимнее…
— В Москву поеду. Путевки мне не надо, а вот если документ какой… Чтобы к Чикиреву пробиться.
Заснеженная столица встретила Кочетовкина молчаливыми темными улицами да блуждающими по небу прожекторами. Война уже была далеко, но столица продолжала жить по фронтовым законам. У вокзала высокого худого человека, тяжело опиравшегося на палку, остановил патруль.
— Куда путь держишь, товарищ?
— На завод Орджоникидзе. Не подскажете, как проехать?
— Не положено подсказывать. Должен сам знать.
— Не москвич я.
— Тогда пройдем в комендатуру. Там толком доложишься.
Две недели пробыл Кочетовкин на станкозаводе, учился резать металл «победитом» у Николая Чикирева. Здесь, в Москве, и Новый год встретил, хотя рассчитывал вернуться к празднику на Урал.
На всю жизнь остался этот Новый год в памяти и судьбе Кочетовкина, особенно — елочка новогодняя…
«Победит» обладал важной особенностью — сохранял режущую силу при очень высоких температурах, даже когда из-под резца шла раскаленная докрасна стружка. Вернувшись домой с запасом победитовых пластинок, Иван Семенович напаял одну из них на державку резца и запустил станок. 50 метров в минуту, 100, 150… Таких скоростей вращения шпинделя на Урале еще не знали. Когда скорость достигла 200 метров в минуту, начальник цеха посоветовал:
— Сбрось. Полетит резец…
Кочетовкин только поправил защитные очки на носу. В этот день он выполнил семь дневных норм на обработке корпусов снарядов.
Так Иван Семенович стал первым на своем заводе токарем-скоростником. В старой брошюре «Победит» нашел еще Сережа сложенный вчетверо листок — благодарность наркома Кочетовкину.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Было и второе обстоятельство.
— Мама, что вы мне с батей про больницу заливали?
— Словечки у тебя, Сережа…
— Да ладно…
— Не ладно, а чтоб больше не было!
— Рана у него, поняла!
— А ты откуда узнал?..
— Книжка вчера попалась одна.
— Батю не знаешь? Не велел тебе говорить. Узнал и помалкивай… Болит у него нога, что и делать — не знаю. Крепится. Предложили переходить на должность мастера, либо на сидячую работу в заводоуправление. Куда там! Я рабочий, говорит, из меня начальник не получится и не хочу. Не уйду из цеха. И то правда: как он будет без станка?
Несколько дней спустя, когда Сережа уже спал, на кухне произошел такой разговор.
— Слышь, Зоя, — шепотом говорил Иван Семенович, — Сережка со мной беседу имел. На завод просится…
— Что ты, рано ему, не война! А школа как?
— Вечернюю, говорит, закончу…
— Не допущу я! Пацан еще, соседи засмеют. Добро бы нужда какая, на жизнь не хватало… Да и тебя в мастера прочат, надбавка будет…
— Боком вылезет мне эта надбавка, Зоя…
— Болтаешь, не знаю что!
— Отступного дают.
— Постыдись, Ваня, на людей грешить!
— Ну не дают, сам беру… Отработался я у станочка, отработался… Думаю, Зоя, пусть идет. Не обидит завод Сережку. К моему станку пусть идет, а?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Последняя бригада Неверова в Воронеже — третья по счету, которую пришлось возглавлять. Забот с ней — голова кругом. Ребятами Сережа как раз был доволен. И улыбчивым силачом Толей Головковым, и увлекающимся, легким на подъем Юрой Грековым — коллекционером всего на свете, путешественником и настырным пропагандистом международного языка эсперанто, и неторопливым Валерой Катковым — баритональным басом заводского хора в Доме культуры. Не в ребятах дело.
Новый станок — вот задачка! Многооперационный агрегат с программным управлением, почти робот, за освоение которого взялись. Как только смонтировали его на участке, запустили — поняли в бригаде, что роботы пока действуют на свой страх и риск разве что в фантастических романах. Новый станок потребовал неусыпного ухода и таких знаний, которых у ребят не было и не могло быть. Даже бригадир, за семь лет потрудившийся здесь на многих токарных и шлифовальных агрегатах, оказался не готов к эксплуатации «программника».
Раньше и деталь, и резцы, и скорости вращения, и вспомогательные инструменты для зачистки концов — все было во власти и в распоряжении станочника. Операций приходилось выполнять немало, но каждая из них была привычна либо познаваема. Новый же станок работал почти автономно. Без видимого вмешательства человека. Мерно гудел блок, за кожухом которого сматывалась с барабана перфолента — закодированное задание станку. Сами, без участия станочника, подавались к нужному месту резцы и фрезы, деталь устанавливалась под искомым углом. Но однажды станок замер, остановился. Где искать неисправность? В командном блоке? Но там — электроника. Вызвали наладчиков. Стояли, ждали, пока те копались в микросхемах, переминались с ноги на ногу.
Нужно бы самим взяться за электронику. И чем раньше — тем лучше. Иван Семенович уже несколько раз останавливался перед графиком выполнения плана станочниками участка, спрашивал Неверова:
— Помощь нужна?
— Обойдемся.
— Ты не бодрись, толком скажи — как?
— Головков освоил программник.
— И норму дает на нем?
— Уже третью смену. Завтра Каткова переведу на новый.
— А Головкова — назад? Зачем?
— Пусть все по очереди. Будем чередоваться, чтоб без обид.
— Ну, знаешь, теперь не до обид! Ты еще Горошка своего поставь на электронику!
— А что, и до него очередь дойдет.
— И глупо.
— Ты бы так не сделал?
— Я бы, я бы… Мне план нужен!
— Будет план, батя.
— Не батя, а Иван Семеныч!
— Так точно.
Сережа и вправду бодрился, хотя чувствовал себя тревожно. Выматываются ребята, уже со злостью смотрят на капризную перфоленту, что норовит остановиться, замереть в самый неподходящий момент, например на перерыве. Что там после смены — до темной ночи в цехе торчать приходилось из-за нрава многооперационного станка! А тут еще Горошек…
Неделю потратили, чтобы нащупать след — где пропадает по вечерам Федя. Спрашивали его самого — «К друзьям кое-каким заглядывал». Катков смотался в школу, где учился до прихода на завод Горошек. Директор школы Мария Михайловна при упоминании фамилии новичка обрадованно кивнула.
— Как же, хороший мальчик, без троек кончил. Отыскался, наконец! Значит, он на заводе теперь? Не ожидала… Мы все считали, в музыкальное училище пойдет.
— Он что, играет?
— А вы не знали? Играл, и многих в своем классе, так сказать, заразил. Когда жива была мать Феди, он несколько лет посещал музыкальную школу. Потом совмещать стало трудновато. Да и наши новые программы… ребята загружены как никогда. Но гитару он не забросил, нет!
— Гитару?
— Ну да! Чему вы улыбаетесь?
«Как в воду Парфеновна глядела», — подумал Катков.
— Не думайте, он к гитаре серьезно… На наших олимпиадах Горохов даже классику играл. Мы все очень жалели, когда его мама… словом, когда он ушел из музыкальной. Чем хоть у вас занимается?
— Ученик шлифовщика.
— Не ожидала, не ожидала…
— Исчезает куда-то Федор, меня вот к вам послали. Дома говорит, что задерживается на заводе.
— Нет?
— С четырех часов он всегда свободен.
— Странно. Вы позвоните мне, хоть завтра. Наведу кое-какие справки, вызову его бывших одноклассников. Может, что…
В обеденный перерыв Катков набрал школьный номер телефона из цеховой бухгалтерии.
— Новости есть, — сказала Мария Михайловна. — Видели его несколько раз в Кольцовском сквере, знаете? И вот что обидно — с гитарой… Вы позвоните мне еще, держите в курсе.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Компания в Кольцовском сквере «склеилась» стихийно, сама собой. В затененной аллее собирались стильные, как они называли себя, молодые люди, чтобы вместе скоротать время. Слушали магнитофон, покуривали «Приму», вели небрежную жизнь. Горошек, появившись здесь однажды, пришелся очень к месту — умел перебирать струны.
Иногда сходились ребята из Кольцовского сквера у кого-нибудь на квартире, если, конечно, не было дома предков. С помощью подручных средств монтировали интимный свет, пел великий Маккартни. Это называлось «кейфовать».
Горошку нравилось «кейфовать».
Нравилось говорить о «чувихах» — об этом предмете в компании в основном и судили-рядили. И сладко было вести такую речь, не опасаясь нарваться на грубость. Правда, самих чувих среди новых фединых друзей не было. За исключением Люси́, но танцевала Люси только со Шнобелем, остальные ребята — друг с другом.
Вообще-то Шнобель — имя не из благозвучных. Но его обладатель почему-то не обижался.
Был он парень шикарный. Где-то служил, но Горошек не знал — где. У него первого в Воронеже завелись туфли на рифленой подметке, было ему восемнадцать лет, но держался он с пацанами на равных, и это льстило. Был еще у Шнобеля значок второразрядника по боксу и горбинка на крупном носу — след былых сражений на ринге. И брюки он не сам себе зауживал, как все смертные, — достал польские.
Шнобель кейфовал не бесцельно. Имелась идея, для осуществления которой требовались время и люди. Такие люди, как Горошек. Ему он рассказал:
— Ты сколько на заводе зашибаешь? Всего-то? Патриот… В любом кабаке средний лабух столько за вечер работы имеет, — он кивал в сторону освещенных окон ресторана. — Ты же классный гитарист!
— Кому я там понадобился? Скажешь, честное слово…
— Ты один, может, и не нужен. А вот группа приличная будет нарасхват. Я толковал там с одним верным человеком — недовольны они своими стариками. Ничего, кроме «Подмосковных вечеров», сообразить не умеют! Я ему говорю: есть на примете один ансамбль, современные ребята, лабают, как боги. Покажи, говорит…
— Про какой ты ансамбль?
— Про какой? Про наш, понял! Ты — гитара, я — ударник, Люси моя, сам знаешь, как поет. Надо найти двух-трех ребят — сакс там, фоно, контрабас.
— Ну ты фантазер!
— Брось, я деловой человек. Ищи быстренько верных лабухов. Месяц на репетиции, собираться будем у меня. Кое-какие инструменты дадут из кабака, обещали. Понял, дед? Я тебя сделаю руководителем джаз-ансамбля. Это тебе не гайки вытачивать.
У Феди захватило дух. Но все же спросил:
— Сам давно работаешь на ударных?
Шнобель надвинул ему кепку на лоб.
— Со среды. Тут, дед, все дело во вкусе. В уровне… Да и кто поймет-разберется, высший класс у группы или средний? В кабаке народ на взводе, им звук нужен, ритм. Остальное приложится. Ну? Деньжонок заработаем? Кормежка три раза в день за так?
— Ладно, я с одним корешком потолкую, со мной в музыкальной учился.
— Вот это разговор.
Смутил Горошка Шнобель. Тетке он ничего не сказал, чтоб не вызывать огонь на себя. Она всю жизнь мечтает, что он станет настоящим музыкантом. А тут такое предложение — играть! Играть-то играть, но где? Для тети с ее понятиями ресторан — позор…
И началась у Феди жизнь изнурительная. Вечерами сходились они на квартире у Шнобеля, весь будущий джаз-ансамбль. Резали Феде слух звуки, извлекаемые одним из пианино, другим из саксофона. Сам хозяин без устали колотил по тамбурину. Горошек, как мог, наставлял музыкантов. Нот, кроме него, никто не знал, работали по слуху. Люси напевала.
— Высший пилотаж, — хвалил ее Шнобель и разливал по маленькой рислинг.
Высшего пилотажа Федя не чувствовал и намекнул об этом боксеру второго разряда. Тот засмеялся.
— В кабаке не голос нужен. Люси, а ну пройдись. Да не так, а как ты умеешь. Вот что нужно на эстраде!
Вино ударяло в голову, но веселья, как другим, не прибавляло, клонило в сон. Хотелось потихоньку исчезнуть из продымленной комнаты и от всей затеи, но срок премьеры приближался, от этого тревожно замирало сердце, и он приходил на домашние репетиции, раз за разом расстраивался, злился и снова надеялся…
Однажды вся компания пошла провожать Федю домой после очередного репетиционного вечера. Пытались скопировать одну из вещей ансамбля «Битлз», раз за разом прокручивали магнитофонную ленту с записью. Горошек находил, что надо бросить. Остальные, напротив, были в восторге. После репетиции Шнобель предложил проводить руководителя ансамбля до дому.
Они прошли, пасуя сдернутую у какого-то сопляка кепку, несколько кварталов, и тут Горошек увидел Неверова.
Бригадир сидел на скамейке возле его калитки.
Шнобель с удивлением смотрел, как уважаемый в их кругу стильный лабух виновато заулыбался, стал зачехлять гитару и отодвигаться в сторону от друзей.
— Сергей Павлович! Вы… вы меня дожидаетесь? Что же не предупредили… пойдемте. Пока, ребята!
Но ребята, особенно высокий с горбатой переносицей, почуяли неладное.
— Как это пока? — спросил Шнобель. — В каком смысле пока? Коллега называется, смывается с первым встречным.
— Это не встречный, а мой бригадир. С завода.
— Ах, с завода! Какая честь. Так что же нужно от нас?
— От вас ничего, — ответил Неверов и поднялся, чтобы войти с Горошком во двор.
— Минуточку, — остановил их Шнобель. — Вежливость должна быть присуща всем, в том числе рабочему классу. Я принципиально не терплю, когда ко мне поворачиваются спиной…
— Шнобель, не лезь, — тихо попросил Горошек.
— А ты молчи. В данный момент я беседую с твоим бригадиром. Завтра напишешь ему заявление об уходе, в трех экземплярах. Я тебе продиктую.
Неверов обернулся к Феде.
— Что это он? Федя молчал.
— Могу пояснить. Приходите в воскресенье в ресторан, — продолжал Шнобель. — Если, конечно, не жаль трудовых доходов, там…
— Заткнись! — крикнул Горошек.
— Ага, ты на меня уже кричишь. За это полагается. Слегка, по-отечески, но полагается, — и он шагнул к Феде.
Компания из Кольцовского сквера никогда не переживала такого позора. Авторитет и второразрядник не успел размахнуться и покарать гитариста, как его рука была перехвачена, завернута назад, и через секунду Шнобель лежал на траве. Он тут же вскочил и бросился на маленького Неверова. Этот жлоб в парусиновых брюках и рублевой тенниске сейчас получит урок! Недостаток информации подвел Шнобеля — откуда он мог знать, что перед ним бывший солдат-десантник? Еще раз мягко уложив джаз-ударника на влажную, пачкающую фирменные вещи траву, Неверов предложил ему отправиться в обратном направлении, следом за остальными музыкантами, которые уже отошли на некоторое расстояние.
В дверях Сергей обернулся и, пропустив Горошка вперед, сказал отряхивающемуся Шнобелю:
— Федора к себе больше не таскай.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Никакой неловкости не возникло, никаких тяжелых пауз.
Неверов уселся на диван и попросил Горошка сыграть что-нибудь.
— Правда, Феденька, — сказала тетка. — И я давно твоей гитары не слышала. Устает он на работе, — объяснила она бригадиру, — не до музыки. Сыграй «Баркаролу», только потихоньку. И после шнобелевских обрыдлых вечеров впервые отвел Федя душу. Следом за «Баркаролой» Листа сыграл он для Сергея Павловича и «Фанданго» Родриго, и «Ноктюрн» Бриттена, а затем напевную, с переборами, с балалаечными синкопами фантазию на русские темы, потом пошли старинные романсы.
— Способный ты человек, — сказал Неверов. — Не специалист я, но чувствую — будет из тебя настоящий музыкант.
— Шлифовщик из меня будет, — криво улыбнулся Горошек.
— И это точно. Такие две профессии! Позавидуешь.
— Две сразу не бывает…
— А Бородин, Феденька? — подала голос тетка. — А Чехов?
— Ты еще Ломоносова вспомни, — буркнул Горошек, поглаживая гитару.
— Чтоб не забыть, — сказал Неверов. — Зачем я тебя разыскал сегодня? Задание есть — закончить музыкальную школу.
— Бросить завод?
— Учиться можно и заочно. Два года осталось?
— Два, — смущенно ответил Федя, удивленный такой осведомленностью. — Только запустил я, не потяну. Не примут.
— Хочешь, мы бригадой сходим в школу, объясним, что задание — от всего завода, рабочее?
— Не пойму я…
— Погоди, объясню. Ты сперва коллекцию свою покажи.
— И про нее знаете?
И Федя притащил Неверову свое сокровище — собранные за несколько лет магнитофонные записи и пластинки. Были здесь и классические вещи, и джазовые, были диски вокально-инструментальных ансамблей.
— Подходяще, — сказал Неверов.
То, что он затем рассказал, удивило Горошка. Оказывается, большая группа ученых в стране ведет исследование условий, способствующих росту производительности труда в промышленности. По их рекомендации создаются новые станки («вроде нашего, многооперационного»), меняются методы работы, совершенствуются приемы. Проведен и анализ воздействия, влияния на производительность условий, в которых находится человек. Так вот, даже цвет стен в цехах может влиять на эффективность («заметил — многие цеха у нас светлые?»). Помогает работать и зелень за окном, и цветы в заводском дворе. Но самым сильным воздействием обладает музыка.
— На производительность?
— Именно! Есть даже расчеты, выраженные в процентах. Но дело не только в процентах…
— Любит человек музыку, слушает ее — уже хорошо, — сказала тетя. — Правильно?
— Это я и хотел сказать. Сможешь сделать, чтобы музыка звучала в нашем цехе? А, Федя?
— Я? Я бы попробовал. Но как? Что я могу?
— Заводской комитет комсомола выделяет нам магнитофон и проигрыватель, динамики. Аппаратура хорошая, новая. В случайные руки отдавать ее нельзя. Нужен человек, понимающий толк в музыке. Я и предложил тебя.
Неверов достал из кармана несколько газетных вырезок.
— Вот кое-что. По теме нашего разговора. Почитай… Теперь понял, почему это рабочее задание — получить музыкальное образование?
Неверов давно ушел, а в фединой комнате все горела настольная лампа. Горошек перебирал свои ноты, пластинки, перечитывал принесенные бригадиром статьи. Потом погасил свет, но не спалось. Раза два вставал, нащупывал будильник, подбегал к окну — поглядеть на циферблат.
Впервые хотелось, чтобы скорее наступало утро — время идти на работу…
Людмила Парфеновна Запрягаева, младший инженер из отдела главного технолога, появилась в механическом цехе — возглавила общественный совет по организации социалистического соревнования — около года назад.
До этого сидела она в управлении и руководила столовой, детсадом и прачечным комбинатом. Пользовалась Запрягаева репутацией человека пробивного и с характером. Для многих так и осталось загадкой, каким образом Людмила Парфеновна смогла, а главное — отважилась «влиться» в сугубо производственный отдел и покинуть свой хоть и скромный, но собственный кабинет, где она могла руководить, хлопотать, требовать.
Хлопотать и требовать Людмила Парфеновна любила и умела. Это было делом ее жизни. Шла она по своей жизни энергично, зорко посматривая по сторонам.
В молодости, помнят старожилы механического, была Люда тоненькой, быстрой в движениях, смешливой массовичкой клуба, с глазами-буравчиками и носом-кнопочкой. Появилась она сразу же после возвращения завода из эвакуации и быстро стала приметной. Был ей изначально присущ некий организаторский талант. Тогда, в первые годы после войны, для клуба все нужно было «организовать» и «выбить» — сама профессия культпросветчика, наверное, воспитывала настойчивость.
Но выйдя неожиданно для всех за старшего инженера БРИЗа, желчного и болезненного человека в возрасте, кандидата наук, долго и безнадежно искавшего себе подругу жизни, она разительно и быстро преобразилась, перестала порхать, стала солиднее. Обнаружила вдруг склонность к полноте и выступлениям на трибуне. Попросилась учиться, по совету опытного супруга, в Высшую комсомольскую школу. Кандидат наук Запрягаев, колебавшийся поначалу, как он объяснял в кругу близких друзей, между двумя претендентками на его руку, так аргументировал свой выбор в пользу не блиставшей красотой Людмилы:
— Алевтина, конечно, виднее была, но Людок — перспективнее…
Тому минуло много лет, муж давно облысел, перешел в отраслевой институт, оттуда — в райисполком, на должность, связанную с распределением жилья, и это придало ему настоящий вес. В отношении жены он оказался провидцем: Людмила Парфеновна, оправдывая его прогноз, специализировалась на некой профессии, которую она обозначила для себя кратко: учить людей разуму. Осуществить это можно было только сидя в руководящем кресле. Она стала присматриваться к тем, которые добрались до кресел, заимствовать жесты, улыбки, кивки, интонации. Училась говорить так, словно она на кафедре. С этой целью завела дома заветную тетрадочку — кондуитик престижных слов. Супруг похвалил за инициативу, и сам, при случае, пополнял кондуитик. Готовясь к любой публичной речи, Людмила Парфеновна доставала тетрадочку, с удовольствием вчитывалась в вещие слова:
«Будировать» — к общественному мнению, сознанию, инициативе, соревнованию.
«Боевитый» — лучше, чем боевой. Комсомол.
«Волнительно» — искусство. Челов. фактор.
«Атрибутика» — вспомогательные дела.
«Задействовать» — почаще.
В последние годы появились в кондуите слова и междометия менее общего толка, локальной направленности:
«Художнически» — о писателях.
«И еще» — начинать мысль.
«Конечно же» — с улыбкой.
«Гуманитарий» — произносить с сожалением.
«Привитие» — восп.
«Взыскует» — когда о душе.
Особенно пополнилась тетрадь в пору работы Запрягаевой (тогда еще Людмилы) в заводском комитете комсомола. Уже в комитете она, даже внешне, мало напоминала себя — массовичку. Съездив в туристическую поездку в Болгарию, заказала себе в заводской типографии пачку визиток «Людмила П. Запрягаева, общественная работа». Вообще-то типография частные заказы не выполняла, но уже начало сказываться магическое влияние должности мужа. Из совместно прожитых лет вынесла убеждение, впрочем тайное: жизнь целесообразно делить на две половины и по возможности не смешивать их: 1. «Прошу не отвлекаться от серьезности момента» (с 9 до 18). 2. «Ничто человеческое нам не чуждо» (дом-кухня, садовый участок, вылазка на природу).
После комитета комсомола Людмила Парфеновна возглавляла поочередно Дом культуры, библиотеку и санаторий-профилакторий. Потом прочно осела на руководстве столовой, детсадом и прачечным комбинатом: решила стать на ноги по-настоящему, писать диссертацию — без этого никуда в наше время, вздыхал Запрягаев, он и подсказал тему: пиши по линии общественных наук, скажем, о практике организации социалистического соревнования в низовом трудовом коллективе. Тема давалась с трудом. Своими словами обозначить ее оказалось нетрудно: доходить до каждого! Смысл одобрили, а искомая формулировка официального названия пока нащупывалась.
К сорока пяти годам — времени нашего рассказа — Людмила Парфеновна обрела размашистую, почти мужскую походку, выработала свой стиль и манеру держать себя, которые приличествовали, по ее мнению, хозяйке положения в любой ситуации.
Диссертация, написанная любовно и отредактированная в бессонные ночи мужем, однако успеха не принесла. Голосование ее отклонило по причине общих мест и обилия цитат из периодики. Один из оппонентов не увидел в рукописи соискателя личного опыта в той области, которая являлась предметом исследования и второй строчкой визитной, на все времена, карточки — общественной работе. Другой отметил приблизительное знание диссертанткой практики социалистического соревнования. Третий — орфографические ошибки.
Людмила Парфеновна приняла удар стойко. Общая улыбка не сошла с ее лица, когда она покидала стены института, в котором защищалась.
«Найдем другой институт», — утешал ее Запрягаев и, вспоминая ее улыбку, добавлял: «Но ты молодец».
Однако тут же становился серьезным и назидательно говорил: «Тем не менее…»
Людмила очень ценила своего мужа: у него уже была диссертация. Лучше не дразнить гусей. Личный опыт общественной работы? Подкопим.
Вакансий на этом поприще не предвиделось, к тому же на общественные посты избирают. Но золотая должность мужа уже творила чудеса, даже здесь, на заводе, к которому формально он не имел отношения. В тандеме с мужем Запрягаева поставила на ноги всех, кто к ней хорошо относился. Их оказалось немало. В результате было найдено скромное место младшего инженера в отделе главного технолога, инженеру предписывалось параллельно быть куратором (неплохой термин) механического цеха по соцсоревнованию — как раз то, что нужно для подготовки диссертации. Это только для непосвященных остался загадкой ее отважный переход на скромную должность. Она и не думала зарывать в землю свой организаторский талант. Талантами, слава богу, не разбрасываются.
Вскоре в цехе был создан общественный совет по соревнованию, и Запрягаеву, как куратора, рекомендовали возглавить его.
Иван Семенович Кочетовкин в жизнь не видывал таких людей и был в первые месяцы ошеломлен напором и активностью Запрягаевой; диссертация манила ее, дразнила, подталкивала. В проходах цеха, в коридорах, в красных уголках, на стенах кабинетов ИТР зацвели «молнии» и графики, сравнительные данные и диаграммы. Она истово взялась за соревнование, потом оказалось, что не за само соревнование, а за наглядную, в пользу соревнования, агитацию. Что ж, и это неплохо, решил Кочетовкин, и на том спасибо. Механический цех стали хвалить за своевременное составление рапортов, за учреждение переходящих вымпелов по многим позициям, за красочное чествование передовиков.
Людмила Парфеновна смело шла в гущу жизни — вмешивалась во все, на чем останавливался ее взгляд. Кочетовкин однажды попробовал ее осадить, но спустя непродолжительное время раздался звонок из заводоуправления — предложили не мешать «общественной работе».
— Получил по рукам, — удовлетворенно докладывала Людмила Парфеновна в тот же вечер дома.
Вокруг нее начал, сначала робко, потом все энергичнее и веселее, формироваться слой людей, в которых раньше начальник цеха и не подозревал общественной активности. Кочетовкина они раздражали, но вслух своего мнения под строгим взглядом Запрягаевой он уже старался не выражать. Люди эти в рабочие часы куда-то спешили, кого-то ловили, о чем-то уславливались, что-то увязывали и согласовывали, хлопотали. Они работали в поте лица, но к фланцам и коленвалам работа эта отношения не имела. Он догадывался — Запрягаевой, ее многочисленными поручениями некоторые в цехе довольны. Цех как бы расслаивался у него на глазах, и он пребывал в растерянности.
Очень скоро в механическом привыкли к Запрягаевой — привыкли видеть в президиумах собраний и заседаний, привыкли к ее увесистой походке, к остро отточенному карандашу в нагрудном кармане синего халата. Труднее привыкали к тому, что она говорила.
«Мы тут посоветовались и решили», — любила начинать Запрягаева беседу на любую тему, хотя часто ни советов, ни решений предварительных не было. Это выражение еще в комсомоле глубоко запало ей в душу.
«Мероприятие прошло на должном уровне», — отзывалась Людмила Парфеновна о концерте заводской агитбригады.
«Есть определенное недопонимание», — такая формула из кондуитика была мягкой формой критики. «Не задействован фактор ответственности…»
И если многие в цехе старались пропускать запрягаевскую лексику мимо ушей, то лично Людмила Парфеновна относилась к ней серьезно и со скромной гордостью. В цехе участились собрания и конференции, летучки и активы. С непременным регламентом, протоколом и графином воды.
— Поэт ты, Людмила Парфеновна, — вздыхал обескураженный Иван Семенович, — поэт заседаний…
— Не заседаний, — отвечала Запрягаева, — а общественной работы. В этом деле свои законы. Закрыть вопрос — большое искусство. Художнически надо поработать.
— Кто ж спорит? — осторожно говорил Кочетовкин. — Но соревнование, между прочим, не вопрос.
— Не будем дебатировать, Иван Семеныч. У тебя свое понимание, у меня свое… Вот вчера на завкоме сам Никодимов отметил — в цехе есть фактор отставания на двух участках, а мы не реагируем. Поднажать надо!
— О чем ты?
— Об участках Неверова и Петренко.
— Какое же отставание, не понял?
— По части темпов. И еще, бригада Неверова тянет цех назад. Еле с месячной нормой справилась. Я, конечно, понимаю, у тебя свои причины быть снисходительным, но если подойти с позиций принципиальности и не отвлекаться от серьезности момента…
— Ты это оставь, Людмила Парфеновна. Неверов старается… Станок многооперационный забыла? С программным управлением? Его освоить надо, это время.
— Сами вызвались. Моя задача — обеспечить безусловное выполнение задания каждым участком. Так? Так. И общественному совету небезразлично, чем занимается бригада Неверова: планом или сомнительными затеями. Вроде музыки. Летки-енки, понимаешь… По твоему разрешению канитель эту в цехе развели?
— По моему, конечно. Дело вполне хорошее, Людмила Парфеновна.
— Ну, не знаю. Знаю одно — цех не танцплощадка. Тем более, поручать организовывать «вполне хорошее дело» сомнительным личностям вроде этого, извини, пижона с прической…
— Зря ты людей обижаешь, Запрягаева, — Кочетовкин с трудом поднялся, видимо, не желая продолжать разговор, но добавил: — Не пижон он. Просто на нас с тобой не похож.
— Вот уж точно.
— И советов таких не люблю… на кого поднажать. Я не пневматический пресс, а начальник цеха.
— Ясненько. Надеюсь, о нашем разговоре можно проинформировать Никодимова?
— Да информируй кого хочешь.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Удивительно, но так: в бесстрашную душу Кочетовкина, прошагавшего от станка до кабинета начальника цеха, пытанного тыловым голодом и вражеской пулей, начала заползать робость. Он гнал ее от себя, стыдился, но ничего поделать не мог, и это видели рабочие — Иван Семеныч дал слабину.
Зоя Дмитриевна толковала растерянность мужа по-своему: она помнила его слова о том, что «надбавка вылезет боком». Наверное, Ваня был прав, старый ребенок, ох, прав…
Наверное, дело вот в чем: он как был станочником, так и остался им, и если случались в цехе авральные дни — надевал спецовку и становился к станку, испытывая при этом особое удовольствие. Спецовка у Зои Дмитриевны всегда была наготове, постиранная и отглаженная, на верхней полке в гардеробе.
Для Кочетовкина же ясности не было.
Сама по себе Запрягаева ему казалась комичной, но тревогу вызывала некая стихия, стоявшая за ней. Он не мог не видеть, что Людмила Парфеновна ровно ничего не смыслит в производственных делах, но обо всем судит веско и убежденно — не придерешься. Суждения в целом правильные и соответствующие. Он всегда, всю свою жизнь сомневался — так ли поступает, то ли делает, имеет ли право сказать. Для Запрягаевой сомнений не было.
Если бы Сережка еще не глядел так удивленно: что ж ты, батя? А что я? Тебе, Сережа, со своего участка, из своей бригады не все видно. Вот наберешься ума, закончишь институт, выбьешься в люди — тогда и попробуешь рассудить, может, и мне что присоветуешь: так ли просто с Запрягаевой, если она о цехе и в цехе хлопочет, о нас с тобой, по-своему, но о деле — о деле же?
Осенью, когда пожелтели березы в заводском дворе, Горошек перебрался в общежитие.
Тетка поменяла комнату на Симферополь — врачи настоятельно рекомендовали перемену климата, но племянник вдруг уперся: остаюсь. Пока, сказал он тете, на время. Неверов вместе с Федей отвез ее на вокзал.
— Не успокоюсь, пока ты не приедешь! — твердила она. — Самое большее — месяц. Как ты будешь один?
— Мы его в общежитие заберем, — сказал Сергей. — Не обидим.
— Но почему такое упрямство? Нет, Феденька, ты все-таки обещай…
Сергей подхватил чемодан и пошел вперед, к вагону.
Горошку только что присвоили начальный — второй разряд. Он сам не заметил, как пришло спокойствие за станком, обрели названия и смысл детали и узлы круглошлифовального станка, инструменты. Научился Горошек читать чертежи, по слуху определять число оборотов и многим другим вещам научился, о существовании которых он совсем недавно не подозревал.
Начался четвертый, завершающий квартал года. Федя замечал: строже становились с каждым днем лица окружавших его людей, более ровным и убыстренным ритм работы станков и поточных линий, ритм жизни всего цеха. Еще несколько месяцев назад он не сумел бы этого заметить, но дни и вечера, проведенные на заводе, обострили слух и зрение.
Вот по ленте транспортера на два соседних участка приехали фанерные контейнеры. Для постороннего человека они ничего не значат, но Федя уже знал, что прибыли заготовки под цилиндрические детали, о них позавчера шла речь на цеховой планерке. Он взглянул на часы — еще целых тридцать минут до окончания смены, а заготовки уже прибыли! Он поискал глазами бригадира. Неверов у своего станка разговаривал с мастером участка, подняв на лоб защитные очки. Перехватив взгляд ученика, Сережа едва заметно кивнул ему, улыбнулся. И Федя понял смысл этой улыбки.
Позавчера бригадир вернулся с утренней планерки нахмуренным. Рассказал — шла речь о неравномерности работы бригад. Как это понимать? А вот так: самые продуктивные часы — в середине дня и в конце смены, а с утра производительность невысока. Да, и в нашей тоже. На планерке была Запрягаева, она попросила слова и так объяснила скачки в интенсивности труда: «определенная несознательность» и «утренняя раскачка».
Он, Неверов, возразил: причем тут несознательность? Нужно искать истинные причины. На одном участке, положим, могут возникнуть простои из-за нерасторопности, но ведь скачки — повсюду в цехе? Не думает же Людмила Парфеновна, что все подряд несознательны?
— Ну, и к чему пришли? — спросил Головков.
— Предложил провести хронометрирование смены нескольких бригад, выяснить, что стоит за ритмом каждого часа.
— Приняли?
Неверов кивнул.
На следующий день хронометрирование показало: вялое начало рабочего дня во всех бригадах объяснимо. Дело, оказывается, в том, что цех начал выпускать цилиндрические детали, а заготовки для них подвозили прямо к началу смены. Пока шла разгрузка и складирование заготовок, терялись минуты. Привозить заранее? Но для этого нужно перестроить распорядок дня транспортников цеха, наметить и освободить возле каждого станка места для заготовок на будущую смену, разместить их так, чтобы не мешали станочнику, работавшему в данный момент.
Хронометристы доложили о своих выводах Кочетовкину. Начальник цеха распорядился продолжить дело на остальных участках, а на первые два заблаговременно доставить металлические цилиндры, подготовить площадки для их размещения.
Горошек, увидев контейнеры на транспортерной ленте в конце смены, сразу понял, что предложение Неверова принято и оказалось стоящим. А улыбка Сергея Павловича объяснила ему, что бригадир ценит и одобряет заинтересованность новичка. И от этого безмолвного разговора взглядами, неприметного для окружающих, стало Феде радостно и весело.
Комната цехового комсомольского бюро была расположена на втором этаже, рядом с бухгалтерией. Сюда в обеденные перерывы, наскоро перекусив, торопился теперь Горошек. В комнате смонтировали проигрывающую аппаратуру, и она транслировала в цех музыку. Динамики Федя развесил над пролетами в четырех углах цеха, отрегулировал громкость, чтобы звук свободно проникал всюду, но не глушил, не отвлекал станочников.
Накануне первой передачи вся бригада волновалась, и было от чего: мелодия из динамиков произвела настоящий переполох. Удивление на лицах рабочих, напугавшее Горошка, вскоре сменилось улыбками.
Посыпались предложения — как получше разместить динамики, в какие часы включать музыку и какую, неплохо бы передать концерт по заявкам. В считанные дни Федю узнали все в цехе, он стал человеком популярным.
— Горошек! — прибежала на участок плановичка Шурочка. — Нельзя ли провести колонку в бухгалтерию?
— У меня дома Муслим есть, притащить? — спрашивал ученик из бригады Петренко.
Пришел в цех и сам худрук заводского Дома культуры — прослышал о новшестве. Обсудил с Федей возможность трансляции по радио концерта самодеятельного октета балалаечников.
Кочетовкин доволен: обстановка вдруг стала праздничной. Правда, роста производительности труда, на который рассчитывал Горошек, ни на следующий день, ни через неделю отмечено по цеху не было.
— Не расстраивайся, — успокаивал Неверов Федю, когда тот сообщил ему о безрадостных результатах своей разведки в производственный отдел завода. — Не сразу дело делается. Вырастет и производительность. Главное, людям нравится. Мало что ли?
— Ну, нравится… Вы же сами…
— Не отказываюсь. Ты только не спеши… Заметил, как начальник цеха к тебе подобрел? Это он неспроста, он ничего зря не делает — значит, видит пользу от нашей затеи.
Кочетовкин, и вправду, несколько раз подходил к фединому станку. Один раз осмотрел отшлифованную Горошком деталь, сказал:
— Круг направь. Знаешь — как? Вот и отлично. Действуй в том же духе. Хотя вот что, — Иван Семенович замялся, подыскивая слова, — поглядел я со стороны — к лицу тебе будет короткая стрижка, а? Ты попробуй. Опять же в берете работать приходится, чтобы волос в станок не попал. Небось, жарковато.
Федя вздохнул, ответил баском:
— Потерплю, Иван Семеныч, жара — мелочи жизни…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В небольшой квадратной комнате заводского общежития, где теперь обитал Горошек, просыпались рано — Головков уже в шесть утра распахивал окно в сад и «ворочал» двухпудовую гирю. Феде он подарил свои старые, отслужившие — по весу — гантели, но для ученика они оказались мучительными, после пяти минут упражнений начинали ныть предплечья. Горошек бледно улыбался, но терпел.
У него вообще все эти заводские месяцы болело тело, уже начал привыкать — никогда не думал, что так трудно восемь часов простоять на ногах у станка! Но боль была не противная, она скорее походила на истому, к вечеру почти улетучивалась, зато давала себя знать по утрам.
Он впервые жил мужской жизнью — она оказалась совсем не такой, как представлялась, разве что дисциплинированной. Здесь сами застилали койки, подметали и мыли полы, чистили картошку и стирали. Погляди на него сейчас тетка — не поверила бы. В воскресенье Горошку выпала очередь готовить обед, снимать пробу обещал прийти Сергей Павлович. Федя расстарался, замесил блины, от избытка старательности набухал соли, но никто не заметил — бригадир не столько дегустировал, сколько говорил за столом, незапланированное производственное совещание получилось.
— Годовой план мы, конечно, осилим, — говорил Неверов. — Но есть еще обязательство, десять процентов, о которых в начале года…
— Кто мог знать в начале года о новом станке? — спросил Головков. — Он и сейчас на половинной нагрузке…
— Выйти из положения все же можно. Хорошо, что ты упомянул нагрузку. С понедельника переходим на изготовление новых деталей, да что там — на новый вид работы. Наряд я уже получил, вот он, — и Сергей отодвинул тарелку с блинами и развернул на столе несколько листов бумаги и чертеж. — Поглядите. Будем нарезать трапецеидальную резьбу на пустотелом шпинделе. Федя, сможешь выговорить?
— А почему? Трапецо, трапециое…
Ребята засмеялись.
— Сложно, — кивнул Головков.
— Вот именно, — заметил бригадир. — Такие штуки мы пока не делали. Да и для остальных бригад в цехе трапецеидальная резьба — новинка. Обратите внимание — шпиндель пустотелый, стенки два миллиметра. По технологии предусмотрено обрабатывать его черепашьими темпами. На обработку одного шпинделя — сто пятьдесят минут.
— Ясно, резьба беззаходная, — вглядываясь в чертеж, сказал Катков.
— Это имеет значение? — спросил Горошек.
Бригадир объяснил. Есть два вида нарезки такой сложной резьбы — обычная, то есть с канавками на детали для захода и выхода резца, и более сложная, беззаходная — без канавок. Сложность в том, что при беззаходной резьбе почти невозможно повысить скорость резания, увеличить производительность — трудно уловить момент, когда следует вводить и выводить резец. Малейшая ошибка во времени приведет к браку. Инструмент может врезаться в деталь не там, где предусмотрено чертежом, либо глубже, чем допускают техусловия.
— Похоже, — заметил Головков, — за сто пятьдесят минут не выбиться. Технологи зря не станут…
— Предлагаю все же применить скоростное резание, — сказал Сергей.
— Есть какая-нибудь идея? — спросил Греков.
— Очень общая. По правилам, — он кивнул на чертеж, — нужно выполнять нарезку в три приема. Сперва шпиндель отфрезеровать, затем профиль окончательно довести до нормы с двух постановок на токарном…
— Объединить все три операции?
— Хорошо бы!
— А где возьмем время на поиски? — спросил бригадира Греков. — Подумать-то можно, но ты ведь сам говоришь — не тянем на выполнение обязательств. С планом бы справиться. Если засядем за опыты — и план завалим…
— Может быть, дома прикинуть, как соединить три операции? — спросил Горошек.
— При помощи чайника? Надо в цеху, Федя, там — станки. Только не дадут их нам. Участок сразу после нашего ухода поступает в распоряжение второй смены. А ночью нас в цех не пустят.
— Даже если Ивана Семеныча попросить?
— Правила для всех одни, — пожал плечами Неверов. — Включать станки в ночное время — жечь энергию. За твой счет?
— Тогда сделаем так, — решил Головков. — Завтра же начнем экономить хотя бы минут по десять-пятнадцать и тратить их на опыты. Так можно?
— Думаю, да. Минут десять за смену сэкономить сумеем. Но кое-что стоит прикинуть сейчас. Где у нас описание многооперационного?
В общих чертах наметился такой план: необходимо сконструировать приспособление, позволяющее резцу на большой скорости входить в предназначенное для начала резьбы место на детали. Иными словами, нужен шаблон, регулирующий движение резца.
Кроме того, коллективно пришли к выводу, что понадобится и новая заточка режущего инструмента — по иному профилю, под окончательную обработку шпинделя. И, соответственно, новое крепление резца.
Неверов поручил поиски ответа на два последних вопроса четверым членам бригады, сам же взялся за конструирование приспособления.
Оно получилось таким — медная пластинка, выгнутая по внешнему контуру пустотелого шпинделя с рядами прорезей. Пластинке дали название «гребенка». В один из обеденных перерывов понесли гребенку цеховым инженерам.
Ход мысли бригады понравился. «Гребенку» в целом одобрили, внесли несколько конструктивных добавлений и отправили на испытательный полигон — огороженный участок в углу механического цеха. Там на обрабатываемую деталь, пустотелый шпиндель, нанесли линии, обозначающие начало и конец резьбы — для сверки окончательного результата после применения новшества, закрепили «гребенку» в жестком блоке с резцом на многооперационном станке, ввели в командный блок перфоленту, ориентирующую агрегат на тысячу оборотов шпинделя в минуту.
На полигоне к этому времени собрались соседние бригадиры, технологи цеха, вместе с Кочетовкиным пришла Запрягаева.
— Посмотрим, посмотрим на ваш новый эксперимент, — сказала она Неверову. — Сплошные эксперименты: то музыка, то прически, то гребенки. Когда только работать будем?
— А ты не волнуйся, Людмила Парфеновна, — добродушно ответил один из инженеров. — Тебе за наши эксперименты ответственности нести не придется.
— Надеюсь, — серьезно ответила Запрягаева.
Неверов запустил станок. Мгновенно набрал большие обороты шпиндель, полетела в приемный бункер сизая стружка, из-под резца змейкой вспорхнул дымок горящей смазки. Не прошло и четырех минут, как щелкнуло реле автоматического отключения станка, и теплая деталь оказалась в руках у Сергея.
Она пошла из рук в руки. Замерили глубину резьбы, точность входа, чистоту отделки. Неверова и его станочников начали поздравлять. Все вокруг знали, что на обработку шпинделя отводилось два с половиной часа. Сергей ослабил зажимы, снял гребенку. Кочетовкин распорядился отправить готовую деталь на стенд и дать исчерпывающую оценку качества нарезки.
Запрягаева надела очки и тоже попросила на смотрины гребенку, повертела ее так и эдак.
— И все? — спросила она начальника цеха.
— Все, Людмила Парфеновна, все!
— Но это так просто! — сказала Запрягаева, все еще удивленно рассматривая выгнутую медную пластинку с рядами узких прорезей…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Повторные, а затем многократные испытания на полигоне подтвердили: предложенное бригадой новшество после доводки можно применять на всех участках цеха, выполняющих нарезку сложной резьбы на пустотелых шпинделях и других аналогичных деталях. Но при одном условии — при эксплуатации новых многооперационных станков с программным управлением, таких, как на испытательном полигоне и в бригаде Неверова.
Кочетовкину позвонил по селектору директор завода и попросил оформить рационализаторское предложение. На его основе будет изменена нормировка на выполнение резьб. Иван Семенович тут же вызвал Сережу:
— Готовь описание гребенки и все честь по чести.
Обстановка в цехе, как и рассчитывал Кочетовкин, изменилась. Новыми станками теперь заинтересовались все бригадиры. График выполнения сменных норм, вывешенный у входа в цех, был красноречив: в считанные дни бригада Неверова перебралась на первое место. Многооперационный обеспечивал нарезку в пределах четырех — четырех с половиной минут, включая время, необходимое на переналадку. Людмила Парфеновна Запрягаева сияла так, будто идея «гребенки» родилась в ее голове, носилась по заводу, тормошила Сергея.
— Не тяните, ребята, не тяните! Успех есть успех, надо пользоваться плодами. В БРИЗе по секрету выдали предварительную справку — вам светит солидное вознаграждение.
Батя тоже ежедневно напоминал — где предложение? Сережа отвечал — скоро принесем. Не рассказывать же Ивану Семеновичу, что в бригаде сразу после испытательного полигона бог знает что началось. Все из-за Валерки Каткова, всегда спокойного и покладистого парня. Думал Сережа, хорошо знает Валерку. Несколько лет вместе, и никогда ничего такого… Ну, молчун был, в Доме культуры пропадал, изредка домой ездил — в деревню Гремячье, возвращался в общежитие то с картошкой, то с салом деревенским — в общий котел.
Не начальник цеха, а Валерка Катков первым заговорил о рационализаторском предложении, когда о нем и мысли не было. «Гребенка» еще только проходила испытания, сомневались в бригаде — получилось ли, ребята смущенно привыкали к первым похвалам и вниманию, когда Катков отозвал Неверова в сторонку:
— Слышь, бригадир, будут предлагать, чтобы подали на рационализаторское, — отказывайся.
— Почему?
— Успеется.
Неверов не придал значения этим словам, но потом, по дороге домой, вспомнил и переспросил, что он имеет в виду. Катков пояснил: если месяц-другой потянуть время, поработать вот так — за четыре с небольшим минуты вместо двух с половиной часов по норме делать шпиндель — это во сколько раз можно план перевыполнить? То-то. На «москвичонка» соберем, не иначе.
Ребята прямо рты разинули. Ты что, Валерка? Какого «москвичонка»? Одного на всех?
— Каждому будет по экземпляру, если захотим, — пояснил Катков. — Меня умные люди в Гремячьем надоумили: вы изобрели, ваше и право… По полсотни норм за смену вполне сможем гнать…
— Ты серьезно? — спросил Сережа.
— А хоть бы и серьезно!
— Зачем тебе «москвич»? В деревню ездить?
— С вами, как с людьми, говоришь… Не хотите — не надо.
— Получится надувательство, — сказал Горошек. — Разве нет?
— Где надувательство, где? — Валерку никогда еще не видели взволнованным — даже покраснел. — По закону «гребенка» наша? Наша! Мы изобрели?
— Изобретатель, — сплюнул Греков.
— Ты сколько часов сегодня за станком стоял? — спросил Головков.
— Иди ты со своими вопросиками!
— Ну ответь.
— Восемь, как и ты. Дальше что?
— За что же — пятьдесят норм тебе записать? Устал больше в пятьдесят раз?
— Устал — не устал, это никого не колышет. По закону, пока нет новой нормировки…
Они долго шли молча. Возле общежития Неверов рассеянно кивнул ребятам, только Каткову сказал:
— Ты даешь…
Бате об этом не расскажешь, он ответит — а ты куда глядел, кулачка в бригаде пригрел? Как же все-таки получилось, что пригрел?
Утром в цехе он узнал, что Катков поздно вечером попросил коменданта общежития перевести его в другую комнату. Не стал расспрашивать ребят, что у них там было. Валерку переселили, пустая койка нашлась. Пустая койка не проблема.
Несколько дней бригада работала почти отчужденно, старались не глядеть друг на друга. Не выдержал Неверов — затрубил сбор. Собрались у него дома, Катков не пришел.
— Мое мнение — отнести «гребенку» к чертовой матери в БРИЗ. Не хочу я никаких рацпредложений, — сказал Греков.
— Согласен, — сказал Головков.
— Мотивы отказа? — спросил Неверов.
— У тебя почти высшее образование, — сказал Греков. — Ты и сформулируй…
— Ладно, — ответил Неверов. — Дадут мне по шее.
— За что? Хочешь, пойдем вместе.
— Нет, я уж сам…
Слух о том, что бригада Неверова отказывается внести рационализаторское предложение, переполошил цеховое начальство. Когда он пришел в кабинет к Ивану Семеновичу, там уже дожидались несколько человек, была и Запрягаева.
— Вот здесь сидят, Неверов, твои художества! — сразу же приступила к делу Людмила Парфеновна. — Чуяла я — что-то с гребенкой не так!
Батя сидел подавленный (дома уже был разговор — после него болела голова у обоих). Сергей сказал:
— Получите наши чертежи и расчеты, — он бережно положил на край стола описание «гребенки». — А вот опытный образец.
Иван Семенович облегченно откинулся на спинку стула. Запрягаева достала из кармана халата платок и отерла лоб, улыбнулась.
— Давно бы так.
— Но предложения мы оформлять не будем.
— Что? Вы слышите? Опять начинается…
— Погоди, Людмила Парфеновна, — прервал ее Кочетовкин. — Объясни, Неверов, в чем, в конце концов, дело!
— Сначала у меня вопрос к вам, Иван Семенович.
— Давай.
— Почему на шпиндель отводилось два с половиной часа?
— Да технология, ты же знаешь!
— Но мы показали — можно и за четыре минуты!
Приоткрылась дверь — заглянули Горошек, Греков и Головков.
— Можно войти?
— Погодите там! — крикнула Запрягаева. — Их только здесь не хватает!
Ребята вопросительно посмотрели на Кочетовкина, потом на Неверова и ретировались.
— И что с того, что показали?
— Получается — не та технология.
— Как не та? — искренне удивился начальник цеха. — Если б не ваша «гребенка»…
— Даже Людмила Парфеновна, — негромко ответил Неверов, — даже Людмила Парфеновна поняла, как это просто — «гребенка»… Не так уж трудно было додуматься…
Запрягаева на этот раз не поняла, но на всякий случай нахмурилась. Кочетовкин, подумав, согласился:
— Наверное, не трудно. Технологам.
— Вот! Получается, за их недоделку, за ее устранение нам почет и уважение. За чей-то брак! И даже деньги обещают выдать, можно, например, «москвичонка» купить…
— А почему нет? — спросила Людмила Парфеновна. — Жизненный уровень имеет тенденцию к…
— Не хотим мы такой рационализации — покрывать чужой брак. Заберите «гребенку» на память.
Запрягаева массивно выросла над столом:
— Ты на что, Неверов, руку подымаешь? На рационализаторское движение?
И переглянулась с Кочетовкиным.
Дверь все-таки отворилась, и Головков из коридора пробасил:
— На очковтирательство!
Неверов кивнул:
— Вот, с репликой мы все согласны.
— Кто это мы?
— Моя бригада.
— Из твоей бригады, ходят слухи, — сказала Людмила Парфеновна, — люди бегут. Один из станочников, хороший между прочим парень, пришел, как я слышала, в администрацию с просьбой перевести его в другой коллектив, подальше от Неверова. Мы еще разберемся — почему…
— Катков?
— А ты и не знаешь, что у тебя в бригаде делается, руководитель…
— Я за эту должность не держусь. Могу уступить любому, только скажите.
— Примем во внимание.
— Мой совет тебе, Сергей, — повысил голос Кочетовкин. — Забери бумаги со стола, подготовить чин чином и подавай рационализаторское предложение.
— Цеху не вреди! — добавила, не глядя на бригадира, Запрягаева. — И так отставание по этой позиции, в разрезе новаторов и рационализаторов.
Неверов отрицательно покачал головой.
— Бригада уже приняла решение.
— Мы ведь тебя накажем, — с терпеливой укоризной, как нашалившему ребенку, сказала Людмила Парфеновна.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сережа помнит — была горечь, долго не выветривался ее гнетущий привкус. Ноги по вечерам не несли домой, не хотелось встречаться глазами с батей. Улыбаться беспечно на молчаливые вопросы Зои Дмитриевны.
Она теребила Ивана Семеновича — что стряслось у вас, что с парнем? Муж отвечал туманно:
— Перемелется, мука будет.
И перемелилось ведь.
Ей этого было мало, ей понимать надо, отчего стынет ужин на столе, а Сережи все нет и нет, и так который день.
— Ладно кудахтать, — сердился Иван Семенович. — Сессия у Сережки скоро, вот и пропадает в институте. Или в библиотеке корпит.
— Может, появилась какая? Не замечал?
— Пора бы уж, двадцать пять лет. Не замечал, все в цехе да в цехе. В общежитие зачастил.
— Ты бы кого сосватал, Ваня. Ну поговорил по душам, не знаю, по-отцовски…
— Не сводня!
— Уж сразу и сводня! Видели его с Шурочкой, плановичкой нашей. Чем не невеста?
— М-да. Аккуратная девушка. В филармонию ходит.
— Ты бы…
— Замнем, Зоя!
Но ведь было, кроме горечи-то, и другое. Главное. Дожидались, как праздника, торопили последний час смены, чтобы развернуть на разметочном столе свой чертеж, склониться над ним, соприкасаясь головами, и уходила, бог знает куда исчезала усталость, и сон не брал, и медная, изогнутая, с рядами прорезей пластинка становилась почти живой, светилась розовым теплом.
Было — шагали по лесной тропке впятером, шевелили обгорелой веткой угольки костра, и они вспыхивали, выпукло освещали в сумерках лица — спокойное и сосредоточенное лицо Каткова, крутой лоб Головкова Толи, искрились в смеющихся глазах Юры Грекова, в круглых, опушенных белесыми ресницами, Горошка.
Было ведь — тайно от Феди, чтобы не смущать, пришли под окна одноэтажного кирпичного особняка на Кольцовскую улицу, где помещалась музыкальная школа, и слушали, пытаясь различить в многоголосице баянных переборов, аккордов пианино и скрипочных рулад его тихую гитару, и прижали пальцы к губам — когда уловили, услышали, узнали. И потом бежали в общежитие, чтобы к его приходу быть уже дома, в комнате…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В город, крадучись, пришла зима.
Сначала иней на жухлой траве, на голых ветках, потом изморозь на окнах общежития как бы исподволь готовили день, который показался Горошку праздничным: он впервые увидел свой завод в белом наряде.
И вдруг понял, что завод-то — красив.
Снег подчеркнул строгую геометрию цехов вдоль центральной аллеи, обсаженной тополями, выделил на синем небе причудливую вязь заиндевелых трубопроводов, белыми шапками лег на гранитный бордюр фонтана в сквере, на скамейки, на обелиск в центре заводского двора в память погибших во время войны заводчан.
Его поставили, вспомнил он рассказ Толи Головкова, еще в сорок четвертом, когда после освобождения Воронежа завод вернулся с Урала. Но вернулся не завод, вернулись люди, они заново и построили предприятие.
Он не видел этих людей, разве что — начальника цеха, Ивана Семеновича Кочетовкина, да его жену — кладовщицу Зою Дмитриевну, но кое-что уже понял в них: эти люди тогда, в сорок четвертом, восстанавливая завод, отвели место для газонов и сквера, для мраморного обелиска, для плавательного бассейна и Дома культуры. В сорок четвертом они были уверены в победе! И делали все в расчете на будущих, счастливых людей…
Первый снежный день показался Феде праздничным и по другой причине.
В обеденный перерыв Сергей Павлович отозвал Горошка в сторону и предложил вместе с ним «смотаться» в лес, за елкой.
— Зачем, Сергей Павлович? — не понял сначала Горошек. — До Нового года еще три недели. Да и будут их продавать на каждом углу.
— Так поедешь? Проветримся заодно, лесным духом подышим.
— А милиция? Оштрафуют за елку.
— Не бойся, мы у нас на даче возьмем.
— А батя позволит?
— А куда он денется… К тому же Новый год для бригады — послезавтра.
— Заканчиваем годовое задание?
— Вот именно. Только ребятам о елке ни слова.
Пригородный поезд на несколько секунд притормозил у разъезда Синицыно, и они выпрыгнули с высокой подножки на откос. Сразу за полотном начинался лес, уже прихваченный свежим морозом, но еще не потерявший своего терпкого дубового духа. Бригадир повел Федю просекой, по бокам которой зеленели елочки, догорали осыпанные порошей березы. Но господствовали дубы — рослые и нахохлившиеся, они островами возвышались над порослью послевоенных лет.
Одиннадцатого декабря, помнит Сергей, они пришли в цех за полчаса до начала рабочего дня. На проходной вахтер подозрительно оглядел большой, замотанный бечевкой сверток, велел показать содержимое. И только когда на него пахнуло свежей хвоей — смягчился.
— Ладно, проноси. Хоть и нарушение это!
В тепле цеха елка оттаяла, распрямилась. Поставили ее на табуретку у головного станка, рядом с инструментальным стеллажом, наскоро нарядили.
Маленькая была елочка, в метр всего высотой, но какой праздничный и лесной дух пошел от нее по участку, по всему механическому цеху!
Только на улице Неверов понял, что произошло.
Наряд-фальшивка остался у Соболева!
— Плохо наше дело, — пробормотал Бузулук. — Поди теперь объясняй, что ты не верблюд. Завтра он козырнет нарядом, будь спокоен. Я начальника во как изучил! Общенародно сведет с тобой счеты за длинный язык. Прошу товарищей убедиться, поймал жулика на месте преступления…
— Что вы панику развели? — закричал Бобриков. — А мы на что? Не знаем, что ли, как было дело? Пусть только…
Не думал Сережа, что так нелепо оборвется его пребывание в Эвороне. В том, что начальник пустит в ход наряд, почти не сомневался. Очень уж красноречиво улыбался Дмитрий Илларионович на прощанье. Надо же было быть таким олухом! Пришел обвинять и сам великодушно выложил оружие против себя. Теперь начальник не то что ему — кому хочешь рот заткнет…
Ничего не сказал Сережа ребятам, молча решил — уезжать надо. Стыдно получилось. Конечно, особо паниковать нечего, Бобриков прав. Но ославит Соболев — это уж точно. Лучше самому уйти.
Ну что ж, снова Воронеж. Обидно, не за тем сюда рвался. Будем считать, что переезд на Дальний Восток не удался…
Он выдвинул ногой чемодан из-под кровати.
— Успокойтесь, Сергей Павлович, — вдруг раздался в темноте тихий голос Горошка. — Что вы, в самом деле…
— Не трожь чемодан, — с угрозой произнес Толька Бобриков. — Я те трону!..
Не спали, оказывается, ребята!
Хотел Сережа объяснить, но вдруг подумалось — с чего это я? Что объяснять-то? Шапка на мне, что ли, загорелась?
Он с шумом задвинул чемодан обратно.
А на следующий день, в перерыв, на площадку прибежала из управления девчонка-рассыльная.
— Кто у вас Горохов будет?
— Ну я Горохов.
— Из бухгалтерии за тобой прислали. Премию, говорят, получить.
Горошек положил в горку кирпич, который держал в руках.
— А ты ничего не перепутала?
— Вот еще! У меня твоя фамилия на ладошке записана. Читай. Сам Соболев из бухгалтерии прислал.
— Больше Соболев ничего не велел передать? — спросил Неверов. — Меня не вызывал?
— Кажись, нет. Как вас?
— Неверов.
— Не-е, не вызывал. Про вас приказ на доске объявлений висит, это да. А так не вызывал…
— Какой приказ?
— Синими чернилами.
— Пойдем, — сказал Юра Греков.
Бригада во главе с Бузулуком торопливо спустилась в поселок. В управлении, как всегда, толпился всякий народ. Сережа, а за ним другие ребята протиснулись к доске объявлений, к листку белой бумаги, прихваченной кнопками.
Приказ был лаконичным:
«Назначить каменщика Неверова С. П. бригадиром комплексной бригады».
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вчера, после ухода Сережи, Соболев спрятал принесенный им наряд в сейф. Положительно, мальчишка решил сломать себе голову. Дело хозяйское. Сколько таких правдоискателей уже попадалось ему на пути! Но этот особенный… Соболев предложил себе забыть недавний разговор, и через минуту он уже почти не думал обо всей глупой истории.
Н-да, Неверов…
Перед Дмитрием Илларионовичем на столе тихонько постукивали часы в массивном корпусе из кроваво-красного плексигласа — делает же наше отечество вещички! На что они рассчитывают, выпуская подобные часы? Или вот такую ручку? Соболев воткнул в гнездо-подставку тяжелое перьевое чудище харьковского производства. Вот такие дома? Взгляд его скользнул за окно, на холм, где рядком стояли первые пятиэтажки из силикатного кирпича.
«Впрочем, — примирительно сказал он сам себе, — такие дома произвожу как раз я. И всех они устраивают, вот что мило».
Половина рабочего дня уже пролетела, не успел оглянуться. Дмитрий Илларионович полистал странички отрывного календаря, просматривая записи. Ага, послезавтра вечером совещание в тресте. Сегодня там получат цифры, следовательно, речь пойдет о срыве январского задания. Будут, Соболев поморщился, вправлять ему мозги. Он уже сам начинает говорить и мыслить категориями этого всепроникающего жаргона. Ну что ж, вправлять — так вправлять. Прокрутим.
Морозы — морозами, товарищ Соболев, но где техника, которую тебе дали? Почему не обеспечен фронт работ? Любопытно, как им нравится требовать именно абстракций. Спроси любого за столом президиума — что значит обеспечить фронт? Из каких компонентов сие блюдо составлено, при какой температуре варилось, на чем замешан соус? Не ответят. Растеряются, за идиота примут. Но требуют! Или такое — наладить должный контроль. Должный. Привести в соответствие с требованиями. Организовать людей. Глубже продумать… На какую именно глубину? Неплохо также — дать простор инициативе…
В тресте сначала выпустят вперед оратора из производственного отдела. Он заведет речь об организации труда. После этой затравки (слово-то, слово!) начнется главное: выступят начальники отделов, кто-нибудь из замов, потом, под занавес, и сам шеф. Шеф сперва скажет немного и с юморком, с прибауткой, он — демократ, сейчас это популярно среди людей его ранга, будет ждать оправданий…
Соболев усмехнулся. Нажал кнопку на ребре стола. За дверью послышался всегдашний, приятный уху перестук каблучков («Старый ты козел, Митя, — сказал он себе добродушно, — пятьдесят давно стукнуло»).
— На пять часов вызывай мастеров и начальников участков, — произнес он сухо вслух. — И бригадиров.
В пять часов придется повысить голос, потом дать людям остыть и затем уже «выдвинуть идею» о повышенных обязательствах на февраль. Высказать ее должны снизу. Кто-нибудь из мастеров? Соболев снова нажал кнопку.
— Пошли рассыльную за Вадимом.
Оправдания? Чего захотели! В тресте он полностью признает вину. Согнет выю… А вместо оправданий выложит на стол повышенные обязательства. Средство действует безотказно. Соболев придвинул к себе стопку бумаги и принялся бегло, щуря глаз от дыма папиросы, набрасывать цифры для обязательств. Голова его была занята этой бумагой, но где-то под диафрагмой, где, говорят, положено помещаться душе, он испытывал раздражение — как при вынужденном просмотре надоевшего, много раз смотренного кинофильма.
Там, в тресте, его назначение считают почетной ссылкой. В значительной степени он сам распространил слух о гибельных условиях на таежной стройке, чтобы послали именно его. Почетной — потому, что Эворон приобретал известность: ударный, значительный объект, новое большое месторождение… Соболев — стреляный воробей, застал он в Эвороне примерно то, что и ждал: вполне дикое место, на котором еще надо разворачивать работу.
Дмитрий Илларионович, на удивление многим своим коллегам — руководителям строительных подразделений треста, старался начинать вот так, на диких местах. Понимая неизбежность первичных трудностей, выговоров, нехватки всего на свете и транспортной изоляции. Все беды компенсировались, прежде всего — возможностью самому создать команду. С самого начала подобрать людей для каждой ячейки, каждого дела. Проверить и расставить исполнителей, а не приходить в сложившийся коллектив. Увольнять, как и тасовать, трудно и небезопасно.
Для Дмитрия Илларионовича всегда было принципиальным окружить себя людьми понимающими. На которых можно положиться.
С каждым годом эта задача усложнялась. Зато охотники ставить палки в колеса размножались, похоже, простым делением.
Сегодня приходил уже один из них. Соболев вспомнил возмущенное, пышущее жаром лицо Неверова. А мальчишка, видимо, с извилиной! Понимает что к чему. Нарядик обстряпал грамотно, как будто всю жизнь этим занимался. Любопытная коллизия намечается.
Завтра Неверов прибежит сюда, разумеется, сбитый с толку. И встретит добродушно протянутую руку. Садись, бригадир. Ты что же, за зверя меня принял? Дмитрий Илларионович умеет ценить умных людей, которые… как это сказать… заботятся о своих товарищах. Принимай бригаду. Не тушуйся (слово-то, слово!), будем работать!
Наступал такой час, когда в сенях хлопала дверь и добрую минуту по избе-общежитию разносился топот. Ребята уже знали, в чем дело, Неверов глядел на будильник и говорил Саше Русакову:
— К тебе.
Саша молча кивал. Лежал он в своей излюбленной позе — лицом в потолок — на высокой пружинной койке, закрыв глаза, на груди, обтянутой тельняшкой, — баян. Мехи невидимо шевелились, из дырочек в планках старого инструмента ползла слабая мелодия.
Ребята были погружены в воскресную расслабленность, в хвойное тепло общежития. Уже позднее утро, а двигаться неохота, только Горошек крутился у зеркала — собирался. Ему уже было куда собираться — вот пацан!
Приоткрывалась дверь, показывалась седая голова.
— Можно?
Это пришел Афанасий Бельды, отец Гели, — старый, морщинистый, как сушеный лосось, нанаец, директор местного магазина. Правой руки у Афанасия нет по самое плечо.
Бельды старожил здешних мест, помнит он времена, когда повсюду в халдоми качались вековые кедры и к Силинге на водопой пробирались из тайги сохатые. Спокойно было в халдоми. Сохатый пил студеную воду, и, если за перекатом вдруг с хрустом обламывалась еловая шишка, зверь равнодушно поднимал голову, и с мокрых его губ на траву падали капли. Бояться было некого.
Большую надежду возлагал Сережа на дядю Афанасия — но пока не подступал к нему, случая подходящего не выпадало, а при всех, в комнате, расспрашивать не хотелось. Бельды вырос в Эвороне, и отец его, и дед — тоже…
Познакомился старый Афанасий с Сашей Русаковым в клубе, когда Саша опробовал прибывший по почте для оркестра тульский баян. Русаковская музыка неожиданно погрузила случившегося рядом нанайца в тихую задумчивость. Он присел рядом с баянистом на ступеньки сцены, уставился ему в глаза и начал медленно покачивать головой.
Потом Афанасий стал приходить в неверовскую комнату по воскресеньям и, многократно извинившись, устраивался рядом с Русаковым на уголке его койки. Саша лежал на спине, закрыв глаза, мехи шевелились, Афанасий покачивал им в такт головой. Когда мелодия обрывалась, он словно просыпался, встряхивал волосами.
— Не может спокойно слушать баян, — пояснял Геля, проводив отца. — Сколько помню — всегда такой был…
— Музыку любит, понятное дело, — отвечал Русаков. — Кто ж ее не любит.
— Не-е, — отрицательно качал головой Геля. — Не музыку, а баян. А почему — не говорит.
— И ты не знаешь? — интересовался Бобриков.
— Сколько спрашивал — только смеется.
— Скрытный он у тебя…
— Какой-какой?
— Ну, трепаться не любит…
— А-а. Нет.
— Я все-таки спрошу про руку. Не обидится? Где он ее потерял, на фронте?
— Отец не воевал, однако. Спроси, спроси…
И, к удивлению Гели, Афанасий рассказал про свою руку. Говорил он глухим тенорком, медленно, без выражения, только глаза чуть-чуть расширялись и снова сходились в щелочку. Геля слушал и оглядывался на ребят. Неверов — с красными пятнами на лице — тряс Афанасия: «Дальше что, дальше, дядя Афоня?». Когда Бельды дошел до Ржавой пади, ребята ему не поверили.
Тогда старик позвал их с собой.
Лыжи у Бельды короткие, бежал он быстро, часто семеня ногами. Со стороны посмотришь — кажется, скоро устанет нанаец. Но вот уже Русаков и Греков, идущие за стариком широко, на спортивный манер и с мастерским прихлопом, стали отставать, уже Неверов и Бобриков воткнули палки в снег, тяжело дышат, а однорукий старик все бежит. У сухой обгорелой сосны остановился, обернулся к молодым, морщинистое лицо улыбается.
Кончились вырубки в халдоми, затянулась хвоей долина, пошло мелколесье. Помаячил в вышине недолго флюгер аэропорта и тоже скрылся. Труднее стало бежать. Бельды петляет между деревьями, островками кедрача, выбирает путь в Ржавую падь покороче. То спускается к берегу Силинки, к сугробам, нависшим надо льдом, то снова забирает в чащобу. По вершинам елок катится холодное медное солнце, растет иней на бровях.
У Шаман-камня, часа через четыре после выхода из поселка, Афанасий разрешил устроить привал, и то ненадолго. До темноты надо вернуться, нечего делать ночью в тайге. Толька Бобриков пустился было в рассуждения о происхождении Шаман-камня и о невидимых нынче рисунках, которые он лично щупал, но Афанасий прервал его, раздал ребятам сухие, скрюченные веточки лимонника, захваченные им с собой, велел пожевать и спешить.
Скоро и скалу потеряли из виду. Стал Афанасий сворачивать к сопке, крайней слева из четырех, что показались впереди. Сопка крутая, сплошь поросшая хвойными зарослями, да такими густыми, что окунулись в них — и сумерки наступили. Старик прежде всех залез на вершину, на обрыв, к солнцу, шибко дует в рукав — согревается.
Простор открылся с вершины. Как с корабельного мостика, широко все видать. Седыми волнами тянутся к отпрянувшему горизонту холмы. В распадках между ними и на застывших марях — болотных низинах — лежат глухие тени. На полпути к соседней вершине замерло тонкое облако. Совсем рядом, кажется. Размахнулся Геля снежком, швырнул — и все увидели, пока летел белый ком, что облако обманное, не близко оно, ой как далеко. Исчез внизу снежок — и снова приблизилось облако, дразнит…
Афанасий указывает единственной своей лыжной палкой вниз.
— Ржавая падь.
По его лыжне, в обход обрыва, ребята спускаются в густеющие сумерки. Внизу, в мешанине снежных веток и бурелома, старик командует:
— Снимай лыжи. Недалеко, однако.
Проваливаясь в наст, выбрались на пологую, под углом к небу, поляну в каньоне меж глыбами камня и насупленными осыпями. По бокам каньона тесным строем, часовыми, стоят мохнатые кедры. Пройдешь по этим местам чуть в стороне от выбранной Афанасием тропы и не заметишь поляну. Посреди нее белеют шапки снега над пнями, а в самом центре — криво сколоченный из березы крест.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На памяти старого Афанасия халдоми, а в особенности Ржавая падь, не очень почитались нанайскими охотниками. Да и гураны, русские переселенцы, обходили ее стороной.
Не то чтобы совсем дурная слава ходила по тайге про эти места. Но слушок был, что в долине Силинги, сразу за Шаман-камнем, охота неважная, ушел из этих мест и сохатый, и медведь и даже белка. Тяжело дышится, что ли, зверью на болотистой почве?
На десятое лето после войны русских с японцами приехал по воде из Хабаровска в стойбище Эворон большой начальник с инструментом. Мать рассказывала потом Афоне — совсем большой начальник, с погонами и рыжей бородой. Выгнал мальчишку и его мать из хурбы, сам стал жить в доме Бельды.
Хорошо. У Бельды лодка долбленая, можно в лодке спать. Молчит мать, молчит Афоня. Ходит начальник по тайге, белок не стреляет, землю ковыряет инструментом, спит в оврагах — в оврагах-то и ковыряет. Что-то ищет. Знает Афоня, что ищет. У него у самого в лодке лежат красные крючки, кованные из камня, найденного в халдоми. Потому что халдоми — сумка сокровищ. Молчит Бельды.
Два лета ходил бородатый начальник по тайге, на третье нашел халдоми. Афанасий видел — воротился начальник с красными камнями и говорил сам с собой в хурбе:
— Невероятно! Голубая медь! Святой бог!
Потом снова уехал в Хабаровск, но скоро вернулся злой и с забинтованной башкой. Афоне было тогда уже целых четырнадцать лет, вырос он жилистым и крепким, настоящим охотником вырос. Поглядел рыжебородый начальник на него задумчиво и не стал больше выгонять из хурбы, сам ушел в тайгу…
Долго живет дед Бельды на свете.
Утащила, помнит, щука последний красный крючок. Было это в год, когда на месте русского села Пермского и нанайского стойбища Дземги — там жила тетка Афони по отцовскому роду — начали строить город Комсомольск.
— В тридцать втором году, — подсказал Греков.
Однорукий нанаец кивнул…
Не близкая дорога от Эворона до стойбища Дземги, однако проделал ее Афоня к неудовольствию матери и радости тетки. К тому времени считался Бельды одним из лучших добытчиков на Силинге, много помогал стойбищу бороться с голодом и в зимнее время. И вот ушел на Амур, бросил промысел. Стал комсомольцем и начал работать на лесосплаве.
Там, на лесосплаве, и стащила щука последний красный крючок, а где новый взять? Крючки — большая ценность была, особенно по тем временам. И вздумал парень вернуться ненадолго в Эворон, в родные места, пробраться через болота в халдоми, в Ржавую падь, где красный камень. Ничего не сказал Бельды сплавщикам, только тетку предупредил, куда идет.
Ходил Афоня по тайге, ходил — не может найти заветного места, отысканного еще в мальчишеские годы. Заплутал. День ждала Афоню тетка, три ждала, весь табак выкурила. Через неделю привезли его в Комсомольск еле живого, в крови.
После этого несчастья пошел среди нанайцев про Ржавую падь совсем нехороший слух. Говорили, не вернулись оттуда два русских охотника. Увел их горностай в топкое болото. В другой раз перевернулась лодка в верховьях Силинги. Доплыла, перевернутая, до Силинского озера, а где рыбак — неизвестно…
Случилось же с Афоней вот что. Разыскивая Ржавую падь в халдоми, наткнулся он на сломанный папоротник. Почесал затылок Афоня — не шел он по папоротнику. Опустился на колени, раздвинул траву — след. Непонятный след.
Охотником был Бельды. Забыл он про крючки, про красный камень, про все забыл. Пошел по следу. И привел его след на кедровую поляну, что в каньоне между сопок и осыпей, в глубине халдоми. Глянул Афоня из-за ствола вниз — домик стоит на сваях, чтобы зверь не достал. Откуда в таежной трущобе домик? Да еще такой чудной? Подполз поближе, отклонил ветку, слышит — скрипнула дверь в домике, видит — тяжело спрыгнул с высокого крыльца человек с коротким ружьем.
Совсем старый человек, с белой лохматой головой, только брови рыжие. На плечи накинут бабий платок. Узнал его Афоня. От удивления сжал он ветку, за которую держался, и она звонко сломалась. Поднял голову старик, схватил ружье и выпалил на звук. Обожгло Афоне правое плечо.
Стиснул зубы нанаец, не закричал. Потому что лохматый глядел в его сторону. Покачал тот головой, бросил ружье на землю и снова полез по лесенке в домик.
А Бельды пополз назад. Где-то на Силинге подобрали его геологи и отвезли в Комсомольск…
Пришел багаж и застрял в Хабаровске. Железной дороги в Эворон пока нет. Принесли в общежитие почтовое уведомление на имя Горохова и Грекова — явиться для получения, имея при себе документ. Отпустил Бузулук одного Горошка и то с выговором: «Кто ж по железной дороге отправляет сюда барахло? Хоть бы справки навели в своем Воронеже, где находится Дальний Восток».
Федя полетел и, подобно багажу, тоже застрял в краевом центре. Чтобы ребята не волновались, «отбил» разъяснительную телеграмму, копируя гнусавый динамик информационной службы:
«Обратный вылет задерживается неприбытием самолета и циклоном на трассе».
Первый день он провел в хлопотах — на железнодорожном вокзале получил чемоданы, свез их в аэропорт, выстоял очередь, зарегистрировал билет назад. Потом рейс отложили. Ночевал возле вещей в кресле на втором, застекленном, этаже. Но выспаться как следует не удалось. У соседки по креслу, худенькой женщины лет тридцати с пепельными сбившимися волосами, на руках была девочка, она все плакала, как тут уснешь.
Часа в три ночи он предложил ей уложить меньшую на кресло. «А я похожу, не беспокойтесь». «Ладно, — сказала женщина, благодарно и грустно подняв на него серые глаза. — Как устанете на ногах, мы сразу освободим». Горошку очень понравилось, что к нему обратились на вы.
За окнами, на летном поле, мело. В свете прожекторов вихрились, пылили серебром сугробы у шасси застывших «илов» и «ту», у самоходных трапов. Аэропорт был набит транзитниками; дальневосточники расположились у стен и на сдвинутых креслах основательно, надолго, захватили непродуваемые сквозняком места и ступеньки лестниц, обустраивали временное жилье. Люди новые, приезжие с запада, легкомысленно упустившие момент, оставались на ногах — час за часом они утомленно ходили по узким проходам меж чемоданов и тел, вполголоса возмущались местными эгоистичными порядками, курили на улице, возвращались в здание аэропорта, подолгу изучали ассортимент в табачном и аптечном киосках, читали плакаты, надоедали справочному бюро.
Утром Горошек отправился с первым автобусом в город — вылет опять отложили, ориентировочно еще на сутки. Соседка и ее девчонки спали. Федя потоптался возле них, но будить не решился, хотя надо бы попросить, чтобы приглядели за вещами.
Ему хотелось увидеть Амур, все-таки самая большая река в Союзе. С обрыва в городском парке открылась ровная белая степь, далеко ограниченная цепочкой сизых гор, и если бы не черные точки по всей степи — поодиночке и группами сидели любители подледного лова, — он не догадался бы, что так широк Амур.
Горошек побрел по утреннему заиндевелому городу, вдоль набережных, вмерзших в метровый лед дебаркадеров, поднялся по крутому переулку на главную улицу, она вывела к площади, заваленной сугробами, среди которых тут и там цветными пятнами торчали фанерные терема и неубранные избушки на курьих ножках — остатки недавней новогодней ярмарки. Ветер тянул по площади серебряную и золотую канитель, в снег были втоптаны пожухлые еловые ветки, и это зрелище промелькнувшего здесь, ушедшего праздника настроило Федю на тихую и грустную волну, стало жаль — не кого-то или чего-то, а просто жаль в груди, как случалось, когда он слушал в воронежской филармонии Моцарта или Шопена.
Он вдруг заметил, что ускоряет шаг, торопится назад, в аэропорт.
Женщина в его кресле улыбнулась Феде, как старому знакомому. Теперь, при дневном освещении, она оказалась еще красивее, он разглядел и темные полукружья теней под глазами, сразу уверился, что у нее горе. Девочки играли возле окна. Горошек сел рядом с женщиной, старательно придумывая, о чем заговорить. Он точно знал, что заговорить нужно, отвлечь ее от невеселых, наверняка невеселых мыслей.
Неожиданно заговорила она сама.
О пустом — как душно и тесно здесь, в переполненном зале, никогда не думала, что так много людей летают, почему мало кресел, куда он уходил, что слышно о циклоне? Но Феде за каждым словом чудился иной, скрытый, понятный только ему смысл. Горошек спросил чужим голосом, куда они едут, услышал — на запад и сразу выдохнул воздух, насупился. Она поглядела на него, выпростала из шубки тонкую, в голубых прожилках руку и тронула за рукав тулупа, словно все понимая:
— Мы, кажется, засели здесь надолго.
У него от этих слов гулко застучало сердце.
— Давайте знакомиться, благодетель, — кивнула на федино кресло, — меня Ольгой Николаевной зовут…
Он почувствовал — это все именно кресло, это все аэропорт, и двое суток ожидания, и больше ничего! Но словно воспрянул.
— А я Федор! В Эворон добираюсь. Не слыхали? Нет — на севере…
И стал сбивчиво рассказывать о халдоми, о своих ребятах и старике Бельды. Серые теплеющие глаза смотрели на него внимательно и открыто, как будто не впервые. Ему было внове магическое свойство вокзалов и аэропортов, свойство дороги — сближать полузнакомых людей.
Днем они вчетвером пошли обедать в кафе «Взлет» во дворе аэропорта, во «Взлете» ничего не было, кроме жареной холодной наваги. Ольга Николаевна выбирала кости из рыбы, низко наклонив голову, и Феде казалось, что она плачет — в кафе было темновато.
Потом гуляли по тропинке между елок, снова сидели в зале, синели окна, косо летели за ними хлопья снега, окна становились совсем синими. Заснули девочки, Горошек устроился на чемодане у ног Ольги Николаевны, закутанной в пятнистую шубку. Со страхом прислушивался — не объявят ли посадку.
Ее не объявляли двое долгих суток — сорок восемь самых тревожных и счастливых фединых часов. За это время он не вздремнул и не смог бы, только говорил и слушал, сторожил сон девочек и Ольги Николаевны — во время сна можно было безотрывно глядеть на ее лицо.
Еще за эти сорок восемь часов он, сам того не понимая, узнал Дальний Восток вернее, чем у себя на стройке за несколько месяцев. Восток, как магическая луна, повернулся к нему невидимой, неведомой стороной. Конечно, Ольга Николаевна не показывала еще Горошку писем, своего и наташкиного. Она совсем забыла о них, впоследствии нашлись в сумочке — впопыхах засунула.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Написаны письма были одновременно из Старого Оскола Белгородской области одному и тому же человеку.
«Гришенька, ты, видно, совесть окончательно потерял. Не знаю, кто я теперь — замужняя женщина или мать-одиночка. На соседей наших прекрасных не могу глядеть, они ведь все наперед понимают. Уехала бы к матери, да сам знаешь — как я там придусь с двумя девчонками.
Ну кто ты есть? Хоть бы детьми поинтересовался, твои ведь детки, не чьи-нибудь. Наташка, к твоему сведению, давно в школу пошла… За полтора года ни одного слова! И ни копейки, бесстыжий ты человек.
Новый твой адрес получила из магаданского отдела милиции. А что мне оставалось? На письма ты не отвечаешь. Самой лететь, ловить тебя по всему Дальнему Востоку? Не болела бы Юлька — честное слово, так бы и сделала, бесстыжий ты человек.
Из Магадана сообщили, что ты натворил в этом, Ягодном, поселке. Не знаю, чем сейчас занимаешься, но в последний раз, Гриша, прошу — возвращайся, хватит, хватит твоих полевых партий, буксиров, автоколонн и другого вранья. Из вытрезвителей, к твоему сведению, мне тоже документы переслали. За что мне такая жизнь? Чем я хуже других баб?
Телевизор пришлось продать и мое демисезонное тоже. Из Дома культуры я уволилась, работаю сейчас в техникуме — хоть вечера свободны. Комнату надо ремонтировать, на обои страшно глядеть, а наш папа… Зачем ты нас привез в этот Оскол? Кому мы здесь нужны?»
«Дорогой папа!
Позавчера меня приняли в октябрята. Учусь я хорошо. Наш класс взял обязательства. Вожатая сказала, что я маяк.
Мама мне каждый день рассказывает о тебе. Как ты покоряешь страшные пространства Дальнего Востока, где большое море, добровольцы, полярная ночь и трудности. Я очень горжусь, что мой папа герой и покоритель Дальнего Востока. Все в классе мне завидуют. Даю тебе торжественное слово получить во второй четверти одни пятерки.
Оба эти письма бородатый человек в телогрейке и оленьей шапке пускал в ход, если не было других средств или другие средства отказывали.
Его хорошо знали в магаданской гостинице, где люди живут подолгу, по-домашнему, особенно в затяжную зимнюю пору, когда в столицу Колымы прилететь можно, а улететь не всегда. Знали на «постоялых дворах» и в общежитиях других городов и поселков вдоль великой колымской трассы — дороги к Ледовитому океану, знали в Ягодном, Певеке, Эгвекиноте, Анадыре. А может, и не его знали, а похожего мужика, их много развелось здесь, вскормленных северным гостеприимством, той сердечностью и открытым нравом, — стучись в любую дверь! — коими издавна отличаются северяне, той сердобольной терпимостью к бедолагам всех мастей и жадным интересом вообще к новому человеку с запада, что немыслимы на материке.
Он был с запада.
С год он «зашибал» на кооперативную квартиру для своих (за этим и приехал) то за баранкой, то в порту на подсобных работах — идти в чертежники, как дома, не стоило, сезонные заработки оказались здесь не в пример выгоднее. Ловил морского окуня и минтая на сейнере, но больше одного рейса к берегам Камчатки не выдержал — «шкерить», разделывать, рыбу приходилось прямо на борту, в постоянной болтанке, шесть часов работы — шесть часов отдыха, но не усталость доконала, а одна пара спецрукавиц, выданных на рейс. У него они превратились в лохмотья уже после первой смены, не было сноровки, попросил новые — не дали. «Много вас таких, а рукавицы — дефицит». Руки у него от порезов, уколов и рыбьей крови распухли и саднили, последние дни сидел в каюте, глотая чужие насмешки и свои слезы, только дул на ладони. При расчете получил копейки.
Ну и плевать! Он впервые в жизни почувствовал себя вольной птицей, глотнул океанского ветра и таких пространств, что на западе лопнут — не представят.
Летом подвернулась хорошая работа. Что характерно, хорошая, стоящая работа подворачивалась постоянно и повсюду, без всяких хлопот и рекомендательных звонков, без анкет и отдела кадров. Подрядился перегнать двадцать лошадей с побережья в глубь тундры, в оленеводческий совхоз. С директором совхоза, чукчей-орденоносцем, сошелся и подружился в магаданской гостинице, покорил его сердце рассказом об уникальной Курской магнитной аномалии. На директорские крепко выпили. Орденоносец разглядывал фотографию белокурой жены, оставленной там, в сердце Курской Магнитки, щелкал языком. Добыл из своего чемодана шапку из выпороток, холок молодого оленя, сказал: «Ей» — и показал на фотографию.
С лошадками он никогда до этого дела не имел.
Ждали его в совхозе дней через десять, шел он по тундре, по сопкам, по травам, по кочкам и холодным лужам три недели. Этот отважный рейд (мельком глянул в библиотеке-читальне на карту) стал для него потом неисчерпаемым кладезем, хрустальным источником чистого заработка. Как он добрался живым и невредимым, имея еды на десять суток, не зная дорог, — осталось загадкой. Четырех лошадей не довел до места, утопил нечаянно в ледниковом, подтаявшем болотце, нежно-зеленом поверху, похожем на среднерусский луг.
Друг-директор у себя дома обернулся хозяином строгим, был суд, и погонщику лошадей пришлось расстаться со всем, что он скопил за год колымского флибустьерства. Возвращение домой отодвигалось.
К осени он устроился в один из рыбколхозов возле города Охотска бить нерпу. Зверя стреляли, когда море замерзло — нерпы выбирались на льдины и становились неповоротливыми.
Последним перед «кантовкой» местом работы стало управление «Северовостокзолото». Благородный металл в Магаданской области добывали в основном механизированным способом, мощными самоходными драгами, которые двигались, как корабли, оставляя позади себя застывшие пепельные волны отработанной породы. В этих отвалах и трудились старатели — артельно и поодиночке подбирали то, что упустили драги.
На разработках был сухой закон. В магазинах и передвижных торговых палатках продавалось все, кроме вина и водки. Вернувшись после старательского сезона на юг, в Магадан, к нормальной жизни, он понял, что больше лоток в руки не возьмет — опротивело. И с тех пор начал «кантоваться» — жить, чем бог пошлет, отложив на ближайшее будущее заботу о кооперативной квартире.
Пока таяли последние деньги, держался в гостинице — на виду у приличных людей, потом «на пару» с еще одним кантовщиком, Эдиком Мирским, бывшим гобоистом Хабаровской филармонии, как и он, подавшимся сюда на заработки, заняли комнату в ветхом бревенчатом доме у базара, на улице Портовой. Эдик промышлял на выпивку в порту, взгляд у него был снайперский — сразу определял, кто из моряков торгового флота вернулся из рейса с барахлом, с кем можно, без опаски нарваться на грубость, сговориться о сбыте. Сбытом занималась хозяйка дома, крупноносая женщина неопределенного возраста, носившая дома яркий японский халат. Эдик же только время от времени поставлял клиентов — это и было платой за проживание. Вокруг дома на Портовой кругами ходила милиция, и круги становились все уже.
Промысел Эдика он запрезирал. Его самого кормил язык.
Он обнаружил, что намаявшиеся в долгих рейсах моряки торгового и рыбаки тралового флота — сентиментальные в массе ребята, сошедшие на берег всего на неделю или того меньше, истосковались по новостям, по суше, по задушевной застольной беседе. Стал специализироваться на задушевных беседах. Оказалось — несложно. Моряки народ нетребовательный.
Исподволь формировался репертуар — истории о собственных мытарствах по белу свету, приправленные обезоруживающей самоиронией; пошли в дело и нерпы, охотиться на которых он прекратил по причине жалости к этим нежным амфибиям, плачущим человеческими слезами при виде охотника; и отчаянная мошка на золотых приисках, и верная далекая семья на Курской аномалии, и пешие его переходы с эскимосами по тундре, очень смахивающие по сюжетным линиям на что-то всем знакомое, родное, читанное в детстве; и лихие совхозные лошади, утопленные на болоте… Правда мешалась с вымыслом, сверкала в рассказах всеми своими гранями голубая Чукотка, аудитория горевала и радовалась вместе с ним. Присутствовавший изредка на дармовщинку на таких застольях Эдик Мирский, человек с артистическим образованием, с горечью отмечал творческий характер вранья — он так не умел. Вскоре Мирский сгинул, накрыли на фарцовке.
К концу навигации, когда бухту Нагаева навещали только ледоколы, для него наступали времена голодные и он отправлялся на свой промысел с попутными автопоездами вверх по зимней колымской трассе, делая привалы где можно. Шоферы — самая популярная профессия на Чукотке. Трасса в тысячах автомобильных огней. Машины везли лес и продукты, тракторы и горючее, буровые станки и кирпич, доставляли почту и новости. Захватывали и бородатого человека в телогрейке и оленьей шапке.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ольге Николаевне повезло, он оказался на месте, на улице Портовой, связанный на этот раз подпиской и предупреждением: «Или устраивайся в двадцать четыре часа, сукин сын, или посадим за тунеядство».
Она ужаснулась, увидев добровольную камеру — сырую конуру с занавешенным газетой окном, с консервными банками на столе, набитыми окурками, вдохнув застарелую вонь. Еще больше ужаснулась, разглядев и не узнав в бородатом, с воспаленными глазами и прыгающими губами мужике своего Гришу.
Место Мирского в комнате, на нарах, теперь занимал другой товарищ по вольной жизни, по случайности его дома не было, ушел разжиться пустыми бутылками.
Первыми заревели Наташа и Юлька. Потом заплакал и он — сел к столу и опустил голову, ничего не сказав для встречи.
Она стала раздевать девочек, поискала глазами — куда положить шубки, не нашла, бросила поверх чемодана. Смела липкий хлам со стола. Он теперь глядел на нее неотрывно, сквозь пелену слез.
— Где у тебя вода? Ведро?
Он встрепенулся, побежал в коридор, вернулся со ржавым ведром, показал, сморщив лицо, его дырявое днище. Снова убежал — перехватил на улице, на морозе, замеченного в окно сожителя, вытряхнул у него из кармана рубль сорок, все что было. Начали в четыре руки убирать комнату; привлеченная шумом, пришла хозяйка дома, сказала, поведя носом: «Вот вы какая красавица!» и «Ай да Гришка!», закурила папироску и велела Ольге Николаевне идти за ней — даст чистое одеяло для детей.
— Только на сегодня, — сказала Ольга Николаевна, — завтра мы уезжаем.
— Да, да! — закивал Гриша. — Мы с Оленькой уже решили…
— Где у вас магазин? — спросила она. — Молоко бывает?
— Я сбегаю, — ответил он. — Ты пока тут…
Обернулся к Наташе, присел возле нее и Юльки, на пол у нар.
— Сходим вместе, доченька?
Наташа замотала головой, вскочила и подбежала к матери. Юлька снова заревела.
— Немедленно перестань! — сказала ей Ольга Николаевна.
— Я сейчас, — сказал он. — Молоко, что еще?
Днем, накормив и уложив девочек, они сидели рядом, и он, уже воодушевившись, докладывал ей, прикрывая ладонью недавно полученную брешь в передних зубах, что пришлось ему пережить здесь за три сумасшедших года, по каким мытарствам пройти. Она волновалась, совсем как всегдашние слушатели, гладила его по руке. За окном круто вздымалась белая грозная сопка, быстро темнело, в три часа дня зажглись фонари на улице Портовой.
Денег, привезенных ею, на обратную дорогу не хватало.
Она послала его со своими сережками и обручальным кольцом в скупочный магазин.
Он взял и паспорта, чтобы не терять ни минуты времени, прямо из скупки побежал в агентство «Аэрофлота», приобрел два взрослых и два детских на утренний рейс через Хабаровск и Красноярск — прямого не было.
Когда вернулся домой, она дремала на его нарах, боком примостившись рядом с девочками, слабая улыбка блуждала по ее лицу. «Сморило, — подумал он. — И разница во времени. Тоже не пустяк. Хлебнули они из-за меня…» Он аккуратно положил билеты и документы на стол, погасил свет и, не разуваясь, прилег на соседние нары. Стал ждать рассвета.
Часов в девять вечера почувствовал — невмоготу. Выпить требовалось еще с утра. Не зажигая лампы, в свете уличного фонаря отсчитал на столе из сдачи пятерку. Подумав, вернул рубль назад. Оправил хозяйское байковое одеяло, соскользнувшее с Олиного плеча, в сенях накинул телогрейку.
Водки достал в пельменной, хотя в меню всегда значилось только вино — имелась здесь своя официантка Тося. Согревшись, подсел к гидрологам из Анадыря, они угостили пивом. За соседним столиком кипела речь о заполярном Билибино, где намечалось строительство атомной электростанции, он подрассказал трем молодым инженерам-энергетикам, нынче выезжающим на северную стройку, о тамошних исхоженных им местах. Инженеры выставили «Солнцедар».
Два часа спустя он покачивался в кабине грузового автофургона, шедшего по колымской трассе уже далеко от Магадана маршрутом в заполярное Билибино.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В аэропорту на втором этаже был детский кинотеатр. Горошек свел Наташу и Юлю на доктора Айболита, усадил, а сам вернулся в зал ожидания.
— Я сейчас же назад, Ольга Николаевна. Спросить только хотел…
— О чем, Федя? Не потеряются они там?
— Кто вас ждет на западе, в Старом Осколе?
— Ждет? Никто… Семнадцать квадратных метров…
— Так зачем туда ехать?
— А куда же мне деваться?
Тогда Федя убежденно сказал:
— К нам, в Эворон! Работа будет, хотя бы в клубе, или в детском саду, только что построили. Я верно говорю. И общежитие будет на первое время, наш бригадир постарается, он — человек. А потом квартира. На людях вам надо жить! В Осколе что? Одни воспоминания. Я побегу теперь в кино, вы ничего не говорите. После кино. Вы подумайте, ладно?
Она еще дома смутно чувствовала, что поездка на Дальний Восток, за Гришей — сплошное сумасшествие. Сорвалась, как в угаре, ни с кем не посоветовалась, девчонок потащила. Одним сумасшествием меньше, одним — больше…
Она разрешила поменять билеты.
А утром, наконец, выпустили вертолеты.
На складе СУ-1 Ольге Николаевне выдали такой же, как у Феди, овчинный тулуп и валенки. Посадили на пробу учетчицей в вагончик на участке неверовской бригады. Вечерами, когда она приводит Юлю из садика, Горошек торопится к ним в гости. И в маленькой угловой комнате Ольги Николаевны во втором женском общежитии стройки становится совсем тесно. Он забирается в угол со своей гитарой, тихонько перебирает струны, а чаще — помалкивает, глядит, как закутанная в шаль Ольга Николаевна гладит или кипятит молоко на электроплитке. Девочки не дают ей передохнуть, и вскоре они как бы забывают о Горошке. Только Ольга Николаевна изредка улыбается ему чуть-чуть.
Почти одновременно с возвращением Горошка, в первых числах февраля, случились в Эвороне два примечательных события.
Сначала к начальнику стройки Соболеву (приближенные люди Дмитрия Илларионовича уверены были, да и он сам не раз говорил, что ни родных, ни близких у него на земле не осталось, бобыль) приехала с запада мать. Впрочем, о том, что она мать, знал, кажется, один Толька Бобриков — по чистой случайности. Для остальных в поселке и в управлении осталась она ненадолго в памяти маленькой сухонькой старушкой в затрапезной бархатной шубейке, бог знает зачем появившаяся на молодежной стройке.
Подвозя ее на санях в поселок из аэропорта, выяснил словоохотливый Толька, что не видела миниатюрная старушка своего сына двадцать с лишком лет. Как началась война, так ушел сыночек. Ждала всю войну, после окаянной ждала, глаза лазоревые выплакала, в Москву обращалась. И вот счастье какое — нашелся. Пришла-таки бумага из этого, комитета ветеранов, жив ваш сын, бывший лейтенант отважный танкист Соболев Д. И., 1910 года рождения, занесла его судьба аж на крайний восток. Послала она ему радостную весточку от себя, но ответа ждать сил не хватило, собралась наскоро, продала за деньги поросенка, взяла заветный образок — Димитрия-воителя, закрыла на висячий замок свою одинокую хату под городом Лиски и подалась вослед за весточкой, в неведомый Эворон.
Услышав от Тольки, что Соболев в здешних краях — первый начальник, испугалась, заохала.
— Вы чего, бабуся? Радоваться надо! — не понял ее волнений Бобриков.
— Без гостинцев я! Мясца бы захватить! Какой он хоть из себя, скажи? Облик-то какой, сурьезный?
— Как огурчик, — ответил Толька. — Любительский облик.
— Не пойму я, — наморщила лоб старушка. — В теле?
Покачал головой Бобриков, разглядывая попутчицу, похожую на пожухлый, забытый в лесу грибок-опенок. Подивился причудливости природы: сын-то — коломенская верста. Танкист? Что ж ты, танкист, родительницу свою потерял, не нашел после войны? Вздохнул Толька, вспомнил, что и сам пока что ни одного письма домой не написал, не съездил — маманя небось ночей в Ольгохте не спит, всесоюзный розыск замышляет.
Доставил он старушку прямиком в контору, свел в приемную, указал на обитую дерматином дверь с табличкой. «Здесь ждите» — и отбыл со своим багажом на почту.
Маялась гостья сначала на табуретке, видели потом ее на завалинке возле управления, на морозе. В те утренние часы пустовато было в «Эворонстрое», пудреная секретарша в приемной, вся в кудряшках и с серебряным лаком на белых пальчиках, стучала на машинке заносчиво, косо поглядывая на старушку и тем смущая ее. «Черт знает кто только не прется к Дмитрию Илларионовичу!» — говорили ее пронзительные глаза. Старушка притихла.
В полдень, она все еще зябла на улице, мимо нее проследовал высокий, сутулый товарищ со значением в лице — она поднялась, поклонилась. Он рассеянно кивнул ей и отворил дверь в контору. Она стала ждать дальше, пристально рассматривая, примеряя на свою память каждого прохожего. Снова скрипнула дверь, выглянула кудрявая голова машинистки.
— Ну, где вас носит? — сурово спросила она. — Пришел Дмитрий Илларионович. Времени у него мало!
Старушка суетливо схватила котомку, досадуя, что проглядела Диму, поспешила в избу.
— По какому вопросу? — спросила секретарша, направляясь с докладом в кабинет к Соболеву и жестом приказывая гостье подождать.
— По сердечному, милая, по сердечному…
— Чего? — секретарша весело посмотрела на старушку и тонко хохотнула, подняв глаза к потолку. Гостья тоже прикрыла рот рукой.
…Старушка растерянно смотрела на давешнего седоватого сутулого товарища. И Дмитрий Илларионович вопросительно поднял брови над светлыми, стеклянно-внимательными глазами.
— Так слушаю вас? Она шепотом спросила:
— А Дима где? Дмитрий-то?
— Ну, я Дмитрий. В чем дело, гражданка? Она покачала головой.
— Какой же ты Дима?
— Кале-е-рия! — закричал Соболев, отклонив вбок голову и призывая секретаршу. — Что за цирк?
— Не в курсе, Дмитрий Илларионович! — ответило контральто из приемной. — С утра сидит, может, с приветом? Я на обед, Дмитрий Илларионович!
— Иди, — разрешил он.
— Беда, — сама себе сказала старушка.
— Так, — сказал Соболев. — Сейчас разберемся. Он встал из-за стола и плотно закрыл дверь.
— Можете спокойно мне объяснить, кто и зачем вам нужен? Я человек занятой.
— Вот, — она торопливо развязала на подоконнике узелки котомки, добыла из глубины иконку в резном окладе и пачку лежалых, обтрепанных бумажек и желтоватых фотографий, подала начальнику. — Сынок мой здесь в Эвороне, сказано, Соболев Дмитрий Илларионович! Только не ты, другой… Ты губастый!
— Это точно, не обидел бог, — кивнул начальник, принимая бумажки и надевая очки. — Поглядим. Вы садитесь, вон туда, на диванчик. Сейчас разберемся… А иконка-то у вас хороша, серебро?
— Серебро, батюшка. При ней Диму крестила…
Читал он поданные документы долго, внимательно, кое-какие листки даже на свет поглядел, потом перебрал фотографии. Хрустнул пальцами.
— Дела. Выходит, я ваш сын, Акулина Федотовна…
— Ты толком скажи, не томи, — попросила она, маленький скомканный ее подбородок задрожал.
— По документам выходит — родня мы. Все в точности, имя, отчество, фамилия. 1910 год рождения…. А другого Соболева здесь нет!
— Как то может быть?
Она негромко заплакала.
— Может, мать, может, — ответил он, глядя перед собой. — Все может быть на этом паршивом свете. Чего и не ждешь…
— И в танковых войсках служил… Ты почитай, почитай!
— Совпадение, мать! Страна у нас большая, Соболевых знаешь сколько?..
— Совпадение… Как мне теперь жить? Ты скажи.
Сгорбясь, она поднялась, стала собирать и увязывать в котомку икону, документы и фотографии. Плечи ее затряслись, седые жидкие волосы выбились из-под платка. Дмитрий Илларионович задумчиво сказал:
— Живи, Акулина Федотовна, и надейся. На бога надейся, будет его воля — отыщешь своего Диму.
Она встрепенулась.
— Я ли бога гневила? Молебен, едучи сюда, отстояла, к каждому прощеному воскресенью — толстую свечку, на Николу, на Петра, на масленую — по тонкой, восковой…
— По восковой, говоришь? — все думал Соболев.
— По восковой! Он вздохнул.
— А ведь большую дорогу ты, мать, проделала. Страну вдоль пересекла, как писатель Чехов. И сил хватило… Хворая небось?
— Ох, хворая! И руку щелкает, и со спины, вот тут, изламывает. Восьмой десяток разменяла. Так ведь к сыну!
— Понятное дело. Как еще старик тебя одну отпустил…
— Где старик? Помер старик, шесть лет на Первомай будет. Одна я.
— Родных совсем, выходит, нет?
— Одна как перст…
Голос Дмитрия Илларионовича ласковый, участливый.
— По нашему Эворону-то долго плутала, разыскивая меня?
— Не, добрый человек попался, свез от самого верхолета. На санях…
— Кто ж такой?
— Ох, не знаю, не знаю… Почту вез, будто… Худо мне, — она выпустила из рук котомку, пошатнулась, оперлась о стол. Соболев вскочил, поддержал ее. — Поворачивать мне надо, в Лиски.
Он нащупал во внутреннем кармане пиджака серебряный патрончик, вытряс на ладонь таблетку.
— Прими вот, Акулина Федотовна, валидол. Посиди, полегчает. Сейчас ко мне поедем.
Она было отрицательно замотала головой.
— И слушать не хочу, — сказал Дмитрий Илларионович. — Соболевы мы все ж таки. Приехала, так уж погости. Потом провожу тебя хоть до Хабаровска. А? О сыне своем расскажешь.
Газик его стоял у конторы, но шофера по обеденному времени не было. Начальник СУ подсадил в машину старушку с котомкой, сам взялся за руль.
— Далеко ли живешь?
— Не так чтобы очень… На машине мигом.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но если приезд Акулины Федотовны да и отъезд ее остались в Эвороне незамеченными, то второе событие вызвало толки, надолго привлекло к себе внимание стройки. И героем его оказался тот же Бобриков.
Холодный северный ветер сменился влажным, восточным, снова нахмурилось небо над землей, пали облака, дул ветер три дня и три ночи, неся по распадкам досрочное тепло моря, рождая великий скрип в кедровых массивах, — просыпалась, потягивалась после зимней спячки тайга. Восточный циклон достиг Комсомольска-на-Амуре, дохнул выше, севернее, вдоль по притокам большой реки, по ручьям и озерам. Рыхлыми стали дороги-зимники.
В управлении собрали бригадиров, провели опрос — кто из рабочих умеет водить трактор? Получена разнарядка на токарный станок, надо получить в городе, сейчас не получишь — потом поздно будет, перехватят. Выход один: посылать в Комсомольск трактор с прицепом, машина не пройдет.
Опрос показал — трактористов имеется в наличии восемь человек. Соболев лично просмотрел список и остановился на Тольке Бобрикове.
Инструктировал его сам.
— Ты парень таежный, потому тебе и ехать. Другому бы не доверил. В городе заберешь станок на базе треста, вот адрес. Мотор не форсируй. Главное что? Пойдешь в обратный рейс по своему следу. Это, как говорят, заруби на носу.
Только кивнул — не маленький. По своему следу — значит по проверенной тропе. И для ориентации.
Перед отъездом его разыскал на площадке парторг Пекшин, попросил захватить из города Петю Сухорадо — застрял в горкоме комсомола, звонит и звонит, надо выручать.
Сто километров от Эворона до Комсомольска проделал Бобриков на тракторе «С-80» за двое полных суток. Подогнал машину к складу, получил станок, погрузил в сани-прицеп, прикантовал, устал. Перекусил на улице пирожком с рыбой и отправился искать Петю Сухорадо. Обнаружил его к вечеру, в гостинице, злого, как черт.
— Выговор привесили! — обрадовавшись свежему человеку, закричал бывший шофер. — Не-ет, хватит! Не желаю я больше никакой комсомольской работы. Вернусь в Эворон — и привет. Пишу заявление!
— За что выговор? — удивился Бобриков.
— За обряды, понимаешь. Где, говорят, у вас на стройке новые обряды и праздники? Где, говорят, символика? А? Я им объясняю — какие там обряды, нам бы людей сотен пять, домостроительный комбинат строить надо, а некому. Символика…
— А что за обряды такие?
— Почем я знаю? Вот, — потряс он машинописной брошюрой, — выдали инструкцию. Комсомольские свадьбы и всякое такое…
— Дай полистаю?
— Листай, если интересуешься. Слушай, а может, тебе и поручить, раз интересуешься? Всю эту канитель? Наладить в масштабе Эворона?
— Мне? А что! У меня свадебный обряд уже имелся, накоплен опыт. Могу поделиться с народом, а почему нет, вот только баба после обряда сбежала…
— Ну?
— Стремительно. Где-то здесь в городе обретается. А обряд был по первому разряду, фату приобрел с оборками. Председатель колхоза лично речь толкал, альбом для фотографий вручил.
В обратный путь тронулись на рассвете.
Подошел трактор с санями к Силинке ночью. Сухорадо спал в кабине, Толька сидел за рычагами. В разрывах низких торопливых облаков мелькала луна, изредка налетала снежная крупа, била по стеклам, ближе к Эворону ветер переменился, стало холоднее. След был хорошо виден.
Медленно пустил Бобриков машину по льду. Почти у противоположного берега затрещал лед. Непосильной оказалась для него железная ноша — сначала трактор, потом многотонный станок. Разошелся лед под санями, провалились сани со станком в двухметровую толщу воды, потащили за собой трактор.
Успел бы выпрыгнуть Толька. Но рядом спал, похрапывая, Петя, и Бобриков бросился его расталкивать. Так и потерялись дорогие секунды. По горло оказались в ледяной воде.
Цепляясь за края разлома, выбрались из обжигающей полыньи. Мороз тут же прихватил одежду. Оба были порядком напуганы и сначала не почувствовали холода.
— Теперь мне точно каюк, — сказал Бобриков и сел на снег, стал стаскивать валенки. Вода, хлюпая, струилась по макушке трактора, темным пятном расплывалась вниз по льду.
— Брось трепаться, — ответил Сухорадо, — живые! Но ты молоток, если бы не ты… Не забуду!
— Засудят за трактор и станок, — пояснил Толька, у него начали мелко дрожать, постукивать зубы.
— Эх, портфель там остался… Засудят? Сдурел… Давай по-быстрому, хватит отряхиваться, надо двигать отсюда!
— Сколько до Эворона, как считаешь?
— Километров двадцать будет.
Брели они вместе часа полтора. Полушубок комсорга и толькин ватник смерзлись до каменной твердости. На коленях брюки начали ломаться, крошиться и отлетать кусками при ходьбе. Затем Сухорадо отстал, сознание у него начало мутиться, и Бобриков потащил парня на себе. Ночь дышала чернотой, а видел Толька радугу — явственно. Обессилел, свалился с ношей он у самого домика Тани Куликовой, в виду поселка.
Спасать трактор снарядили самоходный кран, бульдозер-тягач и бригаду Неверова. «Ваш этот Бобриков? — кричал на площадке Соболев. — Вам и вытаскивать! Кровь из носу, а чтоб обе машины были на месте!»
— Мы-то вытащим, — пообещал Сережа, — а Бобрикова вы сами послали, между прочим.
— У него на лбу не написано — я, граждане, растяпа.
— Растяпа? — переспросил парторг Пекшин, новый человек на стройке. — Ну нет! Мне из газеты звонили, из города — просили заметку о нем передать.
— Пиши, пиши. О том, как он технику государственную гробит… Однако, беспроволочный телеграф у нас на уровне! Уже в Комсомольске знают!
— Зря вы кипятитесь, Дмитрий Илларионович, — тусклым голосом заметил вежливый, но въедливый (как определил его для себя Соболев) парторг. — О парне в поселке говорят. Повел себя как подобает.
Начальник СУ взял невысокого, коренастого, чем-то напоминающего колхозного бухгалтера Пекшина об руку, сказал примирительно:
— Пора нам подумать, Николай Николаевич, кого считать героями. Не тридцатые годы, не война, чтобы людей на себе таскать да на амбразуры кидаться. Читал — на целине парень сгорел? Герой? Как трактовать. Лучше уж не создавать условий для такого героизма…
— Согласен, — кивнул Пекшин, высвобождая руку, — но отчасти. Хвастать сегодня палатками на снегу да штурмами действительно нечего. Но и Неверов прав — вы сами послали трактор в Комсомольск. Или нет? Это к вопросу об условиях для героизма.
— Ты же знаешь, разнарядку на токарный год выбивали.
— Грейдерная дорога только к весне будет, Дмитрий Илларионович. И вы это хорошо знаете. Следовало принять в расчет, выбивая…
— Эх, Николай Николаевич, наивный ты человек. Будто впервые на стройку попал! К весне наш станок уже где-нибудь во Владивостоке бы оказался. На Курилах.
— Не уверен.
— А я — так знаю. Трестовский порядок.
— Какой же это порядок? Глупость. С ним конфликтовать надо, — спокойно сказал Пекшин.
Соболев не удержал короткий смешок.
— Конфликты — дело на любителя. Попробуй при случае. Потом расскажешь, что получилось…
К помороженному Бобрикову между тем с утра бегали делегации. Толька лежал в комнате общежития в бинтах и компрессах, под двумя одеялами, кусал губы от боли, но стойко улыбался. С Петей Сухорадо вышло хуже — пришлось отправить в санчасть стройки. Бобрикова спасло, видимо, то, что всю ночь двигался. Тане Куликовой он пожаловался, когда она поправляла ему подушку:
— Цветов нанесли, понимаешь, конфет. Что я, барышня-крестьянка? И хоть бы кто — для согрева…
— Какого согрева? — поджала Куликова губы. — Толька, Толька…
— При обморожении, спроси любого врача, полагается…
— Растирать, а не внутрь! Понял? Ты, Толя, за ум берись, о тебе в газете напишут.
— И заслуженно! Давно следует. Меня, Татьяна, с малых лет недооценивают.
— Кто, кто тебя недооценивает?
— Ты, к примеру. Как дамский танец, так нос воротишь…
— Ладно выдумывать! На себя погляди, в каком виде в клуб являешься… Брюки бы погладил, танцор.
— Если в этом дело, оторву себе новые брючки, будь уверена!
— И в парикмахерскую сходи.
— А так не нравлюсь?
— Об этом история умалчивает…
Руководил спасательными работами на Силинке Степан Дмитриевич Бузулук. За ночь пролом схватило свежим ледком, его обкололи ломами вокруг трактора. Застропить утонувшую машину взялся Саша Русаков — во время флотской службы ему приходилось нырять в ледяную воду.
Возились полдня, пока тягач наконец дал задний ход, трос натянулся и «С-80» начал медленно, выливая воду изо всех щелей, выползать из полыньи на берег.
Рядом с проломом Горошек разглядел несколько прихваченных морозом отверстий во льду. Насчитали восемь лунок, и все они были аккуратно просверлены между следами трактора.
«Так, — сказал Бузулук. — Похоже, кто-то помог Тольке провалиться…» — «Может, рыбаки?» — спросил Неверов. — «Все может быть. Только зачем понадобилось долбить на переезде?»
Детство свое Сережа старался не вспоминать, но помнил остро и больно. Так, словно не минули годы, словно вчера брел он, обутый в бурки и закутанный в мамин платок, вдоль ледяной черной Фонтанки, — помнил недетской памятью.
Не было последовательности в картинах, что вставали перед ним неожиданно, как из сна, узнаваемые мгновенно и тут же туманящиеся, тающие. И как во сне, прерванном пробуждением, терялись очертания, смешивались цвета и лица, голоса и запахи. Оставалась тревога. Сон обязательно надо досмотреть, но он неуловим. Может быть, завтра ночью вернется город, вернется маленький черный сфинкс с отбитой лапой?
Уже двадцать лет длился, становился его второй жизнью сон — и не кончался…
Была в нем больная точка, была в сновидении загадка, которую надо разгадать, — лицо отца. Он помнил запах ремней на отцовской гимнастерке, слышал звук его твердых шагов на лестнице, слышал скрип двери — и все. Память, как и сон, не подчинялась приказаниям; для Сергея, впрочем, и сон и память давно слились в одно целое. Дверь отворялась, но за ней только клубился морозный пар с улицы, и он не успевал, не успевал разглядеть отца — чтобы знать его навсегда.
Что из того, что была фотография? Старая фотография начала войны, где отец был снят на полевом аэродроме, улыбающийся знакомой улыбкой — по себе знакомой? Там, за морозной дверью, было иное лицо, настоящее. Его-то и нужно было вспомнить и запомнить. Он засыпал с тайной надеждой.
Но видел каждый раз только холодный парной провал двери на лестницу.
Видел еще свою улицу, мощенную булыжником, по которой переваливаясь ехал грузовик-полуторка, и сразу же этот грузовик лежал на боку, облепленные грязным снегом колеса вертелись в воздухе. А на белой земле — рассыпанные черные буханки хлеба. Люди нагибаются и собирают их, но не забирают себе, не разбегаются в разные стороны, прижав хлеб к груди, спрятав за пазуху, — нет, стоят молча и мрачно у штабелька черных, еще слегка дымящихся, но уже по уголкам покрытых инеем теплых кирпичиков. И вот из-за поворота визгливо выруливает новая машина, и люди начинают укладывать остывающий хлеб в кузов и плакать.
Сначала вместе с Иваном Семеновичем, батей, а повзрослев, и один, ездил он в Ленинград, отыскал далеко от Невского проспекта, на Фонтанке, маленького черного сфинкса. Был он тот и не тот. Стал теперь зеленовато-серым, с вызолоченными целыми лапами, а позади, за спиной, где — во сне — тоннелем уходила узкая улица к его дому, никакой улицы не было. Была площадь в искрящихся трамвайных путях, в ее глубине маячила высокая, монументальная, как целый город, уходящая к небу гостиница из светлого камня.
Он уже сомневался, того ли сфинкса нашел, но вдруг узнал дом на противоположном берегу Фонтанки, за мостиком. Вечером узнал, когда стемнело и на красно-дымном закатном небе, на зареве вдруг обозначились изломанные, зигзагом, очертания старинного петербургского здания, узкого, как щель, и башенка-бойница на его крыше. Этот дом, вспомнил он, был похож на полдома. Этот дом был из его сна!
Иногда видел позднее лето и землянику, которую они собирали вдвоем с мамой где-то у поросшей соснами горы.
Мама была в белой косынке и босая, в руках у нее лопата — как и у множества других женщин, молодых и старых. Они роют глубокие траншеи на увядшем, грязно-буром картофельном поле. То и дело попадаются тяжелые влажные клубни. Сережа подбирает их и носит, складывает в горку.
— Помощник ты мой! — говорит мама. — Вот погоди, сходим за земляникой…
Они идут к горе, он помнит ее крутой бок и желтый кустарник у подножья, помнит стаю ворон, что кружила низко над деревьями. Мама ползает по траве, выискивая для него маленькие, красные, пахучие ягодки, и вдруг из лесу появляется громадный человек в сапогах и бескозырке, что-то говорит испуганной маме. Она хватает Сережу за руку и тащит назад, на грязное картофельное поле, к траншеям. Ему неохота уходить, он оглядывается и вдруг видит возле горы большую зеленую пушку и еще несколько моряков в тельняшках…
Но чаще всего видел он зимний город.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В одиннадцать часов Сережа решил выйти на улицу. Но как раз в это время в дверь постучали. Он обрадовался, сразу же уверившись, что мама выздоровела, поднялась со снега на набережной, раздобыла дров и сейчас в комнате станет тепло, накалится докрасна дверца железной печки и по дымоходу в окно побежит веселый дымок. На этом дымоходе мама развешивала для просушки Сережины рубашки и штанишки после стирки.
Но за дверью была не мама, а соседка с первого этажа, имени которой Сережа не знал, а называл про себя «Малиновая шапка» — головной убор ее был сконструирован, как мальчик догадался впоследствии, из ободранного с кресла бархата — кресло, заплатанное мешковиной, почему-то запомнилось. Наверное, потому, что раньше соседка всегда сидела в этом кресле, а когда они с мамой приходили в гости, брала Сережу на колени. Потом пришла зима, соседка долго болела, похудела, изменилась. Стала неузнаваемой и ее комната, вся мебель исчезла, пошло на топливо и кресло, а красный бархат стал чем-то вроде школьной шапки-ушанки.
— Вы не видели маму? — спросил Сережа у Малиновой шапки.
Соседка горестно посмотрела на мальчика, покачала головой.
— Ты ничего не помнишь, — сказала она.
— Помню, тетя. Мама легла отдохнуть от ветра. Я всю ночь ее звал. Помогите мне одеть шубку. Пойду поищу.
— Но, Сереженька, — ответила соседка, — разве ты забыл…
Она осеклась, не решившись продолжить. Вчера она своими руками уложила застывшее тело сережиной мамы на санки, и они вместе с мальчиком отвезли тело на Выборгскую, на кладбище. Что случилось с Сережей за ночь? Он забыл, как они засыпали снегом холмик-могилу? А может быть, считает случившееся сном?
Не надо было оставлять его одного.
— Я пришла за тобой, Сережа. Пойдем жить ко мне. Я сегодня буду топить.
— Не-ет, тетя. Мама придет, а меня дома нет.
— Но она сразу догадается, что ты у меня…
— Правда? Тогда хорошо. Только я сперва пойду поищу немного.
— Не надо, маленький мой. На улице очень холодно.
— А я шубку надену. Не бойтесь, я скоро приду. Похожу возле дома немного. Мама любит, когда я ее встречаю…
Пряча от Сережи лицо, Малиновая шапка помогла ему надеть шубку, крест-накрест замотала пуховым платком, натянула на руки мальчика варежки, что болтались на шнурке, продетом в рукава. А поверх шубки — мешочек, «торбочку», как она говорила, — в ней был мамин паспорт и адрес, чтобы мальчика могли довести до дому, если он заблудится, конверт с письмами и фотографиями.
— Только смотри, недолго. Я пока растоплю печку и поставлю чай.
— Сладкий?
— Конечно, — ответила соседка, вспомнив про щепотку сахарина, что она берегла на Новый год.
Впоследствии Сергей прочел многое из того, что писалось о ленинградской блокаде. Но ни одна подробная книга не дала ему такого острого ощущения той зимы, как смутные детские воспоминания…
Он обманул соседку, сказав, что будет ждать возле дома. Сережа решил пойти на Фонтанку, на то место, где вчера упала мама. Он уже хорошо ориентировался в близлежащих улицах — хорошо для шестилетнего мальчика: приходилось и за водой бегать к колонке, и в очередь за хлебом в гастроном. Но это было летом, а потом хлебный магазин перевели поближе к дому.
Было туманно и безветренно. Но туман оказался холодный, ледяной — морозный. От дыхания брови и пуховый платок вокруг лица сразу заиндевели, ресницы стали тяжелыми.
На улице пусто. По дороге на Фонтанку мальчик встретил только двух бойцов в полушубках, они куда-то торопливо шагали, придерживая за плечами винтовки, да старушку с корзинкой. Глухо стучали где-то далеко орудия, Сережа привык к их голосу и давно уже не обращал на него внимания. К чему он никак не мог привыкнуть — к голоду. Вот и сейчас очень хотелось есть, скорей бы найти маму!
Путь его лежал мимо обгоревших, закопченных домов, в которых никто не жил, домов с выбитыми окнами и рухнувшими карнизами; мимо разбитой взрывом полуторки, припорошенной снегом, — той самой, что везла хлеб. За углом мальчик проводил взглядом дребезжащий трамвай — желтый, нарядный, к нему был прицеплен второй вагон, сколоченный из неоструганных досок — на них островки коры. В трамвае сидели угрюмые люди, одни только женщины, но мамы среди них не было.
На Фонтанке острая боль полоснула Сережу: он все вспомнил, когда увидел лестницу, спускающуюся к воде, и черного сфинкса с отбитой лапой, и полдома на том берегу. Здесь он плакал вчера, пытаясь растормошить маму, здесь Малиновая шапка расстегнула пальто у мамы на груди и прижалась к ней ухом. Значит, это правда, и санки с мамой — не сон…
Установленный на крыше черный громкоговоритель, из которого неслось обычное постукивание метронома, внезапно ожил и прокричал громким мужским голосом, далеко разнесшимся по набережной:
— Граждане, воздушная тревога! Граждане, воздушная тревога!
Сережа уже знал, что нужно делать, когда репродуктор объявляет тревогу, — нужно торопиться домой и вместе с мамой спускаться в подвальное бомбоубежище. Он повернулся и побежал, совсем не так быстро и легко, как бегал летом. Мешали бурки и тяжелая шуба. Она становилась все тяжелее, эта шуба.
Германские самолеты шли чуть повыше морозного тумана, повисшего над городом. В разных концах Ленинграда заговорили зенитные орудия, полыхнуло пламя разрывов фугасных бомб, по улицам заспешили люди, торопясь в укрытия. Со стороны Ладоги поднялись в небо советские истребители, может быть — там был и папа, устремились на перехват врага.
Впереди, шагах в двадцати от мальчика, взметнулся бело-грязный куст с красными цветами. Сережа не успел ни испугаться, ни удивиться, как воздушной волной его бросило на землю, и тут же по шубке застучали комья земли и снега. Потом заболела от удара о тротуар голова. Сережа заплакал, но кругом по-прежнему никого не было, только страшно выли сирены тревоги: он поднялся и снова побежал к дому. Но, повернув на свою улицу, замер в недоумении. Аптека стояла на месте. Дерево и чугунная ограда сквера — тоже. Но самого дома не было. Только высокая груда кирпича и пыльное облако.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Весь день мальчик бродил по холодному городу.
Он ничего не ел больше суток, и теперь его мысли были только о хлебе. О черной корке, о сухаре, о горбушке или мягкой серединке ломтя.
— Чего плачешь? — остановил его возле Невы высокий седоусый человек в черной одежде и черной ушанке со звездой. — Ты чей будешь?
— Хлеба, — ответил Сережа.
Человек сунул руку в карман и достал оттуда ржаной сухарь.
— На, держи. Где живешь?
— Нигде, — проговорил мальчик, отвернувшись.
— Не хочешь разговаривать? Ну ладно. Бывай, — седоусый приложил ладонь к ушанке, козырнул и быстро зашагал к спуску на лед. Что-то заставило его оглянуться. Голодные, испуганные, рано повзрослевшие дети в блокадном Ленинграде были хоть и самым тяжелым, но уже привычным зрелищем. Но почему же он не грызет сухарь, этот изголодавшийся мальчишка?
Человек вернулся назад, к ребенку, присел возле Сережи на корточки.
— Дорогу домой знаешь? Как называется твоя улица?
Он так и не дождался ответа. Второй раз за сегодняшний день завыли сирены воздушной тревоги, и седоусый, указав мальчику на подъезд ближайшего дома и крикнув: «Беги туда!» — прыжками помчался по льду Невы.
Посреди реки стоял серый, вмерзший в лед боевой корабль — крейсер. Орудия его были обращены в небо, как зенитки. Крейсер прикрывал огнем Зимний дворец и Эрмитаж. Сережа видел из подъезда, как вспыхнул желтый огонь разом на нескольких пушках корабля, затрясся дом и набережная…
После налета командир крейсера вызвал к себе в каюту боцмана.
— Доложите, почему опоздали на корабль. Вы какой пример матросам подаете?
— Ребенок там, товарищ капитан первого ранга. Парнишка совсем ополоумел от голода, Николай Николаевич…
— Отвечайте по форме!
— Виноват, товарищ капитан первого ранга.
— Наша жалость к детям, боцман, должна выражаться в прицельном огне. По немцам. Ясно?
— Так точно. Больше не повторится.
Но утром боцман увидел того же мальчишку в пуховом платке на льду совсем близко от крейсера. Командира не было, его вызвали в Смольный, и боцман, набив карманы сухарями и прихватив банку сгущенки, спустился с корабля на Неву. Ветер гнал по льду колючую поземку. Лицо мальчика побелело, брови и ресницы заиндевели.
— Снова пришел? И молодец. Как зовут?
Мальчик с трудом приоткрыл губы.
— Сережа. А я никуда не уходил.
— Не уходил? Где ж ты был?
— А там, — Сережа кивнул на серый дворец с заколоченными фанерой окнами, в подъезде которого этот седоусый моряк велел ему спрятаться вчера вечером, — мой дом весь взорвался…
— Ясное дело, — сказал протяжно боцман и задумался. — А ну пошли…
Он поднял Сережу на руки и вместе с ним зашагал к крейсеру.
В каюте было не очень тепло, но мальчику показалось, что здесь настоящее лето. Боцман развязал платок, рассмотрел содержимое «торбочки», повесил на крючок шубку, усадил Сережу на койку. Пришли еще несколько матросов, принесли горячего чаю и хлеба.
Два дня прожил Сережа в замечательной каюте боцмана. Он сидел тихо и только во время боевого огня забивался в угол каюты, прижимался к железной стене и плакал от страха. Спали они с боцманом, дядей Мишей, под толстым колючим одеялом. На третий день дядя Миша пришел с обеда невеселый, отдал Сереже свой паек — брусок черного хлеба и компот — и сказал, что надо собираться.
— Куда? — спросил мальчик.
— К теплу поедешь, за линию фронта. Понял? На большую землю.
— Нет, — замотал Сережа головой, — я у тебя здесь останусь.
— Не положено, — сказал дядя Миша. — Тебе жить положено. В тыл поедешь.
— А ты?
— Я что? Вот довоюю и за тобой приеду. Вместе будем, по-родственному, одним словом.
Разговор в каюте командира крейсера накануне был строгий.
— Зря хитрите, боцман, — говорил капитан первого ранга, не глядя на седоусого моряка, — по работе вашей вижу — совсем обессилели. Вы что думали — не знаю про пацаненка?
— Нет у него ни дома, ни родителей…
— Разве я не человек? Понимаю. Но не могу вам позволить голодать. Это первое. Второе. Кто разрешил ребенком рисковать? Даю вам увольнительную до двадцати двух, везите его на Ладогу. И вот это — командир достал из шкафчика НЗ — несколько свертков с галетами и салом, — прихватите…
— Слушаюсь, на Ладогу.
К восточной окраине блокадного города днем и ночью, под охраной самолетов и прикрытием наземных батарей, ползли тяжело груженные автомашины. По Ладожскому озеру, белому и пустынному, отороченному по горизонту темной полоской леса, легла пробитая в снегах колея. По обочинам ее валялись разбитые кузова, перевернутые обгорелые грузовики. Единственная, кроме неба, связь окруженного города со страной. Немцы вели плотный огонь по «Дороге жизни», но она все равно действовала, продолжала пропускать в Ленинград продовольствие и боеприпасы, а из осажденного города — эвакуированных и оружие для армии.
Дядя Миша и Сережа добрались до контрольно-пропускного пункта на Ладоге еще засветло, но женщина-лейтенант в белом тулупе сказала боцману:
— Последняя машина с детьми уже загружена. Ничего не могу. Завтра в шесть ноль-ноль приводите.
— Куда ж я его дену, посудите сами, товарищ лейтенант? В двадцать два должен быть на борту. Не везти же назад.
— Имя, фамилия, быстро! — сказала женщина.
— Боцман Архипов, полевая почта номер…
— Да не ваши данные — его!
— Зовут Сережа.
— Фамилия? — лейтенант заполняла химическим карандашом фанерную бирку, чтобы повесить Сереже на шею, поверх шубки. — Тоже Архипов?
— Я Неверов, — сказал Сережа.
— Здесь еще паспорт его матери, — добавил боцман, — кое-какие документы.
— Давайте.
— Как мне мальчонку потом искать?
— После победы? Запомните — транспорт сорок два. Крытую полуторку видите? Торопитесь, сейчас уходит…
Подхватив Сережу на руки, боцман побежал к автомашине, крытой серым брезентом, в кузове которой тесно сидели дети.
В это время низко над «Дорогой жизни» прошли два «юнкерса». Ударили по самолетам орудия у КПП, застрочили пулеметы. Полуторка резво тронула с места и рванулась на восток, петляя по льду.
Задыхаясь, боцман догонял ее. Бежать по глубокому, вязкому месиву земли, снега и льда, среди разрывов, было трудно.
Сережа что-то кричал дяде Мише, боцман не слышал, только повторял:
— Потерпи, потерпи…
Почти поравнявшись с машиной, он вдруг сильно вздрогнул, пошатнулся. Приподнял повыше мальчишку и забросил его в кузов.
— Живи, Сережа!
А сам, теряя сознание и медленно опускаясь в грязно-серое месиво, так и остался на дороге.
Тогда, накануне нового, 1943 года, когда Иван Кочетовкин оказался в заснеженной военной Москве, в общежитии станкостроительного завода имени Серго Орджоникидзе, о новогодней елке почти никто не думал. Не до того было.
Замаскированное предприятие напоминало с улицы громадный пустынный дом. Но работало оно круглые сутки. За окнами, вымазанными известкой, люди, сменяя друг друга, стояли у станков по десять-двенадцать часов в смену. И когда оказывались за проходной завода, мысли у всех были одинаковы — дотащиться до койки, вздремнуть, отдохнуть, избавиться от свинцовой усталости, чтобы достало сил завтра снова вернуться на свое рабочее место.
В комнате общежития, где поселили Ивана Семеновича, обитали трое нелюдимых подростков (сухо представились — Коля, Степан, Юра — и никаких расспросов). Здесь мечтали лишь о том, чтобы в новогоднюю ночь выспаться как следует. Фезеушники, понял Кочетовкин.
Всю захваченную с Урала провизию — домашний каравай, шпиг, картошку, турнепс и лук — он в первый же день отдал соседям, в общий котел. Подростки оказались при ближайшем знакомстве не то что нелюдимые, а просто сдержанные и деликатные. Он ожидал: набросятся они на дармовую еду с шумом и радостью. Но ребята степенно взяли по ломтику сала, а самый маленький из трех — черноволосый, скуластенький, быстрый в движениях парнишка — сначала даже отказался есть.
— Вы сами сперва заправьтесь, Иван Семенович, — сказал он, отводя взгляд от сокровищ на столе. — Вам, взрослым, надо, а я привычный…
— К чему привычный? Ты ведь рабочий человек, Коля.
— Нам на заводе хлебные карточки выдают. Мы не нищие.
Кочетовкин так и застыл с караваем в руках, с ненужной улыбкой на губах. Положил хлеб.
— Я ведь, ребята, от чистого сердца… Нищие! Эх, Коля…
Но скуластенький строго глядел в сторону.
— Раз вам выдало государство, значит вам положено. И нечего разбазаривать.
Его товарищи тоже подошли к столу и вернули на газетку кусочки прозрачного сала, осыпанные крупной серой солью.
Позже он понял; ребята приняли его за кого-то другого. За переодетого разведчика, либо, на крайний случай, изобретателя. Белый хлеб! Не иначе, получил довольствие за подвиг. Заслужил. Вон ведь — хромает. А мы объедать будем.
Но тогда он разозлился, стал вслух вспоминать, как собирали еду всем цехом на Урале, даже прикрикнул:
— Не будете есть — силком заставлю!
Коля (он, видно, был в комнате за главного) спросил:
— Вы махру курите?
— Я тебе про Ивана, а ты… — ответил Кочетовкин. — Предположим курю, что из этого?
— Тогда мы вам карточку на махорку отдадим, идет?
— Идет, идет. Живо за стол! Где у вас кипяточком разжиться? Сахаринчик имеется.
Мальчишки побежали за кипятком, и скоро все четверо сидели за столом, закусывали и уже мирно беседовали. Ребята поглядывали на орден Кочетовкина.
— Я-то? — переспрашивал Иван Семенович. — Воевал, а как же. Есть такой городок Ржев, слыхали? Вот-вот. По соседству с вашей Москвой, там и отвоевался… Расскажу, почему ж не рассказать… Вы по какому ремеслу на заводе, слесаря или подсобники?
— Токаря мы, — ответил Коля, прихлебывая сладкий обжигающий кипяток из кружки.
— Так и я токарь, вот дела! Слушайте, ребята, вам «победит» видеть-щупать приходилось?
Мальчишки переглянулись.
— А что такое? — спросил Юра.
— Не знаем никакого «победита», — заявил Коля.
— Ну да, конечно, — спохватился Кочетовкин. — Откуда? Рановато вам знать. Замнем для ясности…
Утром на заводе сменный мастер подвел Кочетовкина к знаменитому токарю-скоростнику Чикиреву, пионеру «победитовых» резцов. За токарным станком увидел Иван Семенович приземистого рабочего в кепке и больших защитных очках.
— Знакомьтесь, товарищ. Слышь, Чикирев, гость к тебе с Урала!
Чикирев сдвинул на лоб очки, и Кочетовкин, оторопев, узнал в нем своего соседа по койке общежития — скуластого чернявенького Колю.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И все-таки она была, новогодняя елка. Правда, совсем не похожая на ту, что установили сорок лет спустя на табуретке у головного станка, в бригаде его приемыша, Сергея Неверова.
Торжественное впечатление произвела на фронтовика Ивана Кочетовкина столица, никогда до этого не бывавшего в Москве. Правда, свое проклятое ранение в ногу получил он недалеко отсюда, в районе города Ржева, там и отлеживался в крестьянской избе, превозмогая боль, пока не подобрал его санитарный отряд. Но саму столицу так и не удалось повидать, хотя сражение называлось битвой за Москву, и он с полным правом мог считать себя защитником главного города Родины.
Служил Кочетовкин в пехоте, рядовым — призвали на второй день войны в Воронеже. А декабрьским вечером сорок первого года подразделение пехотинцев-лыжников его полка получило приказ выступить в район деревни Сычевка и внезапным ударом отбросить фрицев от данного населенного пункта, перерезать имевшуюся здесь железнодорожную ветку.
Пехотинцы в белых маскхалатах, среди которых был и Иван Семенович, не могли тогда знать, в какое горячее место их посылают и какое стратегическое значение отводится в зреющих событиях этой самой деревне Сычевке.
Именно здесь, южнее Ржева и севернее Гжатска, находился стык гитлеровских групп армий «Север» и «Центр», нацеленных на Москву и Ленинград. Им противостояли Калининский, Западный и Брянский фронты Красной Армии. Германская операция «Тайфун», имевшая своей конечной целью захват столицы, была широко разрекламирована противником, но уже в ходе первых осенних боев обнаружились явные германские просчеты; немцы впоследствии пытались списать их за счет морозов, которые, впрочем, были одинаково суровы для обеих сторон. Так, одним из просчетов оказалась слабая укрепленность фланговых группировок немцев, особенно на стыке фронтов, что давало возможность Красной Армии расчленить вражеские силы. Планируя свою операцию «Тайфун», немецкое командование явно недооценило наши возможности и переоценило свои собственные.
Деревня Сычевка была всего лишь маленькой точкой на стратегической карте битвы за столицу.
Но именно в таких точках проверялись большие замыслы и расчеты.
Перед броском к Сычевке в расположение взвода пришел комиссар Манвелидзе. Иван Семенович в первый раз увидел вблизи политрука, но запомнил острее, чем многих, с кем надолго сводила жизнь. Потому что в бой им пришлось идти вместе.
Автандил Захарович Манвелидзе, до войны — хирург одной из тбилисских больниц, рассказал бойцам, почему крайне необходимо уничтожить железнодорожную ветку от Ржева к Вязьме в районе названной деревни: ветка обеспечивала взаимодействие фланговых группировок противника. Если Сычевка будет захвачена, появится возможность ввести в бой крупные силы наших войск.
— Считайте, товарищи бойцы, что на вас возложена большая задача. Ответственная задача, дорогие. Мы должны проложить дорогу, понимаете? Дорогу всему полку. Товарищ Сталин учит говорить нас прямо, по-большевистски. Вот я и говорю: бой будет тяжелый. Умирать придется, дорогие. Но что мы имеем? Мы имеем внезапность и ночь. Фашист этого не имеет.
— Точно, — заметил один из пехотинцев. — Ночью фашист только ракеты осветительные пускает, драться не любит.
— Понял? — спросил Манвелидзе. — Хорошо.
— У них закон такой, ночью спать. По дисциплинарному уставу, — присовокупил Кочетовкин, и все кругом засмеялись.
— Пусть себе спят на здоровье, — согласился Манвелидзе, тепло поглядев на Ивана Семеновича. — К деревне пойдем как? Скрытно пойдем. Если, дорогие, курить кто хочет — разрешаю покурить сейчас.
В узком заснеженном окопе затеплились огоньки самокруток.
— Товарищ политрук, — обратился, выждав время, Кочетовкин к Манвелидзе. — Просьбу можно высказать?
— Все можно.
Кочетовкин расстегнул маскировочный халат и добыл из полушубка сложенный вчетверо листок тетрадной бумаги.
— Давно хотел обратиться к вам, да все не решался. А тут такое дело. Может статься, другой возможности не представится…
Чернобровый, выбритый до синевы политрук склонил горбоносое лицо над листком, прочитал при свете карманного фонарика: «Прошу принять меня в партию большевиков».
— Очень правильно, товарищ Кочетовкин. Я лично — за. Но твое заявление рассмотрим после боя, хорошо? Будь другом, отнеси в мою землянку, отдай там заместителю.
— А вы что же?
— А я с вами.
Белые горбатые крыши прижавшейся к лесу Сычевки лыжники заметили с небольшого пригорка. Светила ледяная луна. Мирно подымался дымок из труб. И если бы не сознание, что дымок этот — от чужого огня, если бы не дальние сизые прожектора, ощупывающие небо, да вспышки ракет за горизонтом — зарницами, можно было бы подумать, что войны нет.
Но она была, и в избах у самого леса таились враги.
— Приготовить гранаты, — распорядился Манвелидзе.
Маленький отряд гуськом устремился с холма.
Ночной бой был скоротечным. Почти вся группа лыжников погибла. Раненный в первые минуты схватки в живот, Манвелидзе приказал Кочетовкину оттягивать немцев подальше от станции, а сам, оставляя темный след на снегу, пополз назад. Иван Семенович не сразу разобрался, почему и куда уползает политрук, обвязанный гранатами. Понял, когда раздался взрыв на железнодорожном полотне. Манвелидзе не мог бросить связку, не было сил — он просто скатился на полотно с насыпи и выдернул чеку.
Батальон немцев был перебит, железнодорожное полотно в трех местах разворочено взрывчаткой.
Закопав в снег возле разрушенной каланчи ушанку Манвелидзе — больше от политрука ничего не нашли, похоронив погибших, разместив временно пятерых раненых на выселках за Сычевкой, уцелевшие бойцы вернулись к пылающей станции и до рассвета, до подхода главных сил полка, держали боевое охранение…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И вот, год спустя после этого боя, хромой высокий человек в солдатской шинели без погон ходил вечерами по заснеженной Москве, всматривался в ее дома, в ее улицы, стоял на Красной площади, у мавзолея. Патрули несколько раз спрашивали здесь Кочетовкина:
— Демобилизованный?
— Так точно.
— Что делаете в Москве?
Иван Семенович объяснял. Патруль козырял.
— На Красной площади находиться длительное время запрещено. Идите.
И он тяжело ковылял по пустынным улицам к себе на Шаболовку, в общежитие станкозавода имени Серго Орджоникидзе. Более года прошло после его боя, немцы давно откатились на запад, разгромлены на Волге у Сталинграда и в других славных местах, новая жизнь началась для бывшего рядового Кочетовкина, — а он все не мог забыть ночных вспышек огня на дулах автоматов ППШ, рукопашную схватку на околице Сычевки, прерванную взрывом гранаты и острой болью в ноге. Что там сейчас, на месте маленькой железнодорожной станции, есть ли могила над ушанкой Манвелидзе? Не успел, не успел Автандил Захарович дать ему рекомендацию в партию, но все равно коммунист с месячным стажем Иван Кочетовкин считал теперь политрука своим главным рекомендателем, полагал — Манвелидзе помог ему встать в ряды ленинской партии, хотя и не успел написать рекомендацию…
И решил Иван Семенович, если получится, побывать в Сычевке. Сколько туда ехать? Надо думать — на попутной машине часа три-четыре, не больше. Сущая чепуха. Пошел в районный военкомат. Седоусый капитан, принявший уральского токаря, с сомнением покачал головой.
— Время военное, товарищ Кочетовкин, погодите, кончится война — съездите в свою Сычевку.
— Оно верно, товарищ капитан. Только когда это будет?
— Уже скоро! Сводку последнюю слыхали?
— Как не слыхать! Я про другое — когда еще доведется в Москву попасть? Да и могилу политрука мне обиходить надо. Тогда ведь дело ночное было, спешное. Не потерялась бы могила!
— Ну ладно, попытайтесь. Как говорят, была — не была. Дам вам разрешение на пару-тройку суток. Хватит времени? Открутят мне голову за эту бумажку, — сказал он, подписывая пропуск.
Был вечер, далеко на севере, в блокадном Ленинграде, умирал на ладожском льду боцман Архипов.
Крытая полуторка с детишками шла на юго-восток, к Москве, по тыловым проселкам. За рекой Сухоной стало теплее, потянулись густые, нетронутые войной леса, легли чистые снега, уплотнилась тишина. Только простуженный блокадой мотор хрипло урчал на подъемах, распугивая птиц.
Попадались изредка навстречу пешие отряды наших бойцов, одетых в теплые дубленые полушубки, автомобили с боевой техникой, замаскированной брезентом. Показалась однажды впереди и группа танков. Полуторка свернула в кювет, давая дорогу тяжелым машинам. Детишки высыпали из кузова — закутанные в платки и лоскуты одеял, во все глаза глядели из сугробов на грозно ревущие Т-34.
Головной танк — на его боку красным по зеленому слова: «Бьет дальневосточная сталь!», — поравнявшись с полуторкой, притормозил. Поднялся люк над башней, показалась голова танкиста, узкоглазое смуглое лицо в черном шлеме. Лейтенант Тончи Батум, комсорг батальона, вскинул руку, останавливая колонну. Танкисты спешились, окружили ребят.
— Привет пацанве!
— Откуда такие конопатые?
— Товарищи, это ленинградцы!
— Из самого Питера?
— Неужто блокадники?
— Товарищ комбат, они есть хотят. Разрешите вызвать командира роты управления!
— Да кормыв я их, братки, два часа назад снидалы галетами! — божился шофер.
— Так то галеты. А мы им горяченького!
Комбат Иван Шевцов, богатырского сложения офицер в комбинезоне с капитанскими погонами, глянул на циферблат наручных именных часов.
— Двадцать минут хватит?
— Так точно, товарищ комбат! — и лейтенант Тончи Батум, низкорослый, как подросток, но широкий в груди, вперевалку побежал к хвосту колонны, к роте управления, в хозяйстве которой была полевая кухня.
Обжигаясь, набросились детишки на ячневую кашу с салом. Шофер схватился за голову, потащил в сторону, за танк, лейтенанта Батума.
— Що творите? Неможно им, лейтенант, заболеют. Отвыкли!
Тончи Батум приоткрыл рот.
— Не подумал я, однако. Погляди, как едят!
Шофер разве что не плакал:
— Вам що! Потешились и гайда дальше. А мени потим що робыть?
— Чего болтаешь? Потешились…
Но тут же поспешил к Шевцову, вытянувшись, шепнул ему несколько слов на ухо. Комбат кивнул, вернулся к полевой кухне, крикнул зычно:
— По машинам! Время!
И — ребятишкам, как бы между прочим:
— Торопимся, ребята. Харч возьмете с собой. Коваленко, организуй чистую тару.
— Есть, товарищ комбат.
— Подлей им бензину канистры две.
Танкисты вытолкнули полуторку из кювета, подсадили ребят в кузов. Шофер включил передачу, качнулся горизонт, поплыли назад деревья по бокам дороги и низкие хмурые облака, все тоньше и тоньше делался черный дымок полевой кухни в хвосте танковой колонны, пока совсем не растаял.
На ночлег определились в пустой, покинутой жителями деревне.
Шофер подрулил к самой целой по виду хате, дверь ее моталась взад-вперед от ветра, протяжно визжала, пол в хате замело снегом, но шофер (ребята уже знали, что зовут его Терентием Трофимовичем, а по фамилии — Швыдкой) наломал во дворе еловых веток, вымел холод, развел огонь в большой русской печи. Затрещали поленья, горячие блики заплясали на худых большеглазых лицах. Терентий Трофимович, мужик хозяйственный, рядком уложил самых малых на свою шинель, затеплил лучину и, полазав по хате, на чердак и в подпол, добыл «якесь рядно» — домотканый половик, охапку серой прошлогодней соломы, начал сооружать постель для остальных. Ребятишки следили за пожилым человеком в гимнастерке без ремня молча. Они вообще помалкивали, и это выматывало Швыдкому душу.
— Зараз будэ гарнесенька лежанка, — приговаривал он, уминая солому. — Як у царя Гороха. Хлопчики, дечатка, а ну веселиш, а ну хто побежить до машины, за вещмешком? Вечерять треба.
Самый старший, двенадцатилетний Коля из Вырицы (дощечка на груди) кивнул, натянул на стриженную под нулевку голову солдатскую ушанку со вмятиной от звездочки, сунул ноги в валенки и вышел в черноту. И почти сразу же ребята услышали, как взвыл хриплый мотор полуторки.
— Що таке? — закричал Швыдкой. — Вы чулы? Га?
Как был — в гимнастерке навыпуск, в портянках — выскочил из избы. Но поздно — машина, неловко переваливаясь, уже разворачивалась на широкой, бледно освещенной облаками улице. Он побежал наперерез. Взвизгнула передача, полуторка толчком прибавила скорость и понеслась — прочь от села…
Терентий Трофимович сел в снег.
— Лышенько мени, — прошептал он и стал бить себя по голове, возвышая голос до крика. — Ой, старый дурень, не доглядив! Машину сгубыв! Пид трибунал хочу!
Его тормошили, поднимали со снега ребятишки.
В тепле избы, растирая кулаком слезы на небритых щеках, он посидел в оцепенении минут пять. Приказал себе успокоиться, чтобы совсем не перепугать детей. Еды не было, для них — снова не было! Вещмешок остался в кабине. Соображал: надо уложить их спать, а самому обойти деревню в рассуждении провизии и хоть сдохнуть — достать! А машина? Как двигаться дальше?
— Спиймав бы ворюгу, — задумчиво сказал Швыдкой, глядя поверх ребячьих голов, — оцеми своими пальцами бы…
— Он не ворюга, — ответил чей-то тонкий голосок.
— Хто — он? — спросил Швыдкой.
— Коля, — сказала девочка в синем платке.
— Так то Колька угнав транспорт? — Швыдкой оглядел, пересчитал ребят.
Девочка кивнула.
— У него маму и братика немцы сожгли.
Терентий Трофимович нащупал в кармане кисет, свернул цигарку, затянулся.
— Та-ак. А ну иди сюды, кажи усё!
Девочка послушно встала, подошла к Швыдкому, опустила глаза.
— Ну!
— Он еще вчера обещал, что удерет.
— Куда, куда удерет?
— На фронт.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Они лежали в темноте гуртом, тесно прижавшись друг к другу. Терентия Трофимовича все не было и не было. Поднялась желтая заря над покинутой деревней, окрасила заиндевелое стекло окошка. Швыдкой вернулся к полудню, когда ребята потеряли надежду дождаться его. Терентий Трофимович, промороженный до самого нутра, привел лошадь, впряженную в сани — тягло удалось выпросить на выселках, километрах в двадцати от села, там проживало пятеро упрямых стариков, не поддавшихся эвакуации. Разжился и съестным — мороженой, сладковатой на вкус капустой и ржаными сухарями, клюквой.
Не мешкая, они двинулись на юг. Швыдкой шел рядом с лошадью, вел ее за узду — места на санях ему не было.
— Спрашивай речку Унжу, — объяснили дорогу старики на выселках. — По Унже и спрямишь на Московский тракт.
Переходили по пушистой целине поляну, отыскивая неведомую речку. Здесь лошадь забеспокоилась, натянула повод, заржала тревожно.
— Тю, скаженная! — цыкнул на нее Терентий Трофимович. — Ты чого?
— Глядите, собачка, — пискнул кто-то из малышей на санях.
Из рощи, увязая в снегу, без лая к маленькому обозу приближался широким махом серый пес. Лошадь рванула узду, Швыдкой едва удержался на ногах, и тут почувствовал удар в спину.
Что привлекло волка — запах ли конского пота, горький дым самокрутки, человечий дух? Пронзительно вскрикнула Валя — девочка в синем платке, Швыдкой упал, острые зубы прошили рукав шинели и впились в предплечье. Кровь брызнула на снег.
Сгрудившсь в санях, дети во все глаза глядели на поединок человека и волка. Оба катались по снегу, пятная его красным. Терентий Трофимович изловчился, добыл здоровой рукой тесак из-за голенища. Взлетел и ударил клинок, потом еще раз. Замерла в оскале морда зверя. Швыдкой тяжело поднялся и, наклонив плечо, поддерживая левой рукой правую, побрел к саням. Ребята бросились навстречу Терентию Трофимовичу.
— Спугались? — спросил он, кусая губу. — Ничого. Живы будем — не помрем. Хороша шкура будет на шапку. Кому подарувать?
— У меня бинт есть, — сказала Валя, утирая слезы. — Я вас перевяжу.
— Сам, сам…
И начал кашлять.
Его уложили в сани. Повод взяла Валя в синем платке, повела лошадь, которая все еще ржала и косила глазом. За рощей была Унжа.
В двадцати километрах от Москвы субботним утром новый, американского производства грузовик, пахнущий чужой краской, с высокими бортами, с ребристой, обтянутой добрым защитным брезентом крышей фургона, притормозил у заметенной снегом воронки.
Женщина-шофер, сменившая в Кинешме Швыдкого — его отправили в госпиталь, — заметила в косом снегопаде ковылявшую человеческую фигуру. Приоткрыла дверь кабины.
— Куда путь держишь, браток?
— Это дорога на Ржев? — вопросом на вопрос ответил хромой человек в солдатской шинели без погон.
— Похоже, она самая. Садись в кузов, до развилки подброшу.
— Благодарствуй. А кто в кузове-то?
— Ребята из Ленинграда. Сироты. В детдом их везу, тут где-то недалеко детский дом устроили временный, в бывшей школе говорят…
— Ага. Не стесню ребят?
— Места хватит, солдатик, — женщина внимательно поглядела на Кочетовкина, на его худое жилистое лицо, достала коробку из-под «Казбека», набитую махоркой. — Закуришь? Давно топаешь таким манером?
— Часа четыре, — ответил Иван Семенович.
— Во Ржев-то? Так ты и до утра со своим костылем не дотопаешь, до завтрашнего. Ржев знаешь где?
— Бывал…
— Тогда чего же? Голосовать надо! Лезь в кузов…
В широком кузове, на аккуратных скамейках, вделанных в борта, сидело человек пятнадцать мальчишек и девчонок — худых, с ввалившимися по-старушечьи ртами. Они потеснились, давая место взрослому, но глаз на него не подняли.
«Что же это делается, боже ты мой, — думал Кочетовкин, до боли затягиваясь куревом и искоса поглядывая на соседнего с ним мальчишку — курносого, бледного, совсем крошечного, но уже с морщинкой на переносице. — До чего же он нас довел, фашист проклятый…»
— Тебя как звать-то? — спросил он соседа.
— Сережа, — одними губами ответил тот.
«И голосу совсем нет. Ну как он будет коммунизм строить? Вот беда».
И стал думать Иван Семенович, покачиваясь в кузове американского «студебеккера», о том, что сделала с детьми война. О тех ребятах стал думать, которых оставил сегодня ночью в общежитии станкостроительного завода, — о своих пятнадцатилетних соседях по комнате на Шаболовке. О прославленном токаре Коле Чикиреве, что возился с ним теперь по вечерам в цехе после смены — учил работать на «победите». Ему бы в лапту гонять во дворе, а он вот — с планшайбами и разводными ключами играет, план дает, и не один, по двенадцать часов в холодном цехе вкалывает.
«Ничего, все зачтется, за все расплатимся, — думал Кочетовкин, потирая ноющее колено. — Хотя нет, — поправил он тут же себя, — за детишек расплатиться нечем, никакие муки и позор, которые мы фашистам обеспечим, не искупят пропавшее детство. Морщинку этого Сережи не искупят, его голосочка бессильного…»
И казалось Ивану Семеновичу Кочетовкину, что сам он уже старый-престарый, прямо-таки древний человек, отшагавший бесконечную жизнь, а между тем было ему тогда, накануне 1943 года, тридцать с небольшим лет.
У развилки «студебеккер» остановился.
— Эй, солдатик, — крикнула женщина-шофер, — нам теперь налево. Вылазь, что ли.
Кочетовкин спрыгнул на снег, забыв о больной ноге, и сильно захромал.
— А то, может, доедем вместе до детдома? Устроим ребят, и я тебя поближе к твоему Ржеву подброшу.
— Мне деревня Сычевка нужна.
— Все едино. А? Дети ведь, а я одна. Сопроводи.
— Отчего же не сопроводить, мать. Сопроводить не отказываюсь.
— Какая я тебе мать? Небось помладше тебя буду.
Пригляделся Иван Семенович — и впрямь молодая женщина.
Круглолицая, с ямкой на щеке. Только седые волосы из-под ушанки выбиваются, это и ввело в заблуждение.
Снова залез он в кузов, к ребятам, обнял за плечи сразу подавшегося к нему Сережу. И поехал вместе с ними разыскивать бывшую подмосковную школу, хотя надо бы на могилу политрука Манвелидзе. «Это ничего, — рассуждал Кочетовкин. — Манвелидзе бы понял, будь он жив, не обиделся. Тут такое дело, детишки».
В наскоро, на военную руку, организованном детском доме — временном, пока не решится вопрос с транспортом в далекую Алма-Ату, пополнение уже ждали. Школьное кирпичное здание одиноко высилось посреди сожженной деревни, и уцелело оно после боев в здешних местах по двум причинам: было каменным, и в нем располагалась немецкая жандармерия. Впрочем, располагалась ровно два дня, на больший срок в этой подмосковной деревне враг закрепиться не смог.
Над входом в здание ветер трепал плакат «Добро пожаловать, дорогие ленинградцы!» и гирлянду самодельных елочных игрушек.
«Почему елочные игрушки? — подумал Кочетовкин и тут же вспомнил: Так ведь сегодня 31-е декабря! Завтра Новый год!»
Стал он вместе с женщиной-шофером и с двумя воспитательницами переносить ребятишек в детдом: многие были еще слабы, так измотаны голодом и дорогой по Ладожскому озеру, по военным трактам России, что не могли идти. Потом ребят поили чаем с морковным повидлом, а он сидел в кабинете у директора — старухи в гимнастерке, кирзовых сапогах и пенсне, отогревался у печки.
— Продуктов у нас, я вам скажу по секрету, достаточно, — говорила директор. — Самовар раздобыли. Пирог затеяли испечь. Встретим Новый год!
— Развеселить бы хоть немного детей, Цецилия Абрамовна, — рассуждал Иван Семенович. — Там я одного, Сережку, приметил — курносенький такой, так совсем доконала его блокада! Выживет ли?
— Поставим на ноги, товарищ Кочетовкин, будьте уверены! Обыкновенная дистрофия.
— Патефон бы, что ли, им на праздник достать…
— У кого? Я уж всякое передумала, даже мигрень получила. По всей округе никто не живет, все в город перебрались, в тыл эвакуированы. Да и мы не задержимся…
— Елку надо, вот что! — решил Кочетовкин.
— О чем вы говорите! — согласилась директор. — Но где ее возьмешь?
— То есть как где?
— Вы, молодой человек, простите меня, не москвич? Да?
— Не москвич, но без елки не годится!
Он вышел на улицу, к «студебеккеру». Седая женщина уже поджидала его в кабинете.
— Как звать-то тебя? — спросил Кочетовкин, открыв дверцу.
— Додумался наконец спросить! — усмехнувшись, ответила она и включила зажигание. — Зоей зовут…
— Виноват, а я Ваня буду. Слышь, Зоя, елку надо ребятам раздобыть. Новый год!
— А как же твой Ржев?
— Ой, и во Ржев надо. Но первое дело — елку.
— Ты, солдатик, что-нибудь одно выбирай. Времени у меня в обрез.
— Сам тороплюсь, — сказал он, забираясь в кабину.
…«Студебеккер» наматывал километр за километром на свои белые колеса. Снежные поля вокруг сожженной деревни были однообразны, похожи, от такого однообразия становилось не по себе: остовы подбитых танков с крестами на башнях да наши сгоревшие и припорошенные броневые машины, покалеченные пушки, ущелины траншей. Эти приметы делали пейзажи узнаваемыми, знакомыми. Словно кружили они с Зоей по одному и тому же месту.
На самом деле ехали они по особенной, если не считать поволжских степей, земле — вся она, вплоть до малого клочка, была засеяна свинцом и железом. Вот и стал этот кусок Подмосковья, когда-то зеленый и живописный, мертвой равниной. Под снегом пни и кочки, бывшие два года назад рощами и перелесками. Так плотен оказался огонь наступавших наших войск, так отчаянно сопротивлялся враг, кажется, уже дотянувшийся до столицы, что не осталось тут ни одного живого места. Весной сорок второго взошли на равнине только буйные сорные травы, но и они не скрыли, не спрятали ран и рубцов войны — траншейных трещин, воронок и пней. Долгие годы еще предстоит хворать подмосковной земле…
Одинокий грузовик кружил и кружил по мертвым полям.
Шофер Зоя (Кочетовкин уже знал ее историю: ткачиха с «Трехгорной мануфактуры», в сорок первом вместе с фабричными девчатами строила линии заграждения, рыла окопы, была санитаркой, при бомбежке потеряла мать, отца и братишку, теперь вот — за баранкой) дымила самокруткой, удивленно бормотала:
— Что за напасть? Был тут лес, был! Мы сюда из школы каждое лето в турпоход ходили.
— Глянь, Зоя, на горизонте что-то телепается…
— Не-е, то деревня Андреевка, там лесу нет…
Прошли на запад две группы самолетов — «ястребки». Ледяной ветер бил в окно автомашины, покрывая его инеем, приходилось то и дело оттирать стекло варежкой. Начало темнеть. Далеко на востоке, над Москвой, вспыхнули прожектора, и оттого вся местность вокруг как бы погрузилась в досрочные сумерки. «Студебеккер» включил фары.
— Я думаю, Ваня, не добудем мы елку. Поворачивать надо в город. В конторе меня уже, поди, хватились. Да и тебе пора. Где тут елку найдешь, в темноте?
— Не могу я детишек этих забыть. Давай еще пару километров на удачу. Под Новый год, говорят, людям везет.
— Оно и видно.
— Нет, ты поверь…
Седая женщина резко нажала на педаль тормоза. Машину тряхнуло, и она замерла.
— Что такое? — спросил Кочетовкин.
— Гляди! — указала она вперед и выпрыгнула из кабины.
Впереди и справа, высоко в синем вечереющем небе, разгорался воздушный бой. Вот куда, оказывается, торопились «ястребки»! Строй вражеских машин — прищурившись, можно было разглядеть стеклянные носы фюзеляжей — шел с запасом бомб к Москве, ему наперехват поднялись наши юркие истребители. Где-то за чертой видимости забухали зенитки, но скоро умолкли, чтобы не мешать бою и не повредить своих. Вспыхнула в небе одна из машин, попала под трассирующую очередь, осветила зловещим светом белую землю и косо ушла вниз, оставляя дымный след.
— Готов один! — закричала Зоя, сорвав с головы ушанку.
— Еще летят, сволочи! — тряхнул ее за рукав Кочетовкин.
Низко над землей, в стороне от застывшего в поле «студебеккера», двигалась новая группа самолетов с крестами на фюзеляжах, машин восемь. Пока шел воздушный бой, эта группа рассчитывала, видимо, на малых высотах прорваться к городу. Справа шло отвлекающее сражение.
— Пройдут, гады!
— У меня под сиденьем ракетница! Это мы поглядим!
Немецкие летчики действительно налаживали под прикрытием боя прорыв к Москве. И вдруг снизу, где сиротливо стоял присыпанный снегом грузовик, наперерез строю самолетов взвилась красная ракета, рассекречивая их…
«Юнкерсы» круто взмыли вверх, опасаясь притаившихся русских зениток. И только последняя машина спикировала вниз — расстрелять грузовик.
Пулеметная очередь прошла вдоль кузова, разорвала брезент, не повредив двигателя и бензобака. Зоя и Кочетовкин вскочили с земли, пока самолет уходил на разворот, и забрались в кабину. «Студебеккер» рванулся вперед по дороге.
— Фары! — кричал Иван Семенович. — Выруби фары!
Петляя, на предельной скорости, подымая снежные вихри, уходила машина к Москве. «Юнкерс» преследовал ее. Он раз за разом снижался, но его пулеметные очереди впустую прошивали снег в нескольких метрах от стремительного грузовика.
— Ничего, Зоя! — кричал Иван Семенович. — Путем! Живы будем, найду тебя. Ты мне сразу во как понравилась!
Но седая женщина то ли не слышала в реве двигателя его слов, то ли не до праздных разговоров было, — и бровью не повела. Расстреляв пулеметный боекомплект, немецкий пилот с досадой увидел, что упрямый грузовик уходит, продолжает скользить по белому полю.
Тогда он сделал еще один заход и, приблизившись, нажал на рукоять бомбового сброса.
Воздушная волна взрыва опрокинула «студебеккер».
Очнувшись, Кочетовкин обнаружил, что торчмя торчит в сугробе. Ломило в ушах. Сел, огляделся. Рядом, потрескивая, горел лежащий на боку грузовик.
Иван Семенович пополз к машине (ран, определил он, на нем нет, только голова — как чугунок). Вытащил из кабины Зою. Лицо ее было залито кровью, седые волосы слиплись. Но жива! Когда отволок ее от машины, рванул бензобак.
— Потерпи, — сказал Кочетовкин Зое. — Сейчас я тебе перевязку организую. Руки-ноги чувствуешь?
— Вроде целы. Лицо горит…
— Это тебя стеклом резануло, — пояснил Иван Семенович, распахивая шинель и с треском отрывая подол своей гимнастерки. — Снежком счас промокнем и перевяжем…
— Всю красоту испортил, да?..
— Фашист-то? Где ему! Дай-ка погляжу… Чуть-чуть на лбу царапина будет да возле уха. Жжет?
— Потерплю… Машину жалко.
— Нашла чего жалеть. Мы этих машин сколь хочешь добудем. А вот ты, можно сказать, геройская женщина. Мое бы право — выдал тебе орден… Ну вот и готово. Двигаться сможешь?
Зоя поднялась на ноги и тут же снова села в снег.
— С ногой что-то неладно… Оба мы теперь хроменькие.
Кочетовкин нахлобучил ей на голову поверх повязки ушанку.
— Выпрями, выпрями… Тут больно? А тут? Ясно — придавило, перелома нет…
— Замерзнем мы тут, Ваня.
— Ни в коем случае! Я мужик здоровый, двужильный. Не гляди, что хромаю. А ну обопрись, давай руку, перекинь за плечо… В тебе и весу нет! Донесу. Никак нам замерзать нельзя. Мне на завод надо.
Он взвалил ее на спину и двинулся в сторону зарева — в сторону Москвы. Мела поземка, снег залеплял глаза, постреливала нога. «Встретился бы кто, — мечтал Кочетовкин. — Ведь не донесу…»
А вслух говорил другое.
— Первым делом, — говорил, — я тебя в медсанбат сдам. Или больницу московскую, у вас в столице больниц навалом. Дня на два, не больше, пусть подлечат обличность. Потом в гости к тебе приду — прощаться. Я ведь не московский, мне домой возвращаться следует. Приду прощаться и одно слово скажу.
— Какое слово, Ваня?
— Скажу, приезжай, мол, ко мне. На Урал. Совсем, значит. А ты что ответишь?
— Я, Ваня, согласием отвечу. Только зачем тебе седая-то, с лицом располосованным…
— Дурочка ты. Я с тобой серьезно говорю…
— Погоди, остановись, Ваня. Вот там, у кустиков. Что-то тяжко мне…
Кочетовкин упал на колени в снег и бережно опустил рядом с собой Зою.
— Отдохни, и я отдышусь маленько. Скоро опять пойдем. Вот она Москва, совсем близко уже.
— Нет, Ваня, не близко. Обессилел ты. Оставь меня здесь, я полежу сама… Потом придешь за мной или людей пришлешь… Я подожду.
— Выдумала тоже! Отдохнем и двинемся. Покурить бы…
— Залезь ко мне в карман. Пачка там от «Казбека» должна… Видишь вот — курю. Нехорошо это. Такая ли тебе жена нужна?
— Я, Зоя, токарь, можно сказать, квалифицированный. И по хозяйству тебе помогать буду. На заводе у нас люди нужны, тебя сразу к делу приставлю, все у нас по-хорошему будет…
— Дай я тебе сверну самокрутку. Дрожишь… Во Ржев зачем шел, Ваня?
Рассказал Кочетовкин о своем деле, о ночном бое у Сычевки, смерти политрука Манвелидзе рассказал.
— Ничего, Ваня, — утешила его женщина. — Мы еще с тобой туда доберемся. Спички есть?
— Вот они, не потерял.
Он прикрыл полой шинели ее руки. И вспыхнул огонек. На миг осветилось забинтованное темным лоскутом лицо женщины, седая прядь волос, сероватый снег и кустик за спиной Зои — колючий, зеленый.
— Гляди, Зоя, елка!
— И вправду, Ваня!
Она торопливо зажгла еще одну спичку, и они охватили жадными глазами кривенькую, со сломанной верхушкой, припорошенную елочку, чудом сохранившуюся в ложбине у холмика, пощаженную гусеницами танков, снарядами и колесами… Как живое существо, ощупывали ее, гладили два обессиленных человека, демобилизованный солдат и седая двадцатилетняя женщина. Это была их новогодняя елка. Слезы стыли на щеках женщины.
— С Новым годом, Ваня.
— С новым счастьем, Зоя!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Перед рассветом их подобрал санный обоз.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Цецилия Абрамовна так растерялась, увидев Ивана Семеновича и Зою, а еще больше — елочку, что не сразу разглядела, в каком состоянии Кочетовкин и женщина-шофер.
— Таки вернулись! Достали! Вы мои золотые… Но где, скажите ради бога, где? Де-ети!
Они улыбались непослушными, задубевшими лицами, погружаясь в тепло и ватное забытье, блаженно покалывая, уходила боль, как в тумане звучали, переплетались голоса.
— Где вода?.. Нет, нет, поморозились… Ах, боже мой, какие люди, какие люди… Сюда… Двери…
Их несли, качали, кружили.
Очнулся Иван Семенович к полуночи.
Звенело в ушах, поскрипывал снег — ему казалось, что он все еще идет, ковыляет с тяжелой ношей на спине. Странная слабость мешала повернуть голову, спросить у Зои, как там она, дышит?..
Потом он узнал, что весь день детдомовцы хлопотали над ними, оттирали снегом, бинтовали, поили горячим. Спасали.
Очнулся Иван Семенович к полуночи и почувствовал — кто-то держит его за указательный палец руки. С трудом разлепил веки. У кровати сидел сосредоточенный Сережа Неверов — маленький старичок.
Цецилия Абрамовна отвернулась и сняла пенсне.
— Что вы, товарищ директор? — спросил Кочетовкин.
— Улыбнулся, — сказала она и указала красными глазами на Сережу, — улыбнулся…
Из детского дома они уехали втроем.
Подтягивался на холме четвертый неверовский дом, становился в затылок трем первым. Улицу, образованную новыми домами и стеной тайги, решили назвать Комсомольской.
Пришли на будущую Комсомольскую вызванные из леспромхоза вальщики леса, парни в касках и ватниках, вооруженные мотопилами «Дружба». С высоты готового уже третьего этажа Сережа увидел, как один из парней — рыжий, обсыпанный, несмотря на зимнее время, веснушками — присел возле старой кряжистой сосны и включил пилу. Полотно «Дружбы» плавно вошло в ствол, брызнули в сторону веером желтые опилки.
— Ты что, сдурел? — закричал сверху Неверов. — Ребята, глядите, что он вытворяет!
Бригада бегом, прыгая через две-три ступеньки, спустилась вниз.
— Кто такие? — спросил вальщиков Бузулук. — Документ есть? Зачем дерево губите?
— Накостылять им по шее! — предложил Бобриков.
— Тише, граждане, — сказал Неверов. — Сейчас разберемся. По какому праву сосну изувечили?
— Вот чудаки! — засмеялся рыжий. — Чего распетушились? Самовольно мы, что ли? Имеем предписание, — он вытащил из кармана ватника документы.
Прочел их Неверов вслух, и ребята еще пуще разволновались. Из документов следовало, что сегодняшняя норма отряда вальщиков — гектар леса. Вот этого самого векового леса на гребне холма, к которому в поселке все привыкли и которым гордились. Да и как не гордиться: вечерами, когда долина погружалась в сумерки, высокие стволы на сопочке долго еще не угасали, светились, отражая солнце.
— Зачем это делается, Степан Дмитриевич? — спросил Горошек у Бузулука. — Вы в курсе?
— Нужно топать в управление, там разберемся, — ответил прораб. И добавил, обернувшись к вальщикам. — Деревья покуда не трогайте.
— А ты кто такой, чтобы нам запрещать, папаша?
— Стало быть, имею право, если запрещаю. Не бойся, вся ответственность на мне.
— Ну гляди, — сказал, с натугой вытаскивая из щели на сосне полотно пилы, рыжий парень. — Можем и посидеть пока. Только побыстрее выясняйте, нам работать нужно…
Соболев развернул перед Бузулуком и Неверовым план-карту будущего города. По плану на самом деле выходило, что по гребню холма, на месте соснового бора, пройдет еще одна улица.
— Не дело это, Дмитрий Илларионович, — покачал головой Неверов. — Мы строить сюда приехали, не губить.
— Одно без другого разве бывает? Диалектически подходи к жизни, как учат классики.
— Никто из моих ребят не даст трогать лес.
— А вот это, Неверов, твоих ребят не касается! Над проектом Лучистого ученые люди думали. И карта — отнюдь не филькина грамота. Видишь, визы в уголке? Знаешь, кому они принадлежат? Главному архитектору города — раз, начальнику треста — два… А ты хочешь быть мудрее специалистов!
— Не знаю того специалиста, что распорядился рощу убрать, — сказал Бузулук. — Но думаю, плохой он специалист. Или близко к нашей сопке не подходил.
— Ему — простительно. Молодой, — кивнул Дмитрий Илларионович на Неверова. — А ты, Степан, по такому вопросу больше меня не отвлекай. Город строим! Понимать надо. На сопке целый жилой массив должен быть.
— Нельзя ли массив перенести левее? — спросил Сережа. — В низину?
— Ну, ты хорош! — засмеялся Соболев. — Перенести. Как чемодан. Кто нам позволит самовольно менять план города? Кто новые расчеты и планировку будет делать? За чей счет? А грунты — ты знаешь, какие в низине грунты? Вот и я не знаю… Менять проект дорогая затея, никто на это не пойдет.
— Ясно, — сказал Бузулук и надел ушанку.
— Задержись, Неверов. Ты, Степан, можешь идти, а к бригадиру у меня несколько слов…
Вальщики дожидались, переминаясь, на площадке.
— Ну что? — спросил прораба рыжий. — Удостоверились? Можно приступать?
Бузулук вытащил пачку «Севера».
— Берите, — протянул папиросы гостям. — Дело вот какое, ребята, нужно бы погодить. Выждать время. Задание у вас законное, не придерешься. Да ведь жалко сосен! Потерпите хоть до завтра…
— А завтра что будет, папаша? — спросили вальщики. — Что тебе один день? А у нас план.
— Наверстаете. Я вам ночлег пока укажу. Дайте мне время с парторгом нашим перемолвиться…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ольга Николаевна неприметно для окружающих вплела в цепочку дней, в саму жизнь строителей четвертого дома тайное звено.
Были соседями по работе, товарищами — Сережа Неверов, Геля Бельды, Саша Русаков, Юра Греков, Федя Горохов, Толя Бобриков, два Николая — демобилизованные парни из стройбата. И вдруг стали на самом деле бригадой! Не по штатному расписанию.
Почувствовал это первым Степан Дмитриевич Бузулук.
Ребят после появления в поселке Ольги Николаевны разбирало любопытство — почему пропадает по вечерам Горошек? Ну, привез ее из Хабаровска, дело понятное. Помог человеку. И руки на стройке на вес золота. Бузулук давным-давно подыскивал учетчицу. Привез и ладно. Попутчики! Но что, спрашивается, делать ему по вечерам в женском общежитии?
Ольга Николаевна сидела в прорабке, вагончике Степана Дмитриевича, у самого окошка. Снаружи хорошо просматривался ее тонкий профиль за стеклом. Слегка вздернутый нос, копна пепельных волос, стянутая узлом чуть выше затылка, и маленький строгий подбородок.
Вагончик вскоре обрел внутри вид человеческий. Исчезла стеклянная банка с окурками, тулупы и старые спецовки, сваленные кучей в углу. Переместились в тамбур болотные сапоги, лопаты и рейки. Учетчица выскоблила пол — он оказался дощатым. Переставила столы и стулья, на полку поместила плошку с вьюнком. Бузулук, схватив губами пяток мелких гвоздей, полез на табуретку и прибил на стене для обозрения глянцевый плакат: на фоне голубого неба и взмывающего ТУ-104 уклончиво улыбалась стюардесса в изящной пилотке на таких же, как у Ольги Николаевны, пепельных волосах. Только куда там было стюардессе до Ольги Николаевны!
Сперва у Саши Русакова начали возникать неотложные причины посоветоваться с прорабом, срочно спуститься в вагончик. Потом и остальные ребята, улучив минуту, стали спешить к Степану Дмитриевичу. Он же, к изумлению подчиненных, отказался от своей всегдашней тельняшки под тулупом в пользу клетчатой ковбойки с галстуком в тон клетке.
Учетчица со всеми держалась ровно. Старалась не отвлекаться от своего дела. Разве что теплели ее широко раскрытые серые глаза, когда заглядывал в вагончик Горошек. Саша Русаков однажды, сидя тут, принялся взволнованно вспоминать прорабу о шторме на Черном море, здорово потрепавшем его торпедный катер, который именно в разгар шторма получил приказ выйти в учебный дозор. Степан Дмитриевич послушал с подозрением, оборвал Сашу на полуслове и выгнал на третий этаж, где стыл раствор.
— Старый хрыч, — бормотал Русаков, забираясь наверх.
Переполошило всех, когда на холм прикатил Соболев. Бегло осмотрел начальник площадку и надолго засел в вагончике. После его отъезда жестами вытребовали прораба наружу и спросили — что нужно было шефу?
— А шут его знает, — ответил Бузулук. — Документы изучал. Анекдоты рассказывал про армянское радио…
— А она что? — спросил Русаков.
— Ноль внимания.
— Порядок, — сказал Русаков.
Ребята повеселели.
Приставали еще к Горошку. Федя краснел и отмалчивался, сообщать что-либо в подробностях об Ольге Николаевне не имел желания. Может, и нечего ему было сообщать? Тогда почему зачехлял он дома после смены свою гитару и крутился у зеркала? Неверов решил так:
— Отцепитесь от парня!
Неверова горячо поддержал Бобриков. Был тут личный расчет — с Толькой тоже происходили в последнее время некие метаморфозы. Начало им положил новый ярко-синий костюм. Затем видели гурана совершающим неторопливый променаж под сенью сосен на холме, при транзисторе и в обществе Тани Куликовой. Транзистор Толька купил на сэкономленные: после купания в ледяной Силинке дал зарок и стойко обходил стороной винный отдел гастронома. Начался обмен мнениями. Бобриков обещал применить к зубоскалам меры устрашения. И не кто иной, как Толька, приволок Ольге Николаевне глянцевый плакат Аэрофлота.
Близилось Восьмое марта.
Ребята стали совещаться, что бы такое подарить к празднику единственной женщине в бригаде. Предприняли поход в магазин. Половину длинной избы, которую Афанасий Бельды открывал на часок рано утром и часа на два вечером по завершении рабочего дня на стройке, занимал гастроном, половину — собственно промтовары. Пахло здесь мылом и вареной колбасой. На полках ничего такого не нашлось. Русаков повертел возле носа, шевеля при этом ноздрями, духи «Таежная нежность» стоимостью семь рублей и нахмурился.
Юра Греков изъявил готовность расстаться с коллекцией марок или набором воинских пуговиц — на выбор.
— А если то и другое вместе? — спросил Бобриков. — Плюс коллекция гаек. Ты гайки не собираешь?
Два Николая, демобилизованные, вызвались выточить из плексигласа что-нибудь в форме призового кубка. Пояснили: есть опыт, освоили в армии в часы досуга — по совету лейтенанта.
— Обратитесь в ДСО «Спартак», — отверг и это Толька. — По моему совету. Эх, мужики, жалко на вас смотреть…
— Твое какое предложение?
— Цветы!
А ведь точно! Не додумались. Ну Бобриков! Шумно одобрив толькин приговор, начали сомневаться: где добудешь в данное снежное время цветы? Но гуран уже всё, и похоже — не сегодня, продумал. Цветы? Пожалуйста. Есть душевный контакт с пилотом рейсового вертолета Дудиным. Тот обещал мимозы, ибо появились в Комсомольске-на-Амуре, судя по могучим кепкам, расторопные товарищи из Цхалтубо.
Что хлопоты были первоначально предприняты им ради Тани Куликовой — Толька не распространялся. Ни перед кудрявым пилотом, ни перед ребятами.
Где один букет — там и два.
И появилась у строителей четвертого дома общая забота — Ольга Николаевна и две ее девчонки, Юля и Наташа. Понимали: не от хорошей жизни занесло их сюда.
Топили в общежитиях пока дровами. Раньше мимо внимания проходило — кто же рубит чурки в женском общежитии? В субботу этот вопрос пришел в голову Геле Бельды, дежурному по заготовке топлива. Очевидный ответ поднял на ноги всю бригаду: сами рубят, больше некому! И комендант у них — тетенька. Как же так получается, братцы?
Словно раскрылись глаза у ребят, словно впервые увидели они, что происходит рядом, под боком, на их собственной стройке. Увидели девчат в оранжевых защитных жилетах, долбящих ломами мерзлую землю, таскающих носилки с песком и кирпичом. «Диалектически подходить к жизни? — вспомнил Неверов слова Соболева. — В белых тапочках видел я такую диалектику!»
— Айда в женское общежитие, — сказал он.
Комендантша, покачав головой («Наконец-то!»), выдала им топоры и пилы. И ребята всю субботу, до вечера, со злостью кромсали поленья, отмахиваясь от хозяек общежития, то и дело выбегавших на улицу:
— Угомонитесь. Тут уже с запасом на следующую зиму!
Потом грелись чаем в комнате у Ольги Николаевны, послали Горошка за самоваром. Слушали концерт из далекой Москвы. На малой громкости слушали, чтобы не мешать Наташе решать примеры по арифметике. Примеры все не получались.
— Кто у нас силен в математике? — весело спросила Ольга Николаевна.
— Сергей Павлович, — ответил Горошек. — Сергей Павлович дипломированный экономист.
— Экономист? — переспросила учетчица и поглядела на Сережу. — Тогда почему…
И Сережа, удивляясь самому себе, вдруг рассказал этой женщине, о существовании которой он совсем недавно и не подозревал, а заодно и всем ребятам, о своем наболевшем. Об отце и его последнем письме с непонятным словом «Эворон».
Долго сидели в тишине.
— Вы мне покажете письмо? — спросила Ольга Николаевна.
Было поздно, но она захотела проводить ребят. Потом они, в свою очередь, проводили ее.
С понедельника само собой установилось правило; возвращаться отныне с площадки всем вместе до детского сада, за Юлькой. Саша Русаков от имени бригады поговорил со Степаном Дмитриевичем — нельзя ли, честное слово, отпускать учетчицу пораньше с работы? Двое детишек. Бузулук был в принципе не против, но как на это посмотрят в управлении? Как оформить?
— Не узнают в управлении, — пообещал Русаков. — Мы трепаться не станем.
— А хоть бы и узнали, — сказал Неверов. — Имеет право бригада сама планировать загрузку своих людей?
— Заносит тебя, — ответил прораб. — Кто бабки будет в конце смены подбивать? На то и учетчик.
— По очереди, — предложил Греков. — Сегодня — я, завтра — Русаков…
— Нельзя, — сомневался Бузулук. — На документах нужна не твоя подпись и не моя, а учетчицы. Несерьезный разговор…
— А по мне — серьезный. Не по-человечески живем, Степан Дмитриевич. Забот у Ольги Николаевны в три раза больше нашего, а рабочий день — тот же. Честно?
— А как бы ты хотел? Порядок для всех порядок, не нами установлен. Получку надо отрабатывать.
Бузулук подумал.
— Другое дело — помочь ей. Забот у нее действительно хватает…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Пилот Дудин что-то пронюхал, надо полагать, или видел ненароком Бобрикова и Куликову вместе во время своих кратких визитов в Эворон. С Толькой он стал сух и официален.
Создалась опасная ситуация. Мимозы могли не появиться.
После субботней рубки дров бригада пристрастилась собираться вечерами у Ольги Николаевны — она не возражала. Комната в женском общежитии потихоньку превращалась в штаб-квартиру бригады. Геля Бельды показал себя отличным кулинаром. Репетируя предстоящее застолье по случаю международного женского дня, приготовил талу — строганину из тайменя, приправленную луком, уксусом и горчицей. Есть талу вышли, как потребовал нанаец, на мороз, в комнате она таяла и теряла свой настоящий вкус.
Девчонки хохотали, уписывая ледяные хрупкие ломтики.
— Это не опасно? — волновалась Ольга Николаевна. — Сырая рыба!
— Не-е, — улыбался Геля широко. — Здоровые будут.
Вылететь за цветами решил сам Неверов. Ольге Николаевне объяснил, что хочет попасть в краеведческий музей — и это была правда.
— Но вы ведь ненадолго, Сережа?
— Один-два дня…
— Целых два дня!
Стоявший рядом Горошек посмотрел себе под ноги, вздохнул и отошел от вагончика.
Может быть, все таежные стройки таковы? Вот так начинаются — с нервотрепок? С решений, противоречащих одно другому? Немало всяких вопросов скопилось у Сергея помимо воли, «вопросиков», как называл он их мысленно. Только кому их адресовать, Соболеву?
Дмитрий Илларионович человек опытный, сомневаться не приходится. Где же его глаза? Не видит или не хочет видеть? Почти полгода живет здесь Неверов, а самому «Эворонстрою» уже около года. Но что за это время сделано? Строители обслуживали сами себя — ставили временное жилье, склады, гаражи, отводили площадки для техники. Все тянется так называемый предстартовый период, для будущего города — только несколько домов на холме. Очень дорогих, как подсчитал он, домов.
Каждый кирпич для них, каждую балку перекрытий, каждый металлический уголок везли сюда за сотни километров, по бездорожью.
Может быть, с дороги надо было начинать?
Сейчас спохватились, стали тянуть грейдерное шоссе сквозь тайгу…
Есть еще «вопросик» — как быть с домостроительным комбинатом? Всех людей с фундамента комбината Соболев снял, перевел на другие объекты — сдаточные. На планерке начальник СУ произнес вполне правильные слова: пора концентрировать усилия и средства там, где есть возможность быстро завершить строительство. Бороться с «незавершенкой»! Слова-то верные, в духе времени слова. Но можно ли применять их, говоря о комбинате? Ведь из-за отсутствия базы домостроения и возникает незавершенка, втрое дорожает каждый кирпич.
Та же история получается, что с дорогой: отложили «ввиду более важных текущих дел».
Вот что не дает покоя — еще с Воронежа — правильные слова!
— Принимай пополнение, — позвонил на днях Дмитрий Илларионович. — Самые лучшие кадры тебе отдаю, владей. Оформляй разнорабочими.
Познакомился Сергей с пополнением — новенькими девушками, прибывшими по комсомольским путевкам из Тульской области со своими сундучками. Все трое — румяные, приземистые, деревенские. Специальностей нет — закончили только десятилетку. Но десятилетка тоже не пустяк. Алгебру изучали, химию. Вручать им лопаты?
— А что я могу предложить? — спросил начальник. — Физический труд у нас почетен. И закаляет. Передай им.
— Девушки все же, Дмитрий Илларионович…
— Знаю, что не мальчики. Паша Ангелина — кто была?
— Ну, сравнили…
— Скажи еще — сейчас время другое.
— Конечно.
— Время белоручек?
— Нет, но…
— У меня по управлению пятьдесят три процента заняты физическим трудом. Кувалдой работают, топором.
— И получают, Дмитрий Илларионович, не хуже прораба…
— Никак не хуже! Так и должно быть. У нас, Неверов, общество трудящихся, государство рабочих и крестьян.
И снова не нашел Сережа возражений. Аргументы появились, как всегда, задним числом. Одно успел сказать Соболеву:
— Не по труду получают…
— Вон ты куда метнул! — сказал шеф и присвистнул.
Ничего хорошего из этого не получится, из тлеющих, как головешки, то вспыхивающих хворостом время от времени перепалок с начальником. Лопнет у Соболева терпение.
Наверное, уже лопнуло, посчитал Сережа, когда Дмитрий Илларионович, оборвав разговор о сосновой роще, задержал его.
Обязательство! Вот в чем дело. Как же он упустил из виду…
Бригада на общем собрании постановила не брать новых повышенных обязательств на март. Соболев прислал в общежитие для выяснений мастера Вадима — своего «офицера для особых поручений», как он называл молодого человека в японской куртке. Вадим кричал, потом уговаривал. Просил не ставить коллективу «палки в колеса» — большинство подразделений СУ уже согласилось на повышенные обязательства. Да и о чем спор? Проблема сделать пять-десять процентов к плану? Зато будет покрыт старый январский долг. Опять же премия…
— Снова эта премия! — разозлился Юра Греков. — Что ты ею дразнишь? Мы не голодающее Поволжье.
— А как с вами толковать? Логика вас не берет. Объясни мне популярно, почему бригада идет всем напоперек? Какая шлея вам под хвост? Капризничаете тут…
— Могу и объяснить, — ответил Неверов. — Только лучше пусть сам начальник нас спросит.
— Некогда ему с каждой бригадой канителиться.
— Ну так передавай, что по нашему участку в январе и феврале все было в ажуре. Каждый человек выполнил норму.
— А на первом участке, — сказал Вадим, — подвал затопило. Не слыхали? Надо им плечо подставить? Где ваша солидарность, рабочее товарищество?
— Соболева цитируешь…
— А хоть бы его! Начальник днем и ночью мозги ломает, все о перевыполнении плана, а вы…
— А мы против перевыполнения, — сказал Неверов.
— Как, как? Повтори? Это что-то новое.
— Против. План должен выполняться на сто. Иначе это не план, а так. Если его за здорово живешь можно перевыполнить, значит, занижен.
— Ну ты демагог, Неверов! Не будешь брать обязательство?
— Не буду.
— Доиграешься…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вот и доигрался, подумал Сережа, поеживаясь под пристальным прищуром Дмитрия Илларионовича. Сейчас начнется.
Он приготовился к обороне.
Начальник СУ не торопился, словно наслаждаясь замешательством парня. Раскурил папиросу, сложил и спрятал в нижний ящик стола план-карту города, переложил с места на место бумаги на столе. Кивком пригласил Неверова сесть.
Сережа отрицательно мотнул головой. В воздухе повисла враждебность.
— Нравится мне твой характер, — сказал Соболев и улыбнулся, показав крупные зубы. — Кусаешься. Знаешь, зачем я тебя попросил остаться?
Еще бы не знать.
— Скажи, отца твоего Павлом Сергеевичем величали?
Соболев увидел, как побледнел Неверов.
— Павлом. Сергеевичем. А что?
— Летал?
— Да-а, авиатор…
— То-то я гляжу — знакомо мне твое лицо!
— Вы знали отца?
Соболев вышел из-за стола, обнял Неверова за плечи, усадил на диван, сел рядом.
— Успокойся. Что ты? Успокойся.
— Я всю жизнь… Он без вести пропал, Дмитрий Илларионович, в самом начале, в сорок первом…
— Дальневосточник?
Сережа, поколебавшись секунду, кивнул.
— Точно! — сказал Соболев. — Бывает же такое! И ростом с тебя, и глаза — ну те же, и волосы светловатые, этот хохолок. Неверов, политрук Неверов! Как же я запамятовал!
— Что с ним?
— Не вернулся? Так… Не знаю, Сережа, свела нас судьба ненадолго — это точно. В одной эскадрилье свела, он летал, я в аэродромной команде.
— У меня фотография есть, я покажу — а вдруг не он?
— Он. Тех лет фото?
— Военное, может и вы где рядом? Я сейчас сбегаю.
— Погоди. Успеем… Месяца три воевали мы с Пашей… Так его в эскадрилье звали, Паша… В августе я в госпиталь угодил, лечился, ну и другая часть. Но Пашу на всю жизнь запомнил. Лихой у тебя отец был.
— Лихой, Дмитрий Илларионович?
— Рисковый, говорили в эскадрилье. Значит, погиб?
— Пропал без вести…
— Война проклятая. А мать, пашина жена?
Зазвенел резко телефонный звонок, и Сережа вздрогнул.
— Знаешь что? — сказал Соболев. — Ты с фотографией прямо ко мне домой вечером. Тут поговорить не дадут. Ладно? Все, что знаю, расскажу…
— Спасибо, Дмитрий Илларионович.
— За что же? Ну, давай лапу.
Сережа снизу заглянул в глаза начальнику СУ.
— Повезло мне, что нашел вас.
— Чудачок, это я тебя нашел.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Парторг строительного управления Николай Николаевич Пекшин появился у начальника СУ к концу рабочего дня.
— Свободны?
— Для тебя — всегда. И брось наконец меня на «вы» называть. Заходи.
Избрали Пекшина накануне Нового года, до этого работал он в Амурске, городе-спутнике Комсомольска-на-Амуре, в парткоме целлюлозного комбината. Соболев встречался с ним, кажется, пару раз на активах и конференциях, но в памяти Пекшин почти не задержался — мешковатый, со щеточкой бесцветных усов, в старомодном наваченном костюме, он, на взгляд Дмитрия Илларионовича, и сам был бесцветным. В горкоме о нем говорили, как о человеке исполнительном.
Прежде чем голосовать, Соболев навел кое-какие справки через своих людей в Амурске, и его личный вывод подтвердился: скромная по всем статьям личность. Функционер, душевно преданный бумаге. Конечно, хотелось видеть на этом посту помощника и друга, он пробовал в горкоме предварительно обкатать другую кандидатуру (Вадим Ивлев, мастер участка, молод, энергичен, только из комсомола), но в горкоме имели свое мнение. Соболев «снял» вопрос. Пусть будет Пекшин.
Но здесь, на месте, Николай Николаевич обнаружил странную для Соболева уклончивость, а порой — упрямство. Не там, где следовало бы. Это и предопределило соболевский вывод: вежливый, но въедливый. Нет, Фурманова при Чапаеве новый парторг не ломал. Но и Дмитрию Илларионовичу не удавалось при нем чувствовать себя хозяином. Пока он избрал выжидательную тактику, искал неформальный контакт с Пекшиным.
Лучше всего посидеть бы с ним за коньяком в сауне, что была оборудована личными заботами Соболева в подвале поселковой бани для узкого круга лиц. Имелся там и холодильничек, и бассейн два на три.
Но Пекшин оказался язвенником, к тому же явился он в Эворон с выводком — женой и тремя детьми, не до праздных мужских застолий.
Может, оно и лучше.
— Бузулук ко мне приходил, — заявил Пекшин. — Относительно сосновой рощи…
— И тебя морочит! Неймется ему, честное слово. Я ему утром сказал на этом самом месте русским языком — проект.
— Намечен же в центре города парк, а что может быть лучше сосен? Сначала будем рубить, а потом там же высаживать…
— Не там, Николай Николаевич, не там, а по берегу Силинки.
— И все же будем… Есть смысл в том, что говорит Бузулук.
— Не вижу. Только строительство затянем и перед трестом будем выглядеть, извини, олухами. Ну где вы раньше были, спросят? Перед началом работ? Отколе, спросят, умная бредешь ты голова?
— Спросят. Но пусть лучше сейчас.
— Мне из-за сотни деревьев лезть на рожон не хочется.
Пекшин поднялся.
— Тогда я поеду.
Встал и Соболев.
— Ну куда ты поедешь?
— Возьму проект и махну в город. А вальщиков надо отправить назад.
— Николай Николаевич, тебе не кажется, что за стройку я отвечаю?
— Кажется. Вот вы и распорядитесь.
— Я уже это сделал. И менять своих приказов не собираюсь.
— Придется мне все же ехать.
Соболев хрустнул пальцами. Выдержал паузу. Пекшин безучастно смотрел перед собой.
— Ладно, — сказал начальник СУ, — не ссориться же нам. Поезжай, если хочешь. Но учти, я буду возражать против ломки проекта. Уж не обижайся.
Николай Николаевич сказал без всякого выражения:
— На это не обижаются. Кроме того, хочу в городе попросить специалиста — пусть наконец глянет на Шаман-камень. А вдруг историческая ценность? Там дорога должна пройти. Не повредили бы ненароком.
— Шаман-камень… У тебя на производстве задач по горло! Послушай добрый совет, Николай Николаевич, не подменяй ты археологов и общество охраны природы, займись соревнованием!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В полдневный воскресный час в паркетном зале было пусто и гулко. Старуха-смотрительница в голубой униформе, приведя его сюда, уселась на стульчик у двери и задремала. Не верилось, что в сегодняшнем Комсомольске смог сыскаться такой тихий, спокойный уголок. Он скользил взглядом по скульптурам, по стендам и фотовитринам, а все еще видел Амур…
Город рокотал с утра — начался ледоход.
На прибрежные кварталы, уже согретые весной, на дома и скверы вдруг пахнуло холодным ветром, вздрогнули кое-где оконные стекла. Горожане высыпали на берег.
Все пространство великой реки, вплоть до поселка Пивань у лесистых холмов на горизонте, пришло в движение. Исторгло рокот. И вот уже нет привычной белой пустыни у подножья города. Льдины опрокидывались, лезли друг на друга, громоздились причудливо, и вся эта сияющая мешанина торжественно двигалась вниз, царапая берега.
Неверов выбрался из толпы и пошел искать музей…
Не верилось, что все эти снимки, по которым скользил его взгляд, сделаны здесь, и не в прошлом веке, а всего тридцать лет назад.
Вот черные, крытые прелой соломой шалаши на том месте, откуда он только что пришел. Та же река на снимке, те же холмы у горизонта. К шалашу на переднем плане прислонен телеграфный столб, из крыши торчит железная труба. Жили люди… И подпись под снимком непонятная: «Копай-город».
Ясно одно — стоял этот копай-город там, где гранитная набережная и проспект, так напоминающий какой-нибудь ленинградский. Прямой и чистый до горизонта, здания прижаты вплотную друг к другу. Сходство с городом на Неве сразу бросилось ему в глаза, он сказал об этом смотрительнице, и та ответила:
— А как же! Знаете почему, молодой человек? Комсомольск-то проектировали ленинградские архитекторы.
Вот что…
Мимо фотографии, на которой был запечатлен двухъярусный пароход у причала, он прошел равнодушно. Но потом вернулся.
— Нельзя трогать руками! — раздался у него за спиной предостерегающий голос старушки.
— Не буду, не буду! Скажите только — кто здесь, на снимке?
Но Сережа уже и без нее знал!
Вот он стоит возле парохода, у дощатых сходней, по которым бегут на берег девушки в длиннополых пальто и светлых, набекрень, беретах. Отец. Та ж улыбка, что на фронтовой фотографии — нельзя не узнать! Сережа впервые увидел отца во весь рост, понял, что отец — приземистый, мускулистый. Но почему тельняшка и флотская фуражка? И какой молодой! Лет двадцать?
— Там же ясно написано, — недовольно бурчала старушка. — Читайте: «Десант легендарных хетагуровок».
— Как это понимать?
— Что именно?
— Ну, хетагуровок.
— Стыдно, молодой человек. Вы сколько лет живете в Комсомольске?
— Сегодня утром прилетел.
— И все равно. Надо знать. Хетагуровки — девушки-добровольцы. Приехали по призыву Вали Хетагуровой. Неужели не слыхали?
Сережа покачал головой и сказал:
— В тельняшке мой отец.
Старушка сменила гнев на милость.
— Неужели? Как же ваша фамилия?
Сережа назвал себя.
— Как будто знакомое имя. Надо же! Ах, жалко — нет сегодня нашего директора. Подождите, мы к нему домой позвоним. А хетагуровок все-таки следует знать. Тем более, что…
— Мне многое еще здесь следует узнать.
— Издалека?
— Воронеж. Скажите, где этот снимок сделан?
— Покажу, извольте.
Она откинула шелк на окне, открылся проспект, уходящий к Амуру, угол дворца с колоннадой, а у самой реки — ажурный кран.
— Видите — строят Дом молодежи? Сразу за стройплощадкой будет набережная. Там найдете камень с буквами.
— Какой? Вроде Шаман-камня?
— Причем здесь шаман? Шаман это человек, а я говорю про камень. Какой — сразу сами поймите. Сходите, а я пока разыщу для вас директора или кого-нибудь из наших научных сотрудников. Неверов, говорите?
Светло-серая глыба стояла у самой воды. На ней золотом были выбиты слова:
«Здесь 10 мая 1932 года высадились первые комсомольцы — строители города».
Ночью выпал последний снег.
Был он легкий, почти теплый. Ненадолго запеленал на прощанье тайгу, скрыл звериные следы и тропы, выбелил лысые сопки. А с первыми лучами потекли ручьи, обнажая корневища и рыжую палую хвою. Лед на Силинке истончился, уже видна и слышна стала под ним стремительная влага. За порогами, у Шаман-камня, разорвалась согретая на пригорке землица — потянулся к солнцу подснежник.
Гранитная скала над рекой словно прослезилась. Сверкнула бурыми зернистыми гранями. На седловину камня, к самым рисункам, выскочил полосатый бурундук. Навострил чуткие ушки.
Где-то вблизи затрещали сучья. Зверек юркнул по мху седловины к расщелине, из которой тянулась кривая береза, притаился.
К скале приближался из тайги небольшой отряд. Седая стройная женщина в куртке и резиновых сапогах, за ней — бородатый дюжий мужчина, груженный рюкзаком и ружьем, и однорукий старик-нанаец. Углы рюкзака распирали черенки геологических молотков.
Подойдя к реке, мужчина опустил свою ношу на прибрежный валун, прислонил к сосне ружье и, задрав голову, принялся пристально глядеть туда, где только что стоял на двух лапках бурундук.
— Вижу, вижу! — зычно закричал он. — Виктория Андреевна, в чистом виде пиктограммы! Не сойти мне с этого места!
— Где, Володя?
— Вот там, левее березки!
Нанаец тоже подошел к валуну и тихонько посмеивался, довольный эффектом, что произвели рисунки на ученых.
Мужчина, напевая, взялся распаковывать свой рюкзак, добыл из него и повесил на грудь фотоаппарат, расстелил на земле байковый лоскут. Выложил большой моток нейлоновой веревки, молотки, лопатки, совок, кисти. Женщина с проводником отправилась в обход скалы.
— Да это не камень, дядя Афоня, а камни! Гряда!
И в самом деле, гранитный кряж разорвал здесь почву несколькими острыми клыками. Одна из скал взметнулась высоко над рекой и лесом. Другие, поменьше, хаотично громоздились у ее подножья, образуя каменные шатры. Обломки покрылись слоями мха, поросли березняком, затянулись землей.
— Чувствуешь, на что похоже, Володя? — крикнула женщина.
— На крепость? — пробасил мужчина с берега.
— Угу. На старые-престарые руины… Иди-ка сюда! Вижу уступы. Будет легко забираться. Надо бы разгрести валежник…
Втроем они начали пинками отбрасывать вороха лежалых веток на стыках почвы и скалы. Под валежником оказались мягкие кочки, увенчанные султанчиками прошлогодней травы. Бельды присел на корточки возле них.
— Что там, дядя Афоня? — спросила женщина.
— Зачем кочка? — удивился нанаец. — Кочка на болоте.
Он захватил в горсть султан травы, и кочка легко подалась — она прикрывала пустоту. Отвалил камень. Из провала пахнуло холодом. Нанаец отшвырнул еще несколько сухих кочек, расчистил дыру.
Бородатый мужчина протянул коробок спичек.
Первым спустился в провал Афанасий Бельды. Сколько раз он ходил по халдоми, а про пещеру и не знал. Э, как нехорошо…
Вот тут, рядом с камнем, случалось ему ночевать в снегу, замерзать — потому что отсырел трут и нельзя было добыть огонь, спрятаться от непогоды. Э, как нехорошо…
Он осветил стены огоньком спички.
Пещера была узкой, шла под уклон, ограничена двумя смыкающимися плитами гранита. Пол насыпной, утоптанный. В нижнем углу, в тупике пещеры, увидел старый Афанасий ящик, обернутый в полиэтилен. А на вбитом в камень крюке висела маленькая, в резном серебряном окладе, иконка.
Воронежские верфи оставили заметный след в истории России.
Сооруженные еще Петром I в сухопутном краю, стали они родиной первого нашего отечественного флота. Именно здесь, под Воронежем, нашли царские гонцы невиданный материал для строительства судов — пирамидальный дуб, не встречавшийся дотоле нигде на земле.
Петр так удивлен был диковинной вестью, что лично осмотрел дубовую рощу, нарек увиденное «Золотым кустом государства Российского», а также «магазином корабельных строений», издал указ об охране леса. Назван он был Шиповым — от голландского слова «шип», что значит «корабль». И поднялись под степным Воронежем корабельные верфи.
Не многие знают, что была еще одна Воронежская верфь. Уже в нашем веке. Не столь заметная, как ее предки петровских времен. Но и ей выпала честь стоять у истоков дела государственного.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Поселок Воронеж — в нескольких верстах от Хабаровска. Сюда в конце апреля 1932 года прибыл первый эшелон с добровольцами на строительство нового города в тайге.
До села Пермского, где намечалось сооружение судостроительного завода и самого города — четыреста километров на север, вниз по Амуру. Единственная дорога туда — река, которая в тот год до поздней весны не освобождалась ото льда.
Разместили комсомольцев в нескольких бараках поселка, на самом берегу. Шел дождь вперемежку со снегом, низко над Воронежем стлались непривычные тучи — синие, стремительные, чувствовалась близость океана.
После долгой дороги отдых пришелся впору, но уже на следующий день добровольцы заскучали — сколько можно сидеть на месте? Делать дело приехали!
Выглянуло солнце, и парни побежали на берег реки. Слева в дымке терялся Хабаровск, по Амуру же сплошным белым крошевом шел лед. И какой лед — трехметровой толщины сверкающие глыбы и торосы.
— Ну, ребятки, застряли, — вздохнул Василий Жиганов, плотник из Вятки. — В жизни такой речищи не видывал!
— Сколько до того берега?
— Да километра три, не меньше!
Активисты Лева Качаев и Иван Сидоренко отправились в город, в крайком комсомола: разнюхать, сколько продлится волынка. Вернулись невеселые.
— Велено запастись терпением. Здешний ледоход может продлиться неделю, а то и две.
— А потом?
— Из затона за нами придет пароход.
— Загорать, значит… — сказал Миша Решетников.
— Зачем загорать? — раздался в толпе, окружившей Сидоренко и Качаева, негромкий голос. — Можно начинать работу.
— Что? Кто таков будешь, папаша? Откуда взялся?
— Варенцов я, Яков Петрович, — назвался пожилой незнакомый мужик. — Местный я, воронежский. Прорабом здесь, на верфи. Послали меня к вам с вопросом: не подсобите ли пока, до отправки на место?
— А чего делать надо?
— Баржу мы строим, после ледохода везти вас в Пермское.
— Вот это ладно!
— Почему не подсобить?
— Веди, дядя, — сказал Жиганов. — Где твоя верфь?
— А за утесом.
На окраине поселка увидели бревенчатые стапеля и скелет будущей баржи. Жиганов, поработавший в Вятке до приезда сюда корабелом, определил, что сноровки у местных маловато. Шпангоуты сляпаны кое-как, а на них-то главная нагрузка и ляжет.
— Точно, — вздохнул Варенцов, критически оглядывая свое произведение. — Понятия настоящего у нас нет. Дали вот задание, строй, говорят, баржу, а с какого боку подступиться — не сказали. Да и верфи нашей неделя сроку…
— Ребята, — скомандовал Жиганов. — Разбирай баржу!
— Стой, стой, — испугался Варенцов. — Как это разбирай? Меня под суд определят. Через две недели баржа должна быть готова!
— Не бойся, дядя. Топоры и пилы имеются?
— Сорок пил на складе.
Возглавил ударную бригаду корабелов Вася Жиганов. Отобрал он среди прибывших всех плотников и столяров, тридцать человек, и велел распотрошить «скелет» до последнего колышка. Сам же ушел в барак и на топчане залег за чертеж. Набросал план судна без обшивки, в профиль и фас, затем осмотрел лес, припасенный для баржи.
В Хабаровском крайкоме комсомола ломали голову, чем занять девятьсот человек десанта. Девятьсот — не девять. Кое-как разместили комсомольцев в Воронеже, но там почти к самым избам подступала тайга. Секретарь крайкома Листовский вызвал свой транспорт — реквизированные еще десять лет назад у благовещенского купца дрожки — и помчался в поселок. Следом за ним выехала походная кухня. Опасался Листовский — не махнут ли прибывшие ребята, никогда не нюхавшие тайги, бродить по сопкам и дебрям. Многие ли понимают, что тайга — не среднерусский лес? И зверя можно повстречать, и клещ проснулся. Энцефалитный клещ, не заметишь, как заберется за воротник или в рукав — и нет человека. Захватил в дрожки и врача из краевой больницы, хабаровского старожила, чтобы дал лекцию об уссурийской тайге.
Хлебнут они, размышлял Листовский, у нас уже пахнет весной, а на севере весну нужно ждать разве что в конце мая. Как будут строить город? Ни дорог, ни просек, материалов не густо. Каждый гвоздь придется везти отсюда, из краевого центра. А жилье?
Пусть хоть сейчас, в дни вынужденной задержки, отдохнут, намаялись в теплушках, пересекая всю Сибирь. Надо, прикидывал секретарь, притащить в Воронеж портовую художественную самодеятельность, прикатить вагон-клуб. Это — раз. Второе — добыть десятка два удочек. В заливе наверняка появился карась. Пусть привыкают к нашей реке. Затем библиотекарей мобилизовать, лекторов…
Удивился Листовский, когда оказалось — никто из прибывших не валялся на топчане, не слонялся по поселку и тайге. Почти все работали на берегу, бригада Жиганова за несколько часов разрослась. Строили баржу. Насвистывала веселую песню под навесом циркулярка, распиливая сосновые бревна, постукивали топоры и молотки, в маленькой кузне трое уже чумазых парней раздували мехи над горном.
От места к месту носился приземистый Вася Жиганов. Он и объяснил, что десант решил: «Даешь комсомольскую баржу!» Судно будет построено ровно через неделю и сможет взять на борт до ста человек.
— Ай да молодцы! — восхитился секретарь. — Помощь какая нужна?
— Так точно. Смолы нет. Думаю, через пару дней начнем конопатить, смола и понадобится.
— Организуем смолу, не сомневайся. Если что — до товарища Блюхера дойдем, в амурскую военную флотилию обратимся, но смолу достанем. Что еще? — спросил Листовский, сбрасывая свою кожанку.
— Как будто все. Зачем раздеваешься?
— В бригаду возьмешь? У меня пара часов свободных наберется.
— Брось, сами обойдемся!
— Я тоже не рыжий. И потом, Вася, хочу внукам, если будут такие, похвастать: работал на великой дальневосточной стройке.
— Ну уж ты загнул, великой…
— Попомнишь мои слова.
А лед шел и шел по Амуру, наполняя воздух холодом, грохот трущихся льдин плыл над Воронежем. К вечеру, когда начало темнеть и строители баржи готовились пошабашить, подкатил к поселку старенький локомотив с пятью вагонами на прицепе. Крайком прислал состав за добровольцами.
— Куда поедем? — спросил Иван Сидоренко, богатырь-бетонщик из Харькова.
— На Волочаевскую сопку, — ответил Листовский, высунувшись из кабины паровоза. — Слыхали про такую?
— Что в песне?
— Ага! По мосту поедем — видите, слева? Самый большой мост в Союзе.
Листовский это хорошо придумал — свозить ребят на легендарную сопку. Когда состав с комсомольцами выбрался на мост, Листовский попросил машиниста сбавить ход до предела возможного. Пусть народ полюбуется.
С высоты ребята увидели за Хабаровском голубые горы, а чуть ближе, у самого города — слияние двух рек, Амура и Уссури. Две белые, неторопливо ползущие ленты льда в оправе начавших зеленеть холмов. Все здесь было новым, громадным: тайга, теряющаяся вдали, крутые гранитные утесы над рекой, даже красное солнце над горизонтом было в три обхвата…
Воронежская верфь с каждым днем становилась все толковее. Прибыли в распоряжение Жиганова полуторки — подвозить тяжелые бревна со склада. На новом скелете баржи, на пахнущих свежей сосной распорках и шпангоутах, верхом сидели плотники, приколачивали доски обшивки. Лева Качаев обивал жестью носовую часть судна. Иван Сидоренко отковывал крюк для прицепного каната. Секретарь крайкома слово сдержал, добыл несколько бочек смолы, бригада оборудовала в старом сарае печь.
Прошло несколько дней, и река начала очищаться ото льда. И сразу в Хабаровске и его окрестностях стало теплее. Баржа уже была готова — приземистая, янтарно-желтая, просмоленная до самой ватерлинии, которую Вася на глазок отчертил охрой.
Вместе с теплом примчалась в Воронеж на велосипеде смазливая девица в белом по-летнему платье, огненно-рыжая и с фотоаппаратом. Жиганову она представилась так:
— Тихоокеанская звезда.
Расставила треногу возле самой баржи и принялась щелкать затвором заморского аппарата «Кодак».
— Х-хто? — переспросил Вася. — Какая такая звезда?
— Держи, темнота, — ответила девица и протянула Жиганову сложенную вчетверо газету, которая имелась у нее с собой.
Вася на «темноту» обиделся, газету отбросил и скомандовал полным голосом:
— Кончай фотографировать объект! Кажи документ! Сейчас разберемся, какая ты звезда и кем сюда заслана…
На шум начал сбираться народ, окружая плотным кольцом рыжеволосую гостью. Кто-то присвистнул.
— Вот это мадам!
— Гляди, часики! Не иначе — золотые.
— Агент империализма, — решил парень с гармошкой за плечом, нижегородский здоровяк.
— Я тебе дам агента! — звонко ответила девушка. — Не трожь аппарат, а то тресну по кумполу!
Гармонист захохотал от такой пискливой храбрости, вскинул гармошку и грянул заливистым перебором.
Документ у гостьи нашелся — красная книжечка. Жиганов взял книжечку, хмуро покрутил ее, отошел в сторонку. К гостье же протиснулся долговязый плотник в галифе и майке, лихо перебросил папиросу в угол рта:
— Прошу на тур вальса!
Гармонист послушно «выдал» плавную мелодию, плотник скинул галоши, надетые на сапоги, крендельком выгнул локоть.
— Жги, Федя, — одобрили в толпе. — Я следующий!
Девушка коротко поглядела на долговязого Федю, вздохнула и взяла его под руку. Но тут плотник как бы споткнулся, ничком плюхнулся на землю, рука его оказалась заломленной за спину.
— Пусти, малахольная! — закричал он сдавленно, ковыряясь лицом в траве. — Кость повредишь!
В наступившей враз тишине Жиганов пояснил:
— Болевой прием. Учитесь, товарищи…
— Ну и баба!
— Не баба, — сказал Жиганов, возвращая девушке документ, — не баба, а корреспондент краевой газеты «Тихоокеанская звезда».
Толпа загудела.
— Привет корреспонденту!
— Разойдись, ребята, нечего глазеть!
— Предлагаю коллективно подписаться на эту самую «Звезду»!
— Отказываюсь, — сказал долговязый Федя, разминая запястье и снова влезая в галоши…
По случаю сдачи первого объекта будущей комсомольской стройки из города в поселок Воронеж прибыл духовой оркестр. А к вечеру седьмого мая отшвартовался пароход, присланный за добровольцами. Второй такой же грузится в Хабаровске. Держал речь Листовский:
— Товарищи! Сегодня в Пермское отправляется первая группа комсомольцев. Ситуация такая: пароход и баржа смогут взять только половину десанта.
Митинг встретил эти слова неодобрительным гулом.
— А как же остальные?
— Не было уговору здесь сидеть!
— Как-нибудь уместимся на двух судах!
— Нельзя, товарищи, — сказал Листовский. — Четыреста человек и не одним больше, пароход не резиновый. И плюс сто человек — баржа. Какая отсюда задача момента? Отвечаю: воронежскую верфь не ликвидировать, а продолжить работу по строительству барж. Есть предложение оставить в Воронеже за главного Василия Жиганова, а также указанных им людей.
— Надо — так надо, — ответил Жиганов.
— Задержаться придется недели на две. А может, и меньше того: решается вопрос о выделении еще одного парохода. Но баржи все равно понадобятся. Почему? Потому что первый десант — не последний.
Тем временем пятеро человек застропили корму баржи, готовясь спустить ее на воду.
— Давай! — скомандовал Жиганов.
Баржа, подчиняясь тяге каната, за который ухватились сразу десятки рук, тихонько сдвинулась с места и по каткам поползла к Амуру.
— Ура! — закричал Сидоренко и подбросил в воздух кепку.
Заглушая радостные крики добровольцев, грянул оркестр. Баржа тяжело вошла в воду и закачалась на плаву. Какой-то силач забрался по сходням на борт и с носа баржи метнул на пароход кольцо каната.
Счастливчиков, которым предстояло отправиться в плавание, отбирали с согласия Жиганова — он задерживал всех, кто владел плотницким инструментом. Заскрипели сходни, и вот уже пятьсот парней, наскоро попрощавшись с приютившим их Воронежем, собрав свои сундучки, разместились на двух судах.
Жиганов стоял рядом с Листовским у самой кромки воды.
— Счастливого плавания!
— До скорого, братва!
Под звуки медного марша двинулись в путь суда к селу Пермскому, которому суждено было вскоре стать самым именитым местом на востоке.
10 мая 1932 года первым на берег Амура пришел Афоня Бельды из стойбища Дземги. Стойбище — десяток островерхих хурб, нанайских жилищ из жердей и шкур, обмазанных глиной, — находилось на обочине села Пермского, глухого и старинного русского поселения на берегу холодной реки.
От хурбы к хурбе протянуты в стойбище бечевки, плетенные из березовых волокон. На бечевках сушилась весенняя рыба — карась. Дремали в тени под сваями собаки.
Слух у Афони — тонкий, охотничий. Еще на рассвете услыхал он далекий голос. Был голос протяжный и могучий, куда там сохатому! Как только донесся он до Афони, разбудил парень местных друзей и поспешил с ними на берег — поглядеть.
Все население Пермского высыпало к реке. Были тут деды из старообрядцев, были лесорубы, из каждого двора — а их в селе ровно двадцать шесть — вышли хозяйки с малышами, приковылял даже хворый радикулитом служитель бревенчатой церкви отец Ксенофонтий.
И вот из-за сверкающей на солнце излучины реки показалось чудо — большой двухъярусный пароход с дымной трубой и колесом на корме. Он мощно загудел, и Афоня узнал разбудивший его на рассвете голос.
Приглядевшись, Афоня от удивления и ужаса отступил назад: колесо шибко крутилось само по себе! Пароход, увеличиваясь, вырастая на глазах, поравнялся с селом, и тогда отец Ксенофонтий, человек молчаливый ввиду нынешних времен, но отменно грамотный, прочитал вслух:
— Ко-лумб!
— Чего говоришь?
— «Ко-лумб» прописано…
— Где прописано?
— Буковки видишь на стенке-то? Под окнами?
— Точно, мужики, «Ко-лумб». Должно, колоть дрова будут…
Двухъярусный пароход был густо облеплен людьми. Афоня рассмотрел — все молодые парни, мускулистые, многие, несмотря на зябкое утро, в майках и полосатых фуфайках. Вот оно — долгожданное событие, о котором всю зиму кружил слух по тайге: у села Пермского начинается строительство нового города!
Только для всех ли долгожданное? Старики из Пермского, из соседних сел хмурились: каково теперь будет? Растревожат насиженные гнезда, зверя вспугнут…
«Колумб» тем временем застопорил ход перед селом. Несколько парней спрыгнули в ледяную воду. Следом за ними полетели в реку доски.
— Ух и студеная! — закричал один из парней, окунувшийся с головой, приземистый силач лет двадцати, русоволосый и голубоглазый. — Страсть!
Он приветливо помахал рукой пермскому народу и начал вместе с другими сооружать сходни. Обернулся к ближнему на берегу человеку, Афоне:
— А ну подсоби, друг!
Афоня заулыбался, скинул кухлянку и полез в воду.
Через несколько минут по сходням уже бежали на берег люди — веселые, шумные, с чемоданчиками и фанерными сундуками. Выделялся высокий чернобровый и чернобородый человек в кожанке, в нем пермский народ узнал представителя, что еще зимой появлялся в здешних местах. Никогда маленькое приамурское село не видело такой суматохи.
— Что там? — спросил Афоня, кивнув на ящики.
— Как что? — ответил русоволосый. — Лопаты!
Гора грузов росла на берегу. Тут были и тюки, и строительные брусья, и мешки с цементом, и кули с зерном и картошкой. На поиски временного жилья в село поднялся пожилой, наголо бритый человек со впалыми щеками — парторг Окулич. Впрочем, пожилым он казался рядом с парнями и девчатами. Девчат было совсем немного, зато их красные косынки ярко выделялись в толпе.
На реке показался второй пароход — «Коминтерн», за ним баржа. Оба судна тоже везли добровольцев. Пока они разгружались, вернулся Окулич. Доложил чернобородому, что жилья найдено маловато, надо ставить палатки. В распоряжение строителей можно реквизировать всего несколько чердаков, два пустующих амбара, две худые брошенные избы да церквушку.
— Твердыню не дам, богохульник! — возник за спиной Окулича отец Ксенофонтий, в миру Илья Баяндин. — Слыхом не слыхано!
Начальник строительства отдал приказ разместить девушек по возможности под крышей, в жилых топленых избах, для парней же ставить палатки.
К полудню забелела вдоль берега палаточная улица. Как только последний колышек был вбит, начался митинг. Сотни прибывших людей сгрудились на небольшом пятачке земли, вокруг трибуны, поставленной на торец бочки. Афоня протиснулся поближе и снова оказался рядом со своим знакомцем, голубоглазым силачом, который чудно произносил слова, нажимая на звук «о». «Офоня» получалось у него.
На следующее утро комсомольцы проснулись до восхода солнца. Река была спокойна. Сопки вокруг села, вековые леса на дальнем противоположном берегу, стены старых изб и грубый брезент палаток — все покрыто изморозью.
Аким Осипович Окулич призвал к себе в палатку расторопного хозяйственного парня Льва Качаева, примеченного им еще во время плавания, сказал, с трудом сдерживая хронический кашель:
— Первое задание, Лева. Обойти весь лагерь и отобрать обутых в сапоги.
— Есть, отобрать. Можно спросить, зачем?
— Можно. Строительство будем начинать с заготовки леса. Выше по течению Силинки — так местная речка называется, приток Амура — всю зиму по нашему распоряжению шел лесоповал. Нужно организовать сплав леса сюда.
Лева добыл тетрадь и отправился в обход палаток. Из девятисот комсомольцев только сорок один оказался в сапогах. Остальные в лаптях и худых ботинках. Обладателей сапог собрали на берегу, и речь перед ними держал немногословный Окулич:
— Кто из вас вырос на реке?
Поднялось несколько рук. Шагнул вперед русоволосый силач, знакомец Афони.
— Имя? — спросил Окулич.
— Алексей Смородов. А это братишка мой, Никандр. Нижегородские мы, с Волги, стало быть.
— Годится. Займетесь сплавом. Найдите проводника — и в путь.
— Из местных, значит, проводника? Есть подходящий. Афоня!
— Предупреждаю — без самоволия. Идут только обутые в сапоги. Бригадиром назначаю тебя, Алексей.
После недолгих сборов сорок два человека построились и во главе с Алексеем и Афоней отправились бог знает куда — на поиски заготовленных зимой лесоматериалов.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А на стройке уже разгорался первый рабочий день. Строили землянки и шалаши. Потом, в воспоминаниях и книгах, их назовут Копай-городом. Собирали сухой валежник для костров, готовились вести просеку к месту будущего судостроительного завода. Место это было, что называется, гиблое: болото, кочкарник, только вдоль Амура полоска сухой земли. По весеннему времени кочкарник казался твердым, но под слоем дерна — смерзшаяся жижа.
А это значило, что с приходом настоящего тепла участок станет непроходимым. Следовало приступать к осушению — корчевать, рыть каналы.
— Неужели нельзя было найти другого места? — спросил у начальника строительства кто-то из парней.
— Можно было, — ответил он. — Предварительно планировалось строить завод у Хабаровска, в районе села Воронежского. Но потом пришло другое решение — развернуть площадку подальше от границы. Отсюда, кроме всего, ближе и лучше путь в океан для будущих кораблей. Здесь надежнее.
— А ведь верно!
— Резон есть!
Да, в этом был государственный расчет. Хотя инженеры и проектанты понимали, насколько удобнее строить новый промышленный гигант в местах обжитых, возле краевого центра.
С прибывших транспортов на берег сгрузили две походные пекарни. Устный опрос показал, что среди первостроителей нет ни одного пекаря. Пермские хозяйки взялись приготовить обед и замесить хлеб. Когда еда была готова, Лева Качаев предложил перенести обед на ужин: с Амура тучей налетел комар, нужно было торопиться. К вечеру надежное укрытие от комаров было на месте: триста обмазанных глиной шалашей. Целый городок. Тогда еще никто не знал, что шалаши — первый жилой фонд города по имени Комсомольск-на-Амуре — название еще не было найдено.
Правда, до приезда добровольцев экспедиционная группа Дальпромстроя начала строить первый рубленый дом, бараки, но для их возведения нужны были доски, бревна. Необходимо было сначала создавать здесь, на месте, лесозавод. Вот почему и отправилась в тайгу бригада Алексея Смородова…
Вечером у шалашей и землянок появились укрепленные на жердях фанерные щиты: «Комсомольский штаб стройки», «Коммуна имени газеты «Тихоокеанская звезда», «Рабкоровский пост» и «Медпункт».
Хозяином медпункта стал болгарин Коста Стоянов. Его историю уже знали многие. Сын учителя-коммуниста, Коста в девятнадцать лет вступил в молодежную коммунистическую организацию Болгарии, участвовал в народном восстании 1923 года. После подавления восстания бежал, сначала в Германию, оттуда в Советский Союз. В Москве закончил медицинский институт, был оставлен для научной работы на кафедре хирургии. Но как только услыхал о дальневосточной стройке — написал заявление с просьбой включить в число добровольцев.
Хозяйство Стоянова вскоре перебазировалось в амбар. Поставили здесь койки, выскоблили полы, сколотили шкафчик для медикаментов.
Сформированные под руководством Кости Зангиева, Льва Качаева, Ивана Сидоренко бригады первыми врубились в нетронутую тайгу у села Пермского. Предстояло проложить просеку к площадке будущего строительства и там начать корчевку. Топоров и пил оказалось мало, лопат — одна на двоих.
Солнечная погода сменилась ненастьем. Холодные ливни и ветры, обычные для этих краев, обрушились на десант, повалили плакат, укрепленный на пригорке: «Сдадим лесозавод к 15 июля!».
Вниз по Амуру с верховьев, из проток пошли поздние, застрявшие льды. Стало холодно и неуютно. Рубщики леса работали по щиколотку в воде, выматывались, у Косты Стоянова в медпункте не гас огонь под котлом, в котором кипятилась сосновая хвоя, — обнаружились случаи цинги.
Особенно трудно приходилось корчевщикам. Срубить дерево несложно. Но как выворотить его с корнями, без машин, голыми руками? Ливни сменялись жарой, тучами висела над землей мошка, хлюпала болотная жижа, кружилась голова от недоедания — рацион был скуден, — а проклятые, намертво вцепившиеся в почву корни не хотели поддаваться. Вечерами возвращались корчевщики в село со вспухшими руками и лицами, изъеденные мошкой, полуживые от усталости.
К концу мая небо снова по-зимнему нахмурилось, похолодало и пошел снег. Лев Качаев — его отозвали с корчевки и назначили заведующим отделом кадров — получил приказ: «Объявить день нерабочим, раздать по одному одеялу на двоих и по паре футбольных бутсов — тем, кто совсем остался без обуви».
Бригада Григория Андрианова применила на корчевке новый метод. Для скорости (и ввиду недостатка топоров) повал деревьев повели с помощью веревок. Набросив аркан на вершину дерева, все вместе пригибали его к земле до тех пор, пока дерево не выворачивалось с корнями. Потом его распиливали. За рационализацию бригада премирована двадцатью талонами в столовую ударников.
В начале июня наконец начали регулярно поступать по таежной речке Силинке строевые бревна для лесозавода, отправленные бригадой Смородова.
Окулич хотел было посылать уже людей в верховья Силинки — волынит что-то бригада нижегородского парня…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Места, куда отправилась бригада Смородова, оказались глухими и необжитыми. Афоня Бельды называл их по-своему — халдоми.
Поросла долина-халдоми хвойными лесами, пихтами и соснами, петляла по ней говорливая горная речка. Росли здесь по берегам оранжевые лилии-саранки, колыхался грациозный папоротник.
Шли комсомольцы долго, весь день. Не привыкли они к таким переходам, к лесу такому: топь да валежник, бурелом, земля влажная, бестравная, деревья густо опутаны лианами. Оторвал Афоня от лианы корочку, растер в ладонях, сунул в рот.
— Что это ты? — спросил Никандр. — Никак дерево ешь?
— Ага, — кивал Бельды. — Лимонник, однако.
Никандр тоже поднес ко рту кору растения и удивился: в ноздри ударил острый запах лимона.
— Жуй, жуй, — кивал головой нанаец. — Цинга не будет.
Шел Афоня по тайге осторожно, отклонял ветки, обходил стороной безобидные лужицы. Отряд за ним. Один из парней, Петр, даже засмеялся:
— Ножки боишься замочить?
И смело шагнул в одну из лужиц, в болотную коричневую воду, благо сапоги брезентовые на дегте, надежные. Перешел лужицу вброд, глянул на сапоги, а они изрезаны, словно бритвой. «Батюшки, — сказал Петр и сел на землю. — Это чего же делается?» Афоня укоризненно покачал головой, опустился у лужицы на колени и осторожно извлек со дна хилое растение с острыми тонкими листьями. Провел ребром листка по березе — соком наполнился глубокий надрез.
Груды бревен лежали на самом берегу Силинки. За зиму они потемнели на спилах, были густо припорошены палой хвоей, но Алексей наметанным глазом плотника сразу определил: добротный лес, настоящий, как раз то, что нужно для строительства изб. И в распилку годятся.
Лежали бревна на противоположном берегу. Моста же не было.
Никандр с Афоней прошли вдоль речки версты две, разыскивая удобное место для наведения моста. Силинка кружила по тайге, пенилась над донными валунами, несла коряги. На глазах намывались и исчезали в рукавах реки песчаные островки. Самое узкое место, метров двадцать, нашли недалеко от временного лагеря, у ельника.
Алексей приказал рубить ели и вязать их в плети. Мост получился узкий, провисший посередке, но пружинистый. Когда укрепляли его, двоим ребятам пришлось выкупаться в ледяной воде. На противоположном берегу, у груды заготовленных бревен, сразу разожгли костер, чтобы обогреться. Да и темнеть начало в тайге.
Комары, которые досаждали добровольцам на берегу Амура, здесь, в лесной долине, окруженной снежными хребтами, оказались еще злее. Они вились над костром, над котлом, в котором варилась похлебка, сыпались в нее. Ребята шлепали себя по лицам, по рукам. Каждый шлепок оставлял красный след от раздавленного комарья.
— Эдак не заснешь!
— Что за напасть такая?
Коля Мохолев достал из вещмешка бидон с керосином, натер лицо и шею. Но и дух керосина не отогнал комаров. Бригада сгрудилась у костра, парни закутались в одеяла — их было несколько штук, в кусок брезента, захваченный с собой, до ушей надвинули кепки и выгоревшие буденовки.
— Завтра пойду к себе в стойбище, — сказал Афоня. — Накомарники нужны.
— Где ж ты сорок два накомарника возьмешь?
— Сделаю, однако.
На рассвете бригадир отрядил пятерых сооружать общий шалаш для жилья, во главе остальных отправился осматривать заготовленный лес. Лиственницы в два обхвата, вековые сосны были срублены на небольшом участке долины, однако только ближние стволы можно было столкнуть в Силинку. Остальные нужно было еще доставить в удобное для сплава место, по завалам и мелколесью.
— Хоть бы одну лошаденку, — сокрушался Смородов.
— Не хнычь, бригадир, — утешал его Коля Мохолев и хлопал себя по крутому плечу. — У меня тут пяток лошадиных сил припасен.
Первые бревна покатили в воду всем миром, поддевая их ломами и лопатами. Река подхватила могучие стволы и понесла, швыряя и крутя, как щепки. «Есть почин!» — заметил Никандр, очень похожий на брата, такой же белобрысый и белотелый. Вернулись за новой порцией бревен. Бригадир уже прикидывал, как лучше организовать транспортировку. Нужно, пожалуй, поставить людей цепочкой, группами человек по шесть на всем пути бревна к воде. Первая группа будет катить его на своем участке, затем подхватит вторая группа, третья. Он хотел уже дать команду перестроиться, как раздался крик Гриши Пойды:
— Змеи!
На том месте, где только что лежали лиственницы, уплывшие вниз, к Амуру, в мокрых ложбинках извивались две крупные гадюки. Гриша едва не наступил на одну из них.
— Замри, ребята, — сказал Алексей. — Не подходить пока.
Он вскинул лопату и двумя точными ударами рассек змей. Бригада сразу погрустнела. Начали пристально глядеть под ноги. Вот, значит, какие места! И вправду, без сапог здесь не жизнь.
— А что ночью будем делать? А, бригадир?
— Установим дежурство, раз такое дело.
— Глядите, еще одна ползет!
Под бревнами кишели змеи!
Сражались с ними весь день, пустили в ход все имеющиеся лопаты. Пришел Афоня Бельды с накомарниками и мешком вяленой рыбы. Ребята обрадовались нанайцу, к нему уже успели привыкнуть и доверяли, как своему. Афоня тоже взялся за змей. Двумя обструганными ветками, зажатыми в руке, он хватал гадюку за голову и швырял в стремительную Силинку. Прочесали все окрестности вблизи шалаша.
Ночь была бессонной.
Утром, под дождем, снова приступили к сплаву. Горная речка помутнела, стала полноводнее, стала бурливой, словно приближался паводок.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В Пермском в это время на первой просеке, что протянулась от берега Амура до Силинского озера, к дереву прибили табличку: «Проспект имени Ленина». Построили столовую на несколько сот человек. Начали рыть четырнадцать колодцев. Большая группа новых первостроителей на пароходе переброшена в район стойбища Дземги. Тетка Афони Бельды в стойбище отдала новоселам свой амбар, стоявший на высоких сваях.
Комитет комсомола стройки сформировал еще одну ударную бригаду — на строительстве узкоколейки от площадки Судостроя к Силинскому озеру: для доставки сплавных бревен. Сюда, в озеро, поступал лес с участка Алексея Смородова. Но медленно поступал, медленно.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Силинка непонятно почему взбушевалась и снесла еловый мост. Подмыла берег у лагеря бригады Смородова. И в воду рухнул целый пригорок, стоявший утесом над рекой. На пригорке был шалаш бригады и все запасы муки и консервов.
Идти в Пермское за новой партией продуктов было не с руки. Там с едой негусто, каждая буханка на учете. Нет уж, лучше голодать, чем так… Решили добывать пропитание на месте. Колю Мохолева снарядили на охоту с бригадирской берданкой. Афоня Бельды достал из котомки бечевку и принялся ловить рыбу. Крючков у него оказалось мало, всего три, да и необычные крючки — из красной меди.
— Дай-ка погляжу, — попросил Алексей. — В жизнь таких крючков не видывал.
Целый день сидел нанаец со снастью на берегу, трех щук вытащил. Разве накормишь тремя щуками сорок ртов? Уха получилась жидкая, но хлебали ее ребята чмокая. Похваливали Бельды. Ай да нанаец! Незаменимый человек. Вечерами после трудового дня, когда Алексей и его ближайшие помощники — Никандр, Пойда и Мохолев — обходили костры, подбадривая сплавщиков, Афоня затягивал песню, длинную, мелодичную, бесконечную.
— Про что песня, Афоня? — спрашивал Никандр, гармонист, безуспешно пытаясь подыграть нанайцу на двухрядке.
Смеялся Афоня, качал головой. Не мог объяснить. Он столько русских слов и не знает. Про то песня, что живет Афоня на берегу Силинки в компании новых друзей, хороших друзей, таскает бревна, рубит сучья, разводит костер, прислушивается, не бродит ли возле лагеря голодный медведь, не крадется ли поблизости свирепая рысь. Про то песня, что по душе Афоне новая жизнь.
Попробовал Бельды однажды сам сыграть свою песню на гармошке. Никандр показал, как прижимать лады, растягивать мехи. Получилось! Сначала робко, потом все увереннее запела нижегородская гармошка о том, что боится свирепая рысь огня, что мясо сохатого — вкусное мясо, вот только удалось бы подстрелить зверя, что плохой улов сегодня — всего три щуки, а четвертая рыба утащила снасть, утащила последний крючок из красного камня…
После скудного ужина начал собираться нанаец в дорогу. Но пошел он не в сторону родного стойбища Эворон, отправился в глубь халдоми.
Утром Коля Мохолев снова сходил на охоту, но вернулся без трофеев — бледный.
— Беда, — сказал он Смородову. — Слышишь?
И указал рукой вниз по течению. Все разом прислушались. Из тайги несся гул.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Бегом, не разбирая дороги, сквозь кустарник и бурелом, помчалась бригада по берегу Силинки. Гул нарастал. Ветки хлестали ребят по лицам, вот уже река стала шире, разлилась, затопив прибрежные лозняки. Сплавщики зашагали по щиколотку в жиже. Подошли к невысокой сопке, возле которой гул уже превратился в грохот. С ее вершины все увидали: бревна запрудили реку!
Почти весь лес, отправленный бригадой за минувшие недели, застрял здесь, не дошел до места назначения. В Пермском, на строительстве, его так и не дождались!
Алексей недаром вырос на Волге. Такие заломы ему случалось видеть у себя дома. Подхваченные мощным течением, бревна неслись к этому месту, где река делала крутой поворот. Одно из бревен, как всегда случается при заломах, уперлось в дно реки, на него наскочило второе, третье… Давление еще прочнее укрепило затор и теперь все приплывающие с верховьев стволы громоздились друг на друга, ломались, трещали, перекрывали реке дорогу…
Выходит, никакого сплава не было. И никакие мы не сплавщики, подумал Смородов, не ударная бригада, а головотяпы! Стоп, но кто мог предположить, что случится залом? Ты должен был предположить. Тебе и расхлебывать эту кашу. Две недели строительство ждет лес! Уж не за дезертиров ли нас там почитают? Вполне…
Вода пенилась в заломе, запруда трещала и пружинила, сдерживая течение реки. Громко хрустнула одна из лиственниц и переломилась надвое.
На Волге в старые времена даже профессия такая была — заломщик. Специалист по ликвидации сплавных заторов. Мальчишкой Алексей видел в работе заломщика. Громадный голенастый мужик в рубахе забрался в глубь мешанины бревен и постукивал там поленом по стволам. По звуку определял сердцевину залома. То самое бревно, что держит на себе остальные. Залом зловеще шевелился, грозя в любую секунду поглотить, раздавить мужика. Повизгивали бабы на берегу. Хозяин леса, в поддевке и белом картузе, зычно подбадривал:
— Давай, Тимоха, с нами бог! Десяток целковых добавляю!
Тимоха балансировал на мокрых бревнах и вдруг, перекрестившись, опрокинулся в просвет между ними. Какое-то время стояла тишина, и тут залом разом стронулся с места. Прыгая с торца на торец, понеслись бревна по течению. А заломщик вынырнул далеко в стороне. Алешка видел, как затем Тимоха степенно принял деньги и пригласил зевак в трактир «по случаю благополучия»…
— Никандр, — сказал Алексей, — оставайся в случае чего за меня. Отведи людей подальше.
Смородов засунул за пояс топор, скинул сапоги и тоже пошел по бревнам. Они скользили под ногами, сталкивались. Алексей перепрыгнул с одного бревна на другое, с него на третье. Вскоре он уже стоял в центре реки, в середине залома.
Бригадир достал топор и принялся постукивать обухом по стволам. Звучали они все одинаково — глухо.
Какая же силища в этой Силинке! Вековые стволы громоздились вкривь и вкось, торчали стоймя, несколько бревен выбросило на крутой берег, в бурунах кружилась щепа и желтая сосновая кора. Алексей все стучал обухом по бревнам, и вдруг один из ударов отозвался высоким, пружинистым звуком. Это откликнулась едва приметная в мешанине сосна, ее торец, подымавшийся над водой всего на несколько сантиметров.
Бригадир воткнул топор в первый попавшийся ствол и принялся ощупывать сосну. Для этого пришлось лечь на бревна и опустить руки в воду. Сосна была сучковатая, напоминала большую рогатину. Алексей прижался ухом к дереву. Ствол под напором воды и бревен звенел тугой струной.
Он взял топор, вдохнул побольше воздуху и прыгнул в воду. В ледяной глубине открыл глаза — их обожгло, — добрался до дна и принялся колотить по дереву обухом.
Весь затор, вся груда бревен рухнула на него. С берега, где стояла бригада, это было похоже на взрыв. Множество стволов, словно подброшенные богатырской рукой, взлетели в воздух. Накопившаяся сила реки прорвалась. Под ее напором залом исчезал на глазах. Сплавщики бросились в воду, торопясь к тому месту, где только что стоял Смородов.
Нашли его метрах в тридцати ниже по течению. Алексея выбросило на берег, был он без сознания, в кровоподтеках. Никандр разорвал мокрую рубаху на груди брата, ощупал грудь.
— Жив! Дышит!
Пришел в себя Смородов несколько дней спустя, на койке в медпункте Косты Стоянова. Соседняя койка тоже была занята. Приподнявшись на локте, Смородов посмотрел на соседа. Рядом лежал Афоня Бельды. Бредил.
— Что с ним? — спросил Алексей. — Как он сюда попал?
— Помолчи, — сказала медсестра Миля Ленцова. — Тебе нельзя разговаривать.
— Что с Афоней, спрашиваю!
— Его Афоня зовут? Скажу, скажу, только не разговаривай, лежи спокойно. Принесли его сегодня геологи из тайги. Кто-то стрелял в парня. Будем делать операцию…
Шли и шли теплушки на восток страны, к далекому городу с манящим именем — Комсомольск-на-Амуре.
Города еще не было, был пустырь на вырубке да несколько строительных площадок. И далеко не все люди, добравшиеся сюда, понимали, что пустырь — уже великое дело, победа. Что «улица», мостовая которой являла собой втоптанные в грязное земляное месиво доски, далась бо́льшим трудом, чем иные проспекты.
16 июля газета «Амурский ударник» написала:
«Сегодня в дикой амурской тайге раздастся первый заводской гудок. Пуск лесозавода — наша первая серьезная производственная победа, трамплин к выполнению и перевыполнению всей июльской программы».
А начал работать лесозавод на смородовых бревнах. Две циркулярные пилы завизжали прямо под открытым небом. Доски, полученные при распилке, пошли на обшивку самого завода и его кровлю.
В канун пуска лесозавода начальство стройки, отмечая лучших работников на корчевке пней, решило отметить и тех, кто отлынивал от тяжелого дела — были и такие. В столовой, пристроенной к обиталищу отца Ксенофонтия, состоялась созванная со строгостью конференция прогульщиков и лентяев.
— Свят, свят, свят, — творил крест служитель, слегка свихнувшийся от многолюдства, впечатлений и каждодневного гвалта. — Богородице, дево, смилуйся…
И прикладывал седеющее ухо к стене.
За стеной происходили вещи новизны прелестной, дух захватывающие: комитет этого, комсомола, выносил решение платить лодырям деньги через специальную кассу — «черную». Продукты же выдавать в последнюю очередь.
— Антихристы, но дураки! — подымая назидательно палец, говорил отец Ксенофонтий сыну Митьке, пившему квас с устатку — вернулся издали. — Червонец един, как его ни дай. Ай, чего делается!
— Шли бы вы спать, папаша, — отвечало бородатое светлоглазое чадо, вымахавшее ростом под саму лампаду. — То ли еще будет.
— Слышал чего?
Митька, буйноволосый малый, с природной косицей под затылком, помогавший с малолетства отцу в приходских делах и получивший за то в Пермском прозвище Дьячок, отвечал с ленцой:
— Бают, динамитом рвать тайгу станут.
— Свят-свят-свят!
— Ныне опять на работы требовали…
— А ты в избе сиди!
Отец Ксенофонтий про это знал — несколько дней назад его остановил на паперти бритый наголо человек, бледности предсмертной, и сурово изрек:
— Сына-то почему прячешь? На стройке людей нехватка.
— Недоросль, — отвечал отец Ксенофонтий с полупоклоном. — Дитя еще неразумное…
— Ты, дед, голову нам не морочь. Видал я твое дите. Шастануло вдоль забора в тайгу.
— По грибы, кормилец, по грибы…
— Ему бревна ворочать, а не грибы собирать. Смотри, дед, у нас кто не работает — тот не лопает. С лентяями разговор короткий, — сказал Окулич.
Теперь, прислушиваясь к этому опасному разговору за стеной, в ихней столовой, отец Ксенофонтий вздыхал. Придется отпустить Митьку на работы, ох, придется…
А ведь правду сказало чадо, в Пивани громыхнуло однажды утром эдак, что и здесь, в Пермском, от страху сердце стариковское заколыхалось. То подняли приезжие целую сопку в воздух взрывчаткой — строительный материал для города запасали. Бедные птахи от того динамита почитай полный день в небе держались. Надо бы бечь, но куда, куда?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Стройка разбудила, кажется, всю тайгу. Ехали в эти края не только с запада, добирались и с морского восточного побережья. Еще до высадки первого десанта отправился из бывшей Императорской, а ныне Советской гавани в командировку к таинственному народу орочи учитель Николай Сидорцев. С женой и проводником из эвенков по имени Сикау Покто, колченогим и улыбчивым молчуном. Обитал же народ орочи совсем по соседству — в Сихотэ-Алине.
То, что Сикау Покто оказался под рукой, считал учитель своей удачей. Несколько дней он безуспешно подыскивал в Совгавани среди местных рыбаков надежного человека, пока не набрел на Покто.
— Наша Томди шибко хорошо знает, — сказал эвенк, кланяясь. — Хуту знает, Акур знает, Паргами знает.
— Это названия здешних речек, — пояснил Николай Сидорцев, недавний выпускник Владивостокского педагогического института, своей жене Валентине. — Томди — старое имя Тумнина.
— Ага, ага, — кивал Покто. — Тумнин охота ходи, чего-чего стреляй!
Главное, у эвенка была надежная лодка, долбленная на удэгейский лад — плоскодонная, с высоко поднятыми носом и кормой, что давало ей возможность причаливать к любому, даже неудобному речному берегу. Называлась тамтыга.
Отправились они в орочский поселок Уська вверх по Тумнину. Валентина с дочерью Галкой расположилась на корме, Николай и Покто — поочередно на веслах. В уськинский сельсовет по радио было наперед передано сообщение о приезде учителя.
Николай Сидорцев вырос во Владивостоке. Он недурно знал уссурийскую тайгу. Студентом исходил много верст по прибрежным сопкам вдоль Татарского пролива и Японского моря. Встречались ему в этих краях люди всякие и с фамилиями необычными. Был он знаком с охотником-эскимосом Иваном Морганом, с эвенкийкой Любой Эмерсон. Он уже знал, как закрепились на таежном побережье европейские имена. Именно здесь основывали в прежние годы американские и иные деловые люди свои промыслы и пушные фактории, контрабандно скупая у местного населения песца и лисицу, соболя и росомаху. В обмен поставляли они охотникам водку и оружие. До ста отменных чернобурок платили эвенки и удэгейцы за винчестер.
Бывало, задерживались владельцы факторий на наших берегах по нескольку лет. Заводили, покупали себе временных местных жен. Так и закрепились на побережье странные имена.
Ружье для охотника — самая дорогая вещь. Скупщики пушнины год от года взвинчивали цену на него. Каждый винчестер был гордостью поселка или стойбища, а иногда и большого рода. Его берегли, вешали в юрте или яранге на почетное место. Терпеливые, спокойные северные люди довели до степени искусства стрельбу из винчестера. Особенно — орочи.
Хотя считались они самым забытым богом и людьми племенем в пестром дальневосточном краю.
В переводе слово орочи означает лесные люди. До начала двадцатого века включительно сохранили лесные люди общинный уклад жизни, почти не знали теплых жилищ — обитали в шалашах и юртах из корья, кормились охотой и рыболовством. Были покладисты, доверчивы, что в условиях царской России медленно и неуклонно вело их к вымиранию.
Году в двадцатом, преследуя разрозненные остатки рассыпавшихся по тайге белогвардейцев, добрались в Уську, главный поселок орочей, красные партизаны одного из отрядов Сергея Лазо. Орочи дали приют красным партизанам, внимательно выслушали их рассказы о гражданской войне, стали свидетелями того, как спешно снялась с рейда на реке американская шхуна и, бросив склады, навсегда отбыла от наших берегов.
По душе пришлись орочам русские люди с красными бантами, особенно командир, который говорил вещи удивительные: что проведут со временем в Уську белый электрический свет, снесут яранги и построят каменные дома, школу и больницу. Орочи кивали головами, но не верили. В знак высшего расположения старейшины племени поднесли партизанам самый ценный подарок — блюдо лакомства, блюдо оленьего сала. Олени в тот год в тайге и тундре были худыми. Блюдо сала — большой, большой труд охотников…
А ведь стали сбываться обещания партизан! После гражданской войны организовала Советская власть в Уське кооператив охотников, построила хлебопекарню, открыла магазин. Супруги Сидорцевы были первыми учителями, которых послала Советская власть к лесным людям…
Ветер дул в спину и тамтыга ходко скользила на север, неся семью учителя вверх по могучему Тумнину.
Справа тянулись пологие базальтовые горы, поросшие маньчжурским ясенем и березами. Берег утопал в тальниках. Слева начинали зеленеть на пойменных террасах лиственницы. Вспыхивали, отражая солнце, лужицы и старицы. Широкий водный простор открылся глазам путников. Покто негромко напевал себе под нос, налегал на весла.
— Отвезешь нас — домой вернешься? — спрашивал Сидорцев.
— Моя тайга ходи-ходи, — отвечал эвенк.
Пошли заросли каменной березы и ольховника. Мелькали, спешили назад берега, а базальтовые горы только поворачивались, словно плыли вместе с тамтыгой. Выбирая путь покороче, направил Покто свое суденышко в одну из проток, мимо песчаной косы. Тамтыга прошла совсем близко от длинноносых важных куликов, бродивших по влажному песку. Вспугнула несколько цапель.
Прибыли в Уську ночью, когда пятилетняя Галя уже крепко спала на руках у матери.
Все орочи — около трехсот человек — вышли встречать их с факелами на берег реки. Сидорцевы устали, но постарались не показывать этого и вместе с орочами сразу же отправились осматривать поселок.
Несколько бревенчатых домов и вереница юрт из корья жались к стволам деревьев на высоком берегу. Над факелами светлыми облачками вилась мошкара. Вел Сидорцевых и проводника Покто старый ороч по имени Батум, давал скупые пояснения на русском языке — он лучше других знал русскую речь. Батуму приходилось раньше бывать в Хабаровске.
Председатель сельсовета Дмитрий Акунка только важно кивал головой и пыхтел глиняной трубочкой.
Привели Сидорцевых к бревенчатой избушке в центре поселка.
— Вот школа, — сказал Батум и похлопал ладонью по свежеошкуренным бревнам.
Была школа разделена перегородкой на две части. В одной предстояло вести уроки, вторая предназначалась для жилья семье учителя. Внутри избушки было холодно.
Первую ночь провели Николай и его семья в юрте, где обитало человек десять орочей. Сидорцев не мог заснуть, настолько непривычным оказался ночлег. В центре юрты горел, потрескивая, очаг, дым клубился у крыши и уползал в щели. На полках, связанных лыком, развешана деревянная посуда.
Еще необычнее жилища были его обитатели. Орочи носили косички: мужчины — одну, женщины — две. Одеты были в выделанные шкуры, украшены по случаю приезда гостей браслетами. Женщины, кроме того, надели серьги и тэматы́ни — сережки для носа. В юрте коротали ночь несколько собак и лисица в клетке. Как тут заснешь?
Утром увидели — тайга подступает вплотную к поселку. Плыл туман от реки, сочился меж сосновых стволов, покачивались, хлюпали лодки, привязанные к колышкам. Из соседней юрты выполз Покто, уже обрядившийся в орочскую теплую кухлянку. За ним из юрты выбралась скуластая женщина с очень маленькими, прямо-таки детскими руками и ногами. За ней — еще несколько таких же смуглых орочанок — они указывали пальцами на Покто и хохотали. Эвенк, оказывается, напялил на себя женскую одежду. Посмеивался и проводник.
Сидорцевы поспешили к школе. Изба была пуста — ни парт, ни наглядных пособий в ней не оказалось.
Пришел мальчик в большой лисьей шапке, внук седого Батума — Тончи. Принес учителям связку вяленой рыбы. С любопытством поглядел на кучу книг на полу, на диковинные вещи учителей — глобус, кирзовые сапоги, чемодан, и, пятясь, вышел из избы. Больше в школу в этот день никто не заходил.
Никто не явился и на следующее утро. Зачем мешать занятым людям? Орочи издали посматривали, как Сидорцев пилил сосну возле дома, а его женщина месила в тазу желтую землю пополам с опилками и мазала ею стены. Потом Сидорцев влез на крышу избы, проделал в ней дырку и сунул туда жестяную трубу, которую сам смастерил. Немного погодя из трубы повалил густой дым. Слышали стук молотка и тоненький визг пилы. Девочка Галя выносила на улицу пахучие охапки стружек. Местные ребятишки, заложив руки за спину, стояли поблизости и, щурясь, смотрели на Галю.
Сикау Покто, похоже, решил задержаться на этом берегу! Его гортанный смех то и дело долетал до слуха Сидорцева. Николай выглядывал в окошко и видел своего проводника возле юрты, где жила со своей многочисленной родней скуластая женщина с маленькими руками и ногами. Улыбался.
Председатель сельсовета Дмитрий Акунка объявил всем людям, что в воскресенье состоится открытие школы. Рано утром орочи потянулись к центру поселка. В большой передней комнате избы, классе, теперь стало очень чудно: стены были выкрашены белой краской, висела черная доска. Стояли лавки и два длинных стола, на них — глобус, книги и тарелки с горячими блинами, кипел самовар. Учитель Сидорцев надел тонкую одежду и кожаную обувь, его жена Валентина — красный берет с хвостиком. Оба встречали орочей у дверей.
Впрочем, хозяева поселка тоже в грязь лицом не ударили. Все пришли в праздничных кухлянках, расшитых цветными нитками и беличьими хвостиками. Некоторые узоры были такими затейливыми, что маленькая Галка засмеялась и захлопала в ладоши. Все, кто поместился в комнате, уселись на лавки и чистый пол, остальные дожидались на улице своей очереди.
Учитель подарил каждому гостю чистые, сшитые вместе листы белой бумаги — тетрадки, дал карандаши, напоил вкусным чаем. Однако едва он взял в руки мел и приступил к первому уроку, как орочи начали по одному выходить из избы. Остался один маленький Тончи. Валентина закусила губу. В окошко Сидорцевы увидели, как мужчины на улице неторопливо разорвали тетрадки на маленькие лоскутки и принялись сворачивать самокрутки. Закурили, похлопали друг друга по плечу и неторопливо разошлись в разные стороны поселка.
За окном раздался смех проводника Покто.
Как ни старался неделю после этого Сидорцев привлечь учеников в школу, ничего не получалось. Орочи вежливо уклонялись от повторного визита. Дмитрий Акунка объяснил:
— Люди и так довольны. Вкусные блины. Где столько муки возьмешь? Сам учись, однако, дочку учи — вон она какая худая…
Долгими ночами, раздумывая над тем, как приохотить орочей к занятиям, перебирал в памяти Николай все читанное им про больших педагогов. И понимал, что их методы здесь, в затерянном углу Уссурийского края, пока не годятся. Задача стояла начальная: объяснить лесным людям, что такое школа, зачем она.
Ходил Сидорцев из угла в угол, сутулил костлявую спину, играл скулами. Искал ошибку в своем поведении, в манере держаться, да и в словах, что произносила в воскресенье Валентина. Снова и снова вспоминал неудавшийся урок. Может, зря они с женой вырядились в городское платье? Неожиданная мысль пришла ему в голову. Сначала Сидорцев отбросил ее как несерьезную, потом снова вернулся к ней, обдумывая так и эдак, все больше увлекаясь. Стояла неспокойная ночь, ветер свистел в трубе, тявкали в поселке собаки. Николай принялся будить жену.
— Валя, кухлянки, ты помнишь их кухлянки?
— Какие кухлянки? Который час?
— Узоры на одежде орочей! Ты заметила? Галка еще захлопала в ладоши. Что значат эти узоры? Не схватываешь? Это же искусство, проявление эстетического начала! Птицы, медведи, цветы…
Сейчас же, ночью, при свете керосиновой лампы, принялся Сидорцев воплощать свою идею. Достал из чемодана краски, кисти и начал расписывать белые стены класса. Валя окончательно проснулась и теперь помогала мужу. К утру большая стена была разрисована сценами из русских сказок. На второй стене изобразил Николай паровоз и вереницу вагонов, двухкрылый самолет. Потом пришла очередь зверей — не местных, северных, а неведомых орочам: павлинов, слонов, львов. Места на стенах небольшой комнаты не хватило. Сидорцев велел вскипятить воду для разведения красок, накинул на плечи пиджак и вышел на улицу — уже занималось утро. Нужно расписать наружные стены школы.
Не гадал учитель, что таким будет его первый урок. Он рисовал по оштукатуренной стене школы, когда рядом с ним присел на корточки Степан Намунка.
— Это чего будет?
— Москва, город наш главный. А вот Кремль, дом, где Ленин жил, вот тут Царь-колокол. Бум-бум, громкий голос, как у медной тарелки.
— Зачем? — спросил старый Батум, тоже пришедший поглядеть.
— Народ собирать. А вот пароход плывет по реке.
Батум кивнул.
Разъяснение картинок перенесли внутрь школы. Говорил Николай на русском языке, потом переводил, как мог и насколько хватало первых знаний, на орочский. Он уже вел запись местных слов, составлял свой словарь. Расчет оказался верным. Тяга орочей к рисунку, подмеченная в воскресенье, вызвала интерес к учебе. Несколько дней ушло на первичное ознакомление с рисунками. Люди, среди них был и Тончи Батум, разнесли весть об интересных уроках по всему поселку. Желающих послушать рассказы Сидорцева о большой Москве и дальних странах, о житье-бытье на белом свете становилось все больше, и Валентина предложила перейти на двухсменные занятия.
Из Владивостока молодой учитель привез с собой кукол для будущего детского театра. Сейчас подошло самое время пустить их в дело. Николай с Валентиной и дочкой разыграли «Репку» и «Золотую рыбку» на двух языках. Сперва играли по-русски, и орочи без труда понимали содержание, подкрепленное живым действием. Потом читали по-орочски, и ученики-охотники громко хохотали при ошибках учителей, хором поправляли произношение, подсказывали. Сидорцевы не чуяли себя от радости — вот оно, настоящее учение, да еще и дело полезное движется — постижение местного языка!
В первую половину дня теперь в школу торопились дети. Старостой избрали Тончи Батума.
Очень нравился учителям этот парнишка. Спокойный, обстоятельный, он прежде других научился читать и писать, смекал и в арифметике. В свободные от уроков часы водил Тончи Николая в тайгу, показывал, как стрелять из лука, и Сидорцев обнаружил, что мальчишка не по годам опытен. Он рассказывал о повадках оленей и сохатых, рыси и кабарги, учил находить съедобные корни, устраивать ночлег в непогоду. Тончи был совсем низкорослым — это и ввело в заблуждение. Ему уже сравнялось четырнадцать лет. Стрелял он из винчестера не хуже взрослых охотников.
Во вторую половину дня в школу ходили взрослые люди. Весело слушали кукольные уроки, покуривали трубочки, чертили в тетрадках неуклюжие буковки, приплясывали от радости при каждой пятерке…
Однажды вечером прибежал перепуганный ученик Сидорцевых — председатель сельсовета Дмитрий Акунка. В руках он держал телеграмму. В ней говорилось, что председателя сельсовета вызывают в районный центр Совгавань с докладом о своем поселке. Какой там доклад! Акунка только цифры пока и девять букв выучил.
Сели они вместе писать доклад. Акунка говорил учителю, о чем он хотел бы рассказать в докладе, а Сидорцев рисовал картинку и возле нее цифру. Вот, например, охотники-орочи добыли сто соболей, две сотни лис, четыреста белок. Получилась охотничья картинка с цифрами.
— Вспомнишь теперь, что надо сказать? — спросил Николай.
— Ага! — закивал Дмитрий.
Когда доклад был готов, он пересчитал рисунки и бережно унес с собой. На рисунках была изображена вся теперешняя жизнь поселка. Конечно, потом председателю сельсовета приходилось писать и читать настоящие доклады. Но этот альбом с картинками, по которому он впервые рассказал в большом городе о новой жизни орочей, Акунка сохранил навсегда.
Вместо Афони Бельды, раненого в тайге, пришел в бригаду сплавщиков Паша Неверов из Камышина. Человек, дорога которому лежала не на великие стройки, а тоже, если разобраться, на больничную койку.
А он рвался к настоящей жизни! И на Днепрогэс хотел поехать, да мать с отцом перехватили. И в Осоавиахим думал записаться, да не приняли. Однажды ночью удрал на Волгу. Отвязал старый ялик и погреб в сторону Сталинграда. В узелке, прихваченном с собой, лежали кусок хлеба и пачка документов.
Документы у него были хоть куда. В Сталинградском обкоме комсомола семнадцатилетний паренек из провинциального Камышина, знаменитого на все Поволжье своими арбузами, протянул секретарю — скуластому юноше в толстовке — удостоверение токаря шестого разряда. И сверх того — диплом механика-дизелиста. Паспорт, конечно, аттестат зрелости. С сомнением поглядел секретарь на курносого приземистого подростка.
— Точно — твои документы?
— А то чьи же? Там ясно написано — Неверов Павел Сергеевич. Сравните по паспорту. Можете проверить, если…
— Лет тебе для этих документов что-то маловато.
— А я в школе ремеслом овладел.
— Ну да ладно! Молодец, Павел, что пришел. У нас как раз формируется отряд на строительство Комсомольска-на-Амуре. Слыхал про такую стройку? Путевку тебе дадим. Только сперва сходи к врачу, вот направление. Механики и дизелисты пригодятся.
Врач осмотрел Неверова, выслушал, обстукал и развел руками. Повторил то, что он знал и без врача, но тщательно скрывал: острый врожденный ревматизм. Какая там путевка на Дальний Восток!
Тогда Паша пошел на вокзал и сам купил билет до Хабаровска.
В краевом центре, где о его болезни никто ничего не знал, десять дней спустя он сумел получить направление на строительство нового города.
Спустившись в Пермском на берег с борта рейсового парохода, Неверов, прихрамывая, отправился искать штаб. Суматоха вокруг была как раз по Пашиному вкусу — сотни парней и девчат катили тачки, в лад взлетали кирки, летали кирпичи по цепочке загорелых рук, с разных концов вырубки неслись нестройные звуки песен. Паша сдвинул кепку на затылок. Курносое лицо его улыбалось — впервые за долгую дорогу.
В комитете комсомола комсорг стройки Иван Сидоренко спросил Павла:
— Профессия?
— Токарь. Моторы маленько знаю.
— Топор держать умеешь?
— Топор?
— Токари, Неверов, позарез будут нужны. Но завтра. А сегодня потребен лес. Смекнул? Давай решай. У нас тут пока такой коверкот — кто во что горазд, — он усмехнулся, — бетонщики, если надо, в канцеляристов превращаются.
— Значит, плохие бетонщики!
Сидоренко поднялся из-за стола, развернул крутые плечи, обошел кругом маленького Пашу, заглянул ему в лицо. Увидел твердую линию губ, упрямый подбородок, ямку на щеке.
— Строг! Плохие бетонщики… Поглядим, каков ты в деле. Формируется, Неверов, бригада лесорубов, работать будешь в тайге. Потом устроим тебя по профессии. Тайга, Неверов, это, — он вернулся к столу и заглянул в пашин паспорт, — это тебе не Камышин. Жилья там нет. Пойдешь?
Сидоренко заметил смущение паренька.
Павел не ждал такого назначения. Всю дорогу его донимал ревматизм. Где-то на сибирском полустанке подхватил и обычную для себя простуду. Мучил кашель. А в Комсомольске до настоящего лета, видать, еще далеко. Ехать в тайгу? Думал он попроситься куда-нибудь в мастерские, есть же тут работа по металлу.
— Ладно. Когда выезжать?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сам того не понимая, обидел Неверов нового комсорга. Да и кто мог в тридцать втором знать, что появится со временем в Комсомольске-на-Амуре улица имени Ивана Сидоренко?
Прибыл Иван в Пермское в самом первом десанте на воронежской барже — уже известным на всю страну бетонщиком. До начала таежной стройки гремело его имя на сооружении Харьковского тракторного завода. Вот как писали газеты тех дней:
«Сидоренко, этот юноша (ему всего двадцать лет) с широкими сросшимися бровями, со взрослой суровостью во взоре, — это командир комсомольского сквозного батальона красногвардейцев пятилетки. Того батальона, который награжден на Всесоюзном совещании бетонщиков знаменем газеты «Труд». Тот Сидоренко, который дал мировые рекорды по замесу…»
Эту цитату следует разъяснить.
На сооружении Харьковского тракторного завода бригадир бетонщиков Сидоренко впервые применил ударные темпы работы. Более того, он глубоко и придирчиво изучил приемы и методы бетонировки и пришел к выводу, что существовавшие нормы замесов бетона можно резко повысить. 401 замес в сутки, согласно самым строгим подсчетам и хронометрированию, могут дать шестьдесят человек (в сводном батальоне Сидоренко было именно столько работников).
В те годы самым большим авторитетом по бетону и бетонированию был австрийский профессор Зайлигер. По его учебникам занимались студенты почти всех строительных институтов мира. Согласно выкладкам профессора и опыту самых авторитетных зарубежных строительных фирм 401 замес — предел.
И вот Сидоренко вывел свой ударный батальон на побитие мирового рекорда. Расставил людей в шахматном порядке, проинструктировал. Взялись за дело. К концу рабочего дня по площадке будущего литейного цеха разнеслась весть — есть 801 замес!
Эта весть затем облетела весь Харьков, всю страну, слух о невиданном, невозможном рекорде Сидоренко дошел до Зайлигера в Вену. К профессору нахлынули репортеры.
— Герр профессор, как объяснить, что советским бетонщикам удалось вдвое превзойти теоретическую возможность?
— Этого не может быть, — улыбаясь, покачал головой профессор.
— Но русские пишут! Не поколеблет ли их сообщение ваш авторитет теоретика бетонного дела?
— Я думаю, здесь какая-то ошибка. Все скоро разъяснится…
Но рекорды загадочного Сидоренко следовали один за другим.
Старый ученый всерьез заволновался. Он решил более не ставить под удар свою репутацию и поехал в Харьков.
Зарубежную знаменитость встретили, проводили в гостиницу. Предложили для начала, как полагается, осмотреть город и его достопримечательности. Но Зайлигер отказался, попросил немедленно отвезти его на площадку строительства тракторного завода, к Ивану Сидоренко.
Здесь он оставался весь день. В присутствии ученого бетонщики повторили рекорд. Дали 801 замес. Профессор был в замешательстве. Все верно! Нашелся специалист, который глубже него знает дело! Зайлигер попросил представить его этому человеку.
— Да вот он, Ваня! — ответил сопровождающий и указал на парня, которого профессор весь день видел рядом с собой, рядового бетонщика, почти мальчишку.
Профессор долго тряс руку Сидоренко. Расспрашивал о подробностях дела. И обнаружил с помощью переводчика, что Иван прекрасно знает все его труды, более того — видит некоторые просчеты в теории. И это простой рабочий!
Зайлигер вернулся на родину — переписывать свои учебники и прятаться от репортеров.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Бригада лесорубов, которую возглавил демобилизованный пограничник Николай Шаров, тем же вечером переправилась на лодках в стойбище Пивань на противоположный берег Амура. Оттуда совершила марш-бросок на двадцать километров в сторону, в чащу. Низкорослый Неверов всю дорогу отставал, и Николай уже решил про себя: назначить Пашу учеником. Не по силам пацану взрослая норма будет.
Все влившиеся в бригаду Шарова люди были тоже новичками. Старожилы бригады, еще двадцать комсомольцев, обитали в палатках на лесной поляне. Пополнению они обрадовались.
Лиственница — дерево прочное, долговечное. Большой спрос на этот материал был у строителей. Одно плохо — трудно поддается дерево топору. В первые дни у не привыкших к лесоповалу новичков вздулись кровавые мозоли на ладонях. Николай Шаров показывал им, как пилу держать, как силы экономить, под каким углом топор всаживать в ствол. Поставили на поляне еще несколько палаток, приехала из города Феня-повариха, веселее стало в пиваньской тайге, горячие щи появились.
Работала бригада так. Облюбованное дерево пилили у корня. Когда оно рушилось, распугивая птиц и белок, обрубали верхние сучья и ветки, не трогая нижних. В них впрягались и волокли дерево на чистое место. Здесь его распиливали на бревна и катили к просеке.
И снова заметил бригадир — часто останавливался Паша, утирал лоб.
— Что с тобой, друг, нездоров?
— Задохнулся маленько, — отвечал Неверов.
Иногда удавалось попасть на берег реки и тогда видели — в Комсомольске поднимаются дома! Далековато было, но напрягали зрение — и видели. Радовались: значит в дело идет строительный материал, добываемый здесь, в тайге…
По вечерам в палатках было весело. Особенно, если почтальон привозил письма и газеты. Выискивали в газетах, что же пишут на западе о Комсомольске. Оказывается, вот что пишут: не верят там в таежную стройку. Блеф, говорят, Комсомольск-на-Амуре. Не по зубам такая затея Советам. Провалятся они с ней, весь мир насмешат.
Как там мир — в бригаде лесорубов не знали. Но сами смеялись до упаду. А на рассвете снова крушили тайгу. Волокли тяжелые влажные стволы.
Павел подымался затемно. Другие ребята еще только просыпались, накручивали обмотки, натягивали брезентовые сапоги, ели соленую кету, а он уже бегал по весеннему росистому лесу.
Уйдя подальше от лагеря, сбрасывал рубашку и занимался гимнастикой, показывать свои тощие ребра лесорубам не хотелось. Объявил молчаливую войну нездоровью. Врачи в родном Камышине, наверное, ужаснулись бы, узнай, какой рецепт против ревматизма отыскал этот парнишка: купание в ледяном ключе. Ключ был такой, что хлебнешь воды и челюсти ломит. На дне ледком серебрились камешки. Каждый раз приходил к нему Паша и не верил, что достанет духу окунуться.
Только Николай Шаров, бывший строевой офицер, глянув на рассвете в щель палатки и увидев — в дожде ли, в тумане — маленькую фигурку, упрямо топающую по тропинке, повторял вполголоса:
— Характер у парня…
Выделялся Паша среди лесорубов. Не балагурил, не шумел, улыбался редко. Но когда улыбался, другим тоже хотелось.
Шарову изредка приходилось отлучаться. На время отъезда поручал он обычно кому-нибудь из ребят возглавить бригаду. Дошла очередь и до Неверова. Очередь так очередь. Вернулся бригадир с собрания в Комсомольске на всякий случай пораньше и увидел, что лесорубы расставлены правильно, всем дано толковое задание. А после случая с движком окончательно зауважали Неверова в бригаде.
Пришли к лесорубам два нанайца из стойбища Пивань.
— Погляди, начальник, — сказали они Шарову, — чего мы нашли…
И повели в стойбище. Там на траве возле свежей ямы лежал вырытый из земли движок японского производства, старый ржавый механизм, схороненный здесь еще со времен гражданской войны.
Никогда не было электричества в Пивани. И нанайцы, и лесорубы жгли по вечерам лучину, а чаще — костры, чтобы и тепло, и светло.
Вызвался Павел оживить трофейный механизм. Инструментов у него не было, провели ревизию в палатках и собрали только две пары плоскогубцев да молоток. Вечером при лучине разобрал Паша движок до винтика. Вник. Оттер детали керосином. Потом снова собрал, смазал кедровым маслом, отладил. Отпросился на пару дней в Комсомольск — выточил в мастерской новые насадки на кольца, добыл и горючего. И зажегся в нанайском стойбище электрический свет.
Летом стали называть Неверова в бригаде Павлом Сергеевичем. Вот почему.
Случился на участке Шарова «шалаш».
Сегодняшние лесорубы, вооруженные мощной техникой, пожалуй, и не поймут значения этого слова. Того смысла, что вкладывали в него в тридцатые годы. «Шалаш» — это когда спиленные деревья не падают на землю. Густые кроны соседних деревьев не дают им упасть. Два, три, десять деревьев уже спилены, а густая тайга, цепкие ветви не позволяют деревьям лечь, как положено, на землю. Они застряли в вышине, спутались в «шалаш», и все это сооружение держится на весу, раскачивается под ветром.
Если уж сравнивать с чем-то «шалаш» — точнее залома ничего не сыщешь.
Чтобы ликвидировать беду, следовало срубить еще одно-два дерева, основные, на которых держался «шалаш».
Время было горячее. К берегу уже пристал буксир, чтобы волочить бревна в Комсомольск, а дневное задание не выполнено.
Бригадир потихоньку ругался. В основном, по своему адресу. Но никого из подчиненных не посылал на ликвидацию затора. Дело это опасное. Рухнет «шалаш» — не успеешь оглянуться…
— Дай-ка я попробую, — тронул Шарова за плечо Неверов.
— Отставить. Накроешься.
— Не бойся, у меня мыслишка есть…
— Тут не мыслишка нужна. Вот что, давай вместе! — решил Николай, выбирая топор по руке.
— Нет, ты мне мешать будешь. Накрываться мне сегодня не расчет, вечером в аэроклуб надо.
— Какой такой аэроклуб?
— Газету нужно читать…
Грубовато ответил Неверов, но бригадир не заметил этого. Вся бригада затаила дыхание, следя за тем, что делал Паша. И ведь никто не учил его, своей смекалкой дошел! Сперва забрался парень под «шалаш» и расчистил в папоротниках, в густой траве и кустарниках тропинки в три стороны.
— Пути отступления будут, — пробормотал он.
Потом стал изучать, оглядывать пихту, на которой, видать, и держался «шалаш». Прикидывал, с какой стороны лучше приняться. Затем в тишине леса гулко отдались удары топора. Все ждали.
Точно так же ждали и молчали, как в другой бригаде за сотню верст отсюда — в бригаде Алексея Смородова на заломе…
Паша сделал всего несколько ударов по пихте, и она звонко треснула. Завал начал крениться. Не выбраться бы Неверову из-под него по кустарнику, да пригодилась загодя проложенная тропка. Ухнули деревья вниз, только слегка задели парнишку по тужурке.
Когда дело было сделано, бригадир затоптал истерзанную папиросу «Норд» и повторил на новый лад слова, сказанные им недавно:
— Характер у парня! У Павла-то нашего Сергеевича!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Газета «Ударник Комсомольска» писала:
«Кинотеатр «Ударник» в среду до отказа был набит рабочей молодежью. Секретарь комитета комсомола товарищ Сидоренко, открывая вечер встречи бывших партизан с комсомольцами и рабочей молодежью, сообщил, что в ответ на письмо с просьбой об организации у нас аэроклуба из Хабаровска со звеном осоавиахимовских самолетов прилетели секретарь крайкома тов. Листовский, начальник авиации края тов. Пургас.
Управление строительства выделило деньги на организацию аэроклуба. В ближайшее время будут закуплены пять самолетов, два запасных мотора и разное оборудование. Принято такое решение: всем строителям отработать четыре часа в фонд постройки аэроклуба».
Эту газету и имел в виду Павел. У себя дома, в Камышине, он вблизи рассмотрел самолет уже давно, еще в седьмом классе. В приволжском городе тоже был аэроклуб. Вместе с одноклассниками Паша часто бегал на летное поле, торчал там до поздней ночи, с острой завистью следя, как забирается в четырехкрылую машину пилот. Ходил много раз к инструктору, просил записать в аэроклуб. А тот отсылал к врачам.
Ответ был всегда одинаков — слабоват здоровьем.
Если бы даже удалось скрыть ревматизм (доктора-то разные встречаются: один — повнимательней, другой — глядишь, торопится куда-то, возьмет и враз подпишет справку, от которой вся жизнь верх тормашками перевернется), даже если бы удалось его скрыть — все равно шансов пролезть в аэроклуб было до обидного немного: в авиацию подбирали ребят поосанистей, поплечистей, чтобы все было «на большой палец» — и рост, и вес, и бицепсы, и улыбочка.
Кто не влюблялся в четырнадцать лет, да еще — в самолет, тем не понять, откуда берутся в щуплом мальчишеском теле силы не спать по две, по три ночи кряду — работать…
Не сумев попасть на настоящую машину, Паша принялся одолевать авиацию с другого боку: определился в модельный кружок Дома пионеров. Кружок открыли недавно, ребята учились на малом: клеили планеры, в которых Паша интереса не увидел, счел планер воздушным змеем, забавой. Сам он решил построить машину с резиновым мотором — как на плакате, что украшал кружковую комнату.
Подходящего материала для такого дела в Камышине не нашлось. Руководитель кружка выписал для настырного Неверова из Сталинграда чертеж-инструкцию. По ней следовало: нужен бамбук, нужна бальза, резина, нужен настоящий клей (в кружке работали столярным), не боящийся сырости — мало ли куда, в какие облака залетит пашин самолет.
На бамбук для нервюр он распустил отцовы лыжные палки, полоски резины настриг из старой автокамеры, обошелся без бальзы и казеина (клеил вишневой смолой), но заставил-таки обтянутую папиросной бумагой четырехкрылую птицу разбежаться по бугорку и воспарить над Волгой.
Ее сбил из рогатки какой-то упитанный пацан, птица утонула. Паша гнался за обидчиком кварталов десять, не догнал…
Зато в Комсомольске записался Неверов в аэроклуб вторым по счету. Всего в нем вскоре числились семьдесят девять учлетов. Первое задание, полученное ими, — раскорчевать пни на вырубке за участком Судостроя. Учлеты вырыли здесь еще землянки и сколотили длинный барак, в нем оборудовали классы. Авиатор-механик Илья Саввич Черкасов, человек в кожаных гетрах и с седой бородкой клинышком, пригнал из краевого центра не пять, а только один пока, и тот старенький, самолет.
Машина была в аварийном состоянии. Черкасов принялся латать ее и приводить в порядок. А заместителем своим по материальной части и ремонтным работам назначил Неверова — токарь!
Пришел на будущий аэродром Иван Сидоренко.
— Ну как у вас тут, крылатое племя? — спросил он. — Все-таки полетит машина?
— А куда ж ей деться, — ответил Черкасов.
Рядом с самолетом был расстелен брезент, разложены на нем части мотора. Черкасов кивнул на перемазанного тавотом щуплого парнишку, лежавшего на траве под фюзеляжем с гаечным ключом в руках:
— Помощник говорит — полетит как миленькая. Он у меня голова!
Сидоренко понизил голос:
— Откуда этот шкет?
— Павел Сергеевич? Из Пивани, из бригады лесорубов.
— Так, так… Припоминаю… Эй, Павел Сергеевич, ты что же — сбежал от лесорубов?
— Никак нет, — ответил Неверов, выбираясь из-под машины. — В утреннюю смену работал. А потом сюда.
Комсорг хлопнул себя ладонью по лбу.
— Как я забыл! Ты же моторист, точно?
— Механик-дизелист…
Сидоренко обнял Павла за плечи.
— В самый раз! Третий день тебя ищу. То есть не тебя лично, а моториста. На катер. Согласен?
— А что за катер?
— Получили новенький, «Партизан» называется. Капитан есть, а механика ищем. Положение, Павел Сергеевич, следующее — надо кровь из носа ускорить доставку леса по Силинке. Там сплавщики работают нормально, а река подводит. Чуть не каждую неделю залом. Вот и решили мы вязать бревна в плоты и тащить их катером сюда. Надежно, и в пять раз быстрее. Возьмешься за это дело?
Неверов кивнул радостно:
— Спрашиваешь!
— Числиться с капитаном будете за бригадой Смородова Алексея.
— Та самая бригада, где нанайца недавно подстрелили? — спросил Черкасов.
Сидоренко нахмурил брови.
— Та самая. Отняли парню руку…
— Стрелял-то кто, Иван?
— Черт-те знает. Сволочей еще хватает! Нанаец этот, Афоня, пока плох, ничего толком не рассказывает. Одно от него добились — в Ржавой пади палили.
— Где, где?
— Место тут есть темное. Ржавая падь называется…
Звали седого старика, стрелявшего в Афоню, Иван Христофорович Севенард.
Одичал, оголодал инженер-полковник Иван Христофорович, в дикого зверя превратился. В редкие светлые минуты задумывается Севенард — сколько он здесь, на Ржавой пади? Восемь? Десять лет? Смутно помнит он другую жизнь. Помнит каменный особняк на Малой Дворянской, помнит Петроград туманный, ускользающий, свою коллекцию минералов помнит и себя — усатого, полнокровного. Снежные полукружья колоннад в Горном и… и… и все. Хотя позвольте, почему он здесь? Ах да, самородная медь… Иван Христофорович, кряхтя, наклоняется с высокой лежанки, зачерпывает негнущейся ладонью голубику. Долго смотрит на нее, потом отправляет в беззубый рот. Кисло. Сок течет по бороде, капает на пол.
Самородная медь, кристаллическая… Как ее по-латыни? Забыл, забыл… Вот что не забылось: в Хабаровске, когда он вернулся с образцами, его дом на бульваре уже занимал казачий подъесаул из банды Пепеляева. Полковник пробрался в город, как вор, копыта лошади обернуты мешковиной, но предосторожности были ни к чему. Дом ярко, зазывно светился изнутри, оттуда неслась-наяривала тальянка, вылетал в ночную темь женский смех. Ставни были распахнуты — из окон торчали пулеметы.
Власть в городе была черт-те чья. Ночевал он у своего денщика Очеретяного, тот уже обзавелся бабой с набережной; увидев полковника, разинул от удивления рот, принял вещмешок, засуетился, загромыхал по избе сапожищами.
— Ваше благородие! Да боже ж мой! А я вас схоронил, Иван Христофорович, звиняйте… Сюда!
Севенард прошел в горницу, обошел брезгливо бабу, собиравшую с поклонами свои манатки, грохнулся на стул. Очеретяный, здоровенный косолапый малоросс, служивший при нем еще в Щиграх, уже нес в ладонях трясущийся ковшик с питьем. Напоив полковника, сел на пол — стал стягивать с Ивана Христофоровича сапоги.
Днем было солнечно, и Севенард дивился тому, что произошло за недолгие месяцы его отсутствия с Хабаровском. Говор и смех глушил дальнюю пальбу. Мчались автомобили по бульварам между тремя городскими холмами, в них сидели, откинувшись, подтянутые англичане в хаки и веселые мордастые американские офицеры. Нездоровая, воспаленная толпа выносила на берег Амура, к утесу, господ в визитках и при гамашах, дам в замысловатых, украшенных плюмажами и фальшивыми цветами шляпках, обывателей в клетчатых кепи, японских солдат в аккуратных обмотках, спекулянтов, мускулистых матросов Амурской флотилии, служащих русско-японского банка, парубков в казачьих папахах, с саблями по боку шаровар. Катили по брусчатке щегольские рессорные коляски, опасливо огибая у ресторана «Боярин» боевой броневик. В бывшей резиденции генерал-губернатора Приамурского края накручивались телефоны, скрипели половицы, щелкали каблуки адъютантов. Звучала здесь речь православная — готовила свое наступление белая власть. Ее юрисдикция простиралась вплоть до улицы Муравьева-Амурского, где стояли под ружьем безучастные японские недоростки, вознамерившиеся, сволочи, сделать Дальний Восток землей своего божественного микадо.
Иван Христофорович, влекомый толпой, прошел, поигрывая желваками, мимо японцев и оказался на парапете подле утеса. Открылся беспредельный в своей дали Амур и Хехцирские горы слева. Гремел в раковине русский полковой оркестр, капельмейстер вполоборота дирижировал трубами и тромбонами, живописал белыми, в нитяных перчатках, руками. Справа терялся в дымке ажурный мост, его мост…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Переведен был инженер-полковник Севенард в распоряжение Приамурского генерал-губернаторства незадолго до начала мировой бойни как специалист по буровым работам.
До этого сопровождал он по Курской губернии в изыскательских работах московского профессора Лейста, полусумасшедшего ученого — по убеждению многих в северной столице, посвятившего всю свою жизнь разведке неведомой магнитной аномалии. Успехи Лейста чередовались с затяжными неудачами. Пробы и замеры, контрольные бурения приносили результаты разноречивые; деньги, отпускаемые — по убывающей — курскими властями и меценатами, таяли. И не довести бы Лейсту составления карты аномалии до конца, не заинтересуйся его работами Генеральный штаб.
Пробыл военный инженер Севенард в обществе Лейста недолго. В Щиграх, где Иван Христофорович щупал руду с полевой партией, его застал 1913 год. Дело шло к войне. Время потребовало ускорения строительства Транссибирской железной дороги, и его командировали в Хабаровск с предписанием споспешествовать сооружению железнодорожного моста через Амур. Это было крайне досадно, Севенард опробовал в Щиграх свою новую методику поиска руд — с помощью военно-морских приборов конструкции де-Колонга.
Транссибирская магистраль — «колесуха», как называли ее ссыльные и каторжные люди, основная рабочая сила, — строилась еще с конца прошлого века. И споткнулась здесь, на Амуре.
Великая река сопротивлялась наведению моста.
В 1913 году в Хабаровск прибыл и знаменитый норвежский путешественник Фритьоф Нансен в сопровождении своего русского коллеги и друга Владимира Арсеньева. Вот как он вспоминал впоследствии:
«Мы намеревались осмотреть строящийся мост через Амур, пониже Хабаровска. Мост этот, насколько мне известно, является вторым по длине мостом в мире, уступая лишь мосту близ Эдинбурга… Работы на этой болотистой, топкой почве представляют большие трудности: все устои должны закладываться уже на скалистом основном грунте, а добраться до него нелегко. Он залегает на большой глубине. Вести работы приходится и летом и зимой, чтобы не затянуть сооружения… Врач сообщил мне, что было много случаев цинги».
Врач не сообщил норвежцу, что гораздо больше случаев скоротечной чахотки — вода в Амуре холодна. Летом идут по нему трехметровой высоты волны, увенчанные «морской» пеной, кипят буруны. Зимой сковывает поверхность мощнейший лед. Осенью же ползет страшная шуга. А весенний ледоход не то что зазевавшегося человека — утесы в воду сметает. Такова эта река — Миссисипи Дальнего Востока, одна из десяти крупнейших рек мира и самая большая в России, на четыре с лишним тысячи километров протянувшаяся из Забайкалья к Тихому океану…
Врач, подчинявшийся непосредственно инженер-полковнику Севенарду — военному специалисту, имевшему на холеном крупном лице усы с подусниками и эспаньолку, — не сообщил Нансену и о том, что сотни людей, его пациентов, навсегда лишились здоровья на стройке из-за новой болезни, с которой и не знали, как бороться. Люди становились вялыми, испуганными, глохли. Среди мужиков «колесухи» распространен был ужас перед этой неведомой хворостью. Считали, что появилась она неспроста. Пущего страху нагнали на строителей нанайцы — они старались обходить место, где возводился мост, стороной. Всячески уклонялись от любых работ в этом районе, считая его нечистым.
— Аборигены, — вздыхал Иван Христофорович, с улыбкой повествуя гостям о нанайских чудачествах.
— Не скажите, — ответил, помнится, Владимир Клавдиевич Арсеньев, уже знаменитый знаток Уссурийского края. — Что-то кроется за их страхом… Есть место на речке Анюе, его тамошние жители тоже обходят стороной. И что же? Кто там побывал — становился душевнобольным… Могу засвидетельствовать: больных видел сам! Подвержены беспричинному испугу…
— В нечистую силу, извините, не верю…
Севенард хорошо знал, что говорил. Неведомая для окружающих болезнь ему была хорошо известна и называлась кессонной. Поселилась она в здешних краях одновременно с его прибытием: инженер-полковник для ускорения дела распорядился проводить укрепление опор моста в грунте с помощью кессонов, подводных камер с повышенным давлением. Расейские кессоны мало чем отличались от аналогичных приспособлений для подводных работ, применявшихся еще в Древней Греции.
Планировалось пустить первые составы поезда «Владивосток — Париж» уже в 1915 году. Германскую монархию, находившуюся в состоянии войны с Россией, это не устраивало. А могло бы пройти и мимо ее внимания, не подними петроградская пресса патриотическую трескотню на весь мир о грядущей со дня на день Великой магистрали и циклопова моста через русскую Миссисипи.
Фермы для этого моста делались в Польше. Немцы стали методично исследовать пути движения транспортов. И осенью 1914 года торпедировали в Индийском океане пароход, тащивший две последние фермы. Завершение строительства моста отложилось на два года…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А как же его медь? Куда ее теперь? Олово куда, железистый кварцит?
Железистый кварцит — красивые камешки. Улыбаясь самому себе, старик перебирал, гладил влюбленно отшлифованные им о базальт образчики. Зеленые, как тусклый малахит, с прожилками. Черновато-коричневые, с кровью. Синие с радужным отливом, что твои высохшие чернила! Вот этот, фиолетовый, поднят неподалеку от Шаман-камня, на бугре у реки в двадцать четвертом. Образчики — его календарь…
Или в двадцать третьем?
Нет, нет, в двадцать четвертом, когда он строил свое жилище! Впрочем, какое это имеет значение?.. Сам, своими руками таскал тяжелые бревна из сосняка, сам ошкуривал. Хорошее занятие для дворянина! Потом вколачивал сваи. Нет, они сюда не доберутся. Мало кто знает на свете про Ржавую падь. А нанайцы сами не пойдут, по марям-то. Боятся. А если кто и сунется — господи, прости…
Касситерит — тяжелый, увесистый. Иван Христофорович выбирает из груды на подоконнике кусок руды, искрящийся на частых изломах свинцовым блеском. Взвешивает на ладони. Тот самый, очеретянский… Куда его теперь? Не будет у вас завода, гражданин Севенард, не продаются нынче лицензии. Они, новые, небось и слов таких не знают. Ничего не будет, ни Петербурга, ни олова, ни лицензии, ни завода. Свинство.
В старческой памяти Ивана Христофоровича чернели провалы. Среди ночи вдруг будило былое, вдруг всплывали, хватали за сердце видения…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Виделся вокзал в Хабаровске, последний рейс поезда «Владивосток — Париж», курсировавшего, впрочем, только до Хабаровска и обратно. Блиндированный штабной вагон, капитан Сашка Реймиц на подножке, бьющий рукояткой нагана по багровому загривку какого-то местного жлоба, намертво вцепившегося в поручень.
— Севенард! — кричал, срывая голос, Сашка. — Иван Христофорович! Что же ты!
Севенард вертелся на коне в орущей толпе, отмахиваясь нагайкой, среди чемоданов и узлов на поднятых руках, среди светопреставления, сотканного из выпученных глаз, пулеметных очередей, шелка, вони, плачущих детей, шипящего пара, отрывистых команд и японского гортанного фальцета.
Верный холоп Очеретяный хватал коня под уздцы, тянулся:
— Лях с ими! — звал он. — Повертайте, ваше благородие! Есть тропка до Казакевичева. Зараз хлопци поскачуть. А там рукой подать до этой, до Манжурьи…
Так, выходит, бегство потекло уже двумя ручьями…
Они тут все с ума посходили!
— За мной, Очеретяный, к Амуру!
— Эх, ваше благородие…
Однако побежал следом, грохая сапожищами. Знал куда.
Под утесом была припрятана лодка-оморочка, еще эворонская. Давно приказал денщику приглядывать за ней. В переулке человек в бушлате упал на колено, прицелился, выстрелил по офицеру. Ожгло лоб. Но удержался в седле. И не свернул с намеченного, поскакал прямо на Уссурийский бульвар, в самое пекло, в канонаду, где уже дрались врукопашную, одной рукой вцепился в узду, другой срывал погоны.
Возле избы соскочил с коня, кинул повод на столб у калитки. Побежал за вещмешком — там карты, образцы, там германский бинокль и инструменты. Показался на пороге. Еще раз вернулся в избу — за патронташем и своими ружьями. И аллюром — к реке. Кровь заливала левый глаз.
Очеретяный уже сидел в лодке, отрешенно глядя под ноги. Опущенные выпуклые плечи, ежиком стриженная маленькая на таком теле голова, шишковатый затылок. Оморочка от тяжести полковника, увесистого рюкзака и трех ружей накренилась зловеще, едва не черпнув воду. Денщик живо оттолкнул лодку веслом от вражьего берега.
— Укрепи, матерь божья!
По ним били с утеса. Пули плескались рядышком, их глотал Амур, разворачивая, вынося лодку на стремнину…
Проплыл над головой, прощаясь, ажурно-хрупкий, как кружево, самый большой в мире за вычетом Эдинбурга мост. Его мост. Там уже маячила фигура с красным бантом на папахе. Севенард потянулся к ружью, но Очеретяный наступил ножищей на приклад:
— За ради бога, Иван Христофорович!
— Хорошо стоит, гад!
— Хай стоить, ваше благородие.
Гребли весь день и полночи, передохнуть причалили к песчаному острову, молочно облитому луной. Звенела здесь первозданная тишина, нарушаемая только плеском воды у борта оморочки и ночными шорохами в камышовых зарослях. Очеретяный отмочил, отлепил повязку со лба Севенарда.
— Осторожнее, — скалясь, шипел инженер-полковник.
— Зараз полегчает, ваше благородие… Куда ж мы теперь?
— Там увидишь.
— Доберутся, ох, доберутся, ваше благородие. И сюда доберутся. К морю надо держать…
— Помолчи!
Утром увидели на правом берегу нанайских рыбаков. Решили до темноты отсидеться на острове, в путь тронуться ночью. Зверски хотелось есть.
Через двое суток пути показалось на взгорбленном берегу Амура сельцо Пермское, несколько бревенчатых изб с утлой церковкой на возвышении. Севенард велел править к селу. Повеселел.
— Считай, Очеретяный, повезло тебе. Теперь, считай, дома!
— Де тот дом? Бачу — курень якийсь…
— А вот побачишь.
Отец Ксенофонтий встретил Севенарда на пороге сердечно, осеняя крестом.
— С благополучным прибытием, господин полковник! Милости просим! Быстро, быстро обернулись, соколиком.
— Так вышло, отец. Хлеб, соль имеется?
— Как не быть! Трапеза ждет, и для увеселения духа кое-что найдется.
— Двое суток во рту ни крошки…
Очеретяный уже волок ружья и поклажу. Служитель отворил тяжелую на пружине дверь.
— Пожалуйте, Иван Христофорович.
За столом прислуживал долговязый отрок с косицей на затылке, подливал, быстроглазый, брагу, лупил крутые яйца. Ксенофонтий крестился на образа, слушая.
— Так что мой тебе совет, отец, собирай скарб — и катись куда глаза глядят, подальше от Амура. Попадья-то где?
— Одне мы, — вздохнул служитель. — Сиротствуем с Покрова в юдоли…
— Тем более! Года на два схоронись, пока быдло не нажрется ворованного сала. Потом вернешься.
— Два года! Неужто оставят нас люди православные в беде?
— Не оставят. Не тревожься. Силы надо собрать. И соберем. Переждать только…
— Стар я ждать, помирать собрался…
— И это дело, — рассудил полковник, жуя. — Ты вот что пока, отец святой, спроворь нам на дорогу харчей. Без жадности! Зачтется тебе.
— Да разве я когда? Иван Христофорович!
— Ладно. Сушеного мяса дай, соли. Спичек серных. Хлеб какой.
— Куда ж вы ныне, позвольте полюбопытствовать?
— Узнаешь в свое время. Загляну еще.
Не мешкая в Пермском, полковник и Очеретяный перетащили оморочку на Силингу. Погрузили провиант, выстлали дно заимствованной у служителя медвежьей шкурой, взяли одеяло, бараний тулуп и погребли вверх, в неведомые для денщика места — халдоми. Пенилась Силинга, бросала оморочку на камни и пороги, толкал ее дюжий денщик, зайдя по пояс в обжигающую горную воду. Спрашивать о чем-либо теперь опасался, хмур стал хозяин. Холеное лицо полковника утратило хабаровский шарм, щеки слегка впали, заросли желтоватой щетиной, глаза покраснели. Сидел Севенард на носу оморочки, держал на коленях ружье. Пристально глядел по сторонам, ощупывал взглядом берега.
В нанайском стойбище Эворон полковник приказал зачалить оморочку. Забрехали собаки на гостей, одна из дворняг кинулась к Севенарду — он отшвырнул ее пинком сапога. Из хурб выглянули маленькие люди, подошли поближе старуха с трубкой во рту и полуголый мальчишка. Иван Христофорович сказал несколько слов старухе. Та отрицательно замотала головой.
Дальше по тайге пошли пешком.
Пробирались по низине, окруженной дальней цепью снежных хребтов. Полковник хорошо знал дорогу, шел с вещмешком легко, поворачивал уверенно. Очеретяный, груженный ружьями и тюком, еле поспевал за ним. Вот и скала показалась, башней поднявшаяся над тайгой, сбоку вынырнула Силинга. Распорядился полковник спрятать оружие у скалы, указал пещеру. Вздохнул денщик облегченно: мрачен, мрачен хозяин. Без оружия оно лучше.
Повернули на север. В просвете стволов весело зазеленела поляна, поросшая сочной травой, усыпанная кочками — марь.
Остановился Иван Христофорович — перекинуть мешок свой с плеча на плечо. Опередил его на несколько шагов денщик, и зря. Шагнул на кочку, а та подалась под ним, поплыла — и ухнул здоровенный мужик в ледяную воду. Закричал. Схватился рукой за соседний зеленый холмик — и тот поплавком нырнул в жижу под его руками.
— Ваше благородие! Тону-у!
Севенард стоял на суше в нескольких шагах позади, рылся в мешке.
— Иван Христофо-о-рович!
В том месте, где провалился денщик, теперь расплывалось озерцо коричневой воды. Севенард знал, каково там, приходилось. Очеретяный барахтался, его засасывало. Тайга птичьим криком отзывалась на вопль человека. Полковник присел на ствол упавшего дерева.
— Руку! — орал Очеретяный. — Руку-у, сволочь, а-а-а…
Намокшая одежда тащила его на дно. Последними силами он вытолкнул свое тело из озерца, схватился жадными пальцами за траву на твердой почве, подтягиваясь.
Тогда Севенард выпростал из мешка искрящийся кусок касситерита — тяжелой оловянной руды — и ударил денщика по бугристому затылку.
Но чаще виделось иное — главное.
Очеретяный тогда еще дышал божьим воздухом.
Стояла ранняя осень, лучшее время на Амуре. Душные летние вечера с их липкой влагой и комарьем сменились свежими и чистыми закатами. Дыханье гор разогнало застоявшийся зной.
Иван Христофорович шел по базару с решетом, полным «кишмиша», так называли здесь актинидию, крупную зеленовато-прозрачную ягоду, похожую на виноград. Нанайцы продавали кишмиш гроздьями, принесенными в росе прямо из тайги. Севенард уже наслышан был о целебных свойствах этого растения, почти не уступающего женьшеню. Сверх того, ягоды были отменными на вкус.
Базар не блистал изобилием. Китайцы торговали мельчайшей, ювелирной выделки, редиской, чудо что за редиска, взращенная на аккуратных дворовых террасах, одна в одну. Зеленовато-бурыми холмиками высилась лоба, здешняя репа. Эвенки предлагали пучки черемши, белые грибы, кедровые орехи. Иван Христофорович не любил ресторана, скучал в Хабаровске по домашней кухне и сам изредка навещал в сопровождении Очеретяного базар, вот так, как сегодня, в надежде увидеть что-нибудь этакое — кусок медвежатины, а лучше распластанную на колотом льду калугу, рыбину породы осетровых, случались калуги до сотни фунтов весом. Или копченые оленьи языки.
Рыбы не было, языков не было. Плосколицее племя местных аборигенов разложило на прилавках несусветную чепуху. Оленьи рога, коврики из вонючего меха, плетеную обувь, охотничьи луки и стрелы, остроги и самодельные блесны из красной меди. Возле старика в лохмотьях, предлагавшего крючки и блесны, Севенард остановился — нанаец, сидя на корточках, отковывал на обрезке рельса свежую блесну, потюкивал молоточком. Рядом со стариком, на тряпице, лежала груда грязно-зеленоватых камней с крупными вкраплениями металла.
Иван Христофорович взял в руки один из них, почувствовал внезапное волнение. Таких обнажений самородной, на говоре геологов — голубой меди он, горный инженер, не встречал давно.
— Где взял? — спросил полковник у старика, любуясь камнем.
— Там, — замахал руками нанаец в сторону реки, — тайга взял, нету украл. Купи, бал и на, холосый клюцка.
— В какой тайге? Место как называется? — все больше волнуясь, сердился Севенард.
Старик кланялся, произносил непонятное слово «халдоми», вытряхнул из мешка еще с десяток каменных осколков с явными следами медного кристаллического тела, куски синеватого кварцита с широкими волнистыми прожилками чистого железа. Того самого кварцита, что безуспешно искал он в степях под Курском вместе с профессором Эрнстом Лейстом.
Севенард кликнул Очеретяного, отбиравшего для полковника в соседнем ряду увесистые синевато-бордовые помидоры, приказал принять старика за шиворот и вместе с его мешком выдворить с базарной площади. Нанаец хныкал, ведомый твердой рукой денщика, семенил, поминутно оглядываясь, впереди Очеретяного.
— Мой холосый гольца, — причитал он, — мой тюльма не ходи…
Дома Иван Христофорович устроил ему допрос с пристрастием. Но ничего путного не добился. Старик только плакал и произносил «халдоми». Тогда полковник налил стаканчик, потом второй смирновской. Нанаец с жадностью выпил, сел на пол, стал раскачиваться и напевать, жестами выпрашивая еще стаканчик. Очеретяный размахнулся было, но Севенард сказал денщику:
— Пошел вон.
Поразмыслив, он надел фуражку, велел старика никуда не выпускать и зашагал по бульвару в генерал-губернаторство.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
К его желанию отлучиться отнеслись неодобрительно, но Севенарду было не до эмоций. Плевать. Об истинных целях предпринимаемого путешествия он, естественно, не упоминал. Доложил — отбывает во Владивосток, чтобы лично на месте проследить за отгрузкой и транспортировкой последней партии ферм для Амурского моста. В губернаторстве пожали плечами — излишнее рвение, Иван Христофорович, чудачество. Впрочем…
Во Владивосток была послана депеша.
Геологического снаряжения у него здесь, разумеется, не оказалось. Отыскал у путейцев пару сносных молотков из закаленной стали, один с поперечно-острым концом, второй с пирамидальной кайлой. Упаковал и прибор де-Колонга, благо его не оставил на западе, захватил. Взял оружие.
В селе Пермском старик-нанаец с базара, немощный и хилый по внешнему виду, проворно скрылся, пока полковник отдыхал в доме отца Ксенофонтия. Осталось от него только одно слово — «халдоми».
К счастью, среди паствы служителя пермской церкви нашлись обращенные в православную веру нанайцы из ближнего стойбища Дзёмги. Их при крещении нарекли новыми именами — Прошкой, Катькой и Захаркой. Про халдоми они, надо думать, знали, ибо Захарка кивнул и объяснил на своем птичьем наречии отцу Ксенофонтию, что означенная халдоми — суть горная долина вверх по Силинге, поблизости от стойбища Эворон. Как ни понуждал отец Ксенофонтий своего православного Захарку проводить полковника в верховья — нанаец упрямился.
— Боится, чего — не ведомо. Лукавое племя, Иван Христофорович! Нечистое место, говорит…
— Нечистое? Слыхал я про такие… Вранье!
— Все одно не пойдет. Сбежит по пути, уж поверьте.
— Ладно, гони его, раз так. Из славян никто дорогу не укажет?
Но и среди русских обитателей села не нашлось охотников плыть неведомо куда и зачем. Ассигнации пермских мужиков не прельщали. В этой самой халдоми, слышно, есть местечко Ржавая падь, железо там прямо из земли прет, вся вода в округе гнилая, животы от нее пучит.
Севенард крепко выругался, выбрал новую оморочку, оттолкнул ногой ее хозяина и погреб по пенной Силинге сам-перст.
…Проспал он на мшистой земле до рассвета. Вчера шел по компасу де-Колонга на восток, оставив в Эвороне, в хурбе старухи Бельды, свою поклажу. Только самое необходимое взял. Так ему казалось. Когда опорожнил флягу, понял, что вода-то и была самым необходимым. Следовало возвращаться в стойбище, но не хотелось — начали попадаться заманчивые обнажения. Авось удастся утром набрести на ручей. В крайнем случае придется вернуться к Силинге.
Проснулся он от ровного, плотного шума деревьев. Кругом, в плывущем тумане, простирался густой лес.
Одежда его была влажной от росы. Иван Христофорович почувствовал озноб. И странно — при ознобе еще более сильную жажду, более томящую, чем вчера. Попробовал слизывать росу с листьев. Но только губы смочил и язык наколол.
Тайга здесь стояла невеселая. Густые заросли смыкались стенами вокруг него. Сквозь них продираться приходилось, протискивать тело — вот и второй недосмотр, не захватил топорик. Хрустела, шелестела под шагом высокая, сухая, как будто бы древесная трава.
Плитку французского горьковатого шоколада он почал еще вчера. Сейчас снова отломил кусок. Но маленький, решив держаться в тайге покуда хватит сил и внимания. Он шел к своему богатству.
Снова на восток, на восток. Солнца не видно, но оно чувствуется над головой, стало намного светлее и он нашел первую воду — под корнями подгнившего дерева. Оглядел маленький водоем, коровье копытце. Опустил в лужицу руку — холодно. Вода пахла травой и тиной. Жадно напился. Сломал по соседству верхушку тонкой осинки — пометил место.
Справа обозначилась в тумане крутая сопка, усыпанная лежащими палыми стволами деревьев. Лес стал реже, как перед опушкой, и суше. На сопку Севенард не полез, определив на глаз, что устанет, да и незачем. Лучше обогнуть ее слева, обойти. Присел перед сопкой отдышаться. С любопытством огляделся вокруг.
Сосны, ели и кедры поднялись здесь во всю свою вековую мощь. Островками светились золотистые пихты. Тайга как будто трехъярусная: в вышине качалась хвоя, ниже — заросли лиственного леса, еще ниже стлался кустарник. Появились странноватые, голые березы. Иван Христофорович удивился — почему осыпались березы: осени-то настоящей с заморозками еще не было? Подошел к одной, тронул рукой и она повалилась. Екнуло сердце. Пригляделся — гнилая совсем внутри береза, сгнившая, одна труха и кора!
Между сопкой и опушкой лежало кочковатое болото, марь по-здешнему.
Полковник попробовал пересечь марь по кочкам и провалился — как позже Очеретяный, ноги в кожаных сапогах сразу стали неповоротливыми и тяжелыми, как гири. Неудержимо потянуло вглубь.
Он не закричал. Кого звать? Принялся цепляться за кочки, но они были коварны, окунались при соприкосновении, как поплавки. Тогда сообразил — накинул ружье на две ближние кочки, подтянулся плашмя, лег на них животом, набросил ружье на две следующие. Выпутался…
В этом районе вечная мерзлота! Вот она и подтаяла от летнего зноя, замаскировалась поверху слоем почвы, поросшей травой.
Надо было сушиться, а главное — спасать спички. Над марью гулял легкий ветерок, разгонял комаров. Разделся, развесил китель, штаны и исподнее на ветках. Проглянуло наконец чистое солнце.
Дольше всего сохли сапоги, но, испарив влагу, стали вдруг тесными и корявыми. Еле натянул, морщась. Спички слиплись. Шоколад тоже пропал. Но он уже не думал о еде, о возвращении — вперед!
Двигаться вокруг сопки было трудно, и здесь вповалку лежали деревья. Приходилось карабкаться через них. Деревья рухнули вместе с корнями, выворотив почву. Коряги корней торчали скрюченными пальцами. Никогда не видел Севенард такого недоброго леса, да и лес ли это? Совсем некстати начал дурить компас де-Колонга.
Обнаружил это Иван Христофорович в предвечернее время, когда, прошагал уже порядочно верст на восток. И заметил впереди по курсу еще одну сопку. И перед ней — марь. И перед марью — сломанную осинку.
Он обошел свою сопку вокруг! Вот в чем дело! Но ведь компас ясно указывал дорогу на восток…
Значит, здесь, именно здесь магнитный железняк. Или, на худой случай, кварцит. Под марью?
Он нашел у болота ягоды — морошку. Подкрепился. Наломал хвойных веток, устроил себе постель. Спать почти не мог, не спалось, глядел на далекую Полярную звезду — она стояла высоко, железно-холодная, одинокая. Ноги, зябшие в тесных сапогах, обернул сухой травой. Но все равно было свежо. Забылся только на рассвете. Утром пал иней.
Ежась и разминаясь, он побрел по краю мари к сопке, усыпанной палыми деревьями. Стволы лежали, громоздились по всему склону. Темнели провалы, похожие на воронки. Он снова удивился этому: сосны и кедры вываливались вместе с почвой и корневой системой. Почему? Он спрыгнул в одну из неглубоких воронок-ям, ковырнул днище молотком. Под тонким слоем земли глухо звякнул камень. Вот в чем дело! Деревья росли на скалистом ложе и подмытые, должно быть, дождями, рухнули — им не за что было как следует зацепиться.
Отбил кусок камня на дне.
Осколок зернисто блеснул. Он приподнял его, почувствовал холодную тяжесть, оттер о штаны. Это был хорошей концентрации железистый кварцит.
Иван Христофорович засмеялся. Сначала беззвучно, потом громко, хрипло.
Ему ответил, как эхо, близкий рев. И беспорядочный треск сучьев.
— Выходи! — закричал Севенард и вскинул ружье, взвел дрожащими пальцами курок.
Он прислушался к возникшей тишине и явственно уловил чужое дыхание. Вон за тем кривым стволом. Нет, за кучей прелого валежника. Или справа, за частоколом пустотелых, сгнивших берез? Кто-то глядел на него, кто-то следил полковника, пока он бродил и плутал по тайге. Караулил пристально. Иван Христофорович пальнул наугад в сторону березок, они посыпались на землю, как строй безоружных солдат. И побежал.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Даже сейчас, столько лет спустя, подрагивают жилы на шее старика, когда вспоминает он смешное свое, унизительное бегство от горбатого медведя — непуганого, надо думать, зверя и нахального в своей непуганности.
Он миновал обходом одно болото, миновал другое, все чуя позади себя преследование. Потом треск сучьев ушел в сторону и затих. Открылись на северо-западе две гряды сопок, напоминающие в своей совокупности седло. В излучине, седловине, обозначился снежный хребет.
Севенард достал компас, засек новое направление на юго-запад. Отныне он будет строго держаться этого курса, не отклоняясь. Иначе не вернуться в стойбище.
Набрел, пересекая торфяную гарь, на теплый островок леса. Будто в ласковое лето окунулся. В рощице гостеприимно шелестели рябины, увешанные оранжевыми, почти спелыми кистями. Еда…
Божий покой господствовал вокруг.
Облака слоились на высоком небе, мшистые сопки тянулись к небу зубчатыми пиками старых елей. Парил сокол. Над седловиной, в немыслимой дали, сверкала снежная вершина. Вот луч клонящегося солнца упал на подножья сопок и зажег ответное сияние — озолотился поток…
Если когда и был счастлив Иван Христофорович — то именно там, на теплом лесном островке посреди таежного мира. В виду осенних пространств, наполнивших его восторгом.
Сколько раз он искал потом островок — не находил.
Может, показалось ему, что есть он на белом свете, может — свели островок новые люди…
Пробыл Иван Христофорович в рощице недолго. Сияющая речка позвала его, указывая дорогу в стойбище. По Силинге добрался он до гранитной скалы, испещренной рисунками. И снова взял удачные пробы на железистый кварцит. Процентов пятьдесят чистого металла. В окрестностях скалы нашел много разрывных нарушений, по формам залегания слоев определил: поблизости могут быть новые обнажения и выходы руд на дневную поверхность. Здесь же, присев на валун подле реки, набросал в планшете первую схему месторождений долины халдоми — прикидку своей будущей, драгоценной геологической карты.
Неделю спустя он снова был у скалы. Уже экипированный с умом. Помнится, в оленьих ичигах и кожаных трапперских штанах. Имел при себе трут и кремни, топор и лопатку, сушеное мясо.
Издали заметил дымок у скалы. Остановился, залег неподалеку от берега Силинги в кедровом стланике, прижал к глазницам окуляры бинокля.
Огонь разведен был на давешнем валуне. Хозяина огня он сначала не увидел — эворонский шаман выпростался, возник откуда-то из-под земли, когда Севенарду уже осточертело лежать и он намеревался подползти поближе. Отряхнулся шаман, ударил в бубен, предварительно подержав его над огнем, и пошел, приседая и приплясывая, вокруг скалы. Севенард молча выругался и сплюнул.
Повел биноклем вслед за шаманом, раздумывая, не пристрелить ли лохматого дурня в меховом остроконечном колпаке, эворонского владыку. Решил — не стоит, все стойбище всполошится, начнет искать его. Ничего в железистом кварците шаман все равно не смыслит.
И правильно решил. Повыв и поплясав, шаман начал перетаскивать из своей оморочки к подножью скалы тяжести. Потом загасил огонь, полез в лодку и сосредоточенно погреб вниз. Проплыл совсем рядом с полковником, Ивана Христофоровича обдало кислым козьим запахом.
Севенард без труда отыскал пещеру у подножья камня. А в этом тайнике, на деревянном блюде — свежую метровую кету, горсть розовой каменной соли и кусок сохатины. В пещере был мрак и смрад, белели рыбьи кости — остатки старых приношений, тонко гудели бронзовые мухи. Соль полковник ссыпал в свой носовой платок, стянул узелком, сунул в карман. Подумав, отрезал и кусок кеты. Остатки же рыбы и уже облепленную насекомыми сохатину швырнул в воду.
Он отшагал не более двух километров от камня, как компас снова принялся, и не на шутку, чудить, хотя кварцитовая сопка с поваленными стволами осталась в другой стороне. Часы указывали поддень, солнце стояло на юге, но магнитная стрелка клонилась, звала влево, к западу. А положено ей от века указывать на север.
По пути он закладывал небольшие скважины, аккуратно срезая лопаткой дерн и водружая его на место после засыпки ямы. Руды на поверхности не было. Стучал ногтем по компасу, стрелка упрямилась.
У четырех сопок, грядой показавшихся впереди, компас вовсе отказал, стрелка завертелась вокруг своей оси. Под ногами Севенарда лежало богатство.
Двое суток без сна и отдыха обследовал Иван Христофорович четыре сопки. Пометка за пометкой ложились на его карту. Провел настоящую маршрутную съемку вдоль всей долины. Поднялся на холмы и за крайним, южным из них, чуть не обрушился в падь — сопка была круто срезана, отсечена геологическим сдвигом. Внизу желтым озером разлилось болотце. Прав был отец Ксенофонтий — ржавая падь, вода настояна на руде, весь срез сопки покрыли красные потеки.
На третьи сутки нашел он кедровую поляну в каньоне меж осыпей, пологую полянку — она лежала на наклонном коренном пласте касситерита.
На четвертые сутки в маршрутной карте появилось условное обозначение нового месторождения — медного, сопутствующего оловянному. Тут, видать, и подобрал самородный металл старик-нанаец, его морщинистый ангел, изловленный на базаре.
Так он шел к своему богатству…
Пермское менялось стремительно. Полным ходом двигалось наступление на тайгу и болота, окружавшие село несколько месяцев назад плотно, вековечно.
Тысячи новых людей расчищали территории под будущие заводы и городские улицы. И в этой разномастной толпе, крикливой, чумазой и скалозубой, совсем затерялись, стушевались дремучие обитатели двадцати шести пермских дворов.
Отец Ксенофонтий, стареющий на глазах от безнадежной тоски по былой тишине и благообразию родных мест, бедовал в горнице один — Митька, «дьячок», родная кровь, ныне Митрофан Баяндин, гнул спину на комсомол. Строил узкоколейку к стойбищу Дземги, куда причалил который уже по счету пароход со свежей партией безбожников. Там, сказано, будет новый завод, помимо главного, судоделательного, место коему определено в самом Пермском.
Не привыкшее к черному труду чадо нахваталось на стройке матерных словес и каждый вечер теперь вводило батюшку в краску.
— Переберусь я, папаша, в барак, вот что, — сказал как-то Митька.
— Чего такое говоришь? Окстись! Отца родного, единокровного бросишь?
— А что? Какой от вас, папаша, прок?
Широко раскрытыми глазами поглядел отец Ксенофонтий на злого сына, и слезы заволокли его взор. Или смеется Митька? Проку от служителя в селе и вправду не было, церковь пустовала, паства трусливо сидела сиднем по своим дворам, опасаясь новых властей, пуще всего — бритого Окулича и комсомольского начальника силы медвежьей — Сидоренку. Отомкнул в субботу храм, затеплил к заутрене свечку и зря воск пожег. Никто не явился.
— Проку от вас, папаша, с гулькин нос. Таковы дела. Давеча кавказец Зангиев, бригадир мой, изрек: ты, говорит, обязан прикрыть добросовестным трудом грех своего родителя, прислужника мирового империализма. Ступай, говорит, заколачивать костыли…
— Каки костыли, господи?
— Из металлу, в деревянные шпалы! Зрите, — и Митька протянул отцу ладони, вспухшие кровавыми волдырями. — Я этого кавказца, папаша, уже во снах вижу! Плюгавый, черт, прилипчивый, саданул бы его кувалдой по родничку…
— И мыслить не моги, Митенька, и… — заволновался отец Ксенофонтий.
— Не верещите, папаша, — поморщился злой сын, — шуткую… Говорит, должон ты бороду свою поповскую сбрить под нулевую машинку, а то девок наших комсомольских пугаешь. Где ты, говорит, прошлу неделю обретался, ударные темпы нам срывал?
Пуще прежнего расстроился священник. А ну как узнают, где шастает чадо? Головы тогда не сносить.
— Оставил бы его, Митенька, в самом деле, покинул на промысел божий! О себе ноне надо думать.
— Полковника?
— Тише, Митенька. Его, кого же еще. Увяжутся за тобой, и хорошего человека сгубишь, и нас. Выследят, постылые…
— Слабы. До Ржавой пади дороги покуда нету. Утонут в болоте, дьяволы.
— Все ж таки… Что думает сам-то?
— Ополоумел он. Или грибов дурных наелся. Эх… Вы, папаша, гостинец схороните, от него гостинец, — кивнул Митька на образа. — Конопляного масла нацедите.
— Зачем это?
Засеменил Ксенофонтий в угол горницы, нашарил за образами тяжелый сверток, распеленал тряпицу на лавке и отпрянул: револьвер со ржавчинкой…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Строительство Комсомольска велось не только на суше — армия людей трудилась и на Амуре, обеспечивая площадки материалами и инструментом, самих же строителей — одеждой и продовольствием. Большинство грузов прибывало сюда, в новый город, по воде.
Перейдя работать на катер «Партизан», Павел Неверов поселился у затона, а это в двух шагах от аэродрома. Бойкое оказалось место, суматошное по сравнению с лесной поляной в Пивани. Днем и ночью землекопы сооружали здесь, вдоль реки, дамбу на случай осеннего паводка. На берегу были размещены склады, запасы продовольствия, кирпича, цемента, арматурного железа, станки.
За несколько рейсов по Силинке катер благополучно переправил в озеро заготовленные бригадой Алексея Смородова бревна и получил новое задание — подняться до Хабаровска и принять там на борт картошку и капусту. А также навигационные приборы для аэроклуба.
В Хабаровске экипаж катера ждал сюрприз: картошка была на самом деле, но не в мешках и не на берегу, а где-то в совхозе у села Казакевичево. И в земле. Не хватало рабочих рук. Капитан «Партизана» Андрей Гапонов сказал своему мотористу:
— Айда в совхоз.
Добравшись в Казакевичево, они попросили лопаты и сами принялись за копку картошки. Задание, одним словом, выполнили, приняли ее на борт. Но провозились две полные недели. За это время вода в Амуре поднялась. Река вздулась — в горах началось активное таяние снегов. Разгулялась мутная волна.
Отяжелевшее под грузом судно ушло по ватерлинию в воду. Не понравилось это Гапонову. К тому же метеосводка обещала циклон. Ну да ладно, «Партизан» — катер ходкий, на попутном течении можно быстро управиться…
Сутки возвращались домой спокойно, при умеренной болтанке. Когда миновали вешку двухсотого километра на правом берегу, в лоб ударил упругий восточный ветер. Сорвал пену с гребней волн, тряхнул маленький катер так, что заскрипела жестяная обшивка.
Волны теперь шли навстречу течению — редкое и опасное явление в здешних местах, мешающее ориентировке. Затерялись в мешанине воды и ветра редкие буи и бакены — указатели мелководий.
Павел, выросший на Волге, тем не менее впервые видел речной шторм. Такой. Низко, царапая трубу катера, неслись клочковатые облака, хлестал тропический ливень, до срока стемнело. У скальных берегов грохотал прибой — не пристать к берегу катеру! Оставалось одно — вперед.
К Комсомольску подошли глубокой ночью. Экипаж работал уже из последних сил, особенно устал капитан. Неверов тоже еле держался на ногах. Но это была нормальная мужская усталость. Произошло чудо: ревматизм отступил, дальневосточная закалка сработала лучше микстур.
В виду скупо освещенного города катер ударился о неведомую подводную преграду — камень ли, намокшее ли бревно. Мотор кашлянул и обиженно заглох…
Моторист облазил, ощупал каждое доступное место двигателя. Но так и не нашел поломку. Заклинило винт? Погнуло ударом? Еще что стряслось? Оставалось только гадать. Мощное течение разворачивало судно, унося его мимо Комсомольска, в сторону моря.
В рубке и машинном отделении скоро тоже стало темно, как на палубе — сели аккумуляторы. Паша копался в двигателе при свете коптилки, сооруженной из старой патронной гильзы и промасленной ветоши.
Начало светать, но ливень и не думал утихать. Плыли назад очертания незнакомых уже берегов. Гапонов, кажется, скис.
— На кой я согласился трогаться из Хабаровска? — бормотал он. — Знал же, дурак, не первый год плаваю, что нельзя! Связались с циклоном, влипли, Паша…
— Андрей! — перебил его моторист. — Ослабь-ка контргайку на кожухе…
— Какая гайка? У меня уже руки ключ не держат…
— А ты ополосни их горячей водой. В бачке осталось чуток. Легче станет… Сейчас наладим…
— «Наладим»! Железные у тебя нервы, парень. Которую гайку, говоришь?
Поломку удалось найти к полудню. Запустили двигатель. Он нехотя ожил, застучал натужно, поворачивая катер против течения.
— Иди к штурвалу, — сказал Паша.
— Бегу, — послушно ответил капитан.
Медленно отправилось судно вверх, к Комсомольску. Горючее было уже на исходе, когда в пелене дождя показались на берегу черные шалаши «Копай-города».
— В самый аккурат успели, — похвалил капитана заведующий складом, принимая и оприходуя картошку. — Вчера последний овощ доели. Как плавание?
— У него спрашивай, — кивнул Гапонов на моториста.
— Нормально, — ответил Паша.
Илья Саввич Черкасов обрадовался прибытию навигационных приборов. Прибежал, шлепая по лужам, на пристань. Его самолет уже был готов к работе. Приближался заветный день — день первого полета.
— Одно плохо — поле киснет, — сказал озабоченно Черкасов, провожая Павла в барак. — Не помешал бы нам циклон, Павел Сергеевич.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Надоедливый — то теплый, то холодный — ливень приостановил строительство. Циклон трепал тайгу, иной раз бросал на Пермское пригоршни града, по сопкам бурливо текли ручьи, пузырились, огибая стволы на пути к Силинскому озеру. Амур снес временный причал. Несколько судов, среди них катер «Партизан», вынуждены были укрыться в затоне. Вода поднялась до середины дамбы.
Строители пережидали непогоду в избах и бараках, в намокших шалашах и отяжелевших палатках. Было неуютно — костра не разведешь. Курили самокрутки, качали головами, дивясь своенравному климату.
Ночи потянулись теперь тревожные. Полыхали над Пермским молнии, заливая голубоватым призрачным светом архипелаги грузов, укрытых брезентом, лобастые сопки, клокочущий свинцовый Амур. Гулко, ударяя в сердце, стлался гром по низине.
В одну из ночей случилось — прорвало дамбу.
Парторга Окулича, коротавшего над Гегелем бессонницу — в такую погоду ныла старая рана в предплечье, — заставил поднять голову от книги близкий раскат. Гром прозвучал отрывисто, странно — с хрипотцой как будто, и сразу в монотонный стук дождя по кровле времянки вплелся клекот потока.
Окулич накинул на худые плечи офицерскую плащ-палатку, давний трофей гражданской войны, выскочил в дождь.
Дамба была разворочена в аккурат напротив дощатого настила со стратегическом сырьем стройки — мешками цемента.
Из пролома, пенясь, бил черный, маслянистый в сполохах зарниц, водопад. Парторг заорал во весь голос, призывая строителей.
Вспыхнул факел на берегу, второй, третий, темные фигурки людей заметались под дождем.
— Серега, беги за тачкой!
— Потоп, ребята, спасайте!
— Товарищи, спокойно, спокойно, без паники!
— Где Сидоренко? Кто видел Сидоренко?
— Здесь я, здесь. И Зангиев со мной.
— Девчат будить?
— Тащите наверх цемент! Живо! Пятеро становитесь к пролому. Где у нас доски?
— Арматуру заливает!
Дождь хлестал, гасло, искрясь и шипя, багровое пламя факелов. Их заменяли новыми. Весь поселок бросился спасать грузы. Тяжело давалась передвижка ящиков со станками и металлом. По колено в воде волокли их строители подальше от Амура, на пригорки. Ящики упирались, скользили по мокрой земле.
— Эй, кто там, тащите сюда валуны! — командовал Окулич, взявшийся вместе с группой корчевщиков заделывать пробоину в дамбе. Волны размывали насыпь, расширялась с каждой минутой брешь.
На шум выбежали из своего барака девушки, покатили на берег «рикши» — тяжелые, на вагонеточном колесе, тачки. В них загружали щебень и перебрасывали к дамбе, где барахтались в потоках воды люди Окулича.
Восстановили дамбу под утро. Жидкой зеленью налился восток, робко осветил поле ночного сражения. Весь берег превратился в болотную жижу, по ней дрейфовали доски, борта фанерных ящиков, бумажная шелуха, чья-то галоша с красным нутром. Белесыми холмиками застыл цемент у настила, там, где треснул, разошелся по шву один из мешков при переноске. Перепачканные глиной парни и девчата уже собирались разойтись по домам, как раздался густой голос Сидоренко:
— Братва, ко мне!
Стоял комсорг возле валуна, расколотого пополам, — одного из сотен камней, уложенных в предвидении паводка в основание дамбы.
— Вот это да!
— Силища…
— Стоп! — поднял руку Сидоренко. — Кто расколол камень?
— Что такое? — переспросил Окулич. — О чем ты?
— А вы поглядите!
В нескольких местах из болотной жижи торчали белые осколки. Окулич нагнулся, поднял обломок валуна, поднес близко к лицу. Всмотрелся в линию излома. Произнес в наступившей тишине:
— Дамбу взорвали.
Ему ответили общим вздохом:
— Кто? Кто!
Окулич бросил обломок, отер руки о плащ.
— Разберемся.
Аммонал был только у взрывников на правом берегу, в Пивани. Там запасали щебень для стройки. Отрядили нескольких добровольцев сплавать на лодке в Пивань. С ними поехал Сидоренко. Вернувшись, распахнул дверь во времянку парторга, сказал с порога:
— Четырех брикетов на складе как не бывало. Стибрили!
— Чужих в Пивани не видели?
— В том-то и дело, что нет. Но приходил перед паводком один из наших. С лукошком.
— Кто такой?
— Дьячок!
— Ах, гр-рибник…
Бегом поднялись на холм, к церкви, стукнули в тяжелую дверь ксенофонтиевой пристройки. Отворил сам служитель.
— Сын твой где?
— Митька? Три дни, как подался в Вознесенское, господа хорошие, за медом подался…
— Точно, — отозвался Сидоренко. — Не видел я его на работе все эти дни.
— Какая тут работа? — вздохнул Ксенофонтий, подняв глаза к небу. — Разверзлись хляби небесные…
Окулич слегка отстранил его, вошел в избу.
— В тазу что мыл, отец, не сапоги ли?
— В котором тазу? — спросил за спиной отец Ксенофонтий.
— Ты Ваньку не ломай. Таз всего один в горнице.
— Ну, сапоги… Или запрещается властями сапоги мыть?
— Покажь!
— Чего-с именно?
Сидоренко уже сам тащил из прихожей яловые сапоги служителя — сухонькие.
— Что скажешь, отец святой? Где сына спрятал?
Ксенофонтий откинул широкий рукав, истово перекрестился на образа в углу.
— Вот вам крест истинный, что в Вознесенское по…
— Ладно!
Опрос показал — встречали вчера вечером Митрофана Баяндина в затоне. Вот вам и Вознесенское. Пересчитали лодки — одной нет. Окулич кликнул Гапонова.
— «Партизан» на ходу?
— Исправен, Аким Осипович, но сами видите, что на реке делается…
— Вижу. Тут друг один на лодке отважился. А у тебя катер! Зови Неверова.
Митька греб против течения, держась ближе к пологому берегу, к зарослям с их сумеречной тенью. Дождевая вода струилась по лицу, по слипшейся бородке, по груди, мешалась с потом. Когда за излучиной показался черный дымок катера, Баяндин начал табанить, надеясь достичь суши. Но мешала сильная волна. К тому же «Партизан» тоже резко взял к берегу, отсекая путь.
Митька бросил весла. Вытащил из-за пазухи револьвер, швырнул в воду. Лодку, кружа, потащило назад.
На обратном пути он молчал. Сидя на корме катера, глядел светлыми глазами в ширь реки, сплевывал в воду.
Прав, прав был путешественник Арсеньев — водится какая-то чертовщина в Сихотэ-Алине. На себе испытал теперь Иван Христофорович: в иные дни, особенно по весне, наплывают недомогания, кружится голова, мысли путаются.
Может, оттого, что голодает тело весной без витаминов?
Не должно бы — наловчился Севенард запасать впрок клюкву и голубику. Бруснику же хранил в самодельном туеске березовом, наполненном свежей проточной водой и сосновой хвоей, — Митька научил.
Митька многому научил полковника: и мед находить в старых дуплах, и грабить бурундуков, и грибы сушить. Есть дикий чеснок-черемшу.
Только реже и реже стал появляться в Ржавой пади поповский ублюдок, нечем его прельстить. Вымахал ростом, оброс волосом, девки у него на уме.
А в первые годы своей робинзонады поджидал, вожделенно высматривал Иван Христофорович недоросля, предвкушая человеческий голос. Хотя при появлении Митьки сам говорил более него, да и что мог поведать мальчишка, кроме гнетущих вестей о строительстве в Пермском, где налаживалась босоногая власть?
Зато какое красноречие, какой водопад чистейшей кавголовской речи, окрашенной сатириконовским юмором, какое изящество словесных периодов, подвластных разве что дару незабвенного Плевако, обрушивались на бедную голову поповича! Светлые, дымчатого кварца глаза Митьки глядели на него завороженно, влюбленно; дрожа, слушал мальчишка рассказы о том, что ему вовек не видать — о Петербурге и Париже, о паркете и жизни иной. А может, для самого себя эти рассказы были…
Какие вечера, бывало, проводили они здесь, в занавешенной скалами долине!
Все, что не сказалось в свое время в раздумьях над книгами, не легло в дневники, не шепнулось прекрасным женщинам, все, что не успелось обдумать в долгой и душистой прежней жизни, получил в дар, в наследство сынок отца Ксенофонтия. Понимал ли он всю прелесть этих таежных уроков — Севенард сморщился — житейской мудрости? Что пред ними приходская школа и засаленный псалтирь?
Бог не наградил Ивана Христофоровича детьми.
Ему пришлось все отдать, все завещать Митьке — подрагивающий лоснящийся холодок холки былого скакуна, свою сгоревшую в Петербурге библиотеку — в упрощенном изложении, сырой воздух Стрелки, свое упоение, вершинное в жизни упоение, испытанное в двенадцатом году, когда был он удостоен присутствия при высочайшем выходе на Иордан (поповичу пришлось объяснять, что водосвятие, освящение воды при государе свершалось не в библейской долине, а на Неве, рядом с Зимним дворцом, в проруби, над которой сооружали парчовый балдахин — это и был высочайший выход на Иордан). Даже, в конце концов, после долгого одиночества, пришлось и рассказ о сокровищах Эворона отдать — как плату за теплый взгляд, да и велико было сокровище для него одного…
Плохо платил сам Митька за житейскую (сморщился Севенард) мудрость.
Так, кажется, да, именно так: «Житейская мудрость» называлась картина великого немца Людвига Кнауса, перед которой не раз и не два стоял когда-то, ежась от восторга и гадливости. На полотне — старый, отвратительный еврей в поношенном, надо думать, зловонном халате, с плутовато-снисходительной, только этому племени присущей ухмылкой, поучал пейсатого соломончика, своего внука, тонкостям бытия и житейского лавирования.
Уж не похожи ли они были с Митькой на эту парочку?
Плохо платил попович… Притаскивал кое-какую провизию в Ржавую падь. Но мало приносил, мало, силенок не густо было. А когда повзрослел — Севенард и сам приспособился к своему одиночеству.
Стрелял оленей, если забредали в мари. Но чаще на каменных рябчиков охотился — патроны берег. Трудно приходилось с патронами, отец Ксенофонтий время от времени присылал с сыном десяток-другой.
Первого своего каменного рябчика съел он тогда, в двадцать втором. Или в двадцать четвертом? Серовато-пестрая птица сидела на орешнике, вытаращив глупые глаза на Севенарда. Он протянул к ней руку — птица не шевельнулась. Схватил ее жадно, затрепыхалась. Испек на костре — только губы помазал. Но рябчиков было много в округе, еще много, пока он не перебил палкой всю доверчивую птицу. Или стали гнездиться рябчики подальше от Ржавой пади?
День за днем, месяц за месяцем шагал Иван Христофорович по топкой долине халдоми.
Заметали неприметную, затерянную в глубине долины Ржавую падь — его убежище — сыпучие снега. Мыли дожди. Обрастали лишайником сваи избушки. Зеленели и опадали лиственницы…
Господи, так ли все, как надо?
Да, да, именно так! Он не скрылся в Маньчжурию, как некоторые, даже не подумал об этом в первые минуты бегства. Скорее в Ржавую падь, назад, к своему олову, своей меди! Не отдать Ржавую падь большевикам, никому не отдать! Новая власть не может быть надолго. Никто не должен знать на свете про его медь, ни одна душа…
День за днем шагал Иван Христофорович. Разлезлись сапоги. Опухли, набрякли венами когда-то холеные руки, сжимающие ружье. Полиняла рыжая борода. Запали, начали проваливаться глаза. Шагал Севенард, как исправный лесник по своим владениям. Шуршали листья под осторожным шагом, золотые листья, медные листья, медные… Никто во веки веков не должен знать про медь! Она — его и больше ничья.
К ночи возвращался полковник в свою избушку и спал звериным сном. А утром, проснувшись, снова брался за оружие и шагал, шагал. По временам не знал уже Севенард, почему он здесь, чего ждет, кто он, но все равно шагал и посматривал — нет ли где человечьего следа…
Новые сапоги сшил себе из бурундучьих шкурок. Не сапоги — торбаса всепогодные, мягкие.
Ах, ну до чего же смешны бурундуки-самоубийцы!
Вы не видали, господа? Ну как же можно! Очень рекомендую, господа.
Наши, так сказать, отечественные камикадзе…
А научил стервец Митька, когда застал однажды Севенарда высоко на дереве: постаревший полковник, мучаясь голодом после неудавшейся охоты, карабкался на кедр — за орехами.
Митька, смеясь, указал на несколько бурундучьих тайников — выстланных хвоей ямок и дупел, где грызуны копили на зиму свои запасы: кедровые орехи. Целенькие, отборные, ядреные, только самая малость шелухи в тайниках. Бери!
Иван Христофорович выгреб дармовую еду, через неделю снова наведался к тайникам и увидел полосатого бурундука, хозяина орехов. Зверек висел на ветке кедра, в рогатинке — сунул голову в удавку.
Не бред ли это? Не голодная ли галлюцинация?
Полковник снял зверька, радуясь двойной удаче, ободрал шкурку. Отныне он был обеспечен орехами и мехом…
Глубокая, утробная тишина опускалась иногда в ясные зори на Ржавую падь. Хотя, что это? Звонко треснула наверху, на сопке, ветка. Эхо разнесло треск по поляне. Севенард выпрыгнул из своей избенки, выпустил наугад в сторону звука медвежий заряд.
Прислушался. Тишина. Почудилось… Севенард перекрестился и полез назад в избу.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но стали попадаться человечьи следы.
В одну из ранних весен нашел Иван Христофорович в тайге поседевшее пепелище костра и кусок газеты. «Отставание темпов производительности труда от растущего уровня индустриализации нужно квалифицировать только как…» — прочел Севенард, ничего не понял, но испугался. Придут.
Холодным вечером занес ветер на его поляну горький дым. Старик встрепенулся, схватил ружье. На сопке, в километре от Ржавой пади, увидал он людей.
Молодые бородатые парни хлебали суп из котелка. Возле костра лежали вещевые мешки, тренога, теодолит, лежал нивелир, рейка с отметками высоты. Иван Христофорович почти не обратил внимания на инструменты, да они и отличались от привычных ему. Но камни на траве у рюкзака он узнал сразу! Это была руда, его руда, железистый кварцит. Рядом валялись куски другой породы, поблескивающей серебром.
Медленно приподнял Севенард ствол, прицеливаясь в ближнего человека, в его яркую клетчатую рубаху. Голова старика тряслась, и он долго не мог поймать мушку в прорезь. Она двоилась, снова сходилась в один стерженек. Потом закрыл глаза от усталости и спустил курок.
Выстрела не последовало. Старик знал свое ружье, оно никогда дотоле не давало осечек. Просто кончились патроны. Последний выпущен — как же он забыл! — третьего дня, когда громко хрустнула ветка на вершине сопки. Нечем было стрелять в них.
Старик встал на четвереньки, потом тяжело поднялся на ноги и заковылял на свою поляну.
Дома он, удивляясь своему спокойствию и четкому ходу мысли, собрал весь накопленный за долгие годы скарб — беличьи шкурки собственной выделки, медвежью полость, обточенные для домашних хозяйственных нужд оленьи рога, ружья, свалил все это посреди избы. Достал из-под лежанки найденный в тайге обрывок газеты и заветную, давно вычерченную карту халдоми с пометками месторождений. Смял и сунул под шкуры. Разыскал кремни.
Он начал высекать огонь.
Каждое движение вызывало теперь тупую боль в теле и усталость. Едва бумага вспыхнула и дым пополз по сучковатым темным половицам, старик с удовлетворением откинулся к стене. Наконец он может отдохнуть…
Лесной пожар заставил изыскателей спешно сняться с привала. Когда они подоспели к Ржавой пади, на поляне, на месте избушки Севенарда, оранжево дотлевали последние сваи.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Полгода спустя на горелую поляну пришел однорукий уже, бывший гармонист Афоня Бельды. Он и поставил на пепелище березовый крест.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Циклон, принесший строителям столько бед, наконец отступил, нехотя сдался. Улегся ураганный ветер, вошел в привычные берега, посветлел Амур, распрямились сосны и пихты вокруг нового города, отряхнули капель.
Дружнее прежнего закипела работа в Комсомольске, застучали по колеям паровозы — «кукушки». И в новой суматохе, в новых хлопотах стали тускнеть, забываться, отходить в минувшее и гибель цемента, и холодные бездельные ночи, и развороченная дамба. Потускнели и расширенные от ужаса светлые глаза Митьки Дьячка — когда вели его под охраной (Окулич и пяток крепких, верных ребят сцепились локтями в круг, в центре — Митька), продирались сквозь орущую толпу братвы, готовую растоптать, разорвать.
Началось строительство первой кирпичной школы из своего кирпича. Было сомнение: зачем затевать такие хоромы, в целых три этажа, с волейбольным полем и отдельной столовкой, когда детей в городе — на пальцах пересчитать? Созвали митинг, он постановил: незрелые разговоры кончать. Мало детей? Появятся. Школу нужно строить с запасом.
Пермские мужики — бывшие прихожане отца Ксенофонтия, а ныне все больше прихожане бревенчатого клуба — потеряли сон от умственной натуги. Не успели свыкнуться с радио, раскумекать громкоговоритель на столбе у реки, как из Хабаровска на барже прибыло десять автомашин — вонючих, изготовленных, слышь, в самой Америке. Шастали эти автомашины по городу, как очумелые, изводя собак, распугивая кур.
Раскумекали автомашину — прибыли трактора.
С этими комсомольцами не соскучишься.
Взяли в толк трактор — и тут новое дело: в кожаных одеждах авиатор Черкасов поволок канистру бензина на аэродром.
Что ж делать, пермские потащились за ним.
Поле аэродрома к тому времени как следует подсохло.
Глинистую почву пропекло солнце и теперь она казалась гладкой и твердой, как асфальт.
Павел Неверов шел к самолету, тяжело переставляя ноги в непривычных меховых унтах, которые ему выделил для первого полета механик Черкасов, сказав, что наверху всегда холодно и вообще — порядок. Кожаный шлем Паша нес в руках — лицо от волнения пылало.
У кромки поля толпились сотни строителей Комсомольска-на-Амуре, его братва. Были тут же учлеты, нетерпеливо ждавшие своей очереди. Пришла и вся шаровская бригада лесорубов.
Возле самого аэропорта Черкасов затянул и застегнул ремни пашиных парашютов, основного и вспомогательного. Помог забраться в высокую кабину.
Совсем недалеко от машины Павел увидел мальчишку, восьмилетнего Алешку Войтовича. Черкасов всегда гнал мальца подальше от летного поля, а Неверов, к его неудовольствию, потакал лешкиному любопытству и даже однажды позволил тому забраться в кабину и потрогать штурвал. Наверное, себя узнавал он в мальчишке — себя камышинского.
Сейчас первоклассник, видимо, удрал от опеки родителей и прорвался в запретную зону.
— А ну назад! — крикнул Павел из кабины. — Топай к отцу!
Войтович-младший нерешительно остановился, поглядел обожающими глазами на сердитое лицо пилота и нехотя побрел обратно.
— От винта! — сказал Неверов.
Дрогнули, завертелись под крики строителей лопасти машины, самолет вырулил на старт, рванулся вперед и поднялся в небо.
Сикау Покто, проводник учителя Сидорцева, погостив в первое лето несколько недель в орочском поселке Уська, уплыл на своей тамтыге вверх по Тумнину.
Прощались с жалостью — и семья учителя, и лесной народ уже успели привыкнуть к смешливому кривоногому эвенку, забавно коверкавшему и русские, и орочские слова. Особенно расстроилась Люба Тактамунка́ — женщина с очень маленькими руками и ногами, которые привели в восторг Покто и надолго привязали его к поселку. Со слезами на глазах оттолкнула Люба от берега лодку любезного ей человека и закрыла лицо широким рукавом.
Накануне старик Батум предложил эвенку навсегда остаться в Уське, поставить свою юрту. Мужчин в поселке мало, а проводник — хороший рыбак, все видели, как он принес Любе здоровенного тайменя — шел, качаясь под его тяжестью. Покто, прищуривши и без того узкие глаза, долго глядел в сторону, вздохнул и сказал:
— Моя тайга ходи-ходи.
Он уплыл, но с первыми холодами, когда появились на излучинах Тумнина хрупкие сизые забереги, вдруг вернулся — орочи услыхали его тягучую песню. Тамтыга Покто шла тяжко, почти черпая воду. Была гружена красной рыбой — осетрами, кетой и лососем, взятыми в верховьях, на дальних нерестилищах.
Род Тактамунка воспринял приезд эвенка как свою личную удачу. Впрочем, все обрадовались.
— Молодец, Покто! — сказал Николай Павлович Сидорцев и похлопал его по плечу. — Хватит скитаться по белу свету. В школу будешь ходить, как все люди, в кооператив тебя примем. И живи с нами!
— Мы тебе целый дом построим, — пообещал председатель Дмитрий Акунка. — С электрическим светом.
— Наша так нету, — ответил эвенк. — Наша маленький юрта живи.
И поглядел на Любу.
Возвращение Сикау Покто орочи решили отметить медвежьим праздником, к тому же выпал первый снег — самое время выслеживать медведя, пока он не залег на зимнюю спячку.
За несколько лет работы в Уське Сидорцев убедился, что медвежий праздник для местных жителей — почти то же, что новогодние торжества для русского человека. К празднику готовятся тщательно и загодя, приглашают родичей из других селений, тренируют собак, готовят пальму́ — рогатину. Сама охота длится долго, чтобы растянуть удовольствие. На первоначальное выслеживание медведя посылают молодого охотника.
Сейчас выбор пал на Тончи Батума — старосту школы, лучшего ученика Сидорцевых. И вместе с ним попросили отправиться учителя и проводника Покто — эвенк не сразу понял, почему.
По дороге Тончи объяснил: для орочей медведь не только промысловый зверь, дающий охотникам сочное мясо, топкий жир и теплую шкуру, но и божество. Хозяин животного мира тайги. Так, во всяком случае, говорит шаман Будэнгери́. И лучше постараться сделать так, чтобы убил медведя не орочский охотник, а кто-то другой. Чужеземец, на худой конец — человек из другого селения. Тогда медведь не обидится на орочей. Сидорцев уже знал об этом обычае и потому с готовностью — к неудовольствию жены — согласился участвовать в начальном выслеживании зверя. Знал об уловках, к которым прибегают лесные люди, чтобы выдать за убийцу медведя кого-то другого, а не себя. Даже в том случае, когда охотник завалит медведя в одиночку, и некому, кроме него, освежевать добычу, он поступает с хитринкой: начиная орудовать ножом, прихватывает вместе с черенком тесака и лапу своей собаки. Сделав два-три движения, отпускает собачью лапу. Ибо считает, что медведь уже введен в заблуждение и теперь охотник может спокойно разделывать тушу.
Бродили по тайге Тончи, Сидорцев и Покто всего полдня и мальчишка нашел следы, а по ним и берлогу. Возле берлоги Тончи лег на землю и принялся ее слушать, прижался ухом к снегу. Сообщил, что медведь ворочается. Достал нож и на ближайшем дереве сделал зарубку. Затем они не спеша возвратились в поселок.
Все дальнейшее Сикау Покто воспринял не только как медвежий праздник, но и как свою свадьбу с Любой Тактамунка. Несколько недель, пролетевших после выслеживания, были наполнены в Уське суетливым поджиданием гостей из поселка Дата, а также из маленьких орочских селений по течениям речек Содолинго и Аделами; приготовлением всяких вкусных кушаний — в количествах, приведших эвенка в восторг. Готовили в чанах талу́ — строганину из добытой Покто красной рыбы, а также из тайменей. Готовили соленые носовые хрящи лососей — большое лакомство, предназначенное только для мужчин-охотников, ибо душа промыслового животного, как были убеждены орочи, живет у него в носу. Готовили таксу́ — разварную в жиру рыбу, мелко сеченную, затем снова залитую рыбьим жиром пополам с сушеными ягодами и в таком виде охлажденную в берестяных посудинах. Готовили соленую икру. Готовили мясо с ног лося, а также его печень, почки, сердце, глаза и головной мозг. В особые деревянные тарелочки помещали костный мозг — это лакомство сберегалось для почетных гостей.
Помимо того, готовили студни: из мездры лосиной кожи, из рыбьей кожи и икры. Студни сдобряли листьями черемши и клубнями сараны — дикой лилии. Готовили лепешки из ягод черемухи, брусники и голубики.
Все это делали женщины, но Люба не принимала участия в стряпне — она строила юрту для себя и Сикау Покто. Эвенк благородно рвался помочь женщине, но Сидорцев качал отрицательно головой.
— Не надо. Нельзя.
Юрту Тактамунка поставила на окраине поселка, почти в самой тайге, что примыкала к Уське, на маленьком пригорке. Родственники Любы вырыли здесь ямы для кольев. Затем женщина обтянула колья корой бархатного дерева, корой, сохраняющей прохладу летом и тепло зимой, постелила на пол, на сухую хвою, медвежьи шкуры, сложила очаг. На полки поместила приданое: берестяную и деревянную посуду, кожемялку, скребки для обработки шкур. Возле юрты род Тактамунка расположил полукругом подарки — несколько клеток с лисами и таежными птицами, чтобы молодым не было скучно.
Когда таким образом уют был наведен, Люба развела огонь в очаге, да так ловко, что ароматный дымок тонкой сизой струйкой устремился точно в отверстие в потолке юрты, закурила трубку и уселась на шкуры рядом с выходом — место в глубине предназначалось для мужа. Покто вошел в юрту и увидел, что здесь тепло и приятно, что жена уже шьет ему качу́и — зимний халат из лосиной замши.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Окрепли морозы, стал Тумнин, и по звонкому льду съехались в Уську многочисленные гости медвежьего праздника. Тут и подоспела настоящая охота.
К берлоге, найденной и помеченной осенью Тончи, отправились восемь опытных охотников. Один Покто нес винчестер, остальные были вооружены луком и стрелами да рогатинами. Медведя полагалось взять без огнестрельного оружия, винчестер же — на всякий случай. Эвенку так и не пришлось снять его с плеча.
Остальные люди сидели дома и прислушивались, не раздастся ли из тайги крик «Ху-ху-ху» — знак удачной охоты.
В тайге, возле берлоги, охотники принялись расчищать полянку и, прежде чем будить медведя, воткнули по ее углам в снег молодые елочки. Такой процедуры требовал древний ритуал, более древний, чем появление первого шамана на Амуре. Все ветки елочек были срезаны за исключением верхушек. Сикау Покто, впервые попавший на медвежий праздник орочей, увидел, что охотники принялись наряжать оголенные елочки крашеными ритуальными стружками. Затем они отмерили от берлоги расстояние, равное убойному полету стрелы, и здесь утоптали площадку.
Медведя подняли, двое сильных охотников прижали его рогатинами к стволу толстой сосны, привязали зверя. Старый Батум протянул лук одному из гостей.
И вскоре в Уське услышали долгожданный крик: «Ху-ху-ху!».
Медведя принесли на носилках из веток, свалили у новой юрты Покто. Сюда же люди вынесли всю заготовленную еду, и начался пир на открытом воздухе. Считалось, что и медведь принимает участие в нем. Люба Тактамунка пела под удары бубна:
Потом начали разделывать медведя. Мясо разрезали на куски, кости осторожно сложили в определенном порядке, повторяя скелет. Развели огонь под большими котлами и принялись варить мясо — долго, до вечера.
Вечерний пир тоже немало удивил Покто. Каждый из гостей праздника получил по чашке бульона, каждого украсили стружками. Люди уселись на снег в кружок. Перед старшим в поселке, Батумом, положили сваренную голову медведя, нижнюю же челюсть — перед старшим из гостей. Ели строго по обычаю: женщинам не полагалось трогать мясо с головы медведя, с позвоночника, а также сердце и легкие. Насытившись, женщины с маленькими детьми пошли в одну сторону поселка, мужчины — в противоположную. Женщины — играть на музыкальных инструментах, мужчины — гонять кожаный мяч по льду Тумнина. Возле остатков пиршества задержались только участники лучной охоты.
Они собрали все кости и череп медведя, смазали их жиром и сажей, что должно было помочь, согласно верованиям, последующему оживлению, завернули их в бересту и понесли в тайгу. Там выбрали молодое деревце, срубили верхушку и воткнули на острый обрубок череп зверя, кости же — сложили на землю под деревом…
Покто остался жить в Уське.
Как ни уговаривал его Николай Павлович Сидорцев записаться в школу, бывший проводник только обещал, но не появлялся на уроках. Тамтыга лежала на берегу днищем вверх, присыпанная снегом. Зимняя ловля, видимо, эвенка не привлекала, хотя Тончи Батум не раз приглашал на промысел калуги. Поступил Покто в кооператив охотников. За зверем же ходил в одиночку. Ставил в тайге ловушки на кабаргу и соболя, подолгу пропадал, но возвращался всегда с добычей к терпеливой Любе. Они мало говорили между собой. Покто был немолод, но крепок телом — оттого, наверное, что каждый вечер купался в холодной воде. Никто из орочей так не поступал. Принесет из проруби два полных кожаных ведра и растирается с ног до головы.
Люба стеснялась в такие минуты глядеть на мужа, но ей нравилось, что от него всегда шел чистый, здоровый дух. Он и трубку ей запретил курить, и она подчинилась. И дымоход велел сделать, как в школе, у Николая Павловича. Хороший муж! Вот только не заставлял бы и ее, вздыхала Люба украдкой, плескаться в ледяной воде в зимнюю пору. Может быть, так принято поступать в его племени?
Муж был ласков — он не спал с ней молча, по-мужски, а всю ночь бормотал чужие слова, иногда она узнавала в словах что-то знакомое, он не тушил огонь, а смотрел на нее, обнаженную, как на божка-пеликена, он натирал ее тело пахучим кедровым маслом и трогал его губами. Так, наверное, принято в его племени.
Случалось, уходил Покто на неделю-другую в Совгавань, к своим родичам, но это бывало редко. Больше по тайге ходил, и Люба с нетерпением поджидала его.
Пролетел год, и два. Привыкли в Уське к эвенку. Стал он совсем оседлым человеком, не отличишь от ороча, даже косичку стал носить — удобно.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Напевая монотонную песню, Покто шагал на юг быстрым шагом, так и не расчехляя винчестер, хотя дичь попадалась, и не плохая дичь. Приближался ранний зимний вечер, и он торопился.
Недалеко от берега Тумнина он свернул в бурелом и, пробившись сквозь него, вошел в заваленную снегом, старую, полуразрушенную фанзу, служившую, надо думать, пристанищем случайным зверобоям.
Запер дверь на брусок-щеколду, занавесил рогожей окошко и в крохотной комнате фанзы стало темно. Чиркнула спичка, от ее огонька затеплился фитилек стеариновой свечки. Осветился угол дощатого стола.
Охотник присел к столу, опустил на колени заплечную котомку и, порывшись в ней, достал несколько листков тетрадной бумаги. Расправил их на столе, задумался, потом принялся быстро писать химическим карандашом:
«Уважаемый руководитель!
Со времени отправки Вам предыдущей почты прошел ровно месяц, и я позволю себе продолжить краткий анализ наших событий, за начало которого я был удостоен Вашей благодарности.
Сложность и, вместе с тем, своеобразие моей миссии заключается в том, что я работаю среди коренного населения и, в рамках очерченной мне задачи, стараюсь ничем не проявлять дополнительного интереса к строительству нового города слева от меня. Как бесспорное, могу констатировать следующее: приток рабочей силы в низовья Амура увеличивается даже после завершения навигации. Отмечается резкий недостаток женщин, что вынудило власти пойти на экстренные меры, названные здесь патриотическим движением «хетагуровок». Не берусь за расшифровку данного термина.
Снабжение строительства осуществляется в основном в летнее время, по водным артериям, что не может не вызывать известных трудностей и неразберихи, весьма благоприятных для успешной деятельности, как Вы выразились во время незабываемой для меня последней встречи в Харбине, «волонтеров Ямато», к числу которых с гордостью отношу и себя.
Истекший период характеризовался также резко возросшим вниманием русских к транспортным проблемам вообще, что я связываю как со строительством нового города, так и с тенденцией укрепления приграничных полос, особенно в южных районах. Надеюсь, эта тенденция не окажется настолько безусловной и материально обеспеченной, чтобы помешать дальнейшему функционированию наших проверенных каналов связи.
Партийно-политическая работа в крупных центрах, таких, как Хабаровск, Владивосток, Комсомольск-на-Амуре, сводится к усилению пропагандистской кампании, призванной убедить местное население в неотделимости Дальнего Востока от СССР и незыблемости границ. Слагаемые этой кампании для меня туманны и нуждаются в дополнительном исследовании. В связи с этим прошу Вашего позволения на дополнительные рейды в указанные города. Полностью уверен в безопасности. Вам известно, что стаж моей работы здесь исчисляется больше чем десятилетием.
По-прежнему максимум внимания уделяю контролю сведений о доступных большевикам сырьевых базах. С уверенностью можно говорить о нефти Сахалина, угле Сучана, золоте Колымы, полиметаллах бухты Тетюхэ. Последнее, впрочем, под вопросом. Серьезных запасов, способных питать оборонную промышленность, в том числе в строящемся городе, нет. Скорее всего, промышленность Комсомольска будет ориентирована на выпуск товаров так называемого широкого спроса (галоши, примусы, жестяные корыта для купания детей).
С каждым годом убеждаюсь, уважаемый руководитель, в прозорливости Вашего вывода о перспективности ориентации на коренное население, особенно нанайцев, нивхов, удэгейцев, орочей, которым, безусловно, чужды истинные цели большевизма.
В то же время позволю себе указать на недопустимость преждевременного энтузиазма по этому поводу, который я ощутил в Харбине у некоторых из моих коллег. Такая точка зрения не должна возобладать. Русские ведут дело на востоке в целом продуманно и с размахом, только в освоенном мною районе за минувшие два года появились такие атрибуты пропаганды, как электрический свет, хлебопекарня, больница, а также школа. Должен отметить весьма бережное отношение к фольклору, этнографическим особенностям, терпимость к верованиям, даже суевериям.
Возможно использование.
Дополнительную информацию по затронутому вопросу передам следующей почтой. Она, надеюсь, будет актуальна в свете принятой нами программы для народных масс.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Николай Павлович Сидорцев устроил в школе особый урок, во время которого стены класса были увешаны фотографиями и рисунками огородов.
Испокон веку питались орочи рыбой и мясом, а в голодные годы — дикими ягодами и кореньями, и если и боролись с цингой, то с помощью хвои и черемши. Никогда не было овощей в этих краях. Не потому ли каждый второй ребенок в орочской семье умирал?
Вот и первенец Сикау Покто погиб, пока охотник был в тайге — Люба не смогла уберечь от горячки парнишку.
Рисунки орочам понравились, сами же картошка и капуста, горячие, парные, вызвали недоумение и брезгливость. Валентина, жена Сидорцева, — учитель биологии в школе — рассказывала, как и зачем выращивают картошку. Старики заволновались:
— Как же будем ее есть, если в земле навоз?
Но все-таки попробовали из уважения к учителям, первым вызвался Тончи. Понравилось.
Пришлось Сидорцевым осваивать и животноводство. По их просьбе из Совгавани привезли в Уську первую корову. Орочи обступили диковинного, неуклюжего оленя с короткими рогами, гладили его, смеялись. Для коровы построили маленькую ярангу, в которой учительница и две ее ученицы — Аня Акунка и Надя Муленка — доили, чистили и кормили первенца будущей животноводческой фермы колхоза «Ороч».
«Уважаемый руководитель!
Санкционированный Вами и осуществленный мною рейд позволил убедиться в настойчивом насаждении властями колхозов как вдоль побережья (рыбные промыслы, возделывание сои, риса, добыча морского зверя), так и в глубине континента, в том числе в непосредственной близости от интересующего нас города.
Обогатившие меня впечатления, которыми спешу поделиться с Вами, весьма противоположны тому, что говорят и пишут (судя по полученным от Вас материалам) о Комсомольске как на западе, так и на востоке. Известную Вам телеграмму Сталина о необходимости построить город подальше от границы следует, видимо, толковать не как свидетельство боязни за его судьбу, а шире — как разумную предосторожность ввиду характера намечаемой там индустрии. Вне всякого сомнения здесь сооружается судостроительное предприятие, мой информатор — приходской священник, сын его «репрессирован» (новый термин, адекватен превентивному заключению), возможно — за акт саботажа. Сожалею, что мой коллега слева посчитал возможным упустить из поля зрения наличие такого перспективного человеческого материала.
По-прежнему не располагаю удовлетворительной информацией о сырьевом грузопотоке. Если предварительные данные верны и все для Комсомольска доставляется из европейской части, позволю себе почтительно рекомендовать предпринять усилия для поощрения русских на этом пути.
Позволю себе также высказать и следующее соображение: мнение известного Вам лица о необходимости усилить акты диверсии и саботажа применимо лишь постольку, поскольку ответственность за них и сам процесс мероприятий возьмут на себя наши русские друзья в Китае. Бросать тень, в случае малейшей неудачи, на империю считаю неразумным. Имя японца должно ассоциироваться в сознании местного населения, в том числе и славянского происхождения, только с категориями справедливости и добра. Так диктует будущее.
Здесь же прилагаю данные о примерных размерах окладов ряда инженерно-технических работников судоверфи, сведения о пахотных землях Комсомольского (нанайского) района и расписание движения пассажирских поездов по железнодорожной станции Хабаровск.
Сомнения о существовании железнодорожной ветки между интересующими нас пунктами вынужден развеять — полотно с ноября по март было проложено непосредственно по льду Амура. Динамику продвижения составов, как и характер грузов, установить не удалось — Вам известны мои принципы величайшей осторожности, которые, надеюсь, не ставят под сомнение мою личную храбрость.
От того же информатора получил не проверенные сведения о некоей богатой полезными ископаемыми долине в северо-западном направлении. Относя их к местному фольклору, приложил, тем не менее, усилия для выяснения сведений. Они не подтверждаются. Однако полагаю разумным обдумать все же меры поощрения информатора. Лично он выражает просьбу в качестве компенсации за упомянутые и будущие заслуги предпринять шаги для облегчения судьбы его сына Митрофана Баяндина. Данные прилагаю.
Суровая зима пришла в отроги Сихотэ-Алиня. Не успел завершиться медвежий праздник, как потянуло ледяным ветром с севера, со стороны Охотского моря, градусник на стене школы показал минус тридцать и при такой погоде налетел ураган — дальний отголосок зимних японских тайфунов.
Ураган разрушил электростанцию, унес по льду неизвестно куда стоявший на берегу бревенчатый магазин, замел дороги, отрезал Уську от большой земли.
Несколько дней доедали орочи старые запасы мяса, дожигали случайно оставшийся керосин — его ведь теперь, после открытия электростанции, не запасали. Потом затеплились в избах и юртах лучины, заплакали от голода дети. Пища кончилась. Пришел в школу Тончи Батум.
— Дайте мне спички, учитель, — попросил он Сидорцева.
— Как я могу, Тончи? Только половина коробки осталась — лучины разжигать.
— А что говорит радио?
— Радио говорит — скоро придет помощь. Из Совгавани уже вышли трактора, но сильно большие заносы.
— Будэнгери сказал деду: помирать надо. И Покто сказал.
— Разве можно слушать шамана? А Покто я покажу! Еще один шаман нашелся…
— Дайте мне только пять спичек, Николай Павлович. Попробую пойти на охоту. Дети хотят есть.
Отсчитал Сидорцев из худого коробка пять спичек и отдал ученику. Тончи завернул их в тряпицу, сунул за пазуху и ушел в пургу. Не хотел отпускать его Николай Павлович — кто же охотится в непогоду? И зверя не найдешь, и себя погубишь. Задумаешь согреться — не сможешь. Не загорится костер на большом ветру. Хоть полные карманы спичками набей.
Не хотел отпускать — да не смог удержать.
Вернулся Тончи через несколько дней помороженный, еле живой от усталости. Впрягшись в веревочную петлю, тащил за собой тушу оленя. У себя в юрте он вместе с дедом оттаял тушу, разделил ее на равные маленькие куски и разнес по всем жилищам Уськи. Первый кусок принес в школу, Сидорцеву, и вместе с мясом отдал учителю четыре оставшиеся спички…
«Уважаемый руководитель!
Подобно Вам, я созерцатель, философ и лингвист. Лингвистика — мой метод. Мой удел — попытка анализа, стремление к догадке. Именно этими инструментами я и оперирую здесь, выполняя многотрудную и почетную задачу, возложенную Вами на меня.
Позволю себе кратко очертить Вам некоторые религиозные легенды орочей в соответствии с Вашим запросом, весьма близкие к легендам нивхским и эвенкийским, к легендам айно и других родственных им племен. Полагаю, знание души этих людей не может быть безразлично народу, призванному главенствовать на востоке.
Легенды эти по-своему поэтичны, система образов согласуется с японским мировосприятием, и мне трудно свыкнуться с мыслью, что дикие народы смогли создать подобный эпос. Впрочем, возможно, я слишком долго нахожусь в разлуке с Родиной и мое понимание прекрасного исказилось и притупилось.
Верховным божеством орочей, насколько я мог установить, является буа, властелин природы. Образ буа, занимающий ведущее место в орочском пантеоне, весьма неотчетлив и крайне запутан историческими наслоениями. Но все же! Он равно обозначает и место, и мир, и природу, и небо, и погоду, и верховное божество, и даже потусторонний мир! Широта значения слова буа испугала меня. Не так ли широк и всеобъемлющ внутренний мир этих убогих людей? Множество функций, объединенных ими в понятии верховного божества, роднит их с представителями самых развитых, с сегодняшней точки зрения, самых цивилизованных народов, давших миру Зевса и Будду, Иегову и Озириса. Возможно ли это, уважаемый руководитель?
Единственное, что успокаивает меня, — разность мышления орочей при создании своего верховного божества и своей космогонической мифологии, что, как известно, должно быть двумя сторонами одной медали.
Космогония орочей изящна, но проста и наивна. Наш материк представляется им в виде огромного лося — самки, стоящей на восьми ногах. Когда этот популярный зверь переминается от усталости с ноги на ногу, происходят землетрясения. Спинной хребет лося — суть горная цепь (Сихотэ-Алинь), разделяющая землю на две части. Древесная растительность есть шерсть, трава — пух лося, звери — его паразиты, птицы — его насекомые. Стоит же лось по колено в морской стихии, которая независима от него.
Обращаю Ваше внимание на соотнесенность такого представления о земной тверди с культом лосихи, широко распространенным по всей Сибири. Опасаюсь, что наука русских сможет со временем усмотреть, при анализе подобных данных, некую этническую связь дальневосточных племен с коренными сибирскими народностями, что явно противоречит нашим воззрениям об истинном их происхождении и тяготении.
Впрочем, я не уверен, что русская наука когда-либо доберется до таких обобщений, тем более, что большевики не склонны принимать в расчет религиозные тексты.
Не лишена любопытства и следующая фигура в орочской мифологии — хадау, непосредственный помощник буа на земле. Хадау создал по поручению верховного божества людей и растения, а также животных. Хадау, подобно Прометею, научил людей добывать огонь, изготовлять одежду. Последнее, что он сделал на земле, — создал шаманов. Согласно мифу, хадау позаботился и о переселении душ умерших в новорожденных, основав тем самым бессмертие. Завершив свою творческую миссию на земле, хадау окаменел. Его останками до сих пор считаются скалы и причудливые нагромождения крупных камней в тайге. Им поклоняются и приносят жертвы.
Я посетил утес в устье Тумнина, претендующий на эту роль, подобная скала, но гораздо больших размеров, находится где-то в низовьях Амура и служит местом поклонения для нанайцев.
Как бы то ни было, я смущен. И считаю недостойным самурая скрывать это. Миссия хадау сравнима с творчеством Прометея! Я предостерегаю от недооценки самобытности — она равнозначна воле к самостоятельности — орочей, нанайцев и эвенков. Меня беспокоят глубинные начатки их духовности, и я не удивлюсь (предвкушаю Вашу улыбку), если в будущем эти полудикие, еще полудикие, племена подарят миру мыслителей и поэтов.
Вспомните, уважаемый руководитель, ошибку американцев, сделавших непонятых ими индейцев своими врагами. Мы, придя сюда, не должны повторять подобных ошибок. Могут ли малые народности советского востока стать нашей опорой? Еще недавно я верил в это…
Человек, которому предназначались письма лейтенанта, для сотен и тысяч «волонтеров Ямато», подобных Покто и рассеянных по всему белу свету, не имел имени.
Лицом и сложением он был похож на Будду — такой же широкоскулый и мясистый, лоснящийся, с резким хищным вырезом ноздрей. И такой же безмолвный.
Кроме того, напоминал он своим обликом, особенно когда одет был в традиционное кимоно и сидел на циновке с поджатыми ногами, призеров старинной и любимой им борьбы сумо́: олицетворенная мощь и хладнокровие, сила, не обезображенная выпирающей мускулатурой, но благородно скрытая плавностью линий и эластичностью подкожного жира.
Стоит отдельно сказать о борьбе сумо, в принципах которой он усматривал поучительное сходство с характером и сущностью своей профессии. Борьба эта молчалива, чужда резких движений и выпадов — их несложно обезвредить. Борьба эта задумчива. Два рослых сильных человека становятся в круг, в центр небольшого круга. Талии их сжаты широкими ременными поясами. Позволено противнику ухватиться только за этот пояс. Цель — приподнять соперника, оторвать его от земли и вынести за черту круга.
Всего несколько шагов. Но, чтобы совершить их, нужны выдержка и сила, мастерство и бездна тонкого расчета, нужна скрытая игра мускулов — вот почему целесообразен подкожный жир, маскирующий реакции.
Они стоят, впившись в поясные ремни друг друга, как два столба, как два колосса, зато толпа на трибунах стонет и беснуется. Расе Ямато понятна мощь притаившихся на время вулканов. И вдруг — рывок, несколько шагов, попирающих твердь, беспомощное барахтанье жертвы. И борьба окончена — без сражения.
Не так ли на незримом фронте, где властвует борьба умов?
Именно ему принадлежат слова, ставшие затем крылатым девизом армии выпестованных им волонтеров, разведчиков страны Восходящего солнца: «Сто побед в ста сражениях не суть лучшее из лучшего. Нет, лучшее из лучшего есть разгром и подчинение противника без единого сражения».
Но стоило человеку подняться с циновки и сходство с борцом-сумистом исчезало — он был невысок, чтобы не сказать приземист, тогда как представители любимого им вида спорта были великанами, нередко превышали в росте два метра. Впрочем, человек и не стремился выглядеть внушительно — с него было достаточно, что он являлся таковым.
Имя его в контексте с подлинной ролью в мире — Кэндзи Доихара[2], — знали немногие.
Был, правда, еще один круг лиц, которые ежедневно сталкивались с офицером Доихара, адъютантом одного из советников японского посольства в Пекине. Но для них он являлся воплощением традиционной японской исполнительности и служебной усидчивости, странным человеком, влюбленным в лингвистику (Покто в своих донесениях не упускал случая обнаружить знание этого пункта биографии шефа), просиживающим ночи над словарями. И даже они, сослуживцы, не смогли бы представить себе объемы успехов в этой области, достигнутых молчаливым службистом.
Прибыв в Китай юным офицером, Кэндзи за несколько лет упорной работы овладел в совершенстве не только китайским и монгольским, но и практически всеми европейскими языками — общим числом тринадцать.
Нужно иметь в виду, что основная сфера деятельности Доихара была при том отнюдь не кабинетной — он являлся кадровым офицером разведки, специализирующимся на изучении в гуще масс настроений и интересов самых разных слоев китайского общества, исследовании расстановки политических сил, динамики народно-освободительных движений, на вербовке в его рядах информаторов и провокаторов. Параллельно Кэндзи набивал руку как террорист и диверсант — в его широкой душе спокойно соседствовали и уживались все три направления.
Выдающиеся способности скромного адъютанта советника до поры до времени оставались под спудом и были только предметом гордости и надежд для его шефов в Токио. Доихара много путешествовал, напряженно работал, но продвигался по служебной лестнице медленно. В 1926 году — тринадцать лет спустя после его прибытия в Китай — он все еще адъютант советника, хотя и в чине полковника.
В 1926 году пробил час таких людей, как Доихара: на престол взошел новый император Хирохито, с правлением которого военная верхушка государства связывала надежды на возрождение величия Японии. Достичь подлинного величия можно было, как считали они, только одним путем — обнажить на страх миру кривой японский меч.
Премьер-министр и министр иностранных дел барон Танака вручил императору документ, ставший на многие годы вожделенным, но недостижимым предметом поиска для многих разведок мира, — вручил свой меморандум, послуживший программой-максимум японской внешней экспансии. Над разработкой меморандума трудились лучшие военные умы. Вобрал он опыт наблюдений и советника Кэндзи. Содержание меморандума стало религией многих, в том числе и раньше многих — религией самого Доихара. Документ гласил:
«Япония не может устранить затруднения в Восточной Азии, если не будет проводить политику «крови и железа». Но, проводя эту политику, мы окажемся лицом к лицу с Соединенными Штатами Америки… Если мы в будущем захотим захватить в свои руки контроль над Китаем, мы должны сокрушить США…
Но для того чтобы завоевать Китай, мы должны сначала завоевать Маньчжурию и Монголию. Для того, чтобы завоевать мир, мы должны сначала завоевать Китай. Если мы сумеем завоевать Китай, все остальные азиатские страны будут нас бояться и капитулируют перед нами…
Имея в своем распоряжении все ресурсы Китая, мы перейдем к завоеванию Индии, Архипелага, Малой Азии, Центральной Азии и даже Европы. Но захват в свои руки контроля над Маньчжурией является первым шагом, если раса Ямато желает отличиться в континентальной Азии…
В программу нашего национального роста входит, по-видимому, необходимость вновь скрестить наши мечи с Россией на полях Монголии в целях овладения богатствами Северной Маньчжурии».
Традиционная японская осторожность и талант умолчания проявились даже в этом документе, для посторонних глаз не предназначенном. Последние три строчки, едва ли не самые главные, звучали скромно на общем фоне. Между тем, любому из читавших документ было понятно, каким громадным клином вдается в территорию Советского Союза Маньчжурия, протяженность границ которой с нашей страной равна трем с половиной тысячам километров. Рядом с этой границей расположены крупнейшие советские дальневосточные города. Используя Маньчжурию как плацдарм, можно планировать (что и было сделано) удар против СССР с расчетом перерезать железнодорожные коммуникации, водные артерии и отсечь советское Приморье.
Еще более красноречивым элементом «плана Танака» были слова о контроле над Монголией — в это понятие включались и китайский район Внутренняя Монголия и Монгольская Народная Республика. Овладение последней, без сомнения, открывало перед агрессором возможность перерезать Транссибирскую магистраль и отторгнуть от СССР весь Дальний Восток.
Такова направленность плана, ставшего религией полковника Доихара. И ему суждено было сыграть роль подлинной пружины закодированного в плане заговора против мира.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Поклонник борьбы сумо показал себя во всем блеске уже в 1928 году, сразу негласно возглавив список самых выдающихся и опасных диверсантов.
В июле того года был сделан первый решительный шаг к захвату Маньчжурии — первый шаг ко второй мировой войне.
Доихара поручили устранить неугодного Токио человека. Полковник безупречно убрал его. Особенность заключалась в том, что неугодным человеком был сам диктатор Маньчжурии и фактический правитель Китая маршал Чжан Цзо-линь.
Японские газеты сразу же написали, что погиб большой друг Японии, что смерть его — на совести партизан народно-освободительного движения, с которым Чжан Цзо-линь всю жизнь вел непримиримую самоотверженную борьбу. Мировое общественное мнение поначалу удовлетворилось такой трактовкой. Хотя в ней было много туманного. То, что маршал выступал в своей политике как друг, а точнее — ставленник, Японии, не вызывало ни у кого сомнений. Еще во времена русско-японской войны, будучи главарем одной из многочисленных в Маньчжурии шаек уголовников-хунхузов, Чжан предложил свои услуги японцам, и те охотно использовали его для рейдов по русским тылам.
С тех пор он продвигался к власти и действовал строго на средства и по указке Токио. В 1916 году попытался объявить «независимость» Маньчжурии, чтобы превратить ее в колонию страны Восходящего солнца, но безуспешно. Став правителем этого района Китая, не изменил роли прислужника своих северных хозяев.
Во всяком случае, так было до 1928 года, когда — уже в ранге «правителя Китая» — маршал позволил себе заигрывать с американцами и даже завел советника из богатой заокеанской страны. Роль безропотного агента ему надоела. Показалась бесперспективной. Маршал начал менять ориентацию.
Японская политика стремилась всегда превратить Китай в свой сырьевой придаток, удерживать громадную страну на грани нищеты. Чжан же был на новом этапе своей карьеры заинтересован в поддержке собственной китайской буржуазии, надеясь оставаться вождем нации. И бывший хунхуз попробовал проявлять самостоятельность, принимать решения вопреки советам японских друзей и благодетелей.
Тогда были призваны специалисты из разведки Квантунской армии.
Доихара и его коллеги провели операцию с ювелирной точностью и блеском. В ночь на 4 июля специальный поезд, следовавший из Пекина в Мукден, имел в своем составе личный салон-вагон маршала. Проводив на столичном вокзале Чжан Цзо-линя, как того требовал протокол, японский советник Нанао и его адъютант Доихара вернулись в город, и полковник уселся к телефонному аппарату, продиктовал в трубку точное расположение вагонов поезда, а также внутреннюю структуру салон-вагона, включая место кресла маршала.
За несколько минут до прихода состава в пункт назначения, уже в пригороде Мукдена, на пути произошел взрыв. Сдетонировал заряд динамита, уложенный под рельсами. Взрыв пришелся точно на то место, над которым в тот момент мчался салон-вагон. Маршал и его свита погибли. Больше в поезде никто не пострадал. Точность расчета подрывников была такова, что состав, из которого на полном ходу был изъят один вагон, продолжил свой путь.
Неблагодарный хунхуз взлетел на небо.
Этой же ночью начался взлет и полковника Доихара.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Несколько лет спустя он уже избранный и любимый сын империи, начальник разведки Квантунской армии, обремененный задачей подбора, воспитания и заброски во все жизненно важные для Японии районы мира своих агентов, остро отточенный ум «расы Ямато».
Тогда, в 1928-м, с подчинением Маньчжурии пришлось повременить, к этой акции не в полной мере была готова Квантунская армия, недостаточно отмобилизованная, да и сменивший Чжан Цзо-линя на посту верховного правителя его сын не проявил рвения стать марионеткой. Надо было выждать.
Ожидание, наполненное для полковника Доихара напряженным созиданием разветвленной шпионской сети, в том числе в советском Приморье и Приамурье, длилось три года — в сентябре 1931-го военные руководители империи сочли, что час пробил, обстоятельства созрели. Настало время оккупации Маньчжурии — плацдарма для атаки на СССР.
Начальник русского отдела генерального штаба вооруженных сил Японии полковник Хасимото следующим образом разъяснит в дальнейшем смысл и направление задуманного:
«Я пропагандировал включение части территории Советского Союза в великую восточноазиатскую сферу взаимного процветания».
15 сентября на совещание в Токио был приглашен Кэндзи Доихара. Начальнику разведки Квантунской армии, уже полностью готовой к бою, дали понять, что нужен подходящий повод.
Всего три дня понадобилось дисциплинированному полковнику, чтобы справиться с заданием. 18 сентября им был организован еще один взрыв — на Южно-Маньчжурской железной дороге. В диверсии обвинили китайскую сторону. Квантунская армия, пылая негодованием, развернула боевые знамена и захватила Маньчжурию. На ее территории решено было создать послушное государство Манчжоу-го. Для этой цели требовалось подыскать надежного ручного правителя, лучше — со звонким именем, чтобы вылепить из него марионеточного императора захваченной провинции.
Доихара лично отправился вглубь Китая и совершил еще один подвиг во славу империи — вывез в Маньчжурию, в распоряжение Квантунской армии, последнего представителя китайской императорской династии Пу И. За полковником утвердилось негласное имя — «японский Лоуренс».
В то время, когда пробиралось к нему неведомыми тропами через кордоны очередное, несколько утомительное, донесение лейтенанта Дзудзи и к которому относится наш рассказ, плацдарм против СССР в Маньчжурии уже был создан, Доихара носил погоны генерал-лейтенанта, закончил академию японского генерального штаба и, кроме выполнения своих прямых обязанностей, готовился вступить в командование подразделениями армии, ориентированной на Номонхан-Дзикена[3].
«Уважаемый руководитель!
Полученное от Вас задание потребовало мобилизации всех доступных ресурсов, хотя характер русского человека в основных своих аспектах мне уже был известен. Но не всегда понятен, объясним. Разумеется, в шинели солдата русский человек значительно уступает японцу — он менее дисциплинирован, хуже владеет оружием, для него не столь авторитетны личность и приказ командира. Следует принять в расчет, кроме того, качество оружия, которым укомплектованы местные войска. Чрезвычайно затруднительно организовать инспекцию по этому вопросу в обстоятельствах, меня окружающих, но надежность и безотказность стрелковых единиц, которыми снабжаются охотники и органы рыбохраны, весьма невысоки. Если аналогичным стрелковым оружием пользоваться на поле боя, успех будет невелик. Орочские охотники, а также нанайцы привержены к старым винтовкам типа «Винчестер» и «Манлихер», которых остается все меньше. Баз для ремонта не существует.
К характеру сегодняшнего русского следует отнести такие черты, как оптимизм, терпимость к жизненным трудностям. Он весьма приспособлен к нашим суровым условиям, что роднит его с представителями диких народностей. Суровая зима, подробности которой я Вам сообщал в предыдущем письме и повлекшая за собой ощутимые материальные потери, не повлияла на общее настроение.
После естественной задержки, вызванной лечением санкционированного вами ранения левой руки (ампутирован мизинец), дабы избежать воинского призыва, посетил интересующий нас город. Он заметно вырос, строительство активно продолжается, в нем принимают участие бойцы регулярных частей Красной Армии, подчиненных Блюхеру, и значительное число демобилизованных. Весьма непродолжительное время имел возможность непосредственно наблюдать их. Общий вывод — обмундирование хуже японского, питание малокалорийное, подверженность цинге. Здесь, тем не менее, открыт клуб и библиотека, аэродром «Осоавиахима».
Если мысль моя правильна, вам будет любопытна следующая частность строительства, весьма красноречиво рисующая склад русской души.
С наступлением холодов приостановилось снабжение площадок строительным лесом. Заготовленная древесина в окрестностях города уже использована, разработки идут на противоположном берегу Амура. Недостаток механизированных средств доставки, а также лошадей, затрудняет транспортировку. Средств на сооружение канатной дороги нет. Ощутим недостаток в бензине, что исключает использование и грузовиков.
В этих условиях, несмотря на сильные морозы, было принято решение властей прорубить во льду Амура канал, заполнить его водой и по каналу сплавлять бревна с противоположного берега. Варварский способ был принят. Примечательно, что предложен он рядовым рабочим, а не навязан руководителями. Осуществление проекта оказалось настолько трудоемким, что я сравнил бы характер труда здесь с тем, что принят был на сооружении египетских пирамид. Тысячи людей в тридцатиградусный мороз рубили лед, сменяя друг друга, еще сотни подталкивали баграми плывущие бревна, не давая им остановиться, которые тут же обрастали ледяными наслоениями. Канал действовал вплоть до моего отъезда, снабжая строительство.
Привожу здесь выдержку из статьи советского писателя Павленко, побывавшего в городе. Статья опубликована в «Правде»: «История одного этого подвига потрясающа по простоте, изобретательности и выдержке…»
На объектах города, в том числе на строительстве судозавода, занято множество (цифровых данных пока нет) из числа местного населения. Открываются школы, подобные известной Вам по моим донесениям — в Уське.
Посылаю краткую сводку на ноябрь:
Установлена постоянная телефонная связь между Комсомольском и Хабаровском.
Состоялась так называемая первая партийная конференция Комсомольска. На ней, согласно сообщениям «Правды», заявлено о завершении прокладки 420 километров шоссе в сторону краевого центра.
Сдана в эксплуатацию временная судоверфь.
Начато строительство еще одного завода неустановленного профиля в непосредственной близости от города. Усиленная охрана.
К годовщине Октябрьской революции сдана в эксплуатацию первая очередь ТЭЦ (теплоэлектроцентраль).
Благодарю Вас за сведения о Митрофане Баяндине.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Генерал Доихара сидел возле чайного домика в восточном углу двора одной из своих резиденций, сама же резиденция главы разведки Квантунской армии выходила на окраинную улицу Мукдена камуфляжной вывеской заштатной шелкоторговой фирмы.
Перед ним на треножнике, над угольками, изнывал от жара похожий на маленькую тыкву, черного металла чайник. На низком полированном столике все было готово для традиционной церемонии «нода́тэ» — вечернего чаепития на свежем воздухе, в почтительной позе застыла позади генерала хозяйка домика Ёко-сан — фарфоровая женщина-статуэтка в сиреневом кимоно, белых носочках на крошечных ногах, рельефно оттененных темным деревом «гэта».
Здесь, в центре Маньчжурии, для Доихара был создан островок милой сердцу Японии: росли на подстриженных газонах карликовые сосны и вишневые деревья, серебрилось озеро, в котором плавали цветные карпы, громоздились искусно уложенные валуны, меж которых струился светлый поток, — в традициях японского ландшафтного искусства. Тоненький голосок за бамбуковой перегородкой выводил старинную мелодию:
До настоящей весны было еще далеко, но теплое маньчжурское солнце уже оживило ломкие ветки сакуры, уже налились соком почки священного растения, скоро они лопнут и выглянут на свет розово-сиреневые цветы — таких же чистых оттенков, как кимоно Ёко-сан.
Отсюда, из таких уголков, вызолоченных бамбуком, руководил Кэндзи Доихара своей империей слежки и анализа.
Здесь он вынашивал и осуществлял планы подчинения китайцев и корейцев японской воле — вынашивал и осуществлял под музыку далеких веков, музыку «гага́ку»[4], самую древнюю в мире. Специально для генерала была подобрана прекрасная труппа японских исполнителей, изготовлены ценные инструменты, он знал качества каждого из них, но особенно ценил два — японский барабан «да-да́йко», издающий громоподобные раскаты, и свирель «шо», рождающую звуки, подвластные только горлышку соловья. Свирель «шо» может звучать лишь в сухом воздухе, потому рядом с музыкантом всегда курилась глиняная чаша с древесными угольками — чтобы просушить по мере надобности горлышко волшебного инструмента.
Сегодня Кэндзи Доихара распорядился не вызывать труппу, он решил удовлетвориться только ароматом «нодатэ» — чаепития на свежем воздухе. Но стынет перед ним на столике белая коническая чашечка, а генерал все не может оторвать глаз от бумаги. Ёко-сан тихонько вздыхает, генерал не слышит ее, он ёжится под теплым маньчжурским солнцем — словно далекий холод Амура, на котором рубят лед тысячи темных людей в телогрейках, знобит его, холод, пахну́вший от листочков чужой бумаги, испещренной аккуратным почерком верного агента.
Доихара перечитывает донесение и не может представить себе то, о чем поведал Дзудзи. Добровольно, в тридцатиградусный мороз! Бр-р. Можно ли совладать с таким народом? Так, как он совладал с китайцами?
Генерал усмехается, и хозяйка чайного домика, семеня, услужливо подбегает к нему. Нет-нет, Доихара усмехнулся только своим мыслям, только им. В Токио сомневались, можно ли будет держать в страхе и повиновении многомиллионный народ Маньчжурии? Он не ведал сомнений — ибо нашел свое средство, до которого пока не додумался ни один разведчик, да и ни один правитель мира. Мак! Мак как средство нападения, подчинения, бескровное оружие войны.
«Лучшее из лучшего есть разгром и подчинение противника без единого сражения».
Он — и никто другой — разработал план наркотизации сначала Маньчжурии, а потом Китаев — Северного, Центрального и Южного. По его приказу в прибрежных и континентальных городах, в поселках и деревушках была развернута — подобно дивизиям армии — сеть опиумных курилен и героиновых притонов. Она густо накрыла всю Маньчжурию. Предполагаемые бойцы предполагаемого сопротивления погибали тихо и мирно, одурманенные наркотиками, а те, что оставались живы, не имели уже воли к сопротивлению.
Божественная свирель «шо» лила свои звуки, вызывая слезы признательности и волнения…
Человек на циновке «татами» закрыл глаза и тотчас же на смену тому, что мгновение назад услаждало его рассеянный взор — на смену чайничку на цепи-подвеске, украшенной металлической закопченной скульптурой карпа, на смену хризантемам, выращенным в помещениях и теперь пересаженным в открытый грунт, хризантемам, томно колеблемым ласковым ветром (каждый цветок — отдельно, на бумажной тарелочке-подставке, чтобы нежные продолговатые лепестки покоились на них, а не свисали беспорядочно), на смену Ёко-сан, перехваченной по талии широким поясом «о́би», что на спине, под лопатками, был завязан пышным бантом, — пришла другая картина. Еще рельефная, выпуклая — дело было три дня назад.
Три дня назад на окраине города, в одной из зловонных лачуг, был наконец-то схвачен неуловимый Ван Шень, за которым люди Доихара охотились давно и безуспешно — китаец был ловок, обходил ловушки. В деревнях, где он появлялся, крестьяне отказывались возделывать мак и посещать опиумокурильни, отказывались также употреблять слабый наивный гашиш и забористый героин.
Для облегчения восприятия японцы называли Вана партизаном, хотя он, вероятнее всего, еще не являлся таковым — его проповедь носила, судя по донесениям, религиозно-мистический характер. Но была все же направлена против завоевателей и новых порядков. Кэндзи распорядился не сразу убивать Вана, когда он будет обезврежен.
К удивлению генерала, китаец оказался молодым человеком, хотя изможденным до пергаментной сухости старика-кули. Вместе с ним была захвачена его жена, миловидная испуганная женщина, почти девочка, коротко стриженная, в холщовой голубой рубахе и такой же ткани брюках. Доихара долго всматривался в щелочки глаз пропагандиста — он специально приехал на окраину города. Раздумывал, что сделать с Ваном. Сопротивление японцы карали строго, закапывали его носителей живыми в землю, погружали на столбе, со связанными руками, по горло в водоем и так оставляли умирать от жажды, выкалывали глаза, также распинали на дереве и поручали заботам полковых хирургов, демонстрировавших младшему медицинскому персоналу оптимальные приемы вскрытия — на кричащем человеке.
В щелочках глаз китайца генерал не усмотрел страха — только ненависть. Он приказал принести шприц и концентрированный до степени необратимых последствий раствор героина. Велел раздеть Вана и его жену. Уколы он делал лично. Женщине дозу наркотика, после которой она уже не сможет без него жить, ввел в вену, пульсирующую слева под мышкой.
Ван закрыл глаза, но уши его оставались отверсты и ловили вопли жены. Потом самого китайца схватили за волосы и завернули голову назад. Он напрягся, противясь, на шее вздулись жилы, налились синевой, просвечивая сквозь темно-смуглую кожу. В переплетение шейных вен Доихара сделал второй укол.
Он приказал развязать супругов, как только они погрузятся в полузабытье. Лачугу не сжигать. Шприц и несколько запасных ампул оставить на видном месте…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Раса Ямато», осваивая Маньчжурию, не несла расходов на усмирение недовольных. Она получала только прибыль. В этом была глубина замысла Кэндзи Доихара — сделать опиум таким же спутником жизни каждого китайца, как рис, как воздух, как вода. В Манчжоу-го были построены лаборатории, монополия на которые принадлежала японцам. «Монополией» китайцев стало выращивание мака, сырья для лабораторий. Оккупанты издавали приказы. Вот один из них:
«1. Те, кто выращивает мак в требуемом количестве, освобождаются от земельного налога.
2. Те, кто выращивает мак на участке больше чем пять му[5], освобождаются дополнительно от воинской службы.
3. Те, кто выращивает мак на площади большей, чем двадцать му, получают дополнительную грамоту от правительства.
4. Те, кто выращивает мак на участке больше чем пятьдесят му, считаются старейшинами деревни или уезда и будут занесены в список кандидатов на общественные должности».
Так Доихара внедрял опиум в ткань государственного организма. И организм, как и человек, становился отравленным неизлечимо…
Добровольно на тридцатиградусный мороз, чтобы обеспечить строительство большевистского города? Ну что ж! Пусть по этому поводу волнуется бедный Дзудзи, он, видимо, надолго останется лейтенантом, несмотря на увлечение лингвистикой и отчетливо выраженные способности к первичному анализу.
Что он знает, лейтенант Дзудзи, о подлинных методах борьбы против коллективной воли покоренных народов?
Надо будет, усмехается похожий на Будду генерал, подумать о командировке лейтенанта сюда, к теплу. Может быть, стиль его донесений станет более лаконичным, а содержание — дельным. Доихара комкает листочки чужой сероватой бумаги и сует их в угли, под пузатый чайничек. Хлопает в ладоши — пусть придут сюда, в конце концов, музыканты! Пусть издаст свой громоподобный голос барабан «да-дайко»! Ему есть о чем подумать под древнюю изысканную музыку — ему надо подумать об успехе своей новой задачи на Номонхан-Дзикена — на Халхин-Голе.
Строительство нового завода на окраине Комсомольска-на-Амуре, взволновавшее лейтенанта, но оставившее равнодушным его далекого шефа, началось еще летом. Надо думать, узнай Дзудзи профиль будущего предприятия — Доихара не сжег бы его донесение.
Был заложен камень в фундамент первенца металлургии на Дальнем Востоке — завода «Амурсталь». Затевалось предприятие, призванное в корне изменить промышленную карту края, дать восточным районам металл.
Приехала на новостройку по комсомольской путевке и Валя Демина. Такая девушка из Ленинграда. Привез ее из краевого центра Павел Неверов на катере «Партизан» — ее и еще шестерых девчат. Как увидел моторист Валю, стал покашливать, хмуриться, невпопад форсировать скорость судна. На подходе к городу свернул в протоку, чтобы показать новеньким каменистый островок, на прибрежных валунах вдоль которого (он уже бывал здесь) грелись, распластав крылья, громадные бархатные бабочки-махаоны.
И посадил катер на мель. Пришлось девчатам прыгать в воду и выталкивать посудину.
— Сам ты махаон! — кричала потом Валя, выкручивая внизу, в машинном отделении, юбку. Паша выводил катер на течение. — Машешь ушами! Чуть не утопил…
Но улыбнулась. Неверов почувствовал улыбку и принялся насвистывать марш товарища Дунаевского, чего за ним раньше не наблюдалось.
Город уже одевался в камень, прямыми линиями протянулись улицы и проспекты, спроектированные ленинградскими архитекторами, взявшими шефство над таежной стройкой. Тротуары кое-где застланы асфальтом. Словом, застала Валя вполне удобный для житья Комсомольск.
Однако на площадке будущего завода «Амурсталь» все напоминало первые годы города. Стояли по склонам сопок времянки строителей, ползли грузовики-полуторки по глубоким колеям, по колено в болотной жиже трудились сотни корчевщиков.
Жилистый прораб в кепке, раздумывая, куда направить Демину, вслух рассуждал:
— В подсобницы, что ли? Или на рытье котлованов?
— А что будет потруднее?
— Потруднее будет бетонирование. Только это не для тебя, девушка.
— Как так? — широко раскрыла васильковые глаза.
— Бетонирование, — пояснил прораб, — дело мужское. Тяжелое. У нас одни парни в бригадах. Засмеют и тебя, и меня.
— Мы еще поглядим насчет смеха. В какой бригаде есть место?
Прораб прищурился. Новенькая ему понравилась. Невысокая, но, видать, крепкая, загорелая, значок ГТО имеется. В самом деле, попробовать ее, что ли, определить в бригаду бетонщиков? Людей на бетонировании как раз не хватает, а объем работ каждый день растет.
— Пойдем в бригаду Славинского.
— Погоди, где у вас бытовка — переодеться?
— Крайний барак видишь? Там и спецовку получишь.
Из бытовки Валя вышла неузнаваемой, похожей на мальчишку — в темном комбинезоне и кепке, под которую она убрала волосы. За подростка ее и приняли в бригаде Славянского, работавшей на фундаменте будущего мартеновского цеха. Выделили ей тачку-«рикшу», бригадир коротко сказал:
— Как зовут? Валя? Валентин значит. Будешь в паре с Бородулиным.
И подозвал к себе стриженного ежиком парня в галифе:
— Объясни, что и как.
Бородулин подхватил свою тачку, в которой колыхалась серая масса — раствор бетона, и бегом помчался по дощатому настилу в сторону котлована, крикнув Деминой:
— Делай, как я, хлопец.
Тачка, даже порожняя, показалась Вале неимоверно тяжелой. Домчав ее до растворного узла — тогда на площадке было принято работать именно так, в темпе бега — девушка остановилась отдышаться…
В первый день она досадовала, что тачка склепана из толстого листового железа. И жесть сгодилась бы! Но несколько рейсов по настилу с тяжелой ношей убедили ее, что и вес при умелом обращении с ним может стать помощником. Груженая «рикша» несется по инерции, если удерживать ее в строго вертикальном положении. Вот только повороты… На поворотах нужно притормаживать, тратить силы и время.
В обеденный перерыв на площадке появился приодевшийся в кожаную летную куртку Неверов — поглядеть, как там новенькая. Ну и себя показать. Куртка произвела на девушку некоторое впечатление.
— Откуда у тебя?
— Авиаторам положено, — скромно ответил Паша.
— Как ты вчера сказал — махаон? — засмеялась Демина. — Авиатор…
Неверов хотел плюнуть и уйти, но Валя схватила его за рукав.
— Обиделся? Брось! Парень ты стоящий — условились?
Павел кивнул.
— Лучше подскажи, как с «рикшей» быть?
— Излагай, — с готовностью согласился Неверов. — В чем вопрос?
После ухода Неверова Валя взяла лопату и принялась переделывать повороты на дороге от растворного узла к котловану. В бригаде уже знали, что «прибывшее пополнение» — девушка. Бригадир пошел объясняться к прорабу.
— А где я тебе парней возьму? Сама напросилась, я ее не заставлял. Вы того… не перегружайте ее.
— Само собой.
Славинский вернулся на участок и тут увидел, что все ребята столпились вокруг новенькой и наблюдают за тем, что она делает. А Валя устанавливала доски настила на поворотах под углом к земле.
— Это для чего же? — поинтересовался бригадир.
— Сейчас покажу, — ответила Демина, тщательно утрамбовывая почву. Она подхватила «рикшу», разогнала ее и прошла поворот на полной скорости.
— Здорово, — восхищенно сказал кто-то из ребят. Бетонщики захлопали в ладоши.
— Просто, а хитро! — похвалил бригадир. — Как додумалась?
— Не я, человек один научил. Самолет видал как заходит на поворот?
— Точно — дает наклон!
— Качать Демину, — предложил один из бетонщиков.
— Я тебе покачаю! — сказал бригадир и добавил шепотом:
— Она же девушка, а не парень. Забыл? Лучше смотайся в сопки, за цветами. А то — качать!
— Есть за цветами, — тихо ответил бетонщик.
Придуманная Валей и Павлом хитрость сразу же вывела бригаду в передовые по темпам доставки бетона к котловану. Все повороты настилов переделали, тачки теперь неслись без остановок. Стали наведываться на участок соседние бригадиры — «разнюхать», откуда взялись темпы, что за буза — бригада Славинского всегда ходила в середняках.
На котловане плотники сколачивали опалубки для бетонных кубов-блоков фундамента. Доставив раствор на место, Валя сгружала его в форму, трамбовала опущенным в густую жижу ломом. Все получалось у нее ловко и весело. Однажды, забетонировав очередной участок фундамента, она взяла кисть и вывела горячей смолой на остывающем бетоне три буквы — «ДВС».
— Еще зачем? — спросил бригадир.
— Обидно! — ответила Валя. — Весь наш труд так и останется под землей.
— А как же? — ответил Славинский. — Фундамент… Там ему и место.
— Разве не обидно? Фундамент вроде корней дерева, верно? На нем держится все здание! Пусть хоть будет вроде нашего клейма.
Славинский кивнул. Инициалы Деминой Валентины Семеновны показались ему подходящими для личного клейма бригады. Да и остальные бетонщики такую метку на фундаменте нашли подходящей.
— Наш опознавательный знак! — сказал Бородулин.
Вслед за Валей и другие рабочие стали выводить на бетонных блоках в глубине траншеи три буквы — «ДВС». Пусть останутся под землей, заставят когда-нибудь потомков поломать голову, поискать в архивах и старых газетах объяснение загадочным буквам!
Пришел вечером с билетами в кино — за Деминой — на площадку Неверов. Спросил:
— Это как понимать — ДВС?
Славинский хотел было ответить мотористу, но его опередила сама Демина.
— Очень просто, Паша. Дальневосточная сталь.
Бригадир удивленно посмотрел на девушку, потом на своих парней.
Чуть-чуть порозовел.
— Дальневосточная сталь? А мы думали…
— Что думали? — спросила Демина.
— Ничего, — ответил Славинский.
К зиме назначили Демину бригадиром женской бригады бетонщиц — пятнадцать девчат решили последовать ее примеру. Очень быстро они доказали, что могут трудиться не хуже парней.
В этом был свой смысл, который не все на стройке умели передать словами, но чувствовали точно: над страной, над миром нависла угроза нашествия фашизма. В парке над Амуром, где часто гуляли Валя и Павел, маршировали отряды ворошиловских стрелков, пели: «Если завтра война, если завтра в поход — будь сегодня к походу готов».
«Если завтра в поход», как бы заявила женская бригада бетонщиц, можете быть уверены в нас, ребята. Сможем заменить вас, довести строительство завода до конца!
Под Новый год она стала называться бригадой Вали Неверовой.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В Комсомольск из крайкома передали радиограмму о бедственном положении недалекого — если бы не хребты Сихотэ-Алиня! — орочского поселка Уська. Предлагалось срочно изыскать средства переброски в поселок продовольствия и горючего по перевалам — со стороны моря велики заносы и завалы, тракторно-санный поезд из Совгавани застрял окончательно.
Однорукий Афоня Бельды вызвался повести караван, стали собирать продукты по баракам, готовить собачью упряжку. Об орочах — что это за люди такие? — знали немного, скупые слова радиограммы тоже мало что объясняли.
Решили сложить в нарты всего понемногу — и книги, и теплую одежду, и патефон, и медикаменты. В разгар сборов пришла вторая радиограмма, торопили. Оставалось одно: посылать на поиски поселка самолет.
Машину, законсервированную до лета, выкатили из ангара, поставили на лыжи. Оказалось, что кроме пилота она не сможет взять на борт ни одного человека — все пространство маленькой кабины заняли тюки и ящики с продовольствием, канистры с керосином. С картой в планшете в незнакомый угол Хабаровского края полетел Неверов — самый опытный учлет.
Он летел в морозной кабине, обрастая инеем, над хребтами и пропастями, над заснеженной тайгой, разыскивая внизу речку Тумнин, почти вслепую: в ложбинах и поверх марей лежал холодный туман.
Иногда его губы трогала улыбка: вспоминал свою первую машину, воспарившую над Волгой в Камышине, рванувшуюся в небо во всю мощь мотора — красного резинового жгута, вымоченного перед тем в мыльной воде для придания особой прочности и эластичности. Вспоминал нестерпимые слезы, когда меткая рогатка сбила обтянутую папиросной бумагой птицу, прервала полет.
Ладонями, локтями, спиной ощущал он прочность и надежность аэроплана, ровное биение цилиндров двигателя. Где ты, Камышин, видишь ли?
Чуть слышно попискивал в наушниках Комсомольск — на связи были механик Илья Саввич Черкасов и Валя, жена. Через два часа полета показалась кромка Татарского пролива, повернул на юг вдоль нее, отыскивая Совгавань и устье Тумнина. Оттуда — назад, на запад, на малой высоте, по ориентиру, пока не показались на пологом берегу бревенчатые дома и приземистые юрты.
Был самолет в точности похож на рисунок учителя на стене школы! С ревом опустился он на лед реки и замер напротив поселка. И тогда люди высыпали из своих жилищ. Николай Сидорцев и его жена, председатель сельсовета Акунка и старик Батум — все, у кого достало сил, все плясали вокруг Неверова, тащили наверх ящики с едой и подарками. Потом был общий ужин в школе, осветились впервые за долгие дни ее окна, пел на столе патефон.
А утром, перед прощанием, пригласил пилот желающих орочей прокатиться на крылатой машине.
Всего несколько храбрецов отважились забраться в самолет. Был среди них старик Батум и его внук Тончи. Легко разбежалась по льду машина и поднялась с орочами в небо. И впервые увидели лесные люди свой поселок с высоты. Увидели кедры, похожие сверху на мохнатых золотых медведей, увидели дальние сопки, белую равнину моря на горизонте, увидели, что родная земля велика, гораздо больше, чем им казалось раньше. Смеялся пилот, наклоняя машину в вираж, и тогда узнавал Тончи в окошке, далеко внизу, маленькую фигурку человека с поднятой рукой — своего учителя Николая Павловича…
Линия фронта была спокойна — внизу, по ложбине, вилась речка, ее латунная рябь слепила глаза, белела на пригорке старая колокольня, ясная погода позволяла разглядеть: штукатурка на одной из стен обрушилась и просвечивала темная кирпичная кладка. Если прищуриться, видна изломанная ниточка траншей, вполне безобидная отсюда, с высоты две тысячи метров.
Звено новых, еще мало знакомых немцам пикирующих бомбардировщиков ПЕ-2 стартовало на рассвете с полевого аэродрома. Первым пошел на взлет командир. Стартер дал вторую отмашку флажком и машина политрука, военкома АЭ Павла Сергеевича Неверова, разбрызгивая лужицы, устремилась вперед. Командир звена и его ведомый сделали на небольшой высоте два круга, поджидая, пока к ним присоединяться остальные бомбардировщики.
Занималось утро 15 сентября.
Накануне в землянку командира эскадрильи поступил приказ — нанести повторный удар по скоплению немецких танков в оперативной глубине противника, в районе железнодорожной станции Жиздра, где ведутся большие работы, очевидно, по строительству оборонительного рубежа. После короткого обсуждения сошлись на мнении — линию фронта пересечь значительно севернее, в стороне, а затем ударить по танкам с тыла.
Земля за ниточкой траншей словно исцарапана, как тетрадный лист неловким карандашом ребенка. Беспорядочно пересекаясь, наслаиваясь друг на друга, тянулись гусеничные следы и автомобильные колеи, пунктиры старых большаков. Заработала вражеская артиллерия, впереди и справа, с небольшим недолетом по высоте, вспыхнули облачка разрывов. Не меняя курса, командир вел звено в тыл врага.
— Товарищ комиссар, — услышал Неверов в шлемофоне глуховатый басок штурмана, — слева еще одна батарея. Надо бы…
Он не договорил. В скрежет и боль превратился самолет политрука. Стрелок-радист соседней машины видел: от прямого попадания снаряда разлетелся на мелкие осколки плексигласовый фонарь кабины и самолет дымным факелом пошел вниз. Кого-то из членов экипажа взрывной волной выбросило наружу.
Им оказался Неверов. Его спасла броневая спинка, принявшая на себя основной удар. Комиссар был ранен осколками самолета в левую руку и переносицу, но жив и в сознании.
Павел ощупал себя в воздухе здоровой рукой. Проклятая Жиздра, заколдована она, что ли! Кобура с пистолетом были на месте. Только после этого выдернул кольцо парашюта.
Медленно приближалась исцарапанная, захваченная врагом земля.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
С Жиздрой вот что: три дня назад туда отказался лететь Ваня Каев. Такого за два с половиной месяца боевых действий в эскадрилье не случалось.
Политрук вместе с командиром разъясняли летчикам обстановку, значение предстоящего боя. Жиздру надо стереть с лица земли! И Павел заметил, что лейтенант Каев, бесстрашный пилот и «хохмач», сидит в уголке землянки, бледнее бледного. Отметил это про себя, но поднимать при всех и расспрашивать не стал.
После планерки отозвал Ивана в сторону.
— Что с тобой?
И увидел с удивлением, что у храброго лейтенанта дрожат руки. Каев был из Жиздры, вот в чем дело, там остались мать и отец!
Неверов растерялся. Ему, политруку, теряться не положено, но впервые не нашел он, что сказать. Пошел к командиру. Тот поднял на Павла больные от бессонницы глаза. Выслушал. Сказал:
— Мы все бьем по живому, не только Каев… А то, что лейтенант знает Жиздру, даже неплохо. Сможет прицельно работать.
— Вместо Каева полечу я.
— Запрещаю. Комиссар мне и тут нужен.
— Не могу я сегодня оставаться на земле, как ты не поймешь! У него руки…
— Знаю, как вы не остаетесь, — перешел командир на официальный тон. — Про каждый из ваших одиннадцати вылетов знаю. Кто забрал в четверг машину у лейтенанта Рощина? Рассчитываете, мне ничего не известно? Идите.
Уже растаяли в небе стремительные машины, а Павел все стоял на полевом аэродроме по колено в ромашках и не видел цветущего разнотравья кругом, ничего не видел — только меловое лицо Каева в застекленной кабине.
Вернулся один самолет. Пилот рассказал — Ваня не стал бомбить родную свою Жиздру, он выбрал цель на окраине станции подальше от домов — склад горючего — и не вышел из пике.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В эскадрилью Неверов прибыл за месяц до начала войны, после двухгодичной службы на СБ под Ленинградом и переучивания — осваивал новый бомбардировщик. Направили его сюда в качестве комиссара.
Учили, учили — и вот, своего самолета не было. Услышал он в чьем-то шепоте: «Наш безлошадный». Назвали его так добродушно. А Павел занервничал.
На рассвете 22 июня Неверов собрался за волнушками, крепкие вымахали волнушки в июне в рощице за аэродромом, к тому же приехала из Ленинграда на несколько дней Валя с Сергунькой белоголовым, он его давно не видел — соскучился до смерти.
Не удалось сходить с Сергунькой за волнушками. Из своего домика, на бегу затягивая ремень на гимнастерке, выскочил командир полка и приказал всем отправиться на аэродром. Боевая тревога.
Летчики не очень удивились. Боевая тревога, тренировочная — дело известное. Павел велел своим сидеть смирно в землянке, дожидаться его и поспешил на летное поле: служба. На аэродроме он с удивлением увидел уже размаскированные самолеты и сложенные штабелями бомбы. Командир эскадрильи выдал личное оружие. Через несколько минут на поле примчалась полуторка, тормознула с разворотом, из кабины — замполит полка:
— Война! Немцы уже бомбят наши города.
На эвакуацию родных дали час. Он сам отвез Валю и сынишку на железнодорожный разъезд, но поезда ждать у него времени не осталось.
— Паша, что ж теперь будет?
— Разберемся…
Сергунька злился и толкал кулачком маму — он впервые видел ее плачущей.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Летчики, особенно кто помоложе, часто просили его рассказать об истории «пешки», как окрестили сразу же свою новую машину. Да Неверов и сам любил это делать — он заметил, что рассказ о судьбе самолета вдохновлял и дисциплинировал людей. В этой стремительной машине, развивающей в пике невиданную скорость семьсот километров в час, словно заключено было некое грозное обаяние.
Он вспоминал свой полет к орочам — на «ПЕ-2» бы туда смотаться! Сколько времени понадобилось бы, минут пятнадцать-двадцать? А он тогда весь день тащился над тайгой…
На войне многое решают скорость, внезапность и натиск. Эти качества — почти уставные для летчика. Так вот, и «ПЕ-2» появился на свет благодаря скорости, внезапности и натиску.
Только перед самой войной конструкторскому бюро Владимира Михайловича Петлякова поручено было создать пикирующий бомбардировщик на смену СБ (скоростной бомбардировщик) — скорость того к 1941 году стала недостаточной. Ход срочных работ контролировал Сталин. Сорок пять дней было отпущено на изготовление чертежей.
Всего этого Неверов знать не мог — и не знал. Но был еще фронтовой фольклор, да кое-какие сведения доходили до передовой, обрастая подробностями, в которые хотелось верить. По ним выходило, что работали петляковцы днем и ночью, без отдыха. Через три недели после начала работ они уже показали Верховному готовый макет пикирующий машины.
В ней были заключены такие инженерные решения, что самолет оставлял далеко позади самый современный «Юнкерс-87». Был мощный двигатель, был необычный профиль крыла, было специальное приспособление, ограничивающее скорость пикирования. «ПЕ-2» мог на равных бороться даже с истребителями врага.
Началось серийное производство. В начале 1941-го машины уже поступили на вооружение летных частей. Мир не знал подобных темпов создания первоклассной боевой техники.
В том, какова она в деле, политрук убедился во время одного из первых своих вылетов. Звено на малой высоте подходило к аэродрому истребителей сопровождения, и в ларингофоне Неверова раздался голос штурмана:
— Товарищ политрук, разрешите выпустить ракеты.
— Разрешаю.
Сигнальные ракеты прочертили предвечернее небо. Но аэродром молчал. Может, не заметили сигнала?
— Штурман, повтори.
Истребители не поднимались.
Несколько секунд Павел размышлял. Инструкция запрещала ходить на бомбометание без сопровождения и прикрытия. Но лучше уж нарушить инструкцию, решил Неверов, чем сорвать боевое задание. В первые дни и недели войны предосторожности не очень-то принимали всерьез. И зря.
Он передал свой приказ по звену:
— Идем без истребителей.
Внизу — впервые увидел это — показались линия фронта, степь с островками рощ. Оттуда грянули зенитки и ударная волна швырнула его тяжелую машину в сторону. Бомбардировщик накренился. Павел, опершись на силу ударной волны, почти невольно выполнил фигуру высшего пилотажа — «бочку», да еще со смертоносным грузом на борту.
— Все целы? — спросил по звену. — Повторяю приказ: держим боевой курс.
Вражеские истребители показались неожиданно, они возникли, как мираж, потому что шли навстречу со стороны солнца. «Мессершмитты». Солнце слепило наших летчиков.
А сопровождения не было.
Потом его спрашивали в эскадрилье — как он решился на такое: идти в лобовую на истребителей? Незыблемый, кажется, закон — машины разных классов и назначений не соперники. Павел отвечал:
— А что мне оставалось делать?
Его приказ, приказ ведущего звена, приняли все ПЕ-2. Строй машин рассредоточился, каждый пилот выбрал себе противника. Головные машины сближались. Сжав зубы, Неверов впился глазами в стремительно растущую кабину своего «мессера». Перед самым столкновением немец приподнял нос самолета, уходя. Павел вдавил до упора гашетку спаренного пулемета. И тут же услышал добавочную очередь штурмана.
— Пылает, товарищ политрук! — кричал штурман. — Как спичка фабрики «Пензенский пролетарий»! И второй готов!
— Сам из Пензы? — улыбнулся Неверов.
— А как же!
Оставшиеся истребители сразу оказались далеко позади. Пока они уходили на разворот, звено наших бомбардировщиков, наращивая скорость, и вовсе скрылось в облачности.
Отбомбившись, на подлете к своему аэродрому, Павел издали заметил на летном поле плотную фигуру командира полка и поджарую — батальонного комиссара. Машины садились одна за другой.
— Товарищ командир, — обратился Неверов, — во время боевого задания совершил нарушение: шел без сопровождения…
— Как получилось? Могли же нарваться на «мессеров»!
— Моя вина. Нарвались.
— Ну?
— Пошли в лобовую.
— Есть погибшие?
— Есть. Два «мессера».
— Наказать бы его, — вслух подумал комполка. — Ох, наказать бы…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Евдокия работала на кухне немецкой солдатской столовой.
Жила она с двухлетним сыном и старой матерью в избе рядом со школой, в которой и размещалась теперь столовая. Ходила по деревне в старом тряпье, в мужниных ботинках на босу ногу, в темном платке, из-под которого — вздумай кто-нибудь из солдат приподнять ее подбородок — глянули бы измазанная печной сажей щека да испуганные круглые глаза: она не хотела привлекать внимание своей молодостью.
Никто из солдат гарнизона, ежедневно столовавшегося в бывшей школе, не мог предположить в неказистой замарашке человека, кормящего всю деревню, — со складов, вполне аккуратно, исчезали то мешок ячневой (трофейной для немцев) крупы, то куль картошки, то диетическое германское сало в целлофановой расфасовке по сто граммов.
О том, что часть добытых продуктов затем уходит из села — лесными тропами — Евдокия не знала. «Так спокойнее будет и ей, и нам» — сказал, нащупывая в подводе, в сене, добычу кухонной посудомойки, бывший деревенский ветеринар.
Выйдя утром за дровами, сложенными штабелем во дворе школы, Евдокия услыхала гул самолетов. «Наши!» — подумала она и сразу же заметила высоко в небе несколько аэропланов. Одна из машин внезапно загорелась, женщина разглядела, как над фигуркой падавшего человека раскрылся парашют и начал, покачиваясь маятником, медленно снижаться.
Скоро уже десятки глаз с ужасом наблюдали за ним — за два месяца оккупации деревенские насмотрелись всякого, распробовали на вкус «новый порядок» — трижды их сгоняли на публичные расстрелы. По околице пронесся хриплый лай — поисковая группа солдат с овчарками отправилась к месту приземления.
Ударившись о землю, Неверов потерял сознание. А когда очнулся, хотел сразу же ухватиться за кобуру. Ее не было. Вокруг него с автоматами на изготовку стояли солдаты в серой чужой форме.
Он лежал на неубранном картофельном поле. Неподалеку какие-то женщины в платках рыли траншейный ход. Когда русский летчик приземлился, хотели побежать к нему, выбрались из траншеи. Но немецкие солдаты дали предупредительную очередь поверх голов, отгоняя.
Звук выстрелов и заставил его очнуться. Павел попробовал, не глядя на немцев, подняться. Ему это не удалось. Резкая боль в руке и головокружение снова опрокинули. Человек в круглых маленьких очках и в офицерской форме разглядывал внимательно его документы, протянул их мужчине в полосатой рубахе и кирзовых сапогах — должно быть, переводчику. Тот поглядел на Неверова и сказал бесцветно:
— С благополучным прибытием, товарищ комиссар.
И перешел на немецкий, обращаясь к офицеру.
Павел проклял спешку, с которой он собрался в полет. Взял с собой документы!
Несколько солдат закинули шмайсеры за спину и, схватив Неверова за руки и за ноги, поволокли к стоявшему на проселке крытому грузовику. Раскачав, закинули в кузов, и Павел снова потерял сознание. Русский в кирзовых сапогах, кряхтя, собирал неверовский парашют.
Когда пленного привезли в школу, у входа уже дымил выхлопными трубами мотоциклет: из штаба армейской части прибыл вызванный по телефону обер-лейтенант — специалист по допросам. На крыльце стоял, заложив руки за спину, пехотный капитан. Пленного летчика ввели в комнату, усадили на стул, стали разглядывать. Обер-лейтенант и пехотный капитан негромко переговаривались между собой. Капитан был полным, с добродушным, почти бабьим лицом, он показался Неверову даже симпатичным, домашним — капитан икал, смущаясь этого, и, очевидно, произнося извинения. Обер-лейтенант был молод, коротконос и, должно быть, занимался физподготовкой, гад.
Между тем, знай Неверов вражеский язык, он перераспределил бы оценку впечатлений. Добродушный капитан предлагал немедленно расстрелять пленного, согласно параграфу приказа, заверенного лично доктором Геббельсом, предписывающего безусловное уничтожение каждого комиссара и политработника.
Младший по чину, напротив, возражал: у него имеется новое распоряжение. Подписанное маршалом Герингом. В соответствии с этим документом пленных летчиков рекомендуется сосредотачивать в специальных пересыльных лагерях для авиаторов, например, при штабе шестого германского воздушного флота, к которому обер-лейтенант прикомандирован.
«Но доктор Геббельс…» — настаивал пехотный капитан.
«Я думаю, доктор Геббельс будет также доволен, если пленный комиссар заговорит, проявит малодушие — что откроет неплохие перспективы для пропаганды. Капитулировавший комиссар, подумайте!»
«Пожалуй. Я не буду мешать Вашей работе. Разумеется, если вы позаботитесь о необходимой гарантийной документации».
«Я обещаю вам это».
Симпатичный капитан еще раз икнул и оставил Неверова, покачивающегося на стуле от боли в руке — в кашу раздроблено запястье, — наедине с обер-лейтенантом Эрихом Утль.
Затворив дверь, обер-лейтенант протянул пленному свой носовой платок и сказал по-русски почти без акцента:
— Возьмите. Скоро вам сделают настоящую перевязку.
Павел обмотал запястье платком, ткань сразу же пропиталась кровью.
— Как комиссар, вы наверняка знаете расположение аэродромов вашего полка, численность самолетов, их виды. Имена командиров. Вот все, что требуется в обмен на вашу жизнь.
«Почему я не проверил карманы перед вылетом?»
— Вы что-то шепчете? — наклонился к летчику безукоризненно вежливый Эрих Утль. — Ну, громче, громче. В противном случае врача не будет.
Он двумя пальцами захватил за кончик платок и сорвал его с раздробленной руки Павла. На дощатый пол закапала кровь. Обер-лейтенант поискал глазами по комнате — бывшей учительской, на пустом книжном шкафу увидел пыльный глобус и рифленый трехгранный уголок логарифмической линейки. Приподнявшись на носках, выдернул линейку, осмотрел ее и резко хлестнул Неверова по левой руке.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вечером в избу Евдокии принесли залитого кровью русского летчика и кинули на пол.
Когда дверь захлопнулась, женщина бросилась к Неверову. Он был без сознания. Левый рукав гимнастерки напрочь оторван, рука — в синяках и кровоподтеках, кисть обернута промасленной бумагой и обмотана шпагатом. Павел бредил. Женщина напоила его, оторвала от простыни чистый лоскут и хотела уже развязать бечевку, но на пороге, пинком раскрыв дверь, появился солдат с автоматом, сказал:
— Найн!
И отшвырнул женщину к стене.
Очнулся Павел от жжения в руке и от дразнящего запаха колбасы. На полу перед ним, у самого лица, были разложены открытые банки с консервами, колбаса (острый чесночный дух), хлеб, высилась бутылка зеленого стекла. Чуть выше — голенища начищенных сапог. Взгляд скользнул по голенищам, потом выше — по галифе, остановился на обращенном вниз внимательном лице Эриха Утль.
«Вот, значит, Сергунька, какие дела. Невеселые у нас с тобой дела».
Заметив, что комиссар открыл глаза, обер-лейтенант сказал:
— Вы мне должны верить, я всегда держу свое слово. Я позабочусь, чтобы вас отправили в Германию и наградили чем-нибудь, например, виллой. Нужно только слегка отвечать на мои вопросы. А пока поешьте.
Здоровой правой рукой Павел опрокинул бутылку.
— Неумно и глупо. Даже комиссару следует быть благоразумным человеком. Ваша игра обрела финал.
Неверов снова закрыл глаза.
Ночью Евдокия принесла хлеб и две картофелины «в мундире». В деревне уже все знали о его молчании. Знал и деревенский ветеринар в лесу. Женщина накормила летчика, и он заснул на топчане, куда она его перетащила.
Утром за Павлом пришла машина, отвезла в штаб, и там летчика допрашивали двое суток. Эриху Утль пришлась по душе линейка.
— У вас в России, — говорил он, похаживая, — издавна наказывали плохих учеников линейкой. Большевики легкомысленно отменили это наказание. Глупое милосердие, оно ни к чему хорошему, как вы можете теперь убедиться, не привело. Мы снова будем возвращать линейку в школу. И первый ученик будете вы.
Он бил его по больной руке, по запястью, по локтю, по предплечью.
— Я буду вас наказывать линейкой до тех пор, пока вы не заговорите. Левую руку затем следует ампутировать. Но правую руку я вам оставлю. Чтобы было чем приветствовать нашего фюрера.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Павел проснулся. Приподнявшись на локте, выглянул в низкое зарешеченное колючей проволокой окошко на улицу. Рядами высились белые бараки. Шел-сеял мелкий дождь, барабанил по втоптанным в землю желтым кленовым листьям.
Увидел смотровую вышку с пулеметом и сутулой фигурой охранника наверху, увидел рваный край оврага. Вспомнил: сюда, на станцию, его привезли вчера обер-лейтенант и второй человек — русский, но в германской полевой форме, высокий и светлоглазый. Из-под пилотки его выбивалась волна кудрявых волос. В дороге, мучаясь от тряски, он не очень-то обращал внимание на русского, только сплевывал, когда тот говорил с Утлем по-немецки.
Сейчас его лицо снова всплыло в сознании. Особенно глаза — дымчатого кварца. Где он мог их видеть? Лицо — крупное, тяжеловатое, но подбородок мал и срезан. Нет, незнакомое лицо, хотя глаза эти…
На железнодорожной станции был устроен постоянный застенок для советских военнопленных, в основном авиаторов. Официально он назывался «лазаретом», но путейцы, да и все в станционном поселке, знали, что там томятся люди, там — концлагерь.
В «лазарете» на соломе лежали десятки раненых. Наиболее крепких периодически отбирали, вели в «амбулаторию» — кирпичное здание в углу двора, где помещался комендант, потом увозили. Наведывались вербовщики из школ абвера, может быть, и светлоглазый оттуда? Умерших здесь не хоронили — просто сбрасывали в овраг, он тоже числился территорией «лазарета».
Его не трогали целую неделю.
Боль в руке не утихала, но стала привычнее и терпимее: Неверову сделали хорошую перевязку. Две пожилые женщины — их мобилизовали работать в лазарете: готовить баланду и выносить трупы — достали в поселке и сумели пронести на территорию лагеря бинты и йод. Поверх чистых бинтов повязали для маскировки мешковину. Они кормили комиссара, по уговору с остальными узниками, зачерпывая из общего котла похлебку погуще. Жизнь возвращалась.
Павел постепенно узнавал людей, с которыми свела его судьба. Вот этот, на нарах, седой — откликается на имя Петрович, он стрелок-радист родом из Кемерова. Скуластый парень на соломенной подстилке у дверей — штурман морской авиации, одессит Вова. Из соседних бараков приходили люди перекинуться словом с комиссаром, порасспросить о новостях — ведь Павел совсем недавно был с нашими.
Кем тут являлся светлоглазый русский в немецкой полевой форме, в «лазарете» не знали. А Неверов вспомнил его.
Однажды спросил у штурмана:
— Браток, бумагой в этой богадельне разжиться можно?
— Хорошенький вопрос, — ответил Вова. — Зачем тебе?
— Одну сволочь, кажется, узнал. Надо бы на волю передать, кто он такой.
— Лежи, комиссар. Отсюда до воли, как до господа-бога.
— Хоть бы клочок бумаги…
— Имей, наконец, терпение. Ночью смотаюсь в третий барак.
Он вспомнил: по Амуру шла тяжелая свинцовая волна, швыряла катер «Партизан», хлестал ливень, а на корме сидел, глядел в ширь реки светлыми, как дымчатый кварц, глазами связанный Митька Дьячок — Митрофан Баяндин.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
К осени 1941 года, когда начала буксовать германская военная машина, сконструированная для молниеносной кампании, когда немцы натолкнулись повсюду в России на стойкое сопротивление и уже вполне был оправдан приказ — не уничтожать бездумно пленных советских летчиков, артиллеристов, военных инженеров (новые танки и самолеты, поступавшие на вооружение Красной Армии, оказывались крепкими орешками), — к этому невеселому времени наиболее трезвые головы в «тысячелетнем рейхе» очнулись от упоения первыми победами и вспомнили о своем союзнике — Японии, а заодно и о Дальнем Востоке, где пряталась в дымке эта туманная страна, удаленная от европейского театра военных действий.
Еще в марте 1941 года в рейхсканцелярии министр иностранных дел империи фон Риббентроп встречался со своим японским коллегой Мацуока — шефом и близким другом генерала Доихара. Фон Риббентроп, уверенный в скоротечности предстоящей русской кампании, пытался направить удар страны Восходящего солнца, тоже готовой к войне, в удобный для германских интересов район — в сторону Юго-Восточной Азии, в направлении Сингапура: Германия полагала, что с Россией она справится сама и делиться с Японией славянским пирогом нецелесообразно.
Лукавый Мацуока, которым восхищался сам Гитлер, ответил фон Риббентропу весьма загадочной тирадой, поставившей германского сверхдипломата поначалу в тупик. Он сказал:
— Никакой японский премьер-министр или министр иностранных дел не сумеет заставить Японию оставаться нейтральной, если между Германией и СССР возникнет конфликт! В этом случае Япония принуждена будет, естественно, напасть на Россию на стороне Германии.
Следовало понимать так: раса Ямато провести себя не даст и не намерена отказываться в угоду Германии от русских земель, в частности, на Дальнем Востоке.
Риббентроп доложил о выпаде Мацуока Гитлеру, и они, подумав, рассмеялись. Ловок, ловок Мацуока, истинный ариец востока! Вызывало удовлетворение, с какой готовностью Япония заявила о своем желании вступить в войну: она была уверена в победоносной мощи Германии и ее армии. Одного не учел Мацуока — не в Токио, а здесь, в Берлине, пристало решать, кто и как будет допущен (если будет) к дележу славянского пирога.
Фюрер и его министр не предполагали, что пройдет всего несколько месяцев, наступит осень, следом зима, и Германии придется вспомнить отважное заявление Мацуока и ухватиться за него.
Но в первые недели войны алчная и завистливая раса Ямато слегка раздражала Гитлера, и он постарался вычеркнуть из своей памяти заверения симпатичного японского дипломата в неуместной солидарности — там, где эта солидарность пока не требовалась.
Рейх наступал по всему фронту. Рушились города, наполнялись концентрационные лагеря, немецкий солдат вытаптывал среднерусские дороги и посевы, продвигаясь к Москве.
В Токио как будто заволновались. Можно опоздать. На девятый день германо-советской войны Высший военный совет созвал особо важное совещание, на котором присутствовал и Кэндзи Доихара. Через два дня состоялось еще одно совещание уже в кабинете у императора. Был проголосован новый стратегический план. Но все же с традиционными оговорками:
«Япония должна оставаться нейтральной в германо-советской войне, тайно готовясь к нападению на Советский Союз, которое должно быть совершено тогда, когда станет ясно, что Советский Союз настолько ослаблен войной, что не сможет оказать эффективного сопротивления».
Тут же, на совещании у императора, премьер-министр добавил:
«Япония завоюет большой престиж, напав на СССР тогда, когда он вот-вот упадет подобно спелой сливе».
Но наступала осень — время созревания слив.
Или совсем раскисли русские дороги?
В Токио благодарили небо, даровавшее расе Ямато осторожность.
В Берлине к фон Риббентропу был приглашен посол Осима и ему дали понять, что настало время выполнить обещание Мацуока.
Осима, в свою очередь ссылаясь на предписание Токио, попросил разъяснения причин срыва сроков победоносного наступления. В министерство иностранных дел специально прибыл Кейтель и заверил, что причина — в растянутости коммуникаций и отставании тыловых частей. Только и всего.
Примерно в то же время на стол фон Риббентропа легла телеграмма от посла в Токио Ойгена Отта:
«Командование армии в связи с последними событиями стало меньше стремиться к разрыву отношений с Советским Союзом. Приводятся доводы, что японская армия, занятая и ослабленная войной с Китаем, не выдержит зимней кампании против Советского Союза. Ввиду сопротивления, оказываемого русской армией такой армии, как немецкая, японский генеральный штаб, по-видимому, не верит, что сможет достичь решительных успехов в борьбе с Россией…»
Следовало искать новые методы подталкивания к оружию уклончивой страны Восходящего солнца.
Фон Риббентроп пригласил к себе на дружескую беседу одну из трезвых голов — адмирала Канариса.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
У Вильгельма Канариса, как и у других организаторов германской разведки, в те дни было собственных дел по горло. И вряд ли стоило обременять его новой задачей, да еще такого деликатного свойства, как игра с японской — дружественной тайной службой, если бы не одно известное Риббентропу обстоятельство: шеф абвера был по природе своей азартный шахматист, игрок авантюрного темперамента, которому по вкусу остросюжетные партии и многоходовые комбинации, никоим образом не рассчитанные на спокойный эндшпиль.
В конце концов он и обеспечил бурное окончание своей игры, в которой сам запутался. Но о таком эндшпиле вряд ли кто мог догадываться в сентябре 1941-го.
Кроме того, шеф абвера обладал материальной силой особого свойства — полком (с 1942 года — дивизией) «Бранденбург». Самый крупный батальон полка был частично укомплектован лицами славянского происхождения и ориентирован на диверсионную работу от Вислы до Тихого океана.
Подчиненные адмирала вскоре после его беседы с фон Риббентропом получили задание — прочесать этот батальон, а заодно и все школы абвера, организованные на востоке и готовившие агентурную сеть для России, на предмет поиска лиц дальневосточных национальностей либо на худой конец — происхождения, знающих не понаслышке условия в районах, пограничных Японии.
Так в зону внимания обер-лейтенанта Эриха Утль, небольшого дисциплинированного винтика в отлаженном механизме конструкции Канариса, попал перебежчик Митрофан Баяндин, бывший рядовой, сдавшийся при первом соприкосновении своего подразделения с передовыми германскими частями под Витебском еще в июле, и за два месяца проявивший себя прилежным слушателем школы абвера, не склонным избегать участия в экзекуциях.
Картотека школы свидетельствовала также, что при сдаче Баяндин имел при себе в качестве дара доблестным германским войскам несколько тайно изъятых им с риском для жизни солдатских книжек. Происхождение — из семьи дальневосточного священнослужителя православной церкви, по проверенным и подтвержденным данным принимал участие в диверсионном акте в 1932 году на строительстве города Комсомольска-на-Амуре, был осужден к 10 годам лишения свободы, отбывал наказание в тюрьме в европейской части России. В первые же дни войны изъявил желание пойти добровольцем на фронт, которое было удовлетворено. Холост. Родственников на территории СССР не имеет. Не употребляет спиртных напитков.
Они познакомились, и Баяндин произвел благоприятное впечатление на обер-лейтенанта: высок, строен, вынослив, сообразителен, успешно проходит специальную физическую подготовку, неплохо овладевает холодным и огнестрельным оружием германского и русского образцов, выдвинут на должность старшего группы курсантов. За участие в акции устрашения в одной из белорусских деревень присвоен низший общевойсковой чин вермахта.
Школа абвера была расквартирована в старом монастыре посреди влажных лесов, на берегу тихого патриархального пруда. Вечерами Эрих Утль и Митрофан Баяндин неторопливым шагом гуляли вдоль кирпичных, крепостной прочности стен монастыря, по усыпанным гравием дорожкам, беседовали о Дальнем Востоке.
Курсант, к сожалению, был слабо осведомлен, его воспоминания девятилетней давности по-своему интересны и живописны, но Эриха интересовало иное: сегодняшний облик и потенциал дальневосточных промышленных центров — и тут Баяндин был бессилен. Тем не менее, он удовлетворительно знал условия и мог быть использован для заброски, в случае необходимости, в этот район — с высокой степенью вероятности утвердиться на месте.
До времени о такой перспективе Утль не говорил курсанту, пока что он привлек его к поиску — в концентрационных лагерях и местах сосредоточения перемещенных — других лиц дальневосточного происхождения.
На обер-лейтенанта произвел большое впечатление и рассказ Баяндина о белогвардейском полковнике Севенарде — подумать только, какая возвышенная, какая трагически-светлая судьба! Он даже позволил себе пересказать фрагменты этой истории своему непосредственному начальнику, гауптману, стоявшему значительно ближе к тем кругам, которые понимали причину заинтересованности в Дальнем Востоке.
— Как вы назвали населенный пункт? — уточнил гауптман. — Эворон? В этом что-то есть. Постарайтесь выяснить, что именно нашел там полковник… Севенард?
— Так точно, Севенард.
— Немец?
— Не думаю, у русских широко распространены европейские имена. Скорее всего, ассимилированный швед.
— Не имеет значения. Ваш курсант помнит что-то конкретное?
— По его словам, Севенард обнаружил медь. Впрочем, знания Баяндина в области минералогии весьма схематичны.
— Медь, медь… Это ведь стратегическое сырье… Пригласите-ка его ко мне!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Курсанту повезло — во время совместной поездки с Эрихом Утль в пересыльный лагерь для пленных авиаторов, где обер-лейтенант выполнял еще и свою, не имевшую отношения к школе абвера, миссию, он увидел и узнал в захваченном русском пилоте человека, задержавшего его в далеком 1932 году.
— Вы не ошиблись, Баяндин? Как следует присмотритесь, подумайте. Ваш ответ будет иметь последствия.
— Он, господин обер-лейтенант, он!
— Комиссар авиаэскадрильи Неверов Павел Сергеевич?
— Точно так. Работал мотористом на катере в Комсомольске, был лесосплавщиком. Я его на всю жизнь запомнил.
— Отлично. Нам предстоит поработать с вашим дальневосточным другом.
— Если позволите, я с удовольствием поставил бы друга к стенке, господин обер-лейтенант.
— Все в свое время, — улыбнулся Эрих. — Может он знать что-либо об Эвороне?
— Об Эвороне? — удивился Баяндин. — Не думаю… Хотя… Прошли годы. Что именно знать?
— В каком объеме и какой именно металл имеется в названном вами месте.
— Сомневаюсь. До Эворона от Комсомольска неблизко. О Севенарде же ведал только я. Не-ет, куда им!
— Все же попробуем выяснить. Эту задачу я возложу на вас.
— Разрешите спросить, для чего нужны сведения об Эвороне?
— Мой маленький каприз. Запала в душу благородная судьба вашего полковника…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Павел начал ощущать, что в глазах окружавших его людей он по-прежнему оставался комиссаром. Каждый вечер шли из бараков люди — советоваться, какой линии держаться. Когда он окреп настолько, что мог самостоятельно ходить, одессит Вова счел — пора потолковать о делах серьезных. Поздно ночью — надсмотрщики спали в своей «амбулатории» — штурман зашептал на ухо Неверову:
— Есть несколько надежных ребятишек, политрук. Можешь поверить Вове…
— Что за люди?
— Которым подыхать неохота. Петя из третьего барака — раз, между прочим, тоже на «пешках» летал. В нашем бараке два человека, Петровича ты знаешь. Проводим некоторую работу…
— Например?
— Например — вот, — штурман достал из-за пазухи листовку. — Почитай, наша, советская.
— Откуда?
— Оставим этот вопрос, — штурман пока опасался называть имя одной из женщин, делавших Неверову перевязку. — Листовку пронесли по всем баракам. Дело номер два: хотим пришить одного из блокманов, ты его утром видел — чахоточная сволочь.
Павел вспомнил: надсмотрщик действительно был тщедушный, болезненный, но нагайкой работал, выгоняя утром людей из барака, как машина. Даже кашлял от натуги.
— Преждевременно, Вова. За одного многих перестреляют. Надо подумать — что главное? Главное для нас — мешать вербовке людей! Заметил, завербованных переводят на сытный паек?
— Хитрые, сволочи…
— А мы тут шатаемся от голода. Дух у людей надо поднять. И разъяснять положение на фронте, хотя бы…
— Чудачок, как же мы узнаем о положении на фронте?
— Было бы желание! Дай-ка сюда газетку, что чахоточный принес.
Приноровившись к блуждающему свету прожектора, Павел прочел:
«Что бы ни предпринимала германская армия, все делается основательно. Это нужно сказать тем, кто находится под влиянием глупых и нелепых слухов. Если во многих местах населенного пункта сделаны укрепления, то, может быть, некоторые видят в этом неуверенность германской армии. Германская армия потому решила построить эти укрепления, что предпочитает лучше сделать один лишний окоп, чем напрасно жертвовать одним солдатом…»
— Вот и думаем вместе, — сказал Неверов, — что за этими фразами кроется? Похоже, начинают они паниковать! Слухов боятся — значит есть слухи! Газета-то как называется?
— «Новый путь». В районной типографии печатают.
— Не иначе, нашего наступления опасаются. Зачем населению толковать об укреплениях? Выходит, готовится наше наступление.
— Похоже, товарищ политрук!
— А ты говоришь, откуда взять сведения. Читать даже эту вшивую газету надо умеючи. Завтра и начнем разъяснять, каково немцам приходится…
Следующей ночью, уже втроем — в разговоре принял участие Петрович — выработали план: сопротивляться вербовке, подкармливать тяжелых, для этого организовать продуктовый НЗ, подумать о доставке в Красную Армию сведений о месте расположения лагеря. И готовить восстание.
А наутро Неверова повели в «амбулаторию».
Рядом с Эрихом Утль сидел гауптман, а позади них, на табурете — Митька Дьячок в форме рядового германской армии и коротких сапогах с широкими голенищами. В комнате был еще один человек: в углу, в кресле, покоился — нога на ногу — японец в желтых блестящих гамашах.
Обер-лейтенант указал на левую руку Неверова — согнутую в локте, на перевязи.
— Надеюсь, вы помните наш недавний разговор о нерадивых русских учениках? Я хотел бы не возвращаться к линейке.
Он кивнул Митьке, тот поднялся, обошел Павла, сверху вниз глянул ему в глаза.
— Признаешь, моторист? Или запамятовал?
— Надо было тебя утопить тогда…
Митька оглянулся на обер-лейтенанта и рассмеялся.
— Выходит, признал. И на том спасибо. Ты садись, не стесняйся, для тебя стул вот припасен.
Японское посольство проявило сдержанный, но заметный интерес к сообщениям о стратегических запасах руд в непосредственной близости к морскому побережью советского Дальнего Востока. Эрих Утль и Баяндин были вызваны в Берлин, и тут проинструктированный курсант нарисовал красноречивую, специально для японских ушей, картину неведомого большевикам, громадного месторождения в нехоженой тайге.
В Токио полетела депеша.
Она заставила чиновников Доихара поднять пыль архивов и заново вчитаться в старые донесения лейтенанта Дзудзи, где также однажды мелькнуло слово Эворон. Случайность? Как случайны и расплывчаты данные ведомства Канариса? Но две случайности, пересекаясь, уже навевают мысль о достоверности.
Посольство пожелало иметь более веские доказательства, если германская сторона ими располагает. Германская сторона могла предложить только следующее: пригласить японского представителя для присутствия на выборочных допросах пленных русских солдат-дальневосточников, хотя их было мало.
Эрих Утль и гауптман, конечно, сомневались, что летчик Неверов, даже в том случае, если что-то и знает о меди, будет на допросах откровенен — пленный политрук уже показал себя упрямым фанатичным человеком. Оставались в запасе новые допросы третьей степени. И тогда курсанта Баяндина осенило:
— Господин обер-лейтенант, — обратился он к Эриху во время традиционной вечерней прогулки вдоль крепостных стен. — Насколько я понимаю, японцев надо убедить в точности моих сведений?
— Вот именно, — вздохнул разведчик, — вот именно.
— И вы опасаетесь, подтвердит ли их наш Неверов?
— Боюсь, что так.
— И пусть не подтверждает!
Эрих Утль остановился, обернул лицо к курсанту.
— Пусть он изо всех сил старается скрыть то, что ему известно…
— Продолжайте, Баяндин.
— Разве может быть лучшее доказательство, чем желание скрыть, умолчать, избежать ответа на четкий вопрос?
Обер-лейтенант подумал, помолчал, снова подумал и взял курсанта об руку (Баяндин густо покраснел от удовольствия), как равного.
— Смелая и умная мысль. Я буду ходатайствовать о присвоении вам чина унтер-офицера нашей армии.
— Благодарю вас, господин обер-лейтенант, поверьте, я никогда этого…
Эрих поднял указательный палец.
— Признательность потом. Нам следует тщательно продумать вопросы, которые мы предложим Неверову в присутствии японца. Он, кстати, уже выехал сюда. Для нас он — полковник Фукуда… Запомните…
Павел сел на предложенный стул, слушал — Митьку увещевающего:
— Сам видишь, землячок, молчать тебе расчета нет. Можешь оставить себе на память сведения об эскадрильях и самолетах-аэродромах. Поговорим про другое, например, про родное мое село Пермское, про стойбище Эворон, про город Юности — так величали Комсомольск, помнишь?
Неверов усмехнулся:
— Не забыл?
— Так я тогда сам молодой был, как забыть! Предупреждаю: цацкаться с тобой господин обер-лейтенант больше не желает. Или отвечай, или крыс в овраге кормить будешь.
Павел и сам решил поговорить. Сейчас, когда появилась возможность, нет, точнее так — надежда на действие, когда нашлись товарищи — надо бы продержаться, выжить.
— Про Пермское, что же, не отказываюсь…
— И про Эворон?
— Про Эворон рад бы, да не бывал там, не знаю.
Японец напрягся, подался вперед.
— А ты вспомни, помозгуй, — уговаривал Митька. — Как не бывал? Стойбище нанайское, Эворон, вверх по Силинге, верст сто, не бывал? Ну сто с небольшим гаком, а? Уважь… Ну ладно. Покуда выкладывай про Комсомольск, что вы там отгрохали…
— Хлебопекарню отгрохали, это точно. Школу. Парк с музыкой.
Митька хотел ударить Неверова, но Утль предупреждающе поднял указательный палец.
Теперь их оставили вдвоем, только охранник неторопливо шагал взад-вперед за дверью по коридору «амбулатории».
— Подымить хочешь?
— Покурил бы…
— На, сигаретки настоящие, всамделишные, египетское зелье — ты таких не нюхал ни тут, ни в Союзе. Курни, землячок.
— Бросил бы тамбовского лапотника ломать. Специально для меня стараешься? Или для них — чтоб больше верили?
— Для тебя, — вздохнул Митька и коротко рассмеялся. — Они мне верят.
— Напрасно… Я кадровый офицер, политработник — на кой хрен твой кулацкий жаргон?
— И ты неизящно выражаешься… Может, тоже отбывал? Жаргон мой не хули, не осуждай. Человек слово любит. Это я на всю жизнь там понял, когда парашу девять лет таскал да табуретки шкуркой зачищал. Человеку понятное, подходящее ему слово скажи — что хошь сделает. Тамбовскому лапотнику — тамбовское скажи, интеллигенту товарищу Фельдману из еврейского казачества — про классовую борьбу. Вру я, что девять лет парашу таскал, на второй год бросил — другие за меня стали таскать. Фельдман таскал. А все слово проникновенное, землячок…
— Выходит, и там неплохо жил?
— Жил вроде пропагандиста. Только муторно очень. Одно утешало: крепких людей вы на засове держали. Себя вчистую обкрадывали.
— Это ты крепкий?
— Я, Паша. Раскинь умом: кто тут тебя египетской сигаретой потчует? Кури, кури — еще дам. А ты передо мной, кадровый, синий от холода скрючился и с битой мордой, рука вот… Кто крепче-то оказался?
— Дурак ты.
— Калечить тебя запретили…
— Временно, Митя, наверстаешь…
— Не тот, не тот у нас разговор…
— А почему запретили — не знаешь?
— Про Эворон хоть малость вспомнишь — объясню.
— Предположим, вспомнил…
— Что вспомнил, что? — жадно спросил Баяндин.
— Выходит, на самом деле он фрицев интересует…
— Их все интересует. Хозяева! Ты расскажи им про Эворон, про Ржавую падь, про Комсомольск расколись, только-то — и будешь жить, человеком. Или глаз у тебя нет? За что терпишь? За собрания-совещания ваши, за жлобов в президиумах, за землю испоганенную, за баб ваших, что под песню костыли в шпалы заколачивают? Видал, крутили нам кино, свободной жизнью прельщали — положил я на такую жизнь…
— Другой захотел?
— Настоящей. Чтоб жлоб со мной из одной миски не жрал. Глотку не драл под ухом. Не грязнил. Вспомни, что с Пермским сделали…
— Город сделали, будь спокоен.
— Будь спок, надо говорить. А трамвай там у нас пустили? По сопкам? Без трамвая социализма не бывает.
— И трамвай. Чем плохо?
— А ты в глаза им погляди, тем, что в трамваях сидят. Пустые глаза-то. Как у бурундуков. Всю Россию вы бурундуками пустоглазыми заселили. Зверюшки немые, послушные, полосатые, вроде тебя, — усмехнувшись, Митька кивнул на робу Неверова, — каждый свою норку роет, на солнышко радуется, и не понять ему, что бурундук он, не зверь, не лиса, не волк! Слушай, я там в Пермском штуку сообразил и человека одного хорошего научил: норки у бурундуков подчищать. Заберу орехи — и готов бурундук. Околевает по заказу, без писку, сам себя жизни решает. Оставишь чуток орехов — живет, надеется…
— Ты-то на что надеешься? Волком себя считаешь?
— Не обо мне речь, о тебе. За меня, землячок, — Митька поднялся во весь рост, хрустнул костью, — не волнуйся, за меня родитель мой покойный отволновался. В барак сейчас вернешься. Обер-лейтенанту список заводов потребен, схема города — так ты изобрази! Об Эвороне все что знаешь — тоже. Возьми бумагу. Бери, бурундук!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Уважаемый руководитель!
Я исключаю возможность сколько-нибудь значительного наращивания тяжелой индустрии в нашем районе, особенно сейчас, когда все трудоспособное мужское население мобилизовано на фронт и, предположительно, в состав частей, дислоцированных здесь вдоль границ. Это первое.
Второе — нет признаков, как я уже сообщал, рудоразработок, без которых металлоемкая промышленность мертва.
Третье — исключаю доставку сырья из европейских районов, так как весь подвижной состав, и это естественно, используется под перевозки военного характера.
Я хорошо сознаю, уважаемый руководитель, что контроль за перечисленными вопросами — моя главная, основная задача здесь. Сделанное мне напоминание о расходах, которые уже много лет империя несет на организацию моей работы, воспринимаю как приказ резко активизировать наблюдение за экономикой большевиков. И я прилагаю всю энергию для выполнения приказа.
Сведения, полученные от Вас, о предположительных рудных запасах в районе Эворон идентичны слухам, проверкой которых я занимался шесть лет назад. Организовать повторную проверку в сегодняшних условиях затруднительно, мое передвижение, особенно в район Комсомольска, нуждается в веской мотивировке. Местоположение стойбища Эворон мне не известно, на региональных географических картах он не обозначен. Поэтому считаю разумным принятое уже решение о присылке сюда проводника.
Было бы целесообразным снабжение его аппаратурой геологоразведочного назначения, чтобы осуществить начальные измерения, разумеется, если речь идет о магнитных рудах.
Считаю неприемлемым предложенный дружественной стороной вариант присылки самолета типа «Арадо» с проводником на борту. Весьма затруднительно будет подыскать пригодную, даже небольшую по размерам площадку для его посадки. Ровные участки вдали от освоенных мест покрыты марями, как здесь называют болота. Позволю себе напомнить, чем закончился несколько лет назад полет в наш район известных авиаторов-женщин Осипенко, Гризодубовой и Расковой. Их машина, характеристики которой вполне сопоставимы с характеристиками «Арадо», вынуждена была совершить посадку с поднятым шасси на болотистый участок, и только меры коллективного спасения (что в нашем случае исключено) сохранили жизнь летчицам. Советские газеты подробно информировали о скитаниях одной из этих женщин в течение недели по тайге в условиях голода.
Кроме того, самолет Осипенко, Гризодубовой и Расковой, благополучно доставив их на восток, уже не мог повторно взлететь и лечь на обратный курс по причине отсутствия пригодной взлетной полосы в месте приземления. Машина была транспортирована в один из индустриальных центров.
Следует иметь также в виду, что все перечисленные сложности отягощаются сегодня особенностями военного времени и усиленным приграничным наблюдением.
Исходя из этого, возьму на себя смелость рекомендовать Вам следующий вариант: доставка гостя должна быть осуществлена подводными средствами в известный Вам район. Если это технически осуществимо, я продумаю и сообщу Вам в кратчайшие сроки детали встречи и маскировки. Но для этого я должен быть немедленно осведомлен о данных проводника, чтобы подобрать здесь подходящий эквивалент. Рост. Вес. Размер обуви.
В случае, если мое предложение будет отклонено и принят вариант «Арадо», следует запланировать акцию на один из зимних месяцев, когда мари затвердевают. Гостя и пилота на непредвиденный случай следует снабдить запасом концентрированных питательных веществ, например, шоколадом марки «Кола».
Эрих Утль получил нагоняй от гауптмана — пленный комиссар не дал пока пригодных сведений о Дальнем Востоке.
Правда, гауптман подтвердил, что японец, четыре раза присутствовавший на допросах Неверова, доволен, он оценил то упрямство, с которым пленный уклонялся, причем неумело и демонстративно, от дачи сведений об Эвороне. Полковник отбыл в Берлин в полной уверенности, что русским есть что скрывать.
Но вторая половина задачи оставалась невыполненной. Берлин торопил подготовку агента-проводника для заброски на Дальний Восток, наступал ноябрь, холодный русский ноябрь, бараки «лазарета» занесло колючим снегом, а Баяндин все еще беседовал с Неверовым в игривом стиле (что было первоначально одобрено гауптманом).
Пленного пока берегли, наказав всего раз, когда вычерченная им схема Комсомольска, его транспортных коммуникаций и промышленных объектов оказалась после проверки фикцией, плодом наглой фантазии и попыткой ввести в заблуждение. Экзекуцию проводил чахоточный надсмотрщик на козлах посреди двора «лазарета», все узники были построены на плацу.
— Говорил же тебе, пришить этого блокмана надо! — сокрушался вечером одессит Вова, приводя Неверова в сознание. — Что они хотят от тебя, политрук?
— Шкурой хотят сделать.
Получив нагоняй, Эрих Утль, соответственно, адресовал его с удвоенной силой своему помощнику, пригрозив, что в случае провала с летчиком отправится на Дальний Восток он, Баяндин. Митька изъявил готовность выполнить любой приказ Германии, но испугался — он понимал уже, что операция предстояла мало сказать рискованная — из нее даже в случае успеха выпутаться живым будет трудновато. После выполнения задания, как только он укажет Эворон, уберут его — чего проще…
Решено было резко изменить тактику и перейти к мерам устрашения.
— Но повторяю, Неверов должен быть цел и здоров, готов к походу.
— Как так, господин обер-лейтенант? Что за меры устрашения получатся?
— Больше фантазии, Баяндин. Приведите сюда кого-нибудь из свежих, например, кавказца, привезенного на той неделе.
Это был спортивного сложения парень из Кобулети, сбитый в ночном бою под Москвой. Захваченный, как и Неверов, после прыжка с парашютом. Павел так и не узнал, как зовут грузина. Митька привязал его к подлокотникам кресла в «амбулатории», в соседнем кресле, напротив, поместили на привязи и Неверова. Закатав рукава на полосатой тужурке грузина, Митька рассек ему вены на запястьях кончиком тесака, и парень медленно умер, истек кровью, бледнея и клонясь. Неверов рванулся из кресла, ударил Митьку головой в живот. Баяндин сел на пол, обматерил Павла, но не тронул, велел увести и пообещал:
— Ты сегодня видел репетицию своей смерти, бурундук!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Наступление советских войск под Москвой дальним отголоском артиллерии докатывалось сюда, на железнодорожную станцию Жиздра и укрепленный район рядом с нею. Положение в «лазарете» обострилось — готовясь к отходу, немцы в спешном порядке отправляли в тыловые концлагеря всех, кто мог ходить и работать. Начали казнить тяжелобольных. Повисла угроза гибели и над членами подпольной группы.
Не трогали пока только больных в тифозном бараке. Эта хибарка стояла на отлете, над самым оврагом, там мучились, гибли в сыпняке десятки людей: надсмотрщики и паче того — немцы не заглядывали туда, боялись заразиться. Хибарка не отапливалась, сюда не носили баланду; зачем кормить обреченных? Хибарка с ее обитателями будет уничтожена.
Чтобы избежать угона в Германию, Неверов предложил всем желающим добровольно перебраться в барак смертников и заразиться тифом. Тогда будет хоть какой-то, пусть малый, шанс дождаться своих — они уже близко, судя по канонаде. И, подавая пример, первым переполз ночью к больным сыпняком. За ним тот же путь проделал одессит Вова.
Утром здесь уже находилось десять новичков.
Баяндин, придя за политруком, не застал его на положенном месте. Переполошился. Но к тифозникам зайти не решился, побежал докладывать о случившемся обер-лейтенанту. Эрих Утль побледнел. Вежливый Эрих Утль ударил Баяндина по щеке и приказал вытащить из тифозного барака Неверова, иначе… Курсант замотал лицо шарфом, выдохнул и шагнул в хибарку возле оврага. Политрук лежал в гуще слабо шевелящихся тел. Митька отступил. Было искушение всадить в этот рассадник заразы полную обойму, но сдержался. Может быть, прибегнуть к помощи врача? Доложил свои соображения обер-лейтенанту, тот отправил вестового в укрепрайон разыскивать фельдшера.
Бои неотвратимо приближались к станции.
Следующей ночью у Неверова и еще трех пленных из подпольной группы начала повышаться температура. Крепились из последних сил. Готовили в ознобе оружие: точили о кирпич железные прутья, вытащенные из решеток на окнах, присыпали снегом загодя припасенные камни. Один из летчиков, в молодости переболевший тифом и теперь симулировавший хворь, установил наблюдение за дорогой возле лагеря. По ней спешно, с погашенными огнями, драпала на запад немецкая техника.
Командование отступавшей части не могло анализировать действий русских. А будь у него такая возможность, оно бы с удивлением обнаружило, что стремительные танки Красной Армии, сметая все на своем пути, почему-то обходят стороной пристанционные постройки, в которых оборудован «лазарет».
Наблюдатель сообщил политруку, что в «амбулатории» подозрительно суетятся. Очевидно, ждут команды об уничтожении всех оставшихся узников. Вот из подвала «амбулатории» несколько солдат подтащили к сторожевой вышке ящик с патронами.
Неверов дал приказ действовать. В темноте трое человек, изнывающих от озноба и высокой температуры, поползли по снегу к кирпичному зданию и перепилили телефонный провод.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Митрофан Баяндин взял в руки офицерскую книжку, что протянул ему Эрих Утль.
Это был безупречный, подлинный документ. Недели две назад он принадлежал танкисту Красной Армии Соболеву Дмитрию Илларионовичу, контуженному и покинувшему горящую машину. Соболев был расстрелян снайпером и долго лежал на снегу ничком. Потом рука в кожаной перчатке перевернула убитого танкиста на спину, расстегнула комбинезон и вытащила из нагрудного кармана офицерскую и орденскую книжки, талоны на декабрьский паек.
Митька не знал, как выглядел в натуре этот Соболев — в книжку была уже вклеена его фотография в советской полевой гимнастерке. Вслед за тем обер-лейтенант передал Баяндину свидетельство о ранении в плечо и направление в тыловой госпиталь, где уже были проставлены и скреплены печатями сроки поступления и выписки, а также заключение: подлежит демобилизации по ранению.
Эти документы следовало предъявить в военном комиссариате по месту будущего постоянного проживания.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Телефон в «амбулатории» упрямо молчал. Немцы искали повреждение во внутренней проводке, искали на улице — во внешней, не нашли. Вова хорошо замаскировал место распила.
Опустела дорога, по которой ночью и утром ушли германские бронетранспортеры и грузовики, ощетинился глыбами бетона взорванный укрепрайон, а комендантский взвод в лагере все медлил, не решался без приказа покинуть свой пост. Дымил у ворот «лазарета» легковой автомобиль Эриха Утль, урчал крытый грузовик — телефон молчал.
Увидев на горизонте танки, комендантский взвод во главе с обер-лейтенантом и фельдфебелем, бросив оружие, побежал к машинам.
Но на солдат и охранников отовсюду — из укрытий в сугробах, из оврага, из ниш в стене «амбулатории» — бросились изможденные люди в полосатых тужурках. Отбиваясь, охранники теряли дорогие секунды.
Неравный рукопашный бой был молчалив — крик требовал сил, а их осталось совсем немного у каждого из узников, ровно столько, чтобы сомкнуть пальцы на ненавистной глотке, вскинуть руку с зажатым камнем, вцепиться зубами в чужую дрожащую плоть.
Раздалась одинокая автоматная очередь — Митрофан Баяндин полосовал по тифозному бараку. Лимузин Эриха Утль сорвался с места и помчался в снежных вихрях. Взвизгнула передача грузовика, он тоже грузно тронулся вслед за офицерской машиной.
— Шнелль, шнелль! — кричали оттуда Баяндину.
Митька с окровавленной, расцарапанной щекой рыскал по двору «лазарета», отбиваясь локтями и прикладом шмайсера от полосатых людей — искал Неверова.
— Шнеллер, руссиш швайн! — орал грузовик.
Баяндин затопал наконец за машиной. Догнал, ухватился за протянутые ладони. И уже в кузове, обернувшись, увидел-таки коренастую фигуру комиссара — узнал по руке на перевязи. Вскинул автомат.
Очередь прошила Неверова наискось от плеча до бедра.
А к «лазарету» уже бежали наши танкисты.
Молоденький лейтенант, сорвав с головы шлем и упав на колени, принял рапорт у лежащего на красном снегу скуластого человека.
Политрук говорил прерывистым шепотом, перечислял имена членов подпольной группы. Силы покидали его, жар застилал глаза.
Лейтенант подхватил Павла и понес к танку.
Не донес живого.
Первой военной весной два охотника вышли на промысел нерпы в Татарский пролив. Два охотника вернулись обратно на берег.
Двигались они по-прежнему порознь, поодаль друг от друга. Тот, что пониже ростом, тащил на нартах добычу — пятнистого тюленя-ларгу. Высокий скользил налегке.
Углубившись в заросли, сблизились и пошли лыжня в лыжню. Покто прокладывал дорогу, почти не оборачиваясь, Баяндин следом, тяжело дыша, еле поспевал за маленьким эвенком. Изнывал от желания заговорить, но не знал, с какого боку подступиться. Кто их разберет, этих желтолицых, еще не так поймет. Да и на разведчика он что-то мало смахивает — заросший, вонючий по-собачьи, косица, как у… Как у кого? «Как у шамана! — вспомнил Митька свое далекое детство. — Как у шамана в стойбище Дземги! И эворонский такой же был».
Решив, что не стоит терять достоинства, да и настоящей русской речи от недоростка не добьешься, Баяндин принялся негромко насвистывать и поглядывать по сторонам.
Дивной красотой встретила его родная, черт ее забери, землица. Пологие горы в просвете стволов облиты розовым вечереющим солнцем, зернистыми шапками лежал снег на еловой мелюзге, а там, в излучине реки, уже подтаяло, тихо лучились лужицы и старицы. Порхали над головой, едва не задевая, вспугнутые лыжным скрипом снегири. На опушке леса, которой шли, мелькали заячьи следы.
— Что за речка, милый друг? — не выдержал гость. — Название христианское имеет?
Покто не ответил, мерно работая крутыми, низко посаженными бедрами.
«Глухой, что ли? — подумал Баяндин и обозлился. — Придурок косоглазый, не соображает, кого ведет».
Митька вспомнил свое головокружительное путешествие сюда по Средиземному морю, по Суэцу на либерийском сухогрузе, где с ним обращались почтительно и предупреждали любое желание. Памятуя инструкцию Утля, он старался проявлять поменьше желаний. Спиртного не просил, ибо не любил. Налегал на фрукты, с ними в России было туговато, он уже позабыл, какого вкуса яблоко. Либерийский харч включал в себя и апельсины, и хурму, и греческие маслины. В одном из портов на восточном побережье Африки (полуголые черные бабы, мучные бананы, пальмы на песчаных пляжах, очуметь можно — вот бы рвануть!) его пересадили на японский военный транспорт, поместили в отдельной тесной каюте — повернуться негде, угощали горячим сакэ, гадостная кислая дрянь, кормили на убой почему-то американской консервированной колбасой (трофей — догадался Митька), но из каюты не выпускали. Транспорт болтало, швыряло на южных широтах. Баяндин выл от морской болезни, его выворачивало американской колбасой. Приходил молчаливый матрос-японец, чистенько все убирал и, не сказав ни слова на непотребство, бесшумно удалялся.
В Нагасаки он с месяц жил на берегу живописной бухты, один в старинном домике под черепичной крышей и с террасой, выходящей на море, неподалеку от католического собора Оура (так себе церквушка, разве что вся в пальмах и подстриженных кустах). Бухту окружали волнистые зеленые сопки и островки, стоял февраль, не верилось, что рядом — снежная Россия, каждое утро на террасе, в глиняном кувшинчике, появлялся свежий букетик цветов, вроде подснежников, но духовитее.
И так же незаметно появлялся каждое утро щуплый человечек по имени Таро, хозяин дома, переселившийся на время пребывания здесь русского гостя к своей сестре в другой район города. Если бы не Таро — сгорбленно-услужливый, в темном старом кимоно — Митька бы свихнулся: не с кем было слова перемолвить. Таро же говорил по-русски.
По этой причине сразу и остро Баяндин заподозрил в нем соглядатая из японской разведки — не могли же оставить его здесь без присмотра?
Но чем больше принюхивался он к хозяину домика, тем больше успокаивался. Таро был стар, нелюбопытен, он окучивал и поливал свои грядки в маленьком палисаднике и торопился незаметно исчезнуть — задерживался разве что по митькиной просьбе. Убедительно для Митьки было и то, что хозяин домика вовсе не скрывал знание русского языка, наоборот — сам объяснил, что когда-то владел прачечной во Владивостоке, обслуживал торговый дом Чуркиных.
На паях с сестрой Таро держал в бухте маленький заводик по производству сакэ — убыточное дело — поскольку к началу войны с американцами по всему побережью расплодились современные винокуренные предприятия, снабжавшие армию и производившие сакэ декалитрами в металлических баках, то, по мнению Таро, было кощунством.
Японец возбуждал любопытство.
Желая окончательно убедиться, с кем он имеет дело — соглядатаем или вправду виноделом — Баяндин невзначай попросил показать ему этот самый заводик. И Таро с удовольствием согласился.
Он привел Митьку к дощатому полутораэтажному бараку с подвалом, в котором на подставках полулежали конические бочки из белого кедра, в них и приготовлялся напиток по лучшему методу, принятому в эпоху Эдо, восходящую к началу семнадцатого столетия. В подвале было холодно и сумрачно, ему поклонилась пожилая женщина — неотличимая от Таро, если бы не узел седоватых волос на затылке — то же кимоно, та же морщинистая кожа на усохшем лице.
Из ее рук он принял фарфоровый кувшинчик и, не желая обижать хозяев, пригубил сакэ. Напиток показался ему куда приятней, чем на корабле, наверное, потому что в кувшинчике позванивали кристаллики льда, рисовое вино было холодным и резким на вкус. Он не сразу ощутил крепость, да и чашечка, поданная ему, была маленькая, неказистая, с наперсток.
Извинившись перед гостем, Таро принялся вместе с сестрой варить в чане свежую порцию риса для сакэ. Потягивая напиток, Митька разглядывал подвал — деревянную давильню с противовесом, лотки для просушки сваренного риса, фильтровальную бочку. Стоял здесь густой дрожжевой запах — но не русский, пивной закваски, а чужой — с кислинкой.
Недоумевая — как это понимать, что его надолго бросили, позабыли в этом городе — Баяндин стал по утрам наведываться от безделья в подвал Таро.
Сакэ с каждым днем казался ему все милее.
Алкоголь, которого счастливо избегал он и дома, и в Германии, сивушный дух коего не терпел сызмальства, здесь, в игрушечной Японии, нашел-таки лазейку в его здоровое нутро. Проник, притворившись кисло-сладким бальзамом, спутником мудрости, как говорил Таро.
— Его букет напоминает мадеру и херес. С древних времен мы ценим его особую нежность, подобную ласке женщины.
Сестра Таро улыбалась и кивала головой.
— Когда-нибудь, Митя-сан, я поведу вас на церемонию бракосочетания. Вы увидите, как юные японцы, жених и невеста, пьют сакэ из одной чаши. Достоинства нашего напитка несравненны, в нем — вкус и аромат Востока. Особенно хорош сакэ свежий, его нужно пить как можно скорее.
Баяндин принимал «наперсток» и соглашался:
— Распаляет. Лей еще…
— Сакэ нужно пить осторожно, — усмехался Таро, но нацеживал. — Один из наших богов был изгнан с неба, ибо, чрезмерно напившись, стал буйствовать. Вам же нужно быть осмотрительным, уважаемый Митя-сан…
Еще недавно его насторожили бы эти слова — откуда японскому самогонщику знать, каким Баяндину надлежит быть? Но напиток туманил голову, хотелось подмигивать, говорить и смеяться. Да и чего тут опасаться? Уже несколько раз Таро и его сестрица заботливо приводили Митьку к ночи домой, укладывали в постель. Приведут и на этот раз…
Обещанную Таро церемонию бракосочетания поглядеть не удалось, и от посещения хмельного подвала вскоре пришлось тоже отказаться: о Митьке вспомнили.
В обществе приехавшего сюда наконец бледноволосого офицера из германского посольства Баяндин несколько раз совершал неторопливый променад вдоль набережной узенькой реки, до знаменитого домика Гловера («Дом мадам Баттерфляй», — мимоходом сказал офицер, Митька понимающе кивнул, соображая — кто она, чья мадам?), подымались на холм Урагами. Было в японском городе уютно и ароматно. В память о нем тайно купил Митька на германские марки пухлый золотой перстень с хитро-загадочной мордой морского дракона. Бледноволосый сообщил Баяндину, где и как встретят его в России. Митька с грустью глядел на кукольных улыбчивых японских женщин (вот бы рвануть!), вздыхал.
Ночью его доставили в бухту, посадили на парусную яхту. Яхта бесшумно скользнула от причала и отвезла Баяндина далеко на рейд. Море тоже было тихое, черное, как ночь, он не сразу заметил вороненый бок субмарины…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Теперь, поглядывая на угрюмого спутника в кухлянке, похожего на шамана и кряхтя семенящего впереди на коротких, подбитых мехом лыжах, Баяндин негодовал, вызывающе посвистывал.
Нет, не глухой, обернулся все-таки, прошептал:
— Свистеть не надо. Деньги не будет.
И улыбнулся, показав крупные черноватые зубы. Митька сразу отошел душой, потеплел, наддал и поравнялся с Покто, пошел рядом, целиной.
— Скоро доберемся?
— Доберемся, однако, — ответил Покто.
Вскоре он завернул в глухомань, речка и горы скрылись. В тайге показалась старая, полусгнившая охотничья фанза. Покто скинул лыжи, приглашая Митьку последовать его примеру, растворил дверь. В фанзе холодно, но на нарах лежал меховой спальный мешок, был стол. На нем — завернутое в тряпицу сало, бутыль с мутноватой жидкостью, огарок свечи. Покто тарахтел по-русски, к удивлению Баяндина, довольно чисто:
— Поживете здесь несколько дней.
— По делу бы надо торопиться, — заметил Митька. Бедовать в холодной фанзе ему не улыбалось. — Передохнем и пойдем.
Покто отрицательно покачал головой.
— Патрули в горах. Пойдем, когда скажу.
Митька снова вскипел.
— Слушай, милый друг, ты мне не командуй! Понял? Мной сам Фукуда не командовал.
— Фукуда? — спросил Покто. — Не знаю Фукуда.
Он достал из щели в потолке фанзы промасленную карту, расстелил на столе перед Баяндиным и спросил:
— Где Эворон?
Митька прищурился, нашел на карте Комсомольск, хотел было уже ткнуть пальцем куда надо — выше и левее, но раздумал:
— Сам покажу. По карте не разумею.
— Что-что? — спросил японец.
— Спрячь свою карту. Придем в Комсомольск, а там недалеко.
Покто удовлетворенно кивнул. Комсомольск — это вполне согласуется с его планами.
Оставив в охотничьей фанзе гостя и обещав наведаться через день-другой, лейтенант Дзудзи, стойко презирая ломоту в пояснице — благоприобретенный радикулит, еще полночи шел на запад, в орочский поселок Уську, к себе домой.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Здесь теперь остались одни женщины с малыми детьми да старики. Молодые охотники-орочи ушли добровольцами на фронт. Учитель Николай Павлович Сидорцев, уже поседевший, кавалер ордена Ленина — за труд по возрождению лесного народа и за создание первого русско-орочского словаря, выполнял нынче по совместительству и обязанности председателя поселкового Совета.
Сикау Покто избегал его — учитель все негодовал, что Покто игнорирует школу, убеждал: даже старый Батум освоил грамоту, не побоялся, и пишет теперь внуку большие письма на фронт! А ты что же? Гляди, тоже седеть начал, а все лесным зверем…
Поменьше видеть его, учителя.
А письма от Тончи Батума приходили и в школу. Хорошо воевал ороч.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Встречал Тончи Батум на войне людей, которые становились ему близкими, как дед, как учитель Сидорцев, как тот скуластый отчаянный пилот, что прилетел в Уську голодной зимой на маленьком самолете и впервые поднял Тончи в небо.
Дымное, страшное небо окружало здесь ороча, но оставался он весел. Потому что встречал на войне настоящих людей.
Были они словно самой судьбой предназначены для восхищения и славы. Как и все, несли службу скромно и терпеливо. Ходили, как и все, в выгоревших гимнастерках, хлебали кулеш из котелков. Но был на этих людях какой-то отблеск завтрашней судьбы, было в их облике предчувствие взлета.
Таким полагал Тончи и своего командира Ивана Шевцова.
Капитан — косая сажень в плечах, но в талии узок, шагает по гладкой ли дороге, по ухабистому проселку, развернув грудь, в каждом движении — сжавшаяся пружина, светлые глаза глядят с усмешкой. Разгадал Тончи эту усмешку: два года войны, два года невыносимого для многих напряжения не утомили капитана, но заставили жить в полную силу, а значит, весело. Будто спрашивают светлые глаза у людей, у войны: ну-ка, что еще?
Капитан Иван Шевцов — командир отдельного танкового батальона — вызвал к себе Батума на рассвете, когда в летнем лесу, вот уже две недели укрывавшем бронированные машины, плыл белый туман — дыхание безымянной речки, притока полноводной Сосны.
Клочья тумана оставляли на броне влажные следы, умывали ее. Так было каждое утро в течение этих двух удивительных недель. Недель спокойствия и неторопливых бесед, хвойного духа и постирушек, по которым ох как соскучились танкисты, недель отдыха и ремонта.
На языке военных сводок эти недели назывались по-иному: пребывание в оперативной глубине Центрального фронта.
В лесу было тихо, и, если бы не покалеченные боями деревья да не дальняя, едва различимая стрельба, можно было бы подумать, что все кончилось…
Тончи возник возле шалаша беззвучно, будто принесенный туманом. Когда он коснулся плеча командира — тот умывался, сам себе поливая из кружки, — Шевцов вздрогнул, но тут же спокойно сказал, не оборачиваясь:
— В разведке бы тебе служить, честное слово, не в танковых войсках…
И с удовольствием выслушал непременный утренний рапорт комсорга. Ороч, демонстрируя растущие успехи в русском языке, не упускал случая доложиться по всей форме:
— Комсорг отдельного танкового батальона младший лейтенант Тончи Батум по вашему приказанию прибыл!
Похож ороч на низкорослого мальчика, командиру до плеча не дотянется, и это сначала несколько расстраивало Шевцова. Ну что за комсорг при таких габаритах? Танкисты люди крепкие, жилистые — металлисты, а этот словно подросток. И физиономию имел Тончи круглую и улыбчивую.
Так было сначала, но через пару недель после прибытия в батальон невидный ороч вытащил на себе с поля боя раненого стрелка-радиста Рожнова, сержанта двухметрового роста, и батальон с удивлением убедился, что Тончи-то — ничего, Тончи крепенький, обманчивая у него внешность. Совсем обманчивая. Думали — молоденькому младшему лейтенанту лет восемнадцать, оказалось — все двадцать два. Не Тончи получается, а товарищ младший лейтенант, или Тончи Ядингович. Но комсорг сразу пресек все поползновения именовать его столь витиевато, тем более, что отчество танкистам не давалось.
— Я — Тончи, — сказал он. — Для дочки Тончи, для деда Тончи, для всех Тончи, однако.
— Что — однако? — не понял кто-то.
— Однако на орочском языке — друг, — пояснил Шевцов. Тончи улыбнулся, но поправлять командира не стал. Зачем?
Однажды, еще в 42-м, спас Батум безнадежную машину, вывел ее по болоту, хотя преследовали танк, за рычагами которого сидел ороч, три вражеские машины. Принять бой Тончи уже не мог, был расстрелян весь боекомплект. Оставалось одно — уходить.
С дальней высотки видел Шевцов в полевой бинокль: идет комсорг по кромке болота, петляя, постоянно меняя направление и скорость. Разрывы снарядов оставляют его невредимым. Одна из «пантер», в пылу погони не рассчитав флангового обхода, провалилась в распадок между кочками и отстала. Выслать помощь Шевцов не мог — и Тончи понимал это. Выслать помощь — значило рассекретить укрытие, где батальон ожидал дозаправки. Командир мысленно попрощался уже с экипажем танка Тончи Батума. И зря. И второго преследователя загнал комсорг в трясину. А третий сам повернул назад.
Вот после этого болотного рейда и стал Батум общим любимцем в батальоне.
Хорошо быть общим любимцем! И шутке твоей люди радуются, и серьезное слово поймут. А шутить Тончи любил. Историй он знал множество, не только про Дальний Восток, но и про не менее дальнее Семиречье, где после призыва на воинскую службу пришлось ему носить гимнастерку. Историй множество, и все диковинные, и все про себя. И так получалось по его рассказам, что всегда попадал он, Тончи, впросак.
— Идем мы утром на перехват Ибрагим-бека, а у меня живот болит, как у ишака, который зеленых колючек наелся…
— Постой, постой, Батум, какой перехват, какой Ибрагим?
— Э, совсем ты молодой, ничего не знаешь, — укоризненно качает головой ороч, морщась от предложенной кем-то трофейной сигареты. — Ибрагим-бек большой воин, большой враг был — банда у него была в Таджикистане, последние басмачи на нашей земле…
— Когда же это было?
— Ты еще под стол пешком ходил, — кивает Тончи восемнадцатилетнему радисту. — Болит живот у всадника — никуда не годится всадник. Оставили меня наши в кишлаке. Полежал я, слышу — топот. Прибегает человек без чалмы, с бритой башкой, маузер мне в живот толкает: «Кто такой?» А у меня живот — как у ишака, который…
— Зеленых колючек наелся, — хором подсказывают танкисты.
— Правильно. Умираю, говорю, однако, вот какой я человек, бедный мусульманин, говорю, большевики в Мекку не пускают. «Замолчи», — зашипел он, и рукой мне рот зажимает, шума боится. Ага, думаю, стрелять ты не будешь, однако, раз шума боишься. Подождал, пока он отвернется и накинул ему на голову одеяло…
— И что?
— Ничего. Выговор командир дал. За то, что про Мекку говорил: и врагу врать не надо. Военная хитрость, отвечаю. Хороший был командир, погиб там на Памире…
— А бритый — кто был?
— Как — кто? Мюрид Ибрагим-бека.
— Какой мюрид?
— Э, совсем ты молодой, ничего не знаешь… Мюрид — ученик, однако!
Весело, почти напевая, — как мастеровитый плотник за верстаком — делал Тончи свою комсомольскую работу: проводил собрания и политинформации, беседы с молодыми бойцами о маскировке, о бдительности, об экономии горюче-смазочных материалов. Подбирал в батальоне толковых агитаторов и вместе с ними устраивал читку газет — непременно со своими комментариями, с боевыми воспоминаниями и подобающими историями.
А вот про эту черноземную землю, где дрался сейчас батальон, ничего не знал Батум, и не шли в ход личные наблюдения. Скучные беседы получались.
Здесь, на берегу сонной безымянной речки, фронтовая судьба дала батальону летом 43-го небольшую передышку, и Батум хотел в полной мере использовать ее для подъема боевого духа уставших танкистов. Но маловато было материалов для бесед! Правда, из штаба бригады поступали документы и газеты, но Шевцов знал, что его комсорг воодушевляется, только располагая запасом личных наблюдений.
Вызвал его ни свет ни заря не случайно. Выслушав рапорт «по всей форме», который с удовольствием произносил ороч, капитан сказал:
— Трофейный «шевроле» на ходу? Порядок. Бери шофера и жми в квадрат шестнадцать.
— Квадрат шестнадцать, если не ошибаюсь, Бутурлиновка?
— Точно. Ночью звонили — бригадное совещание комсоргов.
— Так у меня беседа сегодня с личным составом!
— Перенести надо. Поезжай. И землю погляди по дороге, людей послушай.
Получилось так, что в результате недолгой поездки узнал любознательный Тончи, как и рассчитывал Шевцов, немало интересного. И в том числе проведал о Шиповом лесе. Возвращаясь в расположение батальона, уже знал, как построить завтрашнюю беседу с молодыми танкистами…
Течет неподалеку от Бутурлиновки, в самом сердце России, чистая рыбная речушка Осереда, как две капли воды похожая на ту безымянную, что в расположении батальона. Таких речек множество в лесостепном черноземном краю, питают они Дон и Сосну, Оку и Волгу. Окружена Осереда ромашечными холмами.
Деревенька, где проходило совещание комсоргов, имела необычное, странное для орочского уха название — Гвазда. Сиротливо выглядела полусожженная деревня, черная и обуглившаяся, среди зеленого царства дубрав, у речного откоса. А на той стороне реки, у сломанного железным ударом молодого дуба, увидал ороч плачущего старика.
— Какое горе, дедушка? Скажи, меня Тончи зовут.
Поглядел старик на маленького узкоглазого офицера, потом кивнул на сломанный дуб.
— Вот оно горе, сынок, вот она беда…
— Зачем плачешь, однако? Дерево не человек. Новое вырастет.
— Ты погляди, какое дерево, сынок, погляди…
И впрямь, не видывал еще дальневосточник таких могучих дубов. Прямые и стройные, как сосны, уходили они высоко в поднебесье, так высоко, что листья на дальних кронах теряли очертания, сливались в зеленое облако. Тут и там валялись аккуратно спиленные деревья в три обхвата, на некоторых свежих пнях сохранились фанерные таблички.
— Именные это дубы, заповедные, — пояснил старик. — Я тут егерем всю жизнь прослужил, берег их, да вот не уберег. Тягачами фрицы вывозили, а что не успели — погубили, — и он кивнул на сваленный лес.
Рассказал еще егерь, что насчитывает история леса почти три столетия, а является он — ни много ни мало — отцом первого российского флота. Еще петровский указ запретил любую самовольную порубку леса в этом районе. Сюда переселили мастеровых крестьян из Тульской и Орловской губерний. И возникли вдоль берега Осереды необычные села: в Гвазде делали гвозди; в Клепове тесали доски, клепку для судов первого флота; в Пузеве жили мастера по днищам судов, «пузам»; в Чернавке — смолокуры и красковары. Каждая деревня стала как бы отдельным цехом, откуда детали волоком переправлялись на воронежские верфи.
Впоследствии, в сражении под Азовом, турецкие ядра даже при прямом попадании в мачты русских кораблей только царапали их, но переломить не могли…
Почти три века берег народ единственную в мире рощу прямоствольных дубов. Где только не вырубали в царские времена леса купцы и промышленные люди — Шипов лес был охраняем древним петровским указом. После Октября образовали здесь государственный заповедник, начались работы по расселению уникального дуба в других местах, повезли саженцы даже на Дальний Восток. И первыми замахнулись на Шипов лес — эти, фашисты…
Тончи подсадил старика в свой «шевроле», и они объехали то, что осталось от великой дубравы. Урон ей нанесен был большой. Но в спешке отступали отсюда оккупанты — центральная часть леса почти сохранилась, только крупные, самые видные и старые дубы опалены огнеметами.
— Погоди, дедушка, — твердил Тончи, — добьем их — все вместе спасать твой лес будем. Восстановим! Верно говорю!
— Добьем ли их сынок, выдержим?
Тончи отвернулся, чтобы старик не видал его глаз, и сказал тихо:
— Добьем дед, не сомневайся.
И добавил еще тише:
— Выдержим. Даже при прямом попадании…
Вернемся в март 1942-го.
«Уважаемый руководитель!
Гость прибыл, и мы без промедления направляемся дальше.
Рассчитываю в результате рассеять также и Ваши опасения относительно заводов, упоминаемых в моем предыдущем письме. Придерживаюсь прежней аргументации и готов нести полную ответственность за свои выводы о русской индустрии. Позволю себе подчеркнуть главное: сооружение и эксплуатация русскими названных предприятий в интересующем нас городе в условиях почти полной мобилизации мужского населения невозможны.
Почти за месяц до написания этого письма в городе, который интересовал лейтенанта Дзудзи и людей, пославших Дзудзи в Россию, — в Комсомольске-на-Амуре — произошло событие, навсегда впечатанное в его историю.
В недостроенном, еще без кровли и окон, но уже прогретом теплом расплавленного металла мартеновском цехе грянул духовой оркестр. С тыльной стороны печи собрались почетные люди города, был здесь и однорукий Афанасий Бельды, пришла жена первого комсорга города знатного бетонщика Ивана Сидоренко, он сейчас сражался в пехоте и настойчиво требовал от жены весточек — как там дела с заводом? Пожилой сталевар при защитных очках поверх кепки суетился, определял готовность стали. Потом протянул ломик-пику одной из девушек, бывшей бетонщице из бригады Деминой:
— Давай, милая. Твое право!
Девушка ударила пикой в летку, в ту же секунду из печи хлынул в ковш ослепительный сноп металла. Люди бросились обнимать друг друга, женщины — их было большинство здесь — усталые, измотанные, худые от недоедания — плакали.
Они совершили невозможное: в кратчайшие сроки, в условиях нехватки рабочих рук, еды и транспорта, построен и пущен крупнейший металлургический завод «Амурсталь». Есть металл для танков и самолетов, металл для фронта!
А спустя небольшое время на аэродроме, где когда-то учился летать Паша Неверов, приземлился американский «дуглас». Комсомольск-на-Амуре посетил прибывший в нашу страну с визитом вице-президент США Генри Уоллес.
Заморского гостя и многочисленную его свиту возили по пустынному городу. С Амура дул резкий ветер, и один из спутников вице-президента настоятельно рекомендовал ему знакомиться с достопримечательностями Комсомольска сквозь стекла автомобиля.
Но в районе, по имени старого нанайского стойбища называвшемся Дзёмги, гость все-таки распорядился остановить машину и вышел в непогоду. Секла лицо морось. На сыром пустыре несколько женщин в кирзовых сапогах копали землю, добывая из нее маленькие картофелины.
Увидев легковые машины и высокого крепколицего человека в песочном макинтоше, женщины бросили копать и подошли поближе, чтобы разглядеть чудно́го гостя. Но вскоре вернулись к лопатам: вечерело, а дома ждали голодные дети.
Многое поразило вице-президента в дальневосточном городе союзной державы, не только сбитые, опухшие руки женщин на пустыре. Более всего был поражен Генри Уоллес, когда привезли его на новый, только что пущенный сталелитейный завод.
В мартеновском цехе, скупо освещенном в вечернее время, он обратил внимание на нескольких низкорослых сталеваров, снующих у печи. Когда отблеск раскаленного металла упал на лица этих рабочих, Уоллес отступил на шаг. Перед ним были дети.
Он подозвал ближайшего парнишку. Тот — белоголовый, с хохолком на макушке, чумазый сверх меры, в отцовской обуви — подошел степенно и по просьбе гостя представился, кашлянув в кулак:
— Алеша Войтович, подручный сталевара.
Уоллес обратил взгляд на второго мальчишку.
— Ваня Зборовский, — назвался тот, не отрываясь от работы. Уоллес хотел было потрепать Алешу по голове, но рука остановилась на полпути — не к месту, фальшивым оказался бы сейчас традиционно-покровительственный жест взрослого. И Уоллес это понял.
Уходя из цеха, он все оглядывался на маленьких сталеваров и качал головой:
— Какая тяжелая, какая трагическая судьба у этих детей! Я расскажу о них у себя на родине… Боже, что ждет их впереди?
Ждало этих мальчишек, заменивших ушедших на фронт отцов, отнюдь не то, что заставило пригорюниться американского вице-президента.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Медленно, с неохотой отступал март, первый военный март, и наконец растаял, изошел ручьями.
Пришел апрель, взломал лед на Амуре и тронулся в далекую дорогу к морю закаленный панцирь великой реки. Обрадовались мальчишки теплу. На подсохших пустырях замелькали их пестрые кепки — начался футбольный сезон. Взмыл к синему небу угловатый тряпичный мяч, главное мальчишечье развлечение военных лет.
Алеша Войтович той весной навсегда невзлюбил футбол.
После ночной смены, уставший до одури, до бессмысленной улыбки, возвращался он домой. Недалеко от завода, на поляне, его окликнули ребята со двора, бегавшие за консервной банкой. Алеша еле стоял на ногах, но, увидев игру, забыл про усталость. И кто-то, как назло, предложил:
— На ворота станешь?
Войтович оглянулся — нет ли поблизости кого из заводских — и занял место в воротах, обозначенных двумя кирпичами. «Пяток минут поиграю, — решил он, — и домой». Дома дожидалась мама и младший братишка.
Игра получилась ничего, приличная игра. Алеша два раза подряд взял почти «девятку». Потом уступил место в воротах другому пацану и перешел в нападение.
Домой притащился только к обеду. Полез в карман за хлебными карточками, полученными на месяц вперед, и побледнел. В кармане ватника было пусто.
Помчался назад, к заводу, на поляну, где играли в футбол. Ребята уже разошлись, задул вечерний ветер. Мальчишка ощупал каждую пядь земли на бугорке, где он скинул ватник. Потом облазил на коленях и всю полянку, разыскивая оброненную драгоценную бумажку — пропитание на целый месяц. Да где ее найдешь? Ветер, вон какой ветер…
На следующий день мастер допытывался у Войтовича, отчего он «повесил нос», почему работает вполсилы. Пришлось рассказать о случившемся.
Мастер надвинул ему кепку на лоб и ушел. Он потолковал со многими людьми в цехе. Кто дневную, кто двухдневную долю оторвал от месячного блока хлебных карточек. И принес мастер Алеше тридцать желтых бумажных квадратиков.
— Больше не потеряешь?
— Что вы, дядя Егор! — обрадовался подручный сталевара. — Где нашли? Погодите… это не мои карточки.
— Бери, бери. Товарищи твои в цехе поделились. Себе меньше хлеба оставили.
Алеша протянул карточки обратно.
— Не возьму я…
— Без разговоров! Ты же кормилец, забыл?
Вот после этого и невзлюбил Войтович футбол. Став взрослым, понял — не в футболе дело. Игра не причем, хорошая игра. Но пересилить себя не мог. Услышит звук удара по мячу и вспомнит маму, как она глядела, когда он шарил по пустым карманам ватника…
Подобрал лешкину потерю Митрофан Баяндин — налипла на сапог, внимательно разглядел, хотел было скомкать и выбросить, но Покто отобрал бумажку, сложил вчетверо и спрятал во внутренний карман.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Внимания на Митьку почти никто не обращал. Но ходил он по городу озабоченно, торопливо, как научил Покто, чтобы часом не приняли за бездельника. Искал холм, где стоял отчий дом. От него и следа не осталось. Не было и батюшкиной бревенчатой церкви. Только несколько шалашей нашел, оследок «Копай-города». Те самые шалаши, что лепила орда в тридцать втором. Узнал у прохожей старушки — сохранили для памяти, как музейный экспонат.
Город бередил Митьке душу. Серой облицовки, с колоннадами и портиками, кварталы тянулись прямо и стройно, что-то навевая. Дома стояли вплотную друг к другу, как… как… в Петербурге? Как в Петербурге полковника Севенарда, каким вспоминал он столичный город на Ржавой пади, в обществе Митьки, бредил о стройных дворцах северной Пальмиры, о прочном камне мостовых под ногами! Митька ударил подкованным каблуком по брусчатке. Глухим звоном отозвалась брусчатка.
Кладбище скромно желтело одуванчиками. Искал Митька могилу отца Ксенофонтия, а нашел покосившийся в лопухах дощатый конус под потемневшей крышей-навесом, полустертые временем слова «Илья Иванов Баяндин», видать, кто-то из прихожан начертал каленым гвоздем. Редко вспоминал он папашу в дальних отсюда краях, в мытарствах своих. Пугливый был и хлипкий духом родитель, все опасался, все нашептывал — слова громкого не скажи, улыбайся лицом, льни, услужай новым властям. Вот и доуслужался. Креста кривого не заслужил. Эх…
Отсюда, из твердыни в тайге, призрачными, выдуманными показались ему и старый монастырь в полесской чащобе, и «лазарет», и корабли, и светлые чужие города; отуманились дальние берега, погас в памяти Нагасаки с его бамбуковым уютом и кукольными женщинами.
— Браток, — толкнула на улице локтем крепколицая баба с кирпичным румянцем на тугих щеках, — махорочки не найдется?
Растаяли, отуманились берега, зачем-то брошенные, оставленные им, словно злая сила толкала в спину, понуждала нетерпеливо, вела — покуда не отпустила здесь. Стой, гляди — вон отроческая Пивань на дальнем берегу, вон сопки твоего детства, вот струится родная река. И чужие дома, холодные и прочные, как тюремные стены. Не сколыхнешь. Не затопишь…
Все-таки нарвался. На пристани остановил хромой милиционер, отставник, в фуражке блином и белой длинной гимнастерке, козырнул, требуя:
— Прошу предъявить, гражданин!
Долго вчитывался в митькины документы, листал, сличал фотокарточку с натурой. Баяндин светло глядел в сторону, прикидывая — хватит ли одного удара, чтобы отмаялся инвалид.
— По каким надобностям в Комсомольск, товарищ Соболев?
Митька ответил как бы нехотя:
— Дружка-однополчанина ищу, вместе воевали-бедовали, вместе в танке горели…
— Так. А в военкомат наведались?
— Никак нет, только вчера прибыл.
— Я и вижу. Непорядок, товарищ Соболев!
Из окошка билетной кассы пристани выглянула любопытная физиономия девушки — красный берет и губы малиновым сердечком: они привлекали внимание.
— Отыскался дружок?
— На лечении он, такая незадача. Зря ехал. Вот, назад собираюсь, — Митька для верности кивнул на окошечко билетной кассы.
Он подошел к девушке в красном берете, спросил:
— Вечерний в котором часу, красавица?
Кассирша кокетливо улыбнулась статному демобилизованному, прощебетала, оправляя локон:
— В девятнадцать ноль-пять. Еще успеете на танцы, товарищ танкист.
Под бдительным оком милицейского инвалида пришлось отсчитать червонцы. Получив билет до Хабаровска, картонный продолговатый билетик в компостерных дырочках, сжал его в потной ладони.
И вдруг ощутил, что не выбросит билет. Здесь ему больше делать нечего. Эворон? Да есть ли он на самом деле? Вокруг посматривал окнами чужой город, выросший на месте стойбища Дзёмги и села Пермского. Узнай теперь поди, что на месте Эворона! Пусть Покто сам лезет туда, если так понадобились железные камешки Севенарда. Ему они ни к чему.
До девятнадцати ноль-ноль он, небрежно облокотясь на перила дебаркадера и потирая «раненое» плечо (быдло помешалось на бдительности!), болтал с кассиршей. Причалил рейсовый хабаровский пароход, и с жидкой змейкой молчаливых пассажиров Баяндин поднялся на борт.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Покто ждал Митьку в Доме охотника до темноты, далеко за полночь забылся тревожным сном, к рассвету открыл глаза — соседняя койка была по-прежнему пуста, аккуратно застлана байковым одеялом.
Покто достал кисет, вышел на крыльцо.
Большой город плыл перед ним в тумане. Обнажались и снова терялись в плотном речном пару кроны сосен на окраине Комсомольска, где-то поблизости взревел двигатель трактора, вспугнув тишину. Покто вздрогнул.
Ждал он его и весь следующий день, сказавшись хозяйке Дома охотника, что была здесь и за горничную, и за стряпуху, больным. И на самом деле ныла поясница. Отвык от настоящей, на матраце, постели, от простынь, от мягкой подушки. Теперь ломило шею. Старость, старость незаметно подобралась к вам, лейтенант Дзудзи, старость, оплаченная долгими годами звероподобного существования в Сихотэ-Алине, среди туземцев, само имя которых переводится, как лесные люди…
Хозяйка — лунообразное лицо в сетке добрых морщин — принесла склянку: настой кедровой шелухи на спирту. Велела растереть поясницу. Покто закивал, кланяясь.
— Моя шибка спасиба. Моя худо-худо.
— Сама вижу, не маленькая. Как тебя жена-то в дорогу пустила! Жену имеешь, сердешный?
— Моя тайга ходи-ходи…
— Господи, — вздохнула она, отходя из комнаты. — Сколь еще диких людишек по свету мается…
Отчаявшись дождаться спутника, Покто взял сучковатый посох, кожаную свою котомку и отправился на поиски Митьки. Предприятие было бессмысленное, он уже понимал, что Баяндина ему не видать, как своих ушей, русский исчез для него навсегда. Не суть важно — погиб ли, струсил или схвачен. Впрочем, если схвачен — надо поскорее исчезнуть из города.
Поразмыслив, Покто пришел к выводу, что всего вероятней предательство идеалов и трусость Митьки, но не его арест. В противном случае в Дом охотника уже бы явились. Чего стоит стойкость русских в сравнении с силой духа волонтеров Ямато? Надо принять меры, чтобы германский агент понес достойное наказание. Он напишет об этом руководителю.
Покто попытался представить реакцию Доихара на печальную весть о провале рейда в Эворон и закрыл глаза. Лучше этого не представлять. Самостоятельно разыскать таинственное стойбище? Маловероятно, что ему, Дзудзи, это удастся. Не избежать по дороге расспросов. К тому же главный объект поиска, долина халдоми, якобы богатая месторождениями, находится, по словам Баяндина, в некотором отдалении от стойбища…
Бог Ямато суров. Он, самурай, посмел разгневать его. Тем, что связал себя семейными узами с туземной женщиной и родил от нее ребенка. Но он позволил ребенку умереть! Разве это малая плата за проступок?
Русский исчез, и вместе с ним исчез прибор для замера девиации, флотский компас-дефлектор, применяемый на судах для учета при прокладке курса отклонений магнитной стрелки под влиянием металлической массы судна. Простейший прибор, есть гораздо более надежные и совершенные, строго предназначенные для геологической разведки. Но Баяндина снабдили намеренно этим прибором, дабы использовать его для поисков в халдоми: прибор был русского, притом допотопного, производства. Завидная предосторожность. Где теперь, в каком колодце или помойной яме искать компас-дефлектор?
Покто уже несколько лет не появлялся в Комсомольске. Как и Баяндин, он был неприятно впечатлен размерами города, его каменной мощью и монументальностью. Сгорбясь, ковылял японец по утренним улицам и паркам, удивлялся: откуда взялись силы создать здесь вполне пригодные условия для жизни? Может быть, он поторопился в своем донесении, заявив, что у них не хватит возможностей возвести и подобающие городу индустриальные предприятия?
Очевидная мысль — простая, как все истинное, — пришла ему в голову: а кто живет в этих многоэтажных домах, для кого они построены?
Он видел повсюду людей — сосредоточенных, торопливых. В большинстве своем женщин. Беглого взгляда на их руки и лица было достаточно, чтобы понять — рабочие. Металлисты!
Ледяной иглой проник страх в его сердце, пронзил его и разлился болью по всему существу: болью за милую Японию, которую он обманул.
Мимо его цепкого взгляда, в обход его зрелой мысли проскользнуло главное: возникновение в Комсомольске, в глуши, вдали от дорог и сырья, индустриальной базы большевиков. Но ведь его целью, смыслом его многолетних мучений и самоотверженности было — предугадать, предупредить, не допустить этого!
Может быть, они отыскали сырье, то самое сырье, без которого немыслима будущая великая империя микадо, владычица Азии?
Нельзя спешить в выводами. Он всю жизнь просидел на русском востоке — и, кажется, поспешил с выводами, готовя последние донесения.
Дзудзи запретил себе волноваться, собрал в кулак выдержку и несколько последующих дней посвятил скрупулезному накоплению наблюдений.
Они были малоутешительны. Разговоры, подслушанные в хлебной очереди, в бане, в трамвае, позволили установить, что судостроительный завод создает мощные океанские суда. Предприятие под усиленной охраной. Еще один крупный завод — явно не для производства предметов повседневного спроса — только что пущен в отдалении от города. Туда каждое утро отправляется вереница автобусов. Общедоступного городского транспорта в район нового завода нет.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Долго раздумывал, как подобраться поближе.
Днем идти по открытой местности без малого пятнадцать километров, на виду у проходящих машин, неразумно.
Оставалось использовать темноту.
Он выбрал дождливую ночь.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Маленький сгорбленный человек в клеенчатом капюшоне, с котомкой за спиной, брел в косых потоках весеннего ливня по раскисшему большаку. Порой нога его попадала в невидимую колею и тогда он падал — беззвучно. Терпеливо подымался, ощупывал, как слепой, дорогу палкой и снова шел.
Над ночными сопками, раскатываясь эхом, стлался гром. Разгулялась непогода, дальние молнии освещали тучи, на горизонте полыхали, сливаясь в мерцающее зарево, зарницы, там стремительные облака были подсвечены багровым.
Он шел на зарево, как на вещий ориентир, промокший до нитки, отяжелевший от налипшей на обувь и одежду грязи, сосредоточенный. Голова его была опущена, губы сжаты.
Еще один раскат грома ударил в сердце. Путник поднял голову и увидел, откуда зарево.
Полыхали в ночи спрятанные в распадке меж сопок печи «Амурстали». Отблески расплавленного металла, как зарницы, освещали летящее небо. Оно летело на восток, окрашенное багрянцем, на восток — туда, откуда он пришел.
Покто добрался до самой черты завода, приник лицом к металлическим прутьям ограды. Усталость валила его с ног, не было сил сопротивляться ей. Он медленно, скользя по прутьям, опустился на мокрую землю.
Можно было не смотреть. Он и так достаточно увидел. Мифическим городом, созданием неведомого кубиста, громоздились цеха металлургического исполина; перекрывая гром, скрежетали за незастекленными еще оконными проемами завалочные машины; лязгал, светился, работал завод.
Можно было не смотреть…
В нем ничего не осталось, только забота — своим уходом не повредить родине.
На рассвете Дзудзи стоял на крутом откосе Амура, ниже проклятого города, отнявшего у него все. Ливень кончился, робко — кому-то в надежду — желтело небо.
Он бросил в бурливую туманную воду котомку, оставил себе только нож, острое тонкое лезвие нездешней ковки на резной рукояти — последний аргумент самурая. Повернулся спиной к реке.
Амур принял в себя короткий гортанный крик и вспоротое тело Дзудзи. Поток подхватил его и понес вниз, к морю, омывающему далекую милую Японию…
Покалеченный лесок на безымянном притоке Сосны был частичкой прифронтовой полосы, что сделалось к лету 1943-го главной в великой войне: полосы от Харькова на юге до Орла на севере. В центре этой выгнутой к западу, в сторону врага, дуги — Курск.
Он вдавался в расположение врага, как дразнящая приманка. Уже с весны советскому командованию было ясно, что немцы в летнюю кампанию постараются сделать все, чтобы ликвидировать курский выступ, выровнять фронт и тем самым обеспечить значительную экономию сил, людских и материальных ресурсов, выстроить более основательную и глубоко эшелонированную оборону, и, опираясь на нее, провести крупную наступательную операцию.
С ней руководство рейха связывало надежды на перелом в ходе войны, на изменение стратегической обстановки в свою пользу. Германские войска начали обстоятельную подготовку к предстоящей битве.
По дисциплинированным железным дорогам и своим ходом по дармовому чернозему Украины шли на восток устрашающие «тигры» и фундаментальные «фердинанды» — новое оружие, сюрприз фюрера, которым он рассчитывал ошеломить русских. Особенно большие надежды возлагались на тяжелое самоходное орудие «фердинанд». Имперский министр пропаганды оповестил союзников, что еще не отлита броня, способная выдержать его огневой удар. Военная промышленность Германии и покоренных ею стран работала двадцать четыре часа в сутки, выпуская модернизированную «пантеру», новые «фокке-вульфы-190-А» и «хейнкели-129». С запада снимались и перебрасывались спешно в район Курска свежие войска. На восточном фронте число германских солдат доводилось до пяти миллионов.
Им навстречу из глубинных районов нашей страны, с уральских и сибирских заводов, из Москвы шли колонны наших Т-34, самоходок, передислоцировались на новые полевые аэродромы «илы» и «яки», занимали исходные рубежи армии и дивизии резерва, пополнялись новым оружием передовые части. С подмосковных аэродромов поднимались в воздух самолеты, доставляя в район Курска испытанных военачальников. В одном из самолетов летел Георгий Жуков.
Одним из самых опасных участков Центрального фронта он нашел район Понырей. Именно здесь (к району примыкал и тот лесок, где стоял отдельный танковый батальон капитана Шевцова) ожидался сильнейший немецкий удар. И разведка раз за разом подтверждала — тут можно ждать массированного нападения танковых сил противника. Сообщили разведчики и время начала наступления немцев — с 3 по 6 июля.
Но до этого срока оставалась еще неделя, еще не были предупреждены о нем не только командиры подразделений, но и частей. И, разумеется, не могли знать о времени предстоящего боя ни Иван Шевцов, ни его комсорг Тончи Батум, возвращавшийся июньским вечером на трофейном «шевроле» из Шипова леса в расположение своего батальона, где стояли танки с надписью на броне — красным по зеленому: «Бьет дальневосточная сталь».
Генерал Кэндзи Доихара, остро отточенный ум расы Ямато, не мог знать об этих танках, да и вряд ли его, высокопоставленного боевого полководца, могла интересовать такая малость, как небольшая колонна стальных машин, несшая на броне свидетельство своего происхождения.
Генерал покорял теперь во славу империи Юго-Восточную Азию, его легионы наводили ужас на обитателей островных архипелагов в Тихоокеанском бассейне, но в этом победном марше не растворялась горечь, которую испытывал он, читая сводки с европейского театра военных действий. Кэндзи, молчаливый, как Будда, был непроницаем для окружающих. Они бы ужаснулись, узнав, что творится в его всегда бесстрашной и гармоничной душе: генерал был в ужасе.
Его окружала безупречная слава, каждый его значительный шаг напутствовала улыбка императора. Ему подчинялись так, как еще не подчинялись ни одному из полководцев: в армии стало известно, например, что подразделение солдат-разведчиков, посланное им в болотистый район для наблюдения за действиями противника и потому не получившее накомарников (они затрудняли видимость), безропотно терпело укусы тропических комаров трое суток и погибло в болоте от потери крови на две трети состава, так и не проронив ни стона. Солдат похоронили с почетом.
Но не эти солдаты решали исход великой борьбы, в которую вступил много лет назад Кэндзи Доихара. Исход вершился на полях России другими и он уже был виден генералу. Неминуемый исход, понятный пока немногим, приводил Доихара в ужас.
Самоуверенные стратеги Гитлера увязли в кампании, которую они поспешили объявить «блицкригом». Они взяли на себя инициативу, которая по праву должна была принадлежать Японии — теперь придется расплачиваться за эту главную, поистине стратегическую ошибку.
Совесть генерала была чиста — он, принадлежа к сторонникам политики министра иностранных дел Мацуока, настаивал в свое время на том, чтобы силы империи были обращены на запад, а не на юг — против зоны интересов раскормленной, но отнюдь не слабой, как казалось, Америки. И суть не в том, что Россия была слабее — после Халхин-Гола Кэндзи не питал иллюзий. Россия сильна и упряма, но только там империя может обрести подлинное величие, только там решаются судьбы мира — как можно было этого не понимать?
Следовало ли оставлять Германию один на один с врагом?
Он не жалел Германию. За прошедшее после июня 1941-го время она вполне доказала, что не заслуживает жалости, скорее — презрение. Еще два-три удара, подобных тому, что был принят под Сталинградом, и от рейха останутся головешки.
Токио мудро уклонился от подобной борьбы.
Но мудро ли?
Его, Доихара, советов не пожелала послушать. Его осыпали наградами за легкие и эффективные южные победы и навсегда удалили из Маньчжурии — великого и многотрудного плацдарма для наступления на большевизм. Подготовленного им с таким тщанием, так основательно, с таким размахом! Оттуда, из Маньчжурии, он наводнил советский восток провокаторами и диверсантами, сеятелями слухов, всеми своими парикмахерами, охотниками и рыбаками. Он вынашивал безупречные планы подчинения коренного населения духу Ямато. Все перечеркнул Халхин-Гол. Но что из того, что случился Халхин-Гол? Истинный воин закаляется в бою, в несчастьях и боли — как его солдаты-разведчики, съеденные комарами. Для Монголии же было подготовлено новое оружие — в Токио не захотели его как следует оценить. Оружие тонкое: книга «Монголы — это японцы», отпечатанная на туземном языке в необходимом для заброски количестве экземпляров.
Нужно было не высмеивать его затею, с горечью думал Доихара, а спешно, мобилизовав лучших исследователей, этнографов и полиграфическую базу империи, создавать новые взрывчатые книги, отождествляющие японцев с коренным населением Дальнего Востока, всеми этими чукчами и удэгейцами, нивхами и эвенками, нанайцами и орочами. Следовало воспитывать из них послушных рабов, мы же предпочли сделать их врагами.
Теперь наступает время пожинать плоды.
Мысли эти показались генералу смутно знакомыми. Он напряг память, силясь доискаться в ней — где же, от кого слышал он нечто похожее. Память не подсказала.
Он вздохнул и снова склонился над сводкой оперативных новостей с германского театра военных действий, присылаемых ему, одному из высших офицеров Японии, в одном экземпляре союзным посольством. Вчитался в скупые строчки, где мелькало труднопроизносимое варварское слово «Курск».
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Передышка кончилась так же внезапно, как началась.
4 июля усилилась канонада, на рассвете небо посветлело не на востоке, а на западе, налилось краснотой, как перед непогодой. В расположение батальона из штаба прибыл мотоциклист с пакетом, вручил его командиру. Иван Шевцов надорвал пакет, схватил суть одним взглядом.
— Ротных и взводных ко мне!
В шалаше собрались командиры рот и взводов, парторг и комсорг батальона. На ящике из-под снарядов, служившем капитану столом, расстелена полевая карта. Сам Шевцов нетерпеливо меряет шагами утлое пространство меж стенами шалаша, из которых при каждом близком взрыве сыплется подсохшая хвойная зелень. Радость во взгляде командира.
— Рубеж нашей обороны — вот здесь, — загорелый шевцовский палец уткнулся в карту. — Проверить готовность каждой машины, каждого экипажа. Идем через тридцать минут. Тактика предстоящего боя.
Играют мускулы под тугой гимнастеркой Шевцова.
Его нетерпение передается другим. И — прочь сонное, обманчивое спокойствие леса. Испуганно взмывают от рева моторов с верхушек деревьев птицы, сизый дым вырывается из выхлопных труб, теплотой наливается броня. Поднявшись во весь свой богатырский рост над головным танком, Шевцов вскидывает руку и кричит в переговорное устройство:
— Делай, как я!
Его Т-34 с ходу форсирует скорость, рвет траками зеленую землю лесного холма и почти прыжком покидает укрытие. В прорезь прибора наблюдения Тончи видит, как машина командира круто забирает вправо, вдоль реки, и командует своему водителю:
— За головным.
Батальон движется в общем направлении на железнодорожную станцию, отмеченную на карте Шевцова.
Именно в этот час на КП нашей 13-й армии генерала Пухова привели пленного немецкого сапера. Он показал, что немецкие войска готовы к наступлению и оно начнется завтра — 5 июля, в три часа утра.
Данные советской воздушной и других разведок, показания «языков» и пленных пересеклись — три часа утра.
В два двадцать грохот огласил ночь на дальних подступах к Орлу: опережая врага, изготовившегося к внезапной атаке, вступила в дело советская артиллерия. Поднялись в небо сотни штурмовых самолетов и бомбардировщиков, устремились на боевые германские порядки огненные трассы реактивных снарядов.
Началась великая Курская битва.
И началась по нашему сценарию.
Обескураженные и подавленные огнем, немцы не смогли точно в срок начать свое наступление, в три часа утра им пришлось не атаковать, а спешно зарываться в землю. Скрупулезно отрежиссированный на местности план операции «Цитадель» срывался. Из оперативной глубины врага поднимались, выдвигались к оговоренному приказом месту прорыва части второго эшелона — а первый был еще на месте. Разлаживался механизм наступления, столь высоко ценимый германской военной наукой, нарушался порядок — основа основ, одновременность и согласованность действий частей.
Только в пять утра смогла оторваться от взлетных полос вражеская авиация и одновременно был открыт огонь по оборонительной линии нашего Центрального фронта. В половине шестого потрепанные, но достаточно сильные пехотные и танковые части врага пошли вперед.
Поныри 5 июля несколько раз переходили из рук в руки.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Батальон капитана Шевцова, стоявший весь грохочущий день в новой засаде в нескольких километрах от боя, с минуты на минуту ждал приказа вступить в дело. Но приказ 5 июля так и не поступил. Командир распорядился и ночью не покидать машин. Ужинали консервами и доставленным из роты управления горячим чаем в термосах. Шевцов то и дело запрашивал по рации:
— Товарищ шестой, почему стоим?
— Ждите, — отвечал «шестой».
Поздно вечером советским командованием было принято решение ввести назавтра в сражение резервные танковые части. Батальону Шевцова ставилась задача — внезапным контрударом отбросить противника от железнодорожной станции в пяти километрах от места его дислокации и закрепиться на ней.
Утро выдалось солнечное. Едва прочертил светлое небо дымный след сигнальной ракеты, как батальон устремился к станции. Шли метрах в ста друг от друга по ржаному полю — его никто не засевал, набрала силу прошлогодняя падалица. Высокие колосья хлестали по броне, осыпая зерно, светло-желтыми облаками пыльцы отмечая трассы движения танков. Эта хлебная пахучая пыльца затрудняла видимость, слепила водителей.
— Девятый, отвечай! — услышал Тончи в шлемофоне свои позывные. — Что с тобой?
— В норме, — ответил Тончи командиру.
Просто поле пошло под уклон, переходя в глубокий лог. И там Батум увидел «тигра».
«Ого, — сказал себе Тончи. — Калибр не меньше, чем у самоходки». Притаившись на склоне лога, немецкая тяжелая машина пропускала наши танки себе в тыл и теперь готовилась расстрелять их в «спину», длинный ствол описывал дугу вслед за головным танком Шевцова. Батума враг пока не заметил.
— Заряжающий, снаряд! — крикнул Тончи.
«Тигр» успел дать залп первым, комсорг увидел снизу, со своей позиции, взлетевшие высоко комья земли и мгновенную вспышку. «Попал или нет?»
До «тигра» было метров двести, не расстояние.
— Огонь!
Звякнула, звонко ударилась о металлический пол гильза, остро пахнуло пороховым газом. Из-под башни немца вырвался клуб черного дыма. «Тигр» дернулся, как живой, его башню заклинило. Водитель тут же дал скорость, и Батум увидел на ходу, как тяжело приоткрылась, потом бессильно упала крышка люка громадного танка.
— В норме, — сказал Тончи.
Окунувшись в черный маслянистый дым, Т-34 обошел пылающий «тигр» и взял выше, выбираясь из лога.
Станция была уже совсем рядом.
Батальон — все танки целы, с радостью пересчитал Тончи — шел вперед, прямо к железнодорожной насыпи. Показалось кирпичное, с провалами пустых окон, здание станции, оттуда по полю ударил залп, одна из наших машин словно споткнулась, напоровшись на препятствие, завертелась на месте. Батум увидел просвет в длинном холмике насыпи и разрушенный мост над ним — направился туда. Туда же повернул головной.
Это было верное решение — не лезть на насыпь, не форсировать ее, подвергаясь риску возможного удара с противоположной, невидимой стороны. Шевцов передал команду экипажам: нескольким машинам следовать за ним, другим обойти станцию со стороны лога. Вплотную у разрушенного моста танк Шевцова остановился, и комбат спрыгнул на землю.
В воздухе стоял грохот. Вдоль насыпи валялись трупы. Искореженные фермы взорванного моста закрывали дорогу. Шевцов пробрался между ними и увидел на путях горящие цистерны, опрокинутые вагоны, и дальше, у станционных зданий — «пантеры», восемь машин, изготовившихся к бою. К броску навстречу нашим танкам. Далеко справа к логу двигалась еще одна группа «тигров» и «фердинандов».
Рядом с собой Шевцов услышал голос Тончи:
— Гляди, командир, куда идут!
— К логу, вижу. А я туда наших послал, не напоролись бы.
Он побежал к своему танку, к радиостанции. На бегу — комсоргу:
— Двигай наперехват «тиграм», прими там командование.
— А ты, Ваня?
— Мне здесь работы хватит! — и он скрылся в люке.
Танк комбата медленно двинулся вперед, ствол вошел в просвет помятой мостовой фермы и танк потащил ее на себе, медленно разворачиваясь в проеме насыпи. Теперь «пантеры» у станции были в зоне видимости наводчика, а сам Т-34 замаскирован гнутыми мостовыми конструкциями.
Командир открыл огонь, и сразу же, с первого выстрела, поджег одну из машин. По Шевцову дали ответный залп, но снаряды угодили в насыпь. Его Т-34 словно сидел в засаде! Еще одна «пантера» запылала от меткого выстрела, после которого Шевцов, маневрируя, дал задний ход и скрылся в проеме. Едва рассеялся дым нового залпа, буквально разметавшего то место, где только что стоял танк комбата, как Шевцов на полном ходу вылетел сквозь проем, круто развернулся и метров с пятидесяти подбил еще одну вражескую машину.
И в танке трое людей — стрелок-радист, механик-водитель и заряжающий — вдруг услышали хриплый смех Шевцова.
Он бросал свой танк зигзагами, кружил по территории станции, оставаясь неуязвимым. Чиркнул по броне башни, уйдя рикошетом в небо, снаряд-болванка — немцы в последнее время приноровились стрелять ими, убедившись, что удар болванки губителен для экипажа, даже если и не поражает танк. Мелкие осколки брони прошивают после такого удара танкистов. Выскочил из подвала станции гранатометчик, но не успел сделать выстрел: грозный Т-34, обвешанный гремящими обломками мостовых ферм, похоронил его под гусеницами.
В тупиках станции стояли приготовленные, видимо, для отправки в Германию вагоны с грузами, платформы со строевым добротным лесом. И Шевцов на мгновение вспомнил недавний рассказ Тончи о том воронежском лесе — черт, забыл название! — да и не в нем дело. «Леску вам захотелось?» — кричал он, бросая машину на пулеметную точку, утирая кровь со лба — поцарапали-таки осколки после удара болванки. Свои, не чужие осколки, и на том спасибо…
За платформами с лесом танк развернулся. Из оконной глазницы станции полыхнуло огнем, снаряд угодил в бревна, и они, крошась и ломаясь во взрыве, спасли жизнь экипажу Шевцова, — может быть, те самые дубы, о которых говорил Тончи, может быть, другие…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Выжженная степь ложилась под гусеницы, но спиной чувствовал Тончи — позади, совсем недалеко, истекают янтарной смолой сосны в искалеченных лесах, тянутся к облакам опаленные корабельные дубы.
Всю жизнь ходил Тончи Батум осторожным шагом по земле, в обход лежек зверя, отклоняя бережной рукой хвойные ветви, переступал побеги, расправлял помятый непогодой куст орешника. Каждая травинка даже на тропе войны была ему дорога и знакома — а как же, он ведь ороч, само имя его народа означает — лесные люди!
Выжженная степь клонилась к логу — по его дну, перемалывая прихотливый, поросший осокой ручеек в грязное месиво, в безопасной глубине двигались четыре «тигра». Батум и еще несколько танкистов подоспели сюда в тот момент, когда по склону, следом за немецкими танками, двинулись в укрытие самоходки — «фердинанды». Они тут же начали разворачиваться для встречного боя.
Низко над степью прошла четверка «ИЛов». Сверху пилоты видели, как загорелся один «фердинанд», как вторая самоходка дала залп в упор по Т-34, как советский танк протаранил, погибая, самоходную установку. Рвануло — сдетонировал боекомплект двух машин.
Радист Рожнов прокричал у самого уха:
— Комбат на связи!
— Товарищ Шевцов! Живой! Докладываю…
— Отставить доклад, — услышал Тончи в шлемофоне дорогой голос. — Твои координаты?
— Слева вижу водокачку…
— Порядок. Иду к вам!
Над станцией подымались столбы пыли и дыма. На левом фланге железнодорожной станции принял бой пехотный полк. Шевцов получил приказ поддержать пехотинцев, но пробиться к ним не смог — густые минные заграждения.
Разыскав Батума, — он преследовал уходящие «тигры» — комбат пересчитал наличные силы. Осталось шесть танков. Сам Тончи уже без шлема, голова перебинтована, спрыгнул на землю — шатается.
— Что с головой?
— Маскировка! Ты на себя погляди, однако…
Щеки и лоб Шевцова — спекшаяся кровь, на шее рваная царапина. Комбинезон дымится. Присели на корточки, посоветовались. Решили: идти к пехотинцам по вражеской территории. Короче всего будет.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
По оперативным тылам германской пехотной дивизии, по шоссе и проселкам, по оврагам, обрывая проволочные заграждения и подминая траншеи, мчатся шесть зеленых машин.
Их появление здесь, за линией фронта, да еще с автоматчиками на броне (дали в подмогу), немцы встречают панически. Они не готовы к немедленному бою.
Шевцов и не ввязывается в бой. Его думы о дисках сцепления, о передачах и солярке, его забота — скорость, только скорость. Головной танк с ходу отбрасывает загородивший дорогу на мост грузовик. Под мостом пересохший ручей. Попить бы!
Проскочив мост, пять машин углубляются в рощицу, шестой танк, замыкающий, не успевает. По мосту бьет полевое орудие, осколки моста осыпают броню. Трое пехотинцев-автоматчиков убиты. Танк Батума круто разворачивается перед разрушенным мостом, замирает, пошатываясь, на краю оврага. Башня его ищет, нащупывает немецкое орудие. Вот оно, блеснула оптика прицела у окопчика. Танк сотрясается от выстрела.
— Всем в укрытие! — командует Тончи. — Приготовиться к бою!
К залегшей в овраге кучке наших танкистов и автоматчиков с трех сторон спешат немецкие солдаты. Уже слышны их голоса, отрывистые команды. Короткая очередь заставляет немцев залечь. Они приближаются ползком. Тончи распоряжается приготовить гранаты.
Внезапно обстановка у оврага меняется. Батум слышит топот, приподнимается и видит спины немецких солдат. Из рощи, оттуда, где несколько минут назад скрылись прорвавшиеся русские танки, ударили крупнокалиберные пулеметы. Тончи узнал их. Шевцов вернулся!
Под его прикрытием машина Батума медленно переползает овраг, водитель тормозит на опушке, давая автоматчикам время забраться на броню. Один из них радостно стучит прикладом по башне — вперед…
Исходит дымом, догорает шестое июля, второй день Курской битвы.
Покачивая пушками, идут по тылам, сквозь порядки врага, шесть танков батальона Шевцова с непонятными немцам буквами на броне. Их ожигают огнем налепленные на местности дзоты, гусеницы Т-34 размалывают скорлупу этих яйцеголовых бетонных убежищ; по боковым плоскостям рикошетят пули, прыгает смотровая щель перед лицом Тончи Батума. Ревут, рвут гусеничное железо ведущие колеса, угарный дым обволакивает перевернутые и оставленные позади гужевые и самоходные транспорты войскового германского обоза, груженные материалом войны — патронами и хлебом, катушками телефонных проводов и канистрами синтетического бензина, консервами и бинтами, полевыми рациями и сигаретами, зенитными прицелами и бумажными эрзац-одеялами…
У мертвого хутора, на холме, с которого просматривается станция, Шевцов поворачивает налево.
Пехотинцы не чаяли помощи с вражеской стороны. Танки батальона ударили немцев в спину, опрокинули их, заняли оборону на левом фланге станции. И комбат, понимая, какой завтра будет день, приказал закапывать танки — под обрез основания башен.
Непросто было отдать такой приказ. Шесть экипажей еле держались на ногах. Многие танкисты и автоматчики ранены. Вынесли и положили на землю Тончи Батума — его вторично задело по голове.
Шевцов, сам изрядно потрепанный, первым схватил саперную лопатку и вонзил ее в сухую землю. Она не поддавалась, скрежетало лезвие об осколки. Перевернулся, укрепился на четвереньках, поднялся Батум, встал рядом с комбатом стрелок-радист Рожнов, за ними — другие танкисты…
Иван Шевцов рубил и кромсал землю, как будто не было усталости и двенадцати часов боя. Треснула, разошлась по шву гимнастерка на тугих плечах комбата. Ороч, переводя дух и превозмогая головокружение, залюбовался статью Шевцова.
И тот, почувствовав взгляд друга, обернулся к нему.
Вовек не забудет Тончи лицо своего Шевцова. Окровавленное скуластое лицо и светлые глаза, словно бы в усмешке спрашивающие у людей, у войны: ну-ка, что еще?
На столе перед ним мерно — «так-эдак», «эдак-так» — постукивали часы в кроваво-красном плексигласе.
Он был еще Соболевым Дмитрием Илларионовичем — сутуловатым, но представительным и властным начальником стройки, жилистым и крепким человеком; он вошел сюда, в свой кабинет за стеганой дверью, Соболевым, но сейчас, сидя наедине с собой в ранний утренний час, испытывал неприятное и безотчетное, баяндинское беспокойство, пытался внушить себе, что все дело — в том женском возгласе…
Заполошная баба на первом этаже высунулась на подоконник, — Соболев только что вышел из подъезда, покуривал, поджидая свой «газик», — затрясла бумажными папильотками и заорала на весь двор:
— Митька-а, паршивец! Где тебя носит! Ремня дам!
Начальник СУ вздрогнул, конвульсивно обернулся и сплюнул.
В машине все не мог унять дрожь.
Беспокойство, конечно, возникло не только поэтому и неспроста, нечего себя успокаивать. И если уж оно появилось, надо прислушаться. Интуиция и осторожность всегда спасали его, заботливо вели в обход подводных камней бытия. И когда хлебал баланду в камере, оставляя себе поначалу пожиже — полезным людям черпая погуще, и когда не пустой явился на ту сторону — смекнул прихватить солдатские книжки, обшарил ночью гимнастерки пятерых лопухов, и когда решил покинуть кривоногого Покто.
Покинув его, он первоначально обосновался на севере, подальше от людских глаз — мало ли кто в окрестностях Комсомольска мог вспомнить поповского сына, пусть без бороды, в обличье демобилизованного: прошло всего десять лет, не слишком большой срок для человеческой памяти.
Впрочем, не это страшило, хоть и вспомнят — свое он отсидел. Страшила память новых, благоприобретенных хозяев, к немцам, надо полагать, прибавились и японцы.
Отсиживаясь в Магадане, он закончил строительный техникум, начал работать на жилых объектах, потом институт заочно осилил, выбился в прорабы. После войны строители были в почете, в цене. Он пошел в гору, все меньше и меньше опасаясь за себя, размышляя: должно быть, позабыли хозяева про него, невелика птица — проводник. А может и так — не осталось и косточек, самого пепла от Эриха Утль и его архивов, и сумел ли кривоногий Покто (черт знает, кто он таков) сообщить о бегстве проводника — тоже вопрос…
Шли годы, гости не появлялись, да и труднее с каждым годом становилось признать в стареющем строителе былого буйноволосого парня. Соболев стал сутул, бросил отращивать и обесцвечивать для пущей конспирации усы. Зачем? Лысоватый его череп, на который он зачесывал седеющие остатки волос, оказался малым, усеченным позади на затылке — это разительно видоизменило внешность. Только глаза остались те же, да мало ли в России, которая, как болотная марь, кого хошь поглотит, водянисто-светлых глаз?
Целых пятнадцать лет скитался он по стылым северным стройкам, чураясь привязанностей, не заводя друзей, — а все звала тоска в теплую амурскую тайгу, к соснам и кедрам, к Силинге.
И он вернулся в Эворон.
Не сдался тоске, нет — переезд сюда, в самое логово, был навеян точным вдохновением: здесь-то его искать не станут! Для соотечественника с фамилией Соболев (буде маются еще где-нибудь на земле родственники танкиста) — несусветная глухомань. Для тех, других, Эворон — единственное место, коего должен избегать дезертир, от коего должен держаться подальше.
А он здесь.
Задачка не для германских мозгов, если еще они помнят его.
В сорок втором он решил: ничьим агентом ему не быть. Хватит смертельных игрищ и забав. В севенардовой пещере под Шаман-камнем схоронил оружие, упрятал все, что было дорого либо могло пригодиться: старинный компас-дефлектор, промасленную карту Покто в планшете, золотишко, собранное по жизни (лежал там и перстень из Нагасаки с хитрой мордой дракона — страх помыслить, что стало потом с Нагасаки, что было бы с ним, надумай он «рвануть», затаиться в японском городе).
Ах, Севенард, бородатое чудище, речи прелестные о Петербурге и настоящей жизни! Поглядел, пощупал он ее, и вот что ведь вышло — заступить место Ивана Христофоровича ему вышло! Сюда вернуться от жизни настоящей, к тайге и комарью, к Силинге злорадной. И нет другого места на земле, где дышалось бы безопаснее Митьке Баяндину по прозвищу Дьячок, то бишь Дмитрию Илларионовичу Соболеву.
Вот откуда беспокойство — Шаман-камень! Надо было давно стесать, сколоть те рисунки обухом и не лезли бы в тайгу любопытные. Пекшин-то как засуетился! Ученых вызвал. Убрать бы теперь от греха тайничок — но куда? Не в городскую же квартиру, на стружечные антресоли…
Некстати выплыло в памяти скорбное лицо отца Ксенофонтия. Горница выплыла, огонек у образов, шепоток батюшкин: «Бечь надо, Митенька, но куда, куда?»
Стучали часы…
Прав оказался инженер-полковник — на богатстве сидел. Оловорудный комбинат получается, на полковничьем-то касситерите, один из богатейших в Союзе. Всех обвело вокруг своего туманного пальца непостижимое время: и Севенарда бедного, и Покто кривоногого, и Эриха Утля. Только он, Баяндин, жив и будет жить, хотя до смерти горестно глядеть на растущие поверх сопок глыбастые цеха оловорудного комбината, на землю вспоротую железом, горестно — самому корежить и царапать ее, но и сладко — пусть хоть так…
В сорок втором он решил — ничьим агентом ему не быть.
Решить-то решил… И не был ни чьим, сам по себе, по батюшкиному благословению, по воле детства своего, по слезе севенардовой…
Хотел по здешнему жить, веровать во что-нибудь, пробовал — не может. Не принимает душа их торжества, как в отрочестве, тянется рука к ломику, чтобы порушить плотину, затопить орду.
Тогда, помнится, был штормовой Амур, сейчас же — робкая Силинга, злорадная (все так же хороша!), безответная. Переполошились в поселке, обнаружив трубу от котельной. Кто да кто дал команду! Кто? У начальника котельной своя голова на плечах, Соболев за всем уследить не в состоянии, увольте, милые мои…
А больше всех орал Сережа, сладость главная…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Иван Семенович и Зоя Дмитриевна Кочетовкины с трудом дождались отпуска, пустились по летнему времени в дальний путь. Всего десять месяцев назад упорхнул Сережа, а кажется — век миновал. Сдал начальник механического цеха, как-то сразу и заметно постарел, сильнее хромать стал. По вечерам сидел Иван Семенович над скупыми Сережиными письмами, они приходили аккуратно, вчитывался, шевеля губами, в ровные строчки («Жив-здоров, что мне сделается, вы — как?»), пытаясь разглядеть в них что-то дополнительное, нужное. Не было там этого. И негде искать его, ответ на больное и главное — взял и упорхнул приемный сынок, нечем утешить Зою.
А она, словно читая затаенное им, бередя, вспоминала и вспоминала вслух, каждый раз на новый лад, холодную их помолвку в подмосковном поле, у сломанной елочки. Вспоминала тоненький голосок их Сереженьки — блокадного мальчишки с фанерной биркой на груди. И общую сладкую му́ку, испытанную ими, когда укутали, увезли на Урал, отходили и обогрели его.
Он так и остался для Ивана Семеновича слабым ребенком, нуждающимся в защите. Даже когда повзрослел, отслужил и вернулся в Воронеж, пахнущий армией и его, Вани Кочетовкина, молодостью — чистым и пресноватым, как у речной воды, прекрасным запахом «хе-бе» и серого хозяйственного мыла, с налитыми предплечьями, по-настоящему наконец-то здоровый.
И защищал!
Он должен был избавить и избавил мальчишку, вывезенного по Дороге жизни, от горя, Сережа уже вдосталь хлебнул его.
А мальчишка взял и упорхнул.
Иван Семенович томился в обиде, мысль такая зрела — забыть и вычеркнуть из жизни. Но из какой жизни-то? Из теперешней? Да жизнь ли она?
Директор завода спросил — не болен ли?
— Здоров как бык, — отвел глаза Кочетовкин. — На пенсию, что ли, пора? Ты со мной прямо, без дипломатии, я человек рабочий…
— Экий ты обидчивый рабочий! На пенсию, не надейся, не отпущу. Даже если сам запросишься.
— Может и запрошусь.
— Что случилось с тобой, Иван Семеныч? Запрягаева тут вздыхать начала, как твое имя услышит…
— У нее и спроси.
— Не хочешь говорить. Ладно, твое дело…
— Мое, — кивнул Кочетовкин.
Добирались они на Дальний Восток поездом, Зоя и слышать не желала о реактивных, семь суток ехали до Хабаровска. Но края земли Кочетовкин не почувствовал. Пристально, придирчиво всматривался он в текущую жизнь, в лица окружавших его новых людей, в пейзажи за окном, в речные берега по дороге, не разглаживалась складка у переносицы.
Зоя же Дмитриевна, напротив, расцвела второй молодостью и теперь почти светилась, как седые ее волосы на солнышке. Перезнакомилась со всеми в плацкартном вагоне, Кочетовкин не узнавал в Зое свою немногословную спутницу жизни.
— Что ты расщебеталась? — недовольно спрашивал он. — Лучше бы склянки поглядела под лежанкой, не кокнулись бы.
— Целехонькие будут, Ванечка, — беспечно отвечала она, хотя сама все лето солила и мариновала. — К Сереженьке едем! Ты глянь, Ваня, бугорок какой у леска, ну чисто по телевизору!
— Нормальный бугорок…
— А воздух, Ваня, воздух-то! Хорошо ему дышится тут!
— Дай я окно закрою. Простудишься с этим воздухом, хлопот с тобой не оберешься.
От Хабаровска плыли вниз по реке, а в Комсомольске еще на автобус пересели. На десятые сутки, утром, слава богу, опустили на землю тяжести в Лучистом.
Первым человеком, с которым столкнулись Кочетовкины в Сережином общежитии, был Горошек.
— Иван Семеныч! Вы! А Сергей Павлович вчера уехал.
— Вот те раз! — села Зоя Дмитриевна на чемодан.
— Через два дня вернется, в трест вызвали — совещание бригадиров. Пойдемте к нам в комнату.
— Трест далеко отсюда?
— В Комсомольске.
— А мы там утром были, вот незадача.
— Сергей Павлович вас ждал-ждал, дни высчитывал. Я — знаете что? — побегу звонить в Комсомольск. Может, сумею разыскать его.
— Не надо, — сказал Иван Семенович. — Ждали долго — подождем еще чуток. Пусть совещается. Два дня не срок.
— Как же, не срок! — с обидой возразила Зоя Дмитриевна. — Всего-то восемь таких деньков нам осталось, да плюс десять суток на обратную дорожку.
— Это если снова поездом.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Устроились они в Доме приезжих, обшитой штакетником длинной избе, шумной, как Дом культуры, сверкающей внутри новой половой краской, еще липкой. Дом был битком набит, отдельной комнаты для Кочетовкиных Бузулук не выхлопотал. Ивана Семеновича распределили в мужскую комнату, Зое Дмитриевне нашлось место в большом зале, там плотно стояло коек пятнадцать и пахло цветочными духами.
Не успели они умыться с дороги, как нагрянула вся бригада Сережи: старые знакомые Горошек и Юрий Греков, пришел Геля Бельды, Саша Русаков, еще какие-то молодые люди и с ними учетчица — миловидная светловолосая женщина. По тому, как разговаривали с нею ребята, Иван Семенович почувствовал, что, видать, она, а не Сережка, тут командир.
Жильем Ивана Семеновича бригада в целом осталась довольна, а Зою Дмитриевну учетчица увела с собой (уж вы не обижайтесь, Иван Семенович, у меня в комнате куда просторнее, это в двух шагах, вот поглядите в окно — сразу за цистерной). Кочетовкин не возражал — Ольга Николаевна, особенно ее грудной голос, вызвали у него симпатию сразу и безоговорочно.
Он даже с удовольствием остался один: хотелось отдышаться и оглядеться после многолюдной и суматошной дороги. На соседней койке, накрывшись с головой одеялом, протяжно сопел обладатель золоченых очков, что сверкали на тумбочке. Иван Семенович пристроил больную ногу на койке, казенные пружины отчаянно заскрипели, обладатель очков вскочил. Оказался кудлатым, заросшим бородой человеком средних лет в перинном пуху, с выпученными по-рачьи близорукими глазами. Спросил у Кочетовкина тревожно:
— Меня к телефону не вызывали?
— Не слышал.
— Нервы мотают, — пояснил он. — На измор берут, пижоны.
— Снабженец? — спросил Иван Семенович.
— Академия наук, — зевнул кудлатый и снова опрокинулся.
— Ага, — сказал Иван Семенович.
Лязг и гам за окном звали на улицу. Иван Семенович взял палку и отправился на разведку, сторонясь нахальных «мазов» и «зилов», обходя ковшовые экскаваторы. Выхлопной дым на улице мешался с лесными запахами и с еще чем-то узнаваемым смутно, щекочущим ноздри — не узнавалось, на сопке дирижерскими палочками взметнулись краны. Полз от речки кисейный туман, в нем, как в пару, метались силуэты торопливых людей. Находившись и наглядевшись, Кочетовкин вернулся перевести дух. Кудлатый вскочил:
— Меня к телефону не звали?
Кочетовкин пожал плечами.
— Откуда звонок ждете?
— Из Новосибирска, откуда еще.
— Неблизко.
— Э, перестаньте! Общие отговорки. Они тоже на это ссылаются, а мне время дорого! Знаете, что я вам скажу? Вы только не возражайте, а слушайте: скоро мы такие поселки будем печь, как блины.
— Неужто? — спросил Кочетовкин. — Зачем?
— Вопрос полностью риторический, — он водрузил очки на нос и, сидя на койке, принялся делать гимнастику. — Вы в Братске видели хоть одну блочную котельную?
— В Братске?
— Именно. Нет там блочных котельных, можете не вспоминать! А здесь пожалуйста. Но это, поверьте, преамбула. Главное — дома. Дома же смехотворны.
Ошарашенный Кочетовкин оглядел на всякий случай комнату.
— Вроде неплохой дом…
— Э, папаша. Ничего, что я вас так? Благодарю. Вы, папаша, зачем приехали сюда, любоваться этим хламом?
— Да нет, вроде к сыну.
— Вроде сына не бывает. Так о чем мы? Да, о заводе!
— О каком заводе?
— По моему проекту. Нужен вам поселок на тысячу жителей? Получайте, завод выдаст его в разборе за две недели. На четыреста душ? За пятидневку! Пожалуйста.
— Уже есть такой завод? — заинтересованно спросил Кочетовкин и подвинулся поближе.
— Давно должен быть, — убежденно сказал ученый и босиком побежал к двери, высунулся наружу и крикнул: — Новосибирск не прорывался? Я на месте! Можно пойти еще дальше, — добавил он, усаживаясь к столу. — Заключайте со мной договор, и монтажный отряд устанавливает весь поселок, подчеркиваю — по вашему архитектурному замыслу, с учетом персональных вкусов — за месяц. И все! Сколько месяцев здесь убили на временный поселок?
— Год скоро будет…
— Вот! Умеете считать, когда захотите. Почему же раньше не считали? Думаете, мой завод — фантазия? Увы, целые улицы и села, созданные индустриальными методами, мы покупаем за валютку. Не накладно ли? Я подготовил, не один, конечно, записку в Госстрой.
— Помогло?
— Поможет! И тогда на севере, и здесь — на востоке, будем тратить десять процентов общего труда на создание жилкомплексов. На месте только монтаж, понимаете? Остальное на юге. По такому же принципу, в идеале, можно организовать и промышленное строительство. Но это дело завтрашнее. Нужна, скажу вам по секрету, железная дорога сюда, настоящая. Хватит, в самом деле, медвежьих углов… Вы что курите? Ого! Фабрика Урицкого. Из Европы приехали? Давайте знакомиться.
Блаженно затянувшись, кудлатый ученый размечтался:
— Я вот о чем думаю, Иван вы мой Семенович. Назрела техника в северном исполнении. На «Уралмаше» уже проектируют установку для кустового бурения в условиях вечной мерзлоты. Но это начало, смею уверить. Автомобили, трактора, скрепера северной экипировки — не хотите? Будут! Все здесь будет через десяток лет, вот увидите.
— Я-то вряд ли увижу.
— Ну сын ваш увидит, какая разница? Вездеходы будут на резиновых шарах, чтоб тайгу не калечить.
— Прямо из «Техники — молодежи», — улыбнулся Кочетовкин.
— Именно что. Техника для молодежи, — не совсем расслышал ученый. — Наша с вами техника в музеях уже.
В четыре прибежала Сережина бригада. Повели Ивана Семеновича к Ольге Николаевне — она в четыре руки с Зоей Дмитриевной налепила пельменей, и зреет грандиозный пир. Звали с собой ученого, тот с досадой отказался: Новосибирск, вот-вот дадут Новосибирск!
— Нужен телефон в северном исполнении, — заметил Кочетовкин, покидая комнату.
— А что! — ответил ученый. — Мысль!
На улице, рядом с парнями, Иван Семенович наконец узнал, вспомнил щекочущий ноздри запах — чистый и пресноватый, как у речной воды, запах «хе-бе» и хозяйственного мыла — запах его молодости.
…Больше всех орал Сережа, сладость главная.
Ясноглазая Калерия в сиреневом халате глянула в дверной глазок, смешалась и шепотом сообщила в глубину квартиры:
— Митенька, к тебе!
Сережа застал Соболева сидящим в глубоком болгарском кресле, в кружеве магнитофонных лент.
— Ага, это ты. Предупреждать надо, что зайдешь. Я по-домашнему, извини.
Калерия, оставив на паркете узкие, влажные, уже исчезающие следы своих ступней, притаилась на кухне. Начальник СУ тяжело поднялся, развел локти в стороны, как бы распрямляя сутулую спину. Подумав, вытащил из серванта две рюмки.
— Присаживайся, сейчас мы…
— Я не за этим пришел, Дмитрий Илларионович. Почему перегретая вода у нас сливается в речку? Это же… это же…
Соболев остановился перед пунцовым, возмущенным Сергеем с бутылкой и рюмками. Поискал глазами, куда их поставить, и сунул назад в сервант.
— И ты за этим домой ко мне пришел? — укоризненно проговорил он. — Я делами в конторе занимаюсь.
— Но вы мне не ответили.
— Ты полагаешь, я тебе должен отвечать?
— Дело не только меня касается. Да что там, вся бригада давно хочет поговорить с вами начистоту. Не поймем мы вас, Дмитрий Илларионович, не можем понять.
— А хочется?
— Надо…
— Зачем же? Может, и так проживем, без лишнего взаимного понимания?
— Нам нужно знать, как действовать дальше.
— Уже? В каком же направлении тебе захотелось действовать, милый мой?
— Бросьте со мной говорить, как с мальчишкой!
— А кто ж ты для меня? Сынок сослуживца, Паши моего Неверова…
— Если бы не это!
— То?
— Если бы не ваше прошлое, не фронт, я первый бы подумал, что стройке специально мешают, вредят.
— Изящно сказано. Ты в органах не служил? И на том спасибо. Разговор действительно намечается содержательный… Садись, располагайся. Не хочешь коньяку — чаю налью. Тоже не хочешь? Обижаешь, я ведь к тебе на самом деле по-отечески… Перегретая вода. Ну что ж, можно и о ней. Котлованов для отстойников и водохранилища у нас нет. Не успели — людей мало! А котельную надо было пускать, как же без нее? Стройка бы остановилась. Удовлетворен?
— По форме. Пускать котельную без отстойника нельзя, это одно целое. Делают же на оловорудном поля фильтрации и очистные сооружения. Наш случай — в миниатюре то же. Тут не мне вам объяснять.
— В таком случае объясни другое. Почему мне разрешили все-таки пустить котельную?
— Не знаю. Взаимопонимание встретили, иного объяснения пока не нахожу. Ну и погоня наша за скоростью любой ценой…
— Наша! Вот именно. Наша общая, как в песне поется — твоя и моя. А ты меня одного обвинять явился.
— Мне разобраться хочется, а не обвинять. Выяснить, понимаете ли вы, что вокруг происходит? Если бы только котельная! Зачем вы все новых и новых людей сюда требуете, набор за набором, почему к нам все едут?
— Чудачок, мы же ударная комсомольская стройка. Забыл? Ты сам зачем приехал? Рвутся люди на восток, ничем их не удержишь, это же патриотично, а? Движение наше всенародное, а? Как с этим быть?
— Ловко вы, Дмитрий Илларионович. Но зачем трогать всенародное движение? Заявки на рабочую силу вы составляете. А она здесь уже не нужна. Переизбыток! Если подсчитать с карандашом в руках…
— Вслух, Сереженька, главное, такие вещи не говори. Осудят! И я первый — если на людях…
— Отчего же, скажу. Как раз на людях, на отчетно-выборном комсомольском собрании и скажу.
— Фу ты, как серьезно! На самом отчетно-выборном, да еще на комсомольском? Бедная моя головушка… Чем все-таки приток рабочей силы тебе досадил?
— Строительство в наших районах, Дмитрий Илларионович, обходится в два-три раза дороже, чем в освоенных. Вы это знаете. Чтобы обеспечить всем необходимым рабочего и его семью, у нас тут надо потратить на несколько тысяч рублей больше, чем на юге…
— Запасся даже цифрами? Был у меня один такой новосибирец недавно.
— Цифр пока нет, но подсчитать берусь.
— Да-да, ты же у меня экономист.
— Именно. По грубым прикидкам — тысяч на десять в расчете на семью. Тут — все: и стоимость жилья в наших условиях, и школ, и детских садов, и сферы обслуживания. Что получается, Дмитрий Илларионович? Получается, что каждый человек в Эвороне на вес золота. Вызов только одной тысячи людей к нам — это миллионы дополнительных трат для страны.
— Так-так, какие же у тебя из этого глобальные выводы?
— Драться надо.
— Драться? Вот как. За что же?
— За нормальный экономический подход. За то хотя бы, чтобы работать в Эвороне без привлечения новых людей. Лучше расставить тех, что уже здесь. Грамотно. Тут сейчас наша линия фронта, если хотите! Я уже около года на стройке, живу во времянке, как все. А домостроительный комбинат вами заморожен…
— Вот видишь! Опять в нехватку рук упираемся. А ты мне лекции читаешь.
— Число рук не может расти беспрерывно.
— Совсем теоретическая у нас беседа получается. Страна шлет людей — а мы им от ворот поворот? Назад гнать?
— Не страна. Ваши просьбы их сюда зовут.
— Что делать? Освоение Дальнего Востока не частный эпизод истории. Не моя прихоть. Это — на года и года. И люди, похоже, будут сюда идти, даже вопреки твоему и моему желанию.
— Правильно. Будут. Тем более мы должны избегать кустарщины. Домостроительные комбинаты вообще, например, удобнее строить где-нибудь на пересечении дорог, и везти блоки сюда. Гораздо дешевле.
— Повторяю, не по адресу упрек, Неверов.
— Но у нас тоже должно быть свое мнение! И мы обязаны его пробивать.
— Ты с Пекшиным предварительно для подковки не беседовал?
— Вы пытались пробивать? Настаивали на том, чтобы комбинат строили в Комсомольске или Хабаровске, а не здесь?
— Зачем? Не испытываю потребности. Пусть в министерствах ломают головы. У них зарплата соответственная…
— А нам ждать? Еще одно — половина машинного парка СУ зимой стояла. И сейчас стоит.
— Опять я виноват?
— Дорог на стройке до сих пор нет. Какая техника выдержит? Заводская стоимость самосвала в десятки раз меньше цены всех его ремонтов у нас, капитальных и текущих. Это я тоже подсчитал. Начинать надо было с дорог… Разве не вы начинали «Эворонстрой»? Не вы определяли очередность работ? Что… что с вами, Дмитрий Илларионович?
Сережа вдруг уловил расплывающийся, нечеткий взгляд Соболева, устремленный вроде бы на него — и мимо. Тень гримасы скользнула по лицу начальника СУ. Выбежала из кухни, презрев конспирацию, секретарша Калерия в сиреневом шелке:
— Митенька, тебе плохо? Митенька…
— Уйди, — отстранил ее Соболев. — И этот пусть уходит, умник…
— И все, что вы можете мне сказать, Дмитрий Илларионович?
— Почему же… Сказать можно многое…
Соболев провел ладонью по глазам, освобождаясь от другого лица, как от наваждения. Лица, что двоилось и наконец совпало, отождествилось с Сережиным. Оно было знакомо до малой морщинки и ненавистно, как в тот далекий миг, когда вскинул он дуло «шмайсера»…
— Многое сказать можно. Но слов тратить не буду. Топай, милый, отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели. Топай, а завтра придешь в контору извиняться. Не забудь поразмыслить до завтра, кто тебя бригадиром сделал и за какие заслуги.
Вот оно что! Неверов выбежал на лестницу. Когда его шаги затихли внизу, Калерия тихонько сказала:
— Не наделал бы он глупостей, Митенька! И я тут еще, почти в неглиже, не надо было ему открывать…
— Какого же черта открыла?
Устало прикрыл веки и добавил:
— Успокоится. Его нарядик у меня в сейфе. Успокоится.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Возможно и так. Но самому ему Неверов беспокойств добавил. Мальчишка, того не понимая, сболтнул словцо, колыхнувшее в памяти настрого забытое, — он сказал: «Линия фронта».
Думалось — покончено с этим.
«А вот и врешь ты, Митенька. Кто каждый день, каждую минуту знал, кожей ощущал, кто ты и кто — они? Кто выучил — как псалтирь! — приемы и ухватки предложенной жизни, овладел таинством, иначе не назовешь, блудословия, отлично понимая, что блудословие это — безотказное, острой заточки оружие и маскировочная одежда одновременно, позволяющие таиться и ждать, ждать и сражаться, как и положено воину во стане врагов? И разве ты не был воином, по крупицам — недобранным процентом, посланным ли в хлябь и запоротым бульдозером, обидной фразой, каждым незавинченным вовремя болтом — долбящим ненавистное здание?»
«Так-эдак, эдак-так»…
Мальчишка неглуп и пытается считать. Не поддается приручению и дрессировке, а хотелось бы, ох, мечталось… Прав он, изменилась, ушла вглубь, как зерно в почву, спряталась от нечутких глаз наша линия фронта, зря старался Эрих Утль, учил приемам эффективного рукопашного боя и обращению с компактной взрывчаткой. Все проще и сложнее, выходит, — надо уметь считать…
Баяндин зло засмеялся.
За окнами строительного управления, на холме, золотились стволы вековых сосен — островком давнего мира, покинутого им мальчишкой. Он любил этот островок посильнее, чем Сережа и вся неверовская братия, и потому не хотел оставлять его здесь, в наследство будущим жителям ненужного ему города.
Ему не дали срубить рощу, помешали. Зимой он примирился со своим бессилием: ретиво вмешались Пектин и Неверов. Опять Неверов! Неужто всю жизнь обречен он слышать дразнящее имя, наталкиваться на него, как на корягу в ночной тайге? Сейчас, когда четче стали контуры города, и сосны, оттеняя его, приосанились, он пожалел о своем малодушии. Надо было настоять! Не так уж опасен Пекшин…
Одного он не ожидал: опасности отсюда, от пекшиных и бузулуков, изнутри, из постигнутого им мира. Которому он не желал служить точно так же, как и миру Эриха Утля.
Лето, пахучее и многоцветное лето в чаше, обрамленной хребтами. Струится, пенится над донными валунами река, висят над ее стремниной лазоревые стрекозы, тонко пищит над ухом комар, волнами шелеста гуляют по тайге верховые ветры, и не верится, что совсем рядом врубаются в тело гор стремительные штольни, искрится в лучах касочных фонарей заповедная порода, рушится в стальные горсти вагонеток — спешит к людям сокровенное нутро халдоми.
Готова к пуску первая очередь оловорудного комбината. Но в глубине долины уже найдены новые, сопутствующие месторождения, к ним начали тянуть временные дороги, а мечта — о настоящей, железной, что свяжет приамурские глубинки с Байкалом, с центром страны, и есть уже слух, что вышли в тайгу изыскатели трассы новой магистрали.
И тогда прорвется сюда, в Эворон, настоящий ветер.
Неверовская бригада добралась до последнего этажа своего дома. Намного раньше положенного срока добралась, хотя мало кто верил в это, когда потребовала она весной повысить ей нормы выработки, ужесточить план.
Многие в управлении восприняли желание бригады скептически: чудят ребята, молодость в жилах играет, план и так напряжен, обсчитан нормировщиками. Славы ищут — не иначе…
Какая там слава — зло взяло! Неверов и Бузулук решили не ждать запропастившихся сантехников, потом отделочников — по местному обыкновению, а самим сдать дом под ключ. Соболев и Пекшин поддержали бригаду, по разным, впрочем, резонам. Дмитрий Илларионович тонко улыбался, не было у него такого, чтобы одна бригада и кладку вела, и проводку монтировала, и полы циклевала, и двери красила, художественная самодеятельность будет — не работа, захлебнутся мальчишки, друг другу мешать станут. Ну да ладно. Эксперимент — так эксперимент. Словцо искомое. Он, Соболев, за прогресс. Почему не позволить эксперимент?
Пекшина идея заинтересовала всерьез. Он сам пришел в «штаб-квартиру» — комнату Ольги Николаевны, попросил расчеты. Ребята доказывали: строительство дома можно ускорить, если совместить главные операции, вести их встык. Парторг пообещал завтра прислать в бригаду нескольких «крепких» сварщиков, монтажников и отделочников — чтобы обучить ребят смежным профессиям.
— Но эксперимента не получится, — сказал Неверов. — Если что — начальнику так и передайте. Правда получится: комплексная бригада.
В «штаб-квартире» родилась и свежая мысль: попробовать упразднить все наряды. Зачем тратить прорву времени на составление десятков документов, на их суммирование потом и учет? Не проще — получать один наряд, на бригаду? Как на одного человека?
Бузулук сомневался:
— Заработок исчислять сможем ли… Поровну делить?
— Зачем? — возразила Ольга Николаевна. — Как меня с каменщиком равнять? Каменщику потруднее. Я против уравниловки…
— И не будет ее, — сказал Русаков. — Мы же видим, кто сколько труда вложил и какого, кто как работает.
— На глазок, значит, определять? — качал головой Бузулук.
— На глаз, Степан Дмитриевич, — сказал Неверов. — Почему нет? У вас, к примеру, глаз верный. Вот вам и определять.
— Ну уж увольте. Почему — я? А вдруг обиды появятся — деньги все-таки?
— Ребята, — сказала Ольга Николаевна. — Предлагаю опрос общественного мнения: кто обидится на прораба в случае чего?.. Нет таких, Степан Дмитриевич, доверяем вам. Да и не главное это.
— Не главное — что?
— Зарплата, — пояснил Бобриков. — Капуста, как говорит Соболев.
Степан Дмитриевич вздохнул.
— Ладно. Один наряд — так один. И мне меньше писанины — больше на лесах буду…
— Так в том-то и дело!
Весь июнь копилось, настаивалось тепло. В июле примчались краткие ливни с громами, пахнуло по вырубке грозовым озоном.
Но и в непогоду бригада не давала себе расслабиться. Ребята вошли в азарт, тот самый кружащий голову, как глоток озона, азарт труда и родства в безоглядной работе, что испытал Сережа, отхлебнул однажды и ненадолго в воронежской бригаде и с тех пор тосковал по нему.
Часто думалось, зачем он здесь, что погнало на другой конец земли? Казалось, поиск отцовского следа, теперь же он знал — и жажда этого очищающего озона, которым только и стоит дышать, которым дышал его отец. Он понимал теперь, что обе цели слились в одну и не желал более иной жизни для себя — кроме этой, где подводят под крышу свой первый дом Бобриков и Горошек, Греков и Русаков, где хлопочет, хмуря лоб, Бузулук, не отводит глаз от его взгляда Ольга Николаевна, слушает по вечерам баян старый улыбчивый Афанасий Бельды, где пышут живым теплом мозаичные стволы сосен, а мозаика молодых сменяющихся лиц — как одно смеющееся лицо молодого края…
И не покидает странное чувство — близости Воронежа…
Еще не был закончен последний этаж, как Степан Дмитриевич распорядился начать разбивку территории внизу под тротуары и двор. Вечером над домом вспыхивали прожектора. Вплоть до того дня, как на стройплощадку во главе с Соболевым пришла приемочная комиссия, работали добровольно в две смены — подгоняло нетерпение.
День выдался шумный. В Эворон, теперь уже город Лучистый, нахлынули гости на торжества пуска первой очереди комбината. В торжествах потерялся маленький праздник на четвертом доме.
Пекшин водил приезжих по стройке. Поднялись они и на холм, к неверовскому дому. Он стоял торжественный, с умытыми окнами, тускло горели в утреннем свете фонари у подъездов: работала комиссия. Бригада грустила в сторонке на бревне.
— Чего пригорюнились? — здороваясь, спросил парторг. — Разве так празднуют? Эх вы, радоваться надо, шапки в воздух кидать, — он с удовольствием оглядел дом. — Вон какую махину!.. Неверов, начальник СУ здесь?
— По этажам ходит, — кивнул Сережа.
Вместе с парторгом был высокий, дородного сложения пожилой человек — ребята с уважением поглядели на звездочку Героя Социалистического Труда на лацкане его пиджака. Пожилой задержал Пекшина, спросил вполголоса.
— Ты как бригадира назвал?
— Неверов.
— Так… А ну представь меня этому парню.
Пекшин подозвал Сергея:
— Знакомься, наш гость — знатный сталевар завода «Амурсталь» Алексей Михайлович Войтович.
Сталевар крепко сжал руку, цепко оглядел, сказал:
— Похож на отца, похож! Думал — не увижу его лица больше…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ему потребовалось не меньше минуты, чтобы прийти в себя и сориентироваться. Всю эту минуту старался не смотреть на мальчишечью курносую физиономию. Удара со стороны Неверова он все-таки не ожидал.
— Предыдущий оратор сообщил обо мне весьма красноречивые данные. Хотя здесь и не конфликтная комиссия, не производственное совещание, а комсомольское собрание, считаю долгом взять слово. Разумеется, управление не свободно от ряда недостатков. Они объективны и известны всем. Стройка у нас, товарищи, громадная, люди прибыли со всех концов страны, и разные люди. Я имею в виду, не все одинаково относятся к своим обязанностям. Одни горят на работе, другие приехали на восток за этим самым, — Соболев пошелестел пальцами и выдержал паузу, адресованную Неверову. (Нелепая, надо признать, была затея — возиться с ним. Теперь расхлебывай).
— Приплюсуйте сюда, товарищи, новичков, вчерашних солдат нашей Советской Армии, которых мы пока учим и с которых не можем требовать по всей строгости, и станет ясно, что именно в разнобое кадров причина того, что управление не обеспечило сдачу отдельных объектов. В переводе на всю стройку недовыполнение не превышает каких-то четырех процентов полугодового плана — у меня нет точных цифр под руками, товарищи подскажут… Да, да, пяти процентов, спасибо. Много это или мало? — Соболев позволил себе улыбнуться. — Хвастать, конечно, нечем. Но мы помним, товарищи, какая зима позади!
— Суровая зима, — сокрушенно покачал в первом ряду головой мастер Вадим.
— Если учесть все обстоятельства, не зависящие от нас, то пять процентов — еще хороший итог.
— Словом, управление работало не так плохо, как можно? — спросил из президиума Пекшин.
— Люблю юмор, товарищ Пекшин. Но я вышел сюда не шутить. В чем Неверов видит причины наших общих упущений? Вот одна из причин, цитирую его, — порочная организация труда, которую якобы насаждает Соболев. Учти, Неверов, будешь отвечать за каждое слово! Порочная организация, как выясняется, не совсем четкая система заполнения нарядов на некоторых объектах. Так? А кто заставлял бригадиров, к числу которых ты относишься, ежедневно проводить в жизнь порочную систему? Кто-нибудь слышал от меня указания на этот счет?
Соболев обвел взглядом зал.
— Ну, комсомольцы, скажите!
— Ох, Неверов, Неверов, — вздохнул в президиуме Сухорадо. — Клеветой все это пахнет, нехорошо, не по-комсомольски…
— Ясное дело, клевета! — вскочил Вадим. — Если и есть где беспорядок — мы сами на местах виноваты, нечего с больной головы…
— Какой непорядок, слушай? — подошел к сцене клуба Геля Бельды. — Бригадир русским языком сказал — на стройке все поставлено с ног на голову. Ты на голове ходить умеешь?
— Неверовский дружок, — сообщил Сухорадо в сторону Пекшина и постучал карандашом по графину. — Тебе, Бельды, никто слова еще не давал! Прошу не перебивать выступающего. Распустились мы, товарищи… Продолжайте, Дмитрий Илларионович.
— Получается, милые мои, что в так называемой порочной организации труда виноват сам Неверов в первую очередь…
— Дмитрий Илларионович, одну минуту, — остановил начальника СУ смуглый паренек в президиуме. — Сначала вы сами выдвинули Неверова, назначили его бригадиром. Стоило заговорить о бедах стройки — вы его чуть ли не в преступники записали.
— Откуда у вас такие сведения о выдвижении, молодой человек… не знаю, как вас величать?
Сухорадо прикрыл губы ладонью и сообщил в сторону трибуны:
— Соколов, крайком комсомола…
— Странные у вас сведения, товарищ Соколов, Уж не знаю, кто вас информирует. Конечно, резкость моих суждений допускает предложенное вами толкование, но вынужден разочаровать уважаемое собрание и лично вас: в преступники, как вы выразились, он сам себя записал. Вот полюбуйтесь на его творчество…
Соболев достал из внутреннего кармана и передал по рукам президиума желтую сложенную вчетверо бумажку.
— Спасибо, что я вовремя накрыл Неверова и воровство осталось на бумаге. Подробности появления фальшивого наряда готов объяснить, если проявите свойственное молодости любопытство…
С задних рядов зашумевшего зала к сцене начал пробираться Бузулук.
— Можно мне слово?
— На наряде и ваша подпись, Степан Дмитриевич, — укоризненно заметил Соболев. — Постыдитесь…
Пекшин поднял голову от желтой бумажки:
— Наряд действительно… заслуживает изучения. Неверов, документ подлинный?
— Подлинный, но…
— Вот тебе и «но»! — снова вскочил Вадим. — По-моему, товарищи, все ясно! В протокол, в протокол занести!
Соболев, потеряв интерес к дальнейшему, сошел с трибуны. Да и планерка в конторе намечалась. Он уже ругал себя, что ввязался в перепалку с юной сменой. С эмоциями надо кончать.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Петру Сухорадо показалось совершенно неуместным, что после ухода Соболева разговор на отчетно-выборном продолжился в том же, предложенным Неверовым и подхваченном Дмитрием Илларионовичем духе: не о комсомольских делах, а о стройке.
Оказывается, он должен помимо всего (наглядная агитация — раз, взносы — два, самодеятельность — три, а кинопередвижка? Целую неделю, на зависть другим стройкам, крутили «Свадьбу с приданым» — шутки?) еще заниматься и соревнованием, и жильем. Трое новеньких девчат не нашли другого места, чтобы рассказать со слезой о своих мытарствах в поисках частной квартиры. При чем здесь, спрашивается, секретарь комитета комсомола, не полезет же он на Соболева с кулаками, тому виднее — строить общежития или нет?
Да, в Эвороне, простите — Лучистом, много всякой чепухи. С этим он согласен. Раз все говорят, так оно и есть. Но что он может? Дело с неверовским нарядом распутали, так ведь — специальная комиссия работала! Целых два часа! Что Сухорадо — бог? Кто мог знать раньше? Не пробовал? Ах, так? Знаете, ребята, имейте совесть, вы меня сами на эту должность…
И обиднее всего, что Пекшин слушает все это и кивает.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Во втором перерыве собрания Неверова подозвала в фойе подчеркнуто официальная Калерия.
— К начальству. Сказал — срочно.
Соболев сам плотно притворил дверь кабинета.
— Ознакомься с приказом на столе. Прочел? Вот и хорошо. С сегодняшнего дня ты в Эвороне не работаешь. Можешь отправляться восвояси.
— Объясните, на каком основании меня уволили.
— Оснований много, на любой вкус. Если наряда тебе мало — считай, что у тебя нет (что, заметь, соответствует действительности!) специального образования. Иди, жалуйся. И рядовым каменщиком не оставлю. Пока я здесь, на стройке тебя не будет.
Сергей вернулся в клуб. Перерыв еще не закончился, и новость сразу распространилась по залу. Даже Петя Сухорадо раскипятился и собрался было бежать к Соболеву. Остановил Пекшин.
— Не поможет. Приказ он не отменит. Бери, Сережа, мою машину и жми в трест, в партком. А я им отсюда позвоню.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вадим примчался в кабинет начальника прямо из клуба.
— Дмитрий Илларионович, можно вас на пару слов?
— Что за фамильярность, пару слов… Не видишь — у меня люди? Подожди-ка в приемной!
Вадим все-таки подошел на носках, по параболе, к Соболеву и жарко зашептал ему на ухо. Начальник вскочил.
— Не врешь?
— Пойдемте скорее.
Никогда еще не бегал Дмитрий Илларионович по поселку. Ходил энергично — случалось. Но чтобы рысью, на глазах ошарашенных людей, привыкших к спокойному, внушительному начальнику СУ, — такого не бывало. Позади учащенно дышал Вадим. И все равно опоздали.
Когда Соболев распахнул дверь из фойе в зал клуба, рыженькая голосистая пигалица со второго участка, ведущая собрание, объявила:
— Ставлю на голосование. Кто за то, чтобы избрать Сергея Неверова секретарем комитета комсомола стройки, прошу поднять руки!
— Одну минуту! — громко сказал Дмитрий Илларионович и прошел к трибуне. — Отчет себе отдаете, что вытворяете?
— Еще как, — весело ответил какой-то лупоглазый в первом ряду.
— Прошу собрание повременить с голосованием.
— Для чего? — сухо спросил Пекшин.
— Чтобы я успел дать справку, — кивнул ему начальник СУ. — Неверов, которого вы хотите избрать, в Эвороне больше не работает. Сегодня уволен приказом. Собрание не может избирать человека, которого нет на стройке, изгнан.
— Мы его не выгоняли, — отозвался тот же веселый голос.
— Ставлю на голосование, — звонко повторила рыженькая.
— Кто за то…
Вокруг Соболева поднялись сотни ладоней. Он презрительно скривился, выбираясь из зала.
Лейтенант Легостаев, которого изредка видели в Эвороне в милицейской форме, с месяц обитал в стожке, в полукилометре от Шаман-камня — сидел в засаде.
После обнаружения тайника участковый уполномоченный по заданию Легостаева принял меры контроля в окрестностях скалы — зарисовал относительное друг друга расположение камней, маскирующих ход в пещеру, натянул кое-где на тропках невидимые нитки, воткнул в землю пяток сухих веток.
Сундук вскрыли, и содержимое запротоколировали.
Предварительно в управлении сложилось мнение, что тайнику много лет и пользовался им либо какой-то местный нэпман, либо приамурский кулак из тех, что укрывались в тайге в начале тридцатых годов: об этом свидетельствовали маркировка на пистолете отечественного производства, полуистлевшая карта, отпечатанная во Владивостоке еще до гражданской войны, архаичный компас да икона Димитрия-Воителя серебряного оклада, исторической ценности не представлявшая.
Вскоре из краевого центра пришли результаты выборочной экспертизы: одна из ювелирных вещей изготовлена в Японии, несколько других — отечественных фабрик, причем недавнего выпуска, не более двух-трех лет назад.
Это меняло дело. Было установлено постоянное наблюдение Шаман-камня — следует ждать появления хозяина тайника.
Для стожка лейтенант выбрал участок рядом с дубняком в супесях, оттуда удобно было низиной, под прикрытием густого даурского орешника, следовать к скале, не обнаруживая себя. О вахте в тайге знал только Геля Бельды, сын дяди Афони — парень был из местных и умел не следить в лесу. Геля получил задание: держать Легостаева в курсе эворонских событий и фиксировать каждого, кто отправится вверх по Силинке на плавсредствах.
В июньской жаре разомлела тайга, просушилась. А река, не в пример, стала полноводнее от подтаявших в Сихотэ-Алине снегов, и это мешало Легостаеву, шум потока убаюкивал его в укрытии, в полдни клонило в сон.
Через неделю проплыли вниз на плоскодонках рыбаки из Ольгохты, пристали к Шаман-камню, слазили к пиктограммам. Никто из рыбаков к провалу не подошел.
И снова потянулись томительные дни, напоенные солнечным дождем (так называл лейтенант про себя дрожащую сетку света, проникающую сквозь кроны к подножьям), плеском воды, пряным духом древесной коры, комариным пеньем.
Лейтенанту Легостаеву не было еще тридцати, он подчеркнуто проявлял служебную строгость, но давалась она с трудом: Валерий Викентьевич Легостаев был женствен характером и еще с училища тайно писал стихи. Про таких, как он, — невысоких, гибких в талии, молочно белокожих, с яблочным румянцем на щеках, легких в походке — хотелось сказать: тонкая кость. Но стоило лейтенанту, как теперь, сбросить китель, и обнаруживалась так удивившая Тольку Бобрикова при первом знакомстве заботливо развитая мускулатура.
Прошли еще недели, а едомый комарьем и обожженный немилосердным солнцем белокожий лейтенант все опасался разводить по вечерам костерок. Снял запрет только с папирос. Геля Бельды притащил для развлечения снасть. Леску с тремя поводками и свинцовым грузилом — закидушку. Держать ее в руках не было необходимости, Легостаев наматывал конец лесы на гибкую ветку орешника, искоса поглядывал — не пружинит ли.
Краткий июльский ливень заставил его перенести укрытие глубже в чашу, под навес двух намертво сросшихся елок. Дождь стучал и шелестел над головой, скатывался прочь с густой хвои, как с крыши.
Лейтенант поглядывал сквозь капли на тропку, указанную Гелей Бельды, поджидал нанайца — сегодня условленный день. Уже не верилось, что засада даст толк. Надо будет оставить ненадолго Гелю за себя, а самому смотаться в Эворон, на телефонную станцию…
Ливень быстро прекратился, и Легостаев уловил наконец звук осторожных шагов. Отклонил мокрую ветку. Это был не Бельды. По тропе пробирался высокий сутулый человек — лейтенант сразу его узнал.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Он решил не торопиться, вполне могло оказаться и так, что начальник стройки явился вовсе не к тайнику, мало ли причин, чтобы в субботний день размяться в тайге. Охотится?
И Соболев не спешил, присел на прибрежный валун.
На нем были высокие болотные сапоги, намокшая на спине и пятнисто потемневшая штормовка. Ружья, однако, не наблюдалось. Лишь на плече болтался пустой рюкзак. Передохнув, Соболев забрел по колено в воду, поднялся против течения шагов десять и вытащил из камышей маленькую берестяную лодку-оморочку.
«Гнать меня надо, — с досадой подумал Легостаев и расстегнул на всякий случай кобуру. — Мегрэ паршивый, месяц комаров питал, а лодку прошляпил…»
Соболев выволок корму оморочки на береговую гальку, выпростал со дна короткие весла, укрепил в веревочных уключинах. Нарезал на берегу охотничьим ножом сосновых веток, побросал хвою в лодку, умял. И только после этого подошел к тайнику.
Легостаев уже стоял шагах в десяти позади него с пистолетом в руке. Едва Соболев воткнул в почву нож, и, присев, взялся за камень, прикрывающий провал в скале, лейтенант негромко кашлянул.
Дмитрий Илларионович вздрогнул и оглянулся. Лицо его было бело, но в целом спокойно, вопреки ожиданиям лейтенанта. И нож уже блестел в руке. Эта автоматическая быстрота, с которой начальник СУ, обязанный в общем-то испугаться или, по крайней мере, растеряться, овладел ножом, лучше всяких доказательств убедили Легостаева, что перед ним тот самый человек, ради которого его послали к Шаман-камню.
Они смотрели друг на друга как будто недоверчиво, для обоих встреча была негаданной, даже для Легостаева — кого угодно ожидал увидеть у тайника, но Соболева? Тот, очевидно, должным образом оценив замешательство человека, которого он всегда принимал за милиционера, выпрямился и, улыбнувшись, направился к нему.
— Бросьте нож, — попросил Легостаев.
— Да ты что, милый мой, не узнаешь?
— Нож, — сказал лейтенант и положил руку с пистолетом на плечо.
— Шутник, — покачал головой Соболев. — Шутник ты, Легостаев. Погоны свои не бережешь. За кого меня принял? Держи, — и он швырнул тесак черенком вперед к ногам лейтенанта.
Тот наклонился за ножом и сразу же услышал треск веток. Но Соболев не убегал. Неторопливо шел, подминая валежник, к своей лодке. Не оборачиваясь, спросил:
— Ну, так доложи, за кого принял? Что вообще все это…
— У вас надо спросить, гражданин Соболев, не у меня!
— Гражданин?
— Садитесь на весла, Дмитрий Илларионович, не на корму. Я подтолкну. Поплывем в Эворон вместе. Там и объясню вам, что потребуется.
— Обижаешь, Легостаев. Крепко обижаешь. Ну да ладно, отвечать-то тебе… Может, все-таки сам на весла сядешь? Помоложе меня, старика?
— А это куда? — Лейтенант приподнял руку с оружием. — Вам на сохранение?
— Ах, да… Ну-ну…
Забираясь в оморочку, не расставался с улыбкой:
— Так в майке и поплывешь? Несолидно, Легостаев, представителю власти в майке являться пред народ, уважать тебя перестанут. Ты подумай…
Они отчалили, и сразу же Силинка понесла лодку, завертела.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Цепь поиска между тем обрастала новыми звеньями.
Изучение надписей и пометок на карте, выполненное уже в Москве, сопоставление цифровых знаков, найденных в тайнике — номера пистолета, проб на драгоценных металлах, заводских клейм на оружии и компасе-дефлекторе — с данными архивных материалов, анализ совокупного назначения предметов позволили сделать предположение, что владельцем тайника мог быть не таившийся скопидом либо бандит, а один из людей абвера, заброшенный на Дальний Восток в начале войны или ранее.
В Лучистый были откомандированы еще два сотрудника органов Госбезопасности.
Они выехали на стройку, одновременно по краевому радио была передана, для форсирования дела, информация о предполагаемых в ближайшие дни археологических исследованиях в районе Шаман-камня, но владелец тайника уже сам ушел в тайгу, и никто не мог знать, что отныне судьба намеченной и еще не до конца спланированной операции находится в руках молодого лейтенанта.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Легостаев за год службы в этих местах хорошо изучил речку, взял на учет все ее пороги и перекаты. За песчаной отмелью, где Силинка изгибалась широкой петлей, поворачивая к Эворону и уходя в темный тоннель меж высоких, соприкасавшихся кронами кедрачей, скомандовал поднять весла: за отмелью намечалась подводная каменная гряда. Поток, сжатый ею и тесными берегами, набирал бег, пенился — здесь нужно идти на руле.
Соболев то ли замешкался, то ли не услышал в плеске воды команду, но не спешил бросать весла. Легостаев крикнул вторично:
— Сушите, живо!
Они уже неслись в сумраке тоннеля.
Соболев резко повернул лодку налево, к берегу, подставив тем самым борт течению. И сразу же их швырнуло о камень порога. Оморочка треснула, глотнула воды. Людей выбросило в поток.
Соболев первым ухватился за подмытые, черные корневища кедров, подтянулся. Легостаева (греб одной рукой, спасая пистолет) протащило пониже. Когда выбрался на сушу, увидел далеко впереди ныряющие в пене обломки оморочки.
Спутника нигде не было. Лейтенант выстрелил в воздух. Кедровая сухая роща — ливень обошел ее стороной — ответила долгим эхом. Упала шишка.
Легостаев побежал по берегу назад, к тому месту, где уцепился за корни, ушел Соболев.
Удар сзади по шее швырнул лейтенанта на землю, на колючие шишки. Он покатился, уклоняясь от болотных сапог. Один из ударов все же угодил по руке — с плеском нырнул в воду пистолет. Еще один точный удар пришелся по лицу.
Соболев подтащил Легостаева к старому вековому кедру, для верности долбанул голову лейтенанта о ствол.
Обшарил его карманы и нашел то, что искал — бензиновую зажигалку. Она не сработала, подмок камень. Он вытряхнул кремешек из зажигалки, положил на солнцепек подсыхать. Присел, переводя дух, рядом…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Геля Бельды, не застав лейтенанта в стогу — только его синий милицейский китель, поспешил к Шаман-камню. И здесь Легостаева не нашлось. Но остались следы двух человек. Нанаец без труда прочитал, что оборвались следы у воды. Он бросился в речку, поплыл.
Плыл долго. Перед отмелью почуял запах гари.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Нет страшнее беды в тайге, чем пожар.
Не только молнии зажигают его.
Прогретые летним зноем мари, таежные болота струят тепло, и трудно уловить момент, когда трепет испарений переходит в дымок низового пожара: огонь сам возникает в торфяниках, идет под дерном, под хвоей. Потом занимаются сухостои, валежник, палые листья; желтые языки вырываются из едкого белесого дыма, затягивающего тайгу, бежит в испуге зверь, трещат, вспыхивая, муравейники, с криком кружат над гибнущими гнездами птицы. А там уже стена пламени поглощает вековую заботу земли: сосну и кедр, ясень и дуб, все живое, что множилось здесь, цвело и дышало.
Трудно остановить пожар в тайге, одному человеку это не под силу.
Не только молнии зажигают пожар — случается, и сам человек…
В новом городе весть о беде подняла на ноги строителей и рабочих оловорудного комбината. Ветер уже доносил дым, с холмов увидели — огонь идет на город.
Был субботний день, многие с рассветом отправились в тайгу, кто по ягоды, кто с удочкой. Болтался на приколе у пляжа милицейский глиссер, сам же хозяин судна как на грех запропастился. Неверов со своими ребятами метался по общежитиям, собирал комсомольский десант на окапывание очага пожара.
Но из Комсомольска позвонили Пекшину — остановить самодеятельность, ждать инструкторов. Уже стартовала эскадрилья самолетов пожарной охраны с парашютистами на борту, взяла курс на Эворон.
На вырубку выскочили из чащи косули — две взрослые и пятнистый козленок.
Суматоха в новом городе, топот на улицах и крики…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Нестерпимый жар, охвативший голову — вспыхнули волосы, привел Легостаева в чувство. Он застонал, рванулся и пополз от огня к Силинке. До нее, слава богу, оказалось недалеко. Напрягся и скатился по рваному откосу в теплую уже воду. Но плыть сил недостало, повис на валуне одного из порогов. Почувствовал — задыхается. Едкий дым стлался над рекой. Снова потерял сознание.
Очнулся много позже на прохладной земле.
Вроде бы вечер наступил.
Кто-то жарко дышащий прикладывал влажную ткань к его голове. Разлепил веки: узкоглазое, все в копоти, лицо склонилось над ним.
— Это я, Геля! Слышите меня?
— Бель-ды?
— Я самый! Бельды! Думал — конец вам, Валерий Викентьевич, совсем испугался…
— Где это мы?
— Уже дома, однако. Километров пять, не больше. Сейчас я вас дальше…
Легостаев затряс черной головой.
— Отставить. Нельзя, Геля, я останусь здесь…
— Что вы такое говорите, Валерий Викентьевич!
— Надо тебе торопиться, Геля. Быстро беги, как ветер… Молчи! Скажешь — Соболев это.
— Пожар?
— И пожар. Соболева задержать надо. Запомни телефон…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но его уже не было в Эвороне.
За час до возвращения Бельды поднялся в воздух рейсовый вертолет в Комсомольск. Из отделения милиции, куда прибежал нанаец, связались с аэропортом. Ответно встревоженный голосок Тани Куликовой сообщил: да, начальник стройуправления зарегистрирован на рейс. Вертолет уже совершил посадку в порту назначения.
Вместо — потому, что его нет.
Есть тонкое облако, взвешенное слоями осеннего воздуха меж снежных вершин, и прохладная тень его над долиной-халдоми.
Есть светлого рисунка дома на уступах сопок, дома, прижавшиеся к теплым стволам сосен.
Скала есть над рекой, и на ней — весточка из далекого прошлого, рисованное на темном камне письмо к нам: пасется в лесу доверчивый лось, плывет человек по реке, и озаряет его лучистое солнце…
Есть пока и мохнатая по пояс, но сухая в вершине пихта на обрыве, сразу за горелым кедровником, и течение подмывает обрыв, лижет корни усталого дерева. Вот склонилось оно, далеко разнесся по тайге вздох вывороченной земли, и пихта рухнула в воду, легла вершиной на тот берег.
Споткнувшись о неожиданную преграду, взволновалась река. Взметнулись по ней, как беспорядочные волны, рыбьи спины. Пихта запрудила древнюю дорогу кете, пришедшей сюда, к своим истокам, на нерест.
Когда подоспели люди со стройки, по обеим сторонам Силинки уже серебрились кромки земли, искрилась мокрая крона, сплошь усеянная заплутавшей в хвое рыбой. Сзади напирали новые и новые косяки, кета выбрасывалась на берег, извивалась, задыхаясь…
Саша Русаков зашел по пояс в воду, уперся флотским крутым плечом в ствол, попытался шевельнуть запруду. Куда там! Пихта села прочно на двух берегах-опорах, весу в ней было — не четырем людям, а разве что «мазу» сдвинуть. Да не пригонишь сюда тягач.
Сережа Неверов услышал глухие удары. Это Толька Бобриков, усевшись верхом на пихту над потоком, стучал по стволу толково захваченным топориком.
— Берите ножи, — сказал старый Афанасий Бельды, — лезьте на дерево.
Четверо людей принялись кромсать намокшую уже древесину. Крошилась кора, твердь ствола поддавалась с трудом. Они рубили ее до вечера, пока не вздулись красные бугры на ладонях, пока не хрустнул надрезанный ствол под напором воды и рук, не переломился.
Течение Силинки медленно повернуло дерево, лишенное опоры на ближнем берегу. В образовавшийся проход тут же хлынула кета.
Она хорошо была видна и сверху, с холмов нового города — стремительные косяки у самой поверхности. И по всей ширине реки высоко взлетали серебристые искры — то ли брызги, то ли рыбья чешуя.
Совершенно секретно
Один из главных японских военных преступников, осужденный Международным военным трибуналом для Дальнего Востока, учрежденным одиннадцатью державами, воевавшими против Японии. По приговору трибунала повешен в 1948 г.
Так японцы именовали Халхин-Гол.
Изысканная музыка
Китайская мера площади.