В 1802 г. в одном из мавзолеев кабульского комплекса мечетей был погребен Файз-хан аль-Кабули. Смерть этого мусульманского ученого подвела итог целой эпохе. Он был наставником на исламском мистическом пути и унаследовал премудрость долгой цепи суфийских учителей. Сам Файз-хан передавал учение шейха Ахмада Сирхинди, который в конце XVI – начале XVII в. разработал критический анализ ислама у себя на родине, в Индии. Сирхинди, прославляемый своими последователями как «Обновитель второго тысячелетия», доказывал, что ислам испорчен «беззаконными новшествами». Он учил, что путь к обновлению ислама указывает стремление к суфийской мудрости вкупе со строгим следованием духу религиозного кодекса поведения, шариата. Под влиянием взглядов Сирхинди сложилась новая община. Его почитатели, происходившие из суфийского братства Накшбандийя, основанного в XIV в., организовали свою собственную ветвь – орден Муджаддиди. Со смертью Файз-хана в Кабуле этот орден потерял одного из самых авторитетных своих деятелей[32].

Скорбь о кончине этого святого человека вышла за пределы местного сообщества верующих, поскольку Кабул и круг Файз-хана привлекал мусульман со всей Евразии. Во второй половине XVIII в. сотни людей приезжали в Кабул даже с берегов Волги и Камы – из региона, который русские считали своим с середины XVI в. Получив некоторое начальное образование у местных мулл, эти молодые люди отправлялись через степи по древним караванным путям в центры исламской учености и благочестия в Трансоксиане. Медресе Бухары и Самарканда пользовались уважением во всем мире и давали образование в области религиозного права и других богословских наук. Многие из этих учеников затем уезжали в Кабул. Благодаря Файз-хану они удостаивались посвящения в братство и становились связанными с шейхом Сирхинди и более обширными исламскими структурами субконтинента. Затем эти ученые возвращались в Российскую империю и передавали полученные знания своим собственным общинам[33].

Но не только смерть Файз-хана стала причиной переориентации этой модели паломничества и образования. Свою роль сыграли и недавно начавшиеся процессы на севере. При Екатерине Великой правительство начало переформировывать кругозор своих мусульманских подданных. К началу XIX века мусульмане получили доступ к расширяющейся сети внутрироссийских учреждений, посвященных культивированию мусульманской религии и учености. Они все еще совершали дальние путешествия в поисках религиозной благодати и мудрости. Но теперь мусульмане могли с позволения правительства строить мечети и медресе в своих собственных деревнях и городских кварталах. Более того, российские мусульмане могли обращаться к своим собственным авторитетам – исламской элите, уполномоченной государством, – чтобы разрешать сложные религиозные вопросы, контролировать назначения на должности в мечетях и школах, оценивать споры на основе исламского права и выпускать по ним правовые решения (фетвы).

Екатерина не просто создала правовую основу для существования этих институтов в России – она превратила имперский режим в покровительствующий исламу. Императрица проводила в жизнь программу религиозной терпимости в духе «хорошо организованного полицейского государства», измышленного юристами Центральной Европы. Терпимые религии регулировались имперскими полицейскими инструкциями, и в силу этого держали обещание укреплять самодержавную власть, особенно на беспокойных территориях, где мусульмане периодически восставали против государственных властей или присоединялись к бунтам соседей-немусульман. Императрица рассчитывала смягчить конфликты мусульман с православными миссионерами, чиновниками и поселенцами в восточных губерниях на границах степи, но также смотрела на ислам с точки зрения имперской экспансии. Примирение стало средством привлечь на свою сторону мусульманских посредников, которые могли бы помочь режиму обезопасить пограничье и распространить российскую власть в степи и дальше, в пустынях и оазисах Центральной Азии.

Империя взяла на себя роль благодетеля, но оставался в силе фундаментальный вопрос: как управлять религией, в которой каждый верующий теоретически может считать кого угодно авторитетным проводником воли Бога? В этой главе мы исследуем, как решало эту дилемму российское государство. Представители имперской элиты считали, что ислам, как и другие религии, может быть полезен империи, если вписать его в строгую иерархию и подчинить внутригосударственной командной цепочке, связанной с Санкт-Петербургом. Многоконфессиональные архитекторы царской политики, как православные, так и протестанты, видели в структуре господствующей церкви модель для подобной организации. Более того, глядя на Османскую империю, чиновники приходили к выводу, что ислам при султанах вписался в подобную иерархию.

Чтобы одомашнить ислам в империи и отвратить мусульман от альтернативных источников авторитета в Кабуле, Стамбуле и где-либо еще, Екатерина и ее чиновники решили учредить организацию церковного типа среди людей, ранее с подобными учреждениями не знакомых. Процесс проходил далеко не гладко. Государство не могло просто сверху навязать свою волю без посредничества мусульманских элит и мирян. Более того, в процессе создания этой церкви для ислама режим обнаружил, что ее нормальное функционирование зависело от тесного союза между мечетью и троном. Этот институт не просто подчинил мусульман империи – он сформировал взаимозависимость. Новые структуры исламского авторитета опирались на силу царской полиции.

Поиски организационной структуры для российских мусульман при Екатерине были следствием увлечения идеями Просвещения в России. С конца XVII в. стремление России к европейским знаниям привело к новому взгляду на ислам и заставило московитов забыть большую часть того, что они уже знали об этой религии. Как ранее испанцы, русские отвернулись от многовековой эпохи совместного существования[34]. По мере европеизации российские элиты для понимания своих соотечественников-мусульман обращались к иностранному опыту.

С точки зрения просвещенных европейцев, ислам был не «мировой религией», а «религией турок». Обратиться в ислам для них несомненно означало «стать турком»[35]. Даже испанские писатели трактовали эту религию как иностранную новинку, воспринимаемую только через изучение османов. В итальянских, французских и польских описаниях ислама преобладали такие темы, как биография Пророка и практика полигамии. К тому времени, как московиты открыли для себя эти тексты, европейские авторы вышли за пределы чисто религиозной полемики. Уделяя основное внимание жизни Мухаммеда, ритуалам и обычаям «турок», христианские ученые начали систематизировать знания об исламе, в первую очередь обращаясь к институтам своего геополитического соперника – Османского государства (ил. 1).

В 1692 г. Андрей Лызлов адаптировал многие из этих европейских идей применительно к российскому контексту. В своей «Скифской истории» он попытался связать прошлое и современное состояние народов на восточной и южной границах Московии, включая осман и их вассалов – крымских татар. Хотя Лызлов был непосредственным участником военных кампаний против крымских ханов, он опирался главным образом на иностранные тексты. Точно следуя этим источникам, он называл Мухаммеда «проклятым прелестником» и «диаволским» сыном еврейской матери. Лызлов утверждал, что корни этой религии исходят от «прелести махометской» и его лживых измышлений. Ислам был, таким образом, беззаконием, противоположностью истинной веры (закона)[36].

В то же самое время европейские ученые судили ислам в соответствии с системой категорий, которая, как им казалось, определяла религию у всех народов. Их ожидания от других религий формировала христианская теология. В этом ключе Лызлов описывал наследие Мухаммеда как систему из десяти «завещаний»:

1) о частократном омовении;

2) о количестве моления;

3) о почитании родителей;

4) о соблюдении супружества;

5) об обрезании;

6) о помощи тем, у кого умерли близкие;

7) о войне;

8) о милостыне;

9) о почитании божниц;

10) об исповедании единого Бога.

Итак, последователи Мухаммеда имели систему ритуалов и правил, понятных христианам. Их религия предписывала брак и требовала сыновнего почтения. Они исповедали монотеизм и даже уделяли место «Господу нашему Иисусу Христу» и «деве Марии» в своей священной истории[37]. Таким образом, наблюдатели вроде Лызлова создавали противоречивый образ религии, основанной на обмане и беззаконии, но также структурно похожей на христианское богословие.

Помимо ученых трактатов такого рода, Европа подарила России литературный жанр, посвященный приключениям христиан, побывавших в плену у мусульманских пиратов и работорговцев, – например, писателя Сервантеса. В южных степях у России был свой собственный «Пиратский берег». По мере продвижения российской власти в сторону Черного моря в конце XVII в. усиливались и контакты с мусульманами – османами, крымскими татарами и ногайцами. Набеги и войны поставляли христианских рабов мусульманским торговцам. Те, кому удавалось бежать, передавали ценную информацию о своих поработителях. Одно из первых российских описаний осман принадлежало Ф. Ф. Дорохину, который вернулся на родину в 1674 г. после двенадцати лет в плену[38].

Петр Великий (годы правления 1689–1725) использовал сведения, поставляемые подобными информантами, но опирался в основном на другие европейские источники. Ведя войска на Астрахань и к Каспийскому морю, он приказал перевести Коран на русский язык. Перевод, основанный на французском издании середины XVII в., вышел в 1716 г. под названием «Алкоран о Магомете, или Закон турецкий». Император также импортировал экспертные знания, исходившие от многочисленных христиан, эмигрировавших из Османской империи, которые хорошо знали не только ислам, но и политику осман в отношении христианского населения их государства. В 1711 г. Дмитрий Кантемир, бывший господарь османской Молдавии, перебежал в Россию. По распоряжению Петра он написал «Книгу Систима, или О состоянии мухаммеданской религии», опубликованную в 1722 г. После учреждения дипломатического представительства в Стамбуле информация о «турецкой вере» стала поступать не только от беглых пленников, авантюристов и перебежчиков, но и от российских дипломатов. Главное окно в эту религию открыли не соседи-персы и не отдаленные народы Аравии или Индии, а османы. Российские авторы, как и европейские до них, использовали слова «турецкий» и «магометанский» как синонимы при описании османских институтов и ритуалов[39].

Планы Петра Великого по модернизации империи предполагали также изменения статуса российских мусульман. Вопреки московитской практике, переход в христианство стал обязательным условием для получения дворянства. У знатных татар, отказавшихся отречься от ислама, конфисковывали вотчины и православных крепостных, а их самих понижали в ранге до крестьян или работников Адмиралтейства. Петр подчинил церковь интересам светского правительства и объявил о терпимости к протестантам, чтобы привлечь иностранных специалистов. Подражание Европе также повлекло государственную поддержку тех деятелей церкви и гражданской бюрократии, кто выступал за внедрение христианства среди иноверцев. Миссионерство сопровождалось насилием. Только в 1743 г. чиновники и церковники, возможно, разрушили 418 из 536 мечетей в Казани и Казанском уезде[40].

Покровительство православным христианам как внутри империи, так и в соседних государствах было главным приоритетом царской политики. Новообращенные христиане из тюркских и финских языковых групп выглядели беззащитными перед исламским влиянием в тех местах, где рядом с ними жили мусульмане. Анна Иоанновна (годы правления 1730–1740) попыталась установить контроль над мусульманскими преподавателями религии среди башкир, приказав им принести клятву «никого из других вер в свой закон не переводить и не обрезывать». Елизавета Петровна (годы правления 1741–1761) повторила это предупреждение, запретив обращать в ислам «как Русских, так и новокрещеных и Калмык, Мордву, Черемис, Чуваш и прочих всякого звания людей».

Забота Елизаветы о защите православных заставила регулировать строительство мечетей. Она запретила строить мечети в деревнях с православными жителями и установила минимум населения, при котором разрешалось иметь мечеть, – двести мужчин. Но хотя императрица запретила мечети в деревнях со смешанным населением, она выступила против разрушения мечетей в других местах. И подобно своим московитским предшественникам, она признавала важность мечетей как мест, где «живущие в России Татары Магометанского закона приводятся к присягам по их законам в их мечетях».

В этом вопросе Елизавета тоже отдавала приоритет благополучию православного сообщества в целом. Она указывала на Османскую империю и потенциальные ответные меры против османских христиан. Объясняя, что татары считают нападения на свои мечети «оскорблением», Елизавета отмечала, что их жалобы могут дойти до «таких мест», где «между Магометанами в других государствах живут люди веры Греческого исповедания». Она отметила риск ответного мусульманского «утеснения» их церквей[41].

Елизавета повторила прежние запреты на насильственное обращение в православие, но христианское миссионерство и разрушение мечетей провоцировали беспорядки среди мусульман. Более того, экспансия государства на восток от Волги в сторону Уральских гор привела к вооруженным столкновениям с местными мусульманами – башкирами. Приток русских и татар-мусульман в районы башкирских кочевьев и поселений усиливал на этом степном фронтире конкуренцию за земельные и другие ресурсы. Российские чиновники приостановили православное миссионерство и разрушение мечетей в этом регионе, но тем не менее после нескольких десятилетий вооруженного противостояния оно достигло кульминации в 1755 г., когда башкиры восстали. Возглавил их восстание мусульманский лидер мулла Батырша. В следующем году Санкт-Петербург был вынужден вновь подтвердить права мусульман в нескольких поволжских губерниях на строительство и восстановление мечетей в тех деревнях, где не было христиан. Эта мера вновь обеспечила безопасность мечетям – в селе Стерлибашево (Стәрлебаш) (построена в 1722 г.) и в Татарской Каргале (Сеитовский Посад, или Каргалы), мусульманской торговой слободе под Оренбургом (построена в 1745 г.). Обе мечети быстро стали влиятельными центрами учености и благочестия[42].

Придя к власти в 1762 г., Екатерина попыталась восстановить стабильность на этих неспокойных границах. Соблюдая имидж просвещенной правительницы, чья материнская мудрость должна принести империи обновление, гармонию и справедливость, императрица провозгласила новую парадигму обращения с мусульманскими подданными[43]. Переопределив цели государства, Екатерина пресекла попытки епископов крестить неправославных. В 1764 г. она закрыла организацию воинствующих миссионеров, навлекшую на себя вражду мусульман и анимистов в Волго-Камском и Уральском регионах. В 1767 г. Екатерина написала трактат, в котором представила себя российской и иностранной публике в качестве просвещенного суверена «европейской державы», управляемой универсальными законами. В своем «Наказе» депутатам, приглашенным для участия в выработке нового кодекса законов, она заявила, что общественный порядок и общее благо страдают от религиозных преследований. «В толь великом Государстве, распространяющем свое владение над толь многими разными народами, – объявила она, – весьма бы вредный для спокойства и безопасности своих граждан был порок, запрещение или недозволение их различных вер». Отвергая прежнюю политическую максиму о том, что правители должны добиваться конфессиональной однородности внутри своих стран, императрица опиралась на мнения европейских юристов и философов, которые настаивали на том, что религиозные преследования только возбуждают иррациональные страсти. Религиозная вражда подрывала благополучие населения и препятствовала его росту, который мыслители-камералисты считали основой богатства государства. Для Екатерины эта форма терпимости была прагматичным способом уклониться от противостояния «заматорелому упорству, утушая споры их, противные тишине Государства и соединению граждан».

Но как и большинство тогдашних представлений о терпимости в континентальной Европе, ее подход имел свои четкие границы. Он не означал нейтральности по отношению к разным религиям и формам выражения веры. Екатерина не распространяла терпимость на тех, кого Церковь объявила еретиками, вольнодумцами и атеистами. Не исключала ее концепция и обращения в православие в обозримом будущем. Екатерина рекомендовала: «Нет подлинно иного средства, кроме разумного иных законов дозволения, православною нашею верою и политикою неотвергаемого, которым бы можно всех сих заблудших овец паки привести к истинному верных стаду»[44].

Согласно теориям камералистов, правильное государственное управление усиливало влияние религии на общественный порядок и общее благо, позволяя ей прививать практическую мораль и давать этическое воспитание. Иоганн Генрих Готтлиб фон Юсти утверждал, что «вера действительно принадлежит к числу подкрепляющих государство сопряжений», хотя правители не должны считать ее «ни единственным, ниже самым главным гражданских обществ основанием». Более того, государства были обязаны точно определять те формы религии, которые пользовались бы терпимостью. Юсти предостерегал «Християнского Государя» против того, чтобы дозволять распространение «опасных учений», которые могли бы угрожать «спокойствию и благосостоянию государства». Ссылаясь на «страшную мексиканскую веру» и религии других неевропейских обществ, он доказывал, что «вера весьма много может способствовать к приведению гражданских устроений в совершенство», но отмечал, что избыток религиозности может привести к «превеликому жестокосердию и невежеству». Он также осуждал религии, которые отвлекают людей от труда и размножения или иным образом вмешиваются в экономические приоритеты государства. Юсти предупреждал, что неограниченное религиозное рвение «может не только развращать нравы государственных жителей, но и разными другими образами причинять ущерб общему благу»[45].

Камералисты думали в первую очередь о терпимости к христианским конфессиям, но их учение об использовании религии как инструмента государственной политики было применимо и к другим религиям. Йозеф фон Зонненфельс рекомендовал, чтобы каждый гражданин государства принадлежал к религии, которая «заставляет его любить свой долг». Этот венский камералист одобрительно замечал, что «там, куда не достигает взгляд законодателя, а потому и карающая власть судьи», должен работать «возвышенный принцип вездесущности Бога как свидетеля и судии всех, даже самых тайных замыслов» в качестве «единственного способа прекратить злые деяния». Тем самым он признавал полезность любой религии, которая «признает судейство Божества». Зонненфельс заключал, что любая религия, обещающая будущую «награду за праведность и добродетель» и «наказание порока», заслуживает своего места в законодательстве страны. Подобным же образом Иммануил Кант предостерегал правителей от смешения государственных и религиозных дел, за исключением тех случаев, когда религия способствует формированию «полезных граждан, хороших солдат и лояльных подданных»[46].

Руководствуясь своим собственным определением полезности религии, Екатерина завершила петровскую церковную реформу и еще сильнее ограничила власть православной церкви. Под управлением государства главы церкви усвоили уроки камералистской мысли; они стали подчеркивать роль образования и ценность религии как для личного спасения, так и для общего блага. Православной элите пришлось также смириться с религиозным плюрализмом. В планы Екатерины по увеличению населения империи входили привлечение иностранных католических и протестантских колонистов и аннексия соседних территорий[47]. Так благодаря разделам Польши под властью России оказались католики, протестанты, униаты и евреи, а аннексия Крымского полуострова увеличила число мусульман.

Екатерина не выпустила никаких общих законов о веротерпимости, поскольку ее «Наказ» был скорее абстрактной декларацией философских принципов, чем документом юридической силы. Однако в различных договорах и декретах она давала ad hoc обещания не вмешиваться в религиозные дела и уважать статус-кво. Но подобный подход не следует смешивать с личной свободой совести; даже православные знали, что религиозные сообщества могли существовать только внутри структуры иерархического государственного регулирования.

Веротерпимость, расцененная как всеобъемлющая система дисциплины, стала предметом ответственности полицейских учреждений режима. Каждый подданный в свою очередь был обязан исповедовать какую-либо религию. Усилиями полиции законы, регулирующие каждую религию, налагались на конфессиональную общину в целом, подчиняя индивидуальных членов главам общин, которые назначались правительством и были ему подконтрольны. Камералистские теории присваивали государству широкие полномочия по определению того, какие вопросы ритуала и догмы заслуживают государственного вмешательства. Перестройка церковной организации при Екатерине, ее претензии на право определять, что относится к области религии, а что к области ведения режима, – все это несколько обесценивало ее обещания уважительного невмешательства в дела каждой из терпимых религий[48].

В то же время эта модель веротерпимости служила динамичным инструментом продвижения имперской власти за пределы России, давая государству рычаги воздействия на соседние страны. Православные диссиденты (и даже польские протестанты) в Польше, Османской империи и Персии обращались к императрице за защитой от религиозных преследований. Внутри страны веротерпимость была формой полицейского контроля, а за границей оправдывала вмешательство царской власти. Увлеченность Екатерины вопросами веротерпимости в Польше спровоцировала войну с турками. В июле 1768 г. православные казаки, воодушевленные участием царицы в польских делах, восстали против своих религиозных противников. Они вторглись на территорию Крымского ханства, где стали убивать местных евреев. Невзирая на протесты Порты, русские отказались прекратить военные действия против поляков на берегах Днестра. В октябре османы, за которыми стояла Франция, объявили войну России[49].

Многие из окружения императрицы настаивали на захвате не только Крымского полуострова, но и самого Константинополя. Эта война, которую обосновывали то освобождением православных братьев по вере, то притязаниями России на классическое греческое наследие, вдохновляла призывы к изгнанию турок из Европы. Вольтер в письме к Екатерине от ноября 1771 г. высказывал надежду, что другие державы присоединятся к ней, чтобы «под Вашим покровительством уничтожить два главных бедствия мира – чуму и турок». Узнав, что султан повесил греческого епископа, философ советовал ей «при первой возможности сделать то же самое с муфтием» (мусульманским клириком). Аналогично в оде на рождение великого князя Константина Павловича Вольтер прославлял его как «защитника веры, славу Руси, страх и ужас людей в тюрбанах». В других письмах он восхвалял аннексию Крыма как «первый шаг к очищению Европы от магометан и завоеванию Стамбула»[50].

Благодаря этой борьбе с османами их религия стала в России темой разнообразных литературных жанров. Российские читатели открывали такие тексты, как «Краткое жизнеописание лжепророка Магомета», а при дворе ставили пьесу Вольтера «Магомет, или Фанатизм», где звучала изъезженная тема обмана основателя религии. Рассказы о плене также возрождали конфессиональные диспуты, теперь в виде приключенческих историй. В многократно изданных «Нещастных приключениях Василья Баранщикова, мещанина Нижнего Новгорода, в трех частях света» рассказывалась история моряка, который стал рабом у османов и позже пехотинцем (янычаром) в Стамбуле. Как и других таких пленников, его заставили совершить обрезание и принять ислам. Баранщиков женился на мусульманке, по его словам, находился под постоянным надзором и страхом наказания. Но его мучили воспоминания о «любезном отечестве России, вере христианской», жене и трех детях в Нижнем Новгороде. Несчастный неофит тосковал по «образу жизни и нравам российским, несходным с турецкими». Хотя турки превратили «христианскую греческую церковь» Айя-Софию в мечеть, их религия не соответствовала его «благочестию христианскому». «В мечетях их нет никакого изображения, чтобы приводить на память благость Божию и удивляться», – жаловался он. Когда имам велел ему взять вторую жену, отчего «умножилось более в нем, Баранщикове, презрение к магометанской вере», он окончательно решил бежать из «Царьграда» в «отечество свое Россию»[51].

Однако антимусульманская риторика этих приключений моряка и других подобных текстов не означала изменений в практике режима по поддержанию имперского конфессионального порядка. Напротив, в середине первой русско-турецкой войны (1768–1774) своего царствования Екатерина расширила правовую основу веротерпимости. В июне 1773 г. она смягчила правила, запрещавшие мечети в смешанных поселениях, для города Казани, где православная епархия протестовала против двух каменных мечетей в старой татарской слободе. Екатерина поддержала губернатора, который цитировал ее «Наказ», чтобы обосновать разрешение строительства мечетей по соседству с церквями и в присутствии православных неофитов. Хотя в указе упоминалась «терпимость всех вероисповеданий», он непосредственно касался только этих двух мечетей и отношений между местной церковью и государственными чиновниками. Объясняя указ, императрица отмечала, что поскольку «Всевышний Бог на земли терпит все веры, языки и исповедания», она будет действовать согласно «Его Святой воле», «желая только, чтоб между подданными Ея Величества всегда любовь и согласие царствовало»[52].

Осторожность Екатерины имела веские причины. Мусульманские депутаты в Уложенной комиссии 1767–1768 гг. выражали недовольство местной администрацией, а восстание в восточных губерниях осени 1773 г. выявило его масштаб. Не только православные раскольники («староверы»), но и некоторые мусульмане восстали под знаменами казака Емельяна Пугачева. Императрица, вынужденная перебросить войска с османского фронта на подавление пугачевского мятежа, заключила в 1774 г. Кючук-Кайнарджийский договор. Он открыл Черное море для российского флота, укрепил царское влияние в Крыму и сделал Санкт-Петербург покровителем православных общин под властью осман. Но в долгосрочной перспективе двусмысленные выражения договора ослабили выигрыш России тем, что, как казалось, дали Порте право высказываться по мусульманским вопросам за пределами своих границ. Страхи перед османским вмешательством в поддержку мусульман были не новы, но российская экспансия сблизила границы двух государств и увеличила количество мусульман в России. Антимусульманские критики – например, князь Михаил Щербатов – предупреждали, что все мусульмане остаются «рожденными врагами Христианам», хранящими память о временах, когда они правили Россией. Связанные религией с «турками», они ждали начала войны «с Портою Оттоманскою, тогда сии народы ясно оказуют свою преданность к оным»[53].

Тем не менее императрица отвергла возражения со стороны церкви и других критиков, потому что ислам казался ей полезным в стремлении к просвещенному камерализму, удобным средством для наведения порядка и дисциплины среди подданных. Позицию Екатерины подкреплял новый корпус европейской литературы, где предполагалось, что ислам может соответствовать критериям камералистов вроде Зонненфельса: «турецкая вера» выглядела уже не такой чуждой, как казалось раньше. В этих работах ислам интерпретировался для образованной публики в христианских категориях. Авторы писали скорее в дидактическом, нежели в полемическом ключе, и ставили целью выявить внешне универсальные признаки религий. Они доказывали, что мусульмане, несомненно, ошиблись, вознеся Мухаммеда на такую высоту, которой достоин только Христос; они подчеркивали эту ошибку, называя религию мусульман «магометанством». Однако при этом европейские комментаторы выделяли общий монотеизм: «Турки исповедуют единого Бога, в единой Ипостаси, или лиц, создателя неба и земли, мздовоздаятеля благих, наказателя злых, создавшего Рай для первых, для последних же вечные муки».

Сходство между исламом и христианством этим не исчерпывалось. Хотя турки считали Мухаммеда величайшим пророком, они все еще верили в «десятословию Моисееву» и «предписания оного наблюдают». Они почитали пятницу священным днем, «как христиане, воскресения». Они собирались в «храмах» на молитву и отмечали, «как бы у христиан», праздник после месяца поста, называя его не Пасхой, а «Байрамом». Конечно, были и различия. Мусульмане-мужчины могли иметь четырех жен; из «таинств» они знали только обрезание[54].

Структура справочников – таких, как перевод анонимного латинского текста «Сокращение магометанской веры» (1784) – предлагала читателям оценить общие теологические и моральные принципы. В «Сокращении» ислам представлялся как «турецкая вера», куда входили восемь заповедей и семь смертных грехов, известных христианам. Турецкая религия знала обряды, духовенство и Божий суд, приговаривающий к раю или аду. В ее заповедях соединялись моральные и социальные уроки, они регулировали семью и общину.

Первая заповедь предписывала поклоняться единому Богу и Его пророку Магомету. Вторая наказывала верующим: «сколько возможно старайся сохранить верность, любовь, честь, благовение к родителям, и ничего не делай противного их воле». Мусульмане следовали особым установлениям о регулярных молитвах в мечети, посте и благотворительности и тоже подчинялись дисциплине универсального социального кодекса. Их закон не только предписывал вступать в брак и запрещал отнимать жизнь, но и учил Золотому правилу. Третья заповедь гласила: «Чего себе не желаешь, другому не делай»[55].

Хотя наблюдатели все еще были чувствительны к доктринальным различиям между исламом и православием, они обнаруживали в османских религиозных институтах иерархию, похожую на церковную. В русском языке появилась новая лексика, отражавшая эти ассоциации. Подобно тому как общий московский термин для нехристианина (басурман) уступил место более специальному (магометанин), в начале XVIII в. в русский язык вошли титулы османской религиозной верхушки[56].

Обширная таксономия мусульманских должностей появилась в описании Османской империи пера Федора Эмина, опубликованном впервые в 1769 г. и впоследствии многократно переизданном. Автор привлек внимание царских властей в 1758 г. при подозрительных обстоятельствах, представившись «Магометом Эмином» российскому послу в Лондоне. Эмин называл себя уроженцем Российской империи (поляком по происхождению, согласно другому источнику) и описывал свою двадцатилетнюю службу османским властям в качестве янычара и обращение в ислам. Поселившись в России, он принял православие, изучил русский язык и стал важным информантом по жизни в Османской империи. В своей работе он одним из первых перевел титулы мусульманских религиозных деятелей на православный церковный язык. Он передал титул главы османской религиозной системы, шейх-уль-ислам, как «патриарх», и отождествил имамов со священниками, а кадиев, судей исламского права, – с протоиереями. Муфтий был эквивалентом архимандрита в маленьких городах и епископа в больших; дервиши были не более чем монахами. Когда российские ученые начали исследовать мусульманские народы в своей собственной стране, они отождествили титулы муллы и абыза с «нашими священниками», а должность му-Азина [муэдзина] – с «должностью нашего пономаря». Эти термины – и их кажущиеся эквиваленты в Православной церкви – стали опорными в текстах об исламе, хотя и сохраняли экзотический аромат, подобно придворным, одевавшимся «муфтиями» и «янычарами» на маскарадах в Санкт-Петербурге[57].

Итак, у «магометан», по-видимому, были «духовенство» и монотеистическая религия, основанная на священной книге, с нормами, напоминающими каноническое право. Их «закон», содержавший концепты греха и покаяния, рая и ада, связывал действия в этом мире с вечными наказаниями и наградами. Подобные образы повышали ценность ислама в глазах властей, которые видели в нем средство дополнить обычные санкции имперского управления угрозами Божьего суда. Даже те русские, что высмеивали исторического Магомета как шарлатана, зачастую неохотно признавали, что у ислама слишком много общего с православием, чтобы отвергнуть его с порога. Одним из таких половинчатых критиков был Максим Невзоров, которого привело в восторг посещение мечети в Казани начала XIX в. По его словам, верующие молились с таким «чрезвычайным благоговением», что казалось, будто «во время молитвы ощутительным образом чувствуют над собою присутствие Бога сильного, мощного и страшного». Магометане ощущают «силу и могущество Бога», но, к сожалению автора, они «не чувствуют любви Его». Это, по-видимому, объяснялось происхождением их религии. «Магометанская религия» была скомпонована из «всех вер тогда существовавших, а особливо из Иудейской», так что мечети напоминали «храм Иудейский». Несмотря на эти недостатки, сравнение с «невежеством язычников и идолопоклонников» показывало, что «Магомет открыл в учении своем край луны бродящим в непроницаемой ночи неведения и безбожия; ибо по справедливости можно сказать, что те, которые безпрестанно над собою чувствуют Бога праведного, всемогущего и мстителя всякой неправды, менее могут делать другим зла, нежели совсем непризнающие никакой верховной в мире власти, или отвергающие Промысл Его о нашем благосостоянии».

И потому, хотя сам Магомет был «совершенной обманщик», соблазнял девственниц и обращал сыновей против отцов, он возвысил свой народ над примитивным язычеством и идолопоклонством[58]. Как средство борьбы со злом и предупреждения о Божьей каре за земные грехи ислам выглядел полезным, хотя и несовершенным. Кроме того, цена альтернативы – репрессий – оказалась слишком высокой. Империя основывалась на порядке, и, хотя веротерпимость подрывала авторитет церкви внутри страны, она помогала православным в мусульманских странах и закладывала основу для будущей экспансии.

Российские власти, которые разделяли этот взгляд на полезность ислама, все же сталкивались со многими проблемами. Мало было провозгласить веротерпимость и предоставить мусульман и других неправославных самим себе. «Упорядоченное» европейское государство, которое Екатерина рассчитывала построить в России, присваивало каждой религии свою роль в поддержании империи. В то время как европейские администраторы предполагали опираться на общие христианские доктрины для поддержки государства, перед российскими властями стояла задача адаптации к этой цели других доктрин. Более того, царское правительство столкнулось с фундаментальной дилеммой, связанной с приложением ожидаемой полезности ислама к практике управления империей. В отличие от протестантов и католиков, но подобно евреям на западных рубежах, мусульмане на востоке не имели готовой церковной структуры, которую можно было бы инкорпорировать в петербургскую бюрократию. В государстве, где даже доминирующая религия со времен Петра была подчинена светскому контролю, религия без иерархической организации была немыслима. Престол не мог существовать без алтаря, а алтарь – или мечеть – без престола.

Чтобы понять возможную пользу ислама для империи, екатерининские чиновники задались целью найти такую модель организации, которая могла бы дисциплинировать эту религию и ее служителей и привлечь их на государственную службу. Они разработали комплексную структуру, скопированную прежде всего с православной церкви того времени, но также с модели предполагаемых хранителей исламской традиции – осман. Власти не стремились воспроизвести точную копию османских религиозных институтов. Скорее они хотели создать институты, созвучные их представлениям об аутентичных религиозных нормах, хранимых государством-соперником. Чиновникам казалось, что эти должности аналогичны духовным титулам церкви. Это сходство означало возможность и даже необходимость организовать централизованную духовную иерархию под управлением государства. Проектирование этой организации основывалось на приоритете дисциплины и образования клириков, что было общим принципом для постреформационных протестантских, католических и, позже, православных церковных элит[59].

В 1787 г., после того как Екатерина аннексировала Крым и усилила полицейский контроль в губерниях, началась вторая русско-турецкая война. Это заставило правительство сосредоточить внимание на создании исламских институтов под имперским управлением. В 1785 г. конфликт с харизматичным суфийским шейхом, вспыхнувший после сожжения российскими солдатами его села в Чечне, еще ярче продемонстрировал опасность восстаний на почве религиозной лояльности, не признававшей государственных границ. Екатерина объявила этого шейха Мансура «обманщиком» и «лжепророком», действовавшим с подачи османского султана Селима III[60]. В контексте войны Санкт-Петербург стремился отвергнуть султанские притязания на власть над всеми российскими мусульманами. Структура, выбранная екатерининскими чиновниками для нового института, отражала их амбициозные цели. Они рассчитывали использовать внутренние источники исламского авторитета в нестабильном регионе, где до тех пор теплились огни пугачевского восстания. Территория Оренбурга, расположенного на восточных окраинах империи примерно в 1760 км от Москвы, образовывала пограничье к северу от Каспийского моря вдоль линии раздела смешанных лесов и травянистых степей. Города Уфа и Оренбург, первоначально – крепости на оборонительной линии вдоль рек Урал, Белая и Самара и Уральского хребта, – охраняли Россию от неспокойного степного мира с его воинственными наездниками и формировали границу между зоной оседлого земледелия и кочевьями казахов Малой и Средней Орд. Эти города также были воротами на Восток, служа базами для дипломатических миссий и торговли с кочевыми соседями России, а также с народами Центральной Азии, Китая и Индии.

Инициатива по созданию государственной иерархии для ислама возникла на этом степном фронтире, где российские чиновники уже привлекали мусульманских клириков как посредников на переговорах с мусульманами – татарами, мишарями, башкирами, казахами и иностранными торговцами. Первый шаг навстречу государству сделали башкирские религиозные ученые к 1730‐х гг.; они добивались официального признания своих шариатских судов и особого статуса для уважаемых мусульманских юристов (ахунов или ахундов). В 1754 г. правительство назначило муллу Батыршу на одну из этих должностей, но он оказался ненадежным. В следующем году он поднял бунт против режима, и российскому администратору пришлось фабриковать письма от имени другого мусульманского религиозного деятеля, чтобы удержать казахов от присоединения к мятежу. Но Батырша объявил о своей невиновности, утверждая, что он всегда «предписывал… то, что установлено, и удерживал от того, что запрещено» ради блага общества, а также проповедовал лояльность властям, согласно Корану: «О правоверные (мѳминлер)! Повинуйтесь падишаху нашего времени и его наместникам»[61].

Имперский интерес к использованию подобных религиозных принципов только возрастал. В 1785 г. симбирский и уфимский генерал-губернатор направил Екатерине прошение о назначении мусульманского ученого из Каргалы Мухамеджана Хусаинова (1756–1824) на должность «первого ахуна края» с жалованьем в 150 рублей для «пограничных и внешних посылок»; в следующем году эта сумма удвоилась. Но не он, а новый генерал-губернатор, прибывший из недавно аннексированного Крыма, – барон Осип Андреевич Игельстром, дворянин из протестантской балтийской немецкой семьи, предложил институционализировать авторитет Хусаинова в рамках более широкого стратегического плана по обеспечению государственной поддержки мусульманской религии. Опираясь на свой опыт администратора в Крыму и участника российско-османских дипломатических сношений, генерал-губернатор ассоциировал ислам с оседлыми земледельческими и торговыми общинами. Игельстром считал школы, суды, мечети, рынки и постоялые дворы (караван-сараи) средствами склонить к оседлости кочевых башкир и казахов и отвратить их от набегов. Екатерина поддержала его, выделив средства на строительство множества мечетей на степном фронтире и в Западной Сибири. Более того, в 1787 г. для распространения правильного понимания религии Екатерина распорядилась напечатать в Петербурге Коран для бесплатной раздачи казахам на фронтире; к концу века это издательство выпустило вдобавок не менее 3600 экземпляров Корана для продажи российским мусульманам[62].

С восточного фронтира эти учреждения стали распространяться дальше в степи. Расчет был на то, что купцы из Персии, Бухары, Индии и еще более дальних стран, часто посещавшие оренбургские рынки, своими глазами увидят заботу Екатерины о благополучии ислама и по караванным путям понесут слух о ее благосклонности, побуждая другие «магометанские народы» искать ее просвещенного покровительства. В двух указах от сентября 1788 г. Екатерина предписала учредить в Уфе «Духовное собрание Магометанского закона». Императрица поставила во главе учреждения 32-летнего Мухамеджана Хусаинова, уже знакомого нам сподвижника по делам фронтира. Он получил титул муфтия, годовое жалованье в 1500 рублей и помощников – «двух или трех Мулл из Казанских Татар», народа, который давно поставлял верных царских слуг. Указы поручали им обеспечивать контроль над «Муллами и прочими духовными чинами Магометанского закона» во всех провинциях империи, где жили мусульмане, за исключением Крыма, где Екатерина обещала впоследствии учредить отдельное учреждение по тому же образцу[63].

В 1789 г. Игельстром проработал полномочия Собрания, отражая официальную озабоченность наведением порядка и дисциплины в мусульманской религиозной жизни. Он порекомендовал, чтобы Собрание подчинялось губернской администрации на той же основе, что прочие судейские органы. Его правила определяли обязанности Собрания как «испытание в знаниях правил и обрядов магометанского закона всякому желание имеющему или выбранному и удостоеваемому к поступлению в муллы и ахуны или другое звание духовного чина и от наместнического правления для учинения оному испытания в сие собрание присланному». Перед поездкой в Уфу будущие муллы или ахунды должны были получить удостоверенное начальником уездной полиции «обывательское одобрение», свидетельствующее об их «поведении» и подходящем месте жительства. Затем кандидаты должны были предстать перед Собранием, которое оценивало не только их познания в религии, но и политическую лояльность и моральные качества. После одобрения или отклонения кандидата Собрание должно было направить письменное заключение на утверждение губернской администрации[64].

Игельстром добавлял, что, помимо проверки квалификации тех, кто хотел бы получить «духовные чины», Собрание должно было «разбирать и решить дела до духовной части магометанскаго закона принадлежащия, как то: до обрезания, бракосочетания, разводов и мечетнаго служения». Это учреждение должно было предоставить голос мусульманам-мирянам: «По установлении же сего порядка, чтоб вольно было всякому, кто не доволен решением муллы или ахуна, объявить неудовольствие свое Духовному собранию и просит оное о чинении по делу его разбирательство». Тем самым он делегировал Собранию апелляционную функцию с правом пересмотра решений, принятых на уровне мечети. Таким образом, генерал-губернатор представлял себе это учреждение центром доктринального авторитета и поручал ему задачу «простирая всемерныя наблюдения на то, чтоб… не вкралось суеверие и другия злоупотребления, не могущия быть терпимы»[65].

Под контролем Собрания Игельстром стремился создать плотно регулируемую сеть общин мечетей по образцу православных приходов. Своими инструкциями он упорядочивал эти общины (махаллы татарских источников) и интегрировал их в более обширную структуру бюрократического надзора. Подобно православным селам, мусульманские поселения должны были иметь не менее установленного минимума жителей, чтобы им позволили построить мечеть; но Игельстром также разрешил создание мечетей в меньших поселениях, «поелику магометане производят пятикратную в день молитву [там]»[66]. Ставя Собрание между просителями и чиновниками, Игельстром поручал ему изучать запросы на строительство мечетей, прежде чем пересылать их губернским властям, имевшим решающий голос.

Сверх контроля над числом и размерами мусульманских приходов, Собранию был поручен надзор над «служителями мечетей», приписанными к ним. Со времен Петра церковь и государственные чиновники сражались с назначениями «лишних» духовных чинов, которые якобы разоряли церковь и обременяли прихожан. С точки зрения светских властей такие клирики лучше послужили бы «общественному благу», если бы приобрели более «полезные» профессии. Не разрешая числу «духовных чинов» превысить необходимый минимум, Игельстром устранял «излишних и праздных». Его инструкции ограничивали легальное исполнение духовных обязанностей кругом лиц, лицензированных государством, и тем самым фактически создавали официальное мусульманское духовенство там, где его не существовало ранее. Они предписывали Собранию смотреть за тем, чтобы никто не «присвоял бы себе самовольно звание ахуна, имама или муллы». Другая инструкция ограничивала количество ахундов в уезде двумя, указывая, чтобы они наблюдали за «мечетами, школами и служителями при оных». Игельстром также поручил Собранию надзор за мусульманскими школами. Школы можно было организовывать только внутри комплексов мечетей, и преподавать в них было позволено только учителям, проэкзаменованным Собранием[67].

Новое учреждение, первоначально названное Уфимским духовным магометанского закона собранием, а позже Оренбургским магометанским духовным собранием (ОМДС), быстро приобрело также отпечаток личности своего мусульманского главы. Хусаинов, сын имама из деревни Каргалы, учился в местных школах, а потом уехал в Бухару и Кабул, где стал учеником Файз-хана, с рассказа о котором мы начали эту главу. С 1770‐х гг. Хусаинов тесно сотрудничал с имперскими властями и выступал их агентом на юго-восточных границах. На Северном Кавказе он вел переговоры о подчинении мусульман российскому правительству. В степях к востоку от Оренбурга он побуждал казахов принести присягу царю и в то же время добивался углубления их преданности религиозному долгу в исламском сообществе[68]. Впоследствии он укрепил эти связи, выдав дочь замуж за хана казахской Внутренней Орды, обитавшей между Волгой и рекой Урал.

Несмотря на покровительство Игельстрома и императрицы, первоначальные должностные полномочия муфтия Хусаинова не соответствовали его амбициям. В 1792 г. он запросил право владеть крепостными, объясняя, что по должности он является «первейшим в мугаметанех» и заслужил эту привилегию, «воображая службу древнейших предков». Он привел казахов под «российскому непобедимому скипетру» и улаживал конфликты между ними и русскими. Привилегия владеть крепостными принадлежала только дворянам и царской семье, и Хусаинов доказывал, что она соответствует его положению, тогда как религиозный долг вступить в законный брак согласно «закону мугаметанскому» делал ее практически необходимой[69].

Под руководством предприимчивого Хусаинова ОМДС за первые десять лет своего существования энергично распространяло свою власть на мусульманских религиозных ученых. К 1800 г. муфтий и трое судей – членов ОМДС при содействии штата из шести секретарей и переводчиков подвергли устным экзаменам более 1900 клириков[70]. Протоколы 1791 г. свидетельствуют, что в это число входили 527 мулл, которые руководили молитвами в мечетях и преподавали, и 339 азанчи (муэдзинов), которые возглашали призыв на молитву; помимо различных специализированных преподавательских титулов, семь человек имели звание ахунда, что означало старшинство в определенной местности. Тем не менее в начале XIX в. влияние ОМДС оставалось слабым, а его связи с общинами мечетей – поверхностными. У него был скромный штат и бюджет, и до середины века оно не имело собственного здания; очевидно, его контора и архив размещались в здании губернского правления. С этими скромными ресурсами исламскому учреждению было тяжело насаждать дисциплину среди клириков и приходскую структуру в мусульманских общинах под его юрисдикцией.

Хотя Екатерина поддерживала проект Игельстрома, чиновники в столицах и особенно губернские власти выступали против него. Некоторые увидели в этом учреждении угрозу своей власти. Гражданский губернатор Оренбурга жаловался, что 4 декабря 1789 г., когда открылось ОМДС, местные чиновники не понимали ни «прямой Его должности», ни ответственности за проверку квалификации «Духовных Магометанского Закона чиновников». Губернатор Фризель советовал не давать слишком много воли муфтию и ОМДС, указывая на слабость местной администрации и «фанатизм народа малопросвещенного, но закоренелого в грубости своих понятий»[71].

Фризель настаивал, чтобы российские чиновники сохраняли абсолютную власть над своими мусульманскими подопечными. Он отстаивал необходимость их участия в конфликтах между мусульманами, особенно касающихся брачных дел, поскольку «затруднении в рассуждении разбора дел брачного у магометан союза, достойны уважения высшего правительства». По его заявлению, иерархия до такой степени превысила свои полномочия, что ОМДС считало губернское правление «лишь исполнительным орудием решений его». Фризель требовал, чтобы губернские власти осуществляли строгий контроль; он предупреждал, что в противном случае «никогда не будет преследуемо пристрастное зло и корыстолюбие Духовных Магометанского Закона чиновников». Губернатор считал муфтия слишком амбициозным, указывая на предложение Хусаинова заменить ОМДС в Уфе «Духовной Магометанского Закона Коллегией» в Санкт-Петербурге, непосредственно подчиненной монархине. Фризель доказывал, что муфтий посредством этого стремится стать «непосредственным властелином над верою, исповедуемою Магометанами, и купно над народом сим». Он заключал: «власть Духовную над здешним Магометанским народом, ни по каким побуждениям нельзя усилить в своем действии»[72].

Недоверие к новому учреждению питали не только губернские бюрократы. Мусульмане тоже неоднозначно восприняли нового главу исламского сообщества империи, назначенного государством. Сама идея официального муфтията, по-видимому, не вызвала серьезной оппозиции. Мусульмане могли бы привыкнуть к этому органу, потому что аналогичные институты бывали известны среди них в прошлом; они существовали и в современных им обществах, прежде всего в Османской империи, где имелся шейх-уль-ислам и подчиненные ему ранжированные должности судей, ученых и преподавателей[73]. С точки зрения критиков, легитимность муфтията подрывало поведение Хусаинова. Человек скромного происхождения, он оттолкнул от себя исламских ученых и мирян, присвоив эксклюзивную роль судьи исламской ортодоксии для разрозненных общин, которые прежде искали руководства во многих центрах исламского образования от Кабула до Каира. Критики Хусаинова учились во многом у тех же учителей, что и он сам.

Играло свою роль и личное соперничество. Многие из ученых – врагов Хусаинова метили на его должность; некоторые не простили ему разбитых надежд на роль главного мусульманского авторитета империи.

Обвинения в коррупции и пристрастности подтачивали моральный авторитет Хусаинова, хотя его враги отделяли его поведение от политики государства и стремились настроить правительство против него. Исламские тексты, ходившие по Российской империи и Центральной Азии, описывали кодекс поведения и моральные качества, необходимые для муфтия[74]. Но оппоненты Хусаинова не цитировали их в своих протестах. Перед аудиторией из российских чиновников они характеризовали его поведение в терминах, понятных для противников злоупотреблений бюрократии. Они использовали понятия продажности и фаворитизма, указывая и на его «мздоимство», и на склонность к поведению, запрещенному исламскими законами.

В 1805 г. один казанский купец первой гильдии послал царю прошение с доносом на Хусаинова. Абдулла Хасамдинов обвинял муфтия в нарушении «порядка в богослужении», имея в виду пренебрежение установленным временем для молитв. По словам Хасамдинова, муфтий совершал и другие нарушения шариата – например, носил шелковую одежду и ел серебряными ложками. Он даже вымогал деньги у кандидатов, приезжавших в Уфу для экзамена перед ОМДС. Купец писал, что тем, кто отказывался платить, на экзамене задавали вопросы, «кои может быть совсем не существуют, а чрез то [Хусаинов] отвергает их яко бы они неспособны и не достойны»[75].

Судьи ОМДС защищали Хусаинова. Хамза Эмангулов объяснял, что воздавал ему должное и чтил как «мудрого наставника». Отклоняя первые обвинения, судьи настаивали на том, что все они молились одновременно. Когда следователи из губернской администрации допросили мулл, прошедших экзамен, те также свидетельствовали о его неподкупности: двадцать четыре муллы в Свияжском уезде и сорок три в Мамадыжском уезде Казанской губернии отрицали, что их заставляли платить взятки.

Однако были и такие, кто присоединился к обвинителям муфтия. Один мулла из Казани выступил в поддержку обвинений Хасамдинова, а с ним еще один мулла из Царевококшайска и один из Спасска. Еще несколько мулл из Старой Татарской слободы в Казани добавили, что Хусаинов «ругает мулл поносными словами, стращает ссылать в Сибирь и берет с них деньги». Помощник местного ахунда Салих Ахметев жаловался, что «бесполезные» вызовы к муфтию в Уфу обошлись ему в 50 рублей. Сорок шесть крестьян из села Старые Тиганы сообщили следователям, что когда муфтий двадцать лет назад проезжал через их деревню, он не заплатил им за двадцать взятых лошадей. Но эти обвинения не убедили следователей. Один чиновник отверг последнее свидетельство, заметив, что «20 лет тому назад в России Муфтия Магометанского Закона еще не было в определении». Осенью 1805 г. более 14 тысяч мусульман из разных уездов Казанской губернии засвидетельствовали, что муфтий никогда не причинял им «обид и притеснений» и не вымогал денег[76].

Конфликты вокруг первого муфтия на этом не закончились. Клирики, миряне вкупе с губернскими чиновниками выдвигали новые обвинения. В 1811 г. оренбургские власти обвинили Хусаинова в неисполнении обязанностей, и этот казус инициировал более масштабные споры о власти муфтия. В результате статус Хусаинова и его преемников был законодательно повышен: муфтий был выведен из-под юрисдикции губернской Уголовной палаты. Дела, касающиеся обладателя этой должности, были переданы высшему судебному органу империи – Правительствующему сенату в Санкт-Петербурге. Среди своих единоверцев Хусаинов претендовал на право решать, кто принадлежит к сообществу правоверных, а кто нет; в донесениях властям от 1815 и 1818 гг. он заявлял, что «ежели кто пренебрежет решением и фетивою Муфтия, то тот не должен быть почтен за Мусульманина»[77].

Хотя Хусаинов теперь возвысился до положения высшего исламского авторитета империи, его власть все еще оспаривали. Обвинения мирян в «пристрастности» бракоразводных решений побудили чиновников четче обозначить его должностные полномочия. Конфликт из‐за наказаний мусульман за супружеские измены отражал сохранявшуюся неопределенность в вопросе о власти муфтия и в более общем плане – неопределенность в отношениях между светской и духовной властью. Власти вспомнили, что они отреагировали на жалобы касательно бракоразводных решений Хусаинова, предписав ему разбирать каждое дело совместно с другими членами ОМДС. В 1832 г., после его ухода с должности, Сенат постановил, чтобы светские власти не исполняли «личные решения» муфтия – в данном случае приказы «Магометанского Духовенства» о применении телесных наказаний к прелюбодеям[78]. Хотя это постановление имело целью провести более четкую границу между «гражданской» и «духовной» властями, они по-прежнему переплетались между собой.

Культивируя эту взаимную зависимость, первый муфтий попытался превратить в свое орудие сам режим, стремившийся использовать ислам для управления империей. Он активно добивался альянса с Санкт-Петербургом ради поддержания своего авторитета перед лицом двойной оппозиции со стороны мусульманской знати и губернского чиновничества. В июне 1815 г. он обратился к Александру Николаевичу Голицыну, главноуправляющему иностранных исповеданий. Хусаинов жаловался на местные власти, которые выдавали «магометанскому духовенству» паспорта с разрешением покидать свои приходы на длительные сроки. Некоторые из этих чиновников даже выдали разрешения на паломничество в Мекку. Муфтий выражал протест: эти чиновники подрывали его возможности контроля над духовенством, хотя он служил государству «с усердностию» и убеждал «народа магометанского и оного духовенства» жить мирно и подчиняться законной власти.

Хусаинов добавлял, что эти клирики замешаны в «злых делах» и что он считает своим долгом довести эту информацию до сведения Голицына. Он уверял, что не желает ни «похвалы», ни награды от Петербурга, но действует из «всероссийскому отечеству преданности» и «из прискорбия по пастырству моему». Выражения патриотического рвения и пастырской заботы помогли Хусаинову заручиться определенной поддержкой чиновников центрального правительства и обеспечили место в более широком кругу имперской элиты как члену Вольного экономического общества, кавалеру ордена св. Георгия и даже члену Российского библейского общества[79].

Тем не менее столичные связи Хусаинова не гарантировали ОМДС той степени церковного контроля, на которую рассчитывали его архитекторы. Конфликт между Хусаиновым и одним муллой из Казанской губернии иллюстрирует главные аспекты борьбы, которую муфтий вел за распространение своей власти на местную религиозную жизнь вопреки возражениям имперской администрации и, что особенно характерно, своих же единоверцев. Этот казус проливает свет на религиозные споры и на то, как взаимодействие сельской политики с официальными исламскими властями влияло на местные дискуссии по более общим вопросам. Споры об исламской традиции распространялись за пределы ученой элиты. Они связывали соперничающие голоса образованных и необразованных людей с дискуссиями по всему исламскому миру; через патронатные отношения и суфийские духовные поиски к ним подключались деревенские жители из различных социальных групп. Для разрешения таких важных конфликтов требовались могущественные арбитры.

В октябре 1801 г. муфтий Хусаинов письмом сообщил в петербургский Правительствующий сенат тревожные новости, полученные им от одного знатного мусульманина из Старой Татарской слободы в Казани. Этот информант сообщал, что суд низшей инстанции в селе Ура (Оры) вновь открыл мечеть, которую муфтий закрыл в прошлом году распоряжением, утвержденным Сенатом. Хусаинов подчеркивал свою собственную роль, интерпретируя для своих читателей происходившее в этой мечети: «А как сан и долг мой есть тот самый чтоб наблюдать дабы не могло происходить между единоплеменниками моими, а паче от несведущих закон или раскольников духовных чиновников какового либо между черным народом соблазна, а от того разврата и неповиновения начальству»[80].

Муфтий подчеркивал угрозу, исходившую от того, что он характеризовал как неизбежную связь религиозного раскола с мятежом. Он заявлял, что мечеть открылась из‐за «происков и хитрости» бывшего муллы Хабибуллы Хусеинова, которого муфтий «с давнего времени найден мною противником нашему закону, то есть раскольником». Спор муфтия с этим сельским муллой втянул его в сложный конфликт, коренившийся в местных условиях. Община недавно раскололась из‐за притязаний одного семейного клана на первенство в религиозных делах. Процветающее село со множеством мелких фабрик, Ура была населена ремесленниками, рыбаками, а также купцами, торговавшими с Центральной Азией[81]. Неприятие идей Хабибуллы Хусеинова об исламском благочестии еще более усилило вражду внутри расслоившегося сообщества.

Патриарх главенствовавшей в Уре семьи Назиров в 1787 г., после возвращения из Бухары, где получил образование, основал в селе каменную мечеть. Хабибулла стал имамом, видимо, после того как его родственница вышла замуж за одного из членов этой семьи. Но вскоре отношения между свойственниками испортились, и некоторые представители клана Назиров подняли голос против муллы. Мумейн ибн Тахир ибн Назир жаловался в Уфу на новое назначение, заявляя: «Я построил эту мечеть только для себя и своих детей, и никто из нас не доволен тем, что имамом стал Хабибулла»[82]. Источники не сообщают, издал ли муфтий официальный приказ о смещении Хабибуллы. Похоже, что сам мулла уклонился от давления со стороны Назиров, покинув мечеть, которую они объявили семейной собственностью.

В 1799 г. имамом каменной мечети стал его брат Фатхулла ибн аль-Хусеин ибн Габделькерим аль-Ури, а Хабибулла решил основать свою собственную мечеть[83]. Указывая на то, что в селе нужна мечеть (и, вероятно, не упоминая существующую), в 1800 г. Хабибулла запросил разрешения на постройку еще одной мечети в Уре. ОМДС дало разрешение, и Хабибулла построил для своих последователей новую деревянную мечеть рядом со старой при помощи селян, которые признавали его своим суфийским наставником (ишаном). Между тем распри в селе Ура продолжались. Влиятельные местные жители – баи – постоянно обращались в ОМДС за поддержкой против Хабибуллы. Тогда муфтий приказал ему оставить должность и велел закрыть и опечатать мечеть (согласно одному источнику, сжечь)[84]. Но, как обнаружил Хусаинов в конце 1801 г., местный суд отменил его приказ и открыл мечеть.

Хабибулла нашел более влиятельного патрона в местной администрации. Кампания петиций, очевидно, имела успех. Последователи Хабибуллы, включая множество мишарей, присоединившихся к нему, когда он объезжал их край с проповедями и наставлениями, подавали губернатору прошения в его поддержку[85]. Еще одним вызовом власти муфтия стало то, что некий губернский чиновник разрешил Хабибулле вернуться на должность муллы взамен его брата Фатхуллы, хотя назначение последнего было утверждено Хусаиновым.

Сторонники Хабибуллы снова поддержали его, когда баи мобилизовали против него своих слуг и фабричных рабочих. Две группы, вооруженные дубинами, устроили в селе жестокую схватку. Несмотря на угрозу насилия и противостояние с муфтием и братом Фатхуллой (который с 1819 г. занял должность «старшего ахунда» уезда), Хабибулла продолжал привлекать последователей со всего края. Он также основал в селе суфийскую общину (ханака) и в ней, видимо, посвящал в мистические религиозные знания, приобретенные у его суфийского наставника Файз-хана, который выдал ему лицензию (иджаза) во время обучения в Кабуле[86].

Однако суфизм был не единственной причиной конфликта с Хабибуллой. Муфтий Хусаинов тоже учился у Файз-хана; Фатхулла, видимо, также придерживался трезвых легалистских взглядов Муджаддиди. Похоже, что притязания Хабибуллы на духовное первенство в Уре и во всем крае, основанные на широкой поддержке необразованных мусульман, тревожили и Фатхуллу, и муфтия. Хабибулла даже претендовал на должность Хусаинова, выдвинувшись кандидатом в муфтии[87].

Хабибулла, по-видимому, как и его брат, беспокоил ученых тем, что претендовал на лидерство в суфийском стиле, привлекательном для простых людей. Его харизма распространялась за пределы села, привлекая мишарей и других последователей со всего края. В то же время религия Хабибуллы обособляла его поклонников и раскалывала местную общину правоверных. Возможно, одно из самых откровенных обвинений Хусаинова в адрес Хабибуллы заключалось в том, что мулла намеревался основать «шихской дом, или ханака», место для посвящения учеников в суфийские ритуалы и молитвы, под предлогом преобразования мечети в сиротский приют. Критикуя Хабибуллу, муфтий не осуждал суфийские практики в целом. Он направлял гнев против «раскольнических правил», введенных Хабибуллой среди «черныи народ» после его поездок в Бухару и особенно Кабул. Последователи Хабибуллы распространяли его учение на основе текста под названием «Урок для невежд», сочинения одного юриста Х в. Говорили, что популярность Хабибуллы у мишар была связана с этим популярным среди мусульман всего мира текстом – сборником афоризмов, наставлений о морали и благочестии и отрывков из Корана и хадисов (рассказов о словах и деяниях Пророка и его сподвижников)[88].

Согласно Хусаинову, Хабибулла и его последователи даже ездили в степь и распространяли свое учение среди казахов. Барон Игельстром приказал муфтию положить конец «разным соблазнам и возмущениям», которые это вызвало среди них. Хусаинов выступил против Хабибуллы «с истолкованием о правилах магометанского закона увещевания» в степи и осудил его действия как «весьма противны нашему закону». В оправдание своей кампании против шейха он ссылался на политику бывшего оренбургского губернатора Ивана Неплюева, который в 1746 г. призывал к аресту мусульманских вождей, возбуждавших «беспокойства и замешательсто» в народе.

Между тем Хусаинову сообщили, что в Петровском уезде Саратовской губернии татарин по имени Хамза Аитов тоже начал творить «между народом черным разные соблазны и возмущения», называя себя последователем (мюридом) Хабибуллы. Более того, по словам Хусаинова, Аитов от «своевольства» основал мечеть в селе Усть-Узилях и тем самым совершил акт прямого неподчинения правительству. Муфтий также внушил министру внутренних дел графу Виктору Кочубею, что Хабибулла и его соратник мулла Шабан обманывали крестьян по всей Саратовской губернии, представляя первого «угодником Божиим и чудотворцем». Хусаинов обвинял их в сборе денег с доверчивых людей, для чего они создали свою собственную «казну»[89]. Такая демонстрация стихийной религии в царской империи была политически подозрительной, даже среди неправославных, которые в других аспектах не были затронуты церковной историей раскола и политического мятежа.

Оппоненты Хабибуллы и Шабана представляли их прямой угрозой для официальной исламской иерархии. Один мулла из Кузнецкого уезда докладывал ОМДС, что эти двое образовали особую «судебную канцелярию», где Хабибулла ораторствовал, сидя в дорогом кресле, в которое больше никто не имел права садиться. Этот суфийский наставник даже осмеливался держать «российские-греческие исповедания народов дочери» в «наложницах». По словам муллы, Хабибулла и Шабан продолжали повсюду разъезжать и собирать последователей, хотя подобные действия нарушали исламские и имперские законы. Опираясь на эти доносы, саратовские власти расследовали вопрос о том, выступает ли Хабибулла как «ложный пророк» и вводит ли «новизну». Когда уголовный суд изучил материалы, обвинения шейха в том, что он учит последователей брать русских жен и наложниц, оказались необоснованными[90]. Внутримусульманские распри запутывали работу полиции, но ислам все еще не продемонстрировал свою полезность для империи.

Губернатор Игельстром и муфтий Хусаинов представляли исламские учреждения, которым покровительствовала власть, как средство распространить авторитет режима на восточные пограничные территории и дальше. Оренбургские муфтии продолжали играть важную роль и на границах, и в отношениях России с другими мусульманскими государствами. Однако во второй четверти XIX в. МВД стало уделять больше внимания проработке функций ОМДС и муфтия как инструментов управления внутри империи.

Петербург привлекал неправославные религии в помощь светской администрации и ожидал от церкви, что она задействует свой духовный авторитет для поддержания закона и порядка среди своей паствы. Через муфтия правительство хотело употребить авторитет исламской доктрины на то, чтобы убедить своих мусульманских подданных подчиняться себе также и в светских делах. Хусаинов настаивал, что его фетвы должны иметь приказной, а не просто рекомендательный характер, и это соответствовало официальным поискам религиозной поддержки самодержавия. Проповедь ислама развивала бы активное отношение к долгу служить «царю и отечеству». Поэтому в поисках религиозной легитимации законодатели обратились к муфтию. Его проповеди, указания и правовые заключения стали незаменимыми инструментами для передачи и распространения государственных директив, аналогично роли церкви в донесении царских указов до православного населения.

После смерти Хусаинова в 1824 г. муфтии-преемники тоже демонстрировали готовность по-своему интерпретировать исламские предписания для легитимации царских законов. Следуя указаниям властей, второй муфтий Габдессалям Габдрахимов (в должности с 1825 по 1840 г.) выпустил в 1831 г. фетву, в которой наставлял мусульман посылать детей в Казанский университет учиться медицине. В следующем году он при помощи цитат из Корана, хадисов и ханафитских правовых текстов пытался убедить мусульман, что в религии нет места лени и уклонению от работы, как требовал гражданский губернатор Оренбургской губернии. Подчеркивая, что нужно трудиться для защиты семьи от бедности и во избежание греховных удовольствий, муфтий приказывал клирикам убеждать прихожан, чтобы те сеяли и собирали урожай в должное время[91].

Габдрахимов, как и Хусаинов, все еще был вынужден конкурировать с другими источниками исламского авторитета, чьи связи охватывали весь регион через медресе и суфийские линии преемства. Подобно множеству других ученых, он учился в медресе в Каргале. Тем не менее один конфликт конца 1820‐х – начала 1830‐х гг. продемонстрировал ограниченное влияние муфтия на общественное мнение мусульман. Габдрахимов столкнулся с одним мусульманским ученым из Казани и с сельскими муллами в башкирских кантонах по вопросу о том, дозволено ли мусульманам подчиняться указу от февраля 1827 г. о трехдневном сроке ожидания между чьей-либо смертью и похоронами. В 1829 г. Петербург обратился к Габдрахимову с просьбой о помощи отразить возражения против этого закона со стороны старшего ахунда Казани Абдулсатара Сагитова. Последний несколько лет учился в Бухаре (поддерживая тесную связь с бухарским эмиром Хайдаром), а затем заработал хорошую репутацию как авторитетный юрист и мулла Пятой Соборной мечети в Казани, где также руководили медресе его отец и брат. После смерти Хусаинова, когда должность муфтия стала вакантной, ахунд боролся за нее, но его кандидатура провалилась из‐за возражений оренбургского губернатора. Сагитов вновь продемонстрировал свои знания перед имперскими властями, когда выступил с возражениями против указа о похоронах[92].

Он попросил вывести мусульман из-под действия нового закона, утверждая, что мусульман следует хоронить в день смерти – так предписывает шариат, и сослался на предыдущие законы, даровавшие мусульманам в России «свободу» вероисповедания. В добавление к указам и привилегиям XVIII в. он цитировал хадис с указанием: «когда один из вас умирает, то не держите его как в тюрме, но поспешить предать его могиле»[93]. Однако в ноябре 1829 г. муфтий выступил против положений Сагитова. Он строил свои возражения на аргументах, выдвинутых Григорием Карташевским, начальником Главного управления духовных дел иностранных исповеданий. Когда Карташевский запросил у муфтия поддержки против Сагитова, то напомнил, что этот закон был «мера общая Полицейская, т. е. не касающаяся собственно веры никаких народов, в России обитающих». Он продолжал: если закон создаст «затруднения» в связи с «магометанским законом», то «высшее Магометанское Духовное начальство отвращением сих затруднений оказало бы свое содействие правительству в его распоряжениях, для самих магометан благотворных». В соответствии с этим запросом муфтий настаивал, что шариат не создает затруднений для этой политики, которую он считал обязательной для мусульман. Цитируя оригинальную переписку, Габдрахимов добавлял, что «от поспешности о погребении были погребены люди действительно неумершие; и в предупреждение сих несчастных случаев угодно было правительству издать Закон»[94].

Но некоторые чиновники продолжали сомневаться в совместимости исламского права с государственными указами о погребении. Эти сомнения возникли в основном из‐за недоверия к Габдрахимову и его двойственной роли как высшего юрисконсульта и имперского служащего. Когда чиновники проконсультировались с религиозными авторитетами в Крыму, то местный муфтий, назначенный государством, ответил, что исламское право определенно требует хоронить в день смерти. Ссылаясь на правовые тексты в поддержку этого мнения, муфтий заверял, что люди воспринимают эту практику как «учение веры». Один чиновник понимал, что ответ крымского клирика создает «положительные затруднения» для этого закона. Он ставил под вопрос согласие Габдрахимова с новым законом, высказывая подозрения, что оно было вызвано скорее «на покорности Правительству», нежели верностью «ортодоксальному» исламскому правовому учению. Таким образом, царским властям было мало одного лишь одобрения муфтия. Они настаивали на том, что устанавливают истинный смысл шариата, хотя даже назначенные государством мусульманские авторитеты не соглашались с подобной интерпретацией.

Подход, разработанный для евреев империи, возможно, мог бы вывести из тупика. Евреям, как и мусульманам, религиозный закон предписывал хоронить умерших в день смерти. В законопроекте, видимо, инициированном будущим царем Александром II (годы правления 1855–1881), Еврейский комитет рекомендовал, чтобы евреям было позволено временно следовать этому «обычаю», пока «не будут они к исполнению сказанного благотворного закона приготовлены внушениями чрез их Раввинов». Администрация считала, что это решение применимо и к мусульманам, хотя и с оговоркой, чтобы «Магометанское приходское Духовенство» извещало полицейские власти перед погребениями в случаях, когда есть «сомнение о смерти». Также добавлялось условие, чтобы «высшее Магометанское Духовное Начальство», подобно раввинам, «не оставляло принимать возможных от онаго зависящих мер ко внушению Магометанам о благотворной цели Высочайше утвержденного мнения Государственного Совета для них самих»[95].

Когда это предложение дошло до Николая I, оно выглядело как отступление от политики, нацеленной на стандартизацию права и уравнивание в гражданских обязанностях, примером которой служил закон 1827 г., распространявший воинскую повинность на евреев. Царь, который лично участвовал в выработке политики в отношении евреев, отклонил предложение: «Не отступать от общих правил, ибо и Евреи под оные подведены будут»[96]. В данном случае забота о единстве правовых принципов и о более широком охвате населения гражданскими обязанностями оказалась сильнее неуверенности МВД в том, что можно согласовать законы империи и партикуляристские правовые культуры подчиненных народов.

Хотя царь и оренбургский муфтий поддерживали новые правила похорон, многие клирики и миряне остались при старых мнениях, полагая, что задержка с погребением мусульман противоречит Божиим заповедям. Законодательство угрожало общинным ритуалам и обязательным молитвам, сопровождавшим смерть мусульманина. Оно провоцировало страх и беспокойство среди живых о судьбах умерших родственников и об их собственной участи на Божием суде. Коран и хадисы в деталях предписывали верующим, как нужно омывать и окутывать в саван тело покойного, как молиться, шествовать к месту погребения, читать Коран и располагать тело в могиле в направлении киблы. Смерть разлучала тело и душу, а после соединяла их в могиле, когда покойные представали перед судом ангелов Мункара и Накира. В зависимости от ответов на вопросы ангелов покойный мог подвергнуться «могильному наказанию» или награде как знаку Божией милости – вплоть до назначенного часа воскресения и окончательного приговора[97].

Пока неясно, исполнялся ли данный закон, придававший этому эсхатологическому порядку пугающее временное измерение, или оставшиеся в живых втихомолку уклонялись от его соблюдения. Но те, кто говорил от имени общины, боролись за отмену этого закона. В 1831 г. ученые из Казани подали прошение Николаю I, но царь отклонил его; клирики из других областей продолжали протестовать. К большому неудовольствию МВД, фетвы и «увещевания» муфтия не могли убедить мусульман в том, что правительственные инструкции для них «полезные и даже необходимые». В декабре 1833 г. министр Д. Н. Блудов потребовал у Габдрахимова «снова приложить старание о искоренении между Оренбургскими Магометанами предрассудков и предубеждений, столь вредных для них самых, обратив при том особенное внимание на духовных, которые имеют сильное на них влияние». Чиновники с тревогой следили за башкирами Пятого кантона Оренбургской губернии в течение всего 1834 г., когда ходили слухи о нарастании протестов против данного закона, возглавляемого якобы одним официальным муллой, недавно вернувшимся из паломничества в Мекку (хаджа). Совместно с губернатором В. А. Перовским ОМДС заставило одиннадцать из этих башкирских ученых приехать в Уфу и принять присягу о согласии с габдрахимовской фетвой, санкционирующей закон о похоронах. Наконец, в сентябре ОМДС приказало «Азиатской типографии» в Оренбурге напечатать 3500 экземпляров фетвы на татарском языке с предписанием мусульманам ждать три дня до погребения покойного[98].

Несмотря на учреждение исламской иерархии внутри страны, этот спор, как и тревога, которую он возбудил в отношении паломников, демонстрирует, что международные связи по-прежнему мешали попыткам создать мусульманское сообщество, ограниченное рубежами империи. Прославленные медресе и суфийские наставники влекли мусульманских подданных царя в Бухару, Стамбул и другие места, а паломничество приводило иностранных мусульман в Россию. С основанием в 1796 г. Одессы, порта на Черном море, появился новый путь в Мекку через Стамбул. Мусульманам из соседних стран стало легче ездить в хадж торговыми путями через степь и южную Россию до Астрахани и затем Одессы. В 1803 г. Александр I принял прошение бухарских купцов о позволении ездить к святым местам через Россию.

Геополитические факторы вскоре породили новые проблемы. Между 1804 и 1813 гг. Россия воевала с одним из своих южных соседей или обоими.

В частности, османы сохраняли притязания на лояльность мусульман российского пограничья. В течение всего XIX в. Высокая Порта посылала эмиссаров на Кавказ. В 1813 г. османы послали указ общинам Дагестана о праздновании коронации нового султана. Ссылаясь на традиционную практику признания мусульманского суверена, этот указ предписывал проповедникам упоминать имя султана в пятничных проповедях. Когда у Махмуда II родился сын, османы призвали молиться мусульман всего Кавказа. Позже османы приказали дагестанцам и другим праздновать освобождение Мекки и Медины от «ложной религии» ваххабитов (именуемых «хариджитами») и возвращение священных городов под покровительство султана. Через десять с небольшим лет на этих неспокойных границах снова вспыхнула война. Во время Русско-турецкой войны 1826–1828 гг. один генерал сказал адыгам Северного Кавказа: «эта война вас не касается» и «российское правительство не будет принимать вас за турок». Но Россия все еще слабо контролировала многие районы, и адыги предпочли сохранить за собой право выбора. В 1830‐х гг. мусульманское сопротивление экспансии империи усилилось и возбудило новые страхи перед угрозой мусульманской солидарности. В 1843 г. правительство узнало, что адыгейские общины послали делегацию в Стамбул, ища султанского покровительства[99].

В течение четверти века после александровского декрета о хадже власти тревожнее относились к контактам с востока через имперскую территорию. Суфиев теперь воспринимали как возбудителей «фанатизма», и не только на Северном Кавказе, где русские военачальники отождествляли суфийские структуры с ядром антиимперского сопротивления. В начале 1830‐х гг. Азиатский комитет, координационный орган политики МИД, предложил запретить паломничества через Россию в Стамбул и Мекку из таких городов, как Ташкент, Хива и Бухара, «дабы пресечь связи их с нашими подданными, которые из опыта оказались вредными, ибо Азиатцы сии, и в особенности Дервиши, вместо того, чтобы идти в Мекку на поклонение, останавливались у нас в местах населенных Магометанами, возбуждали в сих последних фанатисм и поселяли всякие возмутительные правила». В отличие от лицензированных (указных) мулл, все еще полезных для государства, «сии люди признаны правительством не совсем полезными».

Граф К. Л. Нессельроде разделял эту точку зрения и называл их «людьми праздными, коих вся жизнь состоит в бродяжничестве и обманах». Для Нессельроде хаджи были бременем не только для государства, но и для их единоверцев в России, поскольку они имеют «большое влияние на умы наших Магометан, которое всегда употребляют во зло, проповедуя между ними ненависть против Христиан и против самого правительства, дабы тем приобрести доверие своих единоверцев и возможность жить на их счет». С тех пор караванам торговцев и тем, кто совершал хадж, было запрещено выходить за пределы торговых центров. Правительство предписало губернаторам Астрахани, Оренбурга и Западной Сибири не разрешать этим «дервишам» оставаться и переходить в российское подданство[100].

Аналогично власти на Кавказе начали запрещать местным мусульманам ездить в хадж. В 1843 г. Военное министерство послало секретный приказ оренбургскому губернатору В. А. Обручеву следовать той же стратегии. В очередной раз соображения пользы и безопасности положили предел терпимости государства к религиозным практикам. Министр утверждал, что паломничество отвлекает мусульман-солдат и чиновников от службы, и вообще хаджи возвращались с «неблагоприятным для нас влиянием на своих единоверцев». Но несмотря на провозглашенную модификацию политического курса, власти все еще сохраняли чувствительность к угрозе нарушения принципа терпимости. Не позже 1830 г. генерал-губернатор Новороссии и Бессарабии М. С. Воронцов отговорил крымские власти запрещать местным жителям паломничество. Ссылаясь на екатерининское обещание терпимости, он рассуждал, что выполнение этого обещания «было и будет одною из первых причин верности завоеванных народов, величия и силы Нашего Отечества». Воронцов утверждал, что не только такое вмешательство «противно системе нашего Правительства», но и что забвение «прежних опытов и обещаний» приведет в росту «фанатизма». Тем не менее в 1843 г. Военное министерство подтвердило запрет, но потребовало соблюдать секретность. Оренбургскому губернатору и его кавказским коллегам предписали хранить в тайне опасения относительно хаджа; прошения желающих отправиться в паломничество следовало отклонять «под разными благовидными предлогами»[101].

Но несмотря на периодические стеснения, хадж продолжался, и в следующем десятилетии угроза с юга возросла. К 1844 г. война против имама Шамиля в Дагестане и Чечне тянулась уже десять лет. Она поглощала сотни тысяч солдат, и ей предстояло длиться еще два десятилетия. Из-за не прекращавшегося сопротивления в официальных кругах возникло убеждение, что «новое учение» принесли «шейхи из Персии и Турции». Когда чиновники сообщили об этом Николаю I, царь секретно приказал «совершенно запретить въезд в пределы наши всяким лицам духовного магометанского звания, кто бы ни были, даже и нашим подданным, ежели приняли духовное звание заграницею»[102]. Итак, посредством запретов на паломничество и обучение за рубежом режим стремился ограничить контакты мусульманских подданных царя с другими центрами благочестия и образования. Этот шаг, в свою очередь, усилил позиции местной исламской элиты как опоры ислама для российских мусульман.

Поиск точек сближения между интерпретацией главных интересов мусульман муфтиями и требованиями царской администрации привел к изобретению общего языка морали. Для российских властей понятие греха служило основой для универсального морального порядка, связывавшего интересы империи с моральным учением религии. И в этом и в других отношениях русские представляли себе ислам по аналогии с православием. Со времен «Слова о власти и чести царской» Феофана Прокоповича (1718) церковь учила православных, что «яко не ради страха, но и за совесть повиноватися долженствуем и яко не покаряяся властем Богу противится». Идентификация правонарушений, за которые полагается божественное воздаяние, требовала наличия системы морали, определяемой в первую очередь принципами греха и кары. Как объяснял Прокопович: «Паче же о самой высочайшей державе не знают, яко от Бога устроена и мечем вооружена есть и яко противитися оной есть грех на самого Бога, не точию времянной, но и вечной смерти повинный»[103]. Многие чиновники МВД и местные администраторы распознавали аналогичный моральный порядок в «магометанстве»: как казалось, в нем имелся концепт моральных последствий тех действий, которые представляли интерес для государства.

Имперские власти часто ссылались на гневного Бога, который виделся им в мусульманской теологии. Военачальники на Кавказе называли мятежников предателями и грозили им «истреблением». В 1829 г. Николай I определил цель армии в этом краю как «усмирение навсегда горских народов или истребление непокорных»[104]. В борьбе с шейхом Кази-муллой генерал-адъютант Панкратьев бранил своего противника врагом Бога и ислама. В обращении к «горцам Дагестана» в 1831 г. этот генерал порицал тех, «которые соединяясь с коварным и лживым Кази-Муллою, веруют ложным словам его, противным воле бога, пророку его и священным книгам». В своем джихаде он преследовал только собственную выгоду, «напрасно проливая кровь человеческую» и вредил «лишь своих единоверцев, обитателей сих стран». Панкратьев призывал: «О мусульмане! Избегните ответов и нареканий, коим подвергаетесь как в сей, так и в будущей жизни. Здесь вы лишаетесь всего достояния вашего. А там должны будете дать ответ перед богом, что не исполнили волю, сказанную в коране. Не введите сами себя в гибель. Обманщик этот говорит вам ложь. Мы благоприятствуем всем верам и исповеданиям, даже поощряем народы к исполнению своих обрядов, ибо все мы веруем в того же единого бога. Взгляните на мусульманские народы, живущие среди самой России, не следуют ли они своему вероисповеданию, встречают ли препятствие в исполнении обрядов и не славят ли торжественно на мечетях имя бога его пророка».

Всем, кто отвергал слова генерала, грозило «совершенное истребление». В последующих прокламациях генерал утверждал, что не Бог, а дьявол послал этого предателя, отцеубийцу и торговца водкой и вином, «проливать мусульманскую кровь и наносить несчастие всему Дагестану»[105].

Царские власти предпочитали делать такие заявления устами мусульман. Оренбургские муфтии со своей стороны угождали своим руководителям, делая упор на таких учениях о грехе, которые были ближе всего к православным понятиям. В своих поучениях и фетвах они подбирали примеры из разнородного словаря, выработанного исламскими учеными, чтобы сформулировать сущность дурных деяний и обязанности мусульман по их пресечению[106]. Эти тексты, где подчеркивались предписания Корана «побуждать к благому и отвращать от дурного», также были направлены на согласование с теологической ориентацией церкви. В них делался особый упор на грех как «нарушение» Божией воли. Когда подобные преступления вызывали Божий «гнев», Он обрушивал на грешников кары в этой жизни и в будущей. Закрывая глаза на доктринальные различия, государственные власти и мусульманские клирики воспринимали общий религиозный стиль, главным в котором было понятие греха; они задействовали его, когда власти хотели сослаться на пугающую перспективу Божьего воздаяния, чтобы усилить предписания имперских законов. Сотрудничество между властями и мусульманскими посредниками выросло из артикуляции этого стиля стражами морали.

В 1836 г. муфтий Габдрахимов выпустил «духовно-религиозное наставление», где отразилась конвергенция исламского благочестия с официальными понятиями о патриотическом долге эпохи царя Николая I. Муфтий побуждал мусульман «быть беззаветно покорными Всевышнему Аллаху, следовать по указанному им пути, исполнять возложенные им обязанности, творить добро, избегать зла». Поучения Габдрахимова демонстрировали полезность и ответственность исламской иерархии с точки зрения меняющихся нужд государственной администрации и идеологии, а также обращались к той форме патриотизма, которую лишь недавно выдвинула Православная церковь. Православные пособия того времени учили, что Пятая заповедь требовала повиновения не только родителям, но и духовному и светскому начальству: подданные были «детьми государя и отечества». Более ранние катехизисы подчеркивали христианский долг пожертвовать жизнью за царя, но катехизис митрополита Филарета 1828 г. (со ссылкой на Евангелие от Иоанна 15: 13) распространял этот долг также и на отечество. Габдрахимов воспроизвел этот патриотический уклон, когда велел мусульманам «быть покорными Государю Императору Николаю Павловичу и повиноваться всем от него исходящим повелениям; служить ЦАРЮ и Отечеству верой и правдой, согласно принятой присяге и верноподданническому долгу, не щадя живота»[107].

Царские власти поддерживали утверждение о том, что мусульмане, отказавшиеся усвоить этот патриотизм, гневят Бога. Поэтому оренбургский губернатор О. Л. Дебу попросил муфтия способствовать «искоренению» действий, нарушающих и шариат, и имперский закон. Он жаловался, что «многие магометане уклоняются от государственной службы и, боясь рекрутского набора, чинят членовредительство в разных его видах, совершая этим самым преступное деяние». Губернатор требовал «частные увещания и проповеди духовно-религиозного содержания», чтобы убедить мусульман, что «долг каждого верноподданного служить своему истинному, природному ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ верно и нелицемерно и всеми зависящими от них способами стараться к пользе службы ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА, ревниво оберегая интересы Государства от посягательств врагов».

Выполняя губернаторский запрос, Габдрахимов приказал клирикам зачитать прихожанам его наказы и напомнить, что «каждый правоверный мусульманин обязан повиноваться властям и законам, противозаконных деяний не творить, быть покорным судьбе, во всем терпеливым и уповать на Всемилостивого Аллаха… с охотой и готовностью идти на службу государства». Муфтий ссылался на «Хадими», комментарий к пиетистскому трактату османского проповедника XVI в. Биргили, и предупреждал, что «членовредительство есть один из величайших грехов, навлекающих гнев и кару божию»[108].

Габдрахимов восхвалял подчинение политическому и социальному порядку империи как религиозный акт. Муфтий указывал, что «всякий мусульманин должен терпеливо и безропотно переносить посылаемы Аллахом несчастия и быть благодарным Аллаху за все благо и удовольствия жизни, которые Он ему посылает, помня, что противные сему деяния причислены к великим грехам и влекут гнев божий и кару». В конце Габдрахимов напоминал своим единоверцам, «что в одном из стихов Св. Корана говорится о том, что нужно быть покорными Аллаху, пророку и властям, а пророк Магомет сказал: „повинуйтесь властям и будьте покорны, каких бы трудов и лишений ни стоило вам исполнение этого долга“»[109].

Губернские власти и оренбургский муфтий совместно использовали авторитет его должности, подкрепленный ссылками на исламские тексты, чтобы объявить «грехом» поведение, противоречащее и исламским, и имперским законам. Влияние габдрахимовских поучений сложно оценить, хотя сообщений о самоизувечении в 1840‐х гг. стало меньше[110]. В других случаях транслировать имперские предписания в исламскую доктрину оказалось еще сложнее. В конце 1840‐х – начале 1850‐х гг. кампания по использованию авторитета муфтия привела к тому, что и государственные чиновники, и мусульманские клирики столкнулись с трудностями в поиске соответствий между двумя различными религиями. В октябре 1849 г. оренбургский военный губернатор Владимир Обручев обратился к третьему муфтию Габдулвахиду Сулейманову (занимал должность в 1840–1862 гг.). С согласия Николая I и военных губернатор предлагал начать борьбу с распространением венерических болезней среди башкир и мишарей. Его план предполагал медицинские осмотры женихов и невест, причем не только в этих двух группах, подчиненных Департаменту военных поселений, но и у всех мусульман края. Губернатор искал помощи Сулейманова, поскольку опасался «злоупотреблений» со стороны части врачей и фельдшеров, которые должны были проводить осмотры. Но важнее были опасения, что подобные предупредительные меры могут «быть приняты Башкирцами за стеснение и произвесть превратные толки», а это увеличит число недовольных. Обручев просил муфтия «сообразно с правилами Алкорана, составить в религиозном духе наставление, что бы Магометане зараженные венерическою болезнью, считали самым тяжким грехом вступление в брак до совершенного излечения болезни, и что бы старались всемерно соблюдать чистоту и опрятность в образе жизни и избегать всякого сообщения с одержимыми тою болезнью».

Предполагалось, что этот текст рассеет «превратных толков» и «служит подтверждением Высочайшее воли» и «заботливость Правительства, старающегося сохранить их здоровье»[111].

В данном случае заботливость губернатора доходила до того, что он дословно формулировал выражения из речи муфтия. Перед тем как распространять текст и зачитывать его «при богомолениях в праздники в мечетях, или вне оных при собраниях народа» в Оренбургской, Пермской, Вятской губерниях, а также среди мусульман, служивших совместно с оренбургскими и уральскими казаками, его следовало утвердить у Обручева[112]. Губернатор несколько раз собственноручно правил наказ муфтия.

В первой редакции муфтий Сулейманов, который также учился в Каргалинском медресе, подчеркивал обязанность мусульман подчиняться «всемилостивейшему повелению Государя Императора». Указывая на ответственность родителей и опекунов невест и женихов, он предупреждал, что каждый, кто сообщает «лживость» о здоровье брачных партнеров, должен считаться «ослушниками пред священным Кораном Бога и хадисом посланника Его равно и повелениям Государя Императора». Виновные подлежали военному суду. Ссылаясь на другой хадис, Сулейманов добавлял, что каждый глава семьи, «отец, мать или валий», обязан, «так точно, как пастух», следить за своими подопечными и охранять их от «вредных болезней». Они должны были следить, чтобы мусульмане раз в неделю мылись «в теплой бане» и затем надевали «чистое белье», а также соблюдали «в домах, в одежде, посуде и вообще в самом образе жизни чистоту и опрятность». Обнаружив болезнь, родители и опекуны должны были обеспечить зараженному лечение.

К этой формуле Сулейманов добавлял свой собственный диагноз проблемы. Муфтий указывал на «прелюбодеяние», хотя Обручев в явном виде не упоминал его как одну из причин сифилиса среди этих народов. Сулейманов учил: «Следует всем мусульманам понести покаяния от прелюбодеяния и обязаны от оного удержатся для того что где произведется прелюбодейство то сказано находящихся на том месте всевышней Бог накажет мором и вредными болезнями ибо в Коране в нескольких местах упомянуто что прелюбодейство Есть Великий Грех и путь развратный».

В качестве жеста в адрес как единоверцев, так и начальства с его предполагаемым экуменизмом, муфтий прибавлял, что помимо Корана, «священные книги тават [Тора] инзил [Псалтирь] и забур [Евангелия] по определению прелюбодейство как на сим так и на будущем Свете Великим Грехом»[113].

Вскоре после этого дипломатического шага был совершен просчет. Сулейманов апеллировал к авторитету других священных книг, но напомнил верующим, что Коран постановил наказывать «распутствующих» сотней плетей. Ссылка на телесное наказание вряд ли вызвала бы возражения в обществе, где кнут и плеть были привычными инструментами правосудия. Но первоначальные руководства для высшего исламского духовенства в явном виде запрещали применение коранических наказаний – это было нарушением более «просвещенного» имперского законодательства.

Ответ губернатора отражал представления российского чиновничества середины века о полезности ислама. Обручев быстро вернул Сулейманову черновик с исправлениями и дополнениями. Но он не возражал открыто против напоминания о наказании, предписанном Кораном за внебрачную связь. В отредактированной версии, которую губернатор вернул муфтию для перевода на татарский, отсутствовали все ссылки на «повеление Государя Императора», а вместо этого делался акцент на авторитете муфтия и угрозе Божией кары. В обручевских вставках в «наставление» муфтия тот обращался к «почтеннейшим Ахунам и Муллам» в качестве «поставлен Правительством Главы Духовенства Мусульман». Называя этих клириков «единственными сотрудниками своими», муфтий должен был просить их содействия в том, чтобы предупредить всех «находящихся в вверенных им приходах» об опасностях болезни. «Какой после сего может быть боле тяжкой грех для человека?» – задавался вопрос в этой редакции наказа. Речь шла о родителях, которые отказывались от лечения и рожали уже больных детей. Такие люди становились «преступником как пред Богом так и посланником его Пророком Магометом, нарушая с тем вместе и наставления Корана, нашей священной книги»[114].

Обручевская редакция отличалась от сулеймановского оригинала тем, что избегала отсылок к имперским законам. Губернатор цитировал фразу, приписываемую хадису Пророка, и заключал, что «Бог требует, дабы мусульмане соблюдали омовение и всем тем опрятности и что Бог положил лекарство собственно для излечения болезней… если правоверные не исполняют этого… не явно ли они после сего ослушаются повелениям создателя и его пророка и не будут ли они за это как ослушники Божии ответствовать перед Богом».

Снова ссылаясь на Коран и хадисы, губернатор определял холеру как инструмент Божией кары и писал, что Бог наслал на эти края смертоносную гостью «за грехы наши». В 1831 г. холера «преждевременно поглотила… тысячи Мусульман, не следовавших повелениям Божиим». Он продолжал: «то недолжны мы поэтому исправить себя и со слезами раскаяния просить Бога – умилостивится над нами»[115].

Хотя Обручев, апеллируя к «слезам раскаяния», включал в речь православный язык, он подчеркивал приоритет чисто исламских обязанностей. В своей редакции он тщательно избегал упоминаний о правительственных указах. Слова, подобранные им для муфтия, напоминали мусульманам о предписаниях Корана и хадисов: «О люди! повинуйтесь своему создателю, посланнику и всем тем которые имеют власть над Вами, слушайтесъ того, который Вам эмиром», и говорили о необходимости наказывать тех, «кто противодействует велению Султана». Он подчеркивал роль муфтия: «я как Муфтий Ваш как отец и пастырь пекущейся о стаде своем», и отождествлял покорность Богу с соблюдением тех мер, которые муфтий «находил нужным» для борьбы с болезнью. В губернаторском тексте также переосмыслялась роль правительства. Ссылки на еврейские и христианские тексты были удалены, а государство теперь описывалось как хранитель исламской ортодоксии. Бог призовет виновных к ответу, «а равно и самое правительство не оставит Вас судить как ослушников Бога и пророка его». Согласно этому документу, режим дисциплинировал подданных не ради себя, а во имя ислама[116].

Такая формулировка последствий правонарушений лишь еще сильнее запутывала отношения между исламским и имперским законодательствами.

Губернатор, как многие его предшественники, снова предполагал, что полицейские полномочия режима должны быть мобилизованы для подкрепления ортодоксальных исламских норм, несмотря на отсутствие специального законодательства на этот случай. Это размывание границ между государственным и исламским правом проявилось также в области уголовного права. Согласно уголовному уложению, многие преступления сопровождались моральными проступками, которые требовали и светского, и религиозного наказания. Когда преступники принадлежали к Православной церкви, ее юрисдикция зачастую пересекалась с государственной.

Усмотрение местных властей играло решающую роль при определении того, можно ли использовать полицейские полномочия для таких целей. В 1824 г. генерал А. П. Ермолов учил исламских авторитетных лиц на Кавказе добиваться соблюдения одного из пяти столпов ислама: он указывал, что «народ должен доставлять непременно» религиозный налог (закят) для содержания «священных особ», но не уточнял, каким образом заставить людей выполнять это требование. Аналогичным образом закон, подтверждавший, что «магометанское духовенство» подлежит телесным наказаниям, требовал быстрого оповещения общин о лишении клирика сана, чтобы на должность могли выдвинуться новые кандидаты, «чтоб не было остановки в Богослужении». Царские чиновники отвергали телесные наказания, предписанные исламским правом за нарушения, наказуемые также по государственному законодательству. Некоторые мусульманские авторитеты все равно назначали эти наказания, но власти и мусульманские клирики пришли к компромиссу, разработав общий для них словарь покаяния. Для многих мусульманских мыслителей покаяние (тауба) означало одну из первых стоянок на суфийском пути, отвращение от греха и поворот к Богу – обязанность, которая выполнялась, говоря словами великого мусульманского богослова аль-Газали, через «знание, сожаление и самоотречение». Мусульмане могли следовать этому пути в индивидуальном порядке везде, кроме Российской империи, где закон предписывал посредничество официального клирика, как в Православной церкви[117].

В системе, формализованной при Николае, за совершенные мусульманами преступления им часто назначали исламские наказания вдобавок к тем, которые полагались согласно уголовному уложению. Один казус, начавшийся с простой кражи, типичен для этого взаимного наложения светской и религиозной дисциплины. В 1856 г. Абдулнасыр Сулейманов, мусульманин из села Ура, был арестован за кражу. Сидя в казанской тюрьме вместе с русскими заключенными, Сулейманов попросил разрешения перейти в православие, возможно, в надежде на смягчение приговора. Но прежде чем он принял крещение, тюремщики перевели его в другую камеру. Здесь планы Сулейманова осложнились тем, что сокамерники оказались татарами; теперь он был окружен единоверцами, которые даже соблюдали пост в Рамадан. Когда священник пришел крестить Сулейманова, тот уже передумал креститься. За отказ принять таинство власти перевели его из камеры с татарами. Его посадили в одиночную камеру, но на этом злоключения не закончились. Тюремщики обнаружили, что в одиночном заключении несчастный крестьянин впал в «чрезмерную скуку и тоску, вздумал лишить себя жизни»[118].

Попытка не удалась, и Сулейманов сознался в своем преступлении. Вдобавок к сроку за кражу суд назначил ему второе наказание – за попытку самоубийства. Ссылаясь на статьи 1944 и 2077 Уголовного уложения, суд обратился к ОМДС, от которого зависело решение о «мерах наказания». ОМДС постановило, что Сулейманова следует «предать покаянию чрез приходского имама», который должен был «сделать ему увещание», чтобы он больше так не поступал, предупредив о тяжелых последствиях со стороны как светского закона, так и посмертного «суда Божия»[119].

Сходство между официальными представителями исламской и православной традиций простиралось дальше притязаний на моральное руководство. В интересах империи мусульманские и православные клирики не только монополизировали определения греха и отречения от него посредством покаяния. Они также установили контроль над ритуальными узами, которые связали их религии с государством по-новому. В обеих традициях религиозные символы и обряды давно служили главными инструментами подтверждения или развенчания легитимности правителя. В Российской империи литургический календарь Православной церкви включил в себя множество династических праздников Романовых. Рождество, Богоявление, Вербное воскресенье, Пасха и другие праздники утверждали «харизму инаковости и доминирования», которая возвышала монархию и подчеркивала ее связи с Богом и ее преданными христианскими подданными[120]. Как и в эти праздники, в дни рождения и тезоименитства членов царской семьи православные крестьяне, горожане и чиновники собирались в местные соборы и часовни, чтобы помолиться о династии. Образ царской семьи как модель социальных отношений во всей империи превалировал в повседневной обрядовой и церемониальной жизни империи в самых разных местах, от сельской школы до армейского полка.

Молитвы за «Его Императорское Величество и Августейшую Фамилию» претендовали на исключительно выдающееся место и в обрядовом календаре неправославных подданных. Для многих мусульман этот приоритет династии соответствовал исламской традиции поминания имени правящего суверена перед проповедью (хутба), предшествовавшей пятничной общинной молитве. Упоминание проповедником правителя и молитва о Божием благословении в его адрес были маркерами легитимности в мусульманских обществах. Пропуск имени правителя означал смену политической ориентации проповедника или ведущих ученых, и этот сигнал мог повлиять на настроение масс в периоды борьбы за престол, мятежей и войн[121].

С конца XVIII в. проповедники в Российской империи молились с кафедр мечетей за царя и царскую семью. При поддержке оренбургского муфтия режим стремился сделать эту практику обычной во всех мечетях. Как и в случае с присягами на Коране в судах и при поступлении на военную или гражданскую службу, большинство мусульманских ученых и мирян приняли эти молитвы как легитимный религиозный долг[122]. Мусульманская знать уже начиная с XVI в. проводила аналогичные демонстрации лояльности к православному правящему дому. Династия ценила клятвы, обеспеченные религиозными гарантиями, которые полагались непоколебимыми, пусть даже религия считалась «иноземной» и в остальных аспектах ущербной. В XIX в. все большее число мусульман разного социального происхождения приносили присягу. Они клялись в верности царю и молились за него и царскую семью во время пятничных молитвенных собраний и других многочисленных исламских священных дней. Поминовение династии Романовых должно было занимать центральное место среди предписаний исламского культа, направленных на общину в целом.

Призыв Божьего благословения на царя, возможно, усиливал интегративную роль монархии тем, что культивировал в мусульманах чувство преданности суверену и патриотизм империи. Склонность мусульман обращаться напрямую к царю означала, что по крайней мере большинство их считало царя вершителем правосудия и защитником, который может исправить зло, причиненное мусульманам несправедливыми чиновниками, односельчанами и родней. Что касается более скептических умов, поддержка молитв за царя оренбургским муфтием побуждала их к критическим размышлениям о правовом статусе мусульманской общины под властью христиан. В конце XVIII – начале XIX в. возник спор, когда несколько исламских юристов высказали противоположные мнения об определении Российской империи как «Дома ислама». Вступая в должность, Хусаинов и его коллеги-судьи заявили о своей убежденности в том, что мусульмане в России могут исполнять свой религиозный долг, и потому признали Россию страной в статусе «Дар аль-ислам». По сути, эта позиция подтвердила молчаливый консенсус прежних поколений ученых, живших на территориях, покоренных московскими правителями в XVI–XVII вв.

Все еще неясно, как протекали ранние дискуссии о потере исламского политического лидерства в этих краях. Но, кажется, местные ученые не считали, что их условия похожи на те, в которых находился Пророк Мухаммед, когда увел свою общину от преследований в Мекке в будущую Медину. Эта миграция, хиджра, стала моделью, а по мнению многих источников – и обязанностью для физически способных мусульман, имевших возможность бежать из «Дома войны» или «Дома неверия» и, по некоторым источникам, вести войну (джихад) против этих стран неверных и неверующих.

Между учеными-правоведами, которые анализировали образцовое поведение Мухаммеда и интерпретировали Божию волю относительно хиджры, не было согласия. Немногие из ранних правовых теоретиков считали, что мигрировать было обязательно только во времена жизни Пророка. Некоторые считали это долгом, который могут исполнить отдельные члены общины ради блага коллектива, а другие заключали, что соблюдение хотя бы немногих предписаний шариата в немусульманской стране освобождало мусульман от этой обязанности. Впоследствии авторитетные суфийские мыслители стали рассматривать хиджру как духовный и аскетический путь, который должен происходить внутри человека в форме «миграции из области человеческих существ в область присутствия Аллаха»[123]. Споры на эту тему усилились в XVIII–XIX вв., когда «реформистские» движения в Хиджазе и Западной Африке выступили против тех, чье исповедание ислама отвергли как «неверие», и когда все большее число мусульманских правителей было принуждено уступить суверенитет своих стран европейским колониальным державам.

В России и в Индии мусульманские юристы ханафитской школы сталкивались со схожими обстоятельствами. В обеих странах немусульманский режим ограничил некоторые аспекты исламского права. И там и там дозволялось функционирование исламских судов и осуществление шариата, но власти ограничивали правоприменение вопросами личного статуса – такими, как брак, развод и наследование. Несмотря на утрату политической власти, мусульманские общины Индийского субконтинента, как и их единоверцы на севере, пользовались правом строить мечети и школы. В отличие от некоторых других христианских стран, здесь мусульманам разрешалось призывать на молитву с минаретов мечетей. Они могли посещать пятничные и ежедневные молитвы, поститься, жертвовать нуждающимся и отмечать религиозные праздники; они совершали паломничество в Мекку, хотя режим пытался регулировать эту практику. Возможность исполнять эти обязанности под британской или российской властью была ключевым фактором в оценках мусульманских юристов. С другой стороны, выбор миграции или вооруженной борьбы влек за собой существенный риск, поэтому большинство ханафитских ученых объявляли две империи частью «Дар аль-Ислам»; они даже признавали за немусульманскими правителями право назначать мусульманских губернаторов и судей[124]. В обеих империях с этим не соглашалось меньшинство ученых, хотя в подтверждение своих позиций они тоже ссылались на ханафитские источники.

Однако царский режим, в отличие от британского, покровительствовал центральному органу, глава которого претендовал на право издавать обязывающие правовые мнения по таким вопросам. ОМДС и муфтий и здесь тоже не смогли установить монополию на религиозный авторитет. Эти усилия не достигли уверенного успеха, хотя муфтий настаивал на своем праве издавать обязывающие фетвы при поддержке царской администрации. Другие образованные клирики продолжали передавать и интерпретировать исламские знания для местных общин во всем регионе. Немногочисленные видные ученые, которые выступали против муфтия Хусаинова, оспаривали и его мнение по вопросу о правовом статусе России для мусульман.

В начале XIX в. один мусульманский ученый выступил против совершения пятничных общинных молитв в империи. Абд ар-Рахим Утыз Имани, учившийся в Бухаре, Самарканде и Кабуле, в 1798 г. вернулся в деревню Исляйкино и объявил, что шариат запрещает пятничные молитвы в «Дар аль-харб». Он доказывал, что Россия должна считаться «Домом войны», потому что, согласно ханафитскому праву, пятничные молитвы можно проводить только тогда, когда правит мусульманский правитель и когда мусульманский судья гарантирует выполнение исламских законов[125]. Рукопись трактата Утыза Имани ходила по рукам, его ученики ездили по другим мечетям и медресе и обсуждали вопрос с другими учеными, и благодаря этому его слова получали распространение. Этот диспут продолжал привлекать юристов и спровоцировал более общую дискуссию о том, следует ли применять «независимое рассуждение» (иджтихад) или «подражание» (таклид), то есть следовать авторитетам ханафитской школы[126]. Но суждения этих ученых не инспирировали ни хиджру, ни внешний джихад.

Большинство ученых обсуждали более тонкие, промежуточные позиции. Они не предлагали безусловной поддержки режима, но и не отвергали напрямую его статус гаранта империи как «Дома ислама». Когда государство заставляло исламское духовенство легитимировать политику, которую мусульманские юристы и миряне отвергали как незаконную, те обычно выбирали стратегию сокрытия и избегания. В ответ на меры вроде указа 1827 г. о похоронах мусульмане в основном старались уклоняться от принуждения, а не занимать полностью враждебную позицию, которая привела бы к немедленной эмиграции или восстанию.

Муфтии Хусаинов, Габдрахимов и Сулейманов служили не просто инструментами имперской политики. Они использовали как исламские учреждения, так и имперскую административную и полицейскую власть ради продвижения своей интерпретации истинных интересов мусульман империи. Но их представления об общине зачастую встречали отпор со стороны как исламских ученых, так и мирян. По большей части мусульманские клирики, видимо, осознавали заинтересованность режима в соблюдении ортодоксальных исламских правил, хотя мотивы для их осуществления у мусульман и у государственных чиновников были разными. В 1848 г. десять имамов из села Каргалы подали прошение в ОМДС об освобождении их от обязанности молиться за царя в ряде случаев, перечисленных в недавнем правительственном циркуляре. Они не отвергали принципа, лежавшего в основе практики молитвы за императора, но выражали тревогу, что молитвы в дни, помимо пятницы и исламских праздников, «о увеличении побед, могущества и благодействия Е. И. В.» не будут «приняты Богом, и мы чрез это сделаемся пред ним грешными». Эта группа также приводила в поддержку своей позиции цитаты из «Хадими» – комментария, любимого муфтием, и суру Корана «Ан-Нур». Когда полиция начала следствие, просители отрицали свое участие и сваливали всю вину на муллу, которого невозможно было привлечь к суду: он умер во время недавней эпидемии холеры[127].

Просители отступили под давлением полиции. Но этот инцидент указывает на возможность совпадения интересов мусульманских религиозных авторитетов и царских чиновников. Имамы посчитали, что могут добиться освобождения от молитв, апеллируя к текстуально обоснованной интерпретации Божией воли. В своем прошении они предполагали, что исламская иерархия и царские власти во имя ортодоксии примут их возражения. Конечно, вмешательство полиции избавило их от этих мыслей. Прежние поколения имамов могли бы безнаказанно отказаться исполнять эту обязанность, и ни один высший орган не мог бы примирить дискутирующих ученых. Но теперь перед имамами стояла централизованная иерархия, опирающаяся на полицию. Через эту структуру они были привязаны к государству. Их должности зависели от лицензии уфимского муфтия и одобрения губернатора. Однажды зарегистрированные в архиве ОМДС, они уже не могли легально переехать в новую мечеть или школу, чтобы уйти из-под власти иерархии. Режим считал сопротивление любому своему институту политическим преступлением, и те, кто ссорился с официальными исламскими авторитетами и их имперскими покровителями, рисковал лишением должности, тюремным заключением или изгнанием.

ОМДС дало государству инструменты для утверждения церковной дисциплины и доктринального единства в мусульманских приходах, но его способность выполнять эту функцию не была следствием естественного лидерства мусульманских элит, выбранных МВД. Она всецело зависела от сотрудничества с государственными властями. Под властью ОМДС разрозненные общины мечетей по-прежнему следовали своим собственным религиозным наставникам, и чтобы установить над ними свою власть, муфтию в Уфе приходилось просить содействия имперских властей. Чтобы сделать эту терпимую религию «полезной» для империи, имперские власти при поддержке выбранной группы мусульманских союзников воздвигли церквеобразную иерархию. На практике ее полезность зависела от хрупкой взаимозависимости между мусульманами и государственной властью; каждая сторона преследовала собственные интересы, апеллируя к религиозным убеждениям другой стороны.

В сентябре 1793 г. Амирхан Абызаев и Абдулзелиль Султанов подали прошение Екатерине Великой от имени башкирского народа с восточного рубежа России. Восхваляя «Бога, всегда вспомоществующего России», они благодарили императрицу «во-первых, за создание, из твоих народу нашему монарших щедрот, мечетей; во-вторых, за установление по закону нашему Духовнаго собрания; [и] во-третьих, за учреждение народу нашему муфтия». Им была дарована «по своему обряду и вере… полная и незыблемая воля». Кроме того, многие башкирские полки были благодарны за множество медалей и орденов, заслуженных во время шведской войны. Они обещали «теплые возносить молитвы к богу» за Екатерину и «целую Россию» и лишь просили, чтобы им снизили подати, гарантировали права на землю, а «Духовной же народ наш» был освобожден от всех гражданских обязанностей, «дабы они служение свое могли исправлять удобнее»[128].

Эти башкирские просители указывали на одну из дилемм веротерпимости в екатерининском «хорошо организованном полицейском государстве». Чтобы использовать внутренний источник исламского авторитета и отвратить мусульманских подданных от Кабула, Стамбула и Каира, режим создал властную иерархию для мусульман в столицах, волго-камском регионе, Сибири, на восточных рубежах и на южном фронтире до Крыма. Государство спонсировало строительство мечетей и разрешало общинам строить свои, и эта политика вела к их распространению по территории империи. Вместе с мечетями появлялись религиозные ученые (улемы). Даже в священной Москве в 1823 г. была построена мечеть, несмотря на упорную оппозицию со стороны церкви. В то же время расширение торговли России с Азией обогащало мусульманские общины и создавало класс амбициозных купцов, готовых вкладывать средства в покровительство мечетям и духовное лидерство[129]. Это порождало новые проблемы административного контроля.

В распоряжении чиновников вроде барона Игельстрома имелась церковная модель и османский сценарий, на основе которых можно было строить исламскую иерархию, но было неясно, как внедрить государство в общины вокруг мечетей. Государство создало нечто вроде «церкви» для ислама, но не решалось предоставить официальную поддержку «духовенству». Царская бюрократия, желавшая посредством исламских авторитетов придать государству религиозную ауру в глазах мусульманских подданных, стремилась к балансу. Чрезмерная поддержка мусульманских клириков могла бы подорвать первенство православия или даже сформировать пятую колонну для турок. Империя нуждалась в исламе, но опасалась его хранителей. Со второй четверти XIX в. конфликты с польскими повстанцами и мятежниками на Северном Кавказе усиливали настороженность властей в отношении неправославного духовенства. В этой главе мы покажем, как режим поддерживал церковную структуру ислама, но постепенно склонялся к антиклерикализму в отношении его интерпретаторов. Для государственных властей, которые были обязаны поддерживать ортодоксию внутри каждой конфессии, но все более настороженно относились к клерикальным элитам, главным звеном в цепи имперского порядка стали простые люди. Режиму не требовалось прибегать к силе, чтобы внедряться в мусульманские общины. В селах и городах по всей территории под юрисдикцией ОМДС сами миряне втягивали государство в дела мечети.

Имперская политика касалась прежде всего элит, но влияла на все мусульманское сообщество. Она была направлена как на регламентацию деятельности клириков, так и на их отделение от мирян. До Екатерины Великой религиозные наставники отличались только репутацией, которую давало им благочестие и познания в исламских религиозных науках. Они сохраняли свой неформальный статус лишь тогда, когда другие мусульмане стремились у них учиться и следовали их советам. Но со времен Екатерины эта открытая и диффузная группа ученых, имамов, учителей, судей и проповедников, которых в их собственных общинах называли улемами (или руханиләр), воспринималась царскими властями как духовенство – обособленное сословие, подобное служителям православной церкви. Имперские власти не только стали подвергать их проверке и официальному утверждению, но и наложили ряд обязанностей: моральные увещевания, надзор над брачной и семейной дисциплиной, ведение официальных записей и передача государственных директив.

Царские чиновники считали ислам полезным для имперского управления источником стабильности и морали. Но они были связаны обязанностью поддерживать привилегированное положение православной церкви, а потому не решались наделить мусульманских клириков теми правами, привилегиями и поддержкой, которыми пользовалось православное духовенство; многие чиновники подозревали мусульманских клириков во враждебности к государственным интересам. Хотя МВД ценило улемов за их помощь в различных административных задачах, их положение оставалось шатким. Статус официально лицензированного священнослужителя зависел не только от утверждения губернатором и ОМДС, но и от членов общины, которые выдвигали кандидатов на эту должность. Уязвимость официальных клириков перед государством и мусульманскими патронами и активистами создавала условия для серьезных конфликтов по поводу религиозного авторитета.

С точки зрения общин мечетей ни благочестивые религиозные ученые, ни официальное исламское духовенство не обладали монополией на религиозное лидерство или истолковательный авторитет. Историки обычно следовали источникам, созданным мусульманскими элитами, в которых простые «необразованные» (’авамм) мусульмане выступали только в качестве подчиненных и последователей ученых и харизматичных религиозных лидеров. Но юридические документы, прошения и биографические сочинения, созданные в общинах, рисуют совершенно иную картину. Согласно этим данным, миряне и женщины ставили под сомнение ученость и благочестие имамов, проповедников, ученых, судей и учителей.

Обращение к государству стало важнейшим инструментом и для улемов, и для мирян. Клирики зачастую не могли переубедить инакомыслящих иными средствами и потому просили суд и полицию вмешаться, чтобы исправить поведение, которое они считали противоречащим шариату. И образованные, и необразованные люди прибегали к бюрократическим процедурам и риторическим стратегиям за пределами общин мечетей, чтобы низложить заблуждающихся имамов и других указных клириков. Крестьяне писали жалобы на татарском или обращались к писарю, чтобы он записал их устное свидетельство и перевел на русский. Многие горожане и некоторое число улемов умели писать по-русски[130]. Они обращали свои запросы не только ОМДС, но и губернским и столичным властям; многие посылали прошения самому царю. Миряне-активисты, желающие оказывать влияние на благочестие общин, стали для государства добровольными партнерами в общем деле поддержания клерикальной дисциплины. Таким образом, режим побуждал к доносам на аморальных или неблагонадежных мулл.

Исход таких кампаний был не всегда предсказуем. Имперская администрация, чей контроль над губерниями усиливался, также не очень ясно понимала, как управлять внутриобщинными конфликтами. Конфронтация с исламом в его локальных условиях умножала сложности, связанные с полицейской поддержкой «ортодоксальной» догмы и терпимых режимом практик. Власти, все еще сильно зависимые от европейских переводов исламских текстов, были вынуждены опираться на мусульманских информантов и их утверждения о традиции. Когда миряне связывались с царскими властями, стремившимися поддерживать ортодоксию внутри каждой официально признанной конфессиональной общины, эти взаимодействия переопределяли ортодоксию и одновременно усиливали влияние государства в ранее недоступных ему областях.

Общины мечетей (махалла) бывали полем конфликтов. Хотя в мусульманских деревнях время от времени ходили слухи о государственных кампаниях христианизации, угрозы исламу чаще исходили изнутри сообщества – например, когда соседи не посещали общинные молитвы вместе с другими крестьянами или горожанами. Имамы, которые пренебрегали обязательными обрядами перехода, особенно заупокойными молитвами, также наносили вред общине, подводя ее членов под Божье осуждение. Тяжесть этих проступков и оплошностей заставляла многих мирских активистов искать внешнего посредничества.

Хотя религиозные конфликты обретали форму под действием важных локальных факторов, они протекали не в изоляции. Через торговлю, образование, проповеди, паломничества и обращение рукописной литературы на татарском, арабском и персидском языках сетевые структуры ученых и суфиев связывали общины мечетей в деревнях и маленьких городах с региональными центрами образования (медресе), число которых в конце XVIII – начале XIX в. выросло. Их связи протягивались в международные центры науки и благочестия в Бухаре, Самарканде, Кабуле, Стамбуле, Багдаде, Каире, Мекке и других местах. Через эти каналы российские мусульмане участвовали в делах и конфликтах своих единоверцев во всем исламском сообществе. То, как мусульмане Российской империи переживали и осмысляли эти более общие диалоги и споры, заставляло их адаптировать ресурсы как из космополитического репертуара исламских норм и императивов, так и из политического контекста царской империи[131].

Как мы видели на примере села Ура в главе 1, социальные отношения между патронами и клиентами и их обращения к судам, полиции и исламской иерархии структурировали дискуссии вокруг дефиниции аутентичных исламских практик. Традиция в таких мусульманских общинах оформлялась через споры и дебаты о доктрине, ритуале, поведении и сообществе. В общинах, подконтрольных ОМДС, мусульманские клирики боролись за установление непререкаемой области ортодоксии.

Исламские авторитеты в другие времена и в других странах достигли некоторого успеха в утверждении своей версии ортодоксии, преследуя народные праздники или запрещая политеистические практики. Но сопоставимое употребление власти улемами в России было осложнено несколькими факторами. Несмотря на бюрократические строгости экзаменов, лицензирования и ведения приходского учета, религиозное лидерство по-прежнему было очень вариативным и неформальным. Моральный статус и авторитет кандидата в религиозные лидеры определялись не государственной лицензией, а мнением влиятельных членов общины мечети. В серой зоне религиозного подполья процветали нелицензированные (неуказные) клирики – бродячие проповедники, учителя, чтецы Корана, рассказчики, поэты, неформальные менторы и духовные наставники. При поддержке патронов и учеников они по-прежнему ускользали от полицейского контроля и действовали за рамками официальных исламских учреждений. Они пережили сам царский режим.

Режим был неспособен подавить неуказных клириков и останавливался в шаге от полного одобрения авторитета официальных. Он позволял общинам мечетей выбирать кандидатов в имамы, проповедники, учителя и служители мечети. Закон был на стороне прихожан, когда они хотели сместить клирика, своим поведением разочаровавшего покровителей – спонсоров его выдвижения. Губернские власти часто питали сомнения в общественной полезности или политической лояльности мусульманских клириков. Поэтому угроза проверки или смещения с официальной должности придавала больше веса требованиям прихожан, когда они выступали против мулл, обвиняя их в некомпетентности, лени, распутстве или неверии.

Прихожане могли найти поддержку у местного чиновника, а мулла, который считал своим долгом наказать какого-нибудь крестьянина за нарушение шариата – будь то пьянство, кутежи или нежелание посещать молитвы, – обычно должен был до некоторой степени опираться на помощь других членов общины. Клирики, которым не удавалось заручиться поддержкой общины, обращались в ОМДС. Но до Уфы далеко. Ее влияние почти всецело зависело от благосклонности местного уездного суда. Это учреждение обладало смешанной судебно-полицейской юрисдикцией и ограниченными ресурсами. Во многих местах в его штат входили видные татары или двуязычные писари, и оно, по сути, функционировало как суд, следствие, свидетель и полиция; оно судило споры, нотариально заверяло итоги сельских выборов (например, мулл) и проводило в жизнь решения ОМДС и других вышестоящих учреждений[132].

Таким образом, улемы сталкивались с теми же трудностями, что религиозные ученые в других мусульманских обществах – например, позднейшие иранские клирики, которые, как заметил Майкл Фишер, «отстаивали идеалы, зачастую выходившие за рамки осуществимого на практике» и были «поэтому всегда подвержены обвинениям в лицемерии и притворстве». Повседневная жизнь в империи подразумевала, что они, подобно клирикам османского Дамаска, также «создавали и нарушителей, и защитников публичного морального кодекса»[133].

Царское законодательство передало обряды рождения, брака, развода, смерти и покаяния в исключительное ведение «магометанского духовенства» и подчинило всю общину правовым заключениям (фетвам) муфтия. Но миряне никогда не были пассивным объектом иерархического контроля. Мусульманские прихожане предпринимали ряд инициатив, зачастую будучи убеждены, что исполняют коллективный долг «побуждать к благому и отвращать от дурного»[134]. Миряне не только выступали патронами мечетей, школ и благотворительных фондов, но и горячо пропагандировали свои религиозные ценности среди других людей, включая немусульман. Моральные ожидания и заботы о тщательном соблюдении шариата, усиленные распространением пиетистских учений братства Накшбандийя, подрывали доверие ко многим указным клирикам. Когда миряне и женщины стремились навести в общине новый моральный порядок, ставя под вопрос рвение своего муллы, апелляции к имперским законам и самодержавной власти становились важнейшим ресурсом. Обвинения в аморальности, нерелигиозности и лжеучениях провоцировали полицейское вмешательство, а с ним и государственную поддержку нового определения ортодоксии.

Хотя правительство проводило параллели между османскими улемами и духовным сословием, царские власти боролись с юридической дефиницией мусульманского духовенства как сословия с особыми привилегиями и обязанностями в имперской правовой системе[135]. Все были определенно единогласны лишь в том, что ставили целью определение меры клерикальной дисциплины. На должности следовало назначать согласно системе экзаменов и лицензий, подтверждающих минимальную образовательную квалификацию, и с одобрения губернатора.

Однако в отличие от православных священников, эти религиозно образованные и благочестивые мужчины и женщины принадлежали к довольно неформальной и открытой социальной категории. В поздние периоды исламской истории централизованные государства – например, Османская и Сефевидская империи и Бухарский эмират – оформляли их высшие ранги в бюрократическую структуру. Но в большей части исламского мира улемы образовывали «не обособленный класс, а категорию лиц, пересекавшуюся с другими классами и социальными группами и пронизывавшую все общество»[136]. Например, в Дамаске, Алеппо и Каире проповедники, имамы, чтецы Корана, суфийские шейхи, учителя, юристы, судьи, рыночные инспекторы, профессиональные свидетели, управляющие благотворительными фондами и служители мечетей также работали чиновниками, торговцами, ремесленниками и рабочими. Они преподавали верующим исламское учение, интерпретировали религиозное право, управляли образованием и благотворительностью и администрировали широкий спектр семейных, социальных и экономических дел в области юрисдикции шариата. Улемы закладывали основу для общественных объединений и социальных связей в этих городах через неформальные образовательные кружки и клиентелы вокруг медресе, мечетей, судов и суфийских общин. Эти элиты взаимодействовали со светскими режимами, которым придавали некоторую легитимность в обмен на покровительство и защиту сообщества. Но в кризисные времена религиозные элиты могли отзывать эту поддержку и использовать свое влияние в народе для мобилизации толп против правительства.

В России улемы демонстрировали во многом те же характеристики, но их роли формировались меняющимся социальным контекстом и институциональной системой империи. Создание официальной исламской иерархии в 1788 г. ни в коей мере не было единственным определяющим фактором. Через сорок лет после основания ОМДС так и не стало монополистом в назначении на духовные должности. Мусульмане, не утвержденные в Уфе, продолжали руководить молитвами, вести религиозное обучение и исполнять другие обязанности. Они исполняли эту роль наряду с указными клириками и зачастую конкурировали с ними. МВД никогда не могло оценить размер этого нелицензированного подполья. В 1829 г. чиновники заявили, что подсчитали «официальных» и «неофициальных» мулл, муэдзинов, судей и прочих в Казани и Казанском уезде. Неизвестно, каким образом власти определили тех, кто исполнял эти функции нелегально, но, по их данным, 207 неофициальных и 128 официальных клириков обслуживали около 64 000 мусульман в 187 мечетях. В биографических словарях, созданных мусульманскими учеными, были сведения о множестве лиц, чья деятельность оставалась вне государственной регламентации. В селе Тюнтер первые муллы появились в 1730 г., но до 1832 г. никто не имел лицензии. Тулун Хваджа бин Муси, умерший в 1844 г. в возрасте 75 лет, был суфийским наставником и вел религиозное обучение безо всякой лицензии («указ» или маншур)[137].

Мусульмане следовали суфийскому пути безо всякого административного надзора. Ученики в поиске религиозных знаний и духовного руководства сами искали учителей и наставников. Они совершали дальние поездки и учились у знаменитых своими знаниями и благочестием ученых в сельских медресе по всему краю, а также за границами империи. Молодой человек мог изучать основы юриспруденции у ученого в Казани и хадисы у учителя в сельском медресе в Оренбургской губернии, а потом отправиться в Бухару и обучаться логике, философии и мистическим практикам; там он мог и получить посвящение в суфийском братстве Накшбандийя, а потом вернуться в родную деревню или город и посвятить себя передаче полученных знаний другим людям.

Образовательные горизонты женщин, видимо, в основном ограничивались коранической школой-мектебом, а не медресе. Родители препоручали девочек женам мулл и имамов для обучения религии в школе или на дому. Образование девочек не ограничивалось несколькими месяцами или годами обучения у жены муллы. Подобно мужчинам, не стремившимся получить образование выше элементарного уровня, женщины продолжали изучать основы религии через другие социальные каналы; они могли присутствовать на публичных проповедях, слушать истории и чтение Корана, стихов и других текстов. Они читали и обсуждали самые разнообразные произведения исламской литературы, включая комментарии к классическим текстам по исламскому праву и теологии. Жены мулл руководили сельскими женщинами при неформальных чтениях, обсуждениях житий святых, передаче хадисов и рассказах назидательных историй во время Рамадана. В 1843 г. среди казанского мусульманского «духовенства» правительство насчитало тридцать восемь женщин[138], но ОМДС не присваивало им официального статуса.

Царские чиновники выражали неудовлетворенность своим собственным незнанием исламских «духовных чинов», подчиненных ОМДС. Режим видел, что они во многом похожи на клириков, привлекаемых на государственную службу, но не решался распространить на них привилегии священников православной церкви. Освобождение от телесных наказаний, одна из главных привилегий в имперском обществе, проводило важную границу между этими двумя группами. В 1785 г. дворяне, чиновники и купцы были отделены от низших классов царского общества освобождением от угрозы кнута. В 1801 г. царь освободил от нее православных священников и дьяконов, «желая дать пример уважения к священному сану в народе». В 1822 г. члены Государственного совета и Правительствующего сената обсудили, должно ли «духовенство магометанского исповедания» пользоваться той же привилегией, и постановили, что муллы, подчиненные ОМДС, должны по-прежнему подлежать телесным наказаниям, как и все подданные, платившие подушную подать[139].

Когда правительство давало особые права и привилегии, оно вновь подтверждало этим иерархию исламской элиты. Только муфтий и судьи (ахунды) были персонально освобождены от рекрутского набора и телесных наказаний. С 1811 г. муфтий был подсуден Правительствующему сенату в Санкт-Петербурге, а не губернским властям, например при обвинениях в мздоимстве, которые преследовали Хусаинова[140]. Но духовный сан все еще не освобождал нижестоящих мулл от уголовного преследования губернскими властями.

В 1826 г. Государственный совет отверг предложение муфтия, касающееся уголовного преследования мусульманских клириков светскими властями. Муфтий Габдрахманов хотел, чтобы в этих процессах участвовали представители ОМДС. Совет постановил, что поскольку магометанское духовенство «никаких особенных привилегий по сану своему не имеет» и подлежит налогообложению и другим повинностям, его следует наказывать «наравне с прочими поселянами». Здесь режим также отличал мусульманское духовенство от христианского, отвергая для первого церковный суд. Совет прояснил свою позицию, указав, что только нарушения, непосредственно касающиеся «духовных обязанностей», подлежат юрисдикции ОМДС; все остальные относятся к юрисдикции обычных губернских судов. В 1849 г. Государственный совет и Сенат вновь подтвердили полномочия ОМДС наказывать клириков, приостанавливая или прекращая исполнение ими официальных обязанностей и лишая «духовного звания» за нарушение ими «духовных обязанностей». Но Санкт-Петербург поставил осуществление этих полномочий в зависимость от губернских властей. Эти власти должны были осуществлять их «чрез посредство Губернских Правлений», хотя данный указ запрещал им отменять решение ОМДС[141].

Несмотря на старания башкир, которые в 1793 г. обращались к Екатерине, клирики могли освобождаться от обязанностей и повинностей только по усмотрению мирян. Для освобождения требовалось формальное добровольное согласие махаллы взять на себя это бремя. Некоторые общины мечетей освобождали мулл от воинской повинности, выставляя рекрутов вместо них, но они также отправляли в армию клириков, замеченных в «дурном поведении»[142].

Законы, изданные в 1820‐х и 1830‐х гг. правительством Николая I в манере ad hoc, оставили без ответа много вопросов о статусе и функциях клириков. В мае 1834 г. министр внутренних дел Д. Н. Блудов запросил в Уфе информацию о мусульманах, служащих в мечетях и школах. У министерства не было точного статистического портрета этой группы, и оно не знало о «правах и обязанностях соединенных с сими должностями, в каких отношениях состоят занимающие их лица между собою и к их собранию, а каким порядком и на каком основании определяются они и отрешаются от своих должностей»[143].

Ответом на запрос Блудова была краткая отписка; муфтий Габдулвахид Сулейманов послал в министерство подробный ответ только в декабре 1840 г. Он подтвердил официальные сомнения относительно организации мусульманских клириков, указал на то, что при первых двух муфтиях уездными судами никто не руководил. Их сфера ответственности была слабо определена и, по-видимому, не контролировалась ни ОМДС, ни губернскими властями. Многие были вовлечены в «неосновательные» тяжбы, и число дел, представляемых в ОМДС, росло, что содействовало «беспорядку и медленности» в их разборе[144].

Сулейманов старался прояснить для своего начальства функции и обязанности улемов. Приходские имамы давали имена новорожденным, проводили браки и разводы и хоронили умерших. С 1829 г. они регистрировали эти события в приходских книгах, которые вели для государства. Имамы также выступали посредниками. Они убеждали прихожан искать «примирения» в случае «супружеских неудовольствий»[145], издавали «разводное письмо» и вписывали соглашения в приходские регистрационные книги. Если это посредничество не вело к примирению, имамы отправляли тяжущихся к уездному судье, ахунду или казию (кади).

Эти судьи тоже имели приказ добиваться «примирения и добровольной сделки». Если на этой стадии не удавалось достичь согласия «по правилам Магометанского закона», каждая сторона должна была искать для себя посредников и свидетелей. Судьи затем издавали постановление и посылали отчет о деле на рассмотрение ОМДС. Они также контролировали распределение наследства между сиротами. Сулейманов добавлял, что поскольку судьи не получали платы от государства, они имели право требовать долю наследства в соответствии с шариатом. В прошлом ОМДС наложило на этих людей ряд ограничений. Им нельзя было объезжать селения и слушать дела «само собою». Учитывая почтение и уважение к ним простолюдинов, они должны были также демонстрировать «хорошее поведение и нравственность» и подчиняться приказам вышестоящих под страхом смещения с должности. Наконец, по словам муфтия, эти судьи должны были передавать светским властям жалобы женщин на жестокое обращение со стороны мужей[146].

Как реагировали мусульманские клирики на переопределение их статуса и ответственности под централизованной властью официальной исламской иерархии? Многие по-прежнему преподавали исламские науки, но уклонялись от экзаменов в Уфе и губернаторской проверки, необходимой для получения лицензии. Другие возражали против слишком большой власти, взятой на себя муфтием, или сомневались в легитимности ученых, объявивших Российскую империю «Дар аль-ислам». Подобно еврейским общинам, которые поддерживали и официальных раввинов для исполнения административных обязанностей, и других, которые этого избегали, некоторые общины мечетей пользовались услугами и указных клириков, и неуказных, завоевавших уважение односельчан своим благочестием[147].

Репутация и общие источники образования и мистического знания столь же способствовали формированию связей между религиозными учеными, как и подчинение единому властному органу и связанный с этим неопределенный правовой статус. Многие ученые получили образование у одних и тех же наставников в Бухаре и там же следовали духовному руководству наставников из братства Накшбандийя. Контакты с суфийскими наставниками вроде Файз-хана в Кабуле формировали связи между учеными, разбросанными по всей Евразии. Например, в селе Ура (Оры) братья Хабибулла и Фатхулла принимали посетителей с подарками – например, «ишана Уфимского уезда», чье паломничество в их село укрепляло их репутацию. Этот ишан, Жәгфәр ибн Габид ибн Исхак ибн Котлыгмѳхәммәд ибн Нәриман әс-Сафари (ум. в 1831 г.), возможно, также разделял враждебность Хабибуллы к муфтию Хусаинову, хотя все трое были связаны с суфием Файз-ханом. Несмотря на вражду между братьями, они поддерживали общие контакты с учеными и суфиями. Паломничества и обмен текстами дополняли эти связи[148].

Для придания эмоционального характера связям между служителями религии особенно важны были похороны. В биографических словарях часто называют имена тех, кто читал молитвы на похоронах видных людей. Например, Фатхулла читал молитвы на похоронах одного из учеников Хабибуллы в Ашите (который учился также в деревне Урбар) и другого муллы в деревне Кышкар[149].

Социальные и правовые условия в Российской империи создавали дополнительные маркеры групповой идентичности. Даже в XVIII в. мусульманские клирики стремились к равенству с православными, добиваясь от режима прав и привилегий. На встрече с Игельстромом в феврале 1789 г. башкирские и мишарские старейшины из Верхнеуральского уезда добивались права свободно ездить по своему краю. Они указывали, что христианские «духовные чины ездят по селениям и смотрят за порядочным отправлением службы в церквах, чтобы и их духовным позволено было ездить по их селениям для учинения народу о законе нужных толкований»[150]. Со временем привилегии православного духовенства становились все заметнее, а режим налагал все больше сходных обязанностей на мусульманских клириков, и мусульмане добивались правового статуса, примерно аналогичного православному священству. Так сами улемы начали думать о себе как об отдельном сословии, «мусульманском духовенстве».

В 1841 г. улемы Оренбургской, Казанской, Вятской и Пермской губерний подали серию прошений, чтобы добиться от муфтия Сулейманова легального признания сословных привилегий. В этой и других кампаниях апелляций от имени мусульман края ученые из этих четырех губерний подали тридцать одно прошение того же содержания, хотя и выраженного разными словами. Эти прошения, поданные по сетям коммуникаций и ассоциаций на основе образовательных, родственных и торговых связей, были попыткой добиться привилегированного статуса. Просители сравнивали себя с православными священниками в том отношении, что они выполняли те же обязательства перед государством, включая молитвы за императора и царствующую семью. Они также добивались персонального освобождения от рекрутского набора и выплаты государственных податей, поскольку режим освободил от этих обязанностей христианских священников и даже раввинов[151].

Согласно этим прошениям, мусульманские клирики не имели никаких привилегий, и прихожане редко брали на себя ответственность по их обязательствам. Прихожане уклонялись от этих повинностей, хотя указ от 31 августа 1826 г. «обязал» исполнять их. Члены общин мечетей нарушали исламские законы еще и тем, что пренебрегали своими имамами, тем самым вынуждая их искать другие источники средств к существованию. Эти другие занятия отвлекали имамов от религиозной службы и приносили мало дохода, поскольку тот же закон 1826 г. запрещал им заниматься любыми видами торговли. Когда клирики брались за какую-то экономическую деятельность, прихожане доносили на них и требовали смещения. Просители жаловались, что в итоге клирики и их семьи страдали от ужасной бедности и даже не могли платить податей. Один мулла, служивший в Оренбургском казачьем полку, жаловался, что ему приходится платить подати, «как бы простой казак», хотя он исполнял другие обязанности, например «попечительство киргизов», которым он давал «увещание» и проводил присяги[152].

ОМДС поддержало эти запросы и обратилось в Санкт-Петербург с идеей распространить привилегии на все саны мусульманского духовенства. Приходских ахундов, имамов и азанчи предлагалось освободить от рекрутского набора и сельских податей за счет своих прихожан, а между клириками и прихожанами заключать соглашения, подтверждающие их взаимные обязательства в момент назначения на должность. ОМДС также добивалось наследования духовных должностей. Чтобы сыновья «указных духовных приходских чиновников» могли изучать основы религии «свободно», их следовало освободить от рекрутской повинности до двадцати трех лет. ОМДС настаивало, что если они окажутся достойными, то общины должны будут приглашать их на любые вакантные должности. Клирики, которым не придется зарабатывать на хлеб, будут лучше служить духовным нуждам прихода, посвящая больше времени обучению мусульманских детей «правилам веры». Наконец, ОМДС просило, чтобы «духовные чиновники», которые «безпорочно» служили двадцать лет, освобождались от телесных наказаний[153].

Государственный совет последовал этим рекомендациям по улучшению положения мусульманских клириков только в феврале 1850 г. Он предложил персональное освобождение от рекрутского набора и телесных наказаний для приходских мулл и имамов, которые были утверждены в своих должностях до введения «штатного положения» или «будут впоследствии утверждены Губернскими Правлениями или Военными Губернаторами»[154]. Но дальнейшее прояснение правового статуса не предлагалось.

С одной стороны, это узаконение повышало статус мусульманских клириков, освобождая их от унизительных телесных наказаний и угрозы призыва в царскую армию. Но они, как и православные священники, не получали облегчения материальных затруднений. Имамы, судьи и другие служители, приписанные к мусульманским воинским частям, получали государственное жалованье, но приходские клирики были вынуждены жить на нерегулярные доходы, сильно зависевшие от местных ресурсов прихожан. Более того, запретив клирикам заниматься коммерцией и торговлей в 1826 г., режим криминализировал главное занятие улемов в этих краях. Сенат утверждал, что эти практики были запрещены «согласно их закону» и что «магометанские духовные власти» учли жалобы прихожан на клириков, занимавшихся такими делами, отозвав их лицензии. Мусульмане могли вступать в официальные купеческие гильдии только отказавшись от духовного звания[155]. Хотя многие по-прежнему занимались и торговлей, и религиозными науками, этот запрет увеличил неустойчивость положения мусульманских клириков. Режим налагал на них все больше должностных обязанностей, и люди, занимавшие эти посты, становились все уязвимее. Необходимость экономически выживать заставила многих мулл пренебрегать своими обязанностями перед государством или махаллой.

В некоторых общинах эта зависимость от дохода, получаемого от общины мечети, усилила позиции богатых прихожан в спорах с имамами и другими оппонентами. Потребности приходской экономики также окрашивали религиозные диспуты, обостряя конфликты между клириками, служившими в одной общине. И напротив, в других махаллах стремление клириков к финансовой независимости от приходов оставило многие мечети вообще без людей, которые могли бы исполнять общинные ритуалы, потребные мусульманским крестьянам и горожанам.

Покровители-миряне брали на себя строительство и обслуживание мечетей и школ, которые часто носили имена спонсоров. Эта деятельность определяла главный аспект мирского благочестия. Люди верили, что некоторые деяния мирян будут вознаграждены особенно щедро, как учил аль-Газали: «Пророк, мир ему, сказал: Если человек построит мечеть во имя Бога, то будь она не больше ямы, где откладывает яйца песчаная куропатка, Бог построит ему дворец в раю»[156]. В крупных городах и селах богатые купеческие семьи финансировали местные религиозные учреждения на благо верующих людей. В менее процветающих поселениях забота о строительстве и обслуживании мечети или школы, о содержании имама и учителя лежала на всей общине. Покровители строили мечети вроде изображенных на ил. 2 – в барочном и неоклассическом стилях русской архитектуры того времени, зачастую в соответствии с официально утвержденным планом. Они строили из дерева, кирпича и камня, украшали коврами, лампами и книгами внутреннее пространство, где община собиралась читать молитвы, слушать проповеди, праздновать окончание поста, обсуждать общие дела и договариваться о разрешении споров.

Патронат и благотворительность не регулировались структурами, ассоциированными с ОМДС и МВД. Раздача милостыни (закят), будучи одним из пяти столпов ислама, не привлекала внимания законодателей, хотя разные чиновники занимали противоположные позиции относительно роли, которую они должны играть, поощряя или запрещая ее сбор. В больших городах, особенно в Казани, собиралась материальная помощь мусульманской бедноте. Там мусульманская благотворительность зачастую больше напоминала проекты российских гражданских и церковных организаций, нежели традиционные благотворительные институты мусульманских городов всего мира: такие, как странноприимные дома, бесплатные столовые и больницы. Например, в 1844 г. члены семьи Юнусовых основали третий в Казани сиротский приют, где мусульманским мальчикам предоставляли религиозное обучение и медицинскую помощь[157].

Мусульманским учреждениям вроде юнусовского сиротского приюта предстояло распространяться, причем во многом параллельно гражданской деятельности российских добровольческих организаций второй половины века, но они отличались от проектов других активистов тем, что их доходы исходили из фондов, пожалованных на богоугодные цели согласно исламскому закону. Постройка или участок земли, переданные в собственность религиозного фонда (вакф), создавали прибыль для финансирования религиозной или благотворительной деятельности, но не подлежали конфискации или разделу в качестве наследства. Юнусовы жертвовали на содержание своего приюта доход от четырнадцати лавок. Усмановы и Апанаевы жертвовали средства (в форме ренты и прибыли от лавок) на содержание Второй Казанской соборной мечети. Подобным же образом Мухаметвали Апанаев завещал четыре тысячи рублей со своего банковского счета на содержание мечети и медресе во втором приходе в Казани[158].

Фонды поддержки мечетей и школ предоставляли местной знати широкие возможности по влиянию на характер религиозной жизни. В 1791 г. купец первой гильдии Габдулла Габдулсалямович Утямышев построил в селе Маскара Казанской губернии двухэтажную каменную мечеть. Это деяние увеличило его славу, по утверждению ученого Шихабетдина Марджани (1818–1889), он стал «крупнейшим предпринимателем региона и прославился своим богатством, щедростью, любовью к религии и наукам». Маскарское медресе под покровительством Утямышева привлекало ученых из Казанской, Вятской и Уфимской губерний. В 1800 г. его сын Муса Утямышев основал второй приход в Маскаре. Муса изучал религиозные науки в Бухаре и заслужил репутацию квалифицированного теолога и торговца. Вернувшись в Маскару, он, видимо, убедил около шестидесяти живших в селе удмуртов-анимистов принять ислам и построил для них деревянную мечеть[159].

Имперское законодательство давало общинам мечетей право выдвижения своих собственных кандидатов в проповедники, имамы, учителя и служители мечети для проверки и утверждения ОМДС и губернатором. В некоторых общинах богатые династии вроде Утямышевых могли неформально контролировать этот процесс, влияя на голоса зависимых наемных работников или обедневших клиентов. Семья могла осуществлять и более формальный контроль, выставляя условия при первоначальном учреждении фонда поддержки мечети или школы. Вопреки букве царского законодательства, во многих соответствующих документах были поименованы администраторы этих фондов, обычно члены семьи, в качестве лиц, ответственных за выбор штатных сотрудников финансируемого вакфом учреждения[160].

Как и в области образования и суфизма, эти фонды не были частью механизмов управления, созданных царским законодательством, за исключением Крыма, где администрация обнаружила обширную собственность в статусе вакфа. В мусульманских общинах Поволжья и Урала, напротив, эти фонды выглядели гораздо скромнее, вероятно, вследствие московского завоевания и обширной славянской колонизации края. Но в XIX в. купеческие и предпринимательские семьи вновь стали учреждать религиозные фонды[161].

Богатых казанских семей, которые поддерживали строительство сельских мечетей по всему краю, было немного; в большинстве сел местные торговцы и крестьяне сами финансировали мечети и школы. В 1864 г. в прошении на имя Александра II от имени жителей села Кулларово Казанской губернии крестьянин по фамилии Зайнеев просил разрешения основать второй приход. В прошении объяснялось, что Зайнеев и жительница того же села Фейзулла Рахметуллина хотели оплатить строительство новой пятничной мечети. Из 578 прихожан 242 человека добровольно проголосовали за основание нового прихода, и Зайнеев и Рахметуллина предложили взять на себя полную ответственность за финансирование. В ответ на возражения чиновников, которые, возможно, выступали против отягощения крестьян такими расходами, проситель подчеркивал, что мечеть будет построена «без всяких пожертвований со стороны прихожан»[162].

Такие покровители появлялись, когда жители решали, что махалла слишком разрослась и существующей мечети недостаточно. Когда видные жители запрашивали у ОМДС и правительства позволения основать второй приход вокруг новой мечети, они приобретали возможность претендовать на особую роль хранителей духовной и светской жизни односельчан. Как утверждали многие из этих просителей, основание второй мечети в многолюдном приходе, охватывавшем селения на обширной территории, могло бы облегчить жизнь тем мусульманам, которым приходилось далеко ездить для исполнения своего долга в мечети[163].

Такой дар от богатого селянина (бая) мог изменить течение местной религиозной жизни, позволив крестьянам чаще покидать свои поля, мастерские и дома для совместных с односельчанами пяти ежедневных молитв. В селах, расколотых конфликтами лояльностей к враждующим религиозным лидерам и к разным концепциям исламского благочестия, разрешение строить новую мечеть или медресе позволяло оппонентам отделиться друг от друга. Хотя формальное разделение враждующих групп могло принести гражданский мир в конфликтное поселение, оно могло и втянуть имама в более интенсивную борьбу за теологические или правовые позиции спонсора.

Авторитет и статус служителей религии – таких, как изображенный на ил. 3 – в конечном счете зависели от их репутации по части образованности, благочестия и нравственного поведения. В одной сельской хронике восхваляют уважаемого имама, который «при всем своем рвении… был… улыбчивым человеком с молодым телом, широкой душой, любезным, обязательным, полным доброты. Его речь была полна приятных выражений и радовала всех собравшихся». Другой был «исключительно сдержанный человек, умный, но старавшийся выглядеть беспечным, одаренный, но притворявшийся рассеянным». Другие лечили больных[164]. Слава уважаемых ученых и шейхов распространялась за пределы их собственных мечетей и медресе; самые образованные и благочестивые из них привлекали студентов и последователей из соседних уездов и губерний. Эти люди получали от покровителей приглашения занять должность имама или учителя.

Большинство улемов, видимо, работали в более стесненных условиях покровительства. Биографические словари рассказывают о сельских муллах, которые оставляли свои посты, потому что приходы не могли или не хотели поддерживать их. В 1802 г. Сѳхан Габделбакый сдал экзамен муфтию Хусаинову, а затем ушел с должности сельского имама и занялся торговлей, «чтобы заработать на жизнь»[165]. Те, кто пользовался покровительством богатого бая, тоже не всегда этому радовались. Если ученый был клиентом местного богача, который спонсировал строительство и содержание мечети, ему могли не позволить провести оздоровительную «реформу» местных обычаев (таких, как сельский праздник с вином и танцами), зато могли настоятельно попросить его о помощи в разводе дочери покровителя с неудачным зятем. Тому же клирику, возможно, приходилось балансировать между интересами бая и влиятельной фракции, от которой зависело подтверждение его официальной должности (и жизненных стандартов).

Это не означает, что экономическая зависимость от мирян делала клириков заложниками своих покровителей, как заключили историки православного прихода. Улемы отличались от православных священников тем, что в их распоряжении не было такого инструмента, как монополия на совершение таинств. Тем не менее ученые и имамы, воплощавшие в глазах общины благочестие и моральную чистоту, пользовались авторитетом. Их познания в исламских науках и праведность служили примером для современников и последующих поколений. Некоторые лица, получившие образование сверх локального, сделали карьеру благодаря лицензиям на религиозное обучение от почитаемых ученых в Бухаре, Каире, Стамбуле или Мекке. Мухаммад аль-Амин бин Сайфаллах из села Ниласе в Казанской губернии, подобно многим другим таким же имамам, был отмечен в местных хрониках как «один из самых выдающихся ученых этого края». Около 1831 г. в возрасте сорока двух лет он отправился в паломничество в Мекку (хадж) и затем в Египет, где встретился со знатным османом Ибрахим-пашой[166]. Титул «хаджи» отличал людей вроде Амина бин Сайфаллаха и от простонародья, и от ученых.

Но такие титулы не гарантировали защиты от недовольства простых людей. Миряне могли бороться и с хаджи, и с суфиями, привлекая на помощь имперские институты. Мустафа бин Муси заслужил признание как благочестивый человек, выучивший Коран наизусть. Он учился в Бухаре и у Файз-хана в Кабуле и служил имамом в одном селе Казанской губернии, прежде чем отправился в хадж. Хотя он оставил преемника, чтобы руководить молитвами в свое отсутствие, селяне обратились против Мустафы. После этого доноса в ОМДС иерархи назначили другого имама[167].

В октябре 1837 г. правительство Николая I еще более усилило позиции влиятельных мирян в местных конфликтах за религиозное лидерство. Когда Правительствующий сенат и Государственный совет рассмотрели вопрос о выборах мулл и клириков в общинах мечетей, они согласились, что эти лица должны быть избраны «по крайней мере двух третей таких из прихода лица, кои почитаются старейшинами семейств». Они также постановили, чтобы городские головы и сельская полиция присутствовали на выборах среди штатских мусульман, а кантонные начальники или другие старшие офицеры присутствовали на выборных собраниях мусульман-военных. В то же время правительство стремилось исключить участие «людей, не принадлежащих к избирающему обществу, а также младших членов семейств», то есть неотделенных от отцов сыновей, меньших братьев, племянников и т. п.[168] Указ подчеркивал, что избранного кандидата окончательно утверждала в должности губернская администрация (или соответствующее военное командование).

Эта процедура выборов местного религиозного лидера оставляла многие сообщества расколотыми, как и в селе Ура, где избрание Хабибуллы Хусеинова привело к крупнейшему социальному и религиозному конфликту. Относительно привилегированный статус улемов, включавший потенциальное освобождение от налогов (если община была готова взять это бремя на себя), а для высших должностей – личный иммунитет от рекрутского набора и телесного наказания, способствовал превращению этого статуса в предмет соперничества между родителями, стремившимися получше устроить своих сыновей. Поэтому улемские семьи выдвигали наследственные притязания на эти должности. Перед отставкой муллы пытались выдвинуть своих сыновей в преемники, а дочерей выдавали замуж в семьи других клириков[169].

Но сын не всегда наследовал репутацию своего отца. Миряне могли выступать против такого непотизма, даже когда их собственные сыновья не имели шансов победить в борьбе за эти должности[170]. С точки зрения меньшинства представителей многих этих общин, человека могли незаслуженно избрать на должность учителя или имама благодаря его семейным связям или общественному весу бая, а не благодаря его характеру, благочестию, познаниям в исламских религиозных науках и преданности шариату.

Приходские раздоры особенно негативно влияли на верующих, когда община должна была собраться в мечети или на кладбище на совместную молитву, а некоторые клирики или миряне пренебрегали этим, мешали или как-то еще вредили проведению ритуала. Мусульмане, втянутые в тяжбы о денежных делах или брачных контрактах, слишком хорошо знали, как конфликтные социальные отношения могут отвлечь верующего от его моральных и правовых обязательств. Трения, возникавшие из‐за вражды между имамами и их прихожанами, угрожали исламскому императиву общинной жизни. При ежедневных и пятничных общинных молитвах эти раздоры проявлялись особенно ярко.

Большинство конфликтов возникало из‐за того, что прихожане настаивали на правильности своего собственного понимания шариата. Мусульмане, посылавшие жалобы царским властям и исламским иерархам, считали индивидуальную молитву неполноценным суррогатом коллективной молитвы в мечети. Пренебрежение молитвой и постом ставило под угрозу общину в целом, навлекая Божье возмездие в форме ужасных людских страданий. Также споры возникали вокруг легалистского понимания ритуалов перехода – таких, как наречение ребенка мусульманским именем. Различие понятий о правовых обязательствах по поводу смерти и погребения, по-видимому, провоцировало наиболее острые конфликты, поскольку родственники умершего спорили с клириками по поводу ритуалов, которые могли бы повлиять на посмертное наказание или награду для дорогого им человека. Крестьяне и горожане рассуждали о том, что тяжесть проблем в их общинах мечетей требует урегулирования на более высоком уровне. Некоторые пытались поведать самому царю о проявлениях несправедливости и аморальности в селах; многие другие регулярно пытались дисциплинировать своего имама, прося о вмешательстве местные суды и начальство[171].

С точки зрения мирян и мирянок, на мусульманских ученых и имамах лежало особое бремя. Прихожане хотели, чтобы те через обучение и своим личным примером воспитывали такую форму благочестия, которая была бы созвучна ценностям общины. Сельская хроника сохранила неприглядный портрет муллы по имени Шарафаддин, жившего вовсе не по этим стандартам: «У него завитая борода, и он имам, но не находит времени ни для медресе, ни для общинной молитвы. Он всецело занят множеством других дел и двумя своими женами, они рады этим занятиям, а есть еще и третья жена». В 1832 г. жители села Верхняя Ядыгерь в Казанском уезде сообщили местным властям и ОМДС, что слабости указного муллы могут привести к тяжелым последствиям. Тридцать девять мужчин – жителей села в своем прошении выражали крайнее разочарование Лупманом Фаткуллиным, сожалея, что восемь лет назад выбрали его муллой. Они заявляли, что Фаткуллин не появлялся в мечети для руководства пятью ежедневными молитвами. Без муллы-руководителя молитвами в мечети крестьяне были вынуждены молиться каждый отдельно у себя дома или на работе. А мечеть оставалась пустой и «без богомоленного народного собрания»[172].

Чтобы подчеркнуть серьезность подобного небрежения, просители добавляли, что в этой ситуации крестьяне лишились возможности вместе молиться «за спасение всемилостивейшего государя нашего и за все относящиеся до общего блага». Фаткуллин не занимался религиозным образованием сельских детей, и они оставались в невежестве относительно основ веры. Он донимал «прихожан особенно желающих исполнит… богомоление», ругая мужчин и «даже женщин» «неблагопристойними ругательными словами». Просители протестовали против фаткуллинского запрета жителям соседней деревни посещать молитвы в Верхней Ядыгери[173]. Кроме того, этот мулла демонстрировал неуважение к погребальным обрядам: просители отмечали, что хотя правительство требовало после смерти ждать три дня до погребения, Фаткуллин ждал до пятнадцати дней, чтобы упокоить мертвых в могилах.

Просители также указывали, что он не выполняет обязанности по предотвращению брачных сговоров, налагавших на родственников невесты выплату чрезмерного калыма. Более того, ему удавалось брать себе долю от этих раздутых сумм при оформлении как браков, так и разводов. Наконец, в жалобе утверждалось, что Фаткуллин время от времени пропадает из села и не дает никаких объяснений прихожанам. Все эти огрехи влияли на отношения не только между прихожанами и имамом, но и между прихожанами и Богом. Они объясняли, что чувствуют «божье наказание» в форме бывшей недавно в окрестностях их селения опасной болезни холеры, потому что не могли творить общинную молитву из‐за личных слабостей Фаткуллина[174].

Конечно, клирики тоже использовали прошения и доносы для защиты себя и нападения на других. Выступая с такими защитными (или обвинительными) текстами, религиозные деятели приписывали себе авторитет, связанный, как считалось, с познанием Божественного закона. Фаткуллин отвечал, что некоторые прихожане выдвинули свои жалобы из‐за «нерасположения» к нему и когда пригласили Хасана Рамстуллина из села Урнашбаш занять должность муллы и отобрать у него, Фаткуллина, приходскую метрическую книгу, действовали «в противность правил магометанского закона». В этом и других спорах между клириками и прихожанами ОМДС настаивало на своих исключительных полномочиях судить диспуты об исламском праве и поведении официальных носителей религиозного закона и морали. В 1836 г. оно подтвердило жалобы критиков Фаткуллина и выпустило приказ, отрешающий его от «духовного сана»[175].

Повсеместно, как и в селе Верхняя Ядыгерь, мусульмане требовали уважать и предписания религиозного права, и достоинство мирян. В июне 1819 г. крестьяне обратились в Белебеевский уездный суд с жалобой на «закону противные поступки и обиды» муллы Баязита Кутлукаева. Мулла не откликался на просьбы читать молитвы на похоронах, что заставило жителей обратиться в этот суд, а также добиваться вмешательства ОМДС и назначения для них нового муллы. Аналогично в 1831 г. жители села Базитамак Бирского уезда Оренбургской губернии обвинили своего имама Шарафутдин-Мухамета Рахимова в пренебрежении их нуждами. В прошении на имя царя Николая они жаловались, что имам покидал село без всяких объяснений, оставляя крестьян без предстоятеля на молитве. Рахимов заслужил недовольство жителей, которые страдали в первую очередь от его отказа проводить погребальные обряды для дорогих им людей. В прошении упоминался один случай, когда родственникам пришлось приглашать на похороны имама из другого села. Абдулвахит Рысемятов обвинял его в незаконном присвоении средств, предназначенных для сельской школы, а Фейзулла Ишекеев жаловался, что имам дважды так сильно его избил «без всякой заданной причины», что он начал ощущать «от побоев его великое нездоровье». ОМДС присоединилось к осуждению Рахимова, назвав его действия «не токмо противно магометанской религии и правил оной, но и высочайших узаконений». Оно приказало уездному суду сместить имама с должности и отклоняло многочисленные апелляции, которые он подавал вплоть до 1836 г.[176]

В 1849 г. Мухамет Усеинов сообщил ОМДС, что Якуб Куляметев, указной имам его села в Тобольской губернии, прекратил руководить своими прихожанами на молитвах в мечети. Усеинов утверждал, что пока Куляметев разъезжал по губернии, «народ магометанский почти начал забываться в своей вере без приносимых молебствий». Такая ситуация особенно вредила молодежи, которая склонялась к преступному поведению «без внушения им имамом страха божия». Прихожане добавляли к этому обвинения в нецелевом использовании средств, предназначенных для мечети, в сочетании браком беременной девушки и просили сместить имама с его должности. В другом подобном случае в феврале 1863 г. сельская община в Мензелинском уезде Оренбургской губернии составила резолюцию, требуя, чтобы ОМДС сместило с должности их указного муллу из‐за «непостоянного ведения его жизни». Мулла, обвиняемый в пьянстве и других нарушениях, лишился должности – но только на год или около того. Он, видимо, оспорил вердикт ОМДС перед губернатором и вернулся к исполнению обязанностей по приказу администрации летом 1866 г.[177]

В 1862 г. житель одного из сел Казанской губернии Хасан Ишмухаметев обратился с прошением к царю Александру II, жалуясь, что местный мулла Мухаметин Амиев, «забыв прямую свою обязанность… начал вмешиваться в мирские дела». Ишмухаметев обвинял муллу в том, что тот вмешался в земельный спор и побудил жителей села избить его брата. Из-за «противозаконных поступков» муллы Ишмухаметев отказался посещать пятничные молитвы в местной мечети. Хотя этот крестьянин мог ездить на пятничные молитвы в соседнюю деревню, другие его запросы не могли быть исполнены из‐за плохих отношений с Амиевым. В своей жалобе Ишмухаметев писал, что мулла отказался прийти к его новорожденному сыну для наречения имени и молиться за его больную дочь. Когда дочь умерла от болезни, Амиев был в отъезде в Казани, и хоронить ее пришлось другому человеку. Ишмухаметев отмечал, что помимо этих обид Амиев унизил его перед другими крестьянами на празднике в конце месяца Рамадан (Ураза-байрам)[178].

В тех селах, где служили два клирика и более, между муллами возникало соперничество из‐за скромных доходов, поступавших от общины мечети. В таких условиях приходская метрическая книга становилась предметом ожесточенной борьбы. Исполнение исламских ритуалов, связанных с рождением, браком, разводом и смертью, и их регистрация в метрической книге приносили ее держателям небольшие суммы от прихожан. В 1860 г. русский этнограф описал случай, когда два муллы соперничали за доходы от гробницы святого, расположенной между их приходами. Тот мулла, чей приход находился со стороны надписи на гробнице, по-видимому, выиграл спор за юрисдикцию над ней, хотя оба муллы договорились читать там Коран для мужчин и женщин, совершавших паломничество к святому месту (зиярет)[179]. Клирики могли работать в поле или заниматься торговлей. Но многие посвящали больше времени обучению и религиозному просвещению односельчан, и они очень нуждались в регулярной помощи богатого спонсора, будь то доля урожая или несколько рублей, чтобы не впасть в унизительную бедность. Спор из‐за контроля над метрической книгой мог взволновать все сообщество. Подобные трения, в свою очередь, нередко переплетались с конфликтами враждующих сельских партий или расширенных групп родства.

Имамы обращались к губернским властям, чтобы гарантировать смещение своих соперников. В 1815 г. Резуван Утяголов из села Исанбаева в Вятской губернии жаловался властям на приезд башкира из Бирского уезда Оренбургской губернии, который называл себя указным муллой и мухтасибом (в других обществах этот термин обозначал надзирателя за рынками и общественной моралью). Согласно жалобе Утяголова, этот новоприбывший по имени Кагарман Габдулменнеков захватил должность «насильным образом» (подвергши Утяголова «побоях») и монополизировал совершение молитв по случаю похорон, рождений и брачных церемоний[180].

В Бугульминском уезде Самарской губернии в июне 1865 г. во время пятничной молитвы в мечети вспыхнул конфликт между двумя муллами за раздел метрической книги и других обязанностей. В то время как один имам читал проповедь с кафедры, другой ворвался в мечеть, выкрикивая протесты и отрицая право соперника на исполнение этой обязанности. Аналогично в январе 1848 г. указной мулла из одной деревни в Мамадышском уезде Казанской губернии пожаловался на некоего мусульманина из Вятской губернии, недавно поселившегося в той деревне. Уже не первый раз этот мулла писал в ОМДС о новом поселенце Мухамете Рахимове, который начал обучать детей его прихожан и руководить ими на ежедневных молитвах, за что получал пожертвования. Уездный полицейский офицер передал Рахимову приказ ОМДС прекратить эту деятельность, но тот продолжал руководить молитвами. Конфликт между официальным муллой и Рахимовым обострился, когда оба попытались читать молитвы на одних и тех же похоронах. Согласно доносу, Рахимов спровоцировал «недостойную ссору» с официальным муллой и оскорбил его. В конце концов муфтий Сулейманов приказал уездному земскому суду исполнить первоначальное распоряжение ОМДС против Рахимова[181]. Таким образом, царская полиция вмешалась, чтобы положить конец раздору клириков.

Другой конфликт в одном селе Свияжского уезда Казанской губернии демонстрирует, каким образом конкуренция между служителями религии усиливала поколенческие и внутрисемейные раздоры. В то же время он показывает, каким образом разрешение этих конфликтов вовлекало других деятелей сообщества и, в более общем плане, возбуждало споры о сущности религиозного авторитета. В 1863 г. мулла Назмутдин Рахманкулов подал в ОМДС жалобу на второго имама в селе – своего сына Камалетдина Назмутдинова. Когда уездный земский суд по приказу Уфы начал расследование, Назмутдинов отрицал отцовские обвинения и объяснял, что их спор начался из‐за ведения приходской метрической книги. Рахманкулов отказался снять обвинения против сына и указал, что этот имам нарушил приказ ОМДС о том, чтобы все служители мечети присутствовали при браках и разводах. В конце концов отец привлек внимание ОМДС к «самонадеянной нравственности» своего сына и добавил, что Назмутдинов больше занимался продажей скота в другие деревни, чем своими официальными обязанностями[182].

Несколько месяцев спустя, в мае 1864 г., ОМДС приказало сыну оставить должность. Оно ставило в вину Назмутдинову частые отлучки и его неповиновение отцу «несмотря на то, что он на основании шариата обязан уважать своих родителей и отзываться о них с подчинением». Но это постановление не положило конец конфликту, потому что жители села, в том числе многие из тех, кто считался старшинами и набожными, в конце концов вмешались и выступили против этого решения. В марте 1869 г. некоторые из них подали в ОМДС прошение о том, чтобы Назмутдинова снова назначили имамом. Просители ставили в вину его отцу ложное обвинение против сына. Они также настаивали, что поведение сына всегда было «отличным», что он «в обращении со всеми ласков и благосклонен характер имеет самый кроткий и тихий, набожен и благочестив, духовные требы всегда отправляет исправно». Назмутдинов, говорили крестьяне, «для всех нас служит пример чистой и безмятежной жизни»[183]. Община (или, возможно, ее наиболее влиятельные и ясно выражавшиеся члены) перетолковала этот внутрисемейный конфликт взглядов на отношения между моральным поведением и религиозным авторитетом.

Этот случай также показывает, что хотя духовные должности во многих местах стали наследственными, в результате чего одна семья десятилетиями удерживала руководящие позиции, общины мечетей иногда предпочитали младших наследников этих династий. В Казани имел место интересный инцидент, когда прихожане мечети Барудийә сместили своего имама по имени Шәмсетдин ибн Бәшир ибн Морад әл-Казаный Хажи. Община выступила против него в 1835 г., вскоре после того как он вступил в эту должность, хотя ранее его репутация была безупречной, благодаря чему он занимал одну из трех судейских должностей в ОМДС. Вместо этого имама община выбрала его сына Сәгдетдина[184].

ОМДС реагировало на жалобы мирян-активистов и наказывало мулл за неспособность исполнять необходимые религиозные обязанности. Один башкирский офицер сообщил ОМДС, что в июле 1848 г. во время вспышки холеры в крае более сорока жителей одной деревни были похоронены «без всякого по магометанскому закону обряда». В ходе следствия мулла, обвиненный в отказе выполнять просьбы прихожан о заупокойных молитвах, показал, что он тоже болел во время эпидемии и не мог исполнять необходимые ритуалы. Тем не менее ОМДС заключило, что мулла Тимербаев «не оказал должного усердия к исполнению своей обязанности в то время, когда это особенно было необходимо для успокоения жителей [села]». ОМДС также рассматривало возможность сместить Тимербаева с должности, как рекомендовал его начальник генерал-майор Жуковский. После того как тридцать четыре жителя села опровергли свидетельство Тимербаева, ОМДС решило оставить его в должности, но постановило заключить под арест в Оренбурге на две недели «для примера другим»[185].

В иных случаях улемы дисциплинировали религиозную жизнь населения. Сельские имамы доносили на своих прихожан о «всевозможных безнравственных действиях». Они боролись с пьянством и непосещением молитв в мечети. Муллы, надзиравшие за общественной моралью, жаловались в Уфу и губернским властям на эксцессы во время ежегодного сельского праздника жыен. Многие рассматривали его как «неисламский», поскольку пьянство и встреча мужчин и женщин часто доводили молодежь до «безнравственности» и «распутства». Такие жалобы стали поступать чаще в конце XIX – начале XX в.[186]

Для успеха таких кампаний часто требовалась поддержка из‐за пределов махаллы. В 1866 г. мулла по фамилии Ахметов из села Пускан Казанского уезда сообщил в ОМДС, что ни один из его прихожан не ходит в мечеть. Жители Пускана ответили: «в мечеть для слушания богослужения по обряду магометанскому мы всегда ходим, но только сам мулла наш Ахметов в ней бывает редко, что более находится в разных отлучках и не исполняет своей обязанностей». ОМДС встало на сторону прихожан и решило «оставить без последствий». Клирики вроде Мухамета Валитова из Каргалы пытались ограничить роль мирян в религиозных диспутах. В 1833 г. Валитов пожаловался в ОМДС, что тяжущиеся выбирают в посредники «и самые безграмотные, не понимающие долга магометанской религии».

ОМДС отвергло его просьбу о том, чтобы в этой роли могли выступать только клирики. Таким образом, ни моральные уговоры сельского имама, ни давление других членов общины не могли гарантировать успешной коррекции поведения, которое односельчане считали «неисламским»[187].

Клирики, как и раздраженные прихожане, опирались на авторитеты вне общины ради восстановления ортодоксального поведения и морали. Когда жители села Сатым в Мамадышском уезде Казанской губернии в 1864 г. не смогли уговорить человека по фамилии Тохветулин отказаться от неподобающего поведения, мулла обратился за помощью в ОМДС. Он сообщил, что этот Тохветулин «для богомолье… в мечеть не ходит, постоянно занимается пьянством и торгует в своем доме вином без дозволения обывателей». Мулла запросил «распоряжение», чтобы убедить его исполнить «правил религии» и тем самым положить конец его «пьянству и совращению к тому других», угрожавшему всей общине[188].

ОМДС приказало клирику из соседней деревни расследовать дело. Оно предписало этому мухтасибу пообщаться с жителями и проверить заявление имама о том, что поведение Тохветулина отошло от уложений шариата: «не исполняющие поведение шариата считаться мусульманином не может»[189]. Мы не знаем результатов мухтасибского расследования, хотя, вероятно, ему нужно было выяснить не только то, достоин ли Тохветулин считаться «мусульманином». Наверное, он также должен был разобраться, кто покупает вино в доме Тохветулина – русские из соседней деревни или же среди винопивцев были и мусульманские жители Сатыма. И почему односельчане возражали против его домашней винодельни – потому что не терпели алкоголя в своем селе или потому что он разливал вино без их разрешения, как намекал в своих жалобах мулла?

Образованные и необразованные мусульмане, от уфимского муфтия до крестьян Поволжья, использовали бюрократические каналы и риторические стратегии за пределами общин мечетей для усиления своих позиций в спорах об исламском поведении, ритуалах и правовых интерпретациях. Более того, горизонты многих этих общин охватывали уездные суды, губернаторские канцелярии и даже имперские министерства и дворцы Санкт-Петербурга в той же мере, что суд ОМДС. Действуя через посредничество низших чиновников, которые помогали просителям транскрибировать и переводить показания для переписки, мусульмане научились переводить свои мнения о теологии и морали на язык, имевший смысл для царских бюрократов. Тяжущиеся стороны, которые добивались поддержки этих властей в конфликтах с единоверцами, научились описывать личные распри и внутриобщинные трения, связанные с этими несогласиями, в привычных терминах раскола, гетеродоксии, подрывной деятельности и нелояльности, ассоциировавшихся с полемическим словарем церкви.

Споры между улемами и мирянами часто влекли за собой обвинения в некоторых формах доктринальных «новшеств», «неверия» и «заблуждения» (бида, куфр и далл)[190]. Но в имперском контексте доносы на поведение оппонентов оказывались эффективнее, когда его описывали как «ложное учение» на языке, заимствованном у православных. Так, в ноябре 1862 г. Абдул-Азиз Багамшин, ахунд из села в Симбирской губернии, обвинил двух братьев-жителей своего села в том, что они совращают его прихожан. Один, указной мулла Якуп Абдушаев, руководил молитвами, хотя ОМДС не назначило ему этой обязанности. Другой, Исках Абдушаев, не имел официального разрешения заниматься какой-либо религиозной деятельностью. Но, как сообщил Багамшин в ОМДС, Исках Абдушаев «призывает к себе в доме собственно моих прихожан мужского и женского пола как то: Хисашедтинда Бикбавова с его женой и прочими, и преподает им как надо предполагать ложное чем учение которое им неизвестно».

Ахунд Багамшин считал такую практику «отступление от богослужения» и «долгом счел внушить этим совратившимся, чтобы они не слушали ученья Искака Абдушаева». Когда он укорил прихожанина Бикбавова за то, что тот ходит по пятницам не в приходскую мечеть, а домой к Абдушаеву, Бикбавов ответил, что «в этом не твое дело и в том слушать меня не хочет». Затем он разбранил Багамшина «скверноматерными словами»[191].

В своем доносе в ОМДС Багамшин просил расследовать его обвинения. Он также просил, чтобы ОМДС «заставил Хисаметдина Бикбавова и других, которых я укажу при изыскании, не оставляя религиозных правил ходить для моления в мечеть». В марте следующего года ОМДС взялось за донесение Багамшина, но вскоре остановилось из‐за невозможности выполнить все его просьбы. Оно переслало донесение в Буинский уездный суд и попросило, чтобы тот обязал Искаха Абдушаева присягнуть, что тот не будет вмешиваться в дела духовных лиц. Но оно не направило приказов тем другим членам общины мечети, которые решили следовать за Абдушаевым, а не посещать пятничные молитвы под руководством Багамшина в сельской мечети[192].

«Новшество» в способе чтения молитвы раскололо жителей другого села в Кузнецком уезде Саратовской губернии. В конце 1860 г. один из двух указных мулл, служивших в пятничной мечети, начал учить членов общины новому способу молиться. Второй мулла отверг это изменение и стал бороться, чтобы отвратить крестьян от нового учения. Ему не удалось убедить своих единоверцев, что другой имам ошибается, и этот мулла обратился в уездный суд за помощью в прекращении этой практики, которую он объявил неортодоксальной. В сообщении от апреля 1861 г. мулла Байбеков обвинил другого муллу, что тот руководил молитвой их прихожан в противоречии с учением Корана. Байбеков объяснял: «С давнего времени по обряду Магометанского закона отправлялось в мечетях Богослужение должным порядком молитвы читались и читаются каждым из прихожан про себя а громко указным муллою»[193]. Но шестью месяцами раньше мулла по фамилии Абдрешитов начал руководить некоторым числом жителей села Татарский Канадей сразу после обычных молитв в мечети в громком пении молитв «громко на голос, что в нашем Алкоране велено произносить тихо про себя».

Спор об абдрешитовском «пении» усилил напряжение в общине, которая уже была взволнована ожесточенным соперничеством за религиозное лидерство. Байбеков в своей жалобе называл многих членов общины, которые приняли это пение, «своими» прихожанами. Та сельская фракция, которая ранее была лояльна к Байбекову, видимо, переориентировалась на религиозный авторитет «поющего» муллы, присоединившись к «его [Абдрешитова] прихожанам». Согласно его оппоненту, это было последним эпизодом в серии конфликтов между двумя муллами. Байбеков жаловался, что это было также очередным примером тех споров и «противозаконных поступков», несоответствующих «Богоугодному заведению», что Абдрешитов ввел в этой мечети. В конце концов Байбеков обратился в полицию и попросил ее действовать совместно с ОМДС, потому что ни он сам, ни прихожане, оставшиеся враждебными новой практике, не могли убедить Абдрешитова и его последователей ни отступиться, ни даже объяснить, на каком авторитете они основывают исполнение этого «нововведения, что противно нашему закону»[194].

Когда местные власти расследовали этот конфликт по поручению ОМДС, они обнаружили, что община готова переложить ответственность с себя на двух соперничавших мулл, Байбекова и Абдрешитова. Хотя многие стали петь молитвы, крестьяне в коллективном свидетельстве говорили о своем невежестве в таких вопросах. Эти жители указывали, что «справедливо ли эти им учение мы сего не знаем хотя некоторые из нас и знают читать по магометанскому языку, но как у нас муллы определяются по испытанию Оренбургского духовного Собрания то мы и должны слушать их наставления как знающих более нас закон».

Они также заявляли, что несогласие между двумя сельскими священнослужителями, которые долгое время руководили молитвами в мечети отдельно друг от друга, вызвало отчуждение и непонимание у многих членов общины, так что «многие крестьян даже оставляли богослужение»[195].

В то время как жители Татарского Канадея ссылались на своих враждовавших имамов, Абдрешитов защищал легитимность новой формы молитвы, указывая, что этот новый «порядок» не им самим придуман, а введен одним приезжим из Коканда, города в Ферганской долине в Трансоксиане, по имени Хусейн Мамабеев. В первый раз по ходу расследования Абдрешитов называл это коллективное пение зикром, поминанием имени Бога. Во всем исламском мире поминание Бога лежит в основе суфийского духовного пути. Руководства по благочестивой жизни устанавливали особые правила для поведения суфия-мистика, стремившегося приблизиться к Богу, призывая Божественное Имя. Члены многих суфийских братств практиковали зикр, но не соглашались в том, делать ли это молча или вслух. При учителях братства Накшбандийя в XIV веке нормой стал молчаливый зикр. Споры об идеальном способе концентрации на Боге все еще разделяли братство, хотя многие суфии ассоциировали молчаливый зикр с «трезвостью, строгостью и воздержанием» братства, которое подчеркивало строгую приверженность шариату, словам и делам Пророка.

Защищая эту накшбандийскую позицию, ОМДС при Сулейманове постановило, что этот «порядок произносить молитвы на голос» был «в совершенную противность Шаригата». Оно провозгласило тех, кто не хотел отказаться от этого ритуала, «отступников от Шаригата». Более того, оно указало властям, что нужно преграждать таким людям доступ в мечеть для совершения молитв[196].

Стражи закона не всегда получали поддержку государства в своих попытках искоренить «ложные учения». В 1843 г. старший ахунд оренбургской Соборной мечети написал губернатору донос на своих прихожан. Абдрауф Абдулсалимов жаловался, что торговцы из Пензенской губернии собираются с местными мусульманами в течение месяца Рамадан в доме одного из этих торговцев. Там, по заявлению Абдулсалимова, некто, называвший себя указным муллой из Пензы, руководил общинными молитвами абдулсалимовских прихожан. Эти прихожане также решили составить документ, где называли этого приезжего «помощником» Абдулсалимова без ведома и согласия последнего. Абдулсалимов также заявлял, что эти прихожане и приезжий из Пензы одновременно отказывались посещать молитвы в Соборной мечети, тем самым пренебрегая долгом каждого верующего. В конце концов старший ахунд добавлял к этим обвинениям в религиозном нонконформизме одно заявление, имевшее целью поднять тревогу: непосещение мечети этими людьми имело и оттенок политической нелояльности. Эти заблуждавшиеся мусульмане не пришли по приглашению оренбургского генерал-губернатора на «благодарственный молебен» в честь рождения сына у великой княжны Марии Александровны (жены будущего царя Александра II)[197].

Хотя Абулсалимов проявил здравый политический инстинкт, обратившись к администрации с аргументами такого рода, власти восприняли его обвинения скорее как мелкую докуку, нежели призыв бить тревогу из‐за отношения мусульман к династии. Эта реакция, возможно, была нехарактерно спокойной для царского чиновничества. Однако в его поведении, видимо, проявился скептицизм, выработанный опытом работы с такими формами доносов, которые становились шаблонным общим местом: записка от губернского чиновника предупреждала ахунда, чтобы он «на будущее время не обременял Правление подобными донесениями»[198]. Но губернское начальство не отбросило полностью эти обвинения.

Оно постановило, что учреждением, ответственным за расследование по аналогичным запросам, должно быть ОМДС.

В ходе расследования, проводившегося ОМДС, мулла по имени Нигаметулла Абдрахимов – тот, кого обвинили в руководстве нелегальными общинными молитвами в частном доме – подал опровержение абдусалимовского «доноса». Согласно объяснению Абдрахимова, оказалось, что он все же был указным муллой из одного села в Касимовском уезде Пензенской губернии, но при этом не руководил молитвами других людей в доме торговца, «зная закон, строго воспрещающий таковые дела». Он и другие несколько раз собирались там по вечерам во время Рамадана послушать, как читает Коран один приезжий бухарец, выучивший священный текст наизусть (и заслуживший этим титул хафиз). Тот факт, что Абдрахимов защищал себя и других слушателей чтений, всплыл из‐за открытия того, что генерал-губернатор сместил ахунда с должности за нарушения, по-видимому, не связанные с его недавними обвинениями: оренбургский полицмейстер ссылался в рапорте на «нетрезвую жизнь и бурные поступки» Абдулсалимова. В другом прошении от торговцев, присутствовавших на чтениях Корана, упоминалось, что Абдулсалимов никогда не приглашал их посетить молебны за царскую семью. Более того, они обвиняли самого Абдулсалимова в том, что он редко руководил пятью ежедневными молитвами и сам молился, «поручая это другим лицом недостойным сего звания». Эти члены общины Соборной мечети также указывали на то, что поведение Абдулсалимова с ранней юности было отмечено «не благопристойными поступками» и «не достаточным образованием». Они добавляли, что он занял свою должность только благодаря содействию своего отца, покойного оренбургского муфтия Габдрахимова[199].

Даже низшие представители царской бюрократии боролись за то, чтобы высшее исламское духовенство запрещало предположительно неортодоксальные практики. В 1847 г. один офицер, ответственный за село Стерлитамак, обратился к муфтию, чтобы тот запретил обходы села после вечерней молитвы с пением такбира («Аллаху акбар»). Сулейманов отказался с объяснением, что «цель гимнов состоит в том, чтобы располагать сердца поющих и слушающих к усердной молитве Богу для умилостивления ею оного и раскаяния в беззакониях своих»[200].

Другие попытки добиться государственного вмешательства для коррекции религиозного направления оппонентов непосредственно прибегали к риторическим конвенциям и официальным установкам имперского контекста. В сентябре 1858 г. мулла и старший мухтасиб в Тетюшинском уезде Казанской губернии по имени Тазитдин Мазитов подал прошение министру внутренних дел С. С. Ланскому. Мазитов предупреждал о «самозванце», чье «лжеучение» он обнаружил. Он просил помощи Ланского в исправлении ошибок окружавших «раскольников». В то же время он обращался за защитой от родственников и последователей самозванца, которые воздвигали клевету на Мазитова исключительно из‐за его преданности вере, службе и законам империи.

В прошении на имя Ланского Мазитов рассказывал, что он начал свое расследование в 1857 г., когда обнаружил, что мусульман из его уезда увлекают в город Буинск и окружавший его уезд, «некоторые магометане исправляют свою религию в противность закона». Один чиновник из Спасского уезда также приказал Мазитову разобраться в известиях о том, что некий мулла называет себя «святым» и распространяет свое учение среди местных жителей. Мазитов провел расследование и выяснил, что «самозванец» – азанчи (человек, призывающий на молитву, азан) по имени Абдуллатиф Алкин из одного села в Свияжском уезде. Алкин разъезжал «без всякого вида по разным местам будто бы за святою водою в село Билярское и Перево». Муллы из Перева и другого села также приглашали Алкина в свои приходы[201].

По мнению Мазитова, это поведение требовало вмешательства с его стороны и со стороны полиции. Он убедил местного урядника взять Алкина под наблюдение, по-видимому, без консультаций с Уфой или какой-либо иной инстанцией, обвинив его в том, что он выдал себя «за святого». Затем Мазитов убедил местных клириков подписать присягу, чтобы в будущем «они, отправляя ежедневно в мечетях своих пятивременное служение, в точности поступали на основании Высоч. указа, данного в 25‐й день февраля 1796 года молясь о здравии Август. Монарха и всего Царствующего Дома, о воинстве и о всем мире». Эти клирики, в свою очередь, пожаловались Мазитову, что число богомольцев и последователей учения Алкорана значительно уменьшается. Они также указали на одного татарина, который называл себя святым человеком и отвлекал людей от мечетей «до такой степени, что они, забыв долг обязанности к религии, оставляют даже дома, хозяйственные занятия и семейства». Мазитов доносил, что они бросали все и следовали за этим татарином «толпами» от села к селу и даже в другие уезды соседних губерний. Позже он подал губернским властям список из 183 «последователей» Алкина[202].

В своих обвинениях мухтасиб подчеркнул несколько религиозных нарушений, которые в российском контексте имели также важное политическое значение. Мазитов не только намекал на нелояльность династии у последователей Алкина, о чем свидетельствовало их нежелание молиться за царя, но и предупреждал органы закона и правопорядка о том, что самопровозглашенный святой проводит кампанию по завлечению мусульман из соседних уездов и губерний. Мазитов точно рассчитал, привлекши внимание властей к мятежному потенциалу человека, гордившегося своим сакральным авторитетом. В «Уложении о наказаниях уголовных и исправительных» 1845 г. имелись статьи о тех, кто объявлял себя «одаренным какою-либо сверхъестественною чудесною силою или святостью», особенно когда такие люди обманывали народ и распространяли «тревогу, волнение, или уныние» или провоцировали «неповиновение уставленной законами власти». Другой раздел Уложения о наказаниях был посвящен «подложному проявлению чудес и других сего рода обманах» и также детализировал наказания для «магометан, евреев и язычников», которые «чрез обольщения, подговоры, и внушения, или же открытым проповедыванием своего лжеучения» обращали представителей нехристианских коренных народов (инородцев) в другие нехристианские религии. Первое нарушение такого рода наказывалось лишением свободы на срок от трех до шести месяцев. За повторные нарушения осужденного лишали некоторых прав и привилегий и помещали в исправительное заведение на один или два года. Если он в любой форме применял принуждение в процессе обращения, к наказанию добавлялась ссылка и порка[203].

Мазитов, вероятно, посчитал, что одних этих обвинений окажется недостаточно, чтобы убедить государственные власти выступить против Алкина. Видимо, он особенно старался представить себя лояльным защитником царских законов, а не только ревнителем веры. С этой целью он в своем доносе конкретизировал политические аспекты алкинских нарушений, подчеркивая участие «лжеучителя» в обращении в ислам анимистов и христиан в ущерб «первенствующей и господствующей вере» страны, православному христианству.

В своей стратегии он играл на обязанности царских властей выступать защитниками царской веры, зафиксированной в «Основных Законах». Мазитов указывал, что «лжеучение» Алкина достигло даже язычников-чувашей в Симбирской и Казанской губерниях. По словам Мазитова, эти язычники, «не имея понятия ни о христианской ни о магометанской религиях быстро обратились к его учению, почитая его за пророка, отвращаются за тем от предлагаемого им христианства». Воспроизводя язык государственных и церковных властей, которые в XIX в. боролись с периодическим отступничеством новообращенных в этом краю, он добавлял, что лжеучение распространилось среди «даже самых крещенных народов, кои не только сами, но и предки их были просвещены познанием Православной веры». Целые общины «опять» стали мусульманскими и обратились к властям с просьбой разрешить им «остаться по-прежнему в магометанстве», – до появления «соблазнителя» это явление не встречалось. Теперь муллы и азанчи, которые следовали Алкину, исполняли «обряды магометанские» над детьми и давали им мусульманские имена[204].

Мазитов ранее сообщил местным властям об опасной деятельности Алкина в пяти отдельных отчетах и теперь обратился в Санкт-Петербург, как он указывал, не только потому, что местная полиция прекращала расследования из‐за упорного запирательства сторонников Алкина. Он также искал защиты от алкинских родственников и последователей. В своих жалобах местным властям они утверждали, что сам Мазитов нарушил шариат, когда привел в мечеть музыкантов и заставил там играть. Поэтому и Мазитов оказался под следствием. А тем временем Алкин продолжал «торжественно разъезжать по всем уездам, собирая к себе последователей усиливать в них корень своих учений». Мазитов завершил свое прошение требованием арестовать Алкина и наказать его «преступления», добавляя, что следователи должны будут спросить, «каким образом и от кого они получали татарские имена»[205].

В то время как Мазитов обращался в столицу, Алкин просил защиты от своего обвинителя у губернских властей. Алкин обвинял Мазитова в том, что тот оскорбил его жену. Мазитов обвинялся также в том, что бранил неких Сайдашева и Сагитова «неприличными словами», избил второго из них и в целом демонстрировал «буйный и строптивый характер». Далее, Алкин ответил на обвинения Мазитова, заявив, что разъезжал по краю ради визитов к родственникам. Он отрицал, что позволяет себе «толковать» Коран, и настаивал, что власти разрешили ему покидать место жительства. Отвечая на обвинения в торговле «святой водой», Алкин признавал, что три раза в год ездит в Чистополь молиться у гробниц, но отрицал, что собирает воду и раздает другим. Наконец он отверг заявление Мазитова о миссионерстве и утверждал, что несколько свидетелей могут выступить в его защиту.

Полиция собрала свидетельства у прихожан, мулл и православных священников в нескольких уездах губернии, но никто из них не смог подтвердить, что Алкин называл себя святым или распространял ложную интерпретацию ислама. Насколько смогли выяснить власти, единственным преступлением в этом деле было нарушение исламского закона Мазитовым, когда он собрал народ в мечети города Тетюши и заставил играть там музыкантов Одесского пехотного полка, расквартированного в городе. Мазитов заявил, что это было бы несовместимо с его должностью мухтасиба, и отклонил обвинение, указав на муллу по имени Бикташ Бихмухаметев, «ревностного последователя лжеучения Алкина». Опираясь на свидетельство командира полка, ОМДС заключило, что и Бихмухаметев, и Мазитов приходили к нему за музыкантами, но второй несет бóльшую ответственность. Мазитов как мухтасиб, «т. е. блюститель за исполнением закона Магометанского», должен был запретить музыку в мечети[206].

ОМДС также постановило, что Алкин не нарушил священных законов. Некоторые крестьяне, по их утверждениям, знали (или до них доходили слухи), что Алкин собирал мусульман в разных селах и проповедовал завещание Негаметуллы Губейдуллина, покойного муллы из села Альметьево. Тридцать четыре последователя из девяти сел признали связь с Алкиным и объяснили, что они следуют учению, идущему от Губейдуллина. ОМДС со своей стороны не высказало никаких возражений против того, чему их учил Губейдуллин. В рапорте губернским властям объяснялось, что «они садятся для Богослужениа в кружок, рука с рукою, читают молитвы про себя с заклинанием (тауба), ничего дурного не делает, как то: не пить вино, ни воровать, ни развратничать и тому подобное, помогать ближним, совершенно не в противность Алкорана, ибо по закону Магометанскому, таковому учению, как показывают единомышленники Алкина, последуют только Суфи, т. е. Иноки, т. е. из Магометан, которые совершенно удалив себя от всех земных прегрешений, направляют путь свой на стези правды по Алкорану»[207].

Таким образом, ОМДС в своей защите Алкина высказало общее одобрение этой форме суфийского благочестия. Но его расследование также показало, что некоторые мусульмане в этих общинах не разделяют его взглядов на ортодоксальность таких практик. Некоторые настойчиво именовали Алкина и его последователей «раскольниками», хотя не могли в удовлетворительной для властей форме объяснить, в чем те ошибаются.

Эти чувства недоверия и подозрения, вероятно, возникли из‐за того, что в этих селах появились общины новой линии религиозного авторитета и, возможно, также новые суфийские ритуалы. Мазитов и другие не смогли убедить царские власти, что Алкин и его ученики представляют угрозу «раскола», и потому Мазитов продолжал действовать против него, подчеркивая роль Алкина в совращении христиан. Он также представлял себя верным слугой имперского режима, пожертвовавшим своим материальным благосостоянием ради искоренения крамолы, в то время как ОМДС пренебрегало этой обязанностью. «Пользуясь таковым послаблением ОМДС», жаловался он в прошении на имя царя в октябре 1861 г., «Азанчей Алкин и ныне продолжает свои лжеучения противные Алкорану и находит себе последователей не только в крестьянах, не вполне понимающих религии, но даже и в муллах, в приходах которых он производит свой учения». Мазитов подчеркивал связанную с его духовным саном обязанность «в точности исполнить предписываемые нашею религию правила и Указ Ея Величества Императорского Екатерины II-ой, от 25 Фев. 1796 года».

Хотя он «открыл лжеучения Азанчея Алкина, которые противные упомянутому Высоч. Указу», ОМДС наказало его, наложив «взыскание 55 руб. 54 коп. сер.», на что Мазитов ответил: «я уплатит не в состоянии, потому что, открывая раскольников я упускал свои домашние и полевые занятия, чрез что пришел в крайнее разорение»[208].

Не один Мазитов испытывал разочарование в итоге отчаянных попыток наставить единоверцев на верный религиозный путь. Другие клирики и миряне схожим образом реагировали на религиозные направления, которые, как казалось, порождали расколы или претендовали на исключительность. У нас мало свидетельств о том, что такие мусульмане были настроены против мистицизма в целом, но практики, отвлекавшие соседей от общинных молитв в мечети, постоянно вызывали споры и обвинения в том, что такие действия противоречат обязанностям, наложенным на общину в целом. С точки зрения этих критиков, ритуалы суфийской общины отвлекали от религиозной жизни в более широкой общине мечети. Подобным же образом усиливало социальную напряженность пренебрежение такими обязанностями, как пост, пятничная молитва и погребальные обряды. Мусульмане в этих общинах держались мнения, что неуважение к религии и ее законам влечет коллективное наказание и угрожает спасению их самих и близких людей.

Но служители религии вроде Мазитова сталкивались с особенно острой дилеммой, когда исправляли религию других людей. Структура прихода и его подчиненность ОМДС и МВД ослабляла их авторитет в заявках на исключительность религиозного знания и благочестия. Режим наложил на них ряд бюрократических обязанностей, но не предоставил жалованья или других привилегий и полномочий, которые могли бы укрепить их локальные позиции. По всей территории в юрисдикции ОМДС мусульмане-миряне придерживались своего собственного понимания религии и роли своих лидеров. Инициативы мирян стали ценным активом для российских властей, которые к середине века все сильнее склонялись к антиклерикальной точке зрения на улемов, особенно в свете продолжавшейся борьбы с мусульманским восстанием на Северном Кавказе – движением, которое имперские власти начали ассоциировать с суфийскими лидерами.

Государственная политика имела и другие непредвиденные последствия. В мире зачастую бурных споров и конфликтов между патронами, прихожанами и муллами способность переводить диспуты и разногласия на язык, понятный царским функционерам, превратила имперские законы и институты в основной ресурс в борьбе за установление исламской ортодоксии. Царские бюрократы не интересовались всеми вопросами, о которых дискутировали мусульмане на уровне прихода, и оставались глухими к редким сигналам тревоги, в частности о некоторых разновидностях суфийской религиозности. Но эти сигналы эффективнее провоцировали вмешательство, когда затрагивали тему обращения христиан в ислам или апеллировали к глубоко укоренившимся установкам чиновников о единстве религиозного конформизма и политической лояльности – установкам, порожденным недавней историей православной церкви в России.

Режим оказался вовлечен в исламские дела в тех регионах, где он стремился выиграть от предполагаемого участия ислама в строительстве имперского социального порядка. Чиновники МВД заботились о регламентации церковных властей и поддержании иерархий среди христиан, евреев, буддистов и мусульман. Если говорить об исламе, государственные власти пытались выстроить приходскую структуру, в которой мусульманское духовенство было бы отделено от мирян. Они стремились привлечь клириков к исполнению различных административных и бюрократических поручений в дополнение к их более привычной и неформальной роли руководителей молитв, ученых и учителей. Их целью было создание государственно регулируемого духовенства, которое монополизировало бы исламскую религиозную деятельность, но они не решались повысить статус этой группы до равного с духовенством православной церкви, хотя сами улемы требовали более глубокого обособления и превращения их в отдельное сословие имперского общества.

В то же время губернские и центральные власти контролировали свое указное мусульманское духовенство, принимая доносы и жалобы от мирян. Тем самым миряне и мирянки невольно нашли точку соприкосновения с антиклерикализмом чиновников, твердо намеренных подчинить духовенство дисциплине. Они стали помощниками ОМДС и царских властей в их политике по отношению к деятельности духовенства и в информировании правительственных органов об этой деятельности. Государственное вмешательство не столько добилось установления контроля, сколько породило вопросы, споры и, что самое важное, создало сложные отношения взаимозависимости между мусульманами и государственными властями, связав непрерывную переработку исламской идентичности и традиции с более прозаичными функциями имперского управления. Незащищенность клириков облегчала работу государства по регуляции и контролю их деятельности, но в то же время ослабляла возможности царских властей по максимизации предполагаемой полезности ислама для управления империей. Как мы увидим в главе 3, пробным камнем для российского подхода к исламу стал вопрос о регуляции семьи.

Царский режим не ограничивался организацией церковной иерархии и приходской структуры ислама. Чтобы максимизировать выигрыш, который могла бы получить империя от религиозной терпимости, бюрократия также вторглась в ту область, которую администраторы считали самой фундаментальной для имперского общества, – семейную. Как и в Европе, ancien régime опирался на метафору универсальной иерархии, связывавшей государя со всеми отцами и мужьями. Власть провозглашала с кафедры и престола, что каждая семья поддерживает моральный фундамент империи, воспроизводя этот порядок. В 1827 г. один русский ученый резюмировал эту точку зрения, заявив: «Семья есть воплощение Государства!»[209]

Российские элиты полагали, что если империя основана на семье, то внутригосударственный порядок зависит от авторитета религии. Православное высшее духовенство со своей стороны приняло эту роль. Митрополит Платон (Левшин) учил верующих в своем «Кратком катехизисе» 1775 г., что пятая заповедь «требует, чтоб мы родителям своим, а под именем их, во-первых великому Государю, правительству духовному и гражданскому, учителям и благодетелям, господам и старшим достойное отдавали почтение и повиновение, да и всякому человеку искреннюю любовь»[210].

Семья определялась как область ведения Бога, царей, отцов и хозяев, как и все общество, которому как связь, сформированная взаимными обязательствами и обязанностями, предписанными учением церкви, она придавала форму.

С вершины этой иерархии императоры и их семьи распространяли модели христианского благочестия и преданности семье. Юристы и церковники поставили понятие христианской семьи в центр имперского и церковного законодательства. «Нельзя лучше представит себе существо Самодержавной Христианской Империи, – писал в 1833 г. комментатор недавно изданного кодекса имперских законов, – как сравнивая ее с многочисленным семейством: отец семейства не имеет другой цели, как благоденствие вверенных Божественным Промыслом ему чад, а дети не иначе могут вознаградить его за понесенные для них труды, как любовью и преданностью»[211].

Однако подобные взгляды на имперский порядок упускали из виду множество детей, остававшихся вне православной церкви. В частности, на южных и восточных окраинах население не признавало ни православного таинства брака, ни церковного учения. Что за люди получились бы из подданных, выросших без укорененности в христианской морали? Как можно было сделать полезными, лояльными и патриотичными подданными этих сыновей и дочерей за пределами православных приходов?

Санкт-Петербург ответил на этот вызов тем, что стал рассматривать терпимые конфессии как придатки государственной власти, обязанные охранять семейную дисциплину как главную опору имперского порядка. Среди католиков, протестантов, евреев, буддистов и других царские власти поддерживали авторитет религии в области регламентации браков и разводов, нравственного воспитания и обеспечения покорности членов семей властям. В случае ислама православные критики указывали на полигамию и, предположительно, унизительное обращение с женщинами в исламских семьях, а также отмечали, что мусульманские государства находятся в бедственном положении, потому что они «лишены порядка общественного и семейного»[212]. Тем не менее царская полиция считала, что исламское право гарантирует внутренний порядок и согласие среди мусульман подобно тому, как каноническое право регулирует христианские семьи.

Убежденность в том, что семья должна управляться согласно религиозным нормам, была присуща не только царским властям. Французы и британцы придерживались аналогичных взглядов на ислам как на систему контроля в своих колониях. Не были одиноки царские власти и в придании государству интервенционистской роли в семейных делах. Мусульманские подданные разделяли этот взгляд; они обращались к государству за помощью в поддержании семейного порядка, основанного на священном пути шариата. Хотя беспокойный характер жизни в махалле проистекал из распрей между семьями и родственными группами, те же самые фракции страдали от внутренних конфликтов.

Сутяжничество общин мечетей проникало и в семьи. Мусульмане и мусульманки вроде татар, изображенных на ил. 4, в основном были согласны, что посредники в разрешении семейных конфликтов должны опираться на шариат при поддержке царского законодательства. Однако они спорили об определениях прав, которыми шариат наделял благочестивых мужчин и женщин в роли супругов и родителей.

Рассказы о семейных спорах, сохранившиеся в государственных архивах и в мусульманских источниках, свидетельствуют, что режим ценил возможности, открывавшиеся в этих спорах. В своем стремлении к стабильному внутреннему порядку среди неправославных подданных власти считали просьбы о вмешательстве в семейные дела признаком покорности мусульман отеческой власти государства, хотя и жаловались на мусульманское сутяжничество и огорчались из‐за невежества бюрократии в области исламского права. Но и здесь они интерпретировали свою миссию как защиту мусульманского священного права от нарушителей.

Однако общие ожидания часто приводили к непредвиденным следствиям. Имперское законодательство поддерживало власть утвержденных государством религиозных авторитетов всех конфессий в области регуляции брачных и других подобных вопросов. Но с вовлечением в мусульманские семейные споры стало понятно, что власти не располагают экспертным знанием о религиозных законах, которые должны были насаждать, в то время как британцы в Индии и французы в Алжире вооружали своих администраторов последними открытиями востоковедческой науки[213]. Более того, администраторы на Кавказе, в Крыму и восточных провинциях заметили, что у самих мусульманских клириков нет единства относительно правильной интерпретации шариата. И тем не менее власти обнаружили, что мусульмане ждут от них исполнения обещаний вершить правосудие ради общего блага, подкрепляя свои аргументы о правильном понимании священного права. Миряне посылали прошения властям вплоть до столичных, ища поддержки в спорах не только с супругами, родителями и свойственниками, но также в конфликтах с клириками, которым государство доверило регламентацию мусульманской семьи.

Хотя власти стремились хранить мирный и патриархальный внутренний порядок, выгодный местной администрации, они невольно санкционировали широкомасштабные изменения, которые подрывали эту цель. Их посредничество в семейных конфликтах мусульман способствовало возникновению новых стратегий интерпретации религиозного права и новых форм восприятия государства. В отличие от колониальных администраторов других стран, российские власти XIX в. не сделали эмансипацию женщин основной задачей имперской политики в отношении ислама и не восприняли реформистский язык своих европейских современников. Они защищали права женщин в мусульманских браках, что не предусматривалось для других женщин, но не потому, что хотели «освободить» женщин от исламской традиции, а потому, что притязали на следование букве этой традиции. И поэтому, в то время как православной женщине было почти невозможно легально расторгнуть брак, мусульманки встречали в лице чиновников благосклонных слушателей. Власти регулярно поддерживали женщин в спорах о разводе, разделе собственности, в вопросах материального обеспечения и физической неприкосновенности, заявляя, что эти права дарованы им шариатом. Эта поддержка позволяла мусульманкам, зачастую при поддержке их родственников, апеллировать в различные инстанции о разводе, судиться за собственность или алименты и добиваться наказания жестоких мужей или свойственников.

Во второй четверти XIX в. количество подобных апелляций, получаемых правительством Николая I от мусульман и мусульманок, полагавших защиту шариата основным аспектом царской юстиции, постоянно росло. Власти, решившие систематизировать семейный правовой порядок, сотрудничали с мусульманскими учеными, стремившимися популяризировать новое понимание исламской ортодоксии ради создания согласованного законодательного ответа на инициативы снизу. Бюрократы отбросили некоторые общие для региона практики – полигамию, похищение невест и брак без родительского согласия. Но власти не выступили прямо против этих обычаев, а осмотрительно прибегли к сотрудничеству влиятельных мусульман. Почти во всех случаях власти находили мусульманских посредников, желающих поддержать их взгляды и утвердить изменения посредством ссылок на авторитетные исламские тексты.

При изучении государственного вмешательства в мусульманские семейные споры видно, до какой степени и имперские чиновники, и мусульманские ученые пытались контролировать выступления мирян с просьбами о вмешательстве государства. Обе стороны искали точки соприкосновения между государственным и исламским правом в своих собственных целях. Мусульманские ученые со своей стороны видели в государственной власти инструмент систематизации применения специфических толкований ханафитской правовой школы, выдвигая в качестве «традиционных» те интерпретации, что вытекали из этого совпадения интересов.

Как и в других областях политики в отношении ислама, меры, выработанные для поднятия авторитета улемов, вместо того порождали жаркие споры. Важнее всего, что они создали сложную систему применения исламских правовых решений, относящихся к семье. В первые десятилетия XIX в. участие мусульман в этой апелляционной структуре закрепило роль имперских учреждений как пространства для исканий мусульманами Божией воли в самой личной из дискуссионных областей.

Но к 1850‐м гг. недовольство властей этой зависимостью от мусульманских юристов привело к важному сдвигу. Царские чиновники под влиянием нового антиклерикального духа, направленного против улемов, начали обращаться к своим собственным немусульманским ученым, изучившим новое европейское востоковедение. С этой точки зрения не мусульманские посредники, а тексты давали ключ к пониманию норм, связывавших мусульманские семьи с имперским порядком. Эксперты в этой области переформатировали дискуссию об исламских правовых интерпретациях, которую российские власти, как и английские в Индии, все чаще рассматривали как вопрос выявления наиболее аутентичных «кодексов». Но подход царских властей в основных аспектах оставался прежним. Целью МВД по-прежнему было упорядочение мусульманской семьи в соответствии с шариатом, даже когда сами мусульмане оспаривали верность его интерпретации.

Хотя средневековые русские князья вступали в брачно-политические союзы с соседними мусульманскими ханствами, только в XVIII в. правительство обратило внимание на внутренний порядок в среде своих мусульманских подданных. В 1744 г. оно попыталось установить минимальный брачный возраст. В Уфимской и Оренбургской губерниях чиновники стремились регулировать браки между мусульманскими подданными из разных административных категорий. Они опасались, что браки между казахами, башкирами и татарскими мигрантами из Казанской губернии могут привести к опасным политическим альянсам или тайным обращениям[214].

Но и мусульмане привлекали внимание к царившему у них, по их словам, беспорядку. Мужчины просили помощи в конфликтах с непокорными женщинами, несмотря на то что отвергали официальное вмешательство в другие аспекты их жизни. В 1746 г. один чиновник из Уфы доложил, что часто получает доносы от мужей на жен, которые творят всякого рода «непотребность», в частности покидают мужей. Из прошений, направленных в екатерининскую Уложенную комиссию в 1767–1768 гг. от жителей Свияжского уезда Казанской губернии, видно, что мусульмане-мужчины смотрели на режим как на гарант определенной концепции брака. Причина многих споров заключалась, по словам просителей, в том, что женщины действовали против воли своих мужей. Они принимали от жениха или мужа деньги и другое домашнее имущество в качестве брачного выкупа (калым), но затем бросали своего нареченного или выходили замуж за другого мужчину, не возвращая выкуп. Просители жаловались, что эта проблема сохраняется из‐за того, что у мусульманских властей нет полномочий по принуждению. Когда женщины отказываются возвращать калым, «принуждены бываем мы просить на таковых в канцеляриях судом; но как на то российских законов не имеется, отсылаемы бываем мы по произведении судов для разобрания к нашим абызам». Просители добавляли, что многие женщины даже «крестятся в российскую веру», чтобы не возвращать денег, и «отчего претерпеваем мы татары напрасные убытки и разорение». Они просили, чтобы женщин законом обязали возвращать долг, и даже требовали, чтобы мужчины могли добиваться возврата «по закону нашему у своих абызов» и чтобы власти «в судебных российских местах в том нас татар не судить». Они соглашались на то, чтобы женщины, удержавшие калым через переход в православие, привлекались к суду в государственных судебных инстанциях, но просили, чтобы затем власти выдавали этих женщин «неудержно»[215].

По мере того как эта сеть государственных судов после 1775 г. охватывала все больше губерний, все больше мусульман начинали видеть в ней инструмент в борьбе против супругов и соперников. Суды часто воспринимались как продажные, дорогостоящие и затратные по времени и не сразу вытеснили менее формальные механизмы улаживания ссор в махаллах. Тем не менее они привлекали тяжущихся, которые могли прибегать к судебным органам вне государственного контроля. Екатерина и ее наследники позволили многим народам судить дела самого разного рода в соответствии с «обычаем».

Поэтому, чтобы оградить «инородцев» от злоупотреблений имперской правовой системы, закон 1822 г. вновь подтвердил право подданных из этой административной категории оставаться неопределенное время под юрисдикцией «обычного права»[216]. Законодатели воспринимали эту уступку как временную меру, ожидая, что народ разовьет правосознание и постепенно примет европейские правовые принципы.

Тем временем режим сохранил за собой полномочия определять границы области обычая. Обеспечение права апелляции размывало грань между обычным и царским правом. Российские самодержцы выражали презрение к кодификации законов, независимому судейскому корпусу и вообще юристам. Но со времен Петра Великого правители пропагандировали свое верховенство как стражей правосудия, источники «благополучия» и «счастья» своих подданных. Поэтому, когда в 1802 г. мусульмане-мишари и тептяри в Оренбургской губернии жаловались на «притеснения, жестокости и разорения» со стороны местного земского суда, царь приказал военному губернатору Н. Н. Бахметеву открыть эти «злоупотребления» и положить им конец, «чтобы безгласный и отдаленный сей народ не был отчужден от силы и покровительства общих законов»[217]. Таким образом император защищал всех своих «детей» от несправедливости.

Законодатели руководствовались этим обещанием, но формировали политику в основном ad hoc, реагируя на отдельные просьбы мусульман о вмешательстве. Несмотря на долгий опыт управления мусульманами, власти мало что знали об исламском праве. Как и в других вопросах, связанных с этой религией, они ориентировались на османский опыт. Дипломаты и путешественники давали подсказки, а европейские тексты посредничали между царским и османскими мирами. В «Сокращении магометанской веры» (1784) описывалась религия, которая регулировала семью схожим с основными христианскими доктринами образом, хотя турки и заблуждались в своей теологии. «Турецкая вера» осуждала сексуальную распущенность и обязывала мусульман вступать «в супружество» и «сколько возможно стараясь сохранить верность, любовь, честь, благоговение к родителям, и ничего не делай противного их воле»[218].

В поисках сходства между православием и исламом власти дошли и до осмысления роли «магометанского духовенства» в контроле над обрядами и заповедями религии. С 1788 г. исламское руководство в Уфе было наделено правом регулирования семейных дел мусульман. Вопреки возражениям некоторых губернских чиновников уфимский генерал-губернатор поддержал передачу семейных дел из гражданских судов в новое учреждение, отчасти потому, что это освобождало суды от «великой тяжести и премножества» таких дел, о которых «кажется лучше и к большему удовольствию народов могут рассудить по закону их духовные особы»[219].

Первоначальный архитектор ОМДС Осип Андреевич Игельстром старался привнести в мусульманскую семью некую дисциплину, которая соответствовала бы нормам, навеянным православным каноническим правом. Он присвоил мусульманским «духовным чинам» поддержанную государством монополию на контроль над браками и разводами. Требование, чтобы клирики участвовали в том и другом, расходилось с прежней практикой, согласно которой люди без особого статуса улема могли удостоверять брачные контракты, совершать свадебные обряды, свидетельствовать при разводе и выступать в качестве всякого рода посредников. Игельстром требовал, чтобы расторжение брака происходило «по согласию обеих сторон». Губернатор утверждал, что «не всегда наблюдается в том справедливость и законоположение», а потому предлагал, чтобы каждый «магометанского закона духовный чин», председательствующий в деле о разводе, был обязан подать рапорт с детальным обоснованием судебного решения в ОМДС, которое имело право «уничтожить решение его».

Игельстром также предусматривал за этим органом апелляционную функцию. Он дал право «всякому, кто не доволен решением муллы или ахуна (мусульманского судьи, назначенного надзирать над клириками в данном уезде), объявить неудовольствие свое Духовному собранию и просить оно о чинении по делу его разбирательства». Когда мусульмане обращались к представителям государства, перед режимом вставала необходимость издавать постановления, которые соответствовали бы и светскому праву, и мусульманскому «закону». Изданные в итоге законы создавали прецеденты, на которые впоследствии ориентировалась и политика властей, и интерпретация шариата в местных общинах[220].

Первый из таких актов касался статуса вдов, но имел потенциал более широкого применения для регуляции мусульманской семьи. В нем ставился вопрос о применимости к мусульманам указа 1731 г. о наследственных правах вдов. В 1804 г. Сенат постановил, что этот указ «относится на тех только, кои в законе Греческого исповедания находятся, имея в супружестве одну только жену, напротиву же того, обитающие в России в разных губерниях Татара и другого звания Магометанского закона люди, имеют у себя от двух и до четырех жен». После консультаций с несколькими губернаторами, ОМДС и другими исламскими авторитетами Сенат определил, что указ, по которому вдова гарантированно получала седьмую часть недвижимого и четвертую часть движимого имущества, должен быть дополнен «соответственно их религии и обряду». Сенат заключил, что если в разделе наследства участвуют две вдовы или больше, «оставшимся женам следует всем вообще выделять из движимого и недвижимого имущества, буде дети после тех умерших останутся, одну восьмую часть, из которой и должна каждая воспользоваться поровну; а если по смерти мужа детей не останется, то все жены из имения его получить должны одну четвертую часть, прочее же за тем оставшее отдать в род умершего»[221].

Как и британские законы в Индии, это решение устанавливало раздел собственности согласно исламскому наследственному праву. Этим не только гарантировалось, что женщины-наследницы получат долю, предписанную Кораном, но и косвенно санкционировалась полигамия, хотя имперский образованный класс относился к ней по-прежнему критически[222]. Этим указом Сенат создал решающий прецедент: он обязал Санкт-Петербург поддерживать единообразное применение частных норм шариата, выведенных из священной книги. С этого времени государство было вынуждено санкционировать многие практики, которые бюрократия находила совместимыми с теми интерпретациями ислама, что, по мнению отдельных мусульманских информантов, были ортодоксальными, основанными на Коране или немногочисленных ханафитских правовых руководствах.

Мусульмане, с которыми контактировало государство, в стремлении режима к порядку увидели возможности для себя. Это партнерство между властями и стражами исламской ортодоксии было направлено против обычаев, которые мусульманские ученые объявили несовместимыми со священным законом. Подобно мужьям, искавшим помощи в укрощении своенравных жен, отцы и женихи добивались от полицейских властей превентивных мер против умыкания невест и тайных браков. Умыкание принимало разные формы, но в основе лежала проблема родительского согласия. Нередко мужчины и их родственники похищали и иногда насиловали женщин из других деревень, чьи отцы не соглашались на брак. В других случаях сами женщины сговаривались со своими похитителями, чтобы обойти родительский запрет на брак дочери с избранником или избежать договорного брака[223]. Чтобы положить конец этому «злу», Игельстром призвал ОМДС учредить «такой же порядок, какой наблюдается между европейскими народами и магометанскому закону ни мало противен быть не может». О браках следовало объявлять «3 пятницы сряду в мечеть при полудневной молитве чрез отправляющего в оной богослужение» в течение трех недель перед церемонией. ОМДС наделялось правом аннулировать браки, заключенные с нарушением этого правила[224].

Умыкания невест и другие «беспорядки» в мусульманских браках не прекратились. В 1822 г. жалобы на то, как клирики разрешают супружеские споры, заставили князя Александра Голицына, министра духовных дел и народного просвещения и обер-прокурора Святейшего синода Православной церкви, провести расследование. Гражданский губернатор Оренбургской губернии Г. В. Нелидов доложил «о беспорядке в нынешнем положении Магометанских Супружеских Дел и о вредных следствиях сего беспорядка для магометан» и выдвинул предложение «о мерах, могущих случить к отвращению… им зла»[225].

С точки зрения местных властей «замешательство» вокруг мусульманской семейной жизни было следствием того, что мусульмане очень неформально и свободно обращались во множество инстанций. Военный губернатор Оренбургской губернии П. К. Эссен докладывал, что некоторые мусульмане обращаются со своими семейными спорами к местным клирикам, другие апеллируют в ОМДС, а остальные – напрямую к муфтию. В конце концов губернатор отрапортовал, что «точного же постановления нет, где в таковых случаях должны они искать правосудия, а обращаются всегда к начальству губерний». Чтобы разрешить эту путаницу, министр духовных дел и просвещения привлек мусульманские элиты к формулировке новых правил. Голицын проконсультировался с муфтием Крыма, «как ближайшем к Турции и Персии, в которых господствует Магометанская религия». Учитывая возможность того, что «как татары Оренбургской губернии имея тот же Магометанский Закон, могут иметь другие обычаи», министр также проконсультировался с оренбургским муфтием и местным губернатором «о приличии правил сим татарам»[226].

Голицын сосредоточил внимание на отношениях между имперской и исламской правовыми юрисдикциями. Он установил, что источник хаоса – не правительственное вмешательство, а мусульманская практика апелляции к разным представителям местного государственного управления. Министр жаловался, что «Магометане, недовольные решением их духовных чинов, обращаются с жалобами к Гражданскому начальству». В попытке опрокинуть установившуюся практику он приказал гражданским властям не принимать «на себя рассмотрения никаких просьб или жалоб»[227].

В то же время другие мероприятия шли вразрез с его усилиями отделить духовную юрисдикцию от светской. Голицын предлагал возвысить авторитет лицензированных улемов над «простолюдинами», выражая консенсус усиливавшейся корпорации лицензированных мусульманских специалистов с российскими чиновниками. И те и другие считали, что институт брака должен быть подчинен религиозным нормам и санкциям. В 1821 г. Министерство духовных дел указало на то, что союзы, неподконтрольные клирикам, несут с собой различные угрозы, и отметило донесения о том, «что магометане венчают собратии своих с Христианами, и что по их обычаям, вместо муллы даже миряне их совершают сей обряд»[228]. Одно было ясно: мусульмане-миряне должны были подчиняться духовным властям. Министерство предлагало: «Супружеские дела Магометан в отношении к религии, как то, к совершению обрядов сочетания, к рассмотрению законности и незаконности супружеств, разводов, и во всяком случае, изъясняемом по их учению, и не имеющим гражданских следствий, предоставляются Магометанам, которые почитаются их Духовными начальниками»[229].

Министерство предупреждало: «Магометане простолюдины, т. е. не получившие духовного звания надлежащим образом, не могут совершать обрядов сочетания, ни рассматривать дел супружеских». Муллы должны были позаботиться о том, чтобы и родители невесты, и сама невеста выразили согласие на брак. Другую проблему представляли ранее бывшие замужем женщины: муллы должны были подтвердить, что развод был произведен «согласно с Магометанским законом», перед тем как разрешить женщине вступить в новый брак. Более того, клирики должны были записывать договоры о «калыме и других взаимных обязанностях» будущих супругов[230].

Голицын и его мусульманские ученые разработали более формальную структуру улаживания споров. Муллы и имамы должны были служить посредниками в первой инстанции. Согласно предложению, если жалоба включала в себя «только в маловажным неудовольствии, происходящем от несогласной жизни, то местные муллы и имамы обязаны употребить все зависящие от них средства убеждения к примирению супругов». Если женщина жаловалась только на то, что у них с мужем «немирное с ним сожитие», то «мулла обязан примирить»; но, как предупреждалось в документе, «когда же муж причиняет ей и то будет доказано посторонними людьми, тогда такого мужа отсылает мулла прямо от себя на усмирение Гражданскому начальству». Посредники, выбранные каждой стороной, должны были попытаться восстановить «согласие» между супругами, прежде чем какая-либо сторона потребует развода.

Если примирение было невозможно, стороны должны были обратиться к «Магометанским духовным чинам, имеющим судебную власть». Улемы были уполномочены судить дела, в которых «жена принесет местным Магометанским чинам лично или чрез другого жалобу, что муж бьет ее, и потребное число надежных свидетелей подтвердят сие, то они представляют дело далее… магометанскому духовному начальству и уведомляют гражданское начальство». В предложении указывалось, что согласно исламскому праву «жестокое обращение» мужа с женой давало ей право подавать на развод. Такие случаи подлежали юрисдикции мусульманских судей. Но «побои или другие жестокие поступки» также подпадали под действие «общих законов» империи, «и Магометанское учение согласно в сем случае с общими законами». Мусульманские духовные лица должны были сообщать о таких мужьях губернским властям «для укрощения их приличными мерами»[231].

Подчиняя развитие конфликта этой структуре, Министерство духовных дел и просвещения предлагало проект иерархии судебных чинов и процедуры апелляции. Тяжущиеся могли устно подавать жалобы муллам и имамам. Если примирение не достигалось, эти клирики должны были в письменном виде передать дело ближайшим кадиям или ахундам, чьи решения должны были считаться окончательными и не подлежать пересмотру, «если их приговор согласен с Магометанским учением». С обоюдного согласия тяжущиеся также имели право передать свое дело другому кадию или ахунду вместо ближайшего. В этом случае также решение этих судей было бы «решительным и не подлежащим дальнейшему рассмотрению». Если бы эти судьи нашли «какое-либо сомнение в деле», они должны были обратиться к «своему высшему духовному начальнику», муфтию, снова с передачей всей относящейся к делу документации.

Чиновники жаловались, что в прошлом тяжущиеся и их семьи затягивали рассмотрение дел, обращаясь непосредственно к высшим клирикам, несмотря на «несправедливость» своих казусов. Длительное ведение таких тяжб разрушало их «семейственное и домашнее благосостояние». Хотя муфтии в прошлом принимали апелляции непосредственно от мусульман-мирян, в будущем они должны были рассматривать только дела, предварительно прошедшие через низшие инстанции и только на основе «основательных жалоб на кадиев или Ахунов о их решении, несогласным с законами», или когда сами эти судьи просили о руководстве. После консультации с членами ОМДС муфтию следовало выпустить свое решение как фетву. На этом дело должно было быть «конченным»[232].

У мусульман-мирян тоже имелись свои обязанности. Перед заключением брака они должны были представить свидетельства о согласии родителей, о праве повторного вступления в брак ранее замужней женщины и о соглашениях касательно калыма и прочих пунктов ответственности сторон. В случае несогласий мусульманам первым делом следовало обратиться к своим имамам. Женщина, подавшая жалобу на мужа, должна была оставаться в его доме, пока дело не рассмотрит соответствующий орган. Ни одинокая, ни замужняя женщина не имела права оставлять свой дом для замужества «по произволению». В проекте добавлялось: «Если муж обходится с женою жестоко, то она может уйти от него к своим родственникам, но обязаны немедленно объявить о сем местному мулле лично или чрез другого».

В борьбе с похищениями Голицын запретил помогать «увозящим или увозимым». В проекте утверждалось, что женщины активно соучаствовали в этих действиях: «Самые девицы и замужние женщины покидают тайно свои дома, чтоб выйти замуж по своей склонности». Такие сговоры были делом рук родственников-соучастников, которые «по расчетам корысти и по видам дружбы или ненависти подстрекают жен к побегу или сами увозят их и отдают за других». Утверждалось, что «гораздо более расстраиваются супружества Магометан от подобного участия родственников, нежели от собственного несогласия супругов». Согласно муфтию Тавриды в Крыму, эти похищения и побеги нарушали исламское право, потому что «По магометанскому же закону девиц без воли родителей не позволяется вступить в супружество»[233].

Голицынские правила сохраняли прежнюю интерпретацию имперского и исламского права, и во многих случаях нарушители подлежали наказанию и мусульманскими, и светскими властями. Муфтия за нарушения судил Правительствующий сенат, но нарушители-улемы были подсудны Магометанскому собранию. Например, их полагалось сместить с должности и предать светскому суду за совершение брачного обряда с участиям уже замужней женщины или незамужней, если она тайно ушла из дома или была похищена. Женщин полагалось наказывать как «бродяг» за уход из дома мужа или родителей «для произвольного супружества». Те, кто умыкал женщин или содействовал им, считались «нарушителями гражданского порядка». Все браки, которые не соответствовали правилам, были «недействительными». Но если отец «прощал» свою дочь и ее мужа за брак без его разрешения, брак должен был считаться действительным и наказанию подлежал только заключивший его мулла или имам[234].

В декабре 1826 г. Государственный совет подтвердил решение Сената, выражавшее общее согласие с мнением Голицына и оренбургского военного губернатора о мусульманском браке, несмотря на критику со стороны оренбургского гражданского губернатора Нелидова и других чиновников, недовольных своей зависимостью от мусульманских клириков. Сенат подтвердил, что дела, касающиеся религии, подсудны «суду Магометанской духовной власти». Однако в решении Государственного совета все еще сохранялась голицынская склонность полагаться на обоюдную поддержку государственных и исламских законов, с тем добавлением, что многие вопросы, связанные с супружескими спорами, как то: «похищение имения… личная обида и проч.», оставались подсудными «власти Гражданской»[235].

При Николае I режим разработал более систематический подход к разбору мусульманских апелляций к царской юстиции и к улаживанию семейных конфликтов. Помимо различных решений ad hoc для индивидуальных случаев, Министерство внутренних дел, в 1832 г. поглотившее голицынское Министерство духовных дел и просвещения, попросило оренбургского муфтия пересмотреть предложения Игельстрома и Голицына по формулировке систематических правил для мусульманской семьи. В январе 1841 г. муфтий Габдулвахид Сулейманов доработал эти правила. Применяя к мусульманам недавно установленные государственные нормы, он стремился придать регулярность брачным практикам местных общин, зачастую разнообразным. Его постановления, поддержанные полицейской властью, относились и к клирикам, и к мирянам, и создавали нормы для управления мусульманским семейным порядком, действовавшие вплоть до падения режима[236].

Новые правила отражали муфтиевскую интерпретацию ханафитской юриспруденции в условиях беспрецедентного клерикального и бюрократического контроля. Сулейманов вновь подтвердил минимальный брачный возраст, установленный имперским законодательством, запретил опекунам (вали) и имамам сочетать браком женихов младше восемнадцати лет и невест младше шестнадцати и повторил запрет на совершение бракосочетаний мирянами. Далее, имамы должны были удостовериться, что невеста согласна на брак, спрашивая не только вали, но и других «особых правоспособных свидетелей» и саму невесту[237].

Муфтий также обращал внимание на договорные конфликты. Он приказал опекунам сочетать супругов в соответствии с ханафитским мнением о важности равного происхождения: «Валий должен выдавать невесту с согласия ее, за разного по общественному положению и за калым, соразмерный с ее состоянием». Он запретил вали невесты брать себе часть калыма, денег или имущества, которые шариат отдавал исключительно самой невесте. Правила также регулировали порядок выплаты отдельных частей брачного выкупа. Невесте предписывалось не «отказываться от супружеской жизни» с новобрачным в надежде на получение второй половины выкупа после брачной церемонии. Муфтий добавлял: «Окончательная же уплата калыма моаджаля (2-й половины) может последовать лишь в случае развода супругов по талаку [развод объявлен мужем] или же смерти их»[238].

Сулейманов подтверждал, что имам обязан искать примирения, и ставил новые препятствия для неформального и одностороннего расторжения брака. Когда супруги примирялись путем подписания соглашения, имам из прихода мужа должен был в присутствии свидетелей записать его условия, собрав подписи сторон и свидетелей. Имам также должен был наблюдать за разводом «хуль», когда женщина расторгала брак путем выплаты компенсации мужу. Более того, имамы теперь должны были перед свидетелями проводить ритуал развода по односторонней инициативе мужа. Только выплатив жене остаток калыма, выждав определенный срок и даровав ей права, связанные с разводом (в частности, право снова выйти замуж), муж получал разрешение на такой развод, а имаму следовало сделать соответствующую запись об этом. Клирики должны были удостовериться, что разведенные супруги больше не живут вместе, будь то добровольно или по принуждению, и доложить ОМДС «в случае их упорства». Как и проект Голицына, правила Сулейманова заканчивались тем, что грозили нарушителям государственной дубиной: «Если мусульмане и их имамы будут поступать по упорству противно вышеизложенным пунктам, то виновные будут преданы суду, на основании общих законов уголовных и исправительных»[239].

Для выполнения этих новых обязанностей Сулейманов обеспечил расширение полномочий государственно лицензированному «магометанскому духовенству». Мулла как хранитель хорошо организованной семьи, подчиненной исламской ортодоксии, приобретал инструменты принуждения, заимствованные у модернизирующегося бюрократического государства. В начале правления Николая I режим предпринял шаги по переопределению статуса официальных клириков всех конфессий. Законодательство отражало сохранение неопределенности в вопросе о предоставлении духовенству полномочий применять исламское право в самой полной мере. Но, вопреки недовольству некоторых губернских комментаторов расширением полномочий улемов, в сентябре 1828 г. Сенат постановил выпустить для мусульманских клириков приходские метрические книги, где они регистрировали бы рождения, смерти, браки и разводы. Приходская метрическая книга, впервые введенная для православной церкви Петром Великим, к концу XVIII в. стала инструментом систематического церковного делопроизводства. Она обеспечила служителей церкви новым средством контроля над мирянами и выявления нарушений канонов и правил брака и развода и расширила сферу влияния церкви в православных приходах[240].

Власти предлагали использовать такие же книги для сбора информации о подданных-мусульманах. Армии и полиции недоставало записей о возрастах рекрутов и преступников. Более того, Сенат, делегируя полномочия мусульманским клирикам, отмечал, что из‐за отсутствия данных сложилась ситуация, когда «и сами Магометане в их исках могут лишаться справедливой защиты законов»[241]. Одну копию метрической книги муллы хранили в мечети, а другую отправляли в губернскую администрацию. Затем книги передавались на хранение в ОМДС и становились доступными для статистических комитетов внутри бюрократической системы.

Метрические книги стали инструментом стандартизации и образовали архив, который позволял властям проверять соответствие новым правилам в каждой махалле. С июня 1849 г. мулл наказывали за бракосочетание несовершеннолетних супругов шестимесячным тюремным заключением. Более пристальное внимание к документированию исламских ритуалов также помогало ОМДС ограничить практику полигамии. Сулейманов постановил, что мужчина может иметь больше одной жены, но не больше четырех, и только когда местные власти могут подтвердить, что такой муж «имеет причины, содержать жен может безукоризненно и справедливо, и что первую жену не обижал»[242]. Новая практика регистрации увеличила возможности мусульманских клириков по борьбе с похищениями невест, внебрачным сожительством, присвоением духовной власти мирянами и с другими практиками, несовместимыми с развивавшимися понятиями ханафитской ортодоксии.

Миряне также могли использовать в своих интересах инструменты модернизировавшегося николаевского государства. Общинники обнаруживали в расширяющихся институтах империи новые площадки для выдвижения религиозных требований. Родители-мусульмане прибегали к светским учреждениям для утверждения своей власти над детьми. В 1830 г. правительство пересмотрело юрисдикцию светских судов в спорах между мусульманскими родителями и детьми. Внимание Санкт-Петербурга привлек случай, когда туркменка по имени Джуман Ниазова из Астраханской губернии подала жалобу в совестный суд против двух дочерей, которые вышли замуж без ее согласия. Сенат заметил, что такие случаи обычно относятся к юрисдикции этого суда – гражданского форума, где родители могут привлечь детей к ответу; но он заявил, что это неподходящее учреждение для разрешения конфликта Ниазовой с ее дочерями, утверждая, что тяжущиеся «не зная Российского языка, не понимают Российских законов». Сенат постановил для всей империи, что «помянутое дело Трухменки Ниязовой с детьми ее, равномерно и другие подобные сему дела, предоставляемы были рассмотрению и решению Магометанского Духовенства по их обрядам и законам»[243].

Подобные диспуты о юрисдикции в семейных делах возбуждали более общие вопросы об авторитете в исламе. В 1833 г. министр юстиции захотел прояснить области юрисдикции исламских учреждений в Крыму и Уфе, обнаружив, что суд в Дагестане на Северном Кавказе обратился непосредственно в эти учреждения за решением по делу с участием мусульман. Власти встревожились, что местный суд ищет руководства у этих органов в вопросе о легальности браков между суннитами и шиитами, не консультируясь с другими государственными учреждениями. Опасаясь, что иерархи в Крыму и Уфе возьмут на себя независимые законодательные полномочия, Сенат запретил местным судам сноситься с ними напрямую «в таких случаях, в которых существующие законы оказываются недостаточными для решений дел». Тот же указ назначал государственных чиновников, а не муфтиев, арбитрами в делах из областей, которые еще не были охвачены правительственными мерами ad hoc, относящимися к законодательству об исламе[244].

Силовая поддержка царскими властями авторитета мусульманских клириков в семейных делах влияла также на их подход к той области исламского права, которая детализировала наказания за преступления против религии (худуд). В проекте Игельстрома, очерчивавшем область компетенции ОМДС, мусульманским властям запрещалось применять телесные наказания за религиозные правонарушения[245]. Однако этот вопрос постоянно поднимался в связи с «прелюбодеяниями» (зина). У православных наказание за прелюбодеяние относилось к совместной юрисдикции уголовного и церковного права, но в случае исламского права перед властями возникла тяжелая дилемма: хотя они были весьма заинтересованы в поддержке исламских запретов на внебрачные сексуальные отношения, их отталкивала мысль о том, что клирики могут назначать наказания вроде биения камнями и бичевания.

Этот конфликт привлек серьезное внимание в 1832 г., когда муфтий Тавриды приговорил мужчину, виновного в прелюбодеянии, и его товарища, который помог ему похитить замужнюю женщину, к наказаниям в девяносто девять плетей и тридцать девять плетей соответственно. Женщину наказали публичной поркой березовыми розгами и заставили совершить покаяние[246]. Губернские власти не согласились с этим приговором и обратились за руководством в МВД и Сенат. Правительство сосредоточило внимание на сути наказания, которое, по словам одного губернатора, лишало человека «доброго имени в гражданстве» и потому могло быть назначено только гражданским судом. Глава Департамента духовных дел иностранных исповеданий объяснял: «По общим законам, рассмотрение дел о прелюбодеянии и наказание за оное принадлежит Духовному Начальству; но правила Магометан, по их жестокости, в сем случае не согласны с законами Государства». Он предложил разрешить этот конфликт, сохранив мусульманскую юрисдикцию по делам о прелюбодеянии только на предварительной стадии; но «наказание исправительное» вместо наказаний, предписываемых Кораном, должны были назначать гражданские суды[247]. Обосновывая свое предложение, чиновник цитировал законы времен Екатерины, отмечая, что «Полицейское Начальство обязано иметь попечение об охранении народной нравственности, и само, без участия Духовного Начальства, наказывать виновных в прелюбодеянии и обольщении женщин, живущих вне брака»[248].

Таким образом, МВД вновь подтвердило статус местной полиции как хранителя религиозной морали, в том числе и среди мусульман. Клирики должны были обращать внимание полиции на «порочные связи» между мужчинами и женщинами, но полиция могла и не полагаться на доносы, расследуя подозрительные случаи. Департамент духовных дел признавал, что исламское право знает разные степени виновности в «позорных связах» и не применяет категорию «прелюбодеяния» так широко, как Православная церковь, и обращался за консультациями к высшему исламскому духовенству, чтобы определить степень вины причастных в каждом отдельном случае. Только тогда местный суд должен был определить наказание: арест или срок в исправительном заведении или тюрьме с обязательными работами от одного до четырех месяцев[249].

Но мусульманские общины по-прежнему воспринимали местные власти как агентов шариата, понимаемого во всей его полноте. В 1833 г. в ОМДС узнали, что башкир Габдрахим Мендияров и татарка Маргавафа Хабибулина сожительствуют вне брака. Вопреки прошлогоднему запрету телесных наказаний ОМДС приговорило пару к двумстам ударам плетью, и местные власти осуществили этот приговор. В 1837 г. Сенат повторил запрет, указав клирикам применять только «духовного покаяния и исправления». В случаях, когда эти меры не срабатывали, мусульманские клирики, согласно этому указу, должны были передать нарушителей светским властям, которые приговорили бы их к временному аресту на срок от трех до четырнадцати дней. Уголовное уложение 1845 г. повторило этот приговор, требуя «духовного покаяния и исправления» для «изобличенного в прелюбодеянии лица», мусульман и христиан[250].

Наказание мусульман-прелюбодеев объединило усилия государственных и духовных властей по моральному воспитанию мусульманских подданных, несмотря на то что большинство законов николаевской эпохи стремились отделить светскую область от духовной. Церковные иерархи каждой из «терпимых религий» приобретали новые полномочия в семейных делах подвластных им общин. Как показывает отношение к прелюбодеянию, религиозное и светское право оставались взаимозависимыми. Более того, во второй четверти XIX в. российским властям все труднее удавалось отделять светское администрирование мусульманских регионов от конфликтов внутри махалл.

Реформаторские проекты Игельстрома, Голицына и муфтия Сулейманова усиливали роли и режима, и ханафитских правовых норм в конструировании имперского семейного порядка у мусульманских подданных царя. Но более стандартизированные процедурные правила, введенные этими регламентами, в то же время трансформировали мусульманскую правовую мысль, причем такими путями, над которыми не имели полного контроля ни государство, ни духовные власти. Они сформировали новые связи между махаллой и царской бюрократией, позволив мирянам выдвигать новые доводы о священном праве. Они поставили под вопрос монополию лицензированных клириков и сделали царские законы и институты важными ресурсами в благочестивой борьбе за приведение жизни мусульман в соответствие с исламским правом.

С начала XIX в. благодаря апелляционной функции ОМДС у мирян существенно расширились возможности участия в спорах об интерпретации ислама. Мужчины и женщины в сельских и городских махаллах восточных губерний начали искать разрешения своих конфликтов за пределами местных кругов улемов. В стратегиях мирян отражались и уверенность в собственном знании исламской правовой традиции, и готовность прибегать к царским институтам и законам в поисках благочестия и справедливости. Экспансия николаевского государственного аппарата столкнула мусульман с бюрократической культурой указов, прошений, метрических книг и архивов. Эти формы документации представляли новые типы письменного подтверждения в противовес устным показаниям и свидетельствам, которые уважало исламское право. Столь же важным было и то, что они предоставляли новые риторические ресурсы в конфликтах между мусульманами. Тяжущиеся стороны использовали эти инструменты во внутримусульманских спорах об определении исламской традиции в контексте, трансформированном возможностью апелляции. Институциональная среда облегчала маневры, бросавшие вызов претензиям религиозных ученых на эксклюзивную монополию в области религиозных знаний, и открывала возможности для более динамичных дискуссий об определении исламских норм.

В этих дискуссиях активно участвовали женщины. Хотя царские законы определяли указное «магометанское духовенство» как по сути мужскую вотчину, жены мулл и другие женщины изучали священное право и обучали ему в школах для девочек и других местах. Женщины читали и заучивали наизусть турецкие, татарские и персидские правовые тексты и исламские правоведческие комментарии. Они ценили не только знание о том, что Бог определил как запрещенное, дозволенное и обязательное для людей ислама, но и знакомство с государственными судами и законами[251].

Царские власти благодаря обращениям мусульман в полицию и судебные органы стали частью жизненной ткани общин мечетей. Споры о шариате начинались и заканчивались с участием уездных властей, которые курировали судебные расследования и обеспечивали исполнение указов ОМДС и других учреждений. Один спор в Симбирской губернии, запись о котором сохранилась в мусульманском биографическом словаре, иллюстрирует главную роль полицейских властей на всех стадиях конфликтного процесса.

В 1820 г. крестьянин по имени Сайид расторг брачный контракт со своим будущим зятем Меджидом. Когда Сайид не позволил своей дочери Биби Хабибе выйти замуж за Меджида, жених обвинил его в нарушении договора, санкционированного шариатом, и обратился за правосудием к уездному исправнику (начальнику полиции). Исправник организовал расследование и собрал у крестьян показания. После консультации с ОМДС чиновник потребовал, чтобы муллы помогли ему установить легальность контракта с точки зрения исламского права. Хотя муллы, по-видимому, пытались примирить семьи обрученных, посредничество не имело успеха, и муфтий Хусаинов постановил, что Сайид обязан отдать свою дочь Меджиду. Это решение должны были совместно донести до тяжущихся и осуществить муллы и полицейские служащие[252].

Такие практики ведения споров предоставили новые возможности женщинам. Как и в других мусульманских обществах, в Российской империи женщины, зачастую совместно со своими опекунами и родственниками, играли главную роль в тяжбах перед судами исламского права[253]. С 1820‐х гг. они использовали обращения к исламским судам, ОМДС, губернаторам и царю как инструмент для продвижения идеи о том, что ислам предоставил им особую защиту и права. Темы жалоб варьировали от неплатежа калыма до «неспособности к супружеской жизни». Например, в 1820 г. Биби Кыз Бике обратилась к муфтию с прошением обеспечить содержание со стороны мужа. Мукмина Урмаметова после смерти отца в 1838 г. обеспечила себе поддержку исламской иерархии в тяжбе против братьев о разделе наследства. Даже в пограничных землях женщины, в том числе казашки и бухарки, обращались к оренбургскому муфтию с просьбами обуздать жестоких мужей и инициировать развод[254].

Обвинения в жестоком обращении встречались чаще всего. Жертвы такого насилия, например женщина, которую похитили и засунули в зерновой закром на двенадцать дней, чтобы принудить выйти замуж за похитителя, иногда жаловались самому царю. Эти обвинения чаще передавались через полицию или суд, как в случае одной женщины в Пермской губернии в 1819 г., и обычно влекли за собой расследования и попытки мулл примирить супругов. Когда Алина Каринова из деревни в Красноуфимском уезде пожаловалась в ОМДС на то, что муж выгнал ее из дома, ОМДС приказало ближайшему ахунду Ахметшакиру Низаметдинову Ваисову «по обстоятельствам оной произвести справедливое разбирательство». Инструкция предписывала ему «примирить их добровольною сделкою и если они на это не согласятся, то постановить по оному, на основании шариата, свое решение, которое и объявить им чрез местное начальство»[255].

Имперский уголовный кодекс также запрещал мужьям «жестокое обращение» с женами. Однако понятия «увечья» и «жестокого обращения» все еще были плохо определены, на что указывали либеральные критики. В жалобах мусульманок встречались ссылки на статью 2075 кодекса законов. Но они также утверждали, что исламское право гарантировало защиту их тела и чести от избиений и оскорблений. Муфтий Сулейманов, описывая обязанности судьи, частично поддержал такое понимание, указав, что «по магометанскому закону мужьям не дозволено чинить своим женам побои до кровотечения тела с изломанием кости и дергать волоса». Такие нарушения подлежали телесному наказанию, хотя его должна была осуществлять полиция, а не клирики[256].

Многих этих женщин не останавливало то, что муллы не могли или не хотели гарантировать такую защиту. В 1842 г. Хамида Салихова из башкирского села Новое Балтачево в Оренбургской губернии обратилась к Николаю I с жалобой на жестокое обращение со стороны мужа. Она рассказывала, что вышла замуж четырнадцать лет назад «по добровольному своему согласию и родителей своих», вела «обоюдную жизнь» с ним и родила четырех детей. Жизнь Салиховой изменилась в 1837 г., когда, по ее словам, муж впал в «пьянство» и «начал причинить притезание».

Затем Салиховой удалось убедить местного ахунда развести ее, но муж стремился к примирению. Он клялся покончить со своим «пьянством, буйством и прочими законопротивными поступками», и Салихова согласилась, «из сожаления детей своих», вновь выйти за своего мужа «по долгу Алкорана». Но в этот раз она заключила с ним брачный контракт. В него входил пункт об автоматическом разводе (та’лик аль-талак), в случае если муж не сдержит слова[257].

Но, как жаловалась Салихова, жизнь ее мужа стала еще более «развратной», он начал бить ее и затем выгнал из дома. Она просила, чтобы ее казус был рассмотрен «по долгу магометанского закона чрез Духовнаго Чиновника», и снова ссылалась на свой контракт и клятву на Коране. Тот же клирик, который развел Салихову с мужем в первый раз, удовлетворил ее прошение о втором разводе, но неясно, какую роль сыграли в этом брачный контракт, прошение и инструкции из Уфы или Санкт-Петербурга. В последующем отчете ахунд Ахметчи Абзитаров ссылался только на «причинение ей мужем ея несносных жестоких побой»; ОМДС выразило согласие с его решением дать ей новый развод[258].

Аналогичным образом женщина из города Стерлитамака в конце 1840‐х гг. обратилась к муфтию Сулейманову с просьбой о расследовании дела ее мужа, который, по словам заявительницы, подвергал ее «разным обидам, [и] побоям» и отказался платить остаток обещанного ей калыма. В феврале 1849 г. Сулейманов приказал местному ахунду «произвесть на основании магометанского закона между просительницы и мужа ея при избранных самими ими с обеих сторон медиятерах (посредниках) справедливое на татарском диалекте разбирательство». Он предписал судье «склонить их к примирению и добровольной сделке» и довести до их сведения, «что дальнейшая тяжба не принесет им ни малейшей пользы, а только вовлечет в невозвратные убытки»[259].

Само количество прошений о разводе, поданных мусульманами в адрес властей в Уфе и Санкт-Петербурге, говорит о том, что процедура апелляции позволила многим женщинам положить конец несчастливым бракам или как минимум пересмотреть их условия. Даже безрезультатные апелляции могли привлечь третью сторону как посредника в конфликте. Более того, переговоры при посредничестве третьей стороны зачастую приводили к разводу «хуль», когда жена платила мужу компенсацию (или отказывалась от претензий на обещанные ей выплаты).

Чаще мусульман в Российской империи разводились только евреи. В 1857 г. ОМДС зарегистрировало 27 275 браков и 3483 развода, то есть 127 разводов на 1000 браков[260]. В 1866 г. в Уфимской губернии состоялся 1581 развод, из них в 268 случаях муж отказывался от жены (талак), а в 1313 случаях супруги приходили к некоему соглашению (хуль)[261]. В одном таком случае, имевшем место в городе Троицке Оренбургской губернии в 1854 г., одна казашка обратилась к муфтию Сулейманову с просьбой рассудить ее спор с мужем, который подвергал ее «разным обидам». Сулейманов приказал городскому имаму рассмотреть дело «на основании магометанских правил [и] произвесть между супругами при избранных сами ими медиатерах разбирательство стараясь при том склонить их к примирению и добровольной сделке». Имам в ответ написал в ОМДС, что муж согласен развестись с женой в обмен на пять лошадей[262].

Многие женщины успешно апеллировали к исламскому духовенству, требуя вразумить жестоких мужей, защитить свою честь или начать процедуру развода. Но некоторые аспекты государственного права иногда осложняли эти попытки, хотя в конце XIX в. имперские власти уже больше знали о дискуссиях вокруг прав мусульманских женщин. В 1888 г. жительница города Каргалы в Оренбургском уезде по имени Бибилатифа Темирнеева просила ОМДС «расторгнуть» ее брак с человеком, которого местная община и уездный суд обвинили в конокрадстве и сослали в Сибирь. Она жаловалась на «жестокое обращение» со стороны мужа и просила дать ей разрешение «вступить в новый брак, с кем она пожелает». Но поскольку мужа не лишили гражданского статуса, ОМДС постановило, что «брак ее с ним расторгнуть нельзя», хотя женщину не обязали поехать с мужем в ссылку[263].

Миряне, и мужчины и женщины, использовали эти новые государственные ресурсы, разработанные для организации мусульманской семьи, чтобы дисциплинировать мусульманских клириков. В голицынских и затем сулеймановских инструкциях ясно указывалось, что нарушение установленных в Санкт-Петербурге и Уфе правил брака и развода может стоить имаму его должности и подвести под уголовное преследование. С учетом серьезности таких правонарушений, как соучастие в умыкании невесты или бракосочетание несовершеннолетних и других неправоспособных мусульман, обвинение муллы в нарушении этих директив стало еще одним мощным оружием в руках людей, стремившихся сместить своих соперников. По-видимому, мусульмане наиболее нетерпимо относились к тем имамам и муллам, которые сочетали браком беременных женщин или покрывали внебрачные роды. В 1849 г. в Тобольской губернии доносчик обвинил имама Якуба Кулиаметева в сочетании браком беременной женщины. В другом случае в Вятской губернии крестьянин обвинил муллу в том, что тот провел брачные обряды для беременной женщины и затем записал ребенка, родившегося через три месяца, как «законнорожденного»[264].

Общины мечетей также избирательно доносили на своих имамов в связи с бракосочетанием мусульман, не достигших минимального брачного возраста (восемнадцать лет для жениха, шестнадцать для невесты), установленного в 1841 г. В течение всего XIX в. ОМДС получало донесения о том, что имамы и родственники все еще устраивают браки между несовершеннолетними детьми[265]. Как и в христианских и еврейских общинах, многие мусульмане отрицали минимальный возраст, установленный царской бюрократией; и как и в этих других группах, находились сочувствующие клирики, готовые подвергнуть себя риску доноса и уголовного преследования за совершение церемонии.

Родительская власть также вызывала споры. Родители полагали, что шариат дал им определенные права, подтвержденные исламскими учеными, которые участвовали в создании голицынского проекта 1820‐х гг. и имперского законодательства 1834 г., и обращались в исламские суды и ОМДС, чтобы дисциплинировать детей. Дети в свою очередь прошениями добивались права самим выбирать брачных партнеров – эта позиция иногда опиралась на инструкции муфтия Сулейманова, согласно которым требовалось только согласие невесты. В 1843 г. Зулейха Ахтямова из деревни Сибаево написала в ОМДС, протестуя против «самое гибельное положение» из‐за брачного сговора между ней и мусульманским чиновником Ядмиром Чурамановым. В 1857 г. Марьям Зубаирова также искала защиты ОМДС от своего отца и выбранного им жениха; она даже ездила в Уфу со своим собственным избранником Салимгареем Ибрагимовым и предстала перед членами ОМДС. В обоих случаях исламская иерархия аннулировала волю родителей и поддержала право этих женщин выйти замуж по своему выбору. ОМДС также поддержало казашку из-под города Петропавловска, обратившуюся в 1849 г. с жалобой на то, что, хотя она заключила брачный контракт со своим женихом, отец собирался выдать ее за другого мужчину. Женщина из башкирской деревни в Уфимском уезде по имени Гайнифура Сулейманова попросила ОМДС повлиять на муллу, который отказался сочетать ее браком с «избранным женихом Зиатдином Шарафутдиновым». Сулеймановой удалось убедить муллу совершить бракосочетание вопреки воле отца. Последний лично прибыл в Уфу и выразил в ОМДС протест в отношении муллы, который совершил бракосочетание против отцовской воли и, с его точки зрения, «вопреки шариату и закону»[266].

Такие родители считали, что Божий закон вкупе с законами империи предоставил им абсолютный контроль над браками в их семьях. Миряне высказывали этот взгляд в самых разных учреждениях. Но исламские ученые из ОМДС возражали на это, ссылаясь на учение ханафитов. В таких случаях ОМДС отдавало приоритет взаимному согласию супругов над родительской властью, хотя статья 2057 уголовного кодекса в иных случаях запрещала брак без одобрения родителей. Резюмируя жалобу отца Сулеймановой, асессор ОМДС объяснял, будто школа Абу Ханифы считает, «что брак действителен и без родительского согласия». Но в данном случае протест несчастного отца был поддержан другим ханафитским принципом. Поскольку жених, Шарафутдинов, имел репутацию конокрада и вора, ОМДС заключило, что «по шариату при неравенстве поведения и состояния брачующихся, отец не только имеет право не согласиться на подобный брак, но даже имеет право просить о разводе». Оно предписало имаму разобрать жалобу отца и расторгнуть брак Сулеймановой. Оно также просило уфимскую губернскую администрацию выдвинуть обвинение против муллы, который сочетал браком Сулейманову, и снять его с должности, заявляя, что он действовал «решительно не согласно как Шариатом, так и с Законами Империи»[267].

Мусульман разделяли также конфликты вокруг внебрачных связей; практика обращения в полицию по таким поводам стала главной особенностью общинной жизни и просуществовала до ХХ в. Мусульманские крестьяне и горожане, как и православные, пристально следили за личной жизнью членов общины. Исламская иерархия получала доносы о неподобающем поведении почти исключительно от соседей и родственников. В 1888 г. из доноса Баграшея Бакиева, который известил ОМДС о «прелюбодейной связи», иерархи узнали, что в городе Енисейске Минлибай Абдукаев живет вне брака с русской солдатской вдовой Анисьей Яковлевой. Когда один мулла провел расследование, то Фетхулла Абдуллин, Ахметхан Сафиянов и еще девятнадцать мусульман из этого города показали, что «он вместе [с ней] в баню и спит на одной постеле», и трижды поклялись «именем Бога», что их обвинения истинны. ОМДС приказало Абдукаеву три недели поститься под руководством муллы[268].

Мусульмане также обращались со своими обвинениями к гражданским властям, как было в случае, разбиравшемся Оренбургской пограничной комиссией в 1849 г. В ходе расследования нападения одного мусульманина на другого некая казашка по фамилии Айзярыкова призналась, что имела «любовную связь» с одним из них. Комиссия запросила инструкций ОМДС, которое ответило, что согласно уголовному кодексу Айзярыкова за свое правонарушение должна совершить «покаяние» под руководством местного имама. ОМДС приказало ей «две недели нести в доме своих родителей или родственников пост а потом при этом имаме и родителях ея… принесть покаяние». Ее любовник Алтаев был приговорен к такому же наказанию. В 1854 г. Казанский уездный суд известил ОМДС об аналогичном случае с участием женщины по фамилии Салгеева, которая также призналась в «блудной связи». ОМДС назначило то же наказание через покаяние, но добавило, что имам должен также руководить родителями или родственниками Салгеевой, чтобы в будущем не позволить ей «до такого поступка себя допущать»[269].

Во многих селах возможности имама привлечь к суду обвиняемых в прелюбодеянии своими силами были ограничены. Кроме того, как обнаружил один муэдзин в Уфимской губернии, обвинения в прелюбодеянии бывало очень трудно доказать. Когда муфтий проигнорировал донос муэдзина, тот в 1879 г. написал жалобу губернатору о «частовременном посещении ахуном Амировым, без всякой надобности, и в ночное время дома соседа моего Багамана Искакова, во время не бытности самого Искакова дома, когда в доме оставались только жена Искакова и 25-тилетняя дочь Искакова Фахриземала».

МВД отклонило жалобу, добавив, что Амиров имеет право привлечь своего обвинителя к суду за «оскорбление» и что доносчик подлежит судебному преследованию за ложный донос. В 1871 г. два имама из Спасского уезда Казанской губернии сообщили ОМДС, что Фатима Валиуллина сошлась с вероотступником Минлибаем Иштугановым. Имамы жаловались, что те жили «как муж с женой», и просили ОМДС «от таковой незаконности их удержать». ОМДС предписало местной полиции расследовать обвинение и «разлучить их от совместного сожительства», если оно подтвердится[270].

Некоторые служители религии были недовольны такими мерами. Они пренебрегали наказанием через покаяние, назначенным уголовным кодексом, и по-прежнему приговаривали к телесному наказанию, якобы на основе шариата. Время от времени всплывали сообщения о мусульманах вроде одного имама, обвиненного Верхнеуральским уездным судом в 1871 г. в том, что он высек женщину березовыми розгами[271]. Возможности клириков по пресечению внебрачных связей, видимо, уменьшились во второй половине века. В 1889 г. одна крымская газета сообщила, что феномен внебрачных связей был неизвестен до конца 1860‐х или начала 1870‐х гг., когда в таких городах, как Казань, Оренбург, Баку и Ташкент, появились мусульманки-проститутки[272].

Благодаря этой схеме инициируемых мирянами судебных процессов мужчины и женщины получили разнообразные возможности по пропаганде своего собственного понимания священного права в противовес притязаниям мусульманских общинных лидеров. При помощи полиции, привлекаемой для исполнения официальных шариатских постановлений, женщины и их родственники приобретали решающее преимущество над мужьями и их родней. Миряне-мужчины также выигрывали от государственной поддержки брачных контрактов в тяжбах против невест, жен и свойственников. В то же время подобные инициативы вызывали и такие реакции со стороны государства, которые постепенно ограничивали тематический спектр исламских дискуссий и разнообразие возможных исходов локальных споров. Обращения мусульман в государственные учреждения выявляли крупные пробелы в знаниях чиновников о природе и содержании исламского права и о его роли в контроле над семьей. Путем консультаций с муфтиями крымской и оренбургской иерархий центральное правительство выносило вердикты по многим делам, которые не могли разрешить местные власти. Эти частные постановления порождали законодательные акты, которыми руководствовались исламские авторитеты при вынесении приговоров, соответствовавших этим стандартам во всех сопоставимых делах.

Со временем законодательные акты и постановления ОМДС вносили изменения в местные исламские юридические практики путем установления обязывающих прецедентов. Как и в «англо-магометанском праве» Британской Индии, эти новые правовые принципы уменьшали свободу клириков и судей адаптировать процесс разрешения споров к местным условиям. Применение стандартизированных правил выносило многие казусы из социального контекста сельской или городской квартальной махаллы, где посредничество основывалось на родственных связях, общинных фракциях и коллективной оценке репутации и статуса тяжущихся сторон и свидетелей[273].

Однако к концу правления Николая I в 1855 г. правительство установило фиксированные стандарты для определения и применения шариатских норм только для небольшого количества специфических казусов. Имперские власти сохраняли зависимость от мусульман, от сельских мулл до муфтиев, при вынесении приговоров, совместимых с ортодоксальной интерпретацией исламского права в широком спектре спорных дел. Чтобы минимизировать эту зависимость от мусульманских авторитетов, государственные власти усилили поиски независимых источников знания об исламе. Начиная с первого русского перевода Корана с латыни, «Алкорана о Магомете, или Закона турецкого» 1716 г., режим поддерживал собирание и изучение текстов о «Востоке» и о религии своих мусульманских подданных. Вклад России в новую европейскую науку востоковедения значительно возрос в начале XIX в., когда правительство стало спонсировать обучение языкам, литературе, истории и философии восточных стран в институтах и на университетских факультетах. К 1830‐м и 1840‐м годам в этих институтах выросли ученые, претендовавшие на то, что разбираются в исламских текстах лучше улемов. Некоторые из них настойчиво пропагандировали свою профессиональную квалификацию, резко критикуя мусульманских религиозных ученых. Они предлагали себя администрации в качестве надежной альтернативы «фанатичному» и своекорыстному мусульманскому духовенству, подчеркивая знание священных текстов, которые, как предполагалось, руководили всеми сторонами жизни мусульман[274].

Мирза Александр Казем-Бек (1802–1870), выходец из знатной шиитской семьи североиранского происхождения, сыграл беспрецедентную роль в интерпретации ислама для государства. В 1821 г. в Астрахани шотландские миссионеры обратили Казем-Бека в христианство, после чего он достиг выдающейся известности как преподаватель языков и ученый одного из важнейших востоковедческих заведений – Казанского университета. Используя полученное в детстве исламское образование и языковые навыки, этот профессор комбинировал свой прежний жизненный опыт с приобретенными европейскими знаниями. В «Журнале Министерства просвещения» в 1836 г. он жаловался на «плачевное состояние просвещения в Азии». Он выражал надежду, что европейские достижения в этой и других сферах «пробудят усыпленные умы Азии», хотя «представители веры магометанской запрещали и запрещают ныне иметь какое-либо сообщение с неверными, учиться их языкам и следоватъ по стопам их, ибо думают, что делами и умом их управляет сатана». Уподобляя этот «фанатизм» европейскому фанатизму VIII или IX в., он призывал российских востоковедов «возбудить любопытство Азии, и одни блистательные деяния их по части востокознания обратят на себя жаждущее внимание азиатцев»[275].

Несмотря на свой энтузиазм относительно востоковедения в России, Казем-Бек и его коллеги с трудом пытались открыть умам чиновников возможности использования этой науки на благо империи. Для практиков этой новой международной науки «мусульманская юриспруденция» стояла на первом месте как практический ключ ко всем аспектам жизни мусульманских подданных. Николай Торнау, бывший чиновник на Кавказе, в труде 1850 г. «Изложение начал мусульманского законоведения» отметил растущий в Европе интерес к этой области. Он предупреждал своих читателей, в том числе Николая I, которому посвятил книгу, о «заботливости, с которою правительства западных держав, имеющих колонии в странах мусульманских, стараются раскрыть и изучить в подробности основныя начала этого законоведения». Он продолжал: «Опыт в управлении этими колониями указал им всю практическую важность элемента, объемлющего сокровенный быт последователей ислама и составляющего основу их народной, общественной и домашней жизни». Опыт службы Торнау в кавказской администрации убедил его «в крайней необходимости иметь полные и достоверные сведения о духовных и гражданских законах мусульман, о законах, кои управляют всем общественным и частным бытом последователей ислама и коими, на основании Свода Российских Законов, они не только судятся между собою, но еще должны быть, в иных случаях, судимы и управляемы правительственными местами и лицами».

Таким образом, Торнау представлял свое «Изложение» как практический справочник по исламскому «гражданскому праву» для администраторов на Кавказе и в других мусульманских регионах. Признавая, что он многим обязан мусульманским ученым Каспийского региона, Торнау предназначал свой справочник в качестве русскоязычного компендиума позитивного права для того, чтобы освободить местные власти от посредничества мусульманских информантов при разборе тяжб в царской полиции и судах[276].

Торнау, как и Казем-Бек, призывал к более тщательной административной и научной проверке судов исламского права на Кавказе. Выступая в соавторстве, эти ученые критиковали официальное невнимание, вследствие которого мусульманские клирики приобрели широкую автономию в применении исламского права. Они утверждали, что «правительство обязано знать те законоположения по коим управляются в духовном отношении несколько миллионов его подданных». На обвинения, что предлагаемый надзор нарушит принципы терпимости, они возражали: «Желание знать эти законы не есть вмешательство в дела духовные, и если правительство до сих пор не считало такое знание нужным, то думаем, что в этом была политическая с его стороны ошибка»[277].

Санкт-Петербург так и не реализовал конкретных рекомендаций этого предложения, но чиновники МВД вскоре усвоили более общий взгляд Казем-Бека на важность исламского права для государства. В конце 1849 г. Казем-Бек перешел с преподавательской должности в Казани на другую в Санкт-Петербургском университете и стал работать за кулисами министерства, резюмируя исламские правовые казусы, присылаемые на апелляцию в столицу. И в своей научной работе, и в отчетах министру внутренних дел он постоянно критиковал беспорядок и произвол, искажавшие правовую мысль мусульманских ученых, а значит, и курировавших их работу чиновников. В 1845 г. в своей первой крупной публикации Казем-Бек назвал рост числа противоречий в правовых текстах одной из главных причин этого беспорядка. При подготовке к изданию хорошо известного трактата, основанного на «Хидайя», компендиуме ханафитского права XII в., он столкнулся с крайними трудностями в поисках «вернейшей» копии рукописи. Отмечая «чрезвычайную щекотливость предприятия» и опасаясь «проклятия улемов и факиров», он старался, чтобы его «издание было вернейшее, очищенное от значительных прибавлений и пропусков, без которых, как откровенно признавались здешние улемы, они не видали ни одной такой рукописи». Публикация текста тоже встретила затруднения, потому что, по утверждению Казем-Бека, из‐за жалкого состояния мусульманской печати в Казани много работ вышло с «грубыми ошибками и значительными опущениями»[278].

В работе Казем-Бека над этим трактатом отразилось и его презрение к тому, что он воспринимал как невежество мусульманских ученых, и стремление снабдить администрацию справочниками по исламскому праву, сопоставимыми с теми, что использовали другие европейские державы. Сомневаясь в ученой квалификации улема своего времени, Казем-Бек перекладывал задачу определения правильности применения шариата на плечи государства. Он отмечал: «Всякий законодатель, приступая к великому делу составления законов, всегда соображается с обычаями края, с духом и наклонностями народа, с его верою и даже суеверием; иначе бы он не мог провести те мысли, на которых он желал устроить свою политику благосостояния народа»[279]. С этой точки зрения сами мусульмане изменили этому принципу, отступив от строгости своего собственного религиозного права. Поэтому он выступал за то, чтобы царские чиновники и ученые непосредственно обращались к основополагающим текстам исламской юриспруденции.

В Санкт-Петербурге Казем-Бек посвятил большую часть своей научной деятельности отбору и разъяснению исламских текстов по гражданско-правовым темам, например наследование. Его работа должна была позволить самим администраторам «извлечь из них желаемую истину» во благо тяжущихся мусульман, ищущих правосудия у государства. Но та «желаемая истина», которую Казем-Бек извлекал из этих текстов в столичных библиотеках, в существенных аспектах отличалась от местных практик, воззрений на шариат и общей дискреции судей, укорененных в общинах. Отношение Казем-Бека к этим работам весьма напоминало отношение британцев того времени, которые, как показал Майкл Андерсон, смотрели на эти тексты как на «непререкаемые кодексы, а не отдельные комментарии внутри широкого спектра ученых дискуссий»[280].

Как и прежние российские интерпретаторы ислама, Казем-Бек считал османскую версию исламского права нормативной для всех суннитских мусульман во всех странах. Торнау в своем «Изложении» скомпилировал нормы позитивного права по вопросам вроде развода и наследования, используя как европейскую востоковедческую литературу, так и исламские источники. Торнау отметил сильное влияние более доступных шиитских источников с Кавказа, но представил свою работу как универсально применимую для мусульман во всех областях и даже в других странах[281]. Казем-Бек же настаивал на строгом следовании ханафитской правовой школе, преобладавшей в Османской империи, поскольку ее предпочитали и султаны, и сунниты Российской империи. Но концепция обязательности следования основополагающим авторитетам ханафитской школы привела его к конфликту с мусульманскими учеными и внутри, и вне поддерживаемой государством исламской иерархии.

В 1850–1860‐х гг. роль консультанта при МВД дала Казем-Беку беспрецедентную возможность оставить свой след в исламской интерпретации права. Действуя из‐за кулис через учреждения министерства, он стремился внедрить свое представление о стандартизированной и однородной ханафитской ортодоксии. В секретном обзоре дел уфимской и крымской иерархий он подтвердил точку зрения, сформировавшуюся у него в ходе прежних исследований: и мусульманские ученые, и миряне отступили от норм, установленных авторитетными ханафитскими текстами. Улемы и местные чиновники нарушали правила судебной процедуры и изучения улик, установленные шариатом, и даже муфтии и другие ученые выносили приговоры, полные ошибок в интерпретации. Противоречия были повсеместны. ОМДС не видело разницы между судьями исламских судов и другими должностями. Казем-Бек отметил, что в делах исламского права судили ученые с титулом ахунда, а в Крыму эту функцию исполняли кадии. Отходя от османской практики, этих судей выбирали не светские правители областей, а другие ученые. Юрисдикции государственного и религиозного права не были ясно отграничены, и ОМДС не могло определить основные функции служителей ислама.

Казем-Бек критиковал среду, в которой существовали разные виды неформального посредничества и где дискреция местных судей и других влиятельных лиц порождала решения, различавшиеся в разных местах. К этим отступлениям добавлялись еще и обычаи, по-видимому, не соответствовавшие его взгляду на ханафитскую ортодоксию. Прошения женщин свидетельствовали о том, что клирики сговаривались с мужьями и свойственниками, чтобы лишить вдов и наследников имущества и других прав, данных исламскими законами. Выступая на страже государственной заинтересованности в правильном применении шариата, Казем-Бек тщательно проверял решения, вынесенные официальной исламской иерархией, чтобы убедиться в их соответствии имперским законам.

Одна тяжба об отцовстве в городе Казани демонстрирует, каким образом столичное стремление к однородной интерпретации, основанной на ограниченном каноне ханафитских руководств, формировало повседневную жизнь мусульманских подданных. В 1849 г. Хабиб-Замала Мусина обратилась в ОМДС с просьбой о вмешательстве в тяжбу об отцовстве. Она просила, чтобы ее дочь, родившаяся годом раньше, была признана законным ребенком и наследницей Галия Мунасыпова. Когда старший клирик провел расследование, Мусина заявила, что в присутствии двух свидетелей вышла замуж за Мунасыпова, который, по ее словам, поселил ее в одну квартиру, «водил с собою в баню», а затем послал ей двадцать копеек на прививку для ребенка, который вскоре появился на свет. Следователи также допросили муэдзина, который сделал запись о рождении в метрической книге, но не знал, кто отец и была ли Мусина замужем. Мунасыпов отказался признать показания четырех свидетелей, подтвердивших историю Мусиной, и сослался на царский закон о лжесвидетельстве. Тем не менее ОМДС постановило, что брак в какой-то форме был заключен; оно предписало казанской полиции довести до сведения сторон его решение о признании ребенка законной дочерью и наследницей Мунасыпова[282].

Мунасыпов продолжал настаивать, что не является отцом девочки; он обратился в МВД и подал жалобу на ОМДС. Когда Министерство запросило мнение Казем-Бека, тот резко раскритиковал постановление муфтия. Он заявил, что, во-первых, ссылки муфтия на сборники исламских правовых постановлений «Фатава аль-Хиндийя» и «Казы-Хан» не соответствуют данному типу тяжб. Во-вторых, ОМДС отступило от исламского права, расследовав дело без усердия и положившись на противоречивые и неполные показания свидетелей. Одни показания показались ему ненадежными, другие ОМДС не смогло отнести к конкретному месту[283].

Резюмируя комментарий Казем-Бека и детали казуса, министр С. С. Ланской согласился с ученым и заключил, что ОМДС нарушило не только имперский закон. В адресованной ОМДС записке от марта 1857 г. министр объяснил, что «законность Магометанского брака обусловлена, наравне с браками прочих исповеданий, запискою оного духовным лицом, по установленной форме, в метрические книги». Он также напомнил ОМДС, что согласно правилам муфтия Сулейманова «запрещено строго сочетаться браком мимо приходских имамов». Кроме того, он предупреждал, что эта форма брака, особенно когда она не оформлена письменно, «по общим государственным постановлениям и правилам самого Магометанского закона, не достаточен для законного супружества». Ланской заключал, что ОМДС приняло это решение «с явными отступлениями не только от правил Магометанского закона, но и от общих Государственных постановлений, где со всею ясностью определены условия законности брака и рождаемых детей»[284].

В других делах авторитет Казем-Бека в бракоразводной области иногда эффективно ограничивал мирские инициативы и поддерживал государственные исламские учреждения. Он часто подкреплял постановления оренбургского муфтия и ОМДС против мирян, заявлявших, что эти учреждения заблуждаются в своей интерпретации шариата. В то время, когда многие юристы стремились реформировать патриархальную русскую семью, а европейцы планировали «цивилизовать» семейные отношения колониальных подданных, Казем-Бек и его покровители в Министерстве внутренних дел препятствовали отходу от нарождающейся ханафитской ортодоксии, даже когда она шла на пользу женщинам.

Этот подход ярко проявился в одном казусе в Крыму. В 1859 г. мусульманин по имени Барюч покинул свой дом в Феодосийском уезде и разорвал все связи со своей беременной женой. Он исчез на девять лет, но вернулся в 1868 г. и обнаружил, что его жена Кендже-хан вышла замуж за другого. Барюч не смог убедить ее вернуться к нему и обратился к судье исламского суда (кадию), требуя возвращения жены и расторжения ее брака с Зеврией Аджи Мамбет-оглу. Кади постановил, что, согласно шариату, возвращение Барюча аннулировало второй брак Кендже-хан, и приказал ей вернуться к первому мужу. Она отказалась и апеллировала к мусульманской духовной администрации Тавриды, требуя отмены решения кадия.

Когда это учреждение приняло сторону кадия и отклонило ее апелляцию, Кендже-хан обратилась к губернатору Григорию Жуковскому. Однако тот не решился ни утвердить, ни отменить решение поддерживаемых государством мусульманских властей[285]. Обстоятельства дела не позволяли ему уверенно санкционировать данную интерпретацию исламского закона авторитетом имперского указа. Но Кендже-хан упорствовала в своем отказе принять решение кадия.

В июле 1868 г. она даже решила обратиться с прошением к Александру II. В прошении, переведенном нотариусом (с татарского на русский) и записанном с ее устных показаний, она объясняла, почему отказалась выполнить приказ о возвращении к первому мужу. «Потеряв совершенную надежду на возвращение мужа Барюча и оставшись от него с ребенком без средств к существованию, я для того, чтобы не умереть голодною смертью, решила вступить в новый брак». Она отказалась возобновить супружеские отношения с первым мужем не только потому, что он оставил ее с ребенком жить в нищете. После рождения двух детей от нового мужа, она утверждала: «Теперь уже трудно отдать сердце, супружескую любовь и нежность тому, которого я ненавижу и который не умел ценить преданности и расположенности моей к нему оставил меня без призрения». Она продолжала: «Хотя исламская иерархия приказала отобрать меня согласно шариату… не знаю, но мне кажется, что в деле подобного рода играет главную роль закон природы, которого трудно преодолеть а потому, по всем сим обстоятельствам и еще потому, что в донесении Феодосийского Уездного Кадия Магометанскому Духовному Правлению не сказано ни слова о моем показании, иначе бы и Духовное Правление я полагаю не решилось бы делать такого распоряжения». В конце прошения она предупреждала, что если решение не будет пересмотрено (и поскольку «я совершенно не желаю идти к нему»), «за последствия в случае отобрания меня не ручаюсь»[286].

Упирая на «закон природы» и «супружескую любовь», похоже, не без подсказки нотариуса или других опытных судейских, Кендже-хан, видимо, составила свое прошение с апелляцией к новым реформистским чувствам тех чиновников, что стремились повысить статус женщины в браке. Но эта стратегия не убедила профессора Казем-Бека. В деле Кендже-хан и многих других этот ученый старался сопоставить судебные решения со строгой ортодоксией, которую выявлял в правовых руководствах и сборниках, а не с более «гуманным» гражданским правом или концептами вроде «равноправие и добросовестность», которыми руководствовались британские судьи в англо-магометанских судах. Он сделал вывод, что исламское право разрешает женщине выходить замуж вторично, только если честные свидетели подтвердили, что первый муж умер: «татарку Кендже Хан следует возвратить первому ея мужу».

МВД поручило полиции провести в жизнь представление Казем-Бека об исламской ортодоксии и издало приказ о том, чтобы забрать Кендже-хан (и ее детей) от Мамбет-оглу и отконвоировать в дом Барюча, где она была обязана вернуться к супружеской жизни с ним[287].

Похожий случай имел место в Уфимском уезде, где в декабре 1860 г. башкирка по фамилии Шагимарданова попросила, чтобы ОМДС расторгло ее брак. Она жаловалась, что ее муж Габдулвалиев не заплатил брачный выкуп. Кроме того, она заявляла, что он «укорил ее в распутной жизни» и «ругает непозволительною бранью мать ея». Шагимарданова и ее семья заявляли, что эти факты в совокупности дают основание для развода по исламскому праву. После расследования земским судом ОМДС приказало начальнику Десятого Башкирского картона вернуть Шагимарданову мужу. Оно сделало вывод, что «по шариату и 103 ст. Х т. 1 п., супруги должны жить вместе». Оно добавляло, что обвинения жены не дают достаточных оснований для расторжения брака, но отмечало, что заявления о неуплате калыма следует расследовать «приходским духовенством», согласно 1211‐й статье 11‐го тома «Свода законов», а соответствующий местный суд должен разобрать обвинения в «личные обиды». Оно приказало Габдулвалиеву выплатить полагающийся жене остаток калыма и наставило его жить с ней «мирно» и без «притеснений», «под опасением в противном случае ответственности по шариату»[288].

Однако Шагимарданова и ее родственники отказались принять это решение и апеллировали к оренбургскому губернатору. Когда тот обратился за указаниями в Департамент духовных дел иностранных исповеданий, его директор запросил мнение Казем-Бека. Профессор объяснил, что по исламскому праву женщина не имеет права требовать развода от мужа из‐за неуплаты калыма, брани в ее адрес или адрес матери или обвинений в распутной жизни. Однако он отметил, что, согласно шариату, она имеет право искать удовлетворения в случае неуплаты брачного выкупа. Казем-Бек продолжал, что если муж назвал ее «прелюбодейкою», она имеет право жаловаться на него местным властям. Он добавил, что такая жалоба может быть заслушана на основе статьи уголовного кодекса «за ложное обвинение» или, согласно исламскому праву, на основе «уложения о Леане, т. е. обоюдной между мужем и женою пятикратной клятве, Шариатом положенной, после чего воспоследует расторжение брака навсегда»[289]. С учетом обстоятельств данного дела Казем-Бек заключил, что ОМДС действовало в согласии с исламским правом. В 1864 г. министр внутренних дел П. А. Валуев набросал письмо, используя термины непосредственно из отчета Казем-Бека, для утверждения решения ОМДС как «совершенно правильного» в случае Шагимардановой.

Отец женщины все равно отвергал это постановление. В прошении на имя Валуева от августа 1865 г. Шагимардан Абдушахманов объяснял, что зять жестоко обращался с его дочерью и обвинял ее в безнравственности, что «по закону нашей религии расторгнул сам брак по смыслу Алкорана именно: Сюряй-Нур». Он утверждал, что в этой суре устанавливалось правило: «Ежели кто коснется с обидными словами в отношении личности жены, а тем более ее поведения тогда брак расторгается. Слова Святой Сюряй Нур подтверждает и тогда кто бы осмелился порочить мать ее… Эти слова священного закона оскорбительные в отношении моей жены и дочери поставляют меня в смелость покорнейше просить Ваше Высокопревосходительство приказать обследовать это дело и по религии нашей дать дочери моей развод»[290].

Расширительная интерпретация отцом этого фрагмента Корана как защищающего честь его жены и дочери не прошла в имперской канцелярии, где преобладала новая европейская «наука» интерпретации исламских текстов.

Заявления Абдушахманова о «словах священного закона» явно не соответствовали высоте престижа, которым пользовались востоковедческие дисциплины. Казем-Бек и другие ученые стали для государства еще одним инструментом по надзору и коррекции деятельности официальной исламской иерархии. Научное знание представляло альтернативу исламским ученым, в чьей неподкупности сомневались царские бюрократы, и в то же время, по мнению властей, давало гарантию ортодоксальности интерпретации ислама в империи.

Хотя Шагимардановой и ее отцу не удалось получить государственную поддержку своих взглядов на роль исламской традиции в освящении чести своей семьи, другие люди продолжали использовать многочисленные каналы апелляции, доступные мусульманам-мирянам, в конкурентной борьбе за интерпретацию исламского права и традиции. МВД по-прежнему стремилось найти нечто полезное в ортодоксальном ханафитском семейном праве, несмотря на то что во второй половине XIX в. православная церковь и светские власти усилили нападки на связь государства с мусульманской семьей и делами мусульманского духовенства[291].

Семья как область совместных ожиданий и арена государственного вмешательства, требуемого самими мусульманами, демонстрирует важнейшие связи между царским государственным строительством и религиозными конфликтами. Стремление к разрешению споров внутри этих сообществ связывало родственные противоречия между членами семьи и их соседями с деятельностью государства. Тяжущиеся стороны играли одну из главных ролей в развитии процедуры апелляции – важном новшестве в исламской правовой традиции региона. Эта иерархическая апелляционная система связывала семейные споры с местными судами, центральными министерствами и самим царем. Благодаря ей борьба за шариат сделала мусульманских подданных более зависимыми от режима, чем когда-либо прежде.

Проблема установления мусульманского семейного порядка, полезного для империи и угодного Богу, свела вместе государство и его подданных-мусульман. Эти условия содействовали интеграции мусульманских народов в институциональную жизнь империи, хотя и не принесли того порядка, который представляли себе царские и мусульманские элиты. Механизмы апелляции, созданные режимом во имя защиты мусульман-мирян от злоупотреблений клириков, превратили государственные институты в новые арены дискуссий об ортодоксальном исламе и в ключевые фигуры для его дефиниции. Для мусульманских подданных имперские учреждения стали незаменимыми ресурсами в постоянном переопределении и переинтерпретации исламской традиции и идентичности. Поиски внешнего инструмента разрешения семейных споров породили тактические коалиции во имя «ортодоксального» ислама.

Однако результаты таких альянсов не всегда были вполне предсказуемы. Споры между мусульманами заставляли царских чиновников и институты выступать посредниками в этих конфликтах. Они вовлекали российское чиновничество в мусульманские религиозные и семейные дела, несмотря на то что государство провозгласило целью разделение гражданской и исламской юрисдикции. Эти взаимодействия порождали изменчивые альянсы с клириками и мирянами, принося некоторым юридические победы, но всем – проникновение государства в махаллу. Когда режим посредством судебного разрешения таких споров приобрел себе точку опоры в мусульманских общинах, эти процессы показали, что возможность вмешиваться в семейную жизнь мусульманского населения опирается на исламское право.

В середине века миряне представляли собой незаменимый элемент внутриимперской конкуренции за исламский авторитет, но теперь к ним присоединилась новая группа акторов. Охрана исламской морали в деревнях и городах, где жили мусульмане, лежала на полицейской власти. В то же время высший авторитет в разрешении исламских правовых конфликтов все чаще оказывался в Петербурге. Это положение дел порой ослабляло влияние ОМДС и местных исламских лидеров, хотя давало возможность свежего судейского взгляда для сторон, потерпевших поражение в местных судах.

К 1850‐м гг. МВД и его ученые-востоковеды регулярно вмешивались в семейные конфликты и пересматривали решения ОМДС. В следующем десятилетии им удалось назначить оренбургским муфтием знатного мусульманина Салимгарея Тевкелева (в должности с 1865 по 1885 г.), а не уважаемого исламского ученого[292]. Этот выбор был кульминацией антиклерикального поворота в политике в отношении ислама и еще более ослабил позиции исламской иерархии против петербургских экспертов. При управлении этой огромной империей научный анализ текстов – желательно немусульманскими специалистами – как казалось, предоставлял более аутентичное руководство в соответствии с якобы фиксированными исламскими кодексами, нежели мусульманские посредники, которые, в конце концов, с трудом могли согласиться друг с другом. Поэтому режим оставался привязан к исламскому праву как необходимой форме дисциплины для мусульманской семьи. Шариат по-прежнему служил незаменимым столпом империи, хотя и хорошо скрытым от европейского взгляда.

Через регламентацию мусульманской семьи царский режим придал импульс новому пониманию исламской традиции. Бюрократия, неудовлетворенная противоречивыми заключениями разных посредников, искала источники, в которых шариат проявился бы не как гибкая система этических и моральных запретов, а как жесткий кодекс законов, который имперские власти могли бы применять без помощи мусульманских информантов. Взаимодействия между тяжущимися сторонами и бюрократией породили более однородный и упорядоченный ханафитский легализм, разработанный экспертами-востоковедами на основе небольшого набора текстов. Через него полицейская власть распространялась на общины мечетей с подачи клириков и тяжущихся сторон, которые успешно апеллировали к такому представлению о законе. Этот новый упор на определенность письменно зафиксированных норм привел к обескураживающим результатам. Переопределение «аутентично исламского» в терминах из ограниченной выборки текстов и фиксированных правил подняло вопросы о религиозности тех подданных царя, кто понимал религию по-другому, и даже требовало пересмотра первоначальной точки зрения Екатерины Великой на неспокойный восточный фронтир.

В этой главе мы исследуем завоевание степей к востоку от оренбургского фронтира как поворотный момент имперской политики в отношении ислама. Начиная с 1730‐х гг. некоторые элиты трех казахских племенных конфедераций или орд, населявших степи к северу от Каспия, приносили клятвы верности России именем исламской религии. С конца XVIII в. режим поддерживал распространение ислама среди этих кочевников. Екатерина понимала, что казахи следуют исламу не так, как татары на Волге, но была убеждена, что при регулярном доступе к мечетям и исламским школам и при помощи татар они могут перейти к более «цивилизованному» образу жизни и обратиться к торговле, земледелию и упорядоченному монотеизму[293]. Императрица сделала ставку на то, что покровительство исламу в конечном счете преобразит степь, превратит скотоводов в крестьян, а разбойников – в местных ремесленников и торговцев. Но культивирование ислама было главным элементом политики степного фронтира лишь до тех пор, пока цари не установили полный контроль над регионом. После этого степные народы, увиденные сквозь призму развивающейся ханафитской ортодоксии, предстали в ином свете. Их религия, насколько ее можно было выявить в соответствии с новыми критериями, едва напоминала религию других мусульманских народов империи. И здесь режим столкнулся еще с одной трудностью. Подобно Униатской церкви, которую император Павел (годы правления 1796–1801) отверг, назвав якобы «ни рыбой ни мясом», религия кочевых казахов с трудом укладывалась в классификационные схемы имперских властей. Был ли режим обязан терпимо относиться к религии, чуждой этим людям? Дошла ли терпимость в степи до такой степени, что в ислам вредительски обратили те народы, которые могли бы стать христианами?

Имперская экспансия в XIX в. придала новый облик многовековой истории контактов России со степью. По мере того как царские войска в 1840–1850‐х гг. продвигали линию крепостей от Оренбурга и Омска в направлении реки Сырдарьи в Трансоксиане, государство начало брать на себя ответственность за управление кочевыми народами степи. Распространение царской власти на пастбищные земли казахов привело в степи казаков, солдат, славян-поселенцев и администраторов вроде того чиновника, что изображен на ил. 5 в окружении своей семьи и знатных казахов на фоне кочевнической юрты. Казахи, ранее разделенные на три конфедерации, ныне оказались под управлением оренбургского генерал-губернатора, сибирских властей и Кокандского ханства, которое расширялось на север из густонаселенных Ферганской и Сырдарьинской долин. В 1860‐х гг. русские, продолжая наступать, привели под власть царя около двух с половиной миллионов казахов. С приходом русских администраторов и поселенцев в степи начался смутный период. Природные катаклизмы – например, засухи и катастрофические бури – усиливали конкуренцию за доступ к пастбищным землям. Казахи боролись за выживание в этих тяжелых условиях; многие из них были вынуждены отказаться от скотоводства и осесть на земле. Отношения с русскими тоже были напряженными. Хаотичная колонизация, кое-как управляемая администраторами, привела многих казахов на грань выживания. Семьи элиты приспосабливались лучше других, и сыновья знатных лиц получали доступ к российским учебным заведениям. В то же время для многих казахов на кону стояло нечто большее, чем их стада и пастбища. Религиозные споры стали еще одной чертой степного мира, перевернутого с ног на голову из‐за вхождения в империю[294].

По мере того как чиновники брали на себя прямое управление этими территориями, отношение к исламу в степи переосмысливалось. Во второй четверти XIX в. они начали сомневаться в фундаментальных положениях екатерининской политики. Во-первых, имперские этнографы и казахские информанты возбудили сомнения в принадлежности кочевников к исламу. Они заявляли, что государство ошиблось, распространяя эту веру среди людей, которые совершенно не понимали религии или только слегка симпатизировали исламу. Многие из этих же наблюдателей призывали государство поддерживать обращение казахов в христианство, а не в ислам. Во-вторых, те чиновники, что были связаны и с казахами, и с мусульманами оренбургского и поволжского регионов, пришли к выводу, что екатерининская политика в отношении к исламу как бастиону государства была ошибочна.

Царские власти не прекратили поддержки исламских учреждений на всей территории империи, но пересмотрели политику религиозной терпимости в степи. Они начали рассматривать казахов как особый случай, отличая их как от мусульман соседнего оренбургского региона, так и от оседлого мусульманского населения Центральной Азии. Однажды придя к убеждению, что казахи – не настоящие мусульмане, власти стали думать о том, чтобы присвоить казахскому обычному праву (адат) и клановым старейшинам, которые его осуществляли, многие из тех же функций, которые повсеместно присваивались шариату и мусульманским клирикам. Эти новые административные идеи также находили резонанс на Северном Кавказе, где царское правительство в 1860‐х гг. наконец победило горцев и установило административный контроль. Там власти тоже воспользовались возможностью применять вместо шариата якобы светские обычаи для связи между местными общинами и царской администрацией[295].

Власти столкнулись в степи с сообществами, глубоко разделенными из‐за вопросов религиозной идентичности. В некоторых контекстах казахи считали себя мусульманами, но улемы за пределами степи и даже некоторые из казахов критиковали неоседлый образ жизни, который не позволял кочевникам строить свои собственные мечети и школы. С точки зрения критиков, они пренебрегали молитвами, образованием, постами, паломничеством и другими обязанностями мусульманина. Многие муллы считали, что казахи как народ крайне нуждаются в обучении строгому соблюдению тех норм шариата, что были объявлены ортодоксальными в медресе Поволжья и Трансоксианы.

Царские чиновники, выслушивая противоречивые заявления самих казахов о своей религиозной идентичности, становились на сторону тех из них, что мыслили сходно с ними и разделяли их цель – увод казахов от ислама. С середины века государство стало главным участником шедшей среди казахов борьбы между сторонниками шариата и хранителями обычая, адата. Некоторые русскоязычные казахи защищали ислам как инструмент «просвещения» степи; другие сомневались, что направленные Екатериной татарские учителя и миссионеры способны исполнить ее цель – цивилизовать кочевников. Казахи, отвергавшие ислам и татарское влияние, стали союзниками администраторов, которые стремились установить свой собственный авторитет в области регламентации повседневной жизни в степи. Местные администраторы в союзе с этими казахскими информантами и поддерживавшими их фракциями казахских старейшин выступали за государственную поддержку светского обычного права вместо шариата как более надежную и полезную альтернативу опоре на мусульманских служителей религии. В то же время режим взял на себя роль регулятора обычного права, связав должность судьи (бия) с государственной администрацией. Чиновники курировали выборы и назначения на должности, подтверждали или отменяли решения этих судей. С 1860‐х гг. власти начали серьезно вмешиваться в дела этих сообществ. Они часто определяли исход борьбы, поддерживая тех старейшин, кто выступал против мулл и их призывов подчиниться исламским законам.

Инкорпорация казахов в империю заставила заново провести границы религиозной терпимости. Царские законы предоставили неправославным общинам «свободу вероисповедания», включая право организовывать брачные и семейные дела согласно правилам своих религий. Но в степи местные власти затруднили казахам применение исламского права и жестко ограничили доступ к муллам и святым как из Волго-Уральского региона, так и из Трансоксианы. Между 1850‐ми и 1860‐ми гг. власти пытались подавить трансрегиональные религиозные контакты, но не отказались публично от основных принципов веротерпимости, продолжая ценить ее как инструмент влияния в соседних мусульманских регионах. Кроме того, в заботе об имперском порядке власти опасались столкновений, которые мог бы спровоцировать открытый отказ от веротерпимости.

Губернаторы дискредитировали общие положения о веротерпимости, издавая административные указы о закрытии мечетей и школ. Но тем самым они лишали себя управленческого аппарата, который шел рука об руку с веротерпимостью в остальных частях империи. Их отношение к религиозным учреждениям и мусульманским структурам на этой территории затрудняло формирование связей между мусульманами и государством. К концу века эти административные меры привели к отчуждению и казахских элит, и простых людей. В ответ они вместе с мусульманами всей империи все громче требовали предоставить им законные права, включая доступ к мечетям, исламским школам и возможность жить согласно шариату. Эта политика вкупе с колонизацией казахских пастбищных земель славянскими поселенцами ослабляла локальные позиции режима и дестабилизировала его власть в степи[296]. Опасаясь беспорядков и неконтролируемой деятельности мусульманских клириков, на рубеже веков правительство возвратилось, но лишь частично, к политике, объединявшей веротерпимость с иерархическим контролем.

Проблемы России в степи напоминали те, что вставали перед другими модернизировавшимися государствами при столкновении с кочевым населением. С конца XVIII по середину XIX в. царское государство действовало примерно так же, как его мусульманские соперники. В Османской империи и, позже, в Афганистане централизованные режимы ограничивали автономию кочевых сообществ. Они вводили налоги и воинские повинности и содействовали оседлому земледелию. Экспансия официально поддерживаемых религиозных учреждений – то, что османский администратор Осман Нури Паша назвал «цивилизующей оградой шариата», – играла принципиальную роль в проникновении государства в автономные племенные зоны[297].

Применение правовых норм, разработанных официальной религиозной элитой в этих странах, как и в степях к северу от Каспия, основывалось на претензиях на религиозную ортодоксию и аутентичность. Казахи, как и кабилы Северной Африки, считались у своих мусульманских соседей несовершенными мусульманами (а в этнографической литературе эпохи модерна считали таковыми и сами себя)[298]. Эти представления сформировали французскую, британскую и российскую колониальную политику поддержки светских племенных «обычаев» против исламского права, но их нельзя воспринимать буквально как свидетельство нерелигиозности или неблагочестия казахов[299]. Споры о религии казахов скорее выявляют господство более узкого понимания исламской ортодоксии в умах этнографов, чиновников, информаторов государства и посредников. На практике эти нормативные понятия не всегда получали государственную поддержку. Не мешали они и религиозным изменениям и непрерывному развитию специфически казахских мусульманских идентичностей. Как показал Аллен Франк, казахи под российским правлением в XIX в. пережили нечто вроде «исламской трансформации»[300]. Знатные казахи инициировали контакты с мусульманскими учеными из соседних регионов и нанимали их учителями к своим детям. Казахские родители посылали детей в региональные центры исламского образования и благочестия – такие, как Семипалатинск и Петропавловск, или в медресе в Каргалы, Астрахани и Троицке. Они читали исламскую литературу, в том числе поэтические сочинения о жизни крупных исламских деятелей, опубликованные в недорогих изданиях в Казани и Оренбурге. Многие даже начали переписывать свои родословные, заменяя немусульманских предков мусульманскими. Несмотря на споры между царскими чиновниками и изменения в политике, в конце XIX и начале ХХ в. Pax Russica по-прежнему поддерживал условия, благоприятные для распространения в степи новых форм исламского благочестия.

При Екатерине государственные элиты ассоциировали ислам с цивилизованностью. В рамках ее планов по умиротворению юго-восточного пограничья государство поддерживало строительство мечетей и исламских школ с татарскими учителями[301]. Организация учреждений, связанных с монотеистической и космополитической религией, как казалось, давала экономный и просвещенный способ посадить казахов на землю и цивилизовать. Культивирование ислама должно было не только блокировать влияние османского султана, но и отвратить казахов от угона скота и пленников у других беспокойных подданных на пограничье, включая башкир, калмыков и русских.

При помощи мечетей и школ имперское правление должно было «вселять в них [казахов] людкость и лучшее обхождение»[302]. К агентам имперского правления относились служители религии, набранные в городах и селах Поволжья и Оренбургского края, включая первого муфтия ОМДС. Режим призывал своих мусульманских подданных показать казахам блага трудолюбивой и нравственной жизни под покровительством царя. Но казахи были не только пассивными объектами имперской стратегии исламизации. С конца XVIII в. они обращались к российским властям с просьбами разрешить мусульманам из Поволжья и Оренбургского края жить у них в качестве религиозных ученых[303].

Екатерина выражала уверенность, что новые мечети должны привлечь «и прочих в близости кочующих или обитающих к границам нашим». Она предполагала, что культивирование ислама «может послужить со временем способом к воздержанию их от своевольств лучше всяких строгих мер». Императрица также предлагала строить рядом с мечетями «Татарские школы по примеру Казанских» и караван-сараи, которые должны были приобрести облик «как то пристойнее» после строительства каменных оград вокруг них. Согласно этому плану, будущие мечети следовало строить в наиболее доступных местах и рассчитывать на вместимость 1500 человек. Она одобрила предложение местного губернатора Осипа Игельстрома назначать мулл «из Казанских Татар людей надежных» в «разные роды Киргизские» в качестве способа насадить «верность к нам и к удалению их от набегов и хищничества в границах наших». В следующем году Екатерина назвала «весьма полезным и нужным» план разделить степь на три части, и в каждой построить города, и «для главнейших их родов мечетей, школ и гостинных двор»[304].

Александр I продолжил политику Екатерины в отношении к исламу как к средству превратить казахов в подданных империи. Главную роль играли указные муллы и другие официальные носители религиозного образования и благочестия. Ученые и купцы из Каргалы, татарского села под Оренбургом, давали имперскому режиму множество посредников. На пограничных торговых пунктах и казахских кочевых стойбищах эти татары служили переводчиками для чиновников, регистрировали различные транзакции, выступали арбитрами в спорах между казахами и русскими и вели дипломатические переговоры[305]. Оренбургский муфтий в Уфе выпустил около дюжины фетв с призывами к мусульманам заниматься земледелием. Важнейшим для царских властей было то, что указные имамы вроде Мухаммеда Мухамедова приводили к присяге на Коране казахских старейшин, тем самым делая их «верными подданными» царя[306].

Царская стратегия принесла плоды в начале XIX в., когда чингизидский хан по имени Букей с несколькими тысячами кибиток выехал из одной из казахских племенных конфедераций, Малой Орды, и поселился в нижнем течении Волги и Урала; многие его люди занялись там «полезной» деятельностью вроде торговли и земледелия. Хотя правительство разделило кураторство над этими общинами между Астраханской и Оренбургской пограничными комиссиями, Санкт-Петербург предоставил хану широкую автономию в организации внутренних дел общин, которые позже стали называться «Букеевской» или «Внутренней Ордой». Основание исламских учреждений в ней сопровождалось покровительством земледелию, ремеслу и торговле, а также развитием бюрократической административной структуры. Мусульмане из‐за пределов орды участвовали в этом процессе, и хан уделял особое внимание найму татарских мулл. В 1811 г. Букей обратился к министру иностранных дел графу Н. П. Румянцеву с просьбой предоставить законный статус трем татарским клирикам. Эти татары бежали из плена у других казахов в районе Бухары, женились на казашках и получили должности мулл у букеевских казахов. К концу 1840‐х гг. количество подобных мулл выросло до 126[307].

Сын Букея Джангир создал иерархическую организацию улемов по образцу ОМДС, с которым был связан через брак с дочерью первого муфтия[308]. Царское правительство утвердило одного из клириков во главе этого учреждения с титулом ахунда. Помимо проверки квалификации кандидатов, желавших стать указными муллами, ахунд занимался распространением религиозных знаний среди казахов. Патенты с печатью Джангира и верховного ахунда предписывали муллам «строить мечети и училища» и «праздновать недельные и годовые праздники». Директивы Джангира подчеркивали важность грамотности и призывали к ежедневным молитвам и соблюдению постов. Хан приказывал этим официальным муллам руководить молитвами и давать «простым киргизам наставления» по образцам, полученным от ахунда. Они должны были «простым и несведущим киргизам толковать все правила нашей религии», давать новорожденным мусульманские имена, совершать обрезания, бракосочетания и погребения.

Брачные практики подлежали особенно тщательной проверке. Хан наказывал своим муллам бороться с обычными практиками, когда, например, женихи «ходят к своим невестам до обвенчания, по прежнему киргизскому обычаю». Новые правила Джангира регламентировали выплату калыма и повторный брак вдов (теперь для него требовалось согласие и матери, и отца). В том же духе были требования к муллам Внутренней Орды уговаривать богачей платить милостыню (закят). Они должны были отговаривать «простых и несведущих» от насилия и воровства и побуждать их «уважать и быть всегда покорными Государю Императору и своему начальству»[309]. Подобно оренбургскому муфтию, хан и его ахунд должны были культивировать ислам как институт социальной дисциплины и способ поддерживать порядок в семье и освящать связи казахов с царем.

Хотя Внутренняя Орда поселилась на российской имперской территории, Джангир правил как мусульманский суверен. Церемония принятия им титула хана Внутренней Орды в городе Уральске в 1824 г. была организована царскими властями, но освящена принесением официальной религиозной присяги и целованием Корана под руководством мусульманского клирика. В 1836 г. Джангир выпустил правила поведения на базарах, где предупреждал, что «пьянство не может быть терпимо между магометанами по духовному нашему законы», и советовал русским и другим поступать «благопристойно, не допуская нигде бесчинств, ссор и драк», порождаемых этим пороком. Его чиновники даже собирали исламский налог (закят), хотя это не вызывало общего одобрения. Муллы жаловались Джангиру в 1842 г., что старейшины сопротивляются благотворительным сборам и что «простой народ по свойственному киргизу невежеству не слушается»[310].

Хан также культивировал связи с царской бюрократией и образовательной системой. Он посылал детей элиты в российские школы, хотя также содействовал исламскому образованию этих учеников. В 1842 г. Джангир предложил назначить каргалинского ученого Садреддина Аминова учителем подготовительного курса для молодых казахов, отобранных для обучения в столичных гимназиях. Они обучались бы в ханской ставке «арабскому, персидскому, татарскому, и русскому», а также «элементарным наукам и закону магометанскому»[311]. Сам Джангир покровительствовал книгоизданию. Во время поездки в Казань в 1844 г. он убедил профессора Казем-Бека опубликовать ханафитский правовой текст (Мухтасар аль-викайет), который хан надеялся распространить среди казахов, а Казем-Бек намеревался сделать «очень полезным для ориенталистов Европы». Внутренняя Орда стала и потребителем, и источником известных публикаций Казем-Бека и других книг, издаваемых в Казанском университете. Джангир коллекционировал десятки турецких, персидских и арабских рукописей для библиотеки университета, где его наградили титулом почетного члена. В 1840‐х гг. среди элитного окружения хана встречались фигуры вроде 28-летнего Куббульсын-ходжи Караулова. Претендующий на происхождение из рода святых Караулов был представителем нового поколения, сформированного имперским военным образованием при Николае. В Неплюевском военном училище он изучал «французский, немецкий, русский, арабский, персидский и татарский; науки – историю, географию, арифметику, российскою словесность, начальные основания математики, физики, и естественной истории».

Николай I тоже поощрял казахов следовать ортодоксальным нормам, поддерживаемым исламскими учреждениями режима. Православные миссионеры и некоторые местные чиновники выступали против государственного участия в пропаганде ислама среди казахов, но центральные правительственные чиновники по-прежнему были убеждены, что развитие оседлой жизни связано с тем, что они считали нормативными исламскими практиками. В 1851 г. царский чиновник А. Евреинов осыпал похвалами Джангира за содействие переходу от скотоводства к земледелию и торговле[312].

Продвижение царской администрации за юго-восточную границу и инкорпорация казахов поставили сложные задачи перед государством и его системой организации ислама, разработанной в Санкт-Петербурге и Уфе. Власти столкнулись не только с трудностями интеграции огромного кочевого населения с племенной структурой, но и с тем, что религия этих новых подданных разрушала концептуальную определенность, лежавшую в основе иерархической структуры веротерпимости. Царские власти имели дело с конфликтующими теориями о религии казахов и понимали, что она тесно связана с кочевым образом жизни.

Чиновники и эксперты при Николае I и Александре II судили казахское общество в сравнении с впечатлениями об исламе, сформированными в новых центрах ортодоксии – таких, как Стамбул и Казань, и тщетно искали конвенциональные признаки того ислама, который они знали. У казахов явно не было ни мечетей, ни клириков. Этнографы применяли сравнительные модели, опиравшиеся на нормативные и объективированные понятия о религии[313]. Большинство из них даже отрицали самоопределение многих казахов как мусульман, а считали их религиозно индифферентными людьми. Местные власти представляли то, что им казалось отсутствием религии у казахов, как свидетельство готовности этого народа пройти через направляемую государством трансформацию, немыслимую для остальных подданных в тисках «магометанства». Некоторые ученые утверждали, что казахи отличаются от язычников только потому, что степная политика Екатерины открыла их для ислама. С середины века местные чиновники Оренбургского края объединились с епископами, добиваясь отмены политики, унаследованной от императрицы. Они доказывали, что ее покровительство исламу изжило себя в качестве стратегии умиротворения юго-восточного пограничья. Тем временем губернские чиновники сблизили позиции с православным духовенством, которое осуждало ислам как силу, враждебную государственным интересам.

В начале правления Николая I губернские власти с тревогой реагировали на массовые выходы из православия и переходы в ислам среди крещеных представителей (или их потомков) тюркоязычных и финно-угорских народов[314]. Власти запрещали любую смену религии, кроме крещения в «первенствующей и преобладающей» православной церкви, которая пользовалась исключительным правом прозелитизма, и обвиняли «магометанское духовенство» и ОМДС в стимулировании этой смены религии. Они укрепились в своем убеждении в 1830‐х гг., когда до Поволжья и Урала дошли новости о войне Шамиля против царского правления на Северном Кавказе.

С 1850‐х гг. отношения с Османской империей и новые процессы во всем исламском мире стали доводами против того, чтобы российское государство и дальше покровительствовало мусульманским учреждениям[315]. Опыт европейских держав усилил тревожность имперских элит в отношении «фанатизма» и «ненависти к христианам» как сил, повсеместно вдохновлявших мусульманские восстания и беспорядки. Сопротивление французскому правлению в Алжире, «мятеж» 1857 г. в Британской Индии и мусульманское восстание в империи Цин – все это привлекало внимание читающей публики. В то же время интеллектуалы-панслависты изображали конфликты с османами – такие, как Крымская война 1853–1856 гг. и Русско-турецкая война 1877–1878 гг. – как симптомы всемирной борьбы между православием и исламом.

Внутри России развитие новых научных дисциплин начало влиять на переформулировку религиозной политики. Этнографы и географы основывались на работах своих предшественников в области естественных наук. Классифицирующие описания областей, народов, флоры и фауны империи, ставшие многочисленными в 1830–1840‐х гг., отличались от более ранних проектов не только масштабом и охватом, но и, что важнее, направлением. Авторы таких исследований, зачастую спонсированных МВД, считали, что научное знание должно облегчить переход к более систематическим и эффективным формам полицейского администрирования и экономического развития[316]. Этнография, которая в 1840‐х гг. была институционализирована в рамках Императорского русского географического общества, пролила новый свет на разнородные конфессии империи. Этнографы предлагали свои труды администраторам, но этнографические описания подвергались перетолкованию в имперских канцеляриях. Этнографическое знание было лишь одной из нескольких переменных, доступных тем, кто делал политику. На формирование этой политики чаще оказывали решающее влияние взгляды имперских информантов, и в первую очередь – полицейская озабоченность поддержанием порядка.

Первая большая работа, посвященная исключительно казахам, вышла в свет в 1832 г. и стала главным ориентиром для имперских администраторов. Алексей Левшин в своем «Описании киргиз-казачьих или киргиз-кайсацких орд и степей» скептически высказывался об истинном характере казахской религии. Левшин рассказывал, что спросил двух казахских информантов: «Какой вы веры?» Они ответили: «Мы не знаем». Левшин утверждал, что такой ответ можно было услышать «от большей части их соотечественников». Это привело его к выводу, что «трудно решить, что такое киргизы – магометане, манихеяне или язычники?». Он отмечал, что казахи имеют представление о «высочайшем существе», и многие из них «поклоняются ему по законам Корана», но «другие смешивают учение исламизма с остатками древнего идолопоклонства». Третьи все еще верили, что человеческой жизнью управляют «божество благое» по имени «Худай» и «злой дух или шайтан, источник зла»[317].

С точки зрения Левшина, несмотря на причудливое смешение трех разных религиозных систем в этих верованиях, истинная мера религиозного невежества казахов заключалась в их обращении к разнообразным «духам», «колдунам» и «ворожеям». Исследователи казахской жизни более ранних периодов – такие, как немецкий натуралист Петер Симон Паллас, – писали, что у них видную роль играли мужчины, занимавшиеся целительством и предсказанием будущего. Но наблюдатели не приписывали этим лицам главной роли в казахской религии. Напротив, в описании Палласа они в основном стояли вне казахской религии и занимали в степи высокое положение только из‐за малочисленности «магометанского духовенства»[318]. Но, по мнению Левшина, вера казахов в магические силы представляла собой общую порчу религии. Утверждая, что никакая легитимная религия не должна нести следов «магии» или «суеверия», Левшин отказывался признавать чем-либо кроме «манихейства» ссылки его информантов на Худая (предположительно от Khodā, «Бог» на фарси) и Шайтана («Сатану»).

Тем не менее Левшин решил, что в этом «смешении различных исповеданий» важнейшим элементом было «магометанское». Несмотря на отсутствие у казахов «фанатизма», который он приписывал мусульманам других регионов, Левшин считал, что следы ислама у казахов являются причиной их враждебности к «неверным», включая христиан, буддистов и шиитов (несмотря на его утверждения, что казахи имеют лишь смутное представление о различиях между суннитами и шиитами). Левшин утверждал, что многие казахи пренебрегают ежедневными молитвами и постами, но обращал внимание на полигамию как важный принцип ислама, воспринятый казахами в наибольшей полноте.

Левшинское противоречивое, но влиятельное «Описание» заронило сомнения в целостности и серьезности религиозных убеждений казахов и тем самым подкрепило критику царской политики. Левшин рассуждал, что при малочисленности «усердных мусульман» среди казахов «исламизм совсем бы мог в нем угаснуть», если бы не «духовные», которые выступают как его единственные защитники. Он подчеркивал, что эти клирики чужие в казахском обществе. Некоторые прибывают из городов Бухары, Хивы и Туркестана. Другие занимают оплачиваемые российским правительством должности писарей при ханах и племенных вождях. Левшинские утверждения об индифферентности казахов к религии вообще и исламу в частности пережили автора, и его изображение бродячих и легализованных государством мулл как вероломных проповедников чуждой – и политически подрывной – традиции среди доверчивых пастухов оказало сильное влияние. Имперские чиновники и православные священники приводили его утверждения в качестве эмпирического свидетельства против государственной поддержки ислама. При Николае I труд Левшина стал парадигмальным в научных кругах. Но заявления, основанные на одной лишь этнографии, не могли отменить сложившейся административной практики[319].

Важнее этнографов были казахские информанты. В начале 1840‐х гг. в пограничных поселениях были организованы школы, казахи начали служить в регулярной армии, а сыновья знатных лиц стали выступать как посредники и союзники царских пропагандистов активной роли государства в трансформации степи. Некоторые информанты, играя роль посредников между коренными элитами и чиновничеством, свидетельствовали о местных обычаях и нравах, благодаря которым ислам выглядел для казахов чужим. Но казахское общество было разделено, как и информанты, говорившие от его имени. Даже те казахи, которые выдвинулись благодаря имперскому образованию и военной службе, не были едины в вопросе об исламе. Некоторые представляли эту религию опасностью для царского правления; другие отстаивали связь между распространением ислама и развитием казахского общества. Офицер и этнограф Чокан Валиханов настаивал на нерелигиозности своего народа, а Мухаммад-Салих Бабаджанов обращал внимание на Внутреннюю Орду и правление Джангира, намечая параллельное развитие «прогресса» и исламского образования.

В декабре 1860 г. Бабаджанов, советник администрации Внутренней Орды, опубликовал в петербургской ежедневной газете «Северная Пчела» письмо, где провозглашал, что «в душе всякий киргиз есть магометанин суннитской секты». По его словам, этот факт остался незамеченным «от нетвердого знания ими правил религии и смешения с ними народных обыкновений». С 1830‐х гг. татарские муллы распространяли грамотность и знания, но Бабаджанов критиковал педагогику этих мулл как «жестокость», а их самих характеризовал как лезущих не в свои дела. Он оставил место для похвалы Джангиру и школе, основанной ханом в своей ставке. Помимо «правил магометанской религии», казахские дети учили там русский язык. Он приписывал ханам Букеевской Орды заслуги улучшения «нравственной жизни» в ней и «развития умственных своих способностей»: Букей решил вывести «наших киргизов» из степи на астраханскую территорию, «где киргизы под влиянием оседлых соседей получили кроткий нрав», а Джангир «собственным примером усердия и рвения к учению татарской грамоте, правилам ислама и русскому языку и письму доказал киргизам, что учиться никому неунизительно и никогда не поздно». Бабаджанов утверждал, что ислам принес казахам «просвещение» и сделал их лучшими подданными России[320].

В то время как Бабаджанов защищал ислам казахов в столичной прессе, оренбургские чиновники сомневались в том, что ислам способствовал делу просвещения в степи. Амбициозный чиновник Василий Васильевич Григорьев стремился выдвинуться, переориентировав политику в сторону отказа от опоры на ислам. Григорьев был новичком на фронтире; он прибыл в Оренбург в 1852 г. после получения востоковедческого образования в Одессе и Санкт-Петербурге. Он служил в Департаменте духовных дел иностранных исповеданий МВД, а затем на других должностях в министерстве; он был также одной из главных фигур в Императорском русском географическом обществе[321]. По прибытии в Оренбург Григорьев получил приказы расследовать обвинения в коррупции против руководителей Букеевской Орды. Когда петербургские власти направили его расследовать дела семьи Джангира после смерти хана в 1845 г., Григорьев выказал себя неусыпным стражем государственных интересов в борьбе с теми членами местного правительства, которых он критиковал за небрежное управление ордой.

Этот ученый недолго служил в новой должности, прежде чем ему удалось выявить ущерб, нанесенный ханом и его семьей вопреки репутации хана как «благонамеренного двигателя гражданственности и защитника русских начал в орде»; по словам григорьевского биографа, России было причинено такое «зло», которое во много раз превысило ущерб от всех прежних ханов, вместе взятых. Джангир оставил после себя «неизгладимые, как сказать, следы безнравственности». Григорьев утверждал, что Джангир не только объявил своей личной собственностью более 4000 квадратных километров земли, занятой ордой, но и, хуже того, служил «выгоды свои», обращая казахов к «магометанству, о котором до него они и понятия не имели». Он успешно «напитал» элиту «враждебною христианству и просвещению невежественною мусульманскую гордостью». Григорьев обвинял Джангира, что ради этой цели тот вырастил «целую армию мулл, составляющую в настоящее время самый безнравственный и вредный для русского правительства класс народонаселения в орде». Сочетая «самовластие» с «алчностью», «ловкий» Джангир первым из казахских ханов заставил платить исламский закят в дополнение к ранее добровольному казахскому налогу сугум[322].

Вклад Григорьева в управление фронтиром состоял в его идее, что содеянное Джангиром «зло» может породить добро. Казахи, разочарованные дурным управлением хана, «стали предпочитать ханской власти управление ими через добросовестных русских чиновников». Согласно биографу Григорьева, эта тенденция привела его к выводу, что «орда способна принять спокойно всякое преобразование, всякое возможное сближение с общерусским устройством, лишь-бы только произведено оно было осторожно и с уменьем»[323].

Один казахский информант подкрепил аргументацию Григорьева. Чокан Валиханов, сочетавший знание языков с военным образованием в кадетском корпусе, стал в 1860‐х гг. самым известным интерпретатором казахского общества. Он заслужил доверие писателя Федора Достоевского, который восхвалял его как «первого киргиза, образованного по-европейски вполне» и выражал свою «любовь» к нему. Валиханов, сын знатного человека из Внутренней Орды, в 1830‐х гг. поступивший на имперскую службу, собирал разведывательные и этнографические сведения о народах степи и оазисных городов Центральной Азии для армии и Азиатского департамента МИД. Кажется, он смотрел на Александра Казем-Бека как на соперника; коллега Валиханова Хусаин Файзханов жаловался в письме к нему в 1863 г., что «Казембек переводит каноны Мухаммеда и изображает из себя аристократа»[324]. Валиханов использовал свой статус потомка Чингисхана и ученого с европейским этнографическим образованием, доказывая необходимость полной переориентации царской политики в отношении кочевников.

Валиханов призывал к прямому государственному вмешательству в степные дела и к официальной политике активного «распространения европейского просвещения». В меморандуме конца 1863 или начала 1864 г. он предостерегал против поддержки исламских институтов и деятелей среди казахов: «Ислам не может помогать русскому и всякому другому христианскому правительству, на преданность татарского продажного духовенства рассчитывать нельзя». Основываясь на своей новой работе «Следы шаманства у киргизов», Валиханов утверждал, что ислам остался чуждой и маргинальной силой: «Мусульманство пока не въелось в нашу плоть и кровь». Он объяснял, что хотя ислам «грозит нам разъединением народа в будущем», в степи до сих пор преобладает «двоеверие», «как было на Руси во времена преподобного Нестора». Подобно русским древних времен, казахи в сердце своем остались язычниками[325].

Возвышение Валиханова совпало по времени с фундаментальной перестройкой имперских учреждений в ходе Великих реформ после поражения России в Крымской войне. Вслед за освобождением крепостных правительство Александра II планировало провести большие судебные реформы[326]. В том числе планировалось создать суды, которые распространили бы действие имперского права на более единообразной основе по всей территории империи. Но Валиханов возражал против внедрения имперского права, апеллируя к одному принципу, давно применявшемуся на неспокойных границах. Он предполагал, что практика администрирования через «обычное право» может служить прагматичной альтернативой государственной поддержке ислама и перспективным инструментом постепенной интеграции казахов в главное русло жизни в империи.

Официально санкционированная практика обычного права имела долгую историю, будучи применяемой в управлении как православными крестьянскими общинами, так и коренными народами в пограничных землях. Уже во второй четверти XVIII в. царские власти приказали данническим племенам Сибири разбирать внутренние споры перед своими «старейшинами». Позже законодатели заключили, что народы, которые так сильно отличаются от православных своими верованиями, манерами, внешним видом и вообще образом жизни, должны иметь и другие правовые нормы. Государство предоставило право жить согласно обычному праву тем народам, которые, по-видимому, имели более низкий уровень социальной организации и нуждались в защите от более хитрых людей-хищников – таких, как русские поселенцы и администраторы. Указ 1783 г. даровал различным племенам Иркутской губернии свободу «по гражданским делам между ними разбираться» перед их «старшин или выборных»[327]. Конечно, государство сохраняло монополию на ведение судебных дел, в которых оно имело интерес, и защищало свою прерогативу определять, какие преступления должны наказываться по общим законам.

На практике местные чиновники активно участвовали в определении форм, которые принимало обычное право в каждой общине. Российские власти, как и их современники в Британской Ост-Индской компании, искали у коренных народов видных лиц и тексты, которые, по-видимому, хранили сведения о местных «законах и обычаях». В Бенгалии администраторы переводили и компилировали тексты в поисках компендиума, основанного на однозначных правилах «индуистского» и «магометанского» права, которые помогали бы британским колониальным властям контролировать местный юридический персонал[328]. Царские бюрократы искали аналогичные источники. В Сибири при контактах с местным населением они просили дать им авторитетные тексты. Власти рассчитывали, что эти записи помогут им упорядочить апелляции и заявления, выдвинутые «недовольными» конфликтующими интерпретаторами норм обычного права. Предполагалось с самого начала, что царские чиновники будут участвовать в разработке обычного права. Принимая прошения от неудовлетворенных тяжущихся сторон, они создавали механизм апелляции, превращая губернаторов и полицию в главных действующих лиц в процессе дефиниции и имплементации норм обычного права[329].

Согласно «Уставу об управлении инородцев», созданному Михаилом Сперанским в 1822 г., выявление этих правовых норм стало совместным делом бюрократии и местных информантов. Чиновники собирали информацию у «почетных инородцев», и государственный комитет отсеивал их, уточняя, какие «законы и обычаи» лучше всего подходят для административных целей режима. Наконец, стоящий на три уровня выше собрания коренных жителей генерал-губернатор утверждал или отклонял отобранные комитетом правовые материалы. Законы, «каждому племени свойственные», затем должны были проводиться в жизнь «старейшинами» и другими лицами, выбранными общиной. Царские чиновники курировали их деятельность и применяли правила, созданные совместными усилиями[330].

Среди казахов Валиханов выступал как протагонист определения «обычного права», развившегося из жесткой конкуренции среди старейшин и других казахов. В начале 1860‐х гг. центральные министерства обсуждали введение новой системы, нечто вроде смешанного судебного органа под названием «мировой суд». Изначально он предназначался для крестьян и горожан после отмены крепостного права и включал в себя выборного мирового судью, который судил гражданские тяжбы и мелкие преступления на основе имперских законов или обычных правовых норм, с его точки зрения, наиболее подходящих к данному случаю. Но в 1864 г. Валиханов написал меморандум, где отстаивал сохранение у казахов суда старейшин, основанного на обычном праве, вместо введения смешанного суда. Ссылаясь на Джона Стюарта Милля, Валиханов призывал к осторожности в реформах и советовал внимательно изучать «умственные, нравственные и политические качества» людей, которых они затрагивают. Он убеждал: «Условия племенного организма среды, климата и почвы должны быть всегда на первом плане, ибо все человеческие побуждения и мотивы обуславливаются совокупным влиянием физических и социальных условий»[331].

Недавняя европейская история показала опасность реализации теорий, противоречащих духу народа. Русская история тоже дала негативные модели такого рода реформ: «Современные наши историки недаром все наши общественные болезни и аномалии приписывают сокрушительному и антинародному духу петровской реформы». Но Валиханов отрекался от «узкой [теории] народности», которая восхваляла партикуляризм ради него самого. Напротив, он доказывал, что «усвоение европейского, общечеловеческого просвещения и энергическая борьба с препятствиями, мешающими достижению этой цели, должна составлять конечную цель для всякого народа, способного к развитию и культуре»[332].

Валиханов, жадно изучавший этнографическую теорию, понимал сложную взаимозависимость между культурой и биологией. Он настаивал: «Культура может изменить организм человека к лучшему, как культурный уход улучшает породу домашних животных». Валиханов советовал: «Чтобы сделать киргиза способным к восприятию европейских преобразовательных идей, нужно предварительно путем образования развить его череп и нервную систему». Реформам Сперанского, проведенным в степи в 1824 г., на взгляд Валиханова, недоставало этого понимания. И новейший комитет, образованный в 1852 г. для выяснения «народных мнений» у «знатных» казахов как основы для судебной реформы у казахов Сибири, рисковал привести к столь же вредным последствиям. «Народные мнения» он отвергал как «лепет неразумного дитяти»[333].

Валиханов утверждал, что заявления, сделанные перед комитетом представителями «привилегированного класса киргизского народа», продиктованы личными интересами. Во-первых, по его словам, кампания по сбору информации у казахов проводилась с грубыми ошибками. «Равнодушие», «невежество и непонимание своих интересов» и недоверие к правительству в совокупности исказили истину в ответах на комитетские вопросы о казахских правовых обычаях. Во-вторых, не все респонденты были согласны друг с другом. «Масса народная» хотела, чтобы «суд биев» сохранился в своей «древней народной форме», в то время как «чиновные, титулованные и богатые киргизы» громко требовали признания себя в качестве «мировых судей» или «судейских чиновников». Хотя чиновники из комитета по сбору сведений приветствовали апелляции старейшин к «реформе» казахской судебной жизни, Валиханов отвергал их ответы на официальные опросы как результат «интриг», основанных на «низких побуждениях»[334].

Вместо них Валиханов предлагал основываться на «исторических и статистических фактах» о казахских правовых институтах с целью защиты интересов крупнейшей группы «инородцев» империи (в подданстве России было почти восемьсот тысяч казахов и еще двести тысяч пока не присягнули Санкт-Петербургу). Он заключал: «древнейший» суд биев «вполне удовлетворяет условиям нашего народного быта». Валиханов отмечал, что несмотря на сорок лет царского влияния, суд биев оставался таким, «каким он был за сотни, может быть, за тысячу лет до нас». Он утверждал, что казахи редко жаловались на решения этих судов или апеллировали к имперским законам. Немногочисленные случаи жалоб на решения биев и обращений в имперские суды относились к представителям элиты; то были люди, «заклейменные народным презрением, люди вполне безнравственные, которые незаконными путями, через русских чиновников надеялись правом исправить проигранное на народном суде дело». Более того, по словам Валиханова, даже русские истцы зачастую предпочитали суд биев русской судебной процедуре; только в этом году в Кокчетавском уезде таким образом разбирались дюжины подобных дел[335].

Он доказывал, что мировой суд, который реформаторы предлагали ввести в казахской степи, вопреки заявлениям многих чиновников и некоторых представителей казахской элиты, не эквивалентен суду биев. В отличие от мировых судей, биев никто не выбирал и не назначал, они не получали фиксированного жалованья, не имели официально подтвержденной квалификации и не служили в определенной юрисдикции в течение установленного срока. Казахи присваивали титул бия на неформальной основе.

Казахский ученый сравнивал их авторитет с авторитетом «поэтов, ученых и адвокатов» в Европе. Там люди почитали Шекспира и Гёте как великих поэтов, основывая суждение на неформальном общественном мнении, а «не на декретах правительств и не на формальных выборах народа». Бий выступал как судья, лишь когда тяжущиеся добровольно обращались к нему из‐за его «хорошего renommée». Суд биев еще больше отличался от предлагаемого мирового суда тем, что проводился только нерегулярно. Валиханов отмечал, что, в отличие от новых судов, бий выносил индивидуальное решение, только когда тяжущиеся принадлежали к его роду и соглашались на эту процедуру. Главное достоинство суда биев заключалось в «отсутствии формальностей и всякой официальной рутины». Валиханов утверждал, что эта неформальность предотвращала разные виды «интриг». Тяжущиеся могли свободно выбирать своих биев, не неся бремени официальных выборов, подверженных манипуляциям из‐за родовых связей и жадности чиновников. Он настаивал, что «формализм и бюрократическая рутина» принесут народу, к которому эти чуждые законы все еще плохо приспособлены, только «застой». Реформа должна сообразовываться с «материальными нуждами» и «национальным характером» населения, когда вопрос стоит об улучшении его жизни[336].

Валиханов обвинял прежних законодателей в нарушении этого принципа при назначениях мусульманских мулл судьями в бракоразводных делах казахов. Он утверждал, что повсюду, кроме Кокчетавского уезда, казахи отвечали на вопросы об обычном праве просьбой, чтобы «дела о браках и разводах, находящиеся теперь в ведомстве мулл, предоставить по-прежнему суду биев». Он повторил свое утверждение, что казахи до вступления в российское подданство были мусульманами «только по имени» и составляли «в магометанском мире особый суннитский раскол». Они никогда не принимали «мусульманских законов», которые «были введены в степь путем правительственной инициативы»[337].

Валиханов выражал недовольство политикой утверждения ислама «там, где он не был вполне принят самим народом». Он обвинял «великого Сперанского», что тот действовал в сибирской степи как «апостол Магомета», потому что назначал мулл и предлагал строить мечети и татарские школы. Удивляясь, что столь замечательная личность стала «распространителем такого невежественного и дикого учения», Валиханов предполагал, что единственное возможное объяснение заключалось в следующем факте: во времена Сперанского считалось неприличным принимать в российское подданство людей, которые не имели «никакой религии», или официально признавать какую-либо группу «за раскольников, хотя бы и мусульманских». Он сетовал, что Сперанский счел политически вредным поддерживать их обращение в христианство.

Валиханов указывал, что в то же время оренбургская пограничная администрация начала принимать меры противодействия «развитию ислама» и запретила татарам служить муллами или жить у казахов длительное время. Напротив, в Сибири местная администрация продолжала следовать «покровительственной системе» в отношении ислама, благодаря чему эта религия у казахов этого края сделала «исполинские шаги». Он считал, что «полуграмотные муллы из татар и фанатические выходцы из Средней Азии, выдающие себя за святых», участвовали в «нравственном нашем растлении» при поддержке правительства. Валиханов предупреждал: «Нужно знать, какие люди у нас в степи занимают священнические места, кому вверена нравственная паства киргизского народа и суд в отношении такого трудного общественного вопроса, каков брак». Нападая на татар, которые составляли большинство этих мулл («все они без исключения плуты»), он осуждал «темное царство» народа, «невежественного в высшей степени, едва знающего свою грамоту, но зараженного мрачным изуверством и диким суеверием». Апеллируя к авторитету одного из известнейших востоковедов середины века, он заметил, что профессор Илья Николаевич Березин исследовал Коран и хадисы и показал, что «мусульманство и образованность – понятия несовместимые, даже враждебные, одно другое вытесняющие». Валиханов отрицал возможность «реформации» ислама – религии, «которая имеет основанием своим дикие варварские предрассудки кочевых арабов шестого столетия, предания спиритуалистов, жидов и разные фокус-покусы персидских магов того же периода»[338].

Он настаивал, что татарский ислам как разновидность «пуританизма» был еще хуже ислама турок и персов. Валиханов утверждал: «Татары отвергают поэзию, историю, математику, философию и все естественные науки, считая их искушениями для слабого человеческого ума, и ограничиваются одной мусульманской схоластикой и казуистикой». Казахи научились у татар читать книги и поэмы на татарском и чагатайском языках. Но, как предполагал Валиханов, это в свою очередь открыло казахам учение Шамиля, грозного врага царского правления на Кавказе, и другие виды «фанатического сумбура»[339].

Валиханов побуждал правительство заботиться не о том, чтобы преследовать кражи скота и лошадей и «вообще дисциплинировать киргизский народ», а заниматься его образованием и проверять деятельность мулл и дервишей, развращающих его. Он также предлагал другой способ реформирования казахских брачных практик. Чтобы прекратить «грубый обычай» обручения казахских девочек в очень юном возрасте без их согласия, правительство передало муллам контроль над браками и разводами. Он доказывал, что эту ошибку можно исправить и реформировать эту практику даже без посредничества мусульманских клириков. Правительство могло бы убедить главных султанов и администраторов поддерживать «строгое наблюдение», чтобы «под страхом ответственности» отцы не женили сыновей и не выдавали замуж дочерей до определенного возраста и без их согласия. Он предупреждал, что «полицейский надзор и дух времени» потребуют долго ждать достижения желаемых изменений, и добавлял, что большое количество жалоб и прошений в связи с казахскими брачными спорами показывает, что даже «мусульманский шариат был совершенно бессилен против силы укоренившегося обычая». Валиханов заключал, что ради подавления «вредного влияния всякого ультраклерикального направления на социальное развитие народов» и в борьбе против мулл и их «фанатизма» государство должно лишить мусульманское духовенство права контроля над брачными делами и, «согласно просьбе народа, дела о браках и разводах предоставить по-прежнему суду биев, тем более, что брак у магометан не есть таинство»[340].

Целью Валиханова было сохранение власти «обычаев» в противовес наступлению исламского права, и это означало отход от имперской практики. В каждой конфессиональной общине государство укрепляло власть религиозных авторитетов в семейных делах. Но у казахов местные родовые старейшины настаивали, что бракоразводные дела подлежат суду биев. В преддверии реорганизации судов у казаков и «инородцев» Западной Сибири администрация генерал-губернаторства привлекла Валиханова к выяснению мнений местной элиты о возможных реакциях на проектируемые реформы. Как стало ясно из их ответов, Валиханов постарался не только отразить их мнения, дошедшие до властей, но в той же мере и сформировать их.

Казахские султаны и бии из Кокчетавского, Акмолинского, Атбасарского и Баян-Аульского уездов высказали те же пожелания, что и Валиханов в своих прежних записках о реформе казахских судов обычного права, и почти в тех же выражениях. Все высказывали желание «сохранить целость обычаев своих предков, вполне удовлетворяющих родовой быт». Они просили правительство сохранить «суд биев и съезды, существующие у нас с незапамятных времен, во всей их силе»[341]. Но эти информанты, «соображаясь с духом нового положения о судоустройстве и судопроизводстве», признавали, что «некоторые дополнения и изменения» могли бы быть «полезными». В каждом уезде они настаивали на самой широкой юрисдикции судебной власти биев и применяемых ими «обычаев», но некоторые полагались на юрисдикцию имперских судов в делах по многим правонарушениям, перечисленным в царском уголовном кодексе.

Хотя информанты выдвигали свои запросы во имя обычая и традиционного «родового быта», в области брака и развода эти запросы демонстрировали значительное разнообразие практик. В Акмолинском уезде элиты заявляли, что бракоразводные споры подлежат суду биев, но предлагали, чтобы указные муллы могли участвовать в апелляциях. Напротив, в Атбасарском уезде султаны и бии искали поддержки в полном устранении мулл и исламского права, причем язык выдавал влияние их интервьюера Валиханова: «Так как брак не составляет у нас таинства, а есть простой договор, то спорные дела о браках и разводах, разбираемые ныне указными муллами, мы просим предоставить разбирательству биев по своим степным законам и обычаям». Респонденты из Баян-Аульского уезда также просили поддержки со стороны законодателей. Они предлагали решение: «Спорные дела о браках и разводах, бывшие до сего времени в руках мулл, передаются опять суду биев». Родовая знать вслед за Валихановым обращалась к государству за помощью в борьбе с угрозой хрупкому авторитету биев со стороны мулл. Апеллируя к древней традиции, они стремились перевернуть практики того времени и отнять власть у официальных выразителей шариатских правовых норм[342].

Законодательство от октября 1868 г. инициировало формальную интеграцию степи в административную структуру империи. Оно поддержало заявления Валиханова о доминировании у казахов обычая и авторитета биев в применении правовых норм к семейным и другим тяжбам. Но законодатели, составляя это временное положение для военной администрации территории, вдохновлялись противоречивыми принципами. С одной стороны, разделив территорию, ранее управлявшуюся казахскими ордами, на четыре области – Уральскую, Тургайскую, Акмолинскую и Семипалатинскую, и далее на уезды, они стремились ослабить «родовое начало» у казахов. Как отметил один чиновник и эксперт по казахскому обычному праву, закон разделил население на городские и сельские округа «с целью разъединения киргизских родов, ибо признавалось вредным в политическом отношении соединение большого рода под властью одного родоначальника». С другой стороны, в центре новой политической ориентации стояло обычное право, как утверждалось, основанное на том же «родовом начале». Старейшины, которые интерпретировали и применяли это право, должны были служить помощниками имперского управления в роли кураторов всех дел, что в царской системе подпадали под категорию «гражданских», и многих из категории «уголовных»[343].

Положение 1868 г. отдавало брачные и семейные дела под юрисдикцию суда биев, который должен был судить «по народным обычаям», и тем самым поддерживало патриархальное обычное право за счет шариата. В том, что касалось брачных тяжб, закон устанавливал уникальный механизм апелляции, связывавший практику обычного права с административной властью. Подобно прежним узаконениям других форм обычного права (и как в случае мусульманских тяжб о наследстве под юрисдикцией ОМДС), статья 163 разрешала «стороне, недовольной решением народного суда», обращаться с жалобой к уездному начальнику, который затем брал на себя полномочия вынести решение по делу. Тяжущиеся стороны, которые отказывались принять это решение, могли также подать жалобу губернатору. Апелляции, порождаемые брачными и другими спорами, связывали казахские обычаи с царским законодательством. Этнографы и администраторы восхваляли казахов, которые обращались к имперскому закону, и прославляли влияние общегосударственных законов на обычное право. Но количество апелляций все равно не удовлетворяло этих чиновников[344].

В последние десятилетия века, судя по источникам из разных мест, сторонники исламского права усилили свои позиции в борьбе между шариатом и адатом. Ученый Вильгельм Радлов нашел доказательства этих религиозных изменений в казахских песнях. Он назвал собранные им дидактические песни «книжными песнями», потому что казахские певцы воспроизводили их на основе текстов, тогда как другие пелись по памяти. Согласно Радлову, эти песни сочиняли муллы, и через них вводили в казахский язык персидские и арабские слова и грамматические конструкции. Эти песни, действуя как «посланники ислама», распространяли религию «подобно медленно действующему яду». Радлов заявлял, что благодаря им немногочисленные грамотные казахи стали «отчужденными от духа народа [Volksgeist]». Эти песни призывали принять откровение Пророка и подчеркивали ритуальную чистоту, подаяние милостыни, важность молитвы, чтение Корана и избегание греха в этом мире, где люди только «гости»[345].

В конце 1880‐х гг. администратор и этнограф Н. И. Гродеков отметил это «стремление к шариату» во многих местах. Казахи – такие, как старейшина Умурбек из Аулиеатинского уезда – говорили ему: «Мы рабы шариата, за адат не стоим». Другие усвоили элементы царского права, адата и шариата. В судебных протоколах, исследованных Гродековым, перечисляются решения, вынесенные «по адату», «по полному адату», «по шариату» и особенно веский приговор просто «по закону». Он также сообщил о распространении мечетей, клятв на могилах мусульманских святых и повсеместно «по шариату и по закону». В то же время он отмечал некоторую вариативность и селективность в усвоении казахами исламского права. Один знатный человек из окрестностей Ташкента, по-видимому, нажил себе врагов, когда потребовал, чтобы его жена носила покрывало и занимала отдельное помещение в их доме. Противники также критиковали его запрет пения на свадьбе дочери. Они обвиняли его в заимствовании этой практики у мусульман (называемых «сартами») из соседнего города. Кроме того, власти получали от казахских общин все больше просьб о разрешении ввести у них исламское право[346].

Царские власти обвиняли мусульманских миссионеров. В Поволжье и на Урале церковь и государственные власти уже заклеймили мусульманских служителей религии как потенциально подрывной элемент. В их представлении периодически происходившие выходы из православия были следствием работы «магометанского духовенства». Священники и полиция в один голос обвиняли и странствующих, и указных мулл, когда обращенные в христианство общины массово и скоординированно отрекались от крещения (совершенного над ними или над их предками в XVIII в.) и провозглашали приверженность исламу[347].

Хотя Санкт-Петербург долгое время посылал татарских мулл в степь в качестве миссионеров, разведчиков, купцов и дипломатов, теперь местные власти считали, что эти люди лезут не в свои дела. Вслед за Валихановым и другие русскоязычные информанты приводили научные данные в поддержку заявлений пограничных чиновников о хищничестве татарских мулл. Этнограф Шахимардан Мирясович (Иван Иванович) Ибрагимов изображал странствующих мулл из Казани и соседних ханств эксплуататорами доверчивых казахов. Ибрагимов предположил, что неуказные «самозванцы» приобрели у них более сильное влияние, чем немногочисленные официальные клирики, разрешенные администрацией, потому что постоянно уделяли внимание ритуальным и другим нуждам народа. Он добавлял, что казахи особо уважают святых людей, которых считают потомками Пророка, наряду с султанами как представителями наследственной элиты[348].

Имперские власти и этнографы также выделяли суфийских наставников (ишанов) как особо вредных эксплуататоров и обманщиков, из эгоистических интересов ставших политическими противниками государства. В 1867 г. губернские власти определили село Стерлибашево в Уфимской губернии как «магометанский центр» и жилище харизматического «святого», привлекавшего последователей среди башкир, татар и казахов. Имперское завоевание большей части Трансоксианы, которую русские называли Туркестаном, подарило им троянского коня в виде «мусульманского клерикализма». Оренбургский чиновник предупреждал: «Такое сближение киргизов, бывших долгое время равнодушными ко всякой вере, с духовенством башкирским и татарским весьма вредно, в особенности если принять во внимание, что во вновь приобретенной Туркестанкской области религиозный фанатизм развит собственно в народе даже более, чем у башкир и татар». Петр Позднев также доказывал, что суфийские наставники из братства Накшбандия в Оренбургской губернии оказывают опасное влияние на башкир, казахов и туркестанцев. Подчеркивая напряженные отношения между мистиками и более приземленными мусульманами, он обвинял ишанов в том, что они «возбуждают фанатизм в народе не только против русских и вообще не мусульман, но и против мусульманских правителей и духовенства, когда они считают это необходимым для своих интересов». Для примера он ссылался на случай, имевший место в 1868 г., когда, предположительно, «дервиши» подняли казахов в Оренбургском крае против имперского правления. В том же году, согласно его обвинениям, они отговорили казахов Акмолинского уезда от принятия отличительных знаков официальных должностей[349].

Позднев также ссылался на данные, собранные «экспертами» по жизни казахов в Туркестанском генерал-губернаторстве, учрежденном в 1867 г. Они характеризовали ишанов как «паразитов», которые не только причиняли большой вред казахам в «экономическом смысле», но и оказывали влияние, которое было «не выгодно во всех отношениях для успехов цивилизации». Г. А. Арендаренко в официальной туркестанской газете изображал угрожающую картину влияния суфиев на казахских последователей (мюридов):

«Влияние ишанов на своих мюридов отражается на всем складе жизни этих последних: они носят чалмы, аккуратно отбывают намазы, строго соблюдают посты, устраивают сообща в кочевьях мечети, отдают своих детей в городские духовные школы, где в десяток лет их на-крепко напичкают всяким вздором мусульманской учености, превратят в ханжей, и таким образом поколение за поколением переродится киргизский народ в таком пагубно извращенном воспитании».

Используя терминологию, которая часто применялась к татарам – а в западных губерниях к евреям, – Арендаренко также обвинял суфиев из городов Центральной Азии (которых называл этнонимом «сарты») в том, что они сочетают миссионерскую деятельность с низменными проявлениями хищнического эгоизма. Он заявлял, что суфий-сарт с его «типичною жадностию, с ненасытностию, свойственной в таких размерах только природе сарта, тянет с своей жертвы все, начиная от домашних, разумеется, лучших животных до пригожих киргизских девушек, которых ишаны или берут в жены себе, или отдают родственникам также спокойно, как и лошадь»[350].

Генерал Н. А. Крыжановский, управлявший оренбургским пограничным регионом, рассуждал, что он мог бы сократить «влияние магометанского духовенства на киргизов», выведя их из-под юрисдикции ОМДС – учреждения, которое он и другие губернские чиновники считали серьезным соперником своей власти. Уже в октябре 1852 г. оренбургский и самарский губернатор граф Перовский запретил ОМДС вмешиваться в казахские дела. В «Положении» 1868 г. также повторялись требования Крыжановского об ограждении казахов от его влияния[351].

Но казахи по-прежнему обращались в Уфу за руководством в религиозных делах. В 1866 г. оренбургские власти узнали, что казахи все еще обращаются в ОМДС со своими брачными тяжбами и оно принимает их дела, ссылаясь на положение «Свода законов», которое давало право каждому «племени» или «народу» заключать браки согласно своим законам и обычаям независимо от церкви или государственных властей[352]. Далее, в сентябре 1869 г. Крыжановский пожаловался министру внутренних дел, что официальные муллы из разных мест доносят ОМДС на казахов, которые отказываются совершать религиозные ритуалы. Не только клирики просили ОМДС помочь им дисциплинировать нерелигиозных прихожан, но и миряне добивались его вмешательства. Эти казахи требовали, чтобы в их тяжбах посредничали исламские ученые на основе шариата[353].

Чтобы запретить муфтию и служащим ОМДС принимать такие прошения или поддерживать контакты с учеными и служителями религии в казахских общинах, царские власти были вынуждены действовать угрозами. В то же время критики государственной политики доказывали, что распространение шариата за счет якобы светского патриархального адата доказывает необходимость ликвидации ОМДС. В 1884 г. миссионер и востоковед Николай Иванович Ильминский писал обер-прокурору Святейшего синода Константину Петровичу Победоносцеву, предупреждая его об опасности, которую, по его мнению, представляло собой ОМДС как «мусульманско-культурный центр в России».

Он утверждал, что посредством его татары стремились «объединить и сплотить» всех мусульман империи, ссылаясь на недавнее объединение Германии как «пример» такого рода деятельности. Ильминский жаловался, что хотя казахи выведены из-под юрисдикции ОМДС, «сердце их тянет к нему по старой привычке»[354].

Миссионеры вроде Ильминского по-прежнему настаивали, что ислам не пустил по-настоящему глубоких корней у кочевников, хотя только в середине 1880‐х Императорское православное миссионерское общество начало развивать свою сеть в степи. К своему разочарованию, миссионеры встретили конкурентов в лице татар и других мусульманских подданных, которых православные подозревали в проведении своей миссионерской программы. Роберт Джераси показал, что миссионеры даже подозревали казахов в том, что они обращают в ислам русских поселенцев и казаков, не имевших церквей в своих изолированных поселениях. Один из этих миссионеров, священник Никольский, обвинял власти и указывал на некоего администратора, который облачался в казахские одежды и пропагандировал исполнение исламских ритуалов, хотя казахи на самом деле были «не полностью исламизированы». Он жаловался, что не кто иной, как «русский православный человек» «со спокойной совестью решает учить киргизов правильному соблюдению религиозных, мусульманских законов»[355].

Степная политика подвергалась критике и с другой стороны. Некоторые наблюдатели доказывали, что официально принятые предположения о равнодушии казахов к религии заставили власти пренебречь возможностью смены религии. Полагая, что обычное право будет выполнять те дисциплинарные функции, которые в остальные частях империи выполняла религия, власти не смогли создать институциональный аппарат государственного контроля над степной религией. Шахимардан Ибрагимов и другие критики татарских мулл и туркестанских святых указывали, что вопреки заявленной цели степной политики, из‐за малочисленности указных мулл казахи стали сильнее зависеть от бродячих имамов, над которыми государство не имело надзора и контроля. Ссылаясь на свидетельства из Каракаралинского уезда, Ибрагимов отмечал, что утвержденные государством религиозные лидеры усвоили привычку делегировать исполнение ритуалов и других обязанностей «частным лицам». Эта тенденция фактически уничтожила долго ценимое властями деление на «магометанское духовенство» и «мирян». Это, в свою очередь, породило частые жалобы на то, что брачные тяжбы заканчиваются перед царскими властями. Каракаралинские чиновники жаловались на распространение «незаконных» браков. Эти нерегулируемые браки совершались без проведения ритуалов соответствующими духовными лицами, без необходимой регистрации в официальных метрических книгах и нарушали имперское законодательство, как и браки между несовершеннолетними детьми или между взрослыми и детьми. Судя по казусам, освещенным Ибрагимовым, эти сговоры порождали споры, семейные конфликты и тем самым – социальные раздоры и моральный хаос в степи[356].

Рассказы вроде ибрагимовского провоцировали и другое изменение политики. Законодатели были вынуждены переосмыслить свою стратегию, заключавшуюся в том, чтобы оставить религию казахов без иерархического регулирования. Эта переориентация приблизила степную администрацию к общеимперской практике учреждения иерархических институтов в каждой вероисповедной общине империи. Так, в 1872 г. царская администрация основала официальные исламские иерархии для суннитов и шиитов Закавказья и продолжала попытки сформировать аналогичные регуляторные органы на Северном Кавказе[357]. В то же время имперская экспансия в глубь Центральной Азии и учреждение Туркестанского генерал-губернаторства привели к тому, что царскому правлению подчинились еще несколько миллионов мусульман. Это усилило опасения властей относительно заражения степи исламом с этой новой территории.

После введения нового положения об организации Туркестана в 1886 г. степные кочевники оказались подчинены разным юрисдикциям, включая два генерал-губернаторства, Оренбургский регион и Западную Сибирь. При сравнении состояния «духовных дел» казахов и других народов на разных территориях выяснилось, что подходы к их религии весьма различны[358]. Комиссия из акмолинских и омских чиновников повторила запрет на вмешательство ОМДС и предложила сделать местные власти арбитрами при назначениях и снятиях с официально регулируемых духовных должностей. Повторяя слова Ибрагимова, комиссия настаивала, что «надзор за деятельностью мулл, официально в своем звании утвержденных, и потому действующих свободно и открыто, гораздо удобнее, чем надзор за деятельностью лиц, официально к тому не уполномоченных и потому действующих под покровом тайны и под защитою лиц, которые к ним обращаются»[359].

Комиссия предлагала разрешить казахским общинам выбирать только одного муллу в уезде – административной единице, охватывавшей несколько тысяч кибиток на территории в сотни квадратных километров. Проект также налагал на кандидатов множество ограничений. Мулл следовало выбирать исключительно из «киргизов, русских подданных», не судимых и не находившихся под следствием. Далее, имперским чиновникам от уездного начальника до губернатора предоставлялись широкие, но нечетко определенные дискреционные полномочия утверждать или отменять назначения. Муллы не получали никаких особых привилегий вроде государственного жалованья или освобождения от налогов, и общины, которые хотели взять на себя повинности своих мулл, должны были получить на это разрешение областной администрации. Губернаторам также давались полномочия требовать, чтобы для строительства мечетей, основания религиозных школ и пожертвования денег на эти учреждения испрашивали их согласия.

Надзор духовенства над браками был выделен особо. Комиссия из акмолинских и омских чиновников выступила с критикой противоречий в имперском законодательстве, которое в некоторых местах доверяло муллам контроль над браками казахов, включая ведение официальных метрических книг. Она предлагала, чтобы надзор над браками казахов и ведение метрических книг были переданы российским властям, ссылаясь как на прецедент на аналогичную политику в отношении старообрядцев – раскольников Православной церкви. Члены комиссии видели в этой мере необходимый шаг к наведению порядка в брачной жизни казахов, но отмечали, что их цели не включают защиту нерасторжимости казахского брака. С их точки зрения, институт брака у казахов основывался на принуждении и насилии, а не на согласии невесты, и они осуждали эту практику. Они отмечали, что их целью было «ограждение женщины в киргизской семье» от родственников-мужчин[360].

По мнению этой комиссии, неуважение воли женщины было главным недостатком казахского брака. Она заключала, что «большинство киргизов считает своих дочерей и вдов за ценный товар и торгует ими». Казахи не признавали, «что закон предоставляет ей право свободного выбора мужа»[361]. Комиссия объяснила, что казашки редко жалуются на свою долю, хотя некоторые подают иски в суд обычного права. Благодаря настойчивости женщин эти дела иногда доходили до чиновника – уездного начальника, который затем должен был аннулировать брак такого типа на том основании, что он не был официально зарегистрирован.

Комиссия жаловалась, что муллы по сговору отказывают в правах казахским женщинам, тем самым нарушая исламское законодательство, и поддерживала тех чиновников, которые стремились убедить мулл совершать бракосочетания только при согласии невесты, подтвержденном свидетелями. Комиссия также поддерживала требования, выдвинутые ранее некоторыми старейшинами в ходе валихановского опроса о правовых практиках и институтах, о том, чтобы резко сократить роль мулл в организации брачных дел. Вместо мулл заниматься регистрацией рождений, браков и смертей должны были старейшины и администраторы городских округов[362].

Несмотря на посредническую роль казахских старейшин, комиссия выдвигала предложения, которые в ряде ключевых пунктов согласовали бы казахские брачные практики с имперским брачным законодательством (основанным в своих фундаментальных принципах на православном каноническом праве). По проекту, старейшинам запрещалось заключать брачные сговоры от имени женихов младше восемнадцати лет и невест младше шестнадцати, или когда обе стороны не выразили согласия, или когда родители или другие лица пытались принудить жениха или невесту. Наконец, старейшины были обязаны подтверждать, что благодаря законному разводу или смерти первого мужа ранее замужняя женщина может вступить в новый брак. С точки зрения комиссии такие браки должны были вступить в силу только после того, как участники и необходимые свидетели подпишутся под договором в присутствии старейшины.

В проекте добавлялось, что брачующиеся имеют право при желании попросить муллу или других казахов «для прочтения молитвы». Имперские чиновники не считали этот ритуал обязательным, замечая, что «само по себе не имеет значения для признания законности брака». Комиссия также угрожала уголовным преследованием всем неказахам, исполнявшим религиозные ритуалы при бракосочетании или в других случаях, за «присвоение себе не принадлежащей власти». Развод у казахов, как и брак, относился к юрисдикции обычного, а не исламского права[363].

Но у законодателей по-прежнему не было единого мнения о роли государства. В 1887 г. степной администратор по фамилии Егоров усовершенствовал рекомендации, предложенные Ибрагимовым и комиссией местных чиновников. Он заявил, что правительство всегда придерживалось «начала веротерпимости, отчего во многом зависело успешное распространение русского владычества в Азии». В меморандуме 1887 г. Егоров указывал на «две главные системы» в политике по отношению к религиозным делам «инородцев». Первая преобладала в европейских губерниях, Сибири и на Кавказе. По этой схеме правительство брало на себя ответственность за назначение и утверждение «духовных лиц», определение их прав, обязанностей, полномочий и юрисдикций. Согласно второй системе, разработанной правительством позже для новых имперских владений в Туркестане, государство рассматривало религиозные дела «инородцев» как «частные отношения». Оно не предоставляло «духовенству никакого официального значения» и не присваивало им никаких прав и обязанностей[364].

Проект нового степного уложения при консервативном царе Александре III (годы правления 1881–1894) испытал влияние критики «первой системы» политики на ранее интегрированных в империю территориях. Его авторы пришли к заключению, что ислам во всем враждебен государственным интересам. Предоставляя мусульманскому «духовенству» «официальный характер», правительство позволило «укрепление и усиление в среде инородцев терпимых в Империи вероучений, из которых магометанства по существу своему имеет в Христианской земле характер противогосударственный, враждебный»[365].

Официальное духовенство особенно «невыгодно» влияло на казахов, которые усвоили лишь «некоторые магометанские обряды и воззрения», не противоречившие «исконным обычаям киргизского народа, составляющим продукт его племенной, родовой и исторический жизни». Не подверженные «фанатизму», они оставались мусульманами только «по внешности». В этом меморандуме утверждалось, что у казахов нет духовенства местного происхождения и государству не нужно снабжать их таковым, учитывая, что «всякий грамотный человек» может читать молитвы, что составляет «у них почти всю религиозную обрядность». Егоров заключал, что назначение официальных мулл в степи лишь усилит там ислам и тем самым будет «вредное для государственных интересов»[366].

В отличие от бюрократов в Казани, Самаре, Оренбурге, Уфе, Астрахани и повсеместно, которым приходилось соперничать с многовековой официальной исламской иерархией, степные власти воспользовались своими более широкими возможностями для разработки новых институтов и новой политики. Критики указывали на институционализацию ислама как на самое главное препятствие для «русификации» степи и «устранения мусульманских начал». Они заявляли, что только ислам стоит на пути трансформации, которую должны принести колонизация и более тесная интеграция степи и ее населения в административную и культурную жизнь империи.

С постепенным водворением в степи русских поселений и умножением русского населения, под влиянием русского управления, суда, торговли и промышленности, с распространением русских школ и особенно с введением воинской повинности, киргизы несомненно должны со временем обрусеть, и в значительной своей части прийти к оседлости и христианству.

В меморандуме рекомендовалось, чтобы предлагаемое законодательство избегало какой-либо регламентации религиозных дел казахов, следуя образцу уложения 1867 г. для Туркестанского генерал-губернаторства, которое лишало казахских мулл какого-либо «официального значения»[367].

Вопреки рекомендациям этого последнего меморандума уложение, вступившее в силу в 1891 г., стандартизировало порядок назначения мусульманских духовных лиц. Устав Акмолинской, Семипалатинской, Семиреченской, Уральской и Тургайской администраций вновь подтвердил политику ограничения числа мулл до одного на городской округ (территорию, включавшую от одной до двух тысяч кибиток), причем муллы должны были набираться из местного населения. Как указывали казахские критики, эта политика позволяла иметь лишь одного муллу на территории величиной с Францию. Общинам требовалось разрешение губернаторов на строительство мечетей, причем за их содержание отвечали только добровольно согласившиеся члены общин. В их содержании не могли участвовать мусульманские благотворительные фонды, потому что устав запрещал их на этой территории[368].

Таким образом, правительство вновь подтвердило такую меру государственного контроля, как зависимость мулл от одобрения местных губернаторов. Но подход, развитый во внутреннем меморандуме 1887 г., все равно оказал значимое, хотя и непрямое, влияние. Его формулировка проблемы религиозной терпимости соответствовала взглядам царских чиновников в степном генерал-губернаторстве: местная администрация должна заниматься религиозными делами «азиатских инородцев» не «в виде закона, а в качестве административных распоряжений, не подлежащих гласному обнародованию в установленном для законов порядке». Объяснялось, что секретность необходима, «в виду того, что всякие ограничения религиозной свободы и стеснения духовенства легко могут быть понимаемы и толкуемы, как преследование мусульманства и религиозная нетерпимость, что весьма неудобно для влияния нашего в соседних мусульманских странах восточной и южной Азии»[369].

В конце XIX – начале ХХ в. тайные «административные распоряжения» стали играть все более важную роль. Они превратились в основной инструмент закрытия мечетей и исламских школ, взятия клириков под полицейское наблюдение и арест. Губернаторы и местная полиция заявляли, что не нарушают ограниченной правовой основы веротерпимости, но в то же время под прикрытием административных указаний ограничивали исламские практики, не подрывая в открытую геополитических целей, которые ассоциировали с веротерпимостью.

В 1890‐х гг. власти перешли к политике плотного регулирования и наблюдения за небольшим числом утвержденных государством мулл у казахов, но дискуссии о соотношении обычая и религии продолжались. В 1890 г. официальная «Киргизская степная газета» выпустила передовицу, где поставила вопрос: «Нужен ли для киргиза суд биев?»

Редакция отвечала утвердительно, настаивая, что разрешение тяжб перед «судом биев и стариков» было естественным развитием внутренней жизни казахского общества, в котором «все ссоры, обиды, драки и другие дрязги» разрешались посредством этого института. Она доказывала: «Каждый бий и старик при разбирательстве дела считает священным долгом оказать тяжущимся полную беспристрастную справедливость». Спокойствие и порядок в суде биев противопоставлялись в статье шумной процедуре «в наших низших полицейских инстанциях», которые казахи считали «диким» и «боялись, как огня». Автор доказывал, что при данных условиях был «мыслим» только такой тип суда, и убеждал читателей «радоваться тому, что киргизы до такой степени привязаны к народным своим обычаям, что при разбирательствах и решении дел прибегают к ним, а не к шариату». В передовице оптимистично утверждалось, что люди орды обращаются к мулле и шариату только в делах о наследстве и разводе, а все остальные споры и тяжбы выносят на суд «почетных лиц», которые разбирают дела «по народным обычаям»[370].

Другие наблюдатели отрицали эту картину жизнеспособности обычного права у казахов. В 1892 г. Н. А. Дингельштедт, эксперт по мусульманскому праву, несколько лет служивший в кавказской администрации, раскритиковал в «Журнале гражданского и уголовного права» склонность чиновников «идеализировать патриархальную прелесть обычного суда». Дингельштедт утверждал, что «привилегия» жить «по адату» оставила «народ и именно киргизы недовольны своим судом». Он доказывал, что после 1867 г. в этих судах нельзя найти ни беспристрастного правосудия, ни чего-либо «основанного на обычае». Вместо «старого адата» казахи столкнулись с «какой-то смесью, где есть обрывки и шариата, и русских законов, но где главным элементом является произвол»[371].

Дингельштедт отступил от точки зрения, принятой у чиновников степного и туркестанского генерал-губернаторств, объявив, что «обычный суд отжил свой век» и что на смену ему должен наконец прийти мировой суд. Дингельштедт был одним из немногих управленцев, кто считал период после установления царской администрации временем смут и раздоров, когда казахские общины страдали от конфликтов нового типа. Многие казахи усвоили новые формы оседлой жизни, а регуляция и административная практика непреднамеренно трансформировали их суды, которые ныне стали «только по названию обычными». Раньше казахи приглашали бия для разрешения споров между собой, а теперь выборы, введенные царским законодательством, создали «бий правительственный, утвержденный губернатором, украшенный особым значком». Дингельштедт изображал эту перемену как «почти полную утрату обычая». И, что гораздо важнее, по его утверждению, это привело к «падению правосудия», так что «народ, в несколько миллионов душ, тоскливо мечется, отыскивая не столько утраченный адат, сколько правый суд и справедливость»[372].

К концу XIX в. все больше казахов добивались разрешения не прибегать к «обычному» правосудию, раскритикованному Дингельштедтом. В своих запросах они отвергали ту форму обычного права, где главную роль играли бюрократы, и уделяли основное внимание изменениям в царской политике в отношении религии. Многие казахи призывали к созданию отдельного учреждения во главе с муфтием как минимум с 1888 г., когда дискуссия о проекте изменений в положении об управлении степными областями породила споры как внутри, так и вне бюрократии.

Просители, называвшие себя «уральскими и оренбургскими старейшинами», добивались права применять однородное и систематизированное исламское законодательство под эгидой муфтията. Эти казахские старейшины эксплицитно представляли себе это учреждение хранителем шариата. Оно должно было также исполнять некоторые функции, относящиеся к контролю над духовенством, но главной его задачей была борьба с господством «обычая», когда он противоречил шариату. Старейшины основывали свой запрос на апелляции к извечной традиции. В прошении объяснялось: «С давних пор, мы, киргизский народ, магометанской веры, в делах религиозных, пользовались решениями Муфтиев и Кадиев тех Ханств, в соседстве с которыми жили»[373]. Ранее они обращались за разрешением религиозных вопросов к исламским правоведам и судьям из Ташкента, Туркестана, Самарканда, Коканда и Хивы. Приняв «подданство Его Императорского Величества», казахи больше не имели своего собственного муфтия и ожидали, что режим предоставит им его. Отсутствие исламского юрисконсульта привело к «недостаткам в наших шариатских делах». Просители жаловались, что хотя временный устав разрешил выбирать официального муллу для каждого административного округа, эти муллы «не удовлетворяли назначению», потому что их образовательная подготовка не была сертифицирована муфтием.

Но в первую очередь просителей заботило анархическое состояние брака и семьи. Вдовы пользовались разрешением государственных властей на повторный брак, невзирая на период ожидания, установленный исламским правом. Женщины также обращались к этим властям, чтобы получить документы о разводе «без всяких шариатских расследований». Просители также обвиняли отдельных членов семей, что они аналогичным образом вмешивают власти в дела о наследовании, чтобы обеспечить санкционирование отказа своим братьям в доле наследства. Старейшины также выступали против практик, которые многие казахи и другие люди долгое время защищали как главные в древних обычаях: они критиковали все еще соблюдавшуюся противоречивую практику (часто критикуемую в официальных и публичных кругах), когда родственники заставляли вдову повторно выйти замуж за члена семьи покойного супруга и отказаться от контроля над наследством, оставленным ей и ее детям[374].

Старейшины указывали, что их религиозная жизнь терпит ущерб, из‐за того что решения указных мулл в каждом округе не имеют «силы, за отсутствием у муллы права». Временный устав ослабил «силу решений мулл», называемых в документе «фетвами», поскольку позволил передавать дела в гражданскую юрисдикцию в случае, когда обе тяжущиеся стороны остались не удовлетворены решением по их делу согласно шариату. Тем временем бии выносили решения, противоречащие шариату, хотя, как утверждалось в прошении, «дела, решаемые по обычаю, но требующие разбора по шариату, должны бы решаться согласно с духом того и другого». Просители призывали назначить для разрешения этих проблем «одного ученого человека, для разрешения всякого рода споров между нашими муллами и разьяснения смысла шариата». Они ссылались на примеры из истории ранней исламской общины, когда Пророк судил тяжбы между своими последователями, и пример Абу Ханифы, основателя правовой школы ханафитов, к которой принадлежало большинство мусульман империи. Наконец, уральские и оренбургские старейшины пытались обосновать просьбу о создании собственного муфтията, показывая, что положение ислама у казахов значительно улучшилось. Они пользовались услугами «довольно хороших мулл, медресе, мечетей», их дети учились, и достойные ишаны вели учеников по суфийскому пути, «так что исполнение религиозных обрядов гораздо лучше, чем прежде». Этот народ, как и другие, заслуживал «благотворительность и добрые дела» в помощь бедноте[375].

Власти отклоняли эти и другие подобные просьбы казахской знати о создании степного муфтията. Полиция прибегала к административным мерам для закрытия казахских мечетей и ареста клириков, а казахи все чаще выдвигали требования переоценки своего правового статуса и писали петиции в защиту мечетей и медресе. В начале ХХ в. казахи указывали на отступления от законов, гарантировавших «свободу религии», называя это нарушением своих «прав». Наряду с экспансией славянских поселенцев на пастбищные земли, ограничения доступа казахов к клирикам и исламскому образованию усиливали напряжение в степи.

В 1850‐х и 1860‐х гг. государство перестало искать союзников среди степных мусульман и тем самым отступило от практики, традиционной для территории под юрисдикцией ОМДС, для Крыма и, с 1872 г., для Закавказья. В то же время эта новая линия в практике имперского управления была более созвучна новой политике на Северном Кавказе и европейским стратегиям примерно того же времени, например французской в отношении кабилов Северной Африки и британской в отношении пенджабцев в Британской Индии. Как и русские на Северном Кавказе, французы и британцы пытались (без особого успеха) укрепить светские племенные обычаи с целью вытеснения исламского права и защиты от него. Во второй половине XIX в. русские тоже были захвачены новыми европейскими идеями о несовместимости ислама с тем, что тогда считалось прогрессом и цивилизацией. Царские администраторы пришли к выводу, что опора государства на ислам рухнула с появлением новой цели степной политики – культурной ассимиляции казахов и их превращения в русскоязычных православных христиан.

Степные власти были отчасти связаны базовыми принципами веротерпимости в царском кодексе законов. Как признавали даже противники казахских мечетей и исламских школ, терпимость к исламу в степи (пусть и ограниченная) оставалась полезным инструментом влияния в соседних исламских странах, которые со временем можно было убедить подчиниться империи, пообещав защищать мусульманскую веру. Кроме того, власти по-прежнему придерживались практики поддержки ортодоксального ислама за пределами степи. Степные власти отказывали казахам в полной терпимости их ислама, поскольку их религия казалась не соответствующей нормативной дефиниции ислама, насколько ее знали эти бюрократы: кочевники не могли быть истинными мусульманами, потому что у них не было мечетей и духовенства, как у мусульман в Казани и Стамбуле.

При всех этих переменах политики официальная мысль сохраняла гибкость. Когда появились свидетельства о том, что казахи все больше преданы шариату, все чаще обращаются к бродячим муллам, и все возрастает риск беспорядков из‐за ограничений, налагаемых на мулл и исламское право, государство вернулось к импровизированной политике регулирования мусульманских институтов, хотя и посредством секретных административных инструментов. К концу XIX в. степная полиция снова стала участвовать в назначениях на должности в мечетях и школах и даже в разрешении тяжб между казахами-мусульманами[376]. Хотя эти организационные меры вернули некоторую последовательность в царскую политику в отношении ислама, они не смогли установить тесных связей государства с местными общинами, как это удалось властям в других мусульманских регионах империи. Подобные меры ослабили способность режима управлять казахами и регулировать ход колонизации в их краю. В казахских общинах, где был только один мулла, дети не могли изучать основы религии и шариат не управлял мусульманской семьей. Там государство не укоренилось глубоко, и это заложило основу для будущей нестабильности.

В середине июня 1865 г. жители оазисного города Ташкента услышали тревожные вести о приближении иностранных войск. Согласно свидетельству находившегося в городе Мухаммада Салиха, «назареяне» внезапно появились с севера, открыли огонь по городским стенам и вызвали панику у сотни тысяч жителей. Когда российские войска начали осаду, в каждом квартале города влиятельные люди – старейшины, религиозные ученые и знатные аристократы – собрались в мечетях и других общественных домах и стали решать, как ответить на неожиданное прибытие христианских войск. Салих, религиозный ученый и историк, вспоминал, что вскоре на сцене появились и российские послы. Они начали переговоры об условиях сдачи этого центра торговли и ремесла, крупнейшего города Трансоксианы.

Командующий генерал Михаил Григорьевич Черняев быстро заключил сепаратные договоры с элитами каждого квартала. Затем были заключены соглашения с религиозными учеными. Согласно этим договорам, условием подчинения города новым правителям была гарантия, что люди сохранят свою религию. Чтобы оградить мусульман Ташкента от «полной несправедливости», русские власти гарантировали, что эти новые подданные империи будут по-прежнему жить согласно шариату. Они будут платить исламские налоги, содержать благотворительные фонды и защищать бедных от притеснения. По рассказу Салиха, благодаря этим договорам переход власти в Ташкенте стал скорее результатом переговоров, нежели завоевания. Имперское правление обусловливалось поддержкой со стороны новой власти моральных запретов и прав, дарованных священным законом Бога[377].

Когда царская армия продвинулась на юг и запад от Ташкента на территорию Бухарского эмирата, российские офицеры начали аналогичные переговоры и там. Они поклялись защищать религию всех, кто подчинится царю. Жителям Самарканда они пообещали «мир и покой» в обмен на капитуляцию. Такие командиры, как генерал-майор А. К. Абрамов, провозглашали восстановление более справедливого исламского порядка, конец междоусобным войнам и правлению развращенных деспотов, которые, по его словам, нарушали даже законы собственной религии.

Когда царские войска подошли к Карши, городу к юго-западу от Самарканда, Абрамов снова применил эту стратегию. Он достиг соглашения с бухарским эмиром, но встретил сопротивление со стороны сына эмира – наместника Карши. В октябре 1868 г. Абрамов напомнил жителям осажденного района, что непокорный наместник забыл «Бога и учение своего Великого Пророка Магомета», выступив против собственного отца. Он обращался к населению, чтобы принудить наместника подчиниться отцу и русским, не проливая больше «мусульманской крови», и предупреждал: «Пускай народ помнит, что нет от Бога благословения и счастья тому народу, который довел себя до того, что брат поднял руку на брата, а сын на отца»[378].

Как и договоры Черняева с религиозными учеными Ташкента, абрамовские наставления о Пророке играли роль, выходившую за рамки дипломатической риторики. Представители мусульманской элиты вроде Мухаммада Салиха ожидали, что новые правители будут исполнять свои обещания. Это видно по тому вниманию, которое ташкентский хронист уделил этим переговорам. Но имперские источники склонны представлять эти контакты в ином свете, преуменьшая роль обещаний взаимных уступок в царских декларациях.

Благодаря этой последней точке зрения осталось неясным, до какой степени обязательства по части религии определяли контуры российского имперского строительства в Центральной Азии. В исторических исследованиях царской экспансии в основном преобладал образ России, диктующей условия завоевания благодаря своему превосходству. Сами участники военных кампаний верили в историческую неизбежность этого начинания – распространения европейской «цивилизации» и «прогресса» в Азию, стагнирующую под двойным бременем «варварства» и «отсталости». Более поздние рассказы воспроизводили основные особенности этого нарратива. Советские историки оценивали царское правление в регионе то как «прогрессивный», то как «реакционный» феномен в зависимости от меняющихся идеологических течений. Но подобно своим коллегам на Западе, они были склонны уделять внимание социальным и экономическим трансформациям, инициированным имперским центром. Интеграция в имперские рынки, появление городов европейского облика, введение железных дорог, распространение хлопководства и поддерживаемая государством славянская колонизация – все это занимало видное место в их исследованиях.

Однако историки не сходились в оценке масштаба перемен. Они доказывали, что, несмотря на появление локомотива и русской школы, российское государство в Центральной Азии оставалось слабым. Правительственные учреждения в основном оставались в границах новых городских центров, выросших из военных поселений по соседству с городами коренного населения. За пределами этих административных форпостов царская власть покрывала тонким слоем территорию площадью почти 1,3 миллиона квадратных километров с населением около 6 миллионов человек. На рубеже веков на одного государственного чиновника приходилось более 117 горожан и 2112 крестьян – соответственно в два и в три раза больше, чем по империи в целом. В 1910 г. в Ферганском регионе обитало почти 2 миллиона жителей, которыми управляли всего 58 чиновников, включая двух переводчиков[379].

Учитывая ограниченные возможности государственных учреждений, историки отметили слабое влияние царской администрации на разнообразные сообщества региона. Разумеется, они признают, что государство играло, хотя не всегда прямо, ключевую роль в инициативах социальных и экономических преобразований. Режим сходным образом влиял на оседлые и кочевые народы, особенно тем, что упрощал колонизацию и распространял торговлю и земледелие. Но многие из этих же авторов заключают, что если не считать процесса роста небольшой купеческой элиты, значительные социальные и культурные изменения произошли только при советской власти, и только с приходом сталинской «революции сверху». С данной точки зрения эти общины по-прежнему представляли собой «отдельный мир», обособленный от имперской и затем советской России. Избегание и сопротивление были наиболее последовательными реакциями коренных жителей на имперскую власть[380].

Историки, как и их источники царского периода, обращали внимание на ислам как на главное препятствие для имперской интеграции Центральной Азии[381]. В конце концов, ханы и эмиры мобилизовали свои войска против «неверных» во имя защиты веры. Первый русский генерал-губернатор русского Туркестана Константин фон Кауфман считал, что «проблема» ислама окончательно разрешится перед лицом прогресса – мусульмане, предоставленные сами себе, постепенно отойдут от своей ретроградной веры. Поэтому он запретил церкви заниматься миссионерством и провозгласил разрыв с имперской практикой поддержки и контроля официальных исламских авторитетов, объявив политику «игнорирования ислама». Историки восприняли эту декларацию буквально, подкрепляя ссылками на провозглашенное Кауфманом невмешательство два отдельных и в основном независимых друг от друга взгляда на историю Туркестана, один для русских, другой для мусульман. В первом подходе доминирует анализ русских представлений о Центральной Азии и государственной политике; второй определяется исследованиями реформистской мусульманской элиты – «джадидов».

В этой главе мы покажем, как реальные условия на местах стали основой для важных линий преемства с имперскими стратегиями в других частях России и, что не менее важно, с местными мусульманскими практиками эпохи до прихода русских. Царская власть работала с исламскими институтами Центральной Азии не так систематически, как с регионами в юрисдикции ОМДС. Но она все равно имела преобразующее влияние. Несмотря на публичные обещания невмешательства, российские власти понимали, что для удержания этой азиатской территории империя нуждается в какой-то политике в отношении ислама. И несмотря на логистические трудности управления этой территорией, режим успешно проник в местные общины с целью управления и контроля. В течение полувека между взятием русскими Ташкента в 1865 г. и Первой мировой войной лишь один инцидент – мятеж 1898 г., локализованный в Андижане, – всерьез нарушил стабильность, принесенную режимом на это неспокойное пограничье. Присутствие царских войск было лишь одной стороной медали. Как и в других регионах империи, царская власть утверждала себя посредством формирования религиозных связей. Имперский подход к исламу служил катализатором изменений в религии, не обособленно от имперских институтов, а непосредственно внутри них.

После катастрофической Крымской войны и страшного польского восстания 1863 г. царская армия стремилась восстановить пошатнувшийся престиж на территории, граничащей с империями-соперницами – Британской Индией и Китаем, и с нестабильными соседями – Ираном и Афганистаном. С точки зрения военных, покоривших Кокандское ханство и превративших в протектораты Бухару (1868) и Хиву (1873), царское государство исполняло долг всемирно-исторического значения. Оно как представитель европейской цивилизации взяло на себя миссию просвещения и преображения якобы примитивных и варварских жителей Азии. Для этих генералов и их гражданских сторонников в России – таких, как писатель Федор Достоевский – нередко подвергаемые сомнению притязания России на полное членство в семье европейских наций следовало раз и навсегда подтвердить в пустынях и оазисах Востока. Подобно другим «ориентальным» обществам, общества Трансоксианы выглядели застойными и изолированными, а их правители – развращенными, изнеженными и жестокими. Климат и раса по-своему способствовали тому, что эти общества пошли по пути упадка и подчинения превосходящим силам европейцев, но их очевидный религиозный фанатизм, столь часто подчеркиваемый в рассказах путешественников, казался русским фундаментальной причиной их статичности. И ничто не выглядело таким непоколебимым, как власть мусульманского «духовенства».

Многие исследователи мусульманского «реформизма» склонны воспроизводить эту точку зрения, противопоставляя ригидных «традиционалистов» периода до завоевания прогрессивным «реформаторам», появившимся благодаря преобразованиям при имперском правлении[382]. Представление о том, что ученые и благочестивые люди пользовались непререкаемым авторитетом в своих общинах, исходит из двух сомнительных источников, хотя и диаметрально противоположных: от самих авторитетных улемов и от их критиков-реформистов, джадидов. Представители обоих лагерей изображали абсолютную власть религиозной иерархии незыблемым свойством ландшафта в период до завоевания.

Адиб Халид утверждал, что реформисты использовали печать и модернизированные школы – такие, как кораническая школа в Самарканде на ил. 6 – для устранения старого поколения мусульманских элит. Называя эту группу интеллектуалов катализатором перемен, Халид выявил важную линию развития мусульманской интеллектуальной жизни. Однако другие ученые подчеркивали, насколько эти реформисты оставались изолированными внутри своих собственных общин[383].

Кроме того, в отсутствие истории читательских практик в регионе мы до сих пор не знаем, как мусульманская публика реагировала на эти издания и их реформистские идеи. Мусульманские газеты и журналы в Центральной Азии не находили ни читательской аудитории, ни покровителей такого масштаба, который позволил бы им существовать больше двух лет. При этом их критики тоже освоили печатный станок. Вместе с тем новые исследования показали, что еще в ХХ в. наряду с печатью долгое время писались манускрипты, и многие из печатных (или литографированных) изданий, продававшихся на местных базарах, ассоциировались с традиционными моделями передачи исламского знания[384].

Мухаммад Касим Заман напоминает нам, что «в мусульманских обществах печать не провозвестила «священства всех верующих», в отличие от печатной Библии, которая, как считается, сыграла такую роль в протестантской Европе». Печать как инструмент стандартизации религиозных текстов ценой утраты локализованных традиций и противоречивых интерпретаций, возможно, более способствовала укреплению «ортодоксии», нежели ее подрыву[385]. Как печать сама по себе не влекла за собой реформистской программы, так и овладение практиками нового колониального государства, а не технологиями, позволило мусульманам получить поддержку своим притязаниям на религиозный авторитет.

Новейшие исследования доколониальной Трансоксианы поставили под вопрос представления о том, что ее доимперское (или дореформистское) общество было статичным и застойным; они выявили его динамизм и проследили связи с окружающим миром[386]. Историки сделали аналогичные открытия в области религии и обнаружили радикальные перемены в XVII и XVIII вв.[387] Благодаря распространению нового направления в суфизме, линии Муджаддиди братства Накшбандийя, и поэтических сочинений суфия Аллахьяра возникли новые модели религиозного авторитета. Также разгорелись новые споры. Некоторые улемы и политические фигуры стали стремиться к очищению общества, вдохновляясь более строгими и тщательными мерами по искоренению «новшеств» – практик, якобы отступавших от шариата и примера Пророка. Они выступали не только против народных развлечений вроде борьбы, курения кальяна и публичных чтений Руми. Конфликты возникали также вокруг одного из важных ритуалов суфийского пути – поминания имени Бога (зикр). Муджаддиди считали новшеством всякий зикр, за исключением безмолвного, и сталкивались по этому вопросу с другими братствами, такими как Кадирийя и Ясавийя, которые исполняли мистические гимны и стихи; они даже боролись с другими накшбандийцами. Муджаддиди в их борьбе за ритуальную дисциплину и моральную чистоту пользовались поддержкой бухарской Мангытской династии. Эти эмиры иногда преследовали врагов Муджаддиди и помогали им иными средствами, увеличивая число коранических школ и медресе, которые в свою очередь привлекали учеников из Российской империи[388].

Отношения между региональными династиями и улемами придавали текучесть религиозному авторитету. Легитимность этих правителей опиралась на их способность представлять себя стражами исламской ортодоксии. Так, в Коканде Алим-хан запретил практику молитв и жертвоприношений перед деревьями как язычество. Светские власти также управляли иерархией религиозных должностей и укрепляли авторитет своих назначенцев. В 1832 г. Мухаммад Али возвысил суфийского наставника (ишана) Мухаммада Салиха до сана «великого ходжи» (хваджа) и предписал жителям «богохранимой области Ура-Тепе» «от мала до велика» подчиняться ему. Назначая на должности в медресе, власти посылали инструкции «великим сейидам, уважаемым ученым, шейхам… славным судьям, счастливым эмирам, знатным и почетным людям» оказывать ишану «как следует почет, уважение, внимание и почести». Ханы в своих указах даже напоминали подданным о выдающихся качествах потомков Пророка, сейидов, когда назначали их на должности от своего имени[389].

Сеть исламских институтов, с которой столкнулись царские власти, была сравнительно новой. В Ферганской долине большая часть этой инфраструктуры была создана лишь при Худояре, последнем хане Коканда. В рамках более широкой программы по усилению контроля над Ферганой Худояр спонсировал масштабные строительные проекты, в том числе строительство мечетей, медресе, мавзолеев, зданий для чтения Корана и других религиозных целей. Он превратил большие участки земли в собственность благотворительных фондов (вакф) для содержания этих учреждений. Хан и его семья также распространили свой патронат на высшее духовенство. Худояр окружил себя лицами вроде ишана Сахиб-заде, которого нанял в соперничающем Бухарском государстве вместе со свитой родственников и последователей. Его приезд в Коканд праздновали «все улемы, простые и знатные люди». Религиозные деятели получали богатые подарки и налоговые льготы. Из благотворительных фондов платились жалованья чтецам Корана на могилах почивших родственников и святых. Наградами служило также право пользования водой, землей и человеческим трудом, благодаря чему целые деревни (кишлаки) попадали в зависимость от ишанов, других духовных и знатных лиц, которых хан назначал распорядителями вакфов. Символизируя благочестие хана, вакфы давали ему возможность перераспределять ресурсы между соперничающими элитными группировками, в поддержке которых он нуждался[390].

Публичная демонстрация благочестия имела и свои риски. В 1856 г. против Худояра вспыхнул мятеж, видимой причиной которого была критика его неудачного плана восстановления медресе со стороны одного знатного человека. Вокруг престолов, опорой которых служили претензии на высокую моральность, множились обвинения в любви к вину, женщинам, картам и мальчикам. В атмосфере, где патронируемые государством религиозные ученые обличали «неверие» государей-соперников, правители иногда оказывались беззащитны перед обвинениями в отходе от шариата. Ученые выдвигали такие обвинения, когда ханы и эмиры игнорировали их судебные решения, оскорбляли мулл или выгоняли учеников из медресе[391]. Однако высшее духовенство не было монолитным. В течение всего XIX в. улемы обращались к ханам и эмирам с просьбами рассудить споры об исламском праве в ученых кругах и выступить посредниками в борьбе за престижные должности в мечетях и медресе.

Когда между 1860‐ми и началом 1880‐х гг. имперские власти создали Туркестанское генерал-губернаторство, перед ними предстали мусульманские общины, уже разделенные из‐за конкурирующих интерпретаций шариата и давно превратившие светскую власть в главного посредника при разрешении этих споров. Конфликты вокруг суфийских практик – таких, как стремление достичь экстатического религиозного состояния – сопрягались с борьбой за власть в мечетях, медресе, благотворительных фондах и мавзолеях. Девин ДеВиз в исследовании документов вакфов и генеалогических трудов, связанных с мавзолеем, приписываемых основателю суфийского ордена Ясавийя, показал, что эти тексты служили «дискурсивным оружием» в руках соперничающих общин, притязающих на происхождение от святого. ДеВиз доказывает, что в XIX в. их сочиняли конкурирующие группы для подтверждения притязаний на мавзолей перед каждым новым режимом, приобретавшим контроль над этой территорией, – бухарским, кокандским и российским[392].

Царские власти унаследовали плоды этой борьбы за власть внутри исламских институтов. В Коканде улемы добивались государственного вмешательства в борьбу против их оппонентов, а миряне и мирянки обращались к беку или хану с апелляциями на приговоры судей исламского права (в этом регионе их называли «кази»). Согласно чиновнику А. К. Гейнсу, мужья и жены пользовались «правом обращаться к раису с жалобами по делам совершенно конфиденциального свойства». Мусульманские информанты Гейнса рассказали ему, что этот назначенный государством инспектор рынков и общественной нравственности расследовал жалобы жен на мужей, которые не могли исполнять свои супружеские обязанности или «содержали» их «плохо». Чиновник мог затем приговорить мужа к телесному наказанию и назначить достойное содержание жене. Подобным же образом раис дисциплинировал «развратных женщин»[393]. Местные общины, имевшие опыт частых смен режима в регионах вроде Ферганы, где между 1709 и 1865 гг. правили восемнадцать разных правителей, без труда адаптировали свои правовые стратегии к новой власти в регионе[394].

Хотя появление «назареян» многих шокировало, русские не были здесь совершенными чужаками. Они давно поддерживали экономические и дипломатические отношения с Трансоксианой через степных посредников и торговые центры вдоль фронтира. Царские власти подчеркивали свое уважение к исламу в сношениях с представителями населенных оазисов; апелляции к совместной борьбе против неверия были существенным элементом русской стратегии. Кокандская хроника описывает, как пограничные чиновники унизили одного ханского посла.

Когда Хаджи Курбан протестовал против ареста своего посольства во время эпидемии холеры в 1831 г., российские власти осыпали этого посла оскорблениями, назвав его «ни мусульманином, ни христианином, ни евреем, ни гебром [зороастрийцем], ни индусом, ни человеком какой-либо другой религии». Посол, который постоянно «пил водку по ночам, напивался, терял [свой] разум и занимался распутством», был «человеком, не уважавшим священные законы и авторитет своего собственного хана, не питавшим благодарности к своему благодетелю»[395].

Но царские чиновники, знакомые с деятельностью мусульманского «духовенства» в России и в степи, столкнулись в недавно завоеванных городах с иными людьми и институтами. В Трансоксиане они обнаружили один из глобальных центров исламского благочестия и учености. В этом регионе обращения в ислам начались еще в VII–VIII вв. Бухара славилась далеко за пределами Центральной Азии, и местные ученые оставили глубокий след и в исламской мистике, и в ханафитской правовой мысли.

Имперские власти столкнулись с плотной сетью исламских учреждений. В одном Ташкенте они обнаружили около четырехсот мечетей. В Коканде в Ферганской долине русские нашли религиозный центр, где насчитывалось около 360 мечетей, 149 коранических школ (мектебов) и медресе. В Оше, региональном центре ханства, было 147 мечетей. Самое впечатляющее из его шести медресе, Алымбек, занимало более 2500 квадратных метров. К юго-западу от города возвышалась гора, известная как «Престол Соломона» (Тахт-и Сулайман), привлекавшая мусульманских паломников со всего региона благодаря ассоциации с древним пророком и другими святыми людьми и артефактами. И учитывая близость к Афганистану, Индии и мусульманским владениям Китайской империи, Военное министерство и МИД рекомендовали быть осторожными с исламом. Поэтому, несмотря на долгий опыт взаимодействия русских с мусульманами в других местах, Трансоксиана поставила перед ними новые задачи[396].

Тем не менее русские искали что-нибудь знакомое. Петр Иванович Пашино, совершивший в 1866 г. поездку с оренбургского фронтира в Ташкент, нашел влияние духовенства на народ «громадно». Он добавил, что «нужны столетия, чтобы его искоренить, так как образование городские жители получают чрез них, и 85% из них, благодаря духовенству, грамотны и наслушались с своего детства бездну проповедей о превосходстве ислама над всеми другими религиями и о неуважении к неверным». Пашино, автор незадолго до того опубликованной статьи о волжских татарах, подчеркивал сходство между российскими татарами и городским населением новых территорий России. Хотя он определял крупнейшую группу – «сартов» – как арийцев, тем не менее заключал, что их «жизнь весьма схожа с жизнью какого-нибудь волжского или сибирского татарина». Он заявлял, что сарты отличаются от татар только приверженностью к «некоторым предрассудкам», которые исчезли «у волжских татар вследствие исторических обстоятельств»[397].

Режим, уверенный в успехе, перенес политику религиозного патроната и на эту территорию. После захвата каждого города военные власти стремились завязать сношения с видными религиозными деятелями. Взяв город Туркестан, они даровали вечное освобождение от налогов главному клирику, шейх аль-исламу, и другим, претендовавшим на происхождение от династий святых, таких как Ясави. В Ташкенте Черняев положительно ответил на просьбы местных улемов об утверждении их в новых духовных должностях, хотя он также депортировал девять клириков как угрожавших имперскому правлению[398].

Мусульманские элиты со своей стороны часто напоминали российским властям о договорной основе нового порядка и требовали официальной поддержки реконструкции общества, управляемого на основе шариата. В августе 1866 г. семьдесят семь «почетнейших» представителей религиозной и других элит обратились с речью к генерал-губернатору, приветствовав его «хлебом и солью по народному обычаю», который, как отметила ташкентская элита, «существует в России с древних времен». Через год после того, как жители города «признали над собою власть могущественного Всероссийского Императора», они «успели понять как велико то счастье, которое нам уже доставлено». Знать подчеркивала: «вера наша осталась неприкосновенною; медресе наши поддерживаются и процветают; устроен мехкеме (народный суд), который, действуя правдиво, бескорыстно и беспристрастно, решает дела наши совершенно согласно с правилами нашей религии и по народным обычаям». Свободные от «незаконных поборов», «обид и притеснений», они выражали благодарность за разгром войск бухарского эмира, знаменовавший собою начало эры «совершенной тишины и спокойствия, чего в прежния времена не было». Они просили присоединить к России «и нашу область, как часть, навсегда ей принадлежащую, наравне с прочими частями Империи» и чтобы «могущественный и милосердый Белый Царь смотрел на нас, как на детей своих и как на прочих своих верноподданных»[399].

В Самарканде мусульманские элиты стремились превратить свое подчинение российской власти в альянс против предполагаемых общих врагов. На капитуляцию города и объявление о налоговой амнистии в 1868 г. муфтий Мулла Камаладдин ответил историей из жизни Мухаммеда. Он объяснил: «Наш пророк от страха перед неверными приказал арабам, принявшим мусульманскую веру, переселиться в Абиссинию», царь которой был христианином, потому что «Аллах сообщил о нем в Коране: „Ты знаешь, что из всех [людей] самые жестокие ненавистники верующих – иудеи? и ты также знаешь, что более всех любят верующих те, которые называют себя назаретянами“». Три года спустя мусульманский судья из соседнего города Катта-Курган запросил у губернатора помощи против местных евреев, которые якобы сопротивлялись его власти, напомнив: «Генерал-губернатор Кауфман мне говорил: кроме смертного наказания и отсечения рук, ног и пр., ты по шариату можешь делать все, будешь следить за правильностью всяких сборов и где заметишь какое-нибудь злоупотребление, то можешь доносить своему начальству».

Политические потери можно было обратить на пользу шариату[400]. Но как и в доколониальный период, носители религиозного авторитета реагировали на превращение в клиентов имперского режима по-разному. С точки зрения некоторых интеллектуалов, приход русских знаменовался наступлением эпохи безбожной несправедливости. Автор Мухаммад Амин Хокондий в едких стихах, бранящих «назареян», проклинал новую эру как «последние времена» (охир замон). Другой поэт предостерегал: «Безбожники-неверные заполнили мир». Аналогично кокандский поэт Мукимий жаловался, что его страна поражена безнравственностью. При правлении порочных людей решения казиев обратились в «прах». Он возмущался: «Вместо предписания добрых дел [амри ма'руф] вышли на поверхность злые дела». Люди, обманутые «делами сатаны [шайтонлик]», больше не уважают образование и вместо него предались распутству. В эту скорбную эпоху люди соблазнились «алкоголем, вином, брагой» и азартными играми и забыли справедливость, человечность, честь и религиозное образование[401].

Знатные ташкентцы реагировали на приход русских по-разному. Некоторые, воспользовавшись возможностью переезда и связями в суфийских и родовых сетевых структурах, стали делать альтернативные карьеры за пределами контролируемого русскими Ташкента. Некоторые представители элиты так и не смогли адаптироваться к новому порядку, например Якуб-хан Тура. Он родился в 1823 г., служил в Стамбуле эмиссаром кокандского хана и накануне завоевания искал помощи султана против бухарцев и русских. В течение двух лет после имперского завоевания Якуб-хан покинул город, где его отец служил наместником, а сам он – судьей и руководителем одного из главных медресе. Он уехал в Кашгар, где незадолго до того другой перебежчик-эмигрант из Коканда возглавил мусульманское восстание против китайского правления. Там, пользуясь связями с суфийскими братствами в Стамбуле, он стал послом новорожденного Кашгарского эмирата[402].

Большинство представителей элиты остались на контролируемой русскими территории, и имперская модель опоры на религиозный авторитет как инструмент государственного строительства продолжала действовать. Знатные люди боролись друг с другом за должности судей, преподавателей и распорядителей вакфов. Хотя некоторые царские чиновники не доверяли мусульманским клирикам как посредникам, геополитические соображения более высокого порядка ограничивали их в выборе. Кроме того, первые эксперименты с исламскими институтами в Ташкенте обещали улучшение отношений с соседними странами. Согласно генералу Дмитрию Романовскому, один мусульманский посол из Кокандского ханства в 1866 г. «с особенным сочувствием говорит и об учреждениях, введенных нами в последнее время в Ташкенте». Кокандцы «считали бы себя счастливыми быть принятыми в подданство Его Императорскаго Величества, если бы только им была дана надежда, что будет сохранен у них шариат». Спустя два десятилетия религиозная политика оставалась главным аспектом «гарантий и условий», формально сопровождавших подчинение Закаспийской области. Там генерал Комаров, приняв капитуляцию туркменских племен, объявил: «Вероисповедание Ваше остается неприкосновенным». Этот вопрос не требовал «никаких разъяснений», потому что «всему свету известно, что миллионы мусульман, подданных ВЕЛИКАГО ГОСУДАРЯ, никогда еще не были стесняемы в свободном отправлении обрядов своей веры»[403].

Но как и везде в империи, веротерпимость не означала невмешательства; о конкретных деталях нужно было договариваться с посредниками, и они вносили свои изменения. В речи перед собранием знатных ташкентцев после прибытия в город в 1868 г. Кауфман объявил, что царский режим станет защитником традиции, и осудил местных правителей, которые «ради корысти… нарушали иногда мусульманские законы и налагали противозаконные подати». Тем не менее генерал-губернатор внес изменения в доколониальные практики. Жителям Ташкента и «все другие сарты» позволялось выбирать старейшин (аксакалов) и судей исламского права (казиев). За исключением «только некоторых преступлений», правосудие должны были отправлять выборные казии «по шариату и обычаю таким образом, что в приговоры казиев не будут иметь право вмешиваться русские чиновники». Если обе стороны соглашались судиться в царском суде, они имели право на разрешение своего спора в нем «по совести». С этой точки зрения «коренные» суды имели лишь «переходный» характер. Постепенно, по мере того как местные жители получали бы доступ к российским законам и учили бы русский язык, а русские поселенцы прибывали бы, укрепляя связи с центром, эти суды проложили бы путь к имперскому законодательству. Тем временем, как объяснял Кауфман, «правительство предлагает передать в руки народа большую часть управления». В то же время он просил своих слушателей, «лучших людей Ташкента», передать другим жителям, что взамен правительство ожидает от них сотрудничества. Правительство не хотело, «чтобы его приказания исполнялись ради страха», а «ради сознания собственной пользы» народа[404].

Режим вовсе не поддерживал статус-кво, а трансформировал функции религиозных институтов. В 1865 г. Черняев утвердил сделанное последним кокандским ханом назначение на должность старшего судьи как главы исламской иерархии. Его преемник Романовский попытался заменить эту должность коллегиальным органом по модели судов, учрежденных на Кавказе и в Алжире, где совместно заседали избранные народом судьи и колониальные чиновники. Но этот суд продержался только полгода или около того. Имперские власти вскоре избавились и от старшего судьи, и от цензора[405].

Как и в Поволжье и на Урале, власти искали влиятельных людей в туркестанских общинах мечетей; и многие туркестанские мусульмане, подобно своим единоверцам в империи, искали союзников в борьбе внутри своих собственных общин за установление священного закона. Режим не поддерживал официальную исламскую иерархию в Туркестане, потому что чиновники боялись повторения негативных аспектов истории ОМДС. Они не хотели давать исламу организационную структуру, которая могла бы оказать еще более пагубное воздействие на кочевое население региона.

Но те же бюрократы, которые боролись с распространением ислама у казахов, признавали, что с оседлыми жителями региона следует обращаться по-другому. Они боялись, что любые ограничения, наложенные на ислам в городах, где эта религия глубоко укоренилась, поставят под угрозу присутствие царской власти. Многие считали, что древние медресе Самарканда и Бухары дают более «фанатичных» выпускников, чем где-либо в империи. Поэтому царские чиновники действовали осторожно, создавая законы и учреждения для нового генерал-губернаторства. Подходя к делу ad hoc и неформально, царские власти снова вступали в союз с теми религиозными учеными и мирянами, которые, по их мнению, отстаивали исламскую ортодоксию.

Власти ценили стабильность, которую связывали с ханским наследием, даже если она противоречила их декларациям о цивилизующей миссии России. Хотя у государства не было такого обширного бюрократического аппарата, как в Поволжье и на Урале, полиция и чиновники стали важными участниками религиозных дискуссий и вмешивались в конфликты между кварталами в Ташкенте, Самарканде, Коканде и других городах. Посредничая в спорах между мусульманами и реагируя на жалобы клириков и мирян, они также распространяли свое влияние на сельскую местность.

В Туркестане их задача была особенно сложной, поскольку царским властям в поисках представителей «ортодоксального» ислама приходилось учитывать ханское наследие. Они опасались вводить институциональные новшества, которые могли бы спровоцировать мусульманское сопротивление, а оно – поставить под угрозу их неустойчивый контроль над территорией, служившей предметом притязаний нескольких держав. Но прежде чем подтвердить традиционные источники морального и правового авторитета, власти должны были их найти. Многие туркестанцы предлагали сотрудничество в поисках преемственности с наследием ханов. Поэтому царским чиновникам приходилось разбираться в противоречивых заявлениях этих информантов о характере исламских кадров и учреждений при ханской власти[406].

В результате признание местных старейшин и судей в качестве носителей имперского авторитета не просто утверждало кадры и институты, унаследованные от доколониального прошлого, или ставило на них новый штамп. Религиозные семьи давно владели определенными должностями. Уже знакомый нам историк Мухаммад Салих унаследовал должность имама в Ташкенте от деда[407]. Но многие из желавших занять такие должности не всегда были истинными наследниками, хотя иногда их претензии на подобный статус вводили в заблуждение имперские власти. Когда правительство ввело выборный принцип отбора на должности, это лишь усилило соперничество между туркестанцами.

Царский режим в Туркестане функционировал как арбитр в религиозных спорах. Государство было слабее, чем в других мусульманских регионах, его позиции были уязвимее как из‐за численности населения, так и из‐за близости региона к соперничающим империям. Но фундаментом режима были не столько цивилизаторские замыслы имперских элит, сколько тактические альянсы, выраставшие из посредничества в низовых конфликтах между мусульманами. Учитывая уязвимость режима в Туркестане, можно согласиться, что здесь эти взаимодействия были важнее для его функционирования, чем где-либо еще.

Государство не парило над институтами, которые власть признала традиционными, а глубоко встраивалось в туркестанские общины благодаря участию в конфликтах, которые помогало разрешать. Оно не стало вводить в этом регионе единую официальную исламскую иерархию, но уездные начальники и полиция внедрялись в линии разлома между кварталами и деревнями, возникшие из‐за конкуренции за официальный патронат. Местные общины отличались от поволжско-уральских тем, что не имели длительного опыта взаимодействия с царскими законами и институтами. Некоторые туркестанцы, возможно, надеялись, что мусульманское политическое господство будет восстановлено. Но значительно бóльшая доля жителей этих общин быстро адаптировалась к институтам империи, используя эти новые ресурсы для арбитража в религиозных конфликтах со своими родственниками и соседями и придавая царскому государству главную роль в дискуссиях, уже шедших в местных мечетях и медресе.

Вопреки вечным опасениям колониальных чиновников и экспертов, глубокое взаимопроникновение исламских конфликтов и царской администрации обусловило относительную прочность и устойчивость имперского порядка в Центральной Азии. Горожане поднимали мятежи в исключительных обстоятельствах (например, холерные бунты 1892 г. в Ташкенте), а киргизы иногда сталкивались с русскими поселенцами или войсками (особенно знаменито Андижанское восстание 1898 г.). Однако зачинщики этих кровопролитий выступали не только против русских. Во время холерных бунтов главной жертвой толпы был один местный аристократ, связанный с администрацией; в ходе Андижанского восстания 1898 г. на царский гарнизон напала вооруженная толпа примерно из двух тысяч человек и убила двадцать двух солдат[408]. Их предводитель Дукчи-ишан стремился не только прогнать из этого края русских, но и создать общество, полностью подчиненное шариату, и отмести все то, что он считал испорченной религией традиционных суфиев и ученых. Таким образом, даже в этих исключительных случаях массовых волнений главными объектами народного недовольства были местные деятели-посредники между мусульманскими общинами и государством[409]. В течение первого полувека царской власти в Туркестане враждебность к этим посредникам была для империи скорее плюсом, чем минусом. Большинство мусульман в своей повседневной жизни занимались борьбой друг с другом, а не с режимом. Местные администраторы всегда были готовы выступить судьями в этих конфликтах.

В конце 1867 – начале 1868 г. заработала административная машина Туркестанского генерал-губернаторства, и мусульмане начали привлекать власти к посредничеству в тех самых спорах, которые государственные чиновники отнесли к неприкосновенным областям «религии» и «обычая». Это были, в частности, правовые вопросы, касающиеся семьи, хотя власти считали, что государственное вмешательство именно в эту область права вызовет наибольшее противодействие. Но тяжущиеся мусульмане приходили в новопостроенные присутственные места местной имперской бюрократии и просили помощи в разрешении семейных конфликтов. В июле 1868 г. Шакир Биккулов обратился к коменданту Ташкента Россицкому за помощью в возвращении жены, которая бежала к своим родственникам, прихватив пятисотрублевый выкуп. В этот раз Россицкий отказался вмешиваться напрямую и передал дело казию Ташкента. Но вести о том, что новые власти могут решать некоторые дела в чью-то пользу, продолжали распространяться, и местные жители стали добиваться преимуществ против своих оппонентов. Некоторые искали пути в обход легальных институтов и сетей патроната и авторитета; другие, гораздо более многочисленные, искали альтернативы индивидуальным решениям исламских судов, но не отказывались от обращений в эти суды вообще. Туркестанцы ждали от новых властей исполнения ролей, взятых на себя прежними правителями, особенно в области семейного права и управления вакфами[410].

Хотя русские считали туркестанцев невеждами в области «права», те быстро познакомились с имперской административной и судебной практикой и сделали царское законодательство своим ресурсом в спорах о шариате. Мусульманские элиты и миряне признавали новых правителей потенциальными союзниками в борьбе за культивирование общества, основанного на шариате, что было их ответом на генеральские манифесты об официальном признании местных обычаев и религии. Хотя правила 1867 г. разрешали «туземцам» обращаться с тяжбами в имперские суды по взаимному согласию сторон, мусульмане редко подавали иски в эти суды[411]. Чаще они просили о вмешательстве на основе шариата против несправедливых приговоров своих собственных судов.

Горожане и крестьяне выдвигались на низшие административные должности, особенно полицейских, сборщиков налогов и переводчиков. Постепенное расширение государственного аппарата и рост числа поселенцев давали возможность купцам и ремесленникам включиться в растущую колониальную экономику[412]. Некоторые предприниматели уже познакомились с русской жизнью. Купцы участвовали в торговле на дальние расстояния через русские рынки; многие десятилетия они ездили в Оренбург (с окрестностями) и другие города, связанные с восточными торговыми сетями (а иногда и жили в них), и опирались на этот опыт[413]. Татарские солдаты и переводчики, служившие в царской армии, также завязывали контакты со своими единоверцами, язык которых был им понятен[414].

Для мусульман отношения с уездным начальником могли принести существенные выгоды. Мусульманские критики жаловались, что «денежная знать» и «улемская знать» скопила личные состояния благодаря связям с механизмом имперского управления[415]. Однако этими возможностями пользовалась не только знать, и не всегда они давали одну лишь финансовую выгоду. Дружба с чиновником могла в конце концов принести материальную выгоду мусульманскому купцу или предпринимателю, но для враждующих ученых, соседей, мужей и жен на кону стояло гораздо большее. В особенности же связи с имперскими властями и доступ к полиции, в том числе возможность обеспечить заключение или ссылку для соперников, усиливали судейские полномочия принуждения, основанные на религиозном и общинном авторитете.

Знатные люди ожидали от царской администрации подтверждения прежних привилегий. Демонстрация ханского монаршего декрета стала служить обоснованием для самых разных притязаний, от контроля над имуществом (особенно вакфами), до судейства и других официальных должностей. Государственные власти по-разному отвечали на требования местных жителей о признании институтов и практик, ассоциировавшихся с ханской властью. Многие чиновники подозревали, что этот порядок узаконивал махинации претендентов на данные должности.

Подобные опасения преследовали чиновников. Юджин Скайлер, американский дипломат, посетивший этот регион в 1870‐х гг., утверждал, что система выборов судей, старейшин и полицейских «оказалась очень плохой, исход выборов решают взятки и коррупция, а иногда прямое давление со стороны властей в пользу их фаворитов, некоторых людей исключают из списков за фанатизм, а выбор других производится почти по приказу». Скайлер отмечал также, что опора царского режима на лиц, презираемых местным обществом, порождает интриги знатных людей, громко требующих государственной поддержки. Он указывал на Саида Азима, человека с хорошими связями, как на ярчайший образец посредника, по-видимому, всем обязанного имперской власти. Скайлер утверждал, что «на самом деле сарты ненавидят его», и отмечал: «Я не раз слышал от людей, что если русские когда-нибудь уйдут из Ташкента, то первым делом надо будет убить Саида Азима. Он вмешивается во все дела и, как говорят, ведет свои многочисленные тяжбы с наймом свидетелей и подкупом казиев; и у коренных жителей немного найдется важных дел, в которых он каким-то образом не приобрел бы решающего голоса». Контроль российских властей над назначениями на должности также имел реальное влияние на практику обычного права, включая шариат. Скайлер отмечал, что «приговоры неумелых и продажных судей в конце концов неизбежно приводят к недоверию и жалобам, и русским приходится вмешиваться, чтобы аннулировать приговоры или настаивать на их исполнении, а это возбуждает недовольство в русских владениях»[416].

Напротив, в Зарафшане местный администратор Георгий Алексеевич Арендаренко видел в конкуренции за выборные судейские посты возможность манипулировать исходом выборов. Резерв кандидатов позволял заполнять вакансии лицами, «преданнейшими нашим интересам». Будучи защитником шариата как «древнего законодательства, в котором наряду с суровой жестокостью карательных законов, наряду с частными недостатками, сознаваемыми и мусульманскими юристами, встречается и много прогрессивных, много гуманных начал», Арендаренко доказывал, что эти судьи «в большинстве, исполняли свои обязанности превосходно, оставаясь в должностях по несколько лет»[417].

Одни улемы избегали связываться с русскими, другие искали нового покровителя. Им удавалось добиться от царских властей уважения к практикам, которые они представляли как традиционные, утвердившиеся при ханах. В 1868 г. четыре ташкентских казия подали коменданту прошение о том, чтобы юрисконсультам и другим правоведам было позволено сохранить за собой функции советников и писцов и получать фиксированный доход от гражданских тяжб. Комендант не увидел в этом ничего «подозрительного»; он заключил, что эта практика не нарушает мусульманского «обычая», и добавил, что рассмотрение дел благодаря ей может даже стать «правильнее»[418].

Другие улемы уговаривали царские власти предоставить им государственное жалованье. Муллы в Новом Маргелане, по-видимому, по приказу генерал-губернатора получали 180 рублей в год за оформление присяг и другие услуги. Другой мулла из Ошского уезда обратился к уездному начальнику с просьбой о выплате ему денег (как «семейному человеку»), ссылаясь на свою пятилетнюю службу при местном судебном следователе, местном командире, полевом госпитале и других учреждениях, для которых он оформлял присяги и хоронил мусульманских чиновников низшего звена[419].

Исламские судьи в Наманганском уезде Ферганской области увидели в появлении царских властей потенциальный ресурс в борьбе за достойное место в общинах своих мечетей. В течение трех лет после аннексии этого региона империей в 1876 г. несколько судей подали прошения, чтобы им официально предоставили исключительное право контролировать назначения на должности при мечетях, исламских школах, вакфах и судах «согласно шариату». Им должны были подчиняться имамы, учителя, распорядители вакфов, юрисконсульты и др. Казии стремились заручиться поддержкой наманганского уездного начальника против действий мирян, которые, по их словам, «захватили в свои руки право сменять и назначать на эти должности по своему усмотрению, производя у себя выборы»[420].

Губернатор Абрамов, исследовав эти заявления, установил, что уездные начальники в Ферганской области выдавали противоречивые решения в ответ на конфликтующие запросы казиев и мирян. Кокандский уездный начальник подполковник Батырев рапортовал, что «прихожане» сами избирают и содержат имамов, учителей и служителей мечетей, тогда как он назначает юрисконсультов и правоведов как по рекомендации казиев, так и по своему усмотрению. Уездный начальник также назначал преподавателей медресе (мударрисов) и управляющих вакфами (мутевалиев). Он объяснял, что поскольку эти лица «должны отличаться особой нравственностью и известными познаниями», ему помогала при этих назначениях комиссия из четырех городских казиев и «наиболее ученых и нравственных 4 мударисов», проверяя знания кандидатов и собирая о них сведения. Но окончательный выбор кандидата оставался за уездным начальником. Батырев рекомендовал придерживаться той же политики во всем крае, отмечая, что исполнение требований наманганских казиев приведет только к «злоупотреблениям, так как казии будут или торговать местами или назначать только одних своих родственников»[421].

Другие уездные начальники брали на себя более скромную роль, обычно ограничиваясь утверждением кандидатов, выдвинутых общинами мечетей или судьями. В Маргеланском уезде члены общин мечетей избирали имамов и учителей, а казии назначали юрисконсультов и правоведов. Хотя кокандский уездный начальник настаивал на том, чтобы самому назначать преподавателей медресе и распорядителей вакфов, его маргеланский коллега предоставил это право основателям вакфов (которые также содержали медресе). Андижанский уездный начальник рапортовал, что, по словам «почетных и старожилых туземцев» его уезда, прежде на все эти должности назначали ханы или их представители, а казии никогда не имели такого права. Этот подполковник делал вывод, что запрос казиев был «вопреки правил шариата». Он предлагал организовать процесс проверки квалификации кандидатов, как при ханах. Андижанский уездный начальник также указывал, что лица, назначенные ханами, сохранили должности и при царском правлении, и добавлял, что предписал им выставить свои кандидатуры для переутверждения на должностях в 1876 г. и в каждом последующем году[422].

Военный губернатор, размышляя, как справиться с этим хаосом, подчеркивал необходимость проводить во всем крае единообразную политику, которая «бы не слишком шла в разрез с прежними порядками, практиковавшимися по настоящему предмету до сих пор, и соответствовала бы целям, преследуемым в крае нашим правительством и пользе народной». Абрамов делал вывод, что наманганские казии, вопреки их заявлениям, никогда не имели права назначать людей на эти разнообразные должности. Уездный начальник должен был играть главную роль в утверждении этих назначений, чтобы гарантировать, что лица, «отличающиеся религиозным фанатизмом и не благонадежные к своим убеждениям в политическом отношении», не будут допущены на эти должности. Местные чиновники должны были собрать как можно больше информации о лицах, занимающих эти должности, чтобы гарантировать назначение квалифицированных кандидатов, которые не были бы «не способными противодействовать осуществлению наших задач в краю». Абрамов резко критиковал участие комиссии из местных ученых, подобно работавшей в Коканде, в проверке компетенции кандидатов. Он отмечал: «Я конечно, далек от мысли допустить учреждение для этого особых испытательных комиссий, которые во-первых не установлены ни для каких общественных, административных и судебных должностей действующим Проектом положения, а во-вторых, от них трудно ожидать какой либо действительной пользы уже потому, что при современном, сравнительно низком умственном состоянии мусульманского населения, из которого должно состоят комиссия, члены оной не в состоянии отнестись к экзаменующимся беспристрастно и действовали бы в своих личных интересах». Он рекомендовал постепенно ликвидировать кокандскую комиссию и предупреждал уездных начальников, что эти важные функции нужно исполнять «осмотрительно и беспристрастно так как только этими качествами можно внушить населению веру в справедливость наших, по отношению к нему, действий и уважение к лицам, управляющим населением»[423].

Авторитетные исламские фигуры обнаружили, что они прокладывают связь между имперскими властями и общественным мнением – в ханскую эпоху они не сталкивались с этой дилеммой в таком масштабе. В 1879 г. жители Андижана жаловались на несправедливые приговоры исламских судей. Царские власти провели расследование и выявили неоднозначное отношение к этим казиям. Не все жители жаловались, но некоторые ссылались на случаи несправедливых решений. В ноябре 1882 г. Масадык Аманбаев подал губернатору жалобу на казия Юсуфа Али Ходжу, который, по его утверждению, дважды ударил его плетью во время судебного разбирательства. Семь свидетелей подтвердили обвинения Аманбаева. Юсуф Али возразил, что Аманбаев вмешался не в свое дело и оскорбил его, назвав «сумасшедшим». Судья признал, что выгнал истца из зала суда, но отрицал, что бил его плетью. Позже стороны, видимо, примирились, но царские власти продолжали заниматься этим делом, потому что судья выдвинул обвинение в «оскорблении» при «исполнении служебных обязанностей», что было уголовным преступлением. Судьи в Кокандском уезде сталкивались с аналогичными затруднениями; за десять лет власти уволили одиннадцать казиев из тридцати трех, а семнадцать из них подвергли судебному преследованию[424].

Жалобы мирян не всегда имели успех. В 1881 г. знатные люди города Ультармы подали кокандскому уездному начальнику просьбу сместить их казия, Муллу Хусейна Магомета Рахимбаева, которого обвинили в «безнравственном поведении (педерастии)». Уездный начальник Батырев нашел обвинения «недостаточными», потому что все обвинители опирались на свидетельство одного местного жителя, которого невозможно было найти. Батырев рапортовал, что считает аргументы в защиту Рахимбаева более убедительными, поскольку слышал, что его обвинители регулярно пользуются своим статусом выборщиков городских чиновников и судей для личного обогащения, продавая свои голоса перспективным кандидатам. Несмотря на скептицизм, Батырев иногда находил обвинения других старейшин убедительными. В 1882 г. он сместил судью после жалобы старейшин на то, как он вел по меньшей мере одно дело о наследовании[425].

Но, как и мусульманские авторитеты в других частях империи, туркестанские улемы зачастую ощущали усиление своего влияния благодаря поддержке государства, чья полицейская власть была намного сильнее, чем у прежних государств региона. Исламские суды получили особенно много новых полномочий. Правительство ликвидировало некоторые должности и запретило этим судам приговаривать к телесным наказаниям и смертной казни; оно поставило судей в зависимость от народных выборов, назначило трехлетний срок полномочий и тщательно проверяло судей и их приговоры. В то же время положение 1886 г. об управлении территорией предоставило этим судьям новые инструменты влияния. Новый режим порвал с гибкой доколониальной практикой, когда тяжущиеся могли сами выбирать, какому судье подать иск, и придал их юрисдикциям территориальный характер. Теперь тяжущиеся должны были обращаться к судье своего городского квартала. Далее, эти судьи получали расширенные дискреционные полномочия, включая право налагать на тяжущихся штраф в размере до трехсот рублей за различные правонарушения и, что самое важное, приговаривать мусульман, которые нарушали шариат, к тюремным срокам до восемнадцати месяцев. Тяжущиеся сохраняли право апелляции как к собранию судей, так и к царским властям. Но множество наказаний – включая штрафы до тридцати рублей и тюремные сроки до семи дней – не подлежали обжалованию. Царский режим привнес в исламскую судебную систему Туркестана не только новые наказания, но и полицейскую власть, способную осуществлять такие приговоры и принуждать тяжущихся, в том числе евреев, обращаться к казиям[426].

Царские чиновники плохо разбирались в работе этих судов; только расследование начала ХХ в. показало, до какой степени мусульманские судьи адаптировали возможности режима к своим собственным целям. Следователи испытали шок, когда обнаружили, что суды преследуют людей за религиозные правонарушения. Один судья в Ташкенте приговорил к четырехмесячному заключению двух мужчин и женщину за «занятие противошариатными делами»: они пили пиво и играли на струнном инструменте (дутаре) в доме одного из них. Другой ташкентский казий, согласно рапорту, приговорил карточных игроков к месяцу тюрьмы, а казий из города Маргелана в Ферганской долине посадил в тюрьму на три месяца двух сартских женщин за то, что они «проводили время в обществе посторонних мужчин», и оштрафовал одного мусульманина за общение с игроками и пьяницами. Сартские женщины, как оказалось, получали тюремные сроки «иногда, на несколько месяцев» за ношение русской одежды и появление на улице с незакрытым лицом[427].

Царское законодательство уполномочило администраторов аннулировать подобные приговоры. Сенатор граф Константин Константинович Пален, возглавлявший расследование, сделал вывод, что «[П]одобных нарушителей шариата и адата русская государственная власть, конечно, не может почитать преступниками». Пален утверждал, что каждый раз, когда власти на основе статьи отменяли приговор или решение такого суда, судьи видели, что «они являются не обособленными и всемогущими блюстителями мусульманскаго права и религии, а представителями единой Русской Верховной власти и исполнителями общего для всей России закона». Но по итогам расследования Пален признал, что ни действующее законодательство, ни местная административная практика не давали ясных указаний, как реагировать на приговоры, в которых отдельные действия трактовались по местным законам как преступления, хотя царское законодательство не считало их таковыми. Хотя некоторые уездные суды аннулировали подобные постановления, другие отказывались пересматривать их. Между 1905 и 1907 гг. обвинители повторно рассмотрели шестьдесят одно такое дело на апелляционной основе и отменили приговоры по пятидесяти семи из них. Пален в своем рапорте опротестовал три из пяти постановлений различных уездных судов: трехмесячное тюремное заключение «за употребление пива», четырехмесячный срок «за дурное поведение» и еще четыре месяца «за нетрезвое поведение, в пример и поучение другим». Обвинитель Самаркандского уездного суда аннулировал пятнадцатидневное тюремное заключение, назначенное мусульманину-мяснику, который продал другим мусульманам ягненка, приготовленного евреями. Но в 1908 г. другой обвинитель одобрил постановление казия из города Аулиеата в Сырдарьинской области, отправившего в тюрьму двух мясников за продажу мусульманам такого мяса[428].

Из истории исламских судов в этом регионе видно, каким образом мусульмане иногда использовали царскую полицию и тюрьмы в своих целях, чтобы усилить влияние определенных представлений о шариате, но надо сказать, что и режим адаптировал исламское право к своим потребностям. Поддержка шариата как пример терпимости России к ее мусульманским соседям явно обеспечивала не только общественный порядок. Как ни парадоксально, она также давала государству в руки инструменты для присвоения крупных земельных участков в казну Романовых и для поселенческой колонизации.

Подобно другим колониальным державам, царский режим столкнулся с таким препятствием для апроприации земли государством, как исламский правовой институт религиозного благотворительного фонда (вакф). К моменту завоевания вакфы, приданные мавзолеям, мечетям, медресе и другим учреждениям, контролировали огромные участки сельскохозяйственной земли. Во многих местах фонды управляли доступом общин к воде[429]. Медресе получали значительный ежегодный доход от сотен лавок, караван-сараев, мельниц, базарных ларьков, фруктовых садов, огородов и полей в сельских поселениях. Ташкентское медресе Ходжа Ахрар распоряжалось караван-сараем, пятьюдесятью двумя лавками, тремястами амбарами и другим имуществом, дававшим школе совокупный годовой доход в размере более шестисот рублей. В одном Ферганском уезде площадь вакфных земель превышала сто квадратных километров[430]. Эти фонды, учрежденные для благочестивых целей согласно исламским правовым принципам, спонсировали мечети, медресе, школы и столовые для бедняков, а также платили милостыню нищенствующим мистикам вроде тех, что изображены на ил. 7. В то же время вакфы давали доход потомкам своих основателей, включая представителей суфийских династий. Во многих местах семьи ходжей, претендовавших на происхождение от святых, сохраняли контроль над огромными земельными фондами – и зависимыми людьми, жившими на этих землях, – на протяжении более трехсот лет. Потомки мистика Ходжи Ахрара в начале ХХ века еще контролировали большую часть вакфов, основанных им в конце XV в.[431]

Сразу после завоевания российские администраторы плохо представляли себе социальную и религиозную опору вакфов. Опасаясь оппозиции со стороны «фанатичных» классов, которые пострадали бы от конфискации, они обещали уважать неприкосновенность вакфов, но в то же время отбирали имущество у политических противников. В Фергане русские присвоили собственность, ранее принадлежавшую лицам вроде последнего хана Абдулбека, бежавшего в Афганистан. Но они оставили в неприкосновенности фонды, основанные Абдулбеком для мавзолеев и медресе в Оше, и его сыновья продолжали управлять этим имуществом[432]. Споры об управлении такими фондами – а также школами и мечетями, которые содержались на их средства, – давали местным администраторам поводы для вмешательства.

Эта борьба оказалась особенно непримиримой, потому что сплеталась с семейной политикой: схватки за контроль над фондами вовлекали в себя враждующие родовые кланы, фракции улемов и учеников медресе. В 1868 г. братья Беклербеки, два сына основателя одного из фондов, написали письмо ташкентскому коменданту Россицкому, в котором жаловались на «деспотизм», воцарившийся в большом медресе и нескольких мечетях, основанных их отцом. Они обвиняли в этом беззаконии преподавателя Шарафутдина Маззума. По их словам, он не мог исполнять свои обязанности из‐за пристрастия к опиуму. Братья также утверждали, что тот вмешивается в дела управляющего вакфом и использует его средства для собственной выгоды, тогда как здания ветшают, а ученики страдают от ненадлежащего обучения. Братья просили коменданта разоблачить «вероломство» преподавателя-опиомана и сместить его с должности, чтобы они могли назначить другого[433].

Восемнадцать учеников Маззума подали опровержение этих обвинений. Они выражали удовлетворение своим преподавателем и добавляли: он «день и ночь заботится о нашем обучении». Они утверждали, что жалобы братьев на него есть не что иное, как «ложь и клевета». Комендант передал это дело старейшинам, и, согласно рапорту, оно окончилось примирением[434].

Другой казус в Коканде демонстрирует решающую роль, которую брали на себя царские власти в спорах о контроле над религиозными общинами и их ресурсами. В 1881 г. Батырев обнаружил нарушения при выборах на пост управляющего вакфом медресе Чальпак. На утверждение к нему явился Халькджан Касымбаев, заявивший, что его поддерживают преподаватели медресе. Батырев утвердил назначение, но после узнал, что заявление Касымбаева было ложью, и сместил его с должности.

Вслед за тем расследование установило, что мошенническую схему разработал второй управляющий, связанный с медресе, – Мулла Ахмет. Он организовал «выборы» Касымбаева, потребовав за это плату наличными. Согласно Батыреву, Касымбаев после вступления в должность совершенно забыл о сделке, и Мулла Ахмет повел кампанию за его смещение. Батырев счел Касымбаева главным инициатором этой «интриги», приговорил к десятидневному аресту и попросил начальников Касымбаева наказать его дополнительно. Во множестве эпизодов такого рода чиновники вмешивались в управление собственностью вакфов, назначая и смещая их управляющих[435].

Посредничая в конфликтах вокруг этих фондов, царские власти уделяли все больше внимания документам, где намерения основателей устанавливались и обосновывались исламскими правовыми конвенциями. Как и с другими институтами, режим стремился сохранять преемственность с прежними практиками. Освобождение от налогов стало важнейшим «правом», которое управляющие вакфами рассчитывали обеспечить себе под властью России. Для проверки этих заявлений государство провело опись уставов и других документов фондов; целью было доказательство их аутентичности и определение статуса при доколониальных правителях. Но эта опись оказалась превыше возможностей чиновников. Им не хватало необходимых лингвистических и технических знаний, некоторые учреждения не смогли представить уставы, многие документы никогда не подвергались должной проверке, и сохранялись региональные административные особенности.

Все же генерал-губернаторам удалось внести в этот проект интеллектуальную целостность. Опираясь на востоковедческую интерпретацию шариата как систему зафиксированных текстов, разработанную Казем-Беком и другими учеными в Казани и Петербурге, администраторы читали документы фондов с намерением оценить их соответствие строгой букве исламского законодательства о вакфах[436]. Царские чиновники, начиная с Кауфмана, видели в центральноазиатских вакфах извращение исламских правовых принципов алчными элитами, прячущимися под прикрытием религии. Как и в других европейских державах, царские власти прибегали к якобы более «аутентичному» прочтению исламского права для делегитимизации современного им состояния мусульманских фондов как отступивших от принципов, основанных на текстах[437]. В России чиновники иногда заявляли, что исправляют нарушения шариата, когда конфисковывали «незаконные» вакфы. Такая позиция, подобно антиклерикальному ориентализму Казем-Бека, позволяла режиму рядиться в популистские одежды. Отвергая притязания на вакфы, царская власть демонстрировала преданность «ортодоксальному» исламскому праву и в то же время делала эти спорные ресурсы доступными для казны и «освобождала» работавших на них зависимых людей.

Царские конфискации никогда не достигали масштаба французских в Алжире. Но их политика все равно вызывала противодействие, хотя не все учреждения испытывали его в равной степени. Медресе Алымбек в Оше получало доход более чем c шестнадцати квадратных километров земли в сельском поселении Чин-Абаде. В самом Оше ему принадлежало не менее 161 лавки. Все эти лавки платили налоги на содержание медресе. Этот вакф оказался жизнеспособным: на рубеже веков приписанные к нему лавки давали медресе 1350 рублей дохода. В 1906–1907 гг. около 120 лавок все еще платили в этот фонд. Сокращение фондов повсеместно приводило к разорению многих медресе, и жители некоторых кварталов видели в этом очередное доказательство упадка морали при царском правлении. В Андижане, напротив, доходы вакфов в пользу местных медресе с 1892 по 1908 г. почти утроились[438].

Хотя чиновники вроде Кауфмана предвкушали ослабление религиозных чувств среди «туземцев», не все радовались последствиям неравномерного преследования мусульманских фондов. К 1890‐м гг. рассказы путешественников и фотографии свидетельствовали о том, что некогда величественные архитектурные ансамбли Самарканда, Бухары и других городов пришли в долгожданный упадок. Обшарпанные, растрескавшиеся фасады мечетей и медресе представляли русским наблюдателям живописный нарратив, служивший наглядным доказательством тезиса о мусульманском упадке и относивший к далекому прошлому мусульманскую инициативность. Однако некоторые наблюдатели делали вывод, что «жалкое состояние» памятников Самарканда связано с современной политикой. Один ученый указывал, что у знаменитой мечети Биби Ханым нет фонда (вакфа). Ветшающая постройка, которую русские одновременно пытались растащить и сохранить, «не только… не поддерживается, но даже систематически разрушается»[439].

К концу века администраторов все больше стал тревожить видимый упадок исламских учреждений, а с ними и поддержания религиозной дисциплины. Чиновники в Фергане даже предлагали вмешаться и поддержать некоторые бедные медресе. В 1895 г. они рекомендовали ввести налог в 1% на имущество вакфов, который должен был идти на субсидии обедневшим медресе. Генерал-губернатор А. Б. Вревский отверг это предложение после консультаций с улемами, которые протестовали против увеличения налогов на существующие вакфы[440].

Не только конфискации вакфов делали натянутыми отношения режима с его мусульманскими посредниками. Вблизи главных городских центров региона строились города поселенцев-славян, численность которых росла, а это усиливало санитарные проблемы и провоцировало конфликты с горожанами. Карантины и санитарные инспекции – и применение полицейской власти, благодаря которой эти практики стали возможны, – провоцировали периодические протесты. Военные чиновники, а позже гражданские врачи считали источниками заразы запутанные сети каналов, узкие извилистые улицы, плотные скопления крытых помещений и мусульманских кладбищ внутри городских стен. Заселение соседствующих «русских» или «новых» городов сопровождалось призывами закрыть или перенести эти кладбища из городов коренного населения. Самый серьезный конфликт произошел в 1892 г., когда разразился кризис из‐за принятых мер против вспышки холеры. Распространялись слухи о русском заговоре с целью отравить источники воды, а тем временем ташкентцы сопротивлялись санитарным инспекциям и карантинным мерам. Протестовавшие мусульмане изгнали одного старейшину из Старого Ташкента в русский город и собрались перед городской комендатурой. К казакам, которым приказали рассеять толпу, присоединились русские погромщики, убившие более сотни мусульман. Несколько знатных ташкентцев были приговорены к смертной казни за нарушение «общественного порядка», хотя позже эти приговоры заменили ссылкой[441].

Казии выступали от имени городских мусульман – таких, как жители города Чуст в Ферганской области – против новых санитарных мер, которые шли вразрез с исламскими погребальными практиками. В 1879 г. мусульмане этого города обратились к казиям соседнего Коканда, чтобы те выступили против запрета на погребение почивших членов семьи и соседей на кладбищах внутри города. Судьи написали брошюру в поддержку жителей, протестовавших против запретов, и подали его царским чиновникам, а те в ответ сместили казиев. Чиновники рапортовали, что их решение вызвало «беспорядки» среди жителей, которые протестовали против смещения казиев и требовали их возвращения на должности, по-видимому, безуспешно[442].

Признавая важность конфликтов между авторитарным царским чиновничеством и мусульманскими служителями религии, не следует упускать из виду тех моментов, когда последние мобилизовали принуждающую власть имперского режима во имя истинной веры. Исламские авторитеты регулярно заручались поддержкой царской полиции для подавления действий, которые они считали противоречащими шариату. Их апелляции зачастую бывали успешны, хотя царские власти действовали непоследовательно.

С точки зрения многих религиозных ученых, ремесло мальчиков, которые красились и одевались как женщины, танцевали и пели для увеселения мужчин в чайханах и на базарах, было главнейшим злом, с которым следовало бороться в том числе и с помощью русских, если она была необходима. В 1872 г. ташкентские ученые привлекли внимание царских властей к этой практике. Судьи и другие образованные мусульмане попросили, чтобы новый режим реализовал их запрет на танцы мальчиков и другие спорные обычаи. Но танцы продолжались, и судьи снова обратились к коменданту в 1884 г. Они назвали эту практику «грехом», подавление которого властями будет вознаграждено «милостью Божией». Хотя комендант уклонился от издания прямого приказа, отвечавшего требованиям казиев, он предписал официально признанным старейшинам и их помощникам убеждать людей, что «всякий добропорядочный человек, в свободное от труда время, найдет себе развлечение не противное долгу чести и шариату»[443].

В аналогичном случае знатный ташкентец Саид Азим обратился к вице-губернатору с просьбой запретить «танцы и другие увеселения», которые планировал устроить на празднике один из его соперников (не пригласивший его). Саид Азим жаловался русским, что такие действия оскорбляют религиозные чувства. Но американский дипломат Скайлер отметил, что около тысячи присутствовавших гостей не согласились бы с утверждением Саида Азима, что «строгая буква религии» запрещает такие представления[444].

Политику «игнорирования ислама» оказалось все труднее проводить, когда сами мусульмане настаивали на государственном вмешательстве. Мусульмане не только доносили на аморальное поведение других людей, но и обвиняли своих соседей и родственников в гетеродоксии и недозволенных новшествах. В 1885 г. Мулла Бабыджан Хальп Рахманкулов написал ферганскому губернатору «По доверенности от жителей» селения Сох в Кокандском и Маргеланском уездах, чтобы привлечь внимание к одному киргизу по имени Джапаркул. Он жаловался, что Джапаркул объявил себя «святым» и собирает последователей. Джапаркул нарушил «весь закон Магометанский» и объявил остальных «не правоверными». Рахманкулов вызывал его к местному казию, но Джапаркул не пожелал «повиноваться Шариату» и потому не пришел. Рахманкулов объяснял, что просит губернатора приказать кому-нибудь «поймать» Джапаркула и «привлечь его к ответственности, за мучение тем людей и за Богохульства и за самоуправство, за насилие и за захват чужаго скота». Он требовал, чтобы власти также привлекли к суду «волостного Управителя Ашар Али за соучастии в безпорядках и за вымогательство»[445].

Чиновник, посланный расследовать дело, изложил его суть иначе. Подполковник узнал, что и Джапаркул, и Рахманкулов были суфийскими наставниками (ишанами) и имели последователей среди киргизов в двух местных городках. Джапаркул учился в медресе в Коканде и был учеником Хахима Хальфа, «главного ишана в Коканде». Следователь также выяснил, что Рахманкулов «нигде не учился, и даже, как говорят, не грамотный». Далее, в ходе допросов он выяснил, что Джапаркул пользуется уважением у местного кочевого и оседлого населения; информаторы «отзываются о нем с самой лучшей стороны, как о человеке вполне честном ведущем жизнь скромную и тихую». Подполковник заключал, что обвинения Рахманкулова ничем не подтверждены, и добавлял, что местные жители не подавали ни жалоб, ни исков против Джапаркула. Опрошенные им мусульмане отвечали, что Джапаркул «ничего против религии не проповедует а напротив, сам строго исполняет все обряды и правила шариата, и не стесняется уличать прямо и открыто тех, кто не исполняет этих правил»[446].

Следователь пришел к выводу, что подоплекой конфликта была борьба Джапаркула с сомнительной религиозной деятельностью самого Рахманкулова. Местные жители обвиняли Рахманкулова в том, что он собирает последователей по вечерам. Они встречаются не в мечети, а в частном доме, и мужчины с женщинами молятся вместе в одной комнате. После молитв Рахманкулов и его последователи танцуют и играют на гитарах, а потом засыпают на полу друг возле друга в спальных одеждах. Ишан в открытую проводил эти общие для мужчин и женщин молитвы, и Джапаркул счел необходимым выступить против них. Он объявил, что эти собрания не только нарушают правила шариата, но и «безнравственны в высшей степени»[447]. Чиновник добавлял, что примерно двумя неделями ранее последователи Джапаркула начали срамить последователей Рахманкулова за участие в этих вечерних собраниях. Оскорбленный Рахманкулов отправился в город Маргелан и написал донос на своего соперника.

Губернатор Ферганской области отреагировал на эти новости с некоторым трепетом. В июне 1885 г. он разослал всем уездным начальникам секретный циркуляр, предупредив их о «наличности в населении области духовной секты». Он описал дела, приписываемые этой группе, включая вечерние молитвенные собрания, танцы, игру на гитаре и совместный сон, и провел аналогию между последователями Рахманкулова и хорошо известной группой русских сектантов, объявленных вне закона и православной церковью, и государством: «по своим приемам и обстановке напоминает преследуемую нашими законами секту хлыстов»[448].

Губернатор в своем циркуляре также признал сложности в применении подходящих законов. В предшествовавшей переписке с генерал-губернатором он отмечал, что опасно допускать существование такой группы: «…открытая секта безнравственна и вводит разврат в среду населения, нарушая более или менее чистое мусульманское учение». В то же время он не решался рекомендовать администрации, чтобы она сама «без вызова к тому со стороны населения, стать на страже чистоты мусульманства и преследовать уклоняющихся в ересь, хотя бы и с обрядами, нарушающими общие понятия о нравственности». Он советовал чиновникам «действовать через туземную администрацию», но предупреждал о продажности «туземных» чиновников. В конце концов генерал-губернатор согласился с выводом ферганского губернатора о том, что имперские власти должны маскировать свое вторжение в этот религиозный конфликт, в очередной раз действуя через влиятельных посредников. Они должны были «официально игнорировать вопрос об этой секте». Изучив эту группу «исподволь и негласно», власти должны были «действовать на население добрыми советами через духовных лиц и уважаемых в народе жителей»[449]. Таким образом, царские власти сражались бы с «ересью», но только под прикрытием своих мусульманских прислужников.

Многие другие примеры показывают, что призывы к царским властям стали главной стратегией не только у клерикальных элит и претендентов на духовное наставничество. Как и в общинах мечетей под властью ОМДС, просьбы об административном или судебном вмешательстве против исламских авторитетов или соседей стали незаменимым – хотя зачастую непредсказуемым – инструментом в руках мирян, споривших о законах. В январе 1874 г. Саид Махмуд-хан послал прошение санкт-петербургским жандармам, добиваясь «Августейшего покровительства» против замыслов Саида Азима (уже знакомого нам противника «танцев и других развлечений»). Проситель заявлял, что Саид Азим хочет взять в жены его девятилетнюю дочь силой и при поддержке мусульманских авторитетов. Алим Ходжа Юнусов, получивший от государства звание «почетного гражданина», также жаловался в Санкт-Петербург на Саида Азима, утверждая, что последний обманом заставил ташкентских казиев утвердить брак. Юнусов тоже просил о вмешательстве суверена как «защитника порядка и закона Империи»: протесты против решения казиев привели его в тюрьму, и Юнусов просил, чтобы его освободили как «старика не виновного»[450].

Саид Азим, «потомственный почетный гражданин» со множеством знакомств в русских деловых и официальных кругах, инициировал вмешательство государства, подав жалобу на Саида Махмуд-хана полковнику Мединскому. Согласно Саиду Азиму, Саид Махмуд-хан согласился выдать за него свою дочь и даже организовал смотрины, но затем отказался от сделки. Мединский приказал казиям рассмотреть дело. Они приняли решение в пользу Саида Азима с условием, чтобы брак был заключен после того, как девочка вырастет[451].

Саид Махмуд и его семья объявили, что не признают решения казиев, и апеллировали к губернатору, генералу Головачеву.

Мединский собрал участников конфликта и объявил, что губернатор подтвердил решение казиев (но также предположил возможность вновь подать иск, когда девочка достигнет зрелости). На этой встрече Юнусов, как утверждалось, объявил «громко и с авторитетом, что Губернатор ни решает Шариат». Когда Юнусов отказался подписать документ, декларировавший его согласие от имени Саида Махмуда, Мединский предупредил, что такое действие, предпринятое человеком, хорошо знающим русский язык (каким, очевидно, был Юнусов), было равносильно преступной «дерзости». За это полковник арестовал его и сослал в Сибирь[452].

Миряне из менее привилегированных слоев также договаривались о прохождении через эти изменчивые судебные структуры и подавали свои дела на рассмотрение имперским чиновникам. В 1876 г. Фатима Магометова, татарка из Ташкента, обратилась к Мединскому за «заступничество и содействия к разводу», жалуясь на «пьяную и распутную жизнь» мужа и заявляя, что тот бьет ее и не дает денег. Ее муж, киргиз, живший в Кураминском уезде, также обратился к Мединскому, чтобы тот обеспечил возвращение жены к нему. Вместо того чтобы передать дело на арбитраж местным судьям (согласно имперскому закону), комендант приказал своему подчиненному провести расследование о муже и «образе его жизни». Согласно Мединскому, следствие подтвердило заявления женщины, собрав свидетельства, что муж «с нею действительно обращается жестоко и даже бесчеловечно» и также отбирал у нее деньги и имущество. В то же время уездные начальники аннулировали решение казиев, позволив женщинам уходить от мужей, брака с которыми они не хотели. Аналогично в 1880 г. женщина по имени Хальбиби обратилась к коменданту Ташкента с просьбой приказать казиям поскорее разобрать ее дело. Она умоляла коменданта «предложить казиям дать мне окончательный развод с моим мужем». Жители Сабзарского уезда Ташкентской области также выступили против своего казия, обвинив его в получении взяток при рассмотрении имущественных споров. Тяжущаяся женщина по фамилии Халмуратова и ее сын Сеид Акбаров также обвинили судью Мухутдина в «самоуправстве» при рассмотрении дела о наследовании, хотя в этом случае областная администрация нашла обвинения «необоснованными»[453].

В то время как подобные споры разделяли сутяжническое общество, борьба за должности и лидерство в кварталах Ташкента, Самарканда, Коканда и других городов и селений вовлекала целые общины в более общие споры о религиозном авторитете, которые в свою очередь были отражением сложных поколенческих, социальных и экономических конфликтов. Вести о борьбе за лидерство в ташкентских общинах мечетей распространялись далеко за пределы Туркестана. В феврале 1889 г. одна мусульманская газета сообщила о скандале, вызванном предложением одного местного знатного человека построить новую мечеть у Чимкентских ворот. Хотя генерал-губернатор и городская дума одобрили предложение, план патрона застопорился, когда он не смог собрать двухсот подписей, необходимых для придания плану законной силы. Информанты указывали на «влиятельного муллу», чья «враждебность» к патрону обратила общину против новой мечети. В других случаях просители защищали судей и других видных религиозных деятелей, дискредитируя их обвинителей. В 1880 г. мулла Шакир обратился к коменданту Ташкента от имени жителей квартала Бишагач, которые переизбрали «за хорошую службу» своего казия и старейшину, и поблагодарил чиновника за утверждение их выбора. Но горстка «дурных людей, беспокоящих как нас, так и начальство», обратилась к русским с обвинениями против него, «преследуя свои цели». Мулла Шакир жаловался, что, хотя власти обнаружили ложность этих обвинений в прошлом, эти «дурные люди» по-прежнему делали ложные заявления. От имени своего квартала он просил, чтобы комендант города «посоветовал плохим людям не делать ничего дурного, а словам их не верит»[454].

Туркестанские мусульмане в своих обращениях к властям реже ссылались на имперские законы, чем их единоверцы в Поволжье и на Урале, которые лучше разбирались в имперских бюрократических процедурах. Но контакты с растущим пришлым населением новых городов давали мусульманам новые средства усиления их позиций в религиозных спорах. У русских и татарских иммигрантов туркестанцы учились новым стратегиям взаимодействия с имперским государственным аппаратом. Подобно тому как местные информанты предлагали режиму себя и свое знание местных обществ, роль имперских информантов играли лица, способные передать местным жителям ценную информацию о работе царских учреждений.

Царские администраторы пытались предотвратить манипуляции с бюрократическими процедурами со стороны русских и татар. В 1877 г. генерал-губернатор Кауфман угрожал ссылкой купцу по имени Зауэр за то, что он писал прошения от лица туркестанцев, а в 1882 г. предписал нижестоящим чиновникам отклонять прошения, написанные не теми, кто их подавал. Когда Министерство юстиции обнаружило, что Кауфман пытается сократить поток прошений и жалоб туркестанцев в государственные органы, оно отменило генерал-губернаторский приказ как нарушающий общие законы, и эта практика возродилась[455].

Один русский поселенец по имени Алексей Подгорбунский играл эту посредническую роль для некой сартской женщины из Коканда в 1889 г. В прошении, которое он составил для нее «по безграмотности ее и по личной ее просьбе», женщина просила губернатора Ферганской области помочь ей расторгнуть брак и освободиться от мужа. Благодаря жизни в городе – в данном случае, в борделе – эта женщина познакомилась со «многими хорошими русскими людьми, которые из сострадания ко мне разъясняли на сколько низко и грязно мое положение и советовали мне освободиться из дома терпимости». Новые советчики уговорили ее бросить проституцию, которой ее заставлял заниматься муж. Она обратилась к местным казиям и получила от них документ (ривайет), удостоверявший, что «та женщина которую муж позволяет торговать, не есть уже законная жена сего мужа». Затем она подала этот документ уездному начальнику и объявила: «Не желаю быть более проституткою, а желаю сделаться честною женщиною и принять православие». Далее она попросила, чтобы ее «освободили из дома терпимости и из рук моего мужа». Она сделала аналогичные заявления перед казиями, которым уездный начальник передал дело. Но из‐за этого заявления ее лишь поместили под стражу в казыхане (здании суда) на четыре дня, после чего она подчинилась приказу казиев «примириться» с мужем и оставить намерения перейти в христианство.

Ее муж, «тиран», затем заставил ее и еще трех жен вернуться в бордель. Она в конце концов обратилась к губернатору, чтобы тот освободил ее от мужа: «дабы я могла принять православие и сделаться честною и полезною женщиною для общества и Государства». Но полковник Батырев, уездный начальник, который направил дальше это прошение, заявил, что единственным автором текста был Подгорбунский. Он отметил, что судьи запретили мужу принуждать жену к проституции и что семья переехала в город Ходжент; тамошние власти рапортовали, что муж занялся другой «профессией». Губернатор решил «оставить без последствий» жалобу, которая теперь стала казаться весьма подозрительной[456].

Со временем тяжущиеся мусульмане получили более широкий доступ к имперскому законодательству при выстраивании своей аргументации в религиозных диспутах, уже без посредников вроде Подгорбунского. В 1891 г. Каип Курбаев, казах из Уральской области, обратился в Военное министерство с протестом против решения суда казиев, который «лишил меня жены». Он сравнил ее с «куском моего тела, как и имуществом», имея в виду потерю брачного выкупа (в форме скота). Курбаев оспаривал интерпретацию шариата судьей и ложное свидетельство, на которое, по его словам, опиралось решение. Судья считал, что брак незаконен и потому недействителен, на что Курбаев возражал, что цитаты казия «из арабских книг» не относятся к его делу, и настаивал, что «такое супружество как по шариату так и другими законами признается вполне законным и не может быть опровержено»[457].

Проситель одновременно придерживался и другой стратегии, которая противоречила его первым заявлениям. В первой части прошения он утверждал, что достаточно хорошо знает шариат, чтобы поставить под сомнение доводы судьи, признавшего брак недействительным. Во второй части он ссылался на временный устав администрации Уральской области, где объявлялось, что казахи должны быть исключены из юрисдикции шариата и «всецело подсудно суду киргизского народа, а не шариату». Он заключал, что в силу этого приговоры казиев в Мангышлаке и Ашхабаде «по не подсудному им делу не имеют существенные значения». Он просил, чтобы два приговора были аннулированы и чтобы его дело было передано в казахский суд обычного права. Хотя вторая стратегия Курбаева, с привлечением имперского законодательства, могла бы оказаться эффективной в других уездах, местный чиновник в данном случае поддержал исламских судей. По его рекомендации Военное министерство отклонило попытки Курбаева найти какое-нибудь новое учреждение, где его тщетная судебная борьба имела бы успех.

Как обнаруживали истцы вроде Курбаева, апелляции в имперские судебные и административные органы зачастую влекли существенные риски. Царские власти не всегда реагировали так, как ожидали истцы, мало знакомые с имперской административной и судебной практикой. На ожидания обеих сторон влияли слухи и ошибочные толкования. Контакты с царскими властями иногда приводили к произвольному аресту, вымогательству и смещению с должности.

Вовлечение царской власти также создавало опасности для самого режима. Хотя многие тяжущиеся обращались к царским чиновникам с некоторой надеждой на правосудие и защиту, проигравшая в таком споре сторона могла обвинить власти, вмешавшиеся в дело. Суюндук Аргынбаев, казах из Акмолинской области, был одним из множества жителей, нашедших новые способы заработка под властью России. Он три месяца работал переводчиком в Андижанском уезде, а затем был вызван к судье в город Ходжент. По возвращении он обнаружил, что его жена сбежала и укрылась от него в Коканде. Городские власти нашли ее (видимо, по настоянию Аргынбаева) и приказали вместе с мужем предстать перед казиями в Коканде. Там она объявила, что никогда не была его законной женой.

Аргынбаеву пришлось ехать в Андижан и запрашивать у тамошних судей подтверждение законности своего брака. Он получил этот документ и предъявил его уездному начальнику подполковнику Оболенскому. Тем временем жена обратилась к Оболенскому с прошением, где заявляла, что они с Аргынбаевым никогда не состояли в законном браке, а только жили вместе. Кроме того, она утверждала, что бывший любовник украл у нее вещи. Когда Оболенский приказал одному из своих подчиненных конфисковать эти вещи у Аргынбаева, последовало столкновение (его детали из аргынбаевского рассказа неясны), и казах оказался в тюрьме.

Аргынбаев жаловался, что царские власти не уделили должного внимания документам, выданным андижанскими казиями, которые свидетельствовали о заключении имамом законного брака. В 1881 г. он привлек внимание губернатора к этой несправедливости и выразил протест против «вымогательства и несправедливого действия» Оболенского. Аргынбаев также обвинил последнего, что тот оскорбил его, попросив жену показать лицо в нарушение шариата, и что предпочел поверить в ее «пустые заявления», проигнорировав документы и показания сотен свидетелей, знавших о его свадьбе[458]. Аргынбаев уже знал, что обращение к российским чиновникам с целью восстановления порядка в его семье на основе исламского права связано с риском, но продолжал апеллировать к начальникам Оболенского, откуда видно, что он не вполне отказался от посредничества государства. У Аргынбаева больше не было возможностей отвергать его.

Российские власти правили Андижаном и другими городами Туркестана, беря на себя главную роль в разрешении споров наподобие аргынбаевского. Разумеется, они опирались на вооруженные силы, но им редко приходилось применять войска в первые тридцать лет царской власти над этой территорией. Провозглашая веротерпимость, законодатели опирались на правовую фикцию невмешательства в обычное право, в данном случае шариат, но фактически стали – наряду с мусульманскими религиозными авторитетами и мирянами – неотъемлемой частью процесса его выработки. Однако механизм вмешательства оставался неформальным и все еще в значительной мере зависел от инициативы туркестанцев. Чиновники низших уровней, глубоко вовлеченные в повседневную практику обычного права, чувствовали себя в роли важных арбитров во множестве ситуаций местной общинной жизни комфортно, даже когда поразительно напоминали в этой роли ханских функционеров. Царские власти оставались зависимыми от этих судов, как и от местных старейшин, полицейских, сборщиков налогов, переводчиков и других местных жителей, которые преобладали на низших уровнях организации империи[459].

С точки зрения значительной части туркестанского общества царские власти стали неизбежными партнерами в ежедневной практике религиозного права, распространяя патронат, манипулируя назначениями и оказывая влияние на приговоры судов. Вероятно, многие считали, что данные меры коррумпируют эти суды, как предположил Скайлер. Они усиливали зависимость работы исламских судов от царской полицейской власти, поскольку чиновники заставляли исполнять непопулярные решения, а другие приговоры объявляли недействительными во имя соблюдения «гуманных» принципов. Но было бы преждевременным делать вывод, как многие реформистски настроенные современники, о том, что царская политика полностью лишила туркестанцев доступа к правосудию, сделав их жертвами сначала ханского, а потом царского деспотизма. Туркестанцы регулярно обращали к своей выгоде идеи властей по поводу «обычного права» и универсального правосудия. Они использовали этот инструмент в конфликтах с соседями и родственниками – необязательно против режима.

С одной стороны, многие государственные функционеры руководствовались образом царской администрации как хранителя гуманности и универсального правосудия, когда решали, какие апелляции следует официально поддержать; такие чиновники обычно принимали сторону женщин и евреев, которые явно занимали невыгодные позиции в системе, критикуемой за патриархальность, теократию и коррупцию. Но когда дело рассматривали администраторы, искавшие в «местной традиции» инструмент поддержания царской власти, тяжущиеся могли апеллировать к традиции и тем самым придавать этим чиновникам роль, аналогичную той, что играли беки и ханы в доколониальный период.

За восстанием во главе с суфийским вождем в Андижане в Ферганской долине в 1898 г. последовали официальные призывы к полному переосмыслению российской политики в отношении ислама в Туркестане и других местах. Это событие продемонстрировало явную угрозу со стороны суфийских наставников. Ташкентские власти узнали, что многие ишаны имеют сотни верных последователей в городе и даже соседних селах. Дукчи-ишан, харизматический лидер, стоявший за восстанием 1898 г., имел около двух тысяч преданных последователей, в том числе одного царского офицера-мусульманина на юге Андижанского уезда. Генерал-губернатор Сергей Михайлович Духовской предупреждал: «Шамиль на практике доказал нам, что мусульмане-суфисты для нас во многих отношениях опаснее мусульман-ортодоксов, и возникновение среди мусульман какого либо объединяющего их учреждения или центра, снабженного духовной и гражданской властью, всегда может грозить нам самыми нежелательными осложнениями». Он предложил ввести новый строгий режим бюрократического контроля, предостерегая правительство о возможности появления будущих Шамилей и Дукчи-ишанов. Как мы увидим в главе 6, Духовской проиграл более влиятельным петербургским министрам и не смог переориентировать исламскую политику империи. А тем временем благодаря имперскому развитию Туркестана контроль над мусульманами в регионе еще больше ослаб. Железная дорога резко увеличила численность туркестанских паломников, выезжавших за границу в хадж. Она же привлекла в Центральную Азию больше поселенцев-немусульман, которые конкурировали с мусульманами за сокращавшиеся ресурсы[460].

Хотя бюрократия и особенно полиция в каждом местном возмущении пытались найти турецких агентов, опытные местные администраторы по-прежнему искали мусульманских посредников и маскировали имперскую политику исламской терминологией. Некоторые мусульмане, со своей стороны, обличали Дукчи-ишана в сатирических стихах, зачастую с целью снискать расположение русских. А накануне 1898 г. один такой администратор призывал вновь обратить внимание на старые принципы. А. И. Термен предлагал демонстрировать, что администрация уважает честность и «карает, что с точки зрения этики ислама караемо». На встречах с местными жителями он обращал внимание на сходные черты христианства и ислама, чтобы способствовать примирению. Далее, он рекомендовал, чтобы режим основывал свои требования на Коране и шариате, дабы завоевать симпатии народа и убедить его, что хотя им правят иноземцы, «тем не менее управители его знают его закон и дорожат тем, чтобы жители были хорошими людьми по своему закону»[461].

Несмотря на возросшее внимание к «панисламизму» и «пантюркизму» как угрозам для царского правления в Центральной Азии, мусульмане все еще обращались к государственным властям за поддержкой в спорах с религиозными оппонентами. Так, в 1906 г. ташкентские улемы обратились в администрацию с просьбой закрыть реформистскую газету после публикации в ней критики одной коранической школы. Контроль властей над межмусульманскими спорами, в том числе между джадидами и их противниками, доходил до цензуры антиклерикальных статей в реформистской печати. Но, как отметила Ингеборг Бальдауф, официальное покровительство исламской иерархии в Туркестане не распространялось на суфийских мистиков. Царские власти увидели в джадидах союзников, стремившихся разоблачить как проповедников «недозволенных новшеств» суфийские братства, источник страхов для властей от Чечни до Ферганской долины[462].

В начале ХХ в. мусульмане разделяли со своими правителями озабоченность упадком морали, хотя их рецепты преодоления кризиса различались. «Шейхи, мусульманские ученые и жители Амударьинского уезда» в прошении на имя сенатора Палена, чиновника, посланного для изучения условий в Туркестане в 1909 г., обратили внимание на источник этой озабоченности. С точки зрения просителей, упадок морали начался совсем недавно. Во время завоевания власти пообещали, «что издревле существовавшие у нас порядки останутся без изменения» при назначениях на религиозные должности, «чему мы были очень рады и молились за здравие их». По их словам, «старый строй наш» сохранялся и «казии назначались из лиц, хорошо знающих шариат». Кроме того, «муфтии и раисы существовали, благодаря чему нравственность мусульман стояла высоко». Но упадок начался, когда изменился порядок выбора судей. Когда старейшины получили право избирать казиев, они выбирали кандидатов, подобных себе, «неграмотных и безнравственных» и несведущих в исламском праве. Со временем русская администрация ограничила власть этих судов. Просители жаловались, что казиям «запрещается вмешиваться в религиозные дела»[463].

Ограничения, наложенные на хранителей шариата, развязали моральный хаос. Женщины получили право свободно выбирать мужей. Судебные решения, предписывавшие им вернуться к мужьям, «всегда отменяются», и женщины получали документы, позволявшие им жить самостоятельно. Мужьям и женам было дозволено судиться по брачным делам как по обычным гражданским искам. Даже такие преступления, как убийство и грабеж, теперь стали ненаказуемы мусульманскими судами. Новые правила лишили казиев руководства муфтиев по интерпретации текстов, и казии стали выносить приговоры «вопреки шариата». Без полицейского надзора со стороны цензоров торговцы стали обманывать покупателей, а женщины попирали закон и «свободно имеют сношение с мужчинами на улицах». Эти перемены привели «бедных жителей» к конфликту с «основными правилами шариата».

Однако просителей заботило не только то, как скажется несоблюдение Божиих законов на спасении их собственных душ. Они опасались «за последствия, которые могут нас и Российскую Империю постигнуть за несоблюдение Богом данного нам закона, как гласят статьи шариата (написано на арабском языке)».

Чтобы восстановить моральный порядок, столь важный и для истинной религии, и для государства, они просили «со слезами на глазах» о восстановлении должностей муфтия и раиса. Они также просили, чтобы судей выбирали только из людей «нравственных и хорошо изучивших шариат», сдавших экзамен на знание исламского права. Наконец, просители желали, чтобы им позволили содержать мечети и медресе за счет благотворительных фондов[464].

Царская власть сохраняла роль незаменимого фундамента для такого морального порядка, а тем самым и для авторитета служителей религии. Подобно мусульманам в других частях империи, эти просители стремились приспособить веротерпимость к своим нуждам, постоянно подчеркивая ценность религии для империи. В то же время такие посредники ставили предел проникновению русских в свои общины. Более чем где-либо в империи государство оставалось зависимыми от недовольных мусульман, которые пытались завязывать контакты с местной администрацией, донося на своих врагов.

Разбирая конфликты между туркестанцами, режим вторгался в повседневную жизнь местных общин и в то же время налаживал связи с мусульманами и мусульманками в городских кварталах и селах всего региона. Но обращение к шариату имело непредвиденные последствия для обеих сторон. Зачастую имперские чиновники оказывались в зависимости от исламских институтов и стражей ортодоксии внутри них из‐за того, что туркестанцы апеллировали к противоречивым принципам, лежавшим в основе царской политики.

И миряне, и клирики инициировали вмешательство царской власти в местные конфликты и ставили им границы, тем самым неосознанно ослабляя «цивилизующую миссию» имперских властей, вовлекая их в посредничество в общинных и семейных конфликтах. Однако практика принуждения мусульман к соблюдению буквы их собственного «закона» давала режиму ценный инструмент, увеличивавший эффективность управления этим населением и его ресурсами.

Терпимость к исламскому праву и институтам выполняла в Туркестане множество разнообразных и важных функций. Она освобождала Министерство финансов от затрат по созданию другой судебной системы для нескольких миллионов туркестанцев (вдобавок к аппарату генерал-губернаторства, и без того затратному). Кроме того, санкция на сохранение исламского права и поддерживавших его институтов позволила государству уклоняться от исполнения многих обещаний цивилизующей миссии – таких, как распространение на регион «власти закона» и тех ограниченных гражданских прав, которыми обладали имперские подданные в европейских губерниях[465]. Такая политика поддерживала сохранение планов будущей экспансии на мусульманский восток за столь же низкую цену.

Строя империю в Центральной Азии, деятели «цивилизующего» царского режима нашли выгодным использовать мусульманских посредников и их религию как полезные инструменты социального контроля там, где более формальные институты российского государства оставались слабыми. Если администраторам в Туркестане было некомфортно в маскарадном костюме покровителей ислама, то еще теснее он сидел на чиновниках в европейской части империи. Там Крымская война и другие процессы заставили государство и церковь поставить новые вопросы не только о действующей политике в отношении исламских институтов, но и более общие – о характере Российской империи и ее отношений с Европой.

Со времен наполеоновского нашествия цари пытались адаптировать современную им европейскую идею о том, что народ, «нация», должен принимать участие в политике и что нации и государства должны по возможности совпадать. При Николае I правительство ответило на вызов национализма в своей мультиконфессиональной и мультиэтнической империи тем, что стало бороться за привлечение русской нации к поддержке монархии. Но зависимость династии от «православия, самодержавия и народности» как легитимирующих принципов росла, а вопрос о том, какое отношение имеет эта триада к неправославным и нерусским подданным царя, оставался неразрешенным. Существование исламских фондов, мечетей, судов и школ, с точки зрения критиков царской религиозной политики, свидетельствовало об отсталости государства в сравнении с Европой, где новые политические единицы вроде Германии, Италии и балканских стран формировались на базе единой «национальности» с общей историей, языком, культурой и религией. С 1860‐х гг. петербургские бюрократы начали сталкиваться с националистическими движениями нерусских народов внутри империи. Они также боролись с угрозами существующему порядку в форме революционных и конституционалистских идеологий. Различные формы инакомыслия усиливали потребность в поиске политической стабильности через культурную и административную интеграцию разнородного населения империи.

Начиная с правления Александра II режим усвоил свой собственный образ национальной монархии как особого выражения православия и воли русского народа. Царские чиновники из западных губерний, Балтии и Финляндии вместе с консервативными русскими националистами в столицах призывали режим бороться с сепаратизмом и революционными настроениями среди нерусских и укреплять государство на пограничных землях, вводя единообразные институты и законы, русский язык и православие[466]. В мае 1867 г. националистическая ежедневная газета М. Н. Каткова «Московские ведомости» призвала государство опираться в этом деле на «свои национальные, а не чужие учреждения». Автор утверждал, что только «национальная» православная церковь, а не католицизм, иудаизм, ислам и другие конфессии, «присутствовала при начале нашего исторического бытия, при рождении нашего государства… Все наши воспоминания связаны с нею, вся наша история исполнена ею»[467].

Автор передовицы признавал, что «цивилизованное государство» позволяет существовать различным конфессиям в своих границах, но доказывал, что это «совсем иное дело» – «давать силу и власть всяким другим религиозным учреждениям, не имеющим национального значения». Государство ошибочно смешало терпимость к католикам с охраной «чистоты» католицизма, стало принуждать к членству в церкви и к подчинению ей, и аналогичным образом ошибки имперской политики превратили Казанскую губернию в «пламенеющий очаг магометанства». «В магометанских государствах ислам слабеет и никнет пред цивилизацией христианскою», но «под православною русскою державою… могущественное правительство России стало в этих местах татарско-магометанским». Русское правительство на западных границах приняло «образ немецкого и польского», а на Волге – «характер татарско-магометанского». Господствующее представление о веротерпимости «действовало в подрыв своей национальности и своему государству как могли бы действовать лишь его злейшие противники»[468].

Генерал-губернатор Оренбургской губернии Николай Крыжановский намеревался укрепить государство, следуя этим рекомендациям на практике. В 1866 г. он заключил, что поскольку «разнообразие верований имеет вредное влияние на нравственную и на политическую жизнь народа и потому все действия местного начальства должны клониться к тому, чтобы уменьшать, различными мерами, как самый корень зла, т. е. разнообразие в вере, также вредные результаты этого разнообразия». С целью борьбы с этим злом он предписал чиновникам вести всех к «господству церкви» путем «убеждения и просвещения». Но Крыжановский не интерпретировал государственную поддержку церкви как нарушение фундаментальных принципов веротерпимости: «соблюдая вполне принцип веротерпимости, нельзя однако-же согласиться, чтобы магометанство и раскол приняли форму пропаганды, в явный ущерб господствующей вере»[469].

В 1869 г. Крыжановский выступил против тех чиновников, которые из‐за неправильного понимания веротерпимости отдали полицию, по его словам, в распоряжение исламских авторитетов в качестве инструмента насаждения религиозных норм. Он отмечал: «Ни одно из существующих в Империи иноверческих исповеданий, ни католическое, ни лютеранское, не имеют права обращаться за содействием полицейских властей для внушения своему духовенству и своим прихожанам религиозных их обязанностей. Тем менее такое содействие было бы уместно и сообразно с видами государственной пользы в отношении религии магометанской… коего один из главных догматов проповедовать ненависть к Христианам».

Крыжановский замечал, что было бы «по меньшей мере странно и крайне не политично, если бы русской полиции было поставлено в обязанность употреблять дарованную ей власть для утверждения магометанских мулл в правилах шариата» и «если бы русские власти вселяли в магометанских прихожанах усердие к магометанской вере и полицейскими мерами поощряли их поддерживать денежными приношениями мечети и магометанское духовенство». Он доказывал: «Заставить же русскую полицию утверждать и распространять у себя в России шариат, гнать народ в мечети и приглашать прихожан к денежному платежу в пользу изуверства, по истине, можно принять за насмешку над русскими властями»[470].

И Катков, и Крыжановский апеллировали к историческим образам древней вражды между родной государственной церковью и якобы иностранным исламом. Но их консервативные с виду предложения влекли за собой более радикальную программу. Требуя разрыва царской полицейской власти с мусульманскими религиозными институтами, они выдвигали фундаментально новый взгляд на роль режима в местной жизни. Их критика ставила под вопрос моральный мир, общий для мусульман и власти, сложившийся в итоге десятков лет административной практики, чьей основой служили государственный патронат над мусульманскими учеными и выборочная защита исламских правовых норм и доктрин.

Многие историки комментировали эти опасения конца XIX – начала ХХ в. перед мусульманской угрозой для целостности империи. В некоторых работах эти явления связывают с появлением панисламских и пантюркистских симпатий среди татарских и других мусульманских элит. Другие рассматривают недоверие к мусульманам через призму тогдашней борьбы между мусульманскими реформистами-«джадидами» и «традиционалистами». В таких исследованиях мусульманского реформизма подчеркивается враждебность русских к предполагаемым агентам перемен в этих сообществах и выделяются случаи тайных сговоров между царскими властями и «консерваторами» против их общих врагов. Эти авторы доказывают, что реформаторы, гонимые и преследуемые полицейскими агентами режима, боролись и против своих мусульманских оппонентов, и против государства за то, чтобы научить своих единоверцев светским наукам и национальному самосознанию и обеспечить автономию для реформированной религии и модернистской нации. В этом свете представляется, что цели мусульман-реформистов эпохи fin de siècle основывались на старых требованиях Каткова и Крыжановского об отделении ислама от государственных институтов.

Однако более широкого охвата исследование мусульманских реакций на эти процессы выявляет иную картину. В этой главе мы смещаем фокус анализа от узкой прослойки реформистской элиты к более широкому слою деятелей и показываем, что в последние годы империи царские институты сохраняли главную роль в конфликтах внутри мусульманских общин за религиозный авторитет и полномочия определять исламскую ортодоксию. В исследованиях реформизма и национализма у мусульман эти движения обычно рассматривались вне структуры имперских институтов. Но связи между полицейским контролем и мусульманским активизмом, порицаемые и некоторыми русскими националистами, и мусульманскими элитами, сохранялись и в ХХ в., хотя их институциональный и лингвистический контекст постоянно развивался.

Важное значение для сохранения этих связей имела активность мусульман. Новые исследования показали, что и джадиды, и их оппоненты часто искали поддержки государства[471]. Они выявили и нечто более важное: влияние реформистской программы на местные общины мечетей было весьма ограниченным. В этих работах также был поставлен вопрос, в какой степени несогласие во мнениях между реформистами и их критиками порождало глубокие расколы внутри этих общин до начала Первой мировой войны[472]. Но мусульмане, бесспорно, не образовывали статичного и однородного монолита. Продолжались многие старые конфликты из‐за первенства в местных мечетях. Наряду с джадидизмом, интенсивные дебаты и яростные конфликты в мусульманских областях возникали из‐за продолжавшихся тяжб, нерешенных споров о религиозных ритуалах и новых течений исламской мысли. В эпоху направляемых государством реформ, начавшуюся с освобождения русских крепостных при Александре II, возросшая мобильность, социальная стратификация, урбанизация, всеобщая воинская обязанность, контакты с русскими соседями и бюрократами, равно как и распространение книжной торговли, печати и грамотности, привели к тому, что попытки защитить ортодоксию и направить общину к жизни по шариату стали еще более настойчивыми.

По мере того как приобретали все большую популярность новые голоса, претендовавшие на право говорить от имени традиции, роль государства как арбитра в спорах и как врага ереси и измены Божиим законам в глазах множества мусульман и мусульманок становилась более значимой, чем когда-либо. Сохранялась возможность избегать всего русского. Но для прослойки мусульманских активистов – а они, мужчины и женщины, клирики и миряне, всегда прочно занимали место в общинах мечетей – оказалось очень сложно игнорировать мир моральных феноменов, огражденный стеной царских учреждений, несмотря на эволюцию этих органов. Призывы русских критиков распустить ОМДС не имели успеха в Санкт-Петербурге. Однако они влияли на подбор кадров правительством. Хотя профессор Александр Казем-Бек выступал за выбор муфтия мусульманами, поскольку это больше соответствовало исламскому праву, правительство предпочло сохранить контроль; несомненно, антиклерикальный дух бюрократии снова играл решающую роль, когда МВД назначало на этот пост Салимгарея Тевкелева (в должности с 1865 по 1885 г.) и Мухамедьяра Султанова (1886–1915) – оба они были татарскими землевладельцами, а не уважаемыми религиозными учеными[473]. Эти назначения ослабили авторитет ОМДС в глазах некоторых мусульманских критиков, но до конца XIX в. у нас мало свидетельств о полностью автономных общинных механизмах, посредством которых такие мусульмане Поволжья и Урала могли бы исполнять религиозный долг «побуждать к благому и отвращать от дурного». Несомненно, за пределами государственных институтов существовали некоторые формы посредничества; но когда консенсус рушился, открывались возможности для государства. Устойчивость этих взаимодействий заставляет усомниться в том, что мусульмане жили «в ином мире», нежели государство, и что этническую или религиозную солидарность можно считать главной и неизменной основой общин.

Мир общин мечетей охватывал империю и простирался за ее пределы. Мусульмане и мусульманки жили внутри преимущественно сельской экономики, и в то же время – в правовой культуре и структуре государственных институтов, формировавших местный репертуар исламских дискуссий и конфликтов. Зависимость от режимных механизмов принуждения не делала мусульман бессильными. Долгая история коммуникации с бюрократией, судами, законами и административными процедурами способствовала тому, что они адаптировались к новым условиям и усваивали новые языки взаимодействия с режимом. Она направляла государственное вмешательство по одним путям и блокировала его на других.

Хотя русские националисты стремились маргинализовать место ислама в империи, в которой, как они надеялись, все сильнее доминирует русская нация, мусульмане продолжали адаптироваться к условиям империи и находить в ней религиозное прибежище. В начале ХХ в. они заявляли о своих правах на гражданство и стремились приобрести его в рамках режима ограниченных гражданских прав самодержавной России; в то же время они требовали государственной поддержки «ортодоксии» в своих конфликтах представлений об исламе. Подъем националистических движений не привел к расхождению путей царского режима и массы его мусульманских подданных. Разумеется, в последние тридцать лет существования империи выросло число крайних экстремистов, призывавших к конфронтации и отделению. Но шум их назойливых голосов (зачастую сильнее раздававшийся за пределами России) не должен заглушать голосов большинства, которое по-прежнему стремилось приспособиться и интегрироваться. И мусульмане, и имперские элиты боролись за выживание в непредсказуемом мире на бурном рубеже столетий в империи, переживавшей стремительные социально-экономические трансформации и политические волнения. Многие мусульмане и государственные чиновники крайне нуждались в исламе как якоре стабильности. Более чем когда-либо угрозы, надвигавшиеся из‐за границы, – особенно панисламистские движения, поддерживаемые Османской империей и европейскими державами, – служили для более умеренных российских государственных деятелей подтверждением ценности веротерпимости и мультиконфессионального порядка романовской империи. С этой точки зрения ислам оставался источником силы для государства и ценностью, которую использовали бы к своей выгоде враги России – от Германии и Японии до Османской империи, – если бы Россия ею пренебрегла.

После Крымской войны представители церкви и государства на местах провели новые границы веротерпимости, но не прямо нападая на ислам, а заявляя о покровительстве христианам в Поволжье и потенциальным христианам среди степных кочевников[474]. Во время войны правительство закрыло орган мусульманского самоуправления (Татарскую ратушу) в Татарской слободе Казани. Режим требовал от мусульманских авторитетов проповедей с призывами к жертвам во имя царя и отечества, притом что мусульман также обвиняли в уклонении от исполнения долга[475]. Некоторые из них сопротивлялись рекрутскому набору или дезертировали, как и другие подданные. Небольшое число мусульман с Волги и Урала также предпочли эмигрировать в Османскую империю во время Крымской войны, или сразу после нее, или позже, в 1877–1878 гг., хотя оренбургский муфтий предостерегал их против бегства из родной страны[476]. В большинстве случаев мусульмане с сомнением воспринимали слухи о правительственном плане обратить рекрутов в христианство, и подчинялись призыву к оружию[477].

Российские власти осознанно стремились сделать свою политику созвучной другим имперским державам и ответить на новые вызовы со стороны исламского мира. Они следили за тем, как британцы возложили главную ответственность за индийское восстание 1857 г. на мусульман, которым приписывали стремление восстановить мусульманский суверенитет[478]. В Африке мусульман тоже называли главным врагом европейской цивилизации, а ислам – причиной противостояния британскому и французскому правлению и культурной альтернативой их цивилизаторским миссиям. Признаки исламских реформ и мобилизации в Османской империи, Египте, Китае и повсеместно вызывали неоднозначную реакцию тревожности (и реже – восхищения, в тех случаях, когда их можно было истолковать как принятие идеалов европейской рациональности). Русские следили за европейской прессой, которая била тревогу из‐за панисламизма, привлекая внимание к интеллектуалам вроде Джамаладина Афгани (1838–1897), который призывал мусульман объединиться против иностранного господства. Комментаторы указывали на угрозы европейскому превосходству в мире со стороны «фанатичного» населения, пробуждавшегося от вялости и застоя. Французский текст под названием «Ислам в XIX веке», распространявшийся среди царских чиновников, обращал особое внимание на угрозы «реформаторских тенденций», которыми питались «народные движения в пользу национальной и духовной власти против светской власти узурпаторов или иностранцев». Автор определял «удивительное движение обновления и пропаганды» в Азии и Африке как «серьезную опасность» для «действительных интересов цивилизованного мира»[479]. Внутри Российской империи Шамиль и Дукчи-ишан служили напоминанием об этой опасности, хотя первого взяли в плен в 1859 г. и затем позволили эмигрировать после короткого пребывания в плену в роли своего рода знаменитости, а второго повесили[480].

Происходившее в Османской империи выглядело особенно угрожающим. Абдул-Хамид II (годы правления 1876–1908) восстановил значимость султанских притязаний на титул халифа – политического лидера всей мусульманской уммы (всемирной общины верующих), в качестве инструмента внутренней и внешней политики[481]. Кроме того, Санкт-Петербург подозревал, что интерес России к судьбе православных единоверцев и славянских «братьев» на Балканах встретит противодействие турок и их султана-халифа, которые будут аналогичным образом взывать к лояльности мусульман в центре России. Русско-турецкая война 1877–1978 гг. дала антимусульманским комментаторам повод отождествить преследователей православных болгар и сербов с российскими мусульманами. Популярные листовки изображали этот конфликт как войну между православием и исламом, войну за то, чтобы повергнуть «надменный полумесяц» османского флага, а миссионер Михаил Машанов предостерегал, что у мусульманина нет отечества: «его отечество там, где ислам»[482].

Религиозные и языковые критерии все больше конкурировали с преданностью династии в качестве маркеров верности имперскому порядку. Ранее патриотизм измерялся лишь лояльностью к монарху, но знание русского языка и принадлежность к православной церкви приобретали все более высокий приоритет в эпоху, когда будущим Европы представлялись государства, реорганизованные согласно национальным границам. О подрывных замыслах мусульман, якобы координируемых внутренними и внешними политическими противниками, часто рассуждали в националистических кругах, включавших в себя представителей российской элиты, от издателей газет до высших чинов Святейшего синода и других министерств. Но мусульманские недруги «государственных» интересов никогда не были единственным предметом внимания русских правых, панславистских и православных представителей элиты в Москве и Санкт-Петербурге. С ними конкурировали евреи, поляки, немцы, армяне и другие неправославные христиане, революционеры, мятежные крестьяне и рабочие. Не были мусульмане и главными целями правых. Например, в Казанской губернии в 1905 г. монархические «черные сотни» даже организовали местные отделения для привлечения мусульман в свои ряды[483]. Мусульмане выступали в качестве козлов отпущения за разнообразные общественные болезни пореформенной эпохи то чаще, то реже, в зависимости от перемен в тревожных настроениях образованных русских людей в отношении этих других групп.

Местные особенности придавали различный колорит конфликту с исламом, как его воспринимали бюрократы в Самаре, Уфе, Симбирске, Оренбурге и Казани. Состав православного сообщества оставался в центре внимания еще с николаевской эпохи. Церковное исследование выявило, что из 213 приходов Казанской губернии 109 имели смешанный состав с долей нерусских («инородцев»), которых церковь по-прежнему считала «новообращенными». В одной Казанской епархии исследование обнаружило более четырнадцати тысяч «крещеных татар»[484].

Бывали скандалы, когда новообращенные сотнями отвергали православие при воцарении Александра I и Николая I и еще раз в 1866 г. Отступничество распространялось по каналам, проложенным активистами (и их союзниками на низших уровнях бюрократии), которые координировали кампании и раздавали копии тех же самых прошений новообращенным, искавшим царского согласия – и тем самым правовой поддержки – на свой возврат к «вере предков». Служители церкви, разочарованные своей неспособностью пресечь массовые отступничества в смешанных поселениях, добивались у центральных правительственных органов разрешения возобновить миссионерскую деятельность.

При Николае I миссионерство дало церкви новую опору в локальной политике, и имперское законодательство обязало светские власти защищать привилегированное положение царской веры. Но церковь превратила себя в могучую политическую силу даже в тех аспектах губернского управления, которые не были напрямую связаны с состоянием миссионерской работы. Охрана паствы приводила ее к конфликту с мусульманами, которые поддерживали связи с крещеными соседями и родственниками. Епископы инициировали вмешательство полиции, например, когда убеждали губернаторов посылать следователей и полицию на места «религиозных преступлений».

Употребление полицейской власти не могло вполне воспрепятствовать смене религии и смешению конфессий. Но церковные инициативы оказывали глубокое влияние на жизнь людей, которые от рождения или благодаря личному обращению считались членами церкви. Крещеные – или те, чьи предки восприняли это таинство, – подлежали ряду наказаний за пренебрежение обязанностями, наложенными на всех, кто вступил в церковь через крещение. Наказания простирались от порицания приходским священником до покаяния в монастыре или исправительном заведении. Церковь и государственные власти ссылали новообращенных, которые не могли усвоить «русский образ жизни». В частности, их принудительно переселяли туда, где жители, как казалось властям, были тверже в православии – в какую-нибудь русскую деревню в другом уезде или губернии[485]. В 1840–1850‐х гг. власти перемещали население, разрывая и рассеивая по всему краю семьи и целые деревни.

Церковь также боролась с мусульманским книгоизданием, которое священник Евфимий Малов назвал «опорой магометанства» и «оружием» против христианства. Синод осудил публикацию татарских, персидских и арабских книг в издательстве при Казанском университете, заявив, что это усиливает мусульманскую солидарность и побуждает к отступничеству. МВД сочувствовало этой точке зрения. Оно доказывало, что царская веротерпимость не позволяет печатать Коран, в частности потому, что сами мусульмане считают это изменой своей вере, а значит, «при существующей в России веротерпимости, никакие отступления от древних правил и обычаев всех терпимых в России исповеданий (поколику оные не противные Государственным постановлениям) допускаемы быть не должны, особенно в пользу частных спекуляций». Но ответ казанского губернатора, основанный на сообщениях местных мусульманских информантов, противоречил этим заявлениям. Он указывал, что мусульмане не возражают против печати и что ограничения могут оказаться вредными для империи. Губернатор предупреждал, что британцы и их агенты могут захватить книготорговлю в свои руки, и заключал: «печатание в России коранов и других книг на Восточных языках должно распространять в соседних мусульманских народах доверие к покровительству и веротерпимости России, что может быть не бесполезно». В результате Коран и другие исламские тексты продолжали печатать в частных и университетских издательствах, и церковь не смогла ликвидировать этот аспект веротерпимости[486].

Со второй четверти века духовенство и многие государственные чиновники стали воспринимать своих мусульманских коллег и подданных сквозь призму конфессиональной борьбы. Малов жаловался: «Число мечетей поражает всякого православного русского христианина, когда он является напр. в Казани или ея окрестностях». По данным переписей, во многих уездах мусульмане образовывали значительные группы населения; в Уфимской губернии они составляли абсолютное большинство. Христиане-раскольники, казалось, усиливали угрозу мусульманского прозелитизма среди христиан и язычников. Уфимский епископ предупреждал свою паству о наличии «95 тысяч язычников, 16 тысяч разных сект раскольников и 1 мил. 31 тысяча мусульман». Он указывал, что «это – все враги православных христиан и церкви Христовой». Кроме того, появление османских подданных, которые ездили по этому краю как торговцы и зачастую были связаны с суфийскими организациями, вызывало страхи перед тем, что христианская страна обложена осадой и превращается в «мусульманскую территорию»[487].

В 1860‐х и 1870‐х гг. эти общины столкнулись с новыми вызовами со стороны церкви и государства. Церковь при помощи различных организаций мирян стала проводить ряд мер, нацеленных на углубление привязанности нерусских новообращенных к христианству. В 1863 г. Николай Ильминский, профессор Казанской духовной академии и единомышленник Казем-Бека, начал создавать сеть школ, где нерусские могли бы получать русское образование отчасти на своих собственных языках. Он утверждал, что эти «русско-татарские школы» представляют собой «самый многообещающий путь для будущего распространения русского языка и русского образа жизни». Они были одним из элементов более общей стратегии, нацеленной на защиту нерусских христиан от влияния ислама. Мирские миссионерские общества совместно с миссионерским подразделением Академии боролись с «совращением» в ислам нерусских новообращенных православных. Они также спонсировали публикации полемических брошюр на татарском языке, опровергавших, по их заявлениям, ошибки мусульман[488].

Губернские чиновники помогали церкви бороться с распространением ислама. Губернаторы отклоняли прошения общин об открытии новых мечетей в тех селах и городах, где старых приходов и мулл не хватало для обслуживания выросшего населения. С середины 1850‐х гг. они поставили себе целью снизить численность «магометанского духовенства», чьи книги и «пропаганду» обвиняли в отходе новообращенных православных от церкви[489].

Инцидент осквернения иконы Богоматери человеческим калом в Казанской губернии в 1867 г. спровоцировал жестокий конфессиональный конфликт, когда подозрение пало на татар, работавших в том селе. По царскому уголовному уложению, за осквернение иконы можно было наказать любого, но власти интерпретировали подобные действия в этом регионе как свидетельства нападений мусульман на православие и государство. Мировой судья в Свияжском уезде выразил это чувство в контексте «мусульманской пропаганды». Это осквернение показалось ему особенно примечательным тем, что подозреваемые пришли из единственной татарской деревни на правом берегу реки Свияги. Эти татары жили среди русских и никогда не выказывали «фанатизма». Судья утверждал, что они скорее других «способны бы были к обрусению, если бы на это своевременно обращено было должное внимание». Обозленный мировой судья выражал свою «готовность» полностью посвятить себя этому «доброму делу»[490].

Архиепископ, как и полиция, интерпретировал нападение на икону в контексте фундаментальной борьбы между православием и исламом. Святыня была осквернена калом не из‐за «невежества или не понимания», согласно выводу сельского священника Федора Лебедева. В этом акте проявилось «злостное презрение к Православной вере и исповедникам оной, совершенное с целью поколебать уважение к святыне и почитание икон», и это «не может, не должно остаться без преследования и строгого взыскания с виновных». Осквернение образа Богоматери было произведено «с презрением и кощунством» и «крайне оскорбило религиозное чувство всех набожных христиан деревни Маматказин». Поддерживая подозрительность селян в отношении их татарских соседей, которые во множестве присутствовали тем вечером, когда совершилось преступление, и «пьянствовали» с одним русским крестьянином, архиепископ требовал «разыскания виновного или по крайне мере… строгого обуздания всех магометан деревни Татарского Маматказина, дабы они впредь не смели издеваться над Святыню Христианскою». После полицейского расследования следователь арестовал и посадил в тюрьму одного татарина по фамилии Биккулов, хотя признавал, что не имел «совершенных доказательств его виновности». Итак, даже когда дело не касалось судьбы новообращенных и конфессиональных границ, местные представители церкви имели возможность мобилизовать государственные инструменты принуждения, чтобы подтвердить превосходство государственной религии над всего лишь терпимыми верами[491].

Хотя церковь ограничивала практику веротерпимости во многих смешанных поселениях, мусульмане по-прежнему апеллировали к старым образам религии, на которые с конца XVIII в. опиралась официальная поддержка исламских правовых и этических норм как основ дисциплинированного социального порядка. Когда симбирские власти в 1870‐х гг. узнали, что жители нескольких сел в Буинском уезде вышли из православия, они определили, что источником «совращения» была мечеть в селе Трехбалтаево. Хотя церковные власти убеждали Сенат, что мечеть была построена без разрешения (и без необходимого минимума приходского населения в двести душ), чиновник Департамента духовных дел иностранных исповеданий МВД заключил: закрытие мечети «было бы не согласно с 45 ст. Основных Законов, которая присваивает магометанам свободу веры, а потому не считаю возможным согласиться с настоящим определением Прав. Сената»[492].

Жители села Трехбалтаево также протестовали против закрытия. Местный мулла обратился с прошением к Александру II, апеллируя к полезности его религии для царя и к общей выгоде правильной интерпретации имперских законов. В марте 1874 г. мулла Токтамыш Абекеев указал на ошибки, сделанные местной администрацией. Он утверждал, что мечеть не была построена без разрешения, а иначе он не получил бы официальной должности при ней. Кроме того, он имел лицензию как доказательство. В приходе состояло 214 членов, то есть больше минимума в двести человек, причем он отмечал, что этот минимум требуется только для новых мечетей, а не для уже существующих. Поэтому администрация действовала «не вполне здравосмысленно», и ее решение закрыть мечеть налагало «стеснение нашей религии». На обвинения в совращении местных христиан Абекеев отвечал, что расстояние до местной церкви больше версты. Мулла добавлял, что церкви было не больше тридцати лет, а мечети – больше ста. Поэтому ответственность лежала в первую очередь на тех, кто позволил построить церковь так близко к уже существующей мечети[493]. Абекеев также отвергал заявления церковных властей, что существование мечетей угрожает христианам, и ссылался на примеры таких городов, как Симбирск и Казань, где мечети и православные церкви отстояли друг от друга на двести метров и меньше. В этих городах христиане не соблазнялись исламом.

Абекеев доказывал, что правительственный приказ жителям Трехбалтаево приписаться к другой мечети более чем в шести километрах оставит его народ без религии – а такое царь вряд ли мог допустить. Он объяснял: согласно шариату, мусульмане должны молиться в определенное время в течение дня, поэтому «закрытие нашей мечети, будет служить убийственным положением для нашей жизни». Мулла ссылался на значимость ежедневных молитв: «Ведь мы не знаем, когда нам Бог пошлет смерть, и потому мы должны быть готовы всегда и на всякий час и потому не в праве отлагать приношения обязательных молитв… а тем более, что и существование нашей мечети не противно и Закону Тобой Самодержавнейший Государь! постановленному». Исполнение религиозного долга было особенно важно, потому что «ныне народ стал весьма слабый, в особенности молодой, который требует строго и постоянно самого назидательного наставления; во первых о познании Бога, во вторых Царя своего и священного закона и в третьих о приношении Богу молитв за своего Царя Православного и всего Августейшего Дома! и наконец за ближних своих и за всех живущих на земли и как нам строго повелевает о том наш Закон Шариат…»

Чтобы соответствовать современным условиям, нужно было больше мечетей, а не меньше. Благодаря росту числа мечетей «увеличится и назидание в магометанском народе, который чтоб знал и понимал: что есть Бог? Что есть Царь? что есть человек? и цель жизни человека?». Люди научатся «при внушении и толковании закона и священного, и царского». Но когда мечети закрыты, то, как предупреждал мулла, никто не «сочтет себя обязанным таким назиданием заниматься и когда в наших селениях нет почти грамотных и тогда положительно магометанский народ должен гибнуть: ибо к доброму или к правде как-то мало стремятся, а стараются и быстро пролагают себе пространный путь ко всему худому и без наставников»[494].

Абекеев умолял императора «обновить наш путь к исполнению нашего священного долга», но не был услышан, несмотря на обещание горячо молиться за царя и его семью. Граф Эммануэль Сиверс, управляющий Департаментом духовных дел, отменил прежнее постановление своего департамента и встал на сторону Сената. В своем окончательном отчете он ссылался на статью имперского «Строительного уложения» в оправдание закрытия мечети – и покровительства местным христианам[495].

Конфессиональные различия также усиливали напряжение между соседями и родственниками в татарских общинах. Те, кто был крещен, но не отделял себя от местной мусульманской общины посещением церкви или соблюдением ритуалов и праздников православного календаря, зачастую оставались на периферии мусульманской общины. Другие новообращенные поддерживали связи с исламом благодаря узам родства и профессии. Но другие новообращенные, по-видимому, разрывали все связи с мусульманскими родственниками и соседями, или те разрывали их со своей стороны. В некоторых общинах мусульмане полностью отторгали тех, кто поддерживал хотя бы эфемерную связь с церковью. С XVIII в. знатные мусульмане иногда обращались в Санкт-Петербург с просьбой о помощи в изгнании отступников из их рядов. Вряд ли религиозные ученые применяли наказание, которое многие исламские юристы назначали вероотступникам, – смертную казнь. Но в 1879 г. полиция в Спасском уезде расследовала убийство, возможно, совершенное в наказание за отступничество. Пять крестьян обвинялись в том, что забили до смерти женщину, которая якобы выразила желание обратиться в христианство и получила от губернских чиновников награду в шестьдесят рублей[496].

Совместные усилия церкви, ее помощников-мирян и провинциальных администраторов порождали слухи об официальных планах насильственного крещения мусульман. Татары читали о санкционированных государством миссионерских мероприятиях в прессе и в татароязычных брошюрах, распространяемых миссионерами. По деревням и городам разносились вести о том, что епископы и священники призывают всех русских, от крестьян до чиновников, просвещать своих нехристианских соседей учением Христа. Слухи о кампаниях обращения тревожили членов общин мечетей до самого падения царского режима. Эта тема более, чем какая-либо другая, отравляла отношения между мусульманами и властями в Поволжье и на Урале.

Таким образом, мусульмане интерпретировали административные и образовательные реформы как завуалированные попытки подвергнуть их христианизации. В 1865 г. государство передало башкир на Урале под управление гражданской администрации. В 1870‐х гг. оно ввело новые виды налогов для крестьян в поволжских губерниях, что спровоцировало конфликты между сельскими татарами и властями в некоторых уездах Казанской губернии. Объявления о планах ввести уроки русского языка в нерусских школах вызывали протесты у более широкого круга мусульман. В 1870 г. Министерство просвещения доказывало необходимость распространения русского языка и общего образования среди черемисов, чувашей, вотяков и других народов, находившихся под угрозой, что они «отатарятся и омагометанятся так же, как отатарились и омагометанились Башкиры, Мещеряки и, почти на нашей памяти, Киргизы». Министерство ставило целями борьбу с «магометанским влиянием», «обрусение» нерусских людей и их «слияние с русским народом». Министерство просвещения отрицало обвинения в том, что этот план нарушает принцип веротерпимости: «Обучение русскому языку не имеет ничего общего с гонением магометанской религии»[497].

Многие мусульмане соглашались. Сотни молодых людей записывались в школы, основанные Министерством просвещения для подготовки татар – учителей русского языка. Казанские купцы и предприниматели также поддерживали обучение русскому языку в основанных ими коранических школах (мектебах) и колледжах (медресе). Мусульманские элиты призывали своих единоверцев учить государственный язык, чтобы успешнее конкурировать с русскими в торговле, защищаться в русских судах и, по мнению реформистов, получать доступ к более совершенному европейскому образованию.

Планы Министерства по распространению обучения русскому языку имели среди мусульман и сторонников, и противников.

Но два связанные с ними мероприятия, объявленные в министерских резолюциях от февраля 1870 г., встретили более единодушную враждебную реакцию. Мектебы и медресе, ранее автономные, переходили под юрисдикцию образовательной инспекции. Чтобы поощрить мусульман к изучению русского языка и получению русского образования, Совет министров постановил, что для занятия государственных должностей (в том числе в пореформенных органах местного самоуправления, земствах) мусульмане должны продемонстрировать перед государственным органом свое умение читать и писать по-русски.

С точки зрения общин мечетей важнее было то, что правительство предлагало и мусульманским клирикам выполнить это требование перед получением лицензии[498]. В страхе, что государственное вмешательство станет первым шагом к ликвидации исламского образования, мусульмане протестовали и против расширения полномочий инспекции, и против требования, чтобы улемы отрывались от религиозного обучения и тратили время на изучение русского языка. Этот проект вызвал возражения и внутри бюрократии. МВД выступило против Министерства просвещения, указав на опасность беспорядков в татарских общинах. В итоге правительство отсрочило введение требования владеть русским языком для мусульманских клириков[499].

Эти меры были частью более общей стратегии, направленной на культурную интеграцию нерусских в институциональную жизнь империи. В 1874 г. правительство ввело всеобщую воинскую повинность. Хотя от нее были освобождены жители степного и туркестанского генерал-губернаторств, военный министр Дмитрий Милютин уделял особое внимание культурному влиянию военной службы на нерусских. Он утверждал, что это усилит империю благодаря более глубокой интеграции ее нерусских народов. Он доказывал: «Соединение под одним знаменем лиц всех сословий и из всех частей России послужит могущественным средством к ослаблению в народе сословной и племенной розни, к правильному соединению всех сил государства и направлению их к одной общей цели».

Хотя большинство мусульман подчинились закону, общины опасались, что призывники начнут испытывать вредные влияния, например христианства, или начнут употреблять алкоголь. Вице-губернатор Самарской губернии, как и многие другие чиновники, признавал, что недоверие, беспорядки и паника, возможно, будут угрожать общественному порядку. Чтобы восстановить некоторый уровень доверия, он привлек оренбургского муфтия, чтобы тот заглушил такие разговоры. В декабре 1878 г. он обратился к муфтию Салимгарею Тевкелеву с просьбой распространить тысячу экземпляров циркуляра, убеждавшего мусульман, что слухи о неминуемом обращении мусульман в христианство ни на чем не основаны, и подтверждавшего «неприкосновенности магометанской религии»[500].

В этой обстановке конфессионального конфликта мусульмане в 1888 г. узнали о плане принять ранее отложенный закон, требовавший от мусульманских клириков учить русский язык. Эта новость спровоцировала кампанию прошений, объединившую села в нескольких губерниях. Движение, опиравшееся на прежние попытки добиться разрешения на переход из православия в ислам, политизировало десятки тысяч крестьян и горожан. По всему региону миряне и клирики апеллировали к царскому законодательству в защиту веротерпимости, которую, по их словам, нарушало языковое требование. Хотя режим в 1870‐х гг. организовал инспекцию для нерусских школ, языковой закон оказал бы более глубокое влияние, потому что его введение потребовало бы изучать русский язык в течение нескольких лет. Мусульманские критики указывали, что это сократило бы время на изучение языков и религиозных наук, необходимых для мусульманского образования, и разрушило бы систему передачи религиозного знания. Они доказывали, что это тяжелое требование оставило бы общины мечетей без квалифицированных кадров для руководства молитвами, совершения обязательных ритуалов, разрешения споров и интерпретации шариата.

Координация кампании прошений против этого закона основывалась на ранее существовавших горизонтальных связях между разрозненными общинами мечетей и, вероятно, распространялась благодаря им. Торговля, образование, почитание местных святых и растущий интерес к общему прошлому, восходившему к древним волжским булгарам, долгое время связывали между собой мусульман этого края. Прежние случаи, когда податели апелляций от имени новообращенных координировали свои действия, научили их коммуникации с бюрократией. Общины объединялись друг с другом и апеллировали к собственным законам режима о веротерпимости, чтобы не дать пройти этому положению. Старейшины во многих селах хранили копии законов, относившихся к историческому прошлому села, передавая их из поколения в поколение. На основе таких записей мусульманские историки составляли хроники знаменательных дат юридической истории местных общин[501]. Теневой мир двуязычных клерков, торговцев и отставных солдат процветал между мечетями и губернскими канцеляриями. Информанты помогали просителям составлять и воспроизводить прошения от имени мусульманских общин на пространстве от Волги до Амударьи и оформлять их требования в виде «прав».

Рынок знаний имперского права распространялся вместе с коммерческой книготорговлей. Мусульмане не всегда сами печатали соответствующие справочники и руководства, но издатели стремились удовлетворить их спрос. В 1898 г. в Казани был опубликован неофициальный сборник законов, относящихся к мусульманскому «духовенству» и школам. Его издатель советовал читателям вспомнить статью 45 первого тома «Свода законов», где говорилось: «все подданные Российского государства пользуются повсеместно свободным отправлением веры и богослужения по обрядам ея». Таким образом, этот сборник был «необходим» для ахундов, мулл, учителей медресе и мектебов, потому что он «раскрывает требования закона и разъясняет обязанности и обширные права, дарованные русским Правительством, почему к нему со стороны мусульман должна выражаться постоянная и беспредельная признательность»[502].

Эти прошения, копируемые и циркулирующие по всему краю, апеллировали к царскому законодательству и защищаемым им «правам» и «привилегиям». Для представителей многих общин новый языковой закон означал разрыв с правами и привилегиями той «свободы вероисповедания», которой пользовались они и их предки. В течение трех веков с тех пор, как предки жителей села Шугур в Самарской губернии вступили «под покровительством Российской Империи», они всегда «пользовались свободою веры, без малейшего со стороны кого-либо стеснения». Автор прошения Хайретдин Мавлютов, чьи устные слова записал один житель села, отсчитывал начало притеснений этих древних прав с учреждения «Противомусульманского миссионерского отделения» Казанской духовной академии, которое посвящало статьи и целые книги нападкам на «смирных и вечно покорных соседей своих татар мусульман». Мавлютов ссылался на первый «Противомусульманский сборник» 1873 г., который, по его словам, разгневал мусульман тем, что предлагал ввести обучение на русском языке как средство раскрыть заблуждения мулл. Мавлютов объяснял гнев своих единоверцев, цитируя слова третьей суры Корана против выхода из ислама, виновный в котором осуждался: «в будущей жизни он будет из числа несчастных». Он также жаловался, что сходство языка «Сборника» и царских указов – от 1870 г. (о расширении юрисдикции Министерства просвещения) и новейшего от 1888 г. – произвело на мусульман «удручающее впечатление». Мавлютов добавлял, что новый закон противоречит шариату. Подобно тысячам других мусульман, которые боялись отступничества и гибели религии, Мавлютов заявлял, что языковое требование оставило их «отталкивающими от религиозности»[503].

Эта кампания повсеместно политизировала мусульманские села и кварталы, однако не следует переоценивать консенсус, порожденный столь широкомасштабной оппозицией языковому закону. Последний поставил в неловкое положение тех мусульман, которые уже выучили русский язык или выступали за его изучение. Мулла из Тетюшинского уезда в письме к казанскому губернатору просил защиты от «насильственной расправы» со стороны общины его мечети. Прихожане, которых мулла назвал «фанатическим обществом», угрожали сместить его с должности, поскольку он отказывался подписать их резолюцию против закона. Мулла объяснял, что он уже окончил курс подготовки учителей русского языка, «зная хорошо громадного значения русского языка, и даже имея в виду необходимость, оного для нас русским магометанам с точки зрения обще-образовательного, а также при ежедневных сношениях наших с русскими, как обще-употребительного господствующе-национального и наконец как Государственного, имеющего все мирное значение, языка с точки зрения политической…»[504].

Поскольку мулла сопротивлялся, прихожане не позволили ему посещать мечеть, так что он не мог возносить молитвы за царя и императорскую фамилию. Крестьяне даже заклеймили его как «отступника от Магометанской веры»[505].

Подобные призывы к сохранению неприкосновенности ислама перед лицом законов о русском языке и других новых форм государственного вмешательства не означали полного разворота религиозных споров в общинах мечетей прочь от государственных институтов и имперских законов. Мусульмане скорее стремились выговорить новую роль государства в процессе формирования и полицейской охраны границ мусульманской общины, взывая к принципам веротерпимости и автономии религии. Несмотря на закрытие мечетей, притеснение служителей религии и слежку за ними, отказы в выдаче виз для хаджа и периодические слухи о широкомасштабной кампании крещения, мусульмане по-прежнему апеллировали к государству и его полицейским органам, когда стремились реализовать конкурирующие представления о Божией воле и коллективных обязательствах исламской общины. Государство со своей стороны по-прежнему обращалось к мусульманским клирикам как внутри, так и вне официальной иерархии, за религиозной легитимацией повседневного администрирования империи. Оно также продолжало предоставлять мусульманам площадки для разрешения религиозных споров. Хотя Санкт-Петербург отказался от поддержки официальной исламской иерархии в степи и Туркестане, он, как и прежде, старался организовать подобные иерархии в других местах. В 1872 г. государство учредило отдельные административные органы для суннитов и шиитов в Закавказье[506].

Мусульманские клирики и миряне также продолжали воспринимать царскую власть как инструмент исламской ортодоксии. Местное начальство по-прежнему принимало на себя эту роль, хотя порой уже не так охотно и более скрытно. ОМДС получило инструкции направлять мусульман в уездную полицию не так часто и с бóльшим разбором. Тем не менее в 1861 г. оно попросило казанского губернатора запретить празднество (жиен) в селах губернии как неисламское действо, отмеченное аморальным поведением и легкомысленными тратами. Губернатор поддержал прошение и предписал местной полиции предотвращать такие празднования. Когда в 1884 г. один татарский крестьянин подал губернатору сходную жалобу на это «вредное для общества мусульманского гуляние», «которое не относится к „шариату“», губернатор Н. Андреевский снова приказал полиции запретить его как «вредное в нравственном отношении и разорительное в благосостоянии крестьян» и «не установленный шариатом праздник». Но когда имамы из Мамадышского уезда Казанской губернии в 1865 г. обратились в ОМДС, чтобы оно поддержало запрет мусульманским женщинам ездить на соседний русский базар с непокрытыми лицами, ОМДС ответило, что просители сами должны отговаривать женщин от нарушения шариата. В следующем году оно предписало местным жителям в случае «шариату противных поступков» искать «содействие местного начальства словесно и не письменно»[507].

Несмотря на некоторые попытки освободить бюрократию от мусульманских жалобщиков, мусульманские активисты настаивали, что государству принадлежит решающая роль в осуществлении Божьего плана, особенно когда интерпретаторы традиции приходили к выводам, по мнению единоверцев, выходившим за рамки ортодоксии. С точки зрения этих ревнителей ортодоксии, подобные движения оправдывали вмешательство государства как необходимое средство исправления тех, кто отступил с истинного пути шариата.

Главная роль государства эпохи реформ во внутриисламских спорах, возможно, лучше всего проявилась в истории группы, которая в начале 1860‐х гг. стала называть себя «Божьим полком староверческого мусульманского общества»[508]. Дердеменд Дервиш Багаутдин Ваисов объявил себя «поверенным ислама»: стараюсь силою святой науки гирфании [араб. истинное познание] образовать по Божьему народ, чрез Божие издание духовных, военных и гражданских законов и как можно между народом прекратить негодяя, соблазнителя, прелюбодея, бунтовщика и пьяницу и научаю поступать как справедливо признание Бога и Царя.

Ваисов, уроженец села Мальвино Свияжского уезда Казанской губернии и член суфийского братства Накшбандийя, возводил этот род к святому по имени Ваис, который жил во времена Мухаммеда и передал учение Пророка в чистейшем виде. Представители рода переехали в Поволжье в IX в., когда один из «воинов» принес «истинную веру» в Булгарское царство.

Ваисов собрал последователей в Казани и отстранился от городских мечетей, где муллы и ученые оспаривали его притязания. Противники издевались над ним, высмеивали и бросали в него на улицах камни. Ваисов как хранитель древней истины, основанной на более точной передаче учений Пророка, проповедовал против мусульманских клириков этого края. Он объявлял их «ваххабитами» и «еретиками», отступниками от Корана, пренебрегающими чистотой веры в угоду влиятельным людям. Ваисов носил титул «главы» (сардара) «Божьего полка староверческого мусульманского общества» и наставлял своих учеников, что полк подчиняется только шариату и отвергает местные власти и имперские законы, в том числе о налогообложении и воинской обязанности. В особенности он презирал ОМДС, называя его должностных лиц «идолопоклонниками», «раскольниками», «свиньями» и «Антихристическими собаками»[509]. Однако Ваисов решил, что его движение должно иметь статус имперского учреждения, подотчетного только Богу и императору. В 1862 г. он основал в Казани «государственный молитвенный дом», как утверждал, с разрешения Александра II.

Ваисов начал конфликтовать с официальной иерархией в начале 1860‐х гг., когда запросил у правительства государственной поддержки (и финансирования) суфийской общины (текке) в Саратове при мавзолее слепого мистика Джагфара Салихова, посвятившего его в суфийскую традицию, а иерархия не поддержала это прошение. По рекомендации официальных мусульманских клириков и Александра Казем-Бека правительство отклонило его запрос. В 1872 г. оренбургский муфтий также отказал Ваисову, который хотел работать на ОМДС в качестве правоведа. Муфтий Салимгарей Тевкелев бранил его «полную невежественность» в шариате, предупреждал правительство о его опасности «как для общества, так и лиц начальственных» и просил губернские власти запретить Ваисову выезд из его места жительства, чтобы тот не контактировал с другими мусульманами края. После неоднократных конфликтов Ваисова с ОМДС судьи безрезультатно апеллировали к МВД, прося поместить его в исправительное заведение на четыре месяца за нарушение шариата и царского закона о запрете «распространения ложных слухов» (статья 933 Уложения о наказаниях) – эта мера часто применялась против тех, чье поведение ОМДС считало неортодоксальным[510].

Это движение было характерным порождением российской имперской среды. Ваисов и его «полк» обвиняли ОМДС в упадке веры и морали, отвергали многие имперские институты и законы, но клялись в верности императору. Группа Ваисова не только усвоила полемический язык, общий для официальной церкви и ее раскольников – старообрядцев, но и организовала в Казани «Всего Мира Государственный молитвенный дом и автономная духовная управления» по образцу ОМДС и вела приходскую метрическую книгу для своих членов. При этом доме также имелись школа и казна. Он позже служил для «полка» как «Канцелярия духовного отца ВАЙСОВА, сотрудника всего мира, староверческого мусульманского общества» – там печатались бланки собственного образца и оттуда рассылались публичные объявления и декларации для государственных властей[511].

В начале 1880‐х гг. отношения Ваисова с местными мусульманами и государственными властями ухудшились. Он по-прежнему осуждал упадок религии и в ноябре 1882 г. (в начале 1300 года исламского летоисчисления) даже предрек конец света и наказание «неверных»[512]. Два года спустя из‐за отказа его последователей платить налоги – и непрерывных доносов от противников из казанских общин мечетей – произошла серьезная стычка с полицией. Ваисов и его последователи забаррикадировались в своем молитвенном доме, а полиция штурмовала его и убила несколько человек.

В 1885 г. выжившие обратились к Александру III за защитой. Они объяснили, что подчиняются только «одной Верховной начальству, а не гражданской власти начальству», потому что «мы не суть татары и православные крестьяне и проч. и проч. и проч., а мы Божий полк суть верноподданные присяжные Бога, Царя, т. е. природные духовные староверского общества». Поэтому они живут лишь «на основании святого Шаригата и согласно святому Отечеству, а не по этому поганому… для антихристических собак проклятому закону». Они просили помощи против местных гражданских властей, которые разрушили их «Императорские Молитвенные Дома»[513].

Власти отправили Ваисова в клинику для душевнобольных, но у него остались верные последователи, возможно, тысячи человек. В их числе была его жена, называвшая себя «духовной матерью» движения и «сотрудницей всего мира». В конце 1880‐х гг. она периодически просила казанского губернатора оказать помощь ее семье, предоставив жилище и защитив от «безверных Татар» и полиции. Другие члены «Божьего полка» также просили у царя и губернатора вооруженной охраны для защиты от камней и оскорблений со стороны соседей, «Антихристических собак». В июле 1890 г. просители из восемнадцати домохозяйств села Каршам, верные «старой вере», предупредили, что собираются устроить праздник, а это может вызвать беспорядки, и попросили защиты[514].

Активисты-единомышленники, взаимодействуя с государством, использовали язык, который одновременно связывал религиозную гетеродоксию с нелояльностью царю и сопрягал местные споры об исламской идентичности с более масштабными дискуссиями в мусульманском мире. В 1881 г. Абдуллатиф Халитов, мусульманский клирик из Симбирской губернии, обратился к министру внутренних дел Михаилу Лорис-Меликову с предупреждением об опасной «секте» в селе. Халитов искал помощи министра против этой секты и «пагубных последствий» ее учения. Окончив обучение в одном или нескольких медресе в 1840‐х гг., Халитов сдал экзамен перед ОМДС, от которого получил разрешение руководить молитвами, учить и отправлять правосудие в соответствии с шариатом. В своем прошении Халитов писал: «сорок лет был муллой, никогда не уклонялся от закона и шариата; также соответственно своему воспитанию не допускал никакого еретического учения, держась веры Мохаммеда в чистоте». В 1862 г. губернские власти разрешили ему построить мечеть и медресе. Но в середине 1870‐х гг. ему пришлось обратиться в ОМДС за помощью в восстановлении ортодоксии в своей деревне, когда некая «секта эбахиэ [ваххабитская] якобы начала совращать «не только простых мужиков», но и «малограмотных мулл»[515].

Жизнь в селе Беденги с населением около 330 душ на западном берегу Волги перевернулась с ног на голову из‐за последователей «ваххабизма». Когда Халитов выступил против них, они набросились на имама, по его словам, потому что он молился за царя, а их учение запрещало это. Во время столкновения в мечети последователи ваххабитской секты не только оскорбляли Халитова, но и били, и сместили его с должности. Теперь бывший имам апеллировал к министру внутренних дел, чтобы тот во имя «справедливого русского закона» продемонстрировал, что «правота всегда берет верх». Для Халитова «справедливый русский закон» означал полицейское расследование учений ваххабитов и восстановление в должности имама, что позволило бы ему молиться за «Его Императорское Величество» и «Ваше Превосходительство» Лорис-Меликова.

Даже в эпоху Александра III, стремившегося представить монархию воплощением православия и этнической русскости, религиозная гетеродоксия среди неправославных оставалась вопросом политического значения. Несмотря на ряд уступок сектантским группам при Александре II, обвинений Халитова оказалось достаточно, чтобы начать множество расследований религиозной жизни и политических настроений в Беденги. Он гарантировал, что власти свяжут ложные верования с нелояльностью, обвинив своих противников в том, что они нападали на него за защиту молитв за царя. Сам же Халитов демонстрировал свою преданность имперским законам, шариату и царю. Он защитил веру от ереси и принял участие в полезной научной работе, в частности перевел арабоязычный исламский правовой текст, подготовленный профессором Казем-Беком; он также был соавтором публикаций некоего ученого, которого назвал просто Ваисовым.

Халитов не уточнял, какие именно ваххабитские учения привели к тому, что он называл «пагубными последствиями», но добавлял, что один мулла из ОМДС, которому было поручено расследовать обвинения в 1876 г., был его «личный враг». Халитов протестовал против назначения этого муллы Мустаича, который, по его словам, был «самым главным приверженцем Эбахия» и вопреки возражениям Халитова собирал деньги для турок, а затем поехал в Турцию на хадж. Он вернулся в конце 1880 г., по словам Халитова, чтобы собрать больше денег и распространить «это еретическое учение». Из-за «клеветы» на Халитова Мустаичу, автору лишь «одной маленькой брошюры под названием Мухтасари Иман (Краткая вера), которая наполнена самыми разными еретическими учениями с грубым Богохульством», удалось сместить с должности ученого Халитова.

Обвинения, связанные с богохульством и отрицанием царской власти, по-прежнему приводили к вмешательству полиции. Халитов с его стратегией – представлять религиозный спор как политическое преступление – спровоцировал расследование, но в конце концов не смог заставить полицию и «справедливый русский закон» «побудить к благому и отвратить от дурного». Другие, более успешные деятели, смогли изменить условия исламской дискуссии с ее потенциалом порождать широкий спектр множественных исходов. Они перевели ее на бинарный язык ортодоксии и ереси, соответствовавший уже сложившимся убеждениям полиции. В данном случае отсылки к ваххабизму, движению, основанному Мухаммадом Ибн Абд аль-Ваххабом в Аравии XVIII в. с целью очистить ислам от якобы языческих практик, как кажется, не подействовали на чиновников. Но для мусульман того времени это было важным положением, говорившим об исламской ортодоксии и ее отношениях с российским государством. Обвинения в «ваххабизме» в данном случае, по-видимому, служили защитой суфийских практик от их реформистских критиков.

Но Халитов не просто защищал статичный и изолированный ислам. В своем последнем письме в Санкт-Петербург он называл себя «старовером Мухамеданином», тем самым раскрывая свою приверженность благочестивому протестному движению Ваисова, осуждавшему растущую социальную стратификацию российского мусульманского общества и коррупцию официальной исламской иерархии. С точки зрения «ваххабитов» и «мусульман староверов», мусульманское сообщество и истинную веру нужно было формировать вместе с государством, а не против него. Борьба добра со злом требовала привлечения полиции, царского законодательства и шариата.

Среди мусульман не только активисты вроде Ваисова и его сторонника Халитова посвящали себя борьбе с упадком религии. Ускорение социально-экономических изменений в последней четверти XIX в. усиливало страхи вокруг конфликтующих заявлений об истинной религии. Новые силы, высвобожденные индустриализацией, изменили села, малые и большие города. Масштабные изменения на рынке труда и повышение мобильности формировали более разнообразные рабочие места для молодежи и женщин. Распространение железных дорог и телеграфа, массовые миграции в города, бурный рост числа новых работников на фабриках, в шахтах и различных коммерческих фирмах, развитие массового рынка потребительских товаров – все это вызывало ощущение кризиса у представителей официальной власти. Та же дилемма стояла и перед улемами и мирскими активистами. Наряду с этим продолжались и старые конфликты. Даже знаменитые ученые становились жертвами доносов и наказаний от рук своих врагов из‐за того, что совершали спорные ритуалы. Как и для прежних поколений, особые споры вызывал вопрос о времени молитв и постов в условиях северной Евразии с ее долгими темными зимними днями и светлыми летними ночами. Шихабетдин Марджани, один из самых прославленных ученых Поволжья, в 1874 г. был на полгода смещен с официальной должности имама и проповедника в связи с протестами в ОМДС против того, что он начал пост в Рамадан днем раньше[516].

Власти иногда не решались посредничать в религиозных конфликтах мирян и клириков, но при Александре II и Александре III они стали уделять больше внимания контролю над улемами. Государственное вмешательство выражалось в более аккуратной слежке и эпизодических арестах клириков, подозреваемых в панисламистских и антиправительственных настроениях. Но и здесь мусульмане адаптировали свои жалобы и доносы к этому сдвигу государственных приоритетов. В 1870 г. уфимская администрация начала следить за деятельностью Зайнуллы Расулева (Зейнуллы Хабибуллина), шейха суфийского братства Накшбандийя. Чиновники получали донесения, что мусульмане со всего края приходят и воздают ему почести как «святому», хотя он ввел практики, не санкционированные Кораном, – например, такое «новшество», как молитва с четками. В праздник дня рождения Мухаммеда около трех тысяч башкир пришли встретиться с ним и поучаствовать в празднестве, включавшем в себя пир и чтение религиозных текстов[517].

Следить за Расулевым администрации помогали доносы местных мусульман. В 1872 г. религиозные ученые из Стерлибашево (Истерлибаш) донесли на него в ОМДС, обвиняя в «ереси и искажении ислама». Они указывали, что Расулев исполняет ритуальное поминание Бога (зикр) вслух, а эту практику осуждало большинство местных последователей Накшбандийя и запрещала официальная иерархия. В 1862 г. ОМДС объявило практикующих ее «отступниками от шариата» и закрыло им доступ в мечети. Недруги Расулева не только протестовали против того, что считали незаконным новшеством, но и были враждебны новой ветви Накшбандийя – братству Халидийя, к которому принадлежал шейх. Незадолго до того Зайнулла по дороге в Мекку останавливался в Стамбуле, где его посвятил в Халидийя шейх Ахмад Зияуддин Гюмюшханеви, тесно связанный с султаном и османской бюрократией. Шейхи-соперники, возможно, выступали против Зайнуллы еще и потому, что он уводил от них местных татарских, башкирских и казахских последователей. Хотя Расулев успешно защищался перед ОМДС, местные власти арестовали его и сослали почти на девять лет. Похоже, противники Расулева убедили администрацию, что благодаря связям с Гюмюшханеви и стамбульскими Халидийя он оказывает вредное влияние на множество своих учеников и представляет угрозу государству. Повсеместно власти явно продолжали преследовать суфийские практики, осуждаемые ОМДС. Один имам в Астраханской губернии убедил полицейского надзирателя приказать некоему прихожанину, чтобы тот прекратил наставлять других людей в «учении шейха» у себя на дому[518].

Все эти процессы вкупе с рождением мусульманской периодической печати и появлением альтернатив обучению в официальных мектебах и медресе в 1880‐х гг. усилили напряжение между конкурентами, выступавшими от имени исламской традиции. Исмаил-бей Гаспринский и новое поколение реформистов в Крыму, в Поволжье, в Сибири и, позже, в Центральной Азии считали школу «органом умственного и нравственного воспитания» и главное внимание обращали на исламские школы как на основной инструмент для реформы ислама. Этот рецепт они во многом заимствовали из европейской востоковедческой литературы об «отсталости» и «застое» ислама, которые мусульманские реформаторы противопоставляли европейскому «просвещению» и «прогрессу». Ахмед-Заки Валиди Тоган в своих мемуарах описывал, каким образом знакомство с востоковедением, популярной научной литературой и атеистическими брошюрами, направленными против православной церкви, привело его к убеждению, что ислам и, в частности, мусульманское образование нуждаются в радикальной «реформе»[519]. После основания Гаспринским в 1883 г. двуязычной турецко-русской газеты «Терджуман/Переводчик» реформисты стали при помощи прессы и театра убеждать своих единоверцев стремиться к «знанию и просвещению». Они стали называться «джадидами» из‐за введенных ими образовательных новшеств – например, фонетического метода изучения арабского алфавита (усул-и джадид), которым они предлагали заменить силлабический метод. Также они выступали за введение новых предметов, включая математику, естественные науки, географию, историю и иногда русский язык[520].

Многие мусульманские ученые, получившие традиционное образование, выступали против этих инноваций. Но и реформаторы, и их критики обращали главное внимание на упадок морали. Стефан Дюдуаньон доказывал, что конкурирующие элиты различались по поколенческому и социально-экономическому профилю, но одинаково заботились о восстановлении «моральной стойкости» мусульманского сообщества, которое, по их мнению, пришло в упадок под властью христиан[521]. Как и в русских деревнях и беспорядочно растущих городах, общественная мораль оказывалась одной из самых несчастных жертв социальных и поколенческих неурядиц и неустройств, порожденных быстрыми социально-экономическими изменениями. Но, как мы видели в предыдущих главах, публичное пьянство, уличные драки, внебрачный секс, непосещение мечетей, неуважение к родителям и старикам предшествовали локомотивам, современным фабрикам и анонимности городской жизни. Несомненно, такое поведение долгое время было предметом споров и раздоров, которые разрывали ткань общин мечетей и настраивали друг против друга соперничавшие сельские фракции, родственные группы, мулл, мирян и мирянок.

Теперь многие реформисты видели в таком поведении симптом более общего кризиса, вызванного пренебрежением изначальным Божиим замыслом, примеры которого давали Мухаммед и его спутники в ранний период истории ислама. Журналы и газеты в Казани, Оренбурге, Бахчисарае, Баку и других городах призывали вернуться к образцу Пророка и к изначальным принципам раннеисламской правовой интерпретации и передачи религиозных знаний и в то же время настаивали на совместимости ислама с современной наукой. Интеллектуалы посредством новой периодической печати корректировали заблуждения своих единоверцев, а миряне-активисты продолжали использовать привычные связи с местными полицейскими органами.

Два этих пространства протеста также пересекались между собой. Новая мусульманская пресса стала очередным форумом для выяснения отношений в общинах мечетей. Мусульманские читатели от Волги до Туркестана следили за историями интриг в местных сообществах. «Терджуман» сообщал о многих таких конфликтах, но его издатели также понимали, что соперничающие фракции стремятся использовать эту газету для продвижения собственных интересов. После сообщения о планах знатного оренбуржца Хусаинова основать «новое, преобразованное» медресе редактор отмечал, что в газету пришло три письма с опровержением этой истории. «Терджуман» признавал, что важнее здесь было не преобразование школы, а спор внутри общины, касавшийся выборов учителя. Триста членов общины выбрали одного муллу, но Хусаинов отверг их выбор. Далее последовала «история весьма обыкновенная среди мусульман, когда надо кого-либо избирать»: «жалобы в Губернское Правление, дознание о лицах, подписавших приговор и т. д.»[522].

Предки этих общинных активистов также прибегали к царской администрации и судебным органам, когда хотели навязать свой взгляд на исламскую ортодоксию несогласным муллам и мирянам. Эти предшественники освоили терминологию морального упадка из суфийских стихов и песен, но многие активисты конца XIX – начала ХХ в., миряне и клирики, использовали более широкий и разнообразный спектр концептуальных и риторических ресурсов. Они преодолевали границы интерналистского языка суфизма и исламского реформизма и ссылались на более общее состояние морального кризиса, порожденного современным экономическим крахом и социальным распадом. Ссылаясь на «традицию», они директивно провозглашали, какими нормами поведения должна руководствоваться исламская община. Апелляции к этому более общему контексту сильно расширили привычную стратегию, основанную на переводе терминов исламской дискуссии на язык правовых и религиозных категорий государственных властей. В то же время реформисты не принимали секуляризм в том смысле, какой им приписывают многие историки. «Терджуман» не раз доказывал, что равенство мусульманских и немусульманских подданных означает, что «светские власти» должны последовательно поддерживать решения исламских судов по семейным вопросам. В 1891 г. Гаспринский даже доказывал, что принцип веротерпимости запрещает мусульманам обращаться в какие-либо суды, кроме религиозных[523].

Мусульманские активисты осуждали признанный распад семейного порядка – и сексуальные девиации за его пределами – как незаконное новшество, наказуемое и по шариату, и по имперским законам. Они представляли проституцию как чуждое и доселе неизвестное социальное зло, пришедшее в мусульманские общины в эпоху нарастающего упадка. Хотя члены общин мечетей защищали своих имамов, сыновей и дочерей от государства, когда оно вторгалось в область исламского образования, самопровозглашенные хранители исламской морали призывали полицию употребить силу, чтобы не позволить мусульманкам торговать своим телом.

Мусульмане также обращались по вопросам морали в мировые суды. В конце 1888 или начале 1889 г. молодая женщина по фамилии Галиакбарова подала в казанский городской мировой суд иск против мусульманской горожанки Хисамуддиновой. Галиакбарова нанялась работать белошвейкой у Хисамуддиновой на квартире. Согласно описанию казуса в газете «Терджуман», однажды вечером истица пришла в эту квартиру работать и обнаружила, что ее посещают мужчины «с весьма беззастенчивыми манерами». И когда Хисамуддинова пригласила молодую женщину к «гостям», Галиакбарова поняла, что стала «жертвой гнустнаго обмана» и обратилась в суд за удовлетворением. «Терджуман» со своей стороны аплодировал решению молодой женщины и призывал «общество» помочь «честно устроиться бравой девушке Галиакбаровой» и исключить из своих рядов Хисамуддинову как «безнравственную и вредную женщину»[524].

Аналогично в 1889 г. тридцать два мусульманина из города Чистополя в Казанской губернии обратились к муфтию Мухамедьяру Султанову, а через него к губернатору, с просьбой пресечь деятельность мусульманских проституток в этом городе. Они апеллировали «как по шариату, так и по закону гражданскому», желая положить конец «такому мерзкому поведению среди мусульманок», и объясняли, что эти женщины не только торгуют собой в их городе, но и совращают других женщин из местной бедноты. Число проституток росло за счет тех, кто не мог заработать на жизнь, «так что без всякого стеснения с открытыми лицами и натяжения ходят и бродят по всем улицам, базарам и площадям»[525].

Но полицейские власти прохладно реагировали на эти жалобы. Офицеры, посланные расследовать дело, рапортовали, что до них не доходили сведения о мусульманках с непокрытым лицом на публике и что они не встречались с этим феноменом. Они знали только одну мусульманку-проститутку в селе Какмыш Мамадышского уезда и сообщали, что в Чистополе никогда не было больше четырех проституток. Кроме того, они отметили, что местные власти никогда не принимали мер против них. Офицер, занимавшийся этим делом, завершил свой рапорт на скептической ноте. Из бесед с местными мусульманами он сделал вывод, что внешность этих проституток не скандализировало тамошнее мусульманское сообщество. Инициатива протеста исходила от одного человека, Ахмета Абдулвахитова Каримова, о котором этот чиновник уже имел случай рапортовать своему начальству в августе предыдущего года. По его словам, Каримов написал прошение от своего имени, а от местных жителей добился, чтобы они его подписали.

В царствование благочестивого и консервативного Николая II (годы правления 1894–1917) полиция противодействовала контактам между мусульманами из разных частей империи и их общению с единоверцами в Бухаре, Каире, Дели и Стамбуле, видя в этом нити панисламистского заговора, которым дирижировали из османской столицы. Но эти связи все же укреплялись благодаря растущему числу паломничеств и контактов через периодическую печать. В то же время собственная политика режима парадоксальным образом содействовала сложению общей конфессиональной и политической идентичности среди разбросанных и разнообразных мусульманских общин. Подобно британцам в колониальной Индии, режим все чаще трактовал разнородные мусульманские народности и социальные группы как единую сущность со своими собственными партикулярными политическими интересами, определяемыми не национальностью и не этничностью, а религией[526].

Особенно важную роль в этом процессе сыграла первая всеобщая перепись населения империи в 1897 г. Переписчики воскресили слухи о государственной поддержке обращения в христианство и встретили в Казани сопротивление со стороны последователей Ваисова. Но перепись также дала возможность изобрести новый образ единого мусульманского коллектива в Российской империи. Конфессия была одной из главных категорий переписи наряду с родным языком, собственностью, профессией и образованием. В 1897 г. насчитали около 14 миллионов мусульман из 150 миллионов подданных царя; при этом власть признавала, что не посчитала многих мусульман, особенно женщин, поскольку в местных общинах переписчиков внутрь жилищ зачастую не пускали[527].

В начале ХХ в., когда Николай II столкнулся с повсеместной оппозицией и призывами к представительному правлению, мусульманские активисты по всей империи, ссылаясь на свой количественный вес, выявленный переписью 1897 г., стали требовать политического представительства по конфессиям пропорционально своей численности. Но мусульмане также ухватились за признания самих переписчиков, что те недоучли их единоверцев. Крестьяне, горожане, купцы, казаки и члены других социальных групп из Поволжья, с Урала, Кавказа, из степи, Сибири и Туркестана просили царя и его министров признать политические и гражданские права «двадцати миллионов мусульман» империи. Некоторые утверждали, что принадлежат к сообществу из тридцати или даже сорока миллионов[528].

После поражения России в Русско-японской войне 1904–1905 гг. и «Кровавого воскресенья» в январе 1905 г. в обществе распространилась политическая оппозиция самодержавию. Эта волна политизации затронула мусульман всей империи, и они вместе с другими царскими подданными стали требовать у Николая II фундаментальных политических перемен. Вместе с другими разрозненными группами оппозиции весной и летом 1905 г. они разделяли нечеткий консенсус вокруг центрального набора требований, включавшего призывы расширить гражданские права и учредить представительные институты. В ходе революционного кризиса 1905 г. они вместе со старообрядцами, армянами и другими требовали расширения веротерпимости. В указе от 26 февраля 1903 г. правительство декларировало намерения «укрепить неуклонное соблюдение властями, с делами веры соприкасающимися, заветов веротерпимости, начертанных в Основных Законах Империи Российской».

Для успокоения оппозиционных групп 12 декабря 1904 г. режим издал другой указ, где обещал реформы местного управления, фабричного законодательства, цензуры и других областей. Он обещал «подвергнуть пересмотру узаконения о правах раскольников, а равно лиц, принадлежащих к инославным и иноверным исповеданиям», с целью «закрепления» основ веротерпимости в империи. Он ручался, что устранит «в религиозном быте их всякого, прямо в законе не установленного, стеснения». Но, как отметили критики, этот закон все еще не разрешал «свободу совести», то есть право выбора конфессии или свободу заниматься миссионерством. Тем самым закон запрещал выход из православия. Государство также сохраняло за собой право регулировать межконфессиональные браки.

Хотя жертвами дискриминационного законодательства конца XIX в. были в основном евреи, ограничения налагались и на нехристиан в целом. Закон запрещал браки нехристиан с католиками и православными. (Браки между мусульманами и протестантами разрешались, но протестанты не могли заключать браки с «язычниками».) Христиане не могли усыновлять нехристианских детей, и наоборот. Далее, нехристиане, не имевшие статуса «туземцев», не могли приобретать недвижимость в Туркестане и степи. Закон 1889 г. ограничил права нехристиан выступать присяжными в суде или частными адвокатами без специального разрешения от министров юстиции и внутренних дел, а также участвовать в уездных и губернских комиссиях по просвещению. В некоторых губерниях закон запрещал нехристианам служить старшинами присяжных или работать домашними учителями и гувернерами[529].

Другой указ от апреля 1905 г. прямо касался веротерпимости и отменял существовавшую дискриминацию нехристиан и старообрядцев. Наконец, манифест от 17 октября 1905 г. установил «свободу совести»[530]. Когда революция заставила Николая II разрешить создание парламента – Думы – в качестве уступки вездесущей оппозиции, мусульманские политики доказывали, что демографический вес мусульман должен транслироваться в политическую власть, а именно – в право переопределить принципы веротерпимости и увеличить автономию мусульманских школ, печати и официальных иерархий в Уфе, Крыму и на Кавказе.

В думский период мусульмане участвовали в политической жизни прежде всего в качестве мусульман, а не купцов, крестьян или представителей другой социальной группы, определяемой рождением или родом занятий. Копируя институциональную архитектуру империи, они действовали через партии, организованные на конфессиональной основе. Мусульманская фракция в Думе первоначально выступала по многим вопросам в союзе с либеральными конституционными демократами, но другие мусульмане нашли точки соприкосновения с левыми социалистами-революционерами. Цензурные послабления после октябрьского манифеста облегчили положение мусульманской прессы. Ее тиражи увеличились, и она доносила до малых городов и сел думскую политику и дебаты о реформах мусульманского образования и исламских институтов[531]. Конфликты с православной церковью, петиционные кампании и даже вопрос о подчинении ОМДС влияли на формирование нового общеконфессионального сознания мусульман всей империи. Перепись и расширявшиеся коммуникационные и транспортные сети связывали мусульман в Казани, Оренбурге, Уфе и прочих местах с другими мусульманскими подданными в Сибири, на Кавказе, в степи и Туркестане, а также с международным мусульманским сообществом. Многие знатные мусульмане, принадлежа к космополитической элите, также следовали реформистским течениям исламской мысли XIX – начала ХХ в., включая те, что подчеркивали необходимость объединения и сотрудничества мусульман всего мира.

Всеобъемлющий «мусульманский вопрос» свел мусульманские общины воедино, но между ними по-прежнему существовали глубокие различия. Международные события вроде Русско-японской войны влияли на выбор риторики враждующими клириками, которые обвиняли соперников в молитвах за японцев и «мусульманских братьев». Теологические диспуты вели к обострению старых социальных и поколенческих трений. Региональные и местные идентичности и представления о религиозном авторитете сохраняли свою силу. В Туркестане некоторые жители Ташкента не принимали татар-иммигрантов в свои общины мечетей, а казахи в степи добивались учреждения собственного муфтията. Напряжение существовало и среди мусульман на оренбургском фронтире. Мусульманский политический активист Заки Валиди Тоган вспоминал, что башкиры и казахи не любили татарского ученого Марджани, который, по их мнению, допустил «уничижительные выражения» об их познаниях в исламе; один мулла даже сжег копию его главного компендиума биографий местных ученых, потому что в нем башкирам приписывался шаманизм[532].

Петиции мусульман во время революции 1905 г. отражали спектр политических и религиозных взглядов, но главным общим знаменателем было внимание к гражданским правам. В этих петициях проявлялась обширная область коллективных интересов мусульман, общая для них и для других социальных, политических, этнических и национальных групп империи. Но по мере знакомства мусульман с возможностями нового политического порядка возникали некоторые темы, отделявшие их от немусульман. Мусульманские требования отражали партикуляристские устремления конфессиональной политики. Они создавали одну из линий разлома, вдоль которых распался консенсус, объединявший оппозиционное общество, в октябре 1905 г., когда царь даровал представительное собрание.

В январе 1905 г. мусульмане из села Тойгузино в Вятской губернии обратились в Санкт-Петербург с просьбой, чтобы ОМДС надзирало за мечетями и школами без вмешательства губернских властей. Они просили об освобождении мулл от военной службы «как не соответствующей их положению в обществе» и добавляли, что призыв мулл во время последней войны оставил их без имамов. Вятские просители также хотели, чтобы муфтия избирало местное духовенство и те из «ученых магометан, которые вполне знакомы с правилами своей религии, так как им ближе известны лица, способные и достойные занять должность муфтия». Они также просили, чтобы духовенству было позволено судить бракоразводные дела «по шариату, не подчиняя этого рода дел общим гражданским законам», и объясняли, что это последнее пожелание было мотивировано известиями о проекте нового гражданского кодекса, который ставил мусульманский брак под юрисдикцию «суда гражданского». Крестьяне отмечали, что эти законопроекты «являются прямо противоречащими правилам Корана и учению нашей веры, и поэтому в случае утверждения этого проекта в таком виде исполнение этого закона повлечет со стороны нас, магометан, принудительное отступление от правил религии». Наконец, вятские крестьяне просили, чтобы их мулл освободили от изучения русского языка: из‐за этого требования экзамену кандидатов на знание религиозных наук «придается второстепенное значение, каковое положение мы находим ненормальным»[533].

Татары из Чистопольского уезда Казанской губернии, которых православная церковь считала обращенными, просили премьер-министра Сергея Витте признать их мусульманами. Они отрицали даже, что им дали православные имена, и объясняли, что местные муллы «несмотря на то, что мы постоянно ходим в мечеть для моления Богу, нам при рождении имен не назначают, браков не совершают и нас даже по магометанскому обряду не хоронят и метрических книг о рождении и бракосочетании и умерших в местной мечети не ведется». Просители жаловались, что подвержены разным лишениям из‐за своего статуса: «часто из наших семей молодые люди призываются к исполнению воинской повинности по наружному виду и в других отношениях мы себя находили, положа руку на сердце, в крайне стеснительном положении». Они уверяли, что всегда были мусульманами и не принадлежали ни православной, ни «староверской секте», и просили власти известить местных мулл, что они не отступники от ислама (указывая: «почему нас называют отпавшими мы и сами этого не понимаем»)[534].

Делегация видных мусульманских реформистов из Казани в составе Саида Алкина, Габдуллы Апанаева, Ахметзяна Сайдатева и Юсуфа Акчурина подала прошение от имени мусульманского сообщества в целом. Они выражали лояльность и преданность царю и отечеству и сокрушались, что за «грехи наши Отечество наше посещено тягчайшим из всех зол – внутренней смутой».

Поскольку правительство приступило к исполнению царского манифеста от декабря 1904 г., они просили, чтобы Совет министров озаботился исправлением «некоторых весьма существенных недостатков, пробелов и несовершенств этого закона, как не вполне согласованного с духом божественного откровения, данного нам через пророка». Во-первых, они просили, чтобы три судьи ОМДС и особенно его глава были «только лица, которые испытанно сведущи и научно просвещены знанием всех правил Корана, в особенности же во главе этого учреждения должно состоять лицо духовное в полном значении этого термина», учитывая обязанность этого учреждения надзирать над всем, что относится к священному праву. Они предлагали, чтобы муфтия и трех кадиев ОМДС выбирало исключительно из клириков все мусульманское сообщество, подчиненное муфтияту.

Просители замечали, что «малейшее несоблюдение в чем-либо правил шариата поставляется каждому правоверному мусульманину в тяжкий грех», и просили, чтобы «всякий соблазн к сему греху» был ликвидирован законом, который подчинил бы все мусульманские брачные, семейные и наследственные дела «только нашим религиозным законом». Они хотели, чтобы только ОМДС надзирало над исламским образованием и вакфами как общественной собственностью, предназначенной для благотворительных и религиозных целей. Известные казанцы также добивались свободы слова и печати для мусульман и освобождения исламской литературы от всякой цензуры помимо ОМДС. Просители, как и другие татары, требовали, чтобы люди, зарегистрированные как православные, но остававшиеся мусульманами, получили право регистрироваться в соответствии со своей подлинной религией: «Наша святая обязанность о них позаботиться, дабы они нелегально исповедуя святой для нас ислам, не стояли бы в подневольной лжи»[535].

«Относительная свобода» сексуальных отношений, возросшая в последние годы среди всех народов империи, затронула и мусульманских женщин. Видные казанцы указывали, что мусульманки иногда совершают детоубийство из страха, что внебрачные дети, брошенные ими, будут воспитаны как христиане. Они просили, чтобы мусульманским общинам было позволено принимать и воспитывать брошенных детей из этих общин или даже из других, если у них видны «все признаки расового мусульманского происхождения».

Казанские реформисты также указывали, что их духовенство не имеет такого престижа, как духовенство христианских конфессий в России. Клирики оставались крестьянами и мещанами и никак не выделялись среди «темных и невежественных сельчан». Отсутствие у них статуса вредило религии, потому что побуждало прихожан обращаться со своими муллами с «низменным панибратством». Казанская делегация просила, чтобы государство привлекало к официальным должностям лучших людей, давая им такие же привилегии и титулы, что и духовенству других религий, и приравнивая к «духовенству господствующей в государстве церкви». Они предлагали, чтобы мусульманским клирикам присваивался наследственный титул «почетных граждан» с теми же правами, что у православных священников, но без требования изучать русский язык. Наконец, видные реформисты просили, чтобы мусульманам было позволено занимать все ранги государственной службы и приобретать имущество во всей империи[536].

В петициях из степи доминировали две темы: земля и религия. Поддерживаемая государством миграция безземельных крестьян из европейской России лишала казахов их пастбищных земель. Но для многих общин столь же важна была религия и конфликт между обычным правом (адатом) и шариатом. В июне 1905 г. казахи из Тургайской области подали в МВД прошение о государственной поддержке исламских учреждений у них. Они утверждали, что их народ обратился в ислам в 1262 г., ссылаясь на немецкого востоковеда «историка мусульманства Август Мюллера». Они объясняли, что их религия учила послушанию «Царю Небесному», как и «Царю Земному» – принципу, который «охраняет наш народ от увлечений в сторону либерализма и удерживает поныне в полной покорности и уважении к властям и законам». Далее они отмечали, что попытки разорвать связи между казахами и татарами остались бесплодными. Они сравнивали влияние официальных ограничений на численность мулл в степи с феноменом «беспоповщины» у раскольников православной церкви, отрицавших авторитет священников. Согласно степному уложению 1891 г., на каждый уезд назначался один мулла, благодаря чему мусульманам на территории величиной с Францию приходилось искать единственного клирика для исполнения важнейших религиозных обязанностей. Без легальной регистрации в официальных метрических книгах «всякий киргиз обесправен этим законом настолько, что он лишен возможности доказывать законность своего происхождения, возраст и права состояния»[537].

По словам тургайских казахов, эта мера также означала, что мертвые оставались без погребения, а брак, «не будучи освящен религией, должен обратиться в простой торговой договор купли-продажи, который может быть нарушен легко и произвольно контрагентами». Дети от этих браков считались незаконнорожденными. После произошедшего в 1868 г. отказа от поддержки ислама среди казахов их моральное состояние и политическая лояльность пострадали из‐за подавления ислама.

Народ сорок лет не слыхал слова Божия из уст своего духовного пастыря, не слыхал ни единой проповеди об обязанностях каждого перед Богом, Царствующим Государем Императором и всем вообще правительством, о чем единоверцы киргизов татары, башкиры и мещеряки слышат каждую пятницу в своих мечетях от своих указных мулл.

Кроме того, казахские дети были вынуждены жить в «полном невежестве» правил своей религии. Просители ссылались на дело Байты Асанова, которого государство осудило в 1899 г. за обучение детей религии у себя на дому. Асанов ответил вопросом: «За что меня наказывают, ведь не кабак и не публичное заведение»[538].

Эта группа тургайских казахов протестовала против секретных правительственных мер по их христианизации. Они выражали особое недовольство генерал-губернатором Крыжановским, который, по их словам, хвастался, что окрестить казахов будет «так же легко, как легко надеть на голову свою фурашку». Просители также отвергали попытки Ильминского и министра просвещения Д. А. Толстого перевести их язык на русский алфавит. Тургайские казахи желали, чтобы правительство дало населению «пять миллионов киргиз» их собственное «духовное управление» с одним муфтием и одним судьей (кадием) на область. Наличие единой иерархии гарантировало бы единообразное применение шариата. Они просили, чтобы муфтий был европейски образованным человеком, избираемым народом. Он должен направлять духовно-религиозное развитие народа в сторону гуманности, человеколюбия без различия национальности и веры, рассеивать враждебные проявления мусульманского фанатизма, проводить в жизнь начала равенства полов и уважения к личности и свободе женщин.

В заключение просители соглашались подчиниться ОМДС, если казахов будут назначать муфтиями или их помощниками[539].

По всей степи общины, считавшие себя мусульманскими, просили государство дать им собственные муфтияты или приписать их к муфтияту в Уфе. Некоторые просители, например из Семиреченской области, просили не только об отдельном муфтияте (в Пишпеке), но и об отмене судов обычного права, решения которых «ни на чем не основываются, кроме устарелых обычаев, неподходящих нашему культурному времени и духу религии». Как и другие казахи, они добивались разрешения открывать школы и мечети и учреждать фонды для их финансирования[540].

Весной 1905 г. купцы и клирики из Оренбурга и соседнего татарского селения Каргалы подали заявление, где призывы к равноправию мусульман и остальных граждан сложным образом смешивались с отличительными конфессиональными требованиями. Авторы указывали, что прошло двести лет, как мусульмане получили право селиться в Оренбургской губернии. Условия этого соглашения, «возглашено с высоты Престола», включали «признания в нас полноправных граждан, как со стороны правовой, юридической, так и со стороны духовной, нравственной и религиозной». С тех пор они пожертвовали много усилий и жизней для превращения Оренбургской губернии в «край торговый». Но их «права все более и более уменьшались, и из полноправных граждан мы превратились в какую-то особенную народность, как бы не имеющую ничего общего с российскими подданными»[541].

Заявители из Каргалы дали ясно понять, что, по их убеждению, их аномальный статус относится не только к региональной истории. Они сетовали на судьбу всех мусульманских подданных и призывали поменять политику в отношении мусульман вообще и в частности взаимодействие между ОМДС и другими государственными институтами. «В чаянии света и справедливости» они просили, во-первых, чтобы «все брачные, наследственные, семейные дела мусульман и дела касающиеся их духовного просвещения» находились в ведении ОМДС, которое пользовалось бы исключительным правом выносить «окончательное разрешение» по этим делам. Они просили разрешения учреждать благотворительные фонды и поручать ОМДС контроль над ними. Они настаивали, что мусульманам следует разрешить избирать муфтия и судей духовных собраний через своих представителей. Просители желали организовать улемов империи в единую структуру поверх отдельных региональных юрисдикций четырех официальных иерархий ради достижения консенсуса в религиозной интерпретации. Они добивались разрешения созывать «ежегодные съезды мулл для единообразного разрешения могущих возникнуть новых вопросов»[542].

Эти просители не только добивались автономии и стандартизации исламских учреждений, но и предлагали способы переопределить их место в качестве мусульман в рамках более широкой имперской политики. Они призывали покончить с цензурой мусульманских книг и добивались «свободы слова и печати». Для своих улемов они просили отменить требование об изучении русского языка и исполнить давние (особенно для этого региона) просьбы о том, чтобы режим дал «нашему духовенству равные права с духовенством православным». Желание получить равные права с церковью отразилось также в их требовании, чтобы государство приостановило обращения из ислама. Мусульманские авторитеты должны были иметь право «увещевать» людей, «совращающихся из мусульманства», не менее шести месяцев. Просители настаивали, чтобы людям разрешали обращаться только после подтверждения этого «увещания». Кроме того, они требовали, чтобы мусульманам не разрешалось обращаться, когда они в меньшинстве. Другая просьба, нацеленная на выправление баланса между мусульманами и христианами, была о том, чтобы городские власти не запрещали мусульманам торговать в христианские праздники[543].

Эта группа мусульман со всеми своими требованиями религиозной автономии считала самоочевидным, что интеграция их единоверцев в такие имперские институты, как государственные школы, армия и бюрократия, будет продолжаться, хотя и с новыми законами, гарантирующими равенство и смягчение религиозных различий. Просители хотели, чтобы призывникам разрешалось давать присягу на татарском (вместо русского) и чтобы им выдавали только позволенную религией пищу. Они просили, чтобы ученикам государственных школ в младших и средних классах давалось столько же часов в неделю на изучение «закона Божьего», что и православным школьникам. Заявители не только добивались права открывать светские татароязычные школы без государственного вмешательства, но и призывали государственные власти покончить с «руссифицирующим направлением в русских школах». Они советовали отменить «все ограничения, связанные с исповеданием мусульманской религии», например процентную норму в высших учебных заведениях и на государственных должностях, а также запрет на приобретение имущества в Туркестане.

Хотя в этих и подобных петициях было очень много нового, мусульмане по-прежнему опирались на полицейскую власть режима как на незаменимую опору исламского сообщества, каким они представляли его. Они сохраняли за государством эту роль, несмотря на то что сами они и другие люди мечтали о всесторонней трансформации государственного аппарата во множестве областей жизни в разгар революционной смуты 1905–1907 гг. Ярчайший пример – просьба об официальном запрете выхода из ислама (без шестимесячного «увещания» от мусульманского религиозного деятеля). Единогласный призыв к «свободе совести и религии» объединял старообрядцев и другие раскольнические ветви православия с нехристианами – евреями, буддистами и, конечно, мусульманами. Для последних, в частности, право выйти из православия, особенно когда крещение было принудительным или обусловленным крещением предков, фигурировало как один из главных поводов для недовольства государственными чиновниками, слишком низко склонявшимися перед крестом.

Призывая к государственному посредничеству в случаях выхода из ислама, эти мусульмане стремились к равному положению с влиятельной церковной фракцией, настаивавшей на государственной защите своей религии. Они требовали у государства ограничить свободу совести для мусульман, когда эта свобода позволяла им выходить из ислама. Тем самым эти просители подставляли себя под такую же критику, что направлялась против православных иерархов, сделавших полицейское принуждение краеугольным камнем церкви. Эта симметрия выглядит тем удивительнее, если вспомнить пункты этой же оренбургской петиции, в которых предполагалась расширенная роль государства в дисциплинировании мусульманской общины и в регуляции ее морали. К пункту о продовольственном обеспечении мусульманских призывников добавлялось, что мусульман следует держать подальше от вина. В других пунктах повторялись многочисленные просьбы мусульман к правительственным чиновникам при Николае II: «Для ограждения святости семейного очага и сохранения в чистоте наших семей» просители желали, чтобы государственные власти «воспретили мусульманам открытие домов терпимости, а женщин мусульманок безусловно не допускать к занятию проституцией»[544].

В 1905 и 1906 гг. мусульмане стали значительно активнее в политике. Представители мусульманской элиты, как мужчины, так и женщины, подобно другим образованным россиянам, основывали газеты, журналы и гражданские организации для распространения образования и филантропии[545]. Известные люди собирали съезды для выработки политических требований (четвертый такой съезд прошел в 1914 г.). Делегаты, как и мусульманские просители со всех концов империи в 1905 г., требовали конституционной монархии и равноправия с христианами и другими подданными царя. Они добивались, в частности, уважения к мусульманским праздникам и публичной поддержки их школ и духовенства[546]. Они стремились реорганизовать официальные исламские иерархии, в частности основать муфтият для туркестанских мусульман, и предлагали, чтобы каждого муфтия выбирали голосованием всей общины на пятилетний срок. Следовало учредить новую верховную должность – раис аль-улама, который контролировал бы их всех как высший представитель российских мусульман с правом доклада напрямую царю[547].

Мусульманам не удалось заручиться поддержкой этих реформ в Думе, которая уделила преимущественное внимание улучшению положения старообрядцев[548]. После 1909 г. церковь препятствовала планам правительства по принципиальной реформе законодательства о неправославных конфессиях. Премьер-министр Петр Столыпин, в прошлом сторонник расширения веротерпимости, провозгласил перед Думой весной 1909 г.: «Монарх, согласно нашему закону, есть защитник Православной Церкви и хранитель ее догм… [и] эти религиозные законы будут действовать в русском государстве и будут утверждены русским царем, который для более чем ста миллионов человек был, есть и будет царем православным»[549].

Несмотря на прошения мусульман, правительство стало бороться с «панисламизмом», который, по его мнению, усилился благодаря поражению от японцев. Представители Министерства внутренних дел, просвещения, юстиции и Военного министерства ухватились за мусульманские политические требования как за свидетельство «сепаратизма». В 1910 и 1913 г. они собирали специальные комиссии для обсуждения «мусульманского вопроса» и пересмотра законодательства по исламским делам. К участию в этих комиссиях пригласили миссионеров из Поволжья, которые требовали более строгого государственного контроля над мусульманскими школами и ликвидации официальных исламских иерархий[550].

Несмотря на это наступление, ОМДС по-прежнему выполняло свои функции как инструмент клерикальной дисциплины и центр исламского правового и доктринального авторитета. В 1889 г. оно контролировало 4254 прихода, где 7203 клирика обслуживали примерно 3,5 миллиона мусульман. Согласно обзору, опубликованному к столетнему юбилею учреждения, между 1836 и 1889 г. оно выдало официальные лицензии 13 927 лицам (то есть в среднем их получало примерно 263 человека в год). В 1880‐х гг. оно рассматривало около 1200 дел в год. Большинство их касалось непосредственно проверки и сертификации клириков и разрешения их конфликтов друг с другом и с непокорными прихожанами. Но оно также ежегодно разбирало от 200 до 250 тяжб о наследстве с участием клириков и мирян и около 150 дел о разводе[551].

Хотя церковь и многие губернские властные органы обратились против ОМДС, в начале ХХ в. оно фактически углубило свое влияние на жизнь мусульман на местах, опираясь на растущий бюджет и улучшенные средства коммуникации, транспорта и бюрократического делопроизводства. Клирики, связанные с ОМДС, через печатные брошюры и один журнал убеждали подвластных им улемов и мирян признавать субординацию и уважать данные государством права и обязанности лицензированных авторитетов. Возросшие возможности дисциплинировать общины мечетей и вмешиваться в их дела позволяли ОМДС вести верующих в новом направлении, подчеркивая более однородный характер интерпретации исламского права и расписания молитв и праздников, хотя оно и не смогло в полной мере принудить к исполнению своих требований[552].

Таким образом, мусульманские миряне и клирики стремились уменьшить свою зависимость от ОМДС (и аналогичных органов), но не могли полностью порвать с государством. Соглашаясь с участием государства в исламских делах, они пытались влиять на форму этого участия. Реформисты не только призывали государство к поддержке духовенства и школ, но и придавали ему решающую роль в разрешении внутриобщинных и внутрисемейных конфликтов[553]. Хотя во многих регионах значительно усилилось напряжение между местными мусульманскими общинами и государственными властями, мусульмане по-прежнему полагались на некоторые формы полицейского вмешательства.

Кое-где, возможно, это отношение усилилось из‐за раскола общин по поколенческим и идеологическим границам. Ученики медресе бунтовали против своих учителей и увлекались левым радикализмом. Как показал Дюдуаньон, мусульманские активисты избрали новой мишенью народные традиции; они выделяли праздники вроде «дня плуга» (сабантуй) и пышные свадьбы, иногда предлагая праздновать вместо этого день рождения Пророка в качестве более экономной альтернативы. Раскол между «реформистами» и их противниками увеличился, когда из‐за границы вернулись исламские ученые нового поколения (яшлар) и стали бороться со старшими имамами (и их покровителями) за должности в мечетях Поволжья. Эти конфликты, раздувавшиеся суровым тоном периодической печати, обострились после 1910 г., когда мусульман исключили из имперской парламентской системы[554].

Однако мусульмане не были готовы отказаться от государства как потенциального союзника в деле утверждения исламской ортодоксии и дисциплинирования общины. К царским властям обращались даже такие активисты, как Габига Валиуллина, вдова сельского муллы из Казанской губернии. В прошении, поданном в 1910 г., она указывала, что после смерти мужа в 1897 г. она бесплатно преподавала религию 25–30 мусульманским девочкам у себя на дому. Но местный указной мулла обратился в полицию, чтобы та приказала Валиуллиной прекратить уроки, потому что, по ее словам, из‐за этих уроков мулла лишился платы за обучение от родителей девочек. Она просила, чтобы государство дало ей возможность продолжать свою деятельность и защитило от жадного муллы[555].

Кроме того, после 1905 г. царские власти и мусульмане имели новые мотивы для стремления к взаимному приспособлению. В 1910 г. Столыпин как министр внутренних дел и председатель Государственного совета побуждал чиновников разыскивать турецких эмиссаров, ищущих поддержки для «единства всего мусульманского мира», отмечая в особенности угрозу «татарско-мусульманского движения» и его «центра» на Волге. Муллы научились использовать в своих интересах эту озабоченность властей революцией и панисламизмом. Многие выставляли своих врагов революционерами, обеспечивая полицию доносами, влекущими за собой преследование и закрытие горстки реформистских медресе[556]. Вопреки неконкретным призывам основать империю на национальном фундаменте, ни церковь, ни чиновники какого-либо министерства никогда не приобретали полного контроля над царской политикой.

Геополитические соображения постоянно влияли на то, как царская элита управляла внутренней политикой. Даже война 1877–1878 гг. с Османской империей и связанные с ней восстания мусульман на Северном Кавказе не привели к перевороту в умах чиновников, которые в такое время ломали головы над более общими проблемами управления империей. В 1878 г. князь Д. И. Святополк-Мирский писал в контексте кавказских проблем: «Факт победы над Турцией не должен служить препятствием к установлению нашей дружбы с мусульманством» и добавлял: «Мы должны являться в Азии в качестве защитников туземного населения от английского господства». В 1900 г. министр финансов Сергей Витте в ответ на предложения урезать права мусульман после Андижанского восстания в Ферганской долине напомнил своим коллегам: «Наша внутренняя политика по мусульманскому вопросу является важным фактором политики внешней». Подчеркивая культурное разнообразие мусульманских подданных и их территориальное распространение, он называл нереалистичными любые разговоры о «каком-нибудь религиозно-политическом единении между ними» и добавлял, что «мусульманский Восток» все более становится объектом интереса – и конкуренции – среди «культурных народов Европы», особенно немцев.

Российский посол в Стамбуле с такой же тревогой докладывал о межминистерских дискуссиях на тему ислама. Николай Валерьевич Чарыков указывал на международные последствия политики России. Посол привлекал внимание к разнообразным заговорам за кулисами таких движений, как панисламизм. Он считал последний феноменом, за которым стоят сионисты, сосредоточивающие под турецкой эгидой «еврейскую ненависть к России и западноевропейский социализм и анархизм»[557]. Чарыков, критик исламского «фанатизма», тем не менее продолжал обвинять немцев и японцев в том, что они тоже поддерживают эту силу, враждебную не только России, но и Британии и Франции. Добавляя к этому коктейлю расовый элемент, посол предлагал, чтобы «христианские государства» оградили себя от «желтой опасности» с Востока, обеспечив «содействие своих белых, хотя и мусульманских собратьев, имеющих общие с ними, глубокие расовые и вероисповедные корни». Таким образом, царское государство должно было по-прежнему заботиться о том, чтобы новые административные меры «не создали между христианами и мусульманами непримиримой вражды и непроходимой пропасти»[558].

Эти защитные меры существовали не только в теории. Как писал из Тегерана Е. В. Саблин, для царских чиновников, контролировавших приобретение земли и расселение около трех тысяч колонистов в северной Персии накануне Первой мировой войны, ссылки на религиозный авторитет играли решающую роль, потому что «единственный и естественный закон страны шариат, весьма нам благоприятен, в особенности, если при совершении договоров все требуемые шариатом формальности будут соблюдены». Мусульмане имели аналогичные мотивы делать карьеру внутри империи в мирное время, хотя некоторые начали искать альтернативы за границей – в Токио или Стамбуле. Один молодой проповедник учил свою паству в проповеди, сданной в печать в 1908 г., что обязанность мигрировать на мусульманскую территорию (совершить хиджру) можно понимать и в таком смысле, что ее можно исполнить внутри страны: «Мы не вынуждены переезжать из городов отечества». Он добавлял: «Для нас необходима другая хиджра, от ревности и вражды до… любящей привязанности, от уклонения и несправедливости до верности и справедливости, от пренебрежения и лени к усилиям и стремлениям. …[и] от рассеивания к единству». Даже в контексте Балканских войн 1912–1913 гг. мусульманские элиты отрицали, что имела место «война между „крестом“ и „полумесяцем“»[559].

Лояльность империи не означала, что мусульмане оставили надежды на получение полноправного гражданства в реформированной России. Они по-прежнему протестовали против изменений в уголовном и гражданском кодексе, противоречивших мусульманским политическим запросам. Поставленный либералами вопрос о том, должны ли будут мусульмане отказаться от шариата (в вопросах наследования, брака и развода) в пользу единого гражданского кодекса, вызывал у мусульман скептицизм. Некоторые мусульмане стали социалистами и либеральными конституционалистами. Но гораздо большее их число отвергали секулярные альтернативы традиционной правовой и институциональной системе, которая поддерживала и мусульманские общины, и имперские иерархии. Мусульмане добивались у режима равноправия и более широкой веротерпимости, но для большинства общин империи по-прежнему главную роль в исламе играла царская власть. Многое разделяло мусульманских активистов и полицию, но в последние годы царской власти они совместно работали против возможности реализации свободы совести. Разнообразные мусульманские общины по-прежнему были встроены в империю, основанную на религиозной дисциплине для всех царских чад, и содействовали ее стабильности.