Главная героиня романа питерская журналистка-неудачница Настя Прокофьева неожиданно для себя становится участницей криминальных событий, которые кардинальным образом меняют всю ее жизнь. Теперь она не сторонний наблюдатель, но жертва и одновременно мститель…
1.0 — создание
В клубе «Gardevias» в центре Санкт-Петербурга шла презентация альбома-трибьюта недавно распавшегося этно-арт-рок коллектива «Византия». Концерт был приурочен к годовщине смерти создателя «Византии» аккордеониста Сергея Голиарда, долгое время выступавшего в широко известной группе «Затока». Бессменный лидер «Затоки» Даниил Петухов разогнал половину старого состава музыкантов, способных, как он выразился в одном интервью, на собственные открытия. Среди изгнанных был и Голиард, и в самом деле сумевший создать толковый музыкальный проект.
Журналистка Настя Прокофьева вслушалась в знакомую мелодию и улыбнулась, вспомнив, как она брала интервью у «византийцев» восемь лет назад. В отличие от Петухова, мнившего себя духовным отцом Петербурга, у этих ребят не было и намека на заносчивость. Они были просты в общении и искренне любили музыку, в которой неустанно экспериментировали, пытаясь найти свое, единственно верное звучание. Как выразился тогда Сергей:
— Я всего лишь скрипка в руках духа, диктующего мне эти ноты, в которых слышится зов мирового пространства.
Настя брала интервью по заданию довольно крупного молодежного журнала, но обстоятельства изменились, и она опубликовала его в мелкой московской газетенке, где работала ее подруга Элла Михайлова, Элка из Сыктывкара — комиссар в юбке. Приехав в Москву и не поступив в выбранный ею вуз, она познакомилась на улице с фотографом из коммунистической газеты и осталась у него жить, а затем устроилась на работу в то же издание, в котором работал и ее гражданский муж. Она вела там рубрику «Красный репортер», а по вечерам бегала на концерты «Затоки», «Византии» и прочих петербургских рок-групп, гастролировавших в столице.
Концерт закончился, но Насте все еще не хотелось покидать место, где звучала эта чарующая музыка. Она словно боялась спугнуть саму себя, обретшую возвышенное состояние духа. И ей совершенно не хотелось возвращаться к обыденной суете и повседневному трепу. Настя Прокофьева вдруг ощутила усталость и нежелание заниматься в жизни тем, что давно уже ей опостылело. Публика потянулась к бару заказывать спиртные напитки, а журналистка, постояв еще некоторое время возле сцены, где музыканты убирали инструменты, собралась с духом и направилась к выходу. «Великое недолговечно, — вспомнилась ей фраза из кинофильма Андрея Тарковского «Ностальгия», — лишь малое имеет продолжение».
В тот самый момент, когда журналистка Настя Прокофьева вышла на улицу из клуба «Gardevias», на аэродроме в Пулково приземлился самолет спецрейса «Прага — Санкт-Петербург». Из салона самолета вместе с другими пассажирами вышел широкоплечий грузный человек в черном плаще. Этот человек, за которым неотступно следовали два телохранителя, быстро пересек зал аэропорта и сел в черный бронированный автомобиль.
Как только черный человек захлопнул за собой дверь, машина тронулась в путь. В кармане пиджака этого человека лежал камень, имевший историю почти в две тысячи лет. Где-то там, где решается судьба, круг замкнулся. И прошлое встретилось, скрестилось и сплелось с настоящим…
Рассеянно глядя в окно на покосившуюся крышу соседнего дома, Лаурета де Мазаурик думала о своем единственном сыне Себастьяне, которому она еще с отрочества предназначила службу в командорстве рыцарей духовного ордена Храма. Лаурета, как и многие другие жители христианизированного Юга Франции, наивно верила в то, что, отдавая самое дорогое ордену, она тем самым завоевывает расположение самого Иисуса Христа, благодаря чему его верные слуги рыцари-храмовники не оставят ее в беде ни при каких обстоятельствах.
У этих же «слуг» был свой корыстный расчет, была своя финансовая политика. Учрежденные ими командорства располагались на основных путях паломничества в средневековой Европе, одни из которых вели через порты Венеции и Марселя в Иерусалим, к Гробу Господню, а другие — в испанский город Сантьяго-де-Компостелла, где хранились мощи апостола Иакова. Путь в Сантьяго-де-Компостелла пролегал через земли южной Франции, которые назывались тогда Лангедоком. Там, в Лангедоке, недалеко от города Альби и находилось имение Лауреты и ее покойного уже супруга Жерара де Мазаурика.
Организованный по принципу дорожной полиции, призванной охранять паломников во время их путешествий на Ближний Восток, орден тамплиеров очень скоро показал всему миру, как можно делать деньги в буквальном смысле из ничего.
За охрану и сопровождение грузов по дорогам с Востока на Запад рыцари ордена Храма Соломона, названного ими так в честь разрушенного их предшественниками храма в Иерусалиме, брали определенный процент. Имущество отправлявшихся в путешествие паломников также можно было оставить в залог храмовникам, которые снабжали ссудой всех желающих посетить Святые земли. О богатствах и райских кущах Востока ходили тогда красочные легенды, и европейцы XII–XIII веков во множестве путешествовали туда и обратно.
Постепенно тамплиерами была создана мощная организация, опутавшая как сетью своими командор-ствами всю Европу и ставшая впоследствии прообразом современной банковской системы. Рыцари Храма первыми в средневековой Европе ввели понятие чека. Отправляясь в паломничество из одного города, обладатель такого документа, оставив свои драгоценности или земли в залог тамплиерам, мог получить необходимую ему сумму в другом городе, где также располагалось их командорство. Иногда это происходило уже на Востоке, где тамплиеры тоже имели свои представительства.
Путешествие, как правило, занимало несколько лет. Вернувшись же на родину после длительных странствий, паломник отдавал ордену взятую им сумму денег в обмен на залог. Доходы, полученные от использования залога, рыцарями Храма утаивались. Духовно-рыцарский орден богател также за счет безвозмездных пожертвований как от дворян, так и от людей низкого сословия — купцов и ремесленников, даривших тамплиерам дома, лавки, угодья.
Лаурета де Мазаурик, искренне веровавшая католичка, после смерти мужа решила довериться Богу и, следуя совету священника, целиком передала управление своими землями рыцарско-монашескому ордену.
— Я — женщина, — думала Лаурета. — И я не могу знать доподлинно, что хочет от меня Бог. Его слуги разбираются в жизни лучше меня. Они умнее меня и знают пути Господни. Наверное, я поступаю правильно. В день Страшного суда мне это зачтется, и Господь меня не забудет и спасет.
Сын Лауреты де Мазаурик Себастьян, возможно, предпочел бы рыцарским доспехам нечто другое, но, поскольку его судьба была уже заранее предрешена, достигнув надлежащего возраста, подтвердил свое согласие присоединиться к тамплиерам, уважив тем самым волю матушки. Пожив некоторое время после отбытия сына на службу одна в своем доме возле Альби, Лаурета в конце концов не выдержала одиночества и переехала к брату в Безье, где и пребывала в стенах его дома в думах о сыне.
В 1202 году Римским Папой был объявлен очередной крестовый поход на Ближний Восток. Вместе с другими французскими рыцарями туда отправился любимый и единственный сын Лауреты Себастьян, и вот шел уже второй год, как от него не было вестей.
— О, Боже, благодарю Тебя за то, что Ты позволил моему сыну припасть к месту, где ступала нога сына Твоего Иисуса Христа, — прошептала Лаурета, став на колени перед святым распятием, висевшим у нее в спальне. — Благодарю Тебя, и прошу благословить его благополучное пребывание на Святой земле… — Она сложила ладони под подбородком, устремила взгляд кверху и прочитала каноническую молитву, завершив ее словами: — Во имя Отца, и Сына, и Святого духа. Аминь.
Лик женщины был светел и ясен. Она представляла себе сына в святой Палестине и городе Иерусалиме, которых никогда не видела, но о которых много слышала от паломников, нередко проходивших через Безье. Ей воображению рисовались величественные картины борьбы Себастьяна с сарацинами и победы над ними под флагом с восьмиконечным крестом, таким же, какой рисовали на своем облачении крестоносцы.
А тем временем Себастьян, вопреки представлениям простодушной Лауреты, вместе с товарищами дрался не с сарацинами, а с единоверцами — православными христианами.
Такого поворота событий, какой совершился по прибытии Себастьяна де Мазаурика и других французских крестоносцев в Венецию для того, чтобы отплыть в Египет, который планировалось использовать как плацдарм для нападения на Палестину, никто не ожидал. Веницианцы подрядились доставить французских крестоносцев по морю к берегам Святой земли. Но поскольку вместо тридцати тысяч рыцарей для участия в крестовом походе в Венецию прибыло вдвое меньше, крестоносцы по причине своей малочисленности оказались не в состоянии оплатить корабли и провиант. Тогда крестоносцам была предложена коммерческая сделка. Вместо платы они должны были помочь венецианцам уничтожить их экономического соперника, портовый город Задар, расположенный на территории современной Хорватии, которая тогда называлась Далмацией.
Крестовый поход в Палестину находился под угрозой срыва, и воины Христовы согласились помочь в штурме и разграблении христианского Задара. На глазах Себастьяна вместо мусульманской крови сарацин лилась христианская кровь хорватов, и Себастьян деятельно в этом участвовал. Ему, как и всем прочим крестоносцам, очень хотелось попасть в Святую землю, легендами о которой полнился весь Лангедок, и этим желанием он оправдывал для себя участие в грязном деле разграбления Задара.
Перезимовать пришлось в Далмации, и Себастьян, томимый скукой и тоской по родине, впал в грех, увлекшись сероглазой славянкой Миленой.
«В конце концов, — думал он, — выбор за меня совершила моя матушка, и Господь меня простит, поскольку знает, что в мыслях у меня ничего плохого не было. Ведь поговаривают, что и сам Иисус Христос не чурался прелестей грешницы Марии Магдалины».
Ересь катаров была широко распространена в Лангедоке, где Себастьян провел детство. И до его ушей не могли не дойти катарские легенды о рождении от Христа детей Марией Магдалиной, которая, якобы переправившись из иудейской Галилеи в Марсель и поселившись во французской Галлии, соседствовавшей с Лангедоком, принесла на родину рыцаря де Мазаурика кровь Христа. Себастьян и верил и не верил этим легендам, но, как и многие, считал, что дыма без огня не бывает.
К тому же Себастьян за время пребывания в ордене тамплиеров был свидетелем разного рода телесных непотребств его рыцарей, по сравнению с которыми его связь с этой славянской девушкой выглядела не более чем проступком. Его молодое тело дышало жаждой жизни и так же, как у многих тамплиеров, рвалось из пут воздержания и ночью, и днем.
Надо сказать, что в ордене строжайше запрещалось плотское общение с женщиной, но если возникало сильное желание, рыцарям-монахам, чтобы унять его, не воспрещалось совокупляться друг с другом. И Себастьян однажды видел, как Великий магистр использовал юного брата Пейре три раза за ночь. Рыцарь де Мазаурик при этом прятался за ширмой в келье своего товарища, откуда он не успел выйти, когда туда заглянул магистр. Секс Пейре по принуждению с магистром был не менее отвратительным, чем сношения рыцарей с животными, чему также неоднократно был свидетелем Себастьян.
Душа Себастьяна отвергала срамные действа сотоварищей и напротив тянулась ко всему, что было связано с нормальными отношениями с женщиной. Он вырос в краю, где трубадуры воспевали куртуазную любовь к замужним дамам, а рыцари посвящали им свои подвиги, славя их имена. Себастьян наизусть помнил некоторые кансоны трубадуров Гильема Аквитанского и Бертрана де Борна, и сам пробовал себя в сочинительстве любовных песен. Особо обожал он поэму «Фламенка», по сюжету которой главный герой рыцарь Гильем для того, чтобы иметь возможность лицезреть обнаженной свою возлюбленную Фламенку, прорыл подземный ход из гостиницы, где он жил, к бане, в которую ходила дама его сердца. Эротика текста пленяла его своим очарованием, и Себастьян нередко предавался грезам о женщине. Теперь же строки любимого текста «Фламенки» ассоциировались у него с конкретным образом сероглазой Милены. И думать о ней ему было намного приятнее, чем наблюдать за мастурбацией или содомией братьев-тамплиеров.
Но зима скоро прошла, и встречи со славянской Фламенкой прервались. Вместо завоевания Египта крестоносцам снова предложили поучаствовать в коммерческом предприятии по восстановлению на троне низложенного Византийского императора, который попросил о помощи, суля за нее большое вознаграждение. И тамплиеры, среди которых был и Себастьян, так и не достигнув Иерусалима, с благословения Римского Папы, заинтересованного в ослаблении православного государства, направились на штурм всеславной столицы Византии города Константинополя. С лета по апрель следующего 1204 года в Константинополе шла борьба за власть, и крестоносцы, так и не получив обещанных денег ни от восстановленного у власти императора, ни от сменившего его преемника, вынуждены были прозябать под стенами великого города.
Взору юного рыцаря де Мазаурика во всем своем великолепии предстала византийская столица. Он восхищался ее храмами и церковным убранством, возвышенной архитектурой дворцов, изысканными нарядами и укладом жизни. Теперь Себастьяну его малая родина казалась отсталой провинцией, где даже главные города не могли сравниться с рядовыми селениями великой Византии, преемницы Римской империи. Он никогда не видел ни таких фресок, ни таких изысканных орнаментов, которыми поражали его взор здания Константинополя.
Но и роскоши Константинополя удивляться Себастьяну долго не пришлось. Святое воинство, выступавшее под именем Христа, вскоре вступило в конфликт с взбунтовавшимся местным населением, не желавшим платить повышенные налоги, чтобы содержать крестоносцев. 12 апреля 1204 года крестоносцы штурмом взяли Константинополь и предали его святыни и памятники разрушению. Такого вандализма, с которым рушилось все то великолепие, которое он мог наблюдать в столице Византии, бедный рыцарь из Окситании еще не встречал. На его глазах гибла красота, которой он еще совсем недавно так восхищался. И теперь он сам вынужден был участвовать в ее уничтожении, выполняя воинские распоряжения.
Когда бои продвинулись до собора Святой Софии, где содержались христианские реликвии, перевезенные когда-то римскими императорами из Иерусалимского храма, рыцарь де Мазаурик ворвался в хранилище. Там под стеклом на расшитой золотой нитью серебристого цвета подушечке лежало копье Лонгина, которым, по легенде, римский легионер проткнул между ребер тело Иисуса Христа. Рядом в алмазном обрамлении покоились остатки креста, с которого сняли Иисуса, и гвозди, которыми его к кресту прибили, а также хрустальный сосуд, где якобы хранилась его кровь. Внимание рыцаря из Окситании, растерявшегося при виде этих бесценных реликвий, привлекла чаша, из которой, по легенде, Иисус пил во время Тайной вечери накануне Пасхи. Сине-зеленый камень, который украшал эту чашу, приковал к себе взор Себастьяна и вынудил его действовать. Секундой позже чаша нырнула в поясную сумку рыцаря де Мазаурика.
Еще через пару часов, когда окончился бой, и другие христианские реликвии оказались в руках у крестоносцев, чтобы позже всплыть уже в Западной Европе. После дикого разгрома, устроенного крестоносцами в Константинополе, Византия уже не смогла оправиться. Многие памятники античного искусства исчезли навсегда. Часть населения погибла, храмы были разрушены. На обломках Византийской империи позднее было создано государство крестоносцев. Полвека спустя византийцы с помощью турок снова отвоевали Константинополь, а в XV веке Византия исчезла как государство уже навсегда.
Но это была уже другая эпоха, в которой место старой Римской империи прочно заняла новая Священная Римская империя с германским ядром, вокруг которого объединились земли Чехии, Италии, Швейцарии, Нидерландов и Бельгии.
Себастьян де Мазаурик, вернувшись после позорного четвертого крестового похода к матери в Лангедок, примкнул к катарам, которые видели в католической церкви, грабившей местное население, заклятого врага. Будучи дуалистами, катары приписывали все мирские установления, связанные с угнетением человеческой воли, Сатане, который возымел власть в душах людей на земле, а истинным Богом считали Любовь, которая обреталась в чистых, незамутненных ложью, межлюдских отношениях.
Такие взгляды на мир были Себастьяну по душе. Они были гармоничными, не принуждали его к разладу с самим собой. Себастьяну грели душу также воспоминания о славянской красавице Милене. Память о ней жила в его сердце. И он, наверное, был бы счастлив, если бы узнал, что у нее в Далмации родился от него сын.
Чаша, которая он вывез из оккупированного крестоносцами Константинополя, была передана им на хранение общине катаров. Себе он оставил только камень, который, словно нарочно, откололся от нее при переезде из Константинополя в родной Лангедок. Он носил его как талисман из Святой земли в кожаном мешочке на шее и завещал своему слуге Морису передать камень катарам в случае его смерти.
Спустя пять лет после разграбления Константинополя Папа Римский объявил очередной крестовый поход, теперь уже против непокорных еретиков Лангедока, не желавших подчиниться церковникам и французской короне. Поводом послужило убийство в Лангедоке папского прелата.
Было жаркое лето 1209 года, когда крестоносцы подступили к городу Безье и потребовали, чтобы все католики покинули город. После того, как горожане не подчинились, город был взят штурмом и отдан на разграбление. Кровь в Безье лилась рекой. Папские крестоносцы вырезали всех подряд от мала до велика, не глядя ни на пол, ни на возраст. И делали это они по прямому распоряжению папского ставленника Арнольда Амори, курировавшего крестовый поход, который на вопрос рыцарей, как отличить католиков от катаров, спокойно ответил:
— Убивайте всех. Господь признает своих.
Последними словами Себастьяна, который упал пронзенный копьем крестоносца, были:
— Вот и все. Оказывается, умирать не страшно… А я думал…
Копье прошло возле самого сердца, обильно окропив кровью благородного рыцаря Лангедока камень, который висел у него на шее. Рядом с господином лежал его слуга, кровь из расколотой головы которого струилась подобно водам протекавшей через Безье реки Орб.
После жестокой резни в городе Безье еще долго бесчинствовали бродяги и нищие, грабя дома и выворачивая карманы благородных сеньоров, валявшихся на улицах в лужах засохшей крови. Один из этих бродяг по прозвищу Роже Косой добрался до тела Себастьяна и завладел драгоценным камнем.
Роже Косой погиб от руки таких же, как он, нищих и попрошаек, которые в драке на площади в Монпелье, девять месяцев спустя после описанных событий, распороли ему живот. Кровь снова залила камень, зашитый у бродяги Роже в штанах. Эту драгоценность обнаружила прачка Аурелия, жившая в доме неподалеку от площади, которая стянула с бродяги штаны, чтобы перешить их на портки детям.
Аурелия отнесла камень в лавку к старьевщику Исааку, запросив за него несколько золотых монет. Прижимистый Исаак, разумеется, тут же сбил цену, однако Аурелия осталась довольной и теми крохами, которые ей столь неожиданно перепали. Так в первый раз за историю своего существования сине-зеленый камень, украшавший некогда легендарную чашу, стал объектом купли-продажи.
После этого камню пришлось пролежать около двадцати лет в земле, закопанным во дворе дома еврея-старьевщика. Времена были неспокойные. В Лангедоке все еще истребляли еретиков, то и дело бунтовавших в городах и селениях. И Исаак решил выждать время, закопав свое столь нечаянно свалившееся на голову богатство в землю.
А в Окситании набирала силу инквизиция. Крестоносцы с их военным разбоем отошли на задний план. Теперь еретиками занимались братья-инквизиторы из ордена доминиканцев, которые с замечательным усердием отправляли их на костер в Альби, Тулузе, Нарбонне. Одним из последних оплотов катаров была крепость Монсегюр, где и хранилась чаша, вывезенная катарами из Безье накануне гибели этого города.
В 1244 году, когда Монсегюр пал, а всех его жителей сожгли, чаша отправилась в путешествие по Европе вместе с бродячими музыкантами и жонглерами, которым ее передали на хранение катары Монсегюра. Возглавлял труппу Николя Аверони, бедный сочинитель серенад и сервентов.
Камень же к тому времени был уже извлечен из-под земли и продан проезжему купцу Геральду, направлявшемуся из Барселоны через Монпелье в Париж.
Исаак получил за этот камень достойную плату, но деньги не пошли ему впрок. Его зарезали грабители в собственном доме, а все золото, конечно же, пошло прахом.
Новый обладатель камня не продал его, а подарил факультету искусств Парижского университета, где учился его сын Аймерик.
О происхождении реликвии догадались только более чем полвека спустя, когда студентам и преподавателям университета стали доступны рисунки византийских художников, на которых в цвете изображалась та самая чаша с глазоподобным сине-зеленым камнем.
Еще некоторое время камень лежал в университетском музее минералов, а затем студент Эрик Флефри украл его для своей возлюбленной Жеральдин Брейтон. Поклонник творчества средневековых поэтов Вольфрама фон Эшенбаха и Кретьена де Труа, сочинивших легенду о Граале, он почти поверил в волшебные свойства этого камня, способного, согласно легенде, лечить любые болезни.
Дело в том, что любимую матушку Жеральдин мучили сильные головные боли, она чахла прямо на глазах, и поскольку медицина XIII века не продвинулась дальше применения пиявок и кровопускания, бедная женщина пребывала в отчаянии, надеясь только на чудо. Это чудо, по мнению Эрика, и должен был явить Грааль.
Но камню так и не суждено было попасть в дом мадам Брейтон на бульваре Сан-Мишель. Эрика Флефри, студента факультета искусств, на перекрестке улиц сбила мчавшаяся невесть куда карета. Он ударился головой о мостовую и тут же испустил дух. Камень украл некий Клод Балле, который нагнулся над распластанным на мостовой Эриком, заметив у него в руке что-то блестящее.
В тот же вечер Клод Балле отправился на Монмартр, где его приняла в свои объятия куртизанка Жозетта Декруа, которая и получила красивый камешек в качестве платы за свои услуги.
Малышка Жозетта сразу смекнула, что доставшаяся ей драгоценность поможет ей выпутаться из того дерьма, в котором она пребывала, каждый день продавая свое тело за гроши. И фламандский нюх ее не подвел. Вернувшись, некоторое время спустя, из Парижа в родной город Брюгге Жозетта продала камешек пражскому купцу, который дал ей за него хорошие деньги. Бывшая куртизанка купила себе домик и открыла лавку по продаже разного снадобья. Никто больше не называл ее малышкой, и она почувствовала себя настоящей госпожой, когда женила на себе лавочника из Брюгге, что позволило им объединить их маленькие капиталы.
О Граале вновь вспомнили в эпоху чешского короля и императора Священной Римской империи Карла IV Люксембурга, деятельность которого во многом определила в XIV веке расцвет чешской культуры и государственности. Чех по матери, Карл Люксембург, в отличие от отца Яна Люксембурга, предпочитавшего Чехии Францию и путешествия по другим странам, любил Чехию и сделал все возможное, чтобы его правление способствовало ее экономическому и политическому подъему. В Праге был открыт университет и началось строительство комплекса Новый град. В тридцати километрах от Праги, на скалистом берегу реки Бероунки был построен замок Карлштейн, что в переводе с немецкого означает «Карлов камень». Там король-патриот разместил сокровища Священной Римской империи, королевские регалии и христианские реликвии, которые он собирал по всему миру.
С Францией Карла IV связывали тесные родственные связи. Его родная тетка, сестра Яна Люксембурга, была супругой брата французского короля, и сам Карл много времени в детстве проводил в Париже. Поэтому не было ничего удивительного в том, что французский король подарил Карлу IV два терна из венца Христова, которые хранились в церкви Сан-Шапель в Париже. В Мантуе в монастыре бенедиктинцев чешский король приобрел губку, которой смачивали губы висящего на кресте Иисуса, а также большой обломок этого самого креста с отверстиями от гвоздей. А копье Лонгина перешло к нему от прежних императоров, должность которых в Священной Римской империи, объединившей много земель, была выборной.
Впрочем, никому доподлинно не было известно, то ли это копье, которым пронзили тело Христа. Дело в том, что в средневековой Европе в те времена любая христианская реликвия ценилась дороже золота. И предметов, имитирующих подлинные христианские реликвии, по всей Европе расплодилось немало. Но Карл IV не жалел ни денег, ни времени на то, чтобы отыскать и собрать в одном месте все, что считал важным и нужным.
Не хватало той самой чаши, которую средневековые поэты назвали Граалем и которая хранилась ранее в соборе Святой Софии в Константинополе. И Карл IV разослал гонцов по всей империи, суля тому, кто найдет и принесет ему Грааль, огромное вознаграждение.
И чаша, действительно, вскоре нашлась. Ее привез из Амстердама потомок той самой семьи жонглеров-музыкантов, происходивших от южнофранцузских катаров. Камень, украшавший когда-то чашу, нашелся еще ближе, в самой Чехии. Он осел у одного пражского бюргера, который и принес его на показ сначала в университет, а потом в королевский дворец. Король, действительно, сдержал свое обещание и щедро вознаградил всех, кто доставил ему детали реликвии.
Теперь желанный им Грааль был в его руках. Камень, который когда-то носил в качестве талисмана окситанский рыцарь Себастьян де Мазаурик, снова соединился с чашей. Все собранные Карлом IV реликвии были размещены в капелле Святого Креста, которая находилась в Большой башне замка Карлштейн. Женщин в эту капеллу никогда не пускали, поскольку персоны женского рода в Средние века в среде католиков считались заведомо греховными существами.
Замок был построен по многоуровневому принципу. По замыслу Карла IV, видевшего в своей любимой Чехии преемницу Палестины, Карлштейн представлял собой имитацию Святой горы в Иерусалиме, по которой паломники должны были подниматься, преодолевая ярус за ярусом. На самом нижнем уровне был построен внешний двор, где слуги занимались хозяйственными работами. Там также располагалась колодезная башня, которая нависала над рекой.
В XV веке, когда чуть ли не вся Чехия поднялась на борьбу против засилья католической церкви, объявленные Папой Римским еретиками табориты осадили замок Карлштейн, в котором хранились сокровища чешской короны. На знаменах таборитов была изображена та самая чаша Священного Грааля, которую воспевал средневековый Запад. Иногда рядом с чашей можно было видеть еще и гуся в память о сожженном на костре инквизиции Яне Гусе, бывшем ректоре Пражского университета, который открыто обличал нравы развращенного всевластием духовенства, требовал реформы Церкви, выступал против немецкого засилья в Чехии.
Делом принципа для таборитов было добыть этот самый Священный Грааль, хранившийся в стенах Карлштейна, чтобы использовать его силу в своей борьбе за свободную Чехию. И они шесть месяцев стояли под замком, безуспешно пытаясь сокрушить его стены каменными ядрами. Когда табориты сняли осаду Карлштейна, мало кто знал, что в последний момент слуге бургграфа замка Мирко Татичку все-таки удалось передать им Грааль.
Еще в детстве, лазая с собакой по окрестностям замка, Мирко обнаружил заброшенный подземный ход, выводивший из башни к реке, и никому об этом не сказал. Когда начались гуситские волнения, он, который как и многие другие чехи ненавидел церковников и немцев, решился выкрасть заветную чашу из капеллы Святого Креста.
Мирко верил, что чаша поможет его народу победить, и не побоялся рискнуть ради этого своей жизнью. Его смертельно ранили выстрелом сверху солдаты, которые обороняли замок. Но чашу Мирко все-таки передал одному из таборитов, хотя так и не успел ничего рассказать о тайном подземном ходе, который мог открыть гуситам дорогу в замок.
Табориты отступили, так и не захватив замок, но с чашей. И еще двенадцать лет они стойко сопротивлялись врагу, пока не были разгромлены под местечком Липаны на севере Чехии. После поражения в этой битве отряд таборитов под руководством гетмана Яна Рогача из Дубы еще удерживал несколько месяцев крепость Сион недалеко от Липан, отражая атаки противника. Когда Рогачу стало ясно, что больше держать осаду крепость не сможет, он приказал табориту Томашу Желенке спрятать Грааль, зарыв его в землю под стенами крепости, что тот и исполнил. После того, как крепость пала, Рогача и других захваченных в плен таборитов привезли в Прагу и казнили. Томаш Желенка погиб в бою. А часть таборитов отошла в Словакию, где поддержала восстание тамошних крестьян.
Много позже, уже в социалистической Чехословакии, на месте разрушенной крепости Сион проводились археологические раскопки. В составе экспедиции был и очевидец событий весны 1968 года студент Ярослав Муриц. Он хорошо помнил, как советские танки шли по Праге, где мирное население выступало с демонстрациями протеста против введения советских войск. Он помнил, как вместе с мамой и маленькой сестрой попал под разгон этой самой демонстрации, и мать погибла под дубинками чешских полицейских, прикрывая дочь. И Ярослав люто ненавидел не только СССР, но и покорное ему чешское правительство. Возможно именно это обстоятельство коренным образом повлияло на весь ход дальнейших событий.
Окончив исторический факультет Карлова университета в Праге, Ярослав Муриц устроился на работу в Институт археологии. Он женился по страстной любви на однокурснице, но с течением лет любовь остыла, появилось четкое осознание того, что они с женой совершенно разные и, более того, чуждые друг другу люди. Михаэла Мурицова вместе сыном Яном после развода переехала в Карловы Вары, где вновь вышла замуж.
Муриц-младший на дух не переносил своего отчима и коротал время между Карловыми Варами и Прагой, нередко наведываясь к отцу. Вот и сейчас он пришел к нему на улицу Желевского, намереваясь задержаться у него на несколько дней. Яну было двадцать лет, и он только что окончил профессиональную школу. В этой школе он основательно подсел на наркотики, о чем отец только догадывался. Ярослав, впрочем, предпочитал делать вид, что ничего не замечает, когда искоса бросал взгляд на синюшную физиономию своего отпрыска. Он полагал, что во всем виновата Михаэла, лишившая его возможности ежедневно видеть и воспитывать сына, за которым и сама должна была неусыпно следить.
А Ян, кое-как поддерживая разговор с отцом, трепетал в жутком нетерпении. Ему позарез нужны были деньги, поскольку тот дилер наркотиков, который еще совсем недавно безропотно прощал ему все долги, вдруг поставил его на счетчик, теперь на кону стояла жизнь, которая ему еще была не безразлична. Ян знал, что в шкафу у отца хранится какая-то старинная ваза, о которой он почти ничего не знал, но полагал, что за нее можно выручить немалые деньги.
«Если ее продать, — думал Ян, — можно не только рассчитаться с долгами, но еще и покайфовать, было бы желание».
— А помнишь, ты как-то рассказывал, как привез из экспедиции какую-то вазу? — спросил он у отца, который сосредоточенно набивал трубку табаком, не поднимая глаз на сына.
— Да, из раскопок возле Кутной горы, на месте Сиона, а что? — ответил Ярослав.
— А почему ты не сдал это барахло вместе со всем прочим хламом в музей? — продолжил расспросы сын.
Ярослав задумчиво затянулся табачным дымом, вспоминая, как тогда, когда все его коллеги ушли на обед, он остался на месте раскопок и случайно обнаружил нацарапанный на одном из камней крестик. Что-то подсказывало Мурицу, что под этим камнем таится нечто весьма значительное. И это нечто, словно диктуя ему свою волю, заставило его вернуться в раскоп в выходной день, когда там никого не было. Под меченым камнем он обнаружил тот самый предмет, который его сын назвал вазой.
— Ты знаешь, — пробурчал Ярослав, — я решил, что эти чертовы мокрицы не достойны того, чтобы владеть этим сокровищем.
У Мурица-младшего загорелись глаза.
— Сокровищем? — переспросил он, стараясь не выдать свой интерес. — И что же ценного в этом хламе? Извини, конечно, если я задеваю твои чувства, может, я чего-то не понимаю.
— Да, ты не понимаешь, — ответил Ярослав. — Эта, как ты говоришь, ваза относится к эпохе как минимум Карла IV. Четырнадцатый век.
— И что? — продолжил допытываться Ян.
— А то, что если это, действительно, Грааль, то эти грязные свиньи-коммунисты, которые были тогда у власти, просто недостойны были им владеть, — раздраженно фыркнул отец.
— А сейчас чего бы тебе ее не сдать капиталистам или кто там сейчас сидит на троне? Власть же сменилась, — продолжал расспрашивать отца Ян.
— А эти уроды тоже ее недостойны. Предали все идеалы 68 года. И жрут сейчас дерьмо, принимая американские и западные подачки, — злобно пыхнув трубкой, ответил Муриц-старший.
После этого Ян перевел разговор на иное, вспомнив некоторые смешные события из своего детства.
Когда отца не было дома, он открыл заветный шкафчик и попросту стащил ту штуковину, о которой шла речь.
«Черт с ним, с отцом, и с его идеалами, — думал Ян. — Я и без него обойдусь».
Первым, к кому он обратился за советом, был его приятель Ирка.
— Не-е-е, — сказал Ирка, — к специалистам нельзя, сходу изымут и отдадут государству в музей. А тебе влепят штраф за попытку укрывательства исторического материала. Да и папочке твоему, если ты расколешься, придется повертеться на раскаленной сковороде. Где взял, мол… а? Что скажешь?
— Я не расколюсь, — ответил Ян.
— Я не о том. По-хитрому надо.
— А как?
— Спустим вазу по частям. Расплавим ее. Она же, вроде, из серебра. А камень выколупаем.
— А потом?
— Потом серебро продадим ювелиру. Слиток ведь не проследишь. А камень… есть у меня на примете один человек.
— Что за человек?
— Да, один новый русский, я тебя с ним познакомлю, у него дом в Карловых Варах.
— Богатый?
— Я думаю, да…
— А ты его откуда знаешь?
— Да я ж к нему из «Эскорта» девочек провожаю на дом.
Приятель Яна Мурица, Иржи Седличек, работал по найму в пражском ночном клубе, принадлежавшем компании «Эскорт», которая поставляла девушек как для сопровождения клиента, так и для совместного с ним времяпровождения в ночное время суток. В 2007 году в Чехии был принят закон о легализации проституции, и этим ремеслом в тамошних краях теперь занимались на вполне законной основе.
— И что, он камень купит? — спросил Ян, имея в виду русского.
— Я думаю, что да, — ответил Ирка.
— А откуда ты знаешь?
— Деньги всегда дает сверх чаевых. Видно, что не жадный. Русские — не то, что немцы. От тех жмотов и положенного геллера не дождешься. Козлы. А русские ничего. Живут на широкую ногу, соря деньгами. Он по-моему… того… из криминальных кругов… только там, у себя в России… По-любому не заложит. Сам в случае чего и проверит, что и сколько стоит. У него ж есть, я думаю, выход на экспертов. Ну что, идет?
— Идет, — ответил Ян. — А когда ты меня с ним сведешь?
— Давай для начала камень отколем от вазы. А завтра я с этим парнем переговорю, и мы с тобой подъедем, куда скажет. Представлю как прабабушкино наследство. Типа дворянка она и в какой-нибудь Франции жила в эмиграции. Он и клюнет. А дальше все, как в жизни: типа ее муж что-то стащил сто лет назад, боимся, что в музей сдать заставят и денег не получим.
— Легенда — о’кей. Просто замечательно. Давай еще по одной. Можно? — и рука Яна потянулась к папиросной бумажке и пакетику с марихуаной, которые принадлежали его другу.
— Давай, — кивнул Ирка. И они оба зашуршали бумагой, сворачивая себе по новому косяку.
Два дня спустя им назначили встречу, но не дома у русского, а в одном из ночных баров в центре Праги.
За столиком в затемненном углу сидел широкоплечий здоровяк, поглядывая искоса на молодых людей. Он специально выбрал такое место, где его трудно было разглядеть.
— Вот. Это тот самый Ян, — представил Иржи своего друга, — о котором я вам говорил.
— Хорошо, показывай, — сдержанно ответил русский.
Ян аккуратно достал из кармана камень и положил на столик.
— Ясно. Сколько?
Ян пожал плечами.
— Тысячи три евро в кронах по курсу. Или… нет, четыре тысячи, — поправился он, когда сидевший рядом приятель толкнул его коленом.
— Хорошо, завтра в пять часов я вас жду возле Музея с камнем. Поедем ко мне.
— К вам? — попробовал было усомниться Ян.
— Тебя что-то не устраивает? — косо глянул на него русский.
— Нет, все о’кей, все о’кей, — подхватил разговор Иржи. — Мне тоже приходить?
— Да. Еще вопросы есть? — уточнил русский.
— Нет, нет, спасибо за то, что встретились с нами, — сказал Ирка.
— Тогда чего ждем? — небрежно заметил русский, бросив на приятелей пристальный взгляд.
— Да, — быстро поднялся и потянул за собой товарища Иржи. — Мы пойдем. До свидания.
— До свидания, — сказал, поднимаясь, Ян.
Русский им ничего не ответил.
На следующий день в пять часов дня, к площади возле пражского Музея, где как обычно собиралась уйма праздно шатающихся молодых людей, подкатил черный «крайслер» последней модели с чешскими номерами и затемненными стеклами и подобрал двух чешских юнцов. С тех пор больше никто из знакомых Яна и Иржи их не видел.
Через пару дней вездесущие туристы наткнулись в лесном массиве на два сожженных трупа. Тела были обезображены настолько, что узнать, кому они принадлежали, не представлялось никакой возможности.
Кажется, кто-то из философов, возможно Ницше, заметил, что если долго смотреть в темноту, она постепенно начинает проникать в тебя, занимая все больше и больше места. И тут главное — вовремя остановиться, чтобы она полностью тебя не поглотила. Вот такая странная мысль пришла журналистке Насте Прокофьевой в голову, когда она проснулась ночью.
В детстве она любила выдумывать различные истории с участием нескольких действующих лиц. И рассказывала их вслух, произнося поочередно реплики то за одного, то за другого героя. В четвертом классе ей вырезали аппендикс, и она побывала в другом мире. Там было неприятно. Сначала у нее в глазах потемнело, потом вспыхнул яркий свет, и она была облаком, плывущим по бесцветному небу, совершенно беззвучно…
Мама потом вспоминала, что Настю долго не могли разбудить, и они с папой по очереди сидели в палате, куда ее привезли после операции, не отходя от нее ни на шаг. Они боялись, что Настя умрет.
Самое странное, что все это — аппендицит, операцию — десятилетняя Настя видела наперед, проснувшись ночью в поту с болью в животе. Пока родители только решали, нужно ли везти ее в больницу, она уже знала, что из нее будут что-то вырезать. Тогда аппендикс чуть было не лопнул, еще бы чуть-чуть — и крышка, но все обошлось. С тех пор маленькая Настя долго еще всякий раз, оставаясь наедине сама с собой, щупала свой живот, сжимая его, как это делал доктор: болит, не болит. Насте очень не хотелось снова заболеть, чтобы случайно не умереть.
Открыв глаза в три часа ночи двадцатисемилетняя Настя снова вспомнила все эти странные ощущения и детские страхи. В детстве ей казалось, что все плохое в своей жизни она сможет предотвратить. С этой верой и продолжала жить. Да, философ прав: нужно остановиться, чтобы тьма не поглотила.
Перед тем, как Настя проснулась, ей снилось нечто очень странное. Она взяла блокнот, всегда лежавший на столике подле дивана, и записала коротенький рифмованный текст, в котором фигурировало слово «лазурит». Бросив взгляд на мобильник, она подписала под текстом: «11.09.2008, четверг, 3 ч 12 мин. Пришло во сне», положила блокнот и ручку и задумалась.
Можно умирать от болезни, от голода или от ран, полученных на войне, а можно — от бездуховности, которая, липкой заразой опутывая бытие, изнашивает жизнь. И каждый инфицированный ею уже не живет, а существует, тащится по жизни как заведенная механическая кукла, не отдающая себя отчета в том, что и, главное, для чего он делает. Вот в этакую-то куклу превратилась и она сама, когда в какой-то момент перестала различать, что такое хорошо, а что такое плохо.
Утром, настроив себя для решительных действий, Настасья пошла в редакцию своей газеты и швырнула на стол редактору последний репортаж с места криминальных событий вместе со сделанными ею же фотографиями. К ним прилагалось заявление об уходе.
— Все, — заявила Настя редактору. — Я увольняюсь. Прикажите в бухгалтерии, чтобы выдали мне расчет. Гонорар за последний репортаж отдадите после публикации.
— Не понял, Прокофьева! Ты че, охренела? Ничего я приказывать не буду. Иди — спи дальше. Ты все равно опоздала с материалом в номер, — ответил Ян Малков, редактор газеты «Камни Петербурга», которую сам же и создал. Затянувшись сигаретой, он выпустил в сторону Насти струйку дыма.
Капиталом на открытие собственной газеты предприимчивого Малкова снабдил некий спонсор из Прибалтики. «Фирма веников не вяжет», — любил повторять молодой редактор. Название газеты, штатным сотрудником которой пока еще числилась Настя Прокофьева, он придумал сам, чуть изменив название одного из альбомов Данилы Петухова.
— Петухов, конечно, еще та штучка, но мы его переплюнем, — обмолвился как-то Малков. И одно время, будучи на подъеме, газета «Камни Петербурга», действительно, побила все рейтинги популярности. Ее полосы пестрели привлекательными для обывателя материалами об убийствах и бандитских разборках, инцесте и малолетней проституции, о насилии в детских домах и школах, репортажами из жизни геев и лесбиянок, наркоманов, воров в законе и так далее. Все это сопровождалось красочными иллюстрациями.
То, чего найти в обыденной жизни было затруднительно, высасывалось корреспондентами газеты из пальца. Пользуясь приемами своего кумира, прославленного теоретика и практика американской прессы Джозефа Пулитцера, который в качестве основных моментов, привлекающих к прессе читателя, называл убийства, секс и наркотики, Малков из Петербурга Гоголя и Достоевского лепил Петербург новых русских. Животрепещущие интервью с проститутками редактор предпочитал стряпать сам, выступая под псевдонимом «Двуликий Янус».
— И чего ты завелась, Прокофьева? Давай лучше на свингер-пати в субботу закатимся. Расслабишься. Отдохнешь. Приглашаю. Ну как? — продолжил общение с сотрудницей Ян Малков, протягивая руку, чтобы похлопать ее по заду.
— Иди ты… — треснула она его по руке, а затем развернулась на сто восемьдесят градусов и рванула к выходу.
Мчась по редакционному коридору мимо стоявшей с сигаретой в зубах коллеги по цеху, фотокорреспондента Моники Вечерковской, имя которой дали, вероятно, в честь Моники Левински, Настя со злостью бросила ей:
— Привет, Моника. Зайди к Малкову, может, получишь то, о чем мечтаешь. Ему для свинга пара нужна. Эх, мать вашу, свиньи.
В этот момент Настя самой себе напомнила озверевшую мегеру. Она стрелой сбежала по ступеням лестницы вниз, едва не поскользнувшись на одной из них, и громко хлопнула дверью, уловив напоследок истошный вопль обиженной Моники Вечерковской:
— Ду-у-ра!!!
— От дуры слышу. Свингер-пати — надо же. Вот уроды! — отпарировала Настя. — Окрестили групповуху свингом, тоже мне, джазмены недоделанные.
— Fucking gruppen-sex! — вновь выругалась она, идя по направлению к набережной Фонтанки и злясь уже на саму себя. — Все не так, как у людей, как сказала бы моя мама. Уволиться с работы нормально — и того не смогла. Вся жизнь превратилась в групповой секс — ты со всеми и все с тобой. — Ох, какая же я идиотка, что до сих пор торчу в этом дерьме. Свингеры сраные…
Впервые Настя услышала про вечеринки с групповухой на первом курсе журфака, когда они с подругой и однокурсницей Зинкой Фроловой рванули на каникулы в Москву. Зинка два года подряд поступала на журфак в МГУ и дважды не прошла по конкурсу. Москва была ее мечтой, а все москвички — ах, лучше некуда. К одной из таких, гриновской Ассоль, по словам Зинки, подсевшей в детстве на творчество писателя Александра Грина, они и направлялись. С этой самой московской Ассоль по фамилии Гринева, — что вызывало дополнительные ассоциации — Зинка поступала на журфак МГУ. Только та в отличие от Настиной подруги в университет тогда поступила.
Марина Гринева произвела на Настю впечатление приятной и даже, как ей показалось тогда, скромной девушки, о чем она не замедлила поведать Зинке на обратном пути, на что та сделала большие глаза:
— Да-а-а, а ведь недаром говорят, что в тихом омуте черти водятся. А ты зна-а-ешь, что эта самая Маринка сделала?
В общем, Фролова рассказала, что ее гриновская экс-Ассоль, побывав на вечеринке, где практиковался группен-секс с темнокожими иностранными студентами, забеременела и родила мальчика-мулата. И вынашивала она его тайно, взяв академотпуск на год. А потом они с мамой, той самой Валентиной Ивановной, которая угощала их пирожками на кухне и мило так с ними беседовала, отдали этого самого ребенка в дом малютки, а Марина спокойно продолжила обучение престижной профессии в престижном вузе, — кажется, она была на отделении международной журналистики. И как это можно было отказаться от своего сына?.. И что она за кукушка такая? — разорялась тогда Зинка. И ладно бы ее сердечно трогало то подлое деяние, которое совершила Гринева. Ведь нет — просто посплетничала. А вот это посплетничать — бывшая подруга Прокофьевой страсть как любила. Впоследствии, когда они с Настей разошлись в разные стороны, она с такой же искренностью поносила и ее по поводу и без повода.
Фролова впоследствии «продвинулась» на ниве «порножурналистики», но до известности корреспондента «Комсомольской правды» Дарьи Аслановой, прославившейся в свое время «Записками дрянной девчонки», которая была ее кумиром, развернуться ей так и не удалось. Питер не Москва, размах не тот, а может просто не судьба была. Это позже Настя поняла, что отнюдь не все из описанных той же Аслановой журналистских секспохождений было правдой, или даже, возможно, ничего из этого правдой не было, но ради повышения популярности, а значит и зарабатывания денег, вполне могло сгодиться. Однако для Зинки подобные «шедевры» «публицистического» жанра были как красная тряпка для быка. И, повергая знакомых в шок, Фролова на полном серьезе устраивала сексуальные похождения то с неграми из студенческого общежития, то с различными кандидатами в депутаты, а потом описывала их в различных желтых газетенках, смакуя сексуальные подробности.
Не обошла вниманием Зинка и редакторов, заместителей редакторов и постоянных корреспондентов всевозможных изданий. Ко второму курсу всюду у нее были знакомые, со всеми она переспала, всем таскала свои и Настины статейки. Это называлось «пробивать материалы»: нужно было, чтобы кто-то в редакции их толкал, напоминая редактору о необходимости публикации, не давая им залеживаться, что называется, «на столе». Такова была стратегия Зинки, только почему-то она не сработала. С третьего курса Фролову поперли из университета, и она перестала рыхлить ниву журналистики, занявшись чем-то более для нее насущным.
Как оказалось позже, Зинка стала бандершей одного из виртуальных публичных домов Санкт-Петербурга. Сайт в Интернете, координацией которого занялась бывшая студентка факультета журналистики, так и назывался «Мамочка Петербурга». Из него помимо рекламных объявлений об услугах девочек и мальчиков можно было почерпнуть информацию о всевозможных аспектах сексуальной жизни, которые Зинка описывала, давая полную волю своей эротической фантазии. Ее журналистские таланты весьма пригодились ей в подготовке информационных блоков и описательных статей. Поскольку сайт был полуофициальным, персоналиям Зинки, как и всех его основателей, нашлось место в милицейской картотеке.
Настя Прокофьева даже не удивилась, когда однажды в одном из интервью Малкова наткнулась на историю своей бывшей подруги, которая рассказывала о своем прошлом, настоящем и планах на будущее. «Редактор порносайта Зиночка Мармеладова, готовая сообщить все о своей жизни и даже показать лицо», — значилось в предисловии к материалу. Фролова не постеснялась предоставить даже собственное фото ради такого пиара.
— Ну-ну, — усмехнулась Прокофьева, оценивая этот материал, — это как раз в ее духе. В темных очках и в парике, главное — чтобы на первую полосу газеты.
Настя Прокофьева сама была не без греха, чего уж тут скрывать. Несколько эпизодов она хоть сейчас с искренним облегчением вычеркнула бы из своей биографии. Хвала аллаху, что было их не так уж и много. Да и с работой у нее что-то не заладилось. Просто в какой-то момент ей захотелось жить не в нищете, а в хотя бы относительном комфорте, а для этого пришлось поступиться некоторыми принципами.
Нормально платили за чернуху, и Настя нанялась в газету Яна, где специализировалась на криминальных репортажах. Ко всему прочему она еще и сама вела фотосъемку, совмещая работу репортера и фотокорреспондента. Настя любила фотографировать, но зверская расчлененка или убогий антураж наркоманских или бомжацких притонов не только не вызывали у нее приливов вдохновения, но за три с половиной года работы в «Камнях Петербурга» успели набить оскомину до такой степени, что она готова была блевать при виде всего этого безобразия.
Один молодой врач, знакомый Прокофьевой, рассказывал ей, что во время работы в морге, когда ему и его коллегам приходилось изо дня в день практиковаться на трупах, доходило до того, что одной рукой они резали мертвецов, а другой подносили ко рту бутерброд. Настя так бы не смогла. Все это мерзкое зрелище, как в жизни, так и на пленке, для нее было равносильно медленному убийству самой себя. Очерствение с регулярной дозой «отупина» — такой диагноз поставила она себе.
«Прокофьева, одумаешься, милости просим. Только сначала извинись. Можно письменно. Двуликий Янус», — таким было содержание SMS-ки от шефа, которая заявила о себе ритмичным бренчанием в кармане Настиного пиджака. Ее она прочла автоматически.
— Пошел ты… Двуликий Анус, — вновь выругалась Настя. — Надо положить крест на всем этом дерьме. Сейчас или никогда.
К «Камням Петербурга» Настя решила не возвращаться. Правда, нужно будет зайти в офис через недельку-другую — когда в газете сами рады будут с ней распрощаться — чтобы забрать деньги. Такое она уже проделывала пару раз — просто исчезала на несколько дней, когда надоедала старая работа, а потом приходила и увольнялась по обоюдному согласию сторон.
— Ха, — подумала Прокофьева, вспомнив свой последний, еще не напечатанный репортаж, — надо же, как все взаимосвязано.
В репортаже, касавшемся личности недавно ограбленного и возможно убитого Льва Штайнера — известного питерского коллекционера культурных ценностей и тележурналиста, Настя попыталась самостоятельно составить картину произошедшего, встречаясь и беседуя с его бывшими коллегами и товарищами по цеху.
Самого Штайнера Настя, что называется, вживую никогда не видела. А телеканал «Искусство», на котором тот работал, терпеть не могла, презирая за косность и отсутствие творческого подхода в подготовке материалов.
— Фу, — тряхнула головой Настя, — как вспомню, так вздрогну… бр-р-р… дерьмо какое.
Дело в том, что вторую половину вчерашнего дня она провела в уголовном розыске, сидя в кабинете рядом со следователями, которые один за другим ставили изъятые при обыске квартиры Штайнера диски с порнографией. Этот порноматериал предназначался для сугубо гомосексуально ориентированной аудитории.
По официальной версии, Льва Штайнера убили, предварительно обчистив его квартиру, лица одинаковой с ним нетрадиционной сексуальной ориентации. По всей квартире словно напоказ были разбросаны презервативы. А на полу в ванной комнате вместе со следами спермы были обнаружены следы чьей-то крови. Судя по результатам проведенной экспертизы, кровь принадлежала Штайнеру, что и вынудило следствие предположить, что его убили или, как додумалась уже сама журналистка, изнасиловали с нанесением тяжких телесных повреждений.
Пожилой майор Геннадий Сергеевич Якименко, который вел дело по ограблению квартиры и предполагаемому убийству Льва Штайнера, корректно посоветовал Насте сменить сферу интересов, писать, к примеру, о моде или погоде, но на нейтральные вопросы все же ответил.
Километрах в сорока от Питера по Мурманскому шоссе был обнаружен в разбитой машине чей-то обгоревший труп. Опознать его пока не удалось, но следы крови на багажнике, как оказалось, принадлежали ограбленному накануне Штайнеру. Из этого следствие сделало вывод о вероятности убийства с целью ограбления коллекционера, чей труп возможно и покоился в обугленном салоне легкового автомобиля.
Следствием активно разрабатывалась также версия убийства из личной мести: мало ли кого успел соблазнить старый педераст. Поэтому во всю шел опрос свидетелей. Нахально заглянув в кабинет следователя, Настя узнала в опрашиваемом парне альпиниста Мишку Косача, с которым она три с половиной года назад, как раз перед расставанием с прежней работой, ходила в туристический поход под Житомир. По возвращении на родину она с этой самой туристической компанией больше не пересекалась. Какие-то они, туристы эти, одноклеточные — вывела она для себя, забыв к ним дорогу.
И вот этот самый Мишка с большими круглыми глазами сидел в кабинете следователя Геннадия Якименко. И по всему было видно, что ему весьма не по себе. Настя тихонько прикрыла за собой дверь, оставшись незамеченной, и помчалась дальше. Теперь же, слегка поразмыслив, Прокофьева подумала, что зря себя вчера не тормознула: Мишка Косач мог знать что-нибудь интересненькое про этого Штайнера, чем можно было бы приукрасить материал, чтобы перепродать свой последний репортаж в другое издание: деньги ведь не помешают в любом случае. С другой стороны, подумала Настя, Мишку и сейчас не поздно разыскать, благо его адрес она помнила. Память ее еще никогда не подводила. Тем более, что такого рода расспросы желательно проводить подальше от стен милиции.
— Ладно, — решила Настя, — поскольку это недалеко, забегу-ка я к Косачу прямо сейчас.
Было около четырех часов дня, но интуиция ее не обманула: Миша оказался дома — у него как раз был выходной.
— Привет. Как дела? Можно к тебе? — спросила Прокофьева, когда Косач открыл дверь и застыл в недоумении на пороге.
— Что, не узнаешь? — улыбнулась журналистка. — Расслабься — это не грабители. Это всего лишь я, Настя, твоя старая знакомая. Помнишь Житомир… скалы…
— Да помню, помню, — перебил ее Косач.
— Так мне войти или ты сам ко мне выйдешь? — спросила Настя. — Может, на скамеечке присядем во дворе, поговорим?
— Нет, проходи. Здравствуй. Какими судьбами? — хмуро поинтересовался хозяин, пропуская ее в прихожую.
— Да вот шла мимо, решила заглянуть, — завела было привычную песню Прокофьева, но тут же одумалась. — На самом деле я тебя видела вчера.
— Где? — удивленно посмотрел на нее Мишка.
— Отгадай с трех раз, — хитро прищурилась Настя. — Спорю — не отгадаешь.
— Не отгадаю, — кивнул головой Мишка.
— Ладно, скажу, — сказала Настя, сохраняя прищур. — В милиции, в кабинете следователя. Я спешила, поэтому не стала тебя дожидаться, чтобы поздороваться. Чего смотришь, как баран на новые ворота? Это я заглядывала в кабинет на секунду. Хотя, возможно, ты и не обратил внимания.
— Да-а-а, я там был вчера. Но тебя не заметил. А ты-то как там оказалась? — спросил озадаченно Мишка.
— Я же в газете работаю. Интервью, репортажи и все такое прочее. Так можно мне присесть? В ногах, как говорится, правды нет.
— А ты знаком со Львом Штайнером? — продолжила она, когда Мишка поставил на стол чашки для чая.
— Нет.
— Как нет? А зачем же тебя вызывали в уголовный розыск? Этот следователь ведь допрашивал свидетелей по делу погибшего тележурналиста, — сказала Настя и тут же пошла на попятную: — Извини, если что не так. Может, у тебя самого что-то случилось, а я к тебе пристаю со Штайнером. Я, ты же понимаешь, плотно сижу на этой теме…
— Нет, у меня ничего не случилось. Просто я… — похоже, Косач затруднялся с ответом. Чувствовалось, как в нем росло напряжение.
— Ты что, не один? — не отставала Настя, заподозрив, что за стенкой, в гостиной, куда она не заглядывала, кто-то прячется.
— Нет, я один. Но ко мне скоро придут, — сознался, наконец, Михаил.
— Тогда проводи меня, — стояла на своем Прокофьева. — По пути как раз мне все и расскажешь.
— Да нечего рассказывать, — махнул рукой Косач. — Понимаешь, я как-то выступал в программе у Штайнера, а потом был у него дома в гостях. И все.
— И все? — переспросила Настя. — И это ты сказал следователю?
— Да. Он снимал у меня показания, потому что нашел мои координаты в записной книжке Штайнера.
— А о чем шла речь в программе? — спросила Прокофьева.
— Ты разве не смотришь телевизор? — удивился Мишка.
— Тот канал, где работал Штайнер, нет, — отпарировала Прокофьева. — Так о чем программка была?
— Ну, в общем, когда мы с ребятами были в Хибинах на Кольском полуострове, я нашел там кое-что… — Косач снова замялся.
Но Настя не дала ему увильнуть.
— Что? Что ты там нашел? — живо переспросила она.
— Нечто вроде клада, — неохотно признался Мишка. Ему не хотелось говорить о драгоценностях, которые он случайно нашел в одной из пещер и потом загнал Штайнеру, вместо того чтобы сдать государству.
Дело в том, что незадолго до турпохода Мишки Косача и его команды в Хибины был ограблен горноминералогический музей в Кировске. Грабители вынесли из музея богатейшую коллекцию минералов, среди которых было немало драгоценных каменей. Она-то и была спрятана до поры до времени в пещере в Хибинах. Грабители, конечно, никак не предполагали, что их тайник кто-нибудь откроет.
Но Мишку Косача, когда он с ребятами осматривал очередную пещеру, потянуло в то самое место, где были спрятаны драгоценные камни. И, найдя сундучок, он ничего никому не сказал, а вернулся за ним чуть позже, уже после того, как поход закончился и ребята разъехались по домам. Забрав сундучок, Косач отправился в Петербург. К тому времени он был уже знаком со Львом Штайнером и потащил свою находку прямиком к нему.
Припрятав камешки, Штайнер состряпал материал о сенсационной находке туриста, показав телезрителям пустой сундук с якобы завалявшимся на его дне минералом, не представлявшим для коллекционера никакой ценности. По его версии, некие местные жители ограбили музей и вынесли из него минералы, которые потом, вероятно, вывезли за границу. Часть репортажа была посвящена описанию коллекции, от которой в музее остались одни фотографии, другая часть — горным красотам Хибин, а третья — интервью с туристом Михаилом Косачем, нашедшим сундучок, а также беседе с представителями уголовного розыска города Кировска, ведущими дело по ограблению музея.
Штайнер утверждал, что легче всего скрыть тайну, выставив ее на всеобщее обозрение, в чем убедил и Косача. Только Мишка сейчас уже сам был не рад, что дал себя уговорить тогда и согласился на съемки. Теперь ему приходилось отдуваться не только перед милицией, но и перед Настей.
— И что за клад? — не уставала в расспросах Настя.
— Сундучок старый, а в нем один камень. Штайнер этим заинтересовался, вот и сделал передачу.
— Хорошо, а как он на тебя вышел? Как вы познакомились?
— Слушай, я уже не помню. Нас кто-то из знакомых свел, еще до похода в Хибины. Кажется эта была Вероника.
— Что за Вероника?
— Слепая певица. Штайнер о ней делал когда-то материал. Он же на канале «Искусство» работал. А мир тесен. Сама знаешь. Все друг друга знают.
— Ясно, — отмазка была принята. В конце концов, адрес Вероники Настя могла взять на канале, чтобы не доставать Мишку еще и этим сейчас. Тот уже, похоже, готовился послать ее открытым текстом куда подальше.
— Слушай, Миша, последний вопрос. А правда, что Штайнер голубой?
— Ну, наверное… — промямлил Косач.
— Наверное?..
— Да мне так показалось. Мы там сидели, пили и… — по глазам Косача Настя поняла, что Мишке не хочется об этом не только говорить, но и вспоминать.
— Ладно, — сдалась Настя. Ей уже самой стало неудобно, что она впилась в человека, как пиявка, пытаясь добыть информацию.
«В конце концов, не стоит мучить допросами человека, которому, похоже, так же, как и мне, есть что стирать из памяти. Соблазнил, наверное, Косача этот старпер Штайнер, педик долбаный, а я тут лезу со своими расспросами, что да как. Пусть живет, не мучаясь воспоминаниями, бедняжка», — подумала она.
— Ну, я пойду, — сказала она Мише. — Приятного тебе времяпрепровождения с твоей девушкой. Извини, за тупые расспросы. Это изъяны, как говорится, профессии. Ну, пока?! Будь здоров.
— Пока. — Проводив нежданную гостью до дверей, Миша облегченно вздохнул.
Оказавшись во дворе, Настя остановилась, чтобы подумать. Она достала из сумки сигареты и закурила.
В этот момент к стоявшему во дворе «уазику» подошел человек, лицо которого показалось Насте знакомым. Только вот чего-то в нем недоставало или что-то наоборот было лишним. Прокофьева машинально достала из сумки цифровой фотоаппарат, бывший всегда при ней, и сделала пару снимков. Человек заметил, что его снимают, и направился к Насте. Она успела спрятать фотоаппарат, но в тот же миг оказалось в его цепких руках.
— Вы что? Отпустите меня! Вы не имеете права! Куда вы меня тащите? Отпустите же меня, — визжала Прокофьева.
Человек, ухвативший Настю чуть выше локтя жесткой рукой, тащил ее по направлению к машине.
— Что вы делаете? — крикнула журналистка, но получила такой сильный удар по голове в височной области, что тотчас потеряла сознание. Она и не заметила, как оказалась внутри салона, куда ее просто впихнули, как обессилевшую куклу.
Машина завелась, тронулась с места и через несколько минут оказалась на безлюдной улице. Примерно в это же время Настя очнулась, открыла глаза, потом толкнула дверцу автомобиля и вывалилась из него на проезжую часть как раз на повороте, когда водитель был вынужден притормозить. Удостоверение на имя корреспондента газеты «Камни Петербурга» Прокофьевой Анастасии Григорьевны, вывалившись из кармана пиджака его обладательницы, осталось в салоне злосчастного «уазика».
Настя с трудом поднялась на ноги и поковыляла по направлению к проспекту. Добравшись до автобусной остановки, она вскочила в какой-то автобус и разрыдалась только тогда, когда машина отъехала на изрядное расстояние от места происшествия. Следующая остановка оказалась конечной для маршрута под номером «166». Вечерело.
— Девушка, вам плохо? — услышала она голос водителя.
— Нет, все в порядке, ничего страшного, — вытерла слезы журналистка.
Выйдя из автобуса, она надела темные очки, чтобы не было видно заплаканных глаз и ссадин на лице. Сумка была при ней, фотоаппарат тоже. Прокофьева поймала такси.
— В Купчино, пожалуйста, улица Димитрова. Если можно, быстрей, — сказала Настя таксисту и устало откинулась на спинку заднего сиденья.
«Вот так и началась моя новая жизнь — с расквашенного лица», — подумала Прокофьева и тихонько шмыгнула носом. Ей снова захотелось плакать, теперь уже от жалости к самой себе, такой одинокой, такой покалеченной.
Русскую водку Настя ненавидела. Убойная вещь. Выпив водки, она тут же выпадала в осадок. Поэтому этот напиток Настя старалась не употреблять. А вот текила — другое дело. Это спиртосодержащее вещество помогало ей снять стресс и поднимало настроение. Вообще-то из спиртных напитков журналистке больше всего понравился лимонный фернет, которым ее когда-то угощали туристы из Чехии, но его в северной столице не продавали. Да и деньги тратить специально на алкоголь Настя не любила, если что-то и покупала, так разве что на случай появления гостей. Не с чертом же ей, в самом деле, пить, как пел когда-то Владимир Высоцкий. Пьянствовать сама с собой Прокофьева однозначно считала верхом деградации.
Она теперь жила совершенно одна в просторной двухкомнатной квартире на окраине Питера, которую сняла, оплатив проживание заранее за полгода. Причем занимала в ней только одну комнату, а вторая была такой же, какой оставили ее хозяева. У Насти, носившейся днями напролет по городу в поисках материала, просто не хватало ни сил, ни времени обживать еще одно, отгороженное от нее стенкой пространство соседней комнаты. Все, на что ее хватало в этой квартире, состояло в том, чтобы прийти на закате дня, умыться, перехватить чего-нибудь на кухне, если удавалось найти это что-нибудь в холодильнике, и завалиться спать. А утром встать, принять душ, поджарить яичницу, съесть ее, запивая кофе, и снова отправиться на работу. Словом, квартиру Настя не любила.
Но сейчас, после того, что приключилось с ней днем, неуютная квартира показалась ей раем, да и от рюмки водки она не отказалась бы. Прокофьеву просто трясло от происшедшего. У нее не укладывалось в голове, как с ней такое могло произойти. Главное, за что? И кто был этот сумасшедший тип, так дурно с ней поступивший среди бела дня в центре города, чуть ли не на глазах у людей.
Настя достала из сумки свой цифровой фотоаппарат фирмы «Кодак» и соединила его через шнур с USB-портом в ноутбуке. На экране компьютера появились фотоизображения, которые она тут же сохранила в отдельной папке под названием «Бандите».
— Ага, вот эта сволочь, которая меня чуть не угробила, — произнесла она вслух, присматриваясь к экрану.
— Кто же ты такой? — увеличила она изображение. — Вроде что-то знакомое, а с другой стороны — вроде никогда я тебя не встречала, не держала за руку и не разговаривала. Может, случайно у знакомых пересекались? Гм-м… Но где-то же я видела гада. Нет, не могу вспомнить. Что-то мешает.
На фотографии был мужчина лет пятидесяти пяти, среднего роста, крепкого телосложения, но определенно не занимавшийся разгрузкой кирпичей или какой-нибудь другой тяжелой работой. Интеллигентное и как бы холеное бородатое лицо, энергичный поворот головы… Ее смущала какая-то деталь в его внешности. Но она не могла понять, какая.
— И все же, где я его могла видеть? — не оставлял ее вопрос. — Что тут не так? Нет, не могу сообразить. Совсем голова не работает. Так саданул по ней, что чуть было вообще ума не лишилась. Сволочь, — выругалась она, глядя на фотографию. — Подонок, садист престарелый. Чтоб тебя переклинило так же, как меня, скотина.
Самое время было рассмотреть в зеркале собственное изображение. Настя подошла к стенному шкафу.
— О-о-о, вот кровоподтек на скуле. Едва заметен, но все же. Хорошо, что по кости пришлось. А если бы в глаз, посадил бы синячище на все лицо. Сволочь, — хлюпнула носом Настя, — чуть не изуродовал меня.
Она подняла футболку и посмотрела на свой правый бок, на который пришелся удар при падении из машины. Его словно пропустили через терку.
— Завтра будет гематома на всю спину, — констатировала Прокофьева.
Разбитые коленки, с которых она стащила разорванные джинсы, выглядели устрашающе. То же самое можно было сказать о локтях, не говоря уже об ободранных ладонях.
Настя поплелась на кухню и вывернула на стол аптечку.
— Слава богу, фурацилин есть, — пробормотала она, найдя нужный антисептический раствор в клеенчатой упаковке. — Хоть в аптеку тащиться не надо, и то хорошо. Молодец, что заранее запаслась, — похвалила себя Настя.
Прокофьева знала по опыту, что заражения крови у нее не будет. Она неоднократно, начиная еще с детства, и падала, и разбивала коленки, и все неприятности с нее скатывались, как с гуся вода. Но, исповедуя принцип «на Бога надейся, а сам не плошай», Настя всегда держала при себе аптечный минимум.
С раствором фурацилина и ватными тампонами в руках она и направилась в душ. Там перед зеркалом Прокофьева сначала обработала антисептиком раны, а потом стала под теплый дождик. Чтобы окончательно прийти в себя, ей понадобилось минут двадцать медитации под душем. Минут десять заняла еще сушка волос феном. Затем, переодевшись в чистое белье и накинув халат, она вернулась на кухню и заглянула в холодильник. Остатки текилы, нашедшиеся там, пришлись как нельзя кстати. Они были тут же использованы по назначению.
«Эх, хорошо, да мало, — подумала Настя. — Вот бы пришел кто, принес еще. Было бы в самый раз». Сама она, исходя из своего физического и психологического состояния, выходить из дома не собиралась. Но спать ей тоже пока еще не хотелось.
— Боже, сделай так, чтобы кто-нибудь пришел или хотя бы позвонил, — попросила она, обратившись к высшим силам, о которых всегда в случае экстремальных ситуаций вспоминала. — Ну давай, давай — помогай.
Правда, рассчитывать на персональный звонок уже не приходилось. Настин мобильный телефон развалился на части прямо на дороге, когда она столь неуклюже вывалилась из чужого автомобиля. Оставалось надеяться на то, что кто-нибудь из знакомых вспомнит ее домашний номер, что тоже было маловероятно, поскольку она почти никому его не давала, или каким-то чудом появится у нее на пороге. Сама Прокофьева никому звонить не хотела. Было не то настроение.
И чудо не заставило себя долго ждать. Под окном Настиной квартиры, которая располагалась на пятом этаже девятиэтажного дома, раздался храповитый шум мотора не слишком новой машины. А спустя несколько минут послышался звонок в дверь страдалицы Анастасии. Прокофьева сначала даже ушам не поверила.
— Кто бы это мог быть? Принесло же кого-то. А что, если это?.. Да нет, не может быть, тот мужик не мог меня вычислить так быстро. Хотя… — Настя на цыпочках подошла к двери и посмотрела в дверной глазок.
— Жар-птица! — облегченно воскликнула она и гостеприимно распахнула двери.
Что называется, с корабля на бал после вечерней смены с пакетом, нагруженным выпивкой и съестными припасами, к Насте заявилась ее не очень старая, но добрая знакомая Жанка по кличке Жар-птица.
Жанку Настя подобрала как-то на улице, когда еще снимала комнату на Суворовском проспекте. Случайно, возвращаясь поздно ночью пешком с какого-то мероприятия домой, она стала свидетельницей расправы, как ей показалось, клиента или сутенера с уличной проституткой, которую тот выбросил из машины в разорванных колготках и всю в слезах.
— Вали отсюда, шваль, х… тебе, а не денег, потаскуха чертова, — крикнул он и хлопнул дверью. А девушка, поскользнувшись, упала, вдобавок еще и разбив коленку. Из ее глаз вновь полились слезы, и она разревелась в полный голос от обиды и боли.
Настя помогла ей подняться на ноги, повела к себе, поскольку проживала тогда в десяти метрах от места уличного инцидента, накормила, напоила и спать уложила.
Умело разговорив эту простую девушку из провинции, которая стала, что называется, на стезю порока, Прокофьева обнаружила в ней добрую, не скурвившуюся душу. Прилипшее к Жанне Птициной погоняло Жар-птица в принципе правильно отражало то, что она собой представляла. В Жанке Жар-птице жизнь била ключом.
В первый день их знакомства с Жар-птицей Прокофьевой понравилось, как та в ответ на ее вопрос «Почему ты занялась проституцией» заявила:
— Мне было скучно жить в своем маленьком городе. И хотелось праздника, фейерверка каждый день.
В Питере все это она и нашла. Шампанское, веселье, рестораны каждый день. Пусть мишура, пусть пополам с грязью, зато Жар-птице было не скучно. Тусклая жизнь какой-нибудь санитарки, работницы на заводе или уборщицы ее вовсе не привлекала. А никакого дополнительного образования кроме девяти классов базовой школы у Жанки Птициной, чтобы рассчитывать не большее, не было. Ей этого и не нужно было. За одну ночь она могла получить все, что хотела, если, конечно, не считать ту самую ночь, в которую ее подобрала любознательная журналистка. Но, как говорила Жар-птица: «Раз на раз не приходится, чего тут обижаться. Это же жизнь».
Пройдя на кухню, Жанка Жар-птица вывалила на стол ворох закусок и выставила три бутылки любимой Настиной текилы.
— Оба-на, откуда такие деньги, Жар-птица? — воскликнула довольная исполнением своего желания Прокофьева.
— Живем, подруга, — улыбнулась Жар-птица. — Танцуй и пой, что я с тобой… Где стаканы? — произнесла она с ударением на последнем слоге.
Настя достала из шкафчика рюмки.
— Вчера и сегодня, — продолжала свой спич Жар-птица, — обслуживала одного клиента. Бабок немерено… Бандит, но не жадный. Денег дал… много… Так что живем. Сегодня весь «найт» у тебя. Ты не против? — посмотрела она искоса на Прокофьеву.
— Не против, не против, ты мне нужней сегодня, чем я тебе, Жар-птица, — ответила зарумянившаяся от удовольствия Настя.
— Да, я вижу тебя потрепала житуха-то? — заметила, присаживаясь за стол, Жанка. — Кто это тебя? Только не говори, что упала. Я по почерку вижу, что мужик.
— Так, одна сволочь на улице, — ответила Прокофьева.
— На улице? Ночью? — вопросительно посмотрела на нее Жар-птица.
— Нет, не ночью. Как раз среди бела дня. Я его сфотографировала. А он меня видишь как разрисовал? — показала Настя лицо, а затем локти. — Подскочил и чуть не убил. Я так ничего и не поняла. Сначала в машину заволок. Стукнул, я вырубилась. А когда очнулась, открыла дверцу и сиганула на асфальт.
— На всем ходу? — уставилась на нее Жар-птица.
— Нет, он притормозил, — уточнила свой рассказ Прокофьева. — Вот так.
— Странно, со мной такого еще никогда не было, чтобы незнакомый ни с того ни с сего с ходу по голове, — сказала подруга. — Наверное, ему очень не понравилось, что ты его сфотографировала.
— Наверное, — подтвердила Прокофьева. — Это называется нарушение личной неприкосновенности. Только по морде сразу зачем бить? Попросил бы по-человечески, я бы и уничтожила фото. Хотя…
— То-то… — подхватила Жанка. — Тебе тоже не хотелось, чтобы кто-то нарушал твою свободу снимать, где хочешь и кого хочешь.
— Ну, да. Но там все равно что-то не так. Мне кажется, что я его где-то видела. Морда какая-то на вопрос наводящая.
— Тем более. Значит, рыльце у него в пушку, если тебя так саданул. Может, его милиция разыскивает?
— Вполне может быть, — покивала головой жертва нападения.
— А тут ты со своей газетой. И на всю страну. Я бы тоже врезала тебе, будучи на его месте, — сказала Жар-птица. — И попыталась бы забрать эту фотографию.
— Ты бы?.. Да тебя саму… — погладила ее по голове Настя.
— А что, это же документальное подтверждение. Не боишься, что вдруг нагрянет?
— Не боюсь. Как он меня найдет в пятимиллионном городе? Скажи, как? Я могла его видеть случайно. Но то, что я с ним не разговаривала и нас никто с ним не знакомил — в этом я уверена на сто процентов.
— Может, ты и права, — сказала Жар-птица. — Ну да ладно, сейчас будем лечиться. Наливай. И нож, пожалуйста, дай мне — ветчину нарезать. Так, — принялась она раскладывать все по тарелкам. — Пикачики сюда положим. Помидоры туда. Апельсинку порежем на десерт. Хлеб можно ломать… Давай, давай на хлеб, мясо налетай. Я сама так есть хочу. Ты не представляешь. С утра почти ничего не ела.
— А мне кусок в горло не лезет после всего, что сегодня стряслось, — пожаловалась Настя.
— Ничего, ничего. Сейчас пройдет. Это стресс, по-научному называется, мы его быстро устраним. Мы же в этом деле профессионалы, — намекнула на свое повседневное занятие Жанка.
Жар-птица отличалась природной смекалкой и говорливостью. Прямо птица-говорун, так ее тоже иногда называли близкие знакомые, которых у нее, кроме Насти, в этом большом городе на самом деле было раз, два и обчелся. Вот они и жались иногда друг к другу, чтобы согреться и спрятаться от хладнокровия и иногда бездушия окружающих людей.
У Насти так же, как и у Жанки, здесь, в Питере, не было под боком ни мамы, ни папы. Вся ее родня осталась в Выборге, и наведывалась чаще туда она, чем они к ней. Но сам Питер они обе любили, и никуда отсюда уезжать не собирались, по крайней мере, в ближайшее пять лет, будучи каждая в своем амплуа.
— Давай за жизнь, — предложила первый тост Жар-птица. — Чтоб она никогда не кончалась. Давай?! Ну, вздрогнули.
— Давай. Стой, подожди секунду, не пей… — перехватила ее руку Настя.
— Что такое? Не бойся, не отравлено. Я покупала знаешь в каком месте? Знаешь? Где, как в лучших домах Парижа. Ну, в общем, проверено. Это тебе не водка, не бойся.
— В том-то и дело, что не водка. Текилу принято пить с лимоном, и солью нужно провести по ободку рюмки. Вот так правильно, — показала Настя. — Теперь и в самом деле, как в лучших домах Парижа.
— А ты откуда знаешь? — спросила, попробовав пить по-новому, Жанна.
— А меня один знакомый угощал в баре, там так делали. Ведь так интересней, правда?
Обе подруги знали, что удовольствия можно и нужно извлекать из мелочей. Жар-птице, конечно же, понравился новый ритуал, и она уже сама принялась проделывать нечто подобное, наливая и опрокидывая одну за одной рюмки текилы. После выполнения столь старательных упражнений с текилой ей стало жарко, и она расстегнула на себе платье.
— Настя, слушай, у тебя музыка есть? Хочу танцевать текилу-джаз, — заявила осоловевшая Жар-птица. — Я танцевать хочу, — завела она низким голосом. — Тащи музыку, Настя.
— «Текила-джаз» есть, но она тебе не покатит, — ответила Прокофьева, имея в виду название питерской группы, игравшей отнюдь не танцевальную музыку.
— А что-нибудь итальянское есть? Я Италию люблю с детства, — попросила Жар-птица.
— Есть, есть — сейчас включу… — Прокофьева притащила магнитофон и поставила современную итальянскую музыку, которую переписала пару месяцев назад у приезжавшей из Италии соседки по родительской квартире в Выборге, Ленки Даниловой. Та, познакомившись с итальянцем во время рабочей поездки в Италию, вышла за него замуж и осталась там жить, а этим летом наведалась в свою прежнюю квартиру в Выборге, которую собиралась продавать. Настя заходила к ней на прощальный сабантуй. И та, конечно, пригласила ее приехать к ней в Италию, оставив свой итальянский номер телефона и адрес в Солерно.
— Приезжай, — говорила Ленка, — мужа тебе там найдем.
Но эта музыка показалась Жар-птице мало динамичной, и она потребовала еще выпить, чтобы догнаться, и пустилась потом с Настей в обнимку в пляс под «фейерверк» звуков некоей отнюдь не итальянской мелодии. В конце концов, выхлеставшие две с половиной бутылки текилы на двоих полураздетые девицы переместились в спальню. А потом, добавив еще немного, под звуки все той же джазовой музыки завалились спать на Настином диване, даже не позаботившись о том, чтобы его разложить. На это у обоих не было уже ни сил, ни желания.
— Раз, два, подъем! Журналистка, на выход, — прокричала во всю глотку наутро Жар-птица, приготовившая, пока Настя спала, на кухне яичницу с ветчиной. — Пять минут на сборы.
«Ну ты, Прокофьева, даешь! Докатилась. А Жар-птица растет… по профессиональной лестнице и совершенствуется в мастерстве, — подумала Настя, обнаружив себя полураздетой. — Такого со мной еще не бывало».
Судя по тому, что на ней не хватало некоторых интимных деталей гардероба, Настя поняла, что сегодня ночью ей довелось пережить если не изнасилование женщиной-бисексуалкой, то, как минимум, кунилингус с ней же. И все это в состоянии полной отключки от мира сего.
— Черт побери! — воскликнула Прокофьева в сердцах. Как ни странно, она не чувствовала после этого всего себя плохо, а даже, наоборот, была как бы на подъеме. Словно гора с плеч свалилась. Все, что было с нею вчера, казалось каким-то далеким и совсем не страшным.
— А ну их всех, — сказала Настя самой себе. — Отсижусь, пока пройдут синяки, и рвану к деду под Выборг. Никакой журналистики недели две как минимум, а дальше видно будет. Пусть подавятся своими тупыми репортажами и глупыми расследованиями. Мне этого сейчас не нужно. И криминальными темами я больше заниматься не буду. Баста. Все. Жизнь дороже этой дряни.
— Ну и как мне ей сейчас в глаза смотреть? — думала она о Жанке, одеваясь. — Сделать вид, что ничего не произошло? Конечно, как же иначе. Жар-птица меня спасла. По крайней мере не со зла, а, видно, из лучших побуждений постаралась удовлетворить. Да-а-а. «Дорога в ад вымощена благими намерениями». А ну их, эти притчи. Спокойно. Идем и провожаем Жанну. Все о’кей, — в конце концов сказала себе Настя.
Она достала из платяного шкафа бархатный спортивный костюмчик и направилась в ванную комнату. Пока Настя приводила себя в порядок, Жанка успела заскучать. От нечего делать она даже заглянула в Настин ноутбук, пытаясь в нем что-то открыть. Но так и не разобравшись, как это делается, включила телевизор и пощелкала пультом, переключаясь с канала на канал.
— Ах, ничего интересного. Одни новости, — бросила она и это занятие. От нечего делать, взяла фотоаппарат и щелкнула себя на память на фоне скудной обстановки Настиной комнаты.
«Надо будет не забыть попросить, чтобы распечатала мне пару фотографий. А то я давно не фотографировалась», — подумала Жанна.
— Ну что, где ты там? — громко спросила она. — Я скоро сдохну тут одна от скуки. Кофе стынет. Выходи.
— Уже иду, — послышался голос из ванной комнаты. Было слышно, как Прокофьева выключила воду. — Подожди минутку.
Когда Настя наконец появилась на кухне, оказалось, что Жар-птица уже готова к отбытию.
— Ну что, подруга?! Не горюй! Чуть что — зови. Я всегда на проводе. Ну, я пойду, меня там машина дожидается с водителем, — сказала на прощание Жанка.
Оказалось, что пока Настя занималась водными процедурами, Жар-птица успела переговорить по мобильному телефону с подъехавшим на старом «фольксвагене» и теперь поджидавшим ее у подъезда Саней Лысым. Так звали ее сутенера и одновременно напарника. Они вместе работали по ночам. Саня был неплохим, с точки зрения неприхотливой в этом плане Жанны, парнем. По крайней мере, он ее так не обижал, как делали это в первое время ее пребывания в Петербурге некоторые, как их называла Жар-птица, сволочи.
Эх, бедная Жар-птица, она ведь даже не подозревала, что через несколько минут жизнь ее безвременно оборвется. Об этом не могли знать ни она сама, ни Настя, ни поджидавший ее внизу Саня. Первым то, что с ней что-то случилось, заподозрил Саня, который, заждавшись обещавшую вот-вот быть Жанку, набрал ее номер телефона, а после того, как она не ответила, поднялся наверх к Настиной квартире.
— Где Жанна? — спросил Саня через закрытую дверь, когда Прокофьева подошла к глазку и спросила, кто там. — Мы только что с ней созванивались.
— Ее здесь нет. Ушла минут десять назад, — ответила с недоумением Настя, открыв парню дверь. — Может, с ней что-то случилось?
— Я от подъезда никуда не отходил. Она точно не выходила. Если у тебя ее нет, надо осмотреть чердак и подвал. Если она здесь никого больше не знала… то ей просто некуда было еще деться, — Саня повернулся к дверке лифта.
— Подожди, — попросила Настя. — Я с тобой. Только ключи от квартиры возьму.
Чердак оказался запертым. Было видно, что висевший на чердачных дверях замок лет сто никто не снимал. Они спустились вниз. И, действительно, возле выкрашенной в зеленый цвет двери, ведущей в подвал, Настя заметила выпавшую, видно, из Жанкиной сумки пудреницу в форме большого блестящего сердца.
Спустившись вместе с Саней в подвал, Прокофьева увидела лежавшую у стены с перерезанным горлом Жар-птицу. Платье на ней было задрано до неприличия. Видно было, что она отбивалась. С широко расставленных ног молодой женщины свисали ошметки дорогих колготок. В голове у Насти проскочило:
«На ее месте должна была быть я. Этот мужик, который меня чуть вчера не пришиб. Это, наверное, он меня с Жанкой перепутал. Но как он меня так быстро разыскал?»
— Ну все, мне тут делать больше нечего. Вызывай милицию. Обо мне ни «гу-гу», поняла? Скажешь, убью, — вырвал Настю из оцепенения Саня Лысый.
— Подожди, не уходи, — пробормотала Настя, быстро поправляя платье на трупе Жар-птицы. — Подожди. Пожалуйста. Вчера я сдуру сфотографировала одного козла на улице, так он меня за это чуть не пришиб. Может быть, он не хотел, чтобы его фото кто-то увидел. Вчера я убежала. А сегодня он, похоже, вместо меня Жанку зарезал. Поднимемся ко мне. Там я тебе его покажу.
— Слушай, подруга, это твои проблемы, ты и разбирайся. Мое дело — сторона, — отпарировал Саня.
Но от Насти не так легко было отделаться.
— Послушай, — вцепилась она в его рукав. — Она же была моей подругой и твоей, я знаю, — тоже. Хотя бы в память о ней помоги мне.
— Ладно, — сдался Лысый, получивший свою кличку из-за отсутствия волос на голове. — Идем. Одна нога тут, другая — там.
В комнате Настя снова открыла ноутбук и просмотрела те фотографии, которые она сделала перед тем, как получила удар по голове. Из них одна была более-менее сносной. Она вывела ее на принтер и распечатала.
— Вот. Посмотри. Ты его знаешь? — показала она фотокарточку Сане Лысому.
Тот внимательно присмотрелся:
— Нет, в первый раз вижу. Но, так и быть, в память о Жар-птице поспрашиваю у братков.
— Хорошо. Вот мой телефон, домашний. — Настя вырвала листок из блокнота и записала свой номер. — Или дай мне свой.
— Не надо, если я что-то узнаю, сам тебя найду, — ответил Саня.
Он взял фотографию, положил ее в карман и направился к двери.
— Все, пока. Про меня — молчок. Поняла? А то кирдык, получишь, как Жар-птица, ножом по глотке. Когда я уеду, можешь звонить в милицию. Пока.
— Ладно. Спасибо, — растерянно сказала Прокофьева. — Я на тебя надеюсь и жду информацию.
— Спасибо потом скажешь. Бывай.
Саня закрыл за собой дверь, а Настя набрала номер «02»:
— Алло, милиция? Димитрова, 5. Убийство. Мой телефон? Диктую… Прокофьева… Да, пятый этаж. Я не уйду.
Через несколько минут приехала милицейская машина. И снова Насте довелось встретиться с майором Якименко, который сам был этим несказанно удивлен:
— Надо же, Анастасия Григорьевна, вы? Да-а-а, не ожидал я вас встретить так скоро и при таких обстоятельствах. И кем же вам, позвольте полюбопытствовать, приходилась убитая?
— Она была моей знакомой. Зашла ко мне в гости вчера. И переночевала, а утром ушла.
Дальше Насте пришлось врать, чтобы скрыть присутствие в этой истории напарника Жар-птицы, которому она обещала о нем молчать.
— Я смотрела в окно, чтобы помахать ей на прощание рукой. Но ее долго не было. Тогда я пошла посмотреть, что стряслось. Подумала — может, она просто застряла в лифте.
«Ух, ну и лихо же я вру», — подумала она о себе.
— Ах, — сказал Геннадий Сергеевич, — Анастасия Григорьевна, Анастасия Григорьевна. И что же вас связывало с гражданкой Жанной Птициной, жительницей города Вытегра, занимавшейся в городе Санкт-Петербурге нелегальной проституцией?
— А разве в России есть легальная проституция? — хмыкнула Настя. — Кажется, проституция у нас, в отличие, к примеру, от Германии, Чехии и других европейских стран, вообще не делится на нелегальную и легальную. — Это отступление помогло ей собраться с мыслями, чтобы дать достойный ответ. — Можно сказать, что меня связывал с Жанной Птициной интерес к жизни людей социального дна.
— Да-а-а, — улыбнулся майор, глядя Насте в глаза. — Никак Достоевского вспомнили. Это хорошо. Но, насколько я помню, этот писатель не вел близких знакомств с такого рода людьми, и материалы о жизни людей дна черпал из уголовных дел, которые вел его приятель адвокат Кони.
— Это верно, — ответила Настя, осознавая, что майор отнюдь не так прост, как ей было показалось. — Но Достоевский проповедовал человечность, при которой нет деления на людей первого и второго сорта, а каждый человек ценен, потому что он человек.
— Да, да, да. Запальчивый максимализм и демагогия. Хорошо, давайте ближе к делу, — сказал майор. — Насколько близко вы знали Птицину, и кто, по-вашему, ее мог убить?
— Я не знаю, — опустила глаза Настя. — Мы были едва знакомы. И я о ее жизни мало что знаю. Иногда мне просто бывало скучно… Она приезжала, развлекала меня.
— Ясно. Опрометчиво поступаете. Анастасия Григорьевна. Пускать к себе малознакомых людей — нехорошо. А жизнь людей социального дна, как вы выразились, можно изучать и другим способом. Это вам не игрушки. Птицина так или иначе была связана с представителями криминального мира, а это — не безобидный цирк, Анастасия Григорьевна. Тут вам ваш Достоевский не поможет. А теперь — кое-что для протокола. Сейчас этим займется следователь.
Следователь официально спросил о том, где и при каких обстоятельствах они с Жанной познакомились, сколько раз и когда встречались. Настя честно отвечала. О том, что с ней произошло давеча во второй половине дня, о странном человеке и бегстве от него она промолчала. Ей было стыдно. Знакомая проститутка да еще ненормальный мужик, который по морде бьет. Ударил — значит заслужила или просто дура. Что еще может подумать следователь. Ко всему прочему Настя не была уверена в том, что ее действительно что-то связывает с убийством Птициной.
«Да кому я нужна? Кому дорогу перешла? — думала Настя. — А Жанку, и в самом деле, могли замочить ее криминальные знакомые, мало ли за что. Кому-то дала, а кому-то не додала. Ведь я с ней, действительно, не настолько была близка, чтобы знать ее сокровенные тайны. Ой, Прокофьева, Прокофьева, какая же ты дура. Пройдут синяки — и срочно линяй, как говорится, в глушь, в Выборг».
Следователь составил протокол, дал подписать его Насте и взял с нее обещание позвонить, если она что-то новое и важное вспомнит. Отупевшая от всего произошедшего за последние два дня Настя лишь покорно кивнула головой.
Утром она чуть ли не целый час замазывала эти самые синяки, стоя в ванной комнате у зеркала. Хорошо, что когда-то давно она купила по объявлению у одного студента театральный грим и не выбросила его при переездах с квартиры на квартиру. Сейчас он ей как раз пригодился.
«Так, решено, сегодня еще полежу дома, а завтра стартую в Выборг, — решила Настя. — Хватит с меня этого чертова Петербурга. Якименко прав. И тысячу раз прав. Ступишь в дерьмо, по колено в нем увязнешь. Все, все — отныне и впредь я буду жить иначе и не буду ни во что лезть».
Ей даже пришло в голову что, может быть, стоит взять да и переквалифицироваться в учительницу русского языка и литературы, поставив жирный крест на журналистике. В конце концов, не так уж и трудно сменить профессию. Ну, посидит без денег некоторое время, зато потом будет обеими руками сеять доброе и вечное. И будет жить, а не валяться, словно сломанная кукла, у стены в подвале чужого дома, как Жанка Птицина.
Проснулась Настя где-то в три или четыре часа ночи. Кто-то скребся в ее дверь.
Тихонько поднявшись с постели и подойдя на цыпочках к висевшему в прихожей телефону, Настя подняла трубку. Гудка в ней не было. У журналистки перехватило дыхание. Было ясно, что телефонный провод заранее перерезал тот, кто, скорее всего, готовится сейчас за дверью на нее напасть и убить. Дал маху с Жанкой Жар-птицей и теперь торопится исправить ошибку. А она так и не купила себе новый мобильник, побоявшись после происшествия с Жанкой выходить из дома.
«Надо же, — покачала Настя головой. — Человек за дверью словно знает, что у меня нет на руках мобильного. Или надеется, что я не проснусь. Иначе не вел бы себя так нагло среди ночи… А может это банальный грабитель? И вчерашнее происшествие не имеет к нему никакого отношения? Нет, — скривила она рот. — Хватит обманывать себя. Сейчас тебя зарежут, задушат или пристрелят из пистолета с глушителем, а ты все талдычишь «а может»… Заказывай себе билет в одну сторону на тот свет. Разуй глаза, Прокофьева. Просто так ничего не бывает. Почему не рассказала все следователю, дура набитая. Да делай же хоть что-нибудь, если хочешь жить».
Действовать нужно было быстро. Она так же на цыпочках побежала в кухню, порылась в потемках в ящиках стола и вооружилась топориком для отбивания мяса и широким кухонным ножом. Все так же тихонько подошла к двери, прислушалась. Тот, кто находился под дверью, не заставил себя долго ждать. Дверь тихо отворилась, негромко щелкнув замком. Но дверь еще была закрыта на цепочку.
«Рубануть по пальцу, который сейчас пролезет, чтобы снять цепочку», — подумала Прокофьева.
В дверной щели и точно показался длинный и толстый палец, но Настино тело словно оцепенело и оказалось не в состоянии сдвинуться с места.
«Заячий синдром, — мелькнуло у Насти в голове, — сердце бьется как у зайца. Еще выскочит, не дай Бог, что я тогда буду делать. О Господи, Боже мой, сейчас войдет. И заорать не могу — от страха голос отнялся».
Цепочка негромко звякнула, и Настя попыталась со всего размаху врезать топориком по голове ворвавшемуся взломщику, но ее рука оказалась перехваченной.
— Ах ты, курва, — послышался грубый голос. — Ну ты у меня сейчас получишь.
Детина с треском заломил Насте руку, в которой она держала топорик, и тот с шумом грохнулся на пол в прихожей. Ножом, который девушка держала в левой руке, она попыталась пырнуть нежданного ночного визитера в живот, но сама получила такой удар под дых, что согнулась от боли. Нож вывалился из ослабевшей руки.
— Скотина, — только и смогла прошипеть журналистка.
— А за скотину отдельное спасибо, — услышала она в ответ и, получив еще один удар ногой ниже пояса, рухнула на пол.
— Что, сука, брыкаться вздумала? Ты у меня сейчас получишь и скотину, и две скотины. — Здоровенный амбал с огромными плечами надвигался на Настю как жуткое чудовище из фильма ужасов, а та торопливо отползала, опираясь локтями и отталкиваясь ногами от пола.
Здоровяк настиг Настю и наступил на кисть ее левой руки тяжеленной ступней ноги, обутой в нечто вроде кирзового сапога.
— Не уползешь. Сдохнешь здесь. Видишь это? — поднес он Насте к носу дуло пистолета с глушителем. — На, понюхай, тварь… Где фотоаппарат?
Настя промолчала. Давление на руку заметно усилилось.
— М-м-м, — простонала девушка.
— Сейчас морду изуродую, если не скажешь, — снова надавил на руку преступник.
Остаться без лица Прокофьевой очень не хотелось, поэтому пришлось заговорить.
— Там, в комнате, — прохрипела она, скрежеща зубами от боли. — Не дави так, скот.
Скот сграбастал ее за шиворот пижамы и, не поднимая с пола, потащил в спальню. Нащупав на стене выключатель, он зажег свет.
— Где? Показывай.
— На полке лежит.
— Где? — вновь спросил он.
— Да вон же. Глаза разуй, скот, — злобно ответила Настя. Она уже не боялась. Ощущение страха за свою жизнь отхлынуло вместе с первой болью. Теперь журналистка прямо-таки рвалась в бой.
Пока громила проверял наличие нужных ему кадров в фотоаппарате, она успела встать и поднять за ножку стул, чтобы швырнуть его в негодяя. Но, не успев замахнуться, вновь оказалась лежащей на полу.
— А сейчас давай-ка развлечемся, сучка поганая, — лениво процедило мерзкое животное.
— Размечтался, гадина. А еще чего-нибудь не хочешь? — прошипела она.
Преступник поднял ее, схватив под руку, и швырнул на диван.
— Ты еще вякать будешь мне тут, сука драная. Ложись и ноги раздвигай.
Чудовище не торопясь принялось расстегивать ремень, затем ширинку. Но пока скот готовился к изнасилованию, рука Прокофьевой, резко отъехавшей к спинке дивана, нащупала на полу оставшуюся со вчерашнего дня пустую бутылку из-под текилы, которую она поленилась отнести на кухню, чтобы выбросить в мусорку.
Настя схватила бутылку за горлышко, и как раз в тот момент, когда амбал придвинулся ближе, чтобы навалиться на нее всем грузом своего тела, разбила ее о батарею и сунула оставшуюся в руках острозубую «розетку» насильнику в область паха. Ночную тишину разорвал пронзительный истошный вопль.
— Вот и развлеклись, — констатировала Прокофьева, вскочив на ноги. — Танцуй и пой, что я с тобой.
Громила с изувеченным половым органом попытался вытащить из-за пазухи пистолет, чтобы выстрелить в нее. Но Настя на сотые доли секунды опередила его. Подхватив стул, она сильным ударом выбила из рук преступника оружие.
Пытаясь подняться, не состоявшийся насильник зацепил лежавший на столе фотоаппарат, и тот свалился на пол.
Настя уже стояла у дверей комнаты с пистолетом в руке.
— Тронься с места, и я выстрелю. Одно движение, — сказала она преступнику, — и ты лишишься не только яиц, но и жизни.
— Ах ты, курва, — раненый амбал уже стоял на ногах со спущенными штанами, залитыми кровью какого-то синюшного цвета.
«Венозная, что ли?» — невольно заинтересовалась Прокофьева, впечатленная размером подрезанного члена.
Она не успела додумать свою мысль до конца, как выстрелила, потому что амбал таки шагнул, а ей вовсе не хотелось снова оказаться в роли жертвы. Амбал глухо ахнул и схватился рукой за живот ниже места, где располагалась печень. Настя выстрелила еще два раза, амбал рухнул, заливая ее ковровую дорожку кровью.
— Ну и что мне с тобой теперь делать? Вызвать «скорую», что ли? — произнесла она, все еще держа пистолет наготове в вытянутых руках. — Прости, сволочь, но ты бы меня изнасиловал и убил, а мне это ни к чему.
— Тебя так и так убьют, гадюка, — прошептало обессилевшее от боли и потери крови чудовище.
На какой-то миг Насте даже стало его жалко, но тут она почувствовала, как горлу подступает ком, и сломя голову побежала на кухню. Там ее вырвало.
«Хорошо, что успела добежать до раковины, — мелькнуло в голове Насти. — А то заблевала бы всю комнату. О, блин, я же только что покалечила и подстрелила человека. Надо же такому случиться. А как-то не страшно совсем».
Но страх вернулся к Прокофьевой, когда она услышала, что дверь снова открывается.
— О, Господи, сколько же вас на одну меня? — прошептала она.
Хотя пистолет значительно облегчал оборону, но кто же знает, сколько патронов осталось в обойме.
«Выноси готовенького. Кто на новенького?» — снова вселился в нее веселящий газ.
— Стой, стрелять буду, — сказала Настя, поворачиваясь к новому гостю.
— Не надо. Я не убивать тебя пришел. Поверь мне, — второй незваный гость вскинул руки вверх. — Мне нужна была эта собака, которую ты, кажется, только что замочила, — добавил гость, разглядывая пятна крови на стенке и на полу в прихожей.
— Он еще живой… Кто ты? — все так же настороженно спросила Настя.
— А ты знаешь анекдот про лося и корову? — попытался отвлечь ее посетитель.
— Нет, мне сейчас не до шуток, — не дала сбить себя с толку Прокофьева. — Кто ты? Отвечай, а то вышибу мозги.
— Не бойся, я просто лось… просто лось… то есть прохожий. Я же тебе уже сказал, что следил за этим козлом, достал он меня. А тебя я не трону. Меня зовут Савелий, а кличут Саввой как Савву Морозова. Знаешь такого? Меценат русский был. Да не бойся ты меня. Я не за тобой, я за ним пришел.
— Кто ж Савву не знает, — сказала Настя. — Выверни карманы.
— О, ты лишаешь меня орудия защиты. Ладно, я тебе верю. Вот мой пистолет.
Савелий выложил оружие на полку трюмо, стоявшего в коридоре, и вывернул карманы куртки.
— Куртку сними и повернись задом, — скомандовала Прокофьева, бдительно следя за руками пришельца.
— Ладно. Придется покориться. Видишь, все чисто. Я с женщинами и детьми не воюю. — Савелий повернулся спиной, как от него потребовали, снял куртку. — Если бы я захотел, то в два счета шею тебе свернул бы, ты сравни свою и мою комплекцию, малышка. Убедилась?
Настя подошла к трюмо, взяла в левую руку еще один пистолет.
Савва по прозвищу Дым, заглянувший в ту ночь, или, точнее, в то раннее утро, к несчастной журналистке, действительно не собирался ее убивать. Они с девушкой встретились в силу стечения обстоятельств.
Дело в том, что некто Полкан, известный в определенных кругах отморозок, на днях проигрался Дыму в карты, а затем, желая вернуть проигранное, подослал к нему своего человека, коим и был нагрянувший на квартиру Прокофьевой Вова по кличке Носок, известный в криминальном мире киллер, или мокрушник, на счету которого были самые грязные преступления, в том числе убийства женщин, которых он зачастую насиловал перед тем, как лишить жизни. Это было его хобби — сначала изнасиловать, получив физическое удовольствие, а потом убить как бы между прочим. Носок на пару с товарищем попытался расстрелять машину, в которой ехал Дым, но Савелию удалось увернуться. И затем уже он сам сел на след Вовы Носка, чтобы с ним разобраться.
В этом ему помог Саня Лысый, который показал Савелию фотографию, полученную от Насти и рассказал ему грустную историю убийства Жар-птицы. Савелий направился рано утром к Насте, чтобы расспросить у нее подробности произошедшего. Но надо же такому случиться — когда Савелий подъехал к Настиному дому, он заметил выходящего из машины Носка. И было это не в три и не в четыре часа утра, как показалось Насте Прокофьевой, а около пяти. Самая, как говорится сонная пора, когда человека сложно разбудить, если, конечно, он не работает в первую смену и не привык рано вставать.
Насте казалось, что она умеет разбираться в людях. Человек, которого она теперь держала на мушке, судя по ее ощущениям, не представлял для нее опасности, в отличие от только что подстреленного садиста Носка. Более того: он вызывал у нее симпатию.
— У тебя сигареты есть? — спросила она.
— Да, есть, можешь взять в кармане куртки, — стоя к ней уже лицом, ответил Савелий.
— Ой, не могу! — воскликнула Настя, и ее все так же с двумя пистолетами в руках снова понесло к раковине на кухне, где повторно стошнило. Настя положила на кухонный стол пистолеты, промыла лицо холодной водой и всунула два пальца в рот, чтобы полностью прочистить желудок.
Савелий тем временем заглянул в комнату.
— Ну что, Носок?! — окликнул он киллера, лежащего со спущенными штанами в луже собственной крови с покореженными яйцами. — Допрыгался?
— Суки, — прошипел киллер и окончательно отключился.
— Да-а-а, — протянул Савелий, поднеся к его губам маленькое зеркальце, лежавшее ранее на полке. — Надо же — не дышит. А как дышал, как дышал.
Прокофьева тем временем, стоя над раковиной, слезно рыдала. Не в силах остановиться, она размазывала по лицу и вновь и вновь пыталась смыть текущей из крана водой слезы и сопли.
— О, мадам, да вы вся в слезах, — ухмыльнулся пришедший на кухню Савелий, деловито рассовывая по карманам уже вернувшейся на его плечи куртки пистолеты.
— Дай мне мобильник, — сквозь слезы попросила Настя.
— Зачем это?
— Вызову «скорую помощь». Может, его еще откачают.
— Уже не откачают. Приказал долго жить. А нам с тобой лучше убираться подобру-поздорову, пока нас на пару не повязали здесь менты.
Настя долго соображала, что ей сейчас сделать. Позвонить майору? Да или нет? А если позвонить, то как теперь на нее будет смотреть майор? Как на подозреваемую или как на человека, которому по-прежнему можно верить? А еще — приедет ли сюда сам майор Якименко или на этот выезд направят другого, незнакомого человека, который будет действовать по испытанной схеме: руки за спину и так далее. Тогда капут! Ее точно посадят в каталажку. Сообщат родным.
«Что же мне делать? — лихорадочно вертелось у нее в голове. — Я не хочу всего этого. Не хочу. Тюрьмы, разбирательства, слезы несчастной мамы…»
Пока она решала, Савелий действовал.
— Так, что у нас здесь? Брюки, блузка. Годится — то, что надо, — бормотал он, роясь в Настином шкафу.
— Мне надо в душ, — сказала Прокофьева, когда Савелий притащил шмотки на кухню.
— Не до душа сейчас. Потом помоешься. Нам надо валить отсюда, пока не поздно. Пойдем, не надо тебе светиться здесь. Отсидишься, потом видно будет. Поверь мне, я не серый волк и зареванных девочек не лопаю. Точно. Верь мне.
— Косметика, — вспомнила Настя.
— Айн момент, где она?
— Там в шкафу, на полке, розовая косметичка.
Пока Савелий искал косметичку, она сунула ноги в кроссовки и набросила на плечи старый плащ.
— Правильно, переоденешься позже. — Савелий сунул все собранные вещи в валявшийся здесь же на полу в прихожей целлофановый пакет, и они направились к двери.
— Стой, еще сумка. Там ключи и деньги. И документы обязательно надо забрать. В комнате, — остановила его Прокофьева, автоматически вспомнив, что все свое нужно носить с собой, ведь мало ли что.
Дым прихватил кожаную сумку, которую Настя очень любила, покопался в шкафу.
— Вот смотри, — показал он, — все взял: сумка, в сумке паспорт, полис, деньги, ключи. Идем, уже скоро рассвет, а выхода нет, — перефразировал он старую песенку «Сплина». — Делать ноги надо.
Почему она покорилась воле этого человека, которого видела первый раз в жизни, Прокофьева точно не знала. Просто, наверное, ей необходимо было опереться на крепкое мужское плечо, а этот чем-то симпатичный ей человек таковое как раз и подставил.
Савелий Рыжов по кличке Дым и в самом деле был не самым плохим на свете человеком. Когда-то он окончил университет. Потом увлекся торговлей тачками, которые гонял из Европы: Финляндия ведь под боком, и до Германии рукой подать. Прогорел. Влез в долги. Отсидел за кражу. И дальше воровал, но старался больше не попадаться, за что его и прозвали Дымом: стоило запахнуть неприятностями он сматывал удочки, и никто его потом не мог уличить ни в чем противозаконном. Один закон он чтил свято: по мокрухе никогда не работал, и второе — слабых не обижал. В остальном Савелий Дым был себе на уме, и его можно было бы назвать благородным жуликом, если бы понятие благородство вообще существовало в тех кругах, в которых он вращался. К тому же он был статным и красивым молодым мужчиной, умевшим покорить женское сердце. И это к нему тоже влекло и располагало.
Вот с таким человеком Настю свела лукавая судьба. Однако же поведение женщины бывает непредсказуемым. Еще полчаса назад она чуть ли не билась в истерике, а сейчас, оказавшись в машине малознакомого человека, вдруг вспомнила, что оставила дома фотоаппарат. Да еще и ноутбук надо бы было прихватить.
— Нет, подруга, назад дороги нет. Зачем тебе фотоаппарат? Да и ноутбук тебе в ближайшее время не очень-то пригодится. Мы ж теперь в бегах, — сказал Савелий, включив зажигание. — Наверное, кто-то из соседей уже успел звякнуть в милицию, слышишь, как сирены гудят. Так что рвем когти.
«Форд» серебристого цвета Савелия Рыжова тихо рыкнул мотором и, отчалив от Настиной пристани, направился к другим «берегам» славного города Санкт-Петербурга.
— Куда мы едем, — спросила Прокофьева, слегка успокоившись.
— Да есть одно место. Надо только заехать кое-куда, взять ключи, — сказал витиевато Дым. — Я, честно говоря, сам не предполагал, что так все обернется.
— Ни страны, ни погоста не хочу выбирать, на Васильевский остров я приду умирать, — тихо прошептала Настя строчки поэта Иосифа Бродского, умершего и похороненного все-таки на другом, не русском, острове. Мысли о Бродском, почившем на чужбине, пришли Прокофьевой в голову, когда «форд» Рыжова въехал во двор одного из домов на Шестой линии этого самого, так любимого поэтом, Васильевского острова.
— Приехали. Идем, — сказал Савелий, припарковав машину.
— Куда? — спросила настороженно Настя.
— Не бойся. Ко мне. Я здесь живу, переоденешься. Не в машине же это на ходу делать. Хотя можно было бы и там, если бы приспичило. Чего застыла, выгружайся.
Настя выгрузилась, и они вместе вошли в парадное, поднялись на третий этаж. Савелий открыл дверь. Это была коммуналка.
— Тихо. Все еще спят, иди за мной, — сказал он шепотом.
«Да, — удивилась самой себе Настя Прокофьева. — Я только что ухлопала одного кобеля, а теперь спокойно иду на хату к другому и не знаю, что дальше будет».
— Проходи, а я сейчас, — сказал Дым шепотом, открывая дверь своей комнаты.
— Ты куда? — спросила Прокофьева, не очень-то хотевшая в этот момент оставаться одна.
— К соседу снизу, Дим Димычу, попрошу ключи от дачи, да и машинку нам надо бы сменить, засвеченная она. Сейчас приду. Чувствуй себя как дома. Переодевайся. Туалет по коридору налево, если надо. Вода на кухне рядом. Только не шуми.
Рыжов ушел, а Настя принялась рассматривать свое лицо, которое, к ее удивлению, оказалось не таким уж страшным, как она ожидала. Царапины и ссадины, полученные в битве в собственной квартире, располагались в основном на руках и шее, пространные гематомы красовались на ногах. Ей не хотелось идти на кухню и тем более искать туалет. Она выгрузила из косметички все ее содержимое, открыла лосьон и тщательно протерла ватным тампоном лицо, шею и руки. Затем принялась за макияж. Слава богу, театральный грим тоже оказался в косметичке. Пудра и тени снова сотворили чудо. А как с одеждой?
— Ну и что он взял? — сказала она, рассмотрев вещи, которые Савелий прихватил из ее гардероба. — Ну, брюки — ладно. А блузка? Самое время в нарядной блузке с большим декольте «шариться» по Питеру, уходя от погони. Да, блин. Ладно, — она натянула на себя брюки и блузку, заляпанную кровью пижаму сунула в целлофановый пакет.
«Надо будет выбросить», — подумала Прокофьева и брезгливо поморщилась.
— Ну что, ты готова? — спросил, вернувшись от соседа с ключами от дачи и машины, Рыжов.
— Почти, — ответила Настя, расчесывая волосы.
— Ну, тогда идем?! Извини, нам тут рассиживаться некогда. За мной охотятся те же люди, что и за тобой, — сказал Савелий.
— Я готова. Пошли, — поднялась с кресла Прокофьева. — А куда пижаму деть?
— Возьми с собой. Выбросим по дороге, — ответил ее товарищ по несчастью.
Настя положила пакет с окровавленной пижамой в сумку, и они снова отправились в путь, теперь уже в старых «Жигулях» белого цвета, принадлежавших соседу Рыжова Васильеву. Рыжов попросил его никому не говорить, куда он поехал, объяснив это тем, что у него завелась зазноба, с которой ему хотелось бы провести время наедине на свежем воздухе. Он также сунул Васильеву немного денег за молчание. Несмотря на то, что по большому счету Васильев в деньгах не нуждался, он все-таки принял их как должное.
— И она еще ездит, эта старушка? — недоверчиво поинтересовалась Настя, не привыкшая к автомобильному антиквариату.
— И еще как ездит, — ответил Рыжов, давя ногой на педаль газа. — Ого-го-го.
— Савва, погоди, — вспомнила Настя. — Останови возле банкомата. Мой счет, наверное, еще не успели перекрыть, я деньги сниму по карточке.
— Эх, девушка, девушка. И зачем вам деньги?
— На всякий случай, — ответила Настя.
Савелий тормознул возле банкомата.
— Ну вот, — сказала довольная тем, что удалось все-таки снять немного денег, Настя, — теперь поехали. — Она сложила рубли в кошелек и снова села в машину. — Как на этой колымаге можно куда-то доехать, не понимаю.
Они вырулили на Сестрорецкое шоссе и понеслись, если это можно было так назвать, вдоль Финского залива. Поднималось сентябрьское солнце, бросая первые лучи на его воды. Прокофьева прикурила сигарету и приоткрыла боковое стекло машины. Утренний ветерок плеснул ей в лицо прохладой и выбил из рук сигарету.
— Ну вот, покурила, — грустно заметила Настя.
— Возьми еще, — предложил Савелий, протягивая пачку.
— Нет, не надо. Что-то не хочется больше. Далеко еще? — спросила она, глядя на дорогу.
— Почти приехали, — подмигнул ее попутчик. — Чего загрустила, красавица?
— Да, так, что-то… — пробормотала Прокофьева. — А разве есть чему радоваться? — посмотрела она на Рыжова.
— Тому, что жива и практически здорова… Жизнь продолжается. Вот чему радоваться нужно, — ответил Дым. — Ты как хочешь, а я закурю.
«А может, он и прав, — подумала Настя, — надо радоваться каждому дню… Нет дырки во лбу — и то радость. Гм-м… Забавный тип… Что там, впереди, неизвестно. Но с ним как-то спокойно. Может, я влюбилась ни с того ни с сего?»
За Репино они свернули в какой-то пролесок, попетляли по узкой пыльной дороге. На окраине леса стояла избушка только что не на курьих ножках.
— Приехали, — сказал Рыжов. — Здесь и заляжем до завтрашнего утра. А там что-нибудь придумаем. Располагайся, будь как дома. Можешь свежим воздухом подышать, а я баньку истоплю. Сейчас посмотрю, где тут у Дим Димыча дрова?
— Его и в самом деле так зовут? Твоего соседа?
— Да, только по паспорту он Дмитрий Игнатьевич Васильев, а в быту — Дим Димыч. Он сам попросил, чтобы его так называли.
— Он живет под тобой, внизу? — поинтересовалась на всякий случай Настя, по своей журналистской привычке привыкшая выведывать все, что нужно и не нужно.
— Да, я ж говорил. У меня квартира пятнадцать, у него тринадцать.
Дом Настя запомнила тоже на всякий случай. Васильевский остров она знала хорошо, поскольку там располагался ее родной факультет журналистики. Так что в случае чего этот рыжовский дом она могла найти без проблем. Правда, еще не знала зачем, но чувствовала, что возможно туда еще придется вернуться. Она была чуть-чуть фаталисткой и верила в запрограммированность кем-то ситуаций, из которых приходится искать выход, который тоже уже есть. И нужно только не быть олухом, чтобы его увидеть.
Настя бросила сумку на стол в доме и вышла на улицу. Было тепло. Сентябрьское неяркое солнце приятно грело, и Настя сама того не заметила, как задремала, прикорнув на завалинке. Когда Рыжов вернулся, она уже крепко спала.
— Ну так нельзя, просыпайся, соня, — подхватил Савелий Настю на крепкие мужские руки. — Все готово, барышня, — весело сказал он, затащив ее в баню. — Раздевайтесь, сударыня, и мойтесь. На вас сегодня столько излилось крови, что надо бы ее с себя смыть, — добавил он, шутя.
— Да, я сейчас, а как тут? Я же не умею? Что делать нужно? — попросила объяснить ей, как мыться в бане, Прокофьева.
— Во даешь — то же мне, журналистка, — покачал головой Савелий.
— А откуда ты знаешь, что я журналистка? — встрепенулась от неожиданно проскользнувшего подозрения Настя.
— Потом расскажу. Да ты не волнуйся. Я не с теми, кто тебя хотел замочить. Я же говорил.
— А с кем? Кто ты?
— У-у-у, барышня, вода остынет… Наверное, я из той же своры, что и они, только не такой злой. Я же сказал, я женщин и детей не трогаю.
— Может, ты мент и ведешь разработку меня как подозреваемой или свидетеля? Откуда мне знать? — снова уставилась на него Прокофьева.
— Скажу тебе честно, нет. Я — не мент. Но ведь ты тоже не из тех, кто боится сходиться с новыми людьми. Так что же ты струхнула? Не бойся. Я тебе все расскажу. Мойся, давай. Вот здесь берешь воду. Она горячая, — показал Савелий на чан с водой. — А здесь холодная. Здесь мыло. Шампуня, правда, нет. Не подумал, что пригодится, не прихватил. И вот чистые простыни — у Дим Димыча в шкафу оказались. Да что ты на меня так смотришь? — улыбнулся он Насте, которая таращилась на него во все глаза. — Саня Лысый мне фото того мужика показал. Ты же хотела узнать, кто он? Вот я и хотел к тебе зайти — расспросить, где ты его видела. Должок у него передо мной. Потому с раннего утра и приперся. Видно, судьба. Извини, что сразу не сказал.
— А кто он, этот человек на фото? Кто он такой? И почему меня хотели убить? За что? — попыталась узнать Настя.
— Послушай, малышка, давай-ка сначала помойся, а потом я тебе все расскажу. Это Кандидат, редкостная сука. Говоришь, ты его недавно видела?
— Да позавчера сфотографировала.
«Боже, — пронеслось у Насти в голове. — Кажется, так давно это было, словно целая вечность прошла с позавчерашнего совершенно нормального дня».
— Ясно. Значит, он жив и здоров. Ну, мойся, я потом тебе все расскажу.
Рыжов закрыл за собой дверь, оставив Прокофьеву в натопленной русской бане с ушатами воды, раскаленной каменкой и березовыми вениками. Она, как смогла, распарилась, быстро помылась, вышла в предбанник, завернулась там в простыню и прилегла на деревянных полатях. Очень хотелось спать. Настя удовлетворенно вздохнула и закрыла глаза.
Хорошо, что Рыжов в это время не дремал. Войдя в предбанник, он нагнулся над Настей. Обхватив его руками за шею сонная Прокофьева томно открыла глаза и улыбнулась, обнаружив себя на руках красивого и сильного мужчины. Их губы неожиданно, наверное, для обоих слились в поцелуе. И дальше было все. Словно в сказке.
От переутомления и всего, что стряслось с ней в городе, Настя проспала чуть ли не целые сутки. Утром, проснувшись рядом с мирно посапывавшим Савелием, она тихонько оделась, обулась и на цыпочках вышла из дома, чтобы, что называется, прогуляться по росе. При этом Настя не забыла прихватить с собой любимую кожаную сумку. Ей неожиданно пришло в голову, что пора распрощаться с окровавленной пижамой, которая все еще лежала свернутой в аккуратный конверт в целлофановом пакете в сумке. Шелестеть пакетом, доставая пижаму, Прокофьева не хотела, опасаясь разбудить Рыжова, поэтому взяла ее вместе с сумкой, в которой к тому же лежали сигареты и зажигалка. Курить на свежем воздухе не хотелось, поэтому Настя лишь прощупала, на месте ли сигареты, не выпали ли где по пути.
«Ха, — усмехнулась она неожиданно пришедшей на ум мысли, — подымить после постельной утехи с Дымом», — вспомнила она кличку Савелия, о которой тот ей рассказал вчера, чтобы немного рассмешить и расслабить.
«Приятный парень, несмотря на то, что занимается непонятно чем, — подумала она и улыбнулась, вновь вспомнив то, что произошло между ними вчера. — Эх, Прокофьева, Прокофьева, куда ты катишься», — лукаво подмигнула она самой себя, заглянув в зеркало.
Нужно было умыться и привести себя в порядок. Настя подошла к умывальнику, висевшему на стенке сарая. Воды там не оказалось, но это ее не расстроило — настроение оставалось приподнятым. Быстрыми шагами Настя направилась в баню. Там, действительно, в баке еще кое-что осталось после вчерашнего купания. Прокофьева зачерпнула ковшом остывшей за ночь воды и умылась.
«Эх, еще бы душ принять», — пришло ей в голову. Но о таком удовольствии здесь, в загородной глуши, нельзя было даже мечтать.
— Свежо однако, — передернула плечами Настя, выйдя из бани. Дул прохладный утренний ветер, и Настя, почувствовав его прикосновение, озаботилась тем, что так недолго обветрить лицо и тогда оно будет шелушиться, а ей этого не хотелось. Она открыла сумку и, порывшись там, вытащила смягчающий крем, салфетки и пудру. Синяки после вчерашнего побоища все еще красовались на лице, и она нанесла тональный крем на те места, на которых они проступали, и припудрила, чтобы не так бросалось в глаза.
— Война войной, а лицо береги и водой не мой, — срифмовала она полезный совет, вспомнив наставления по поводу ухода за лицом в косметическом салоне, где работала когда-то ее мама.
— Вот так-то лучше, — повертела она головой, кося глазом в зеркало, и снова улыбнулась. — И на войне жить можно, если…
И тут же додумала, что стоит за этим «если», почувствовав, что хочет есть. В животе бурчало, ведь со вчерашнего дня у нее во рту не было и маковой росинки.
— Ничего, сон важнее, — так, помнится, говаривала героиня одного из ее первых газетных материалов.
Вся фишка заключалось в том, что тетка никогда в своей жизни не работала на государство, прикрываясь религиозными убеждениями. После этой публикации сельская диссидентка получила пенсию от этого самого государства, которое всю жизнь игнорировала, а Настя — рекомендацию из газеты, сыгравшую свою роль при поступлении на журфак. Таких историй у Прокофьевой потом набралось с три короба. И эта ничем особо не отличалась от всех последующих. Разве, что название было адекватным тихому сельскому антуражу российской глубинки. «Там, где остановилось время», — назывался материал.
Настя забрела в сад, расположенный за домом, и сорвала с яблони спелое красное яблоко. Хозяин дачи еще не собрал урожай, и в саду было чем насладиться кроме свежего воздуха и красот ранней осени.
«Заодно и зубы почищу, — подумала она, запуская зубы в свежее сочное яблоко. Рядом с яблоней росла еще и слива. Мясистые зрелые плоды свисали с нее гроздьями.
— Словно райский сад, — отметила Прокофьева, развлекая саму себя. — Ева здесь, а Адам валяется в постели. Уже успели согрешить, но из сада еще не поперли. Что там будет впереди — неизвестно, но это-то и хорошо.
— «…И жить так хочется, ребята, что я так больше не могу», — напевая слова крутившейся в голове песенки, радовалась Настя неизвестно чему. Для ощущения счастья, действительно, не требовалось многого — всего лишь хорошее внутреннее состояние, а оно у нее сейчас было. И казалось, ничто не предвещало скорых перемен к худшему.
Выйдя из сада на тропинку, ведущую от дома к лесу, Настя направилась по ней, наслаждаясь запахами сентябрьского утра. Осень она любила, особенно до наступления холодов. В этом своем ощущении она чувствовала себя солидарной с Пушкиным, который тоже любил эту пору года, поэтизируя все ее проявления.
— «Унылая пора, очей очарованье. Приятна мне твоя прощальная пора. Люблю я пышное природы увяданье», — размахивая руками и энергично разбрасывая ногами опавшие листья, декламировала Настя. От этого самого очарования осенней природой и какой-то внутренней полноты, переизбытка словно из ниоткуда нахлынувших эмоций она была готова пуститься в пляс. Красота осеннего леса и поля ее вдохновляла и придавала жизни более яркие ощущения. Здесь, за городом, все жило совершенно другой жизнью, без городской суеты и надрывного бега по кругу в повседневных хлопотах.
На природе Прокофьева оживала, словно возвращаясь в ту незабываемую пору жизни, когда все было хорошо только потому, что жизнь только начиналась. И можно было бродить по лугам и полям возле дедовой фермы, совершенно не заботясь о том, что завтра нужно будет что-то делать и куда-то торопиться.
«Жизнь поддерживает жизнь, — промелькнуло у Насти в голове, когда она, нагнувшись, стала собирать опавшие желтые листья. — И никому не хочется умирать».
А в это самое прекрасное сентябрьское утро новенький автомобиль марки «тойота» мчался на всех парах по направлению к лесу, за которым стояла одинокая дача Васильева. Пока Настя собирала хворост в лесу, чтобы устроить «торжественное пламенное погребение» своей пижаме, ехавшие в этой машине люди перебросились парой фраз насчет вероятной стычки с Дымом.
— Если спит еще, повяжем живьем, проблем не будет. Если откроет огонь — уложим, — сказал, как видно, старший из них. На щеке у него был виден глубокий продолговатый шрам, оставшийся после стычки с омоновцами, состоявшейся год назад.
Это были боевики Полкана. Им было приказано разыскать Дыма и разобраться с ним. Ни Настя, ни сам Савелий Рыжов по кличке Дым, даже не предполагали, что об их местонахождении станет известно менее через сутки. Такая оперативность была продиктована тем, что в исчезновении Дыма были заинтересованы двое весьма важных людей. И было еще одно обстоятельство, которое оказалось не учтенным Савелием Рыжовым. Если бы не оно, идиллия могла продлиться еще несколько дней, как Дым и планировал, и, возможно, новоявленной «сладкой парочке» удалось бы отсидеться и выйти из воды сухими. Но, беда состояла в том, что Рыжов, несмотря на все свои таланты и достоинства, все-таки плохо разбирался в людях.
Услышав гул автомобильного мотора, Настя осторожно, прячась за деревьями, скользнула к краю леса и увидела, как «тойота» подъехала к домику и остановилась неподалеку от него. Из нее вышли четверо плечистых и высоких парней в кожаных куртках с автоматами наготове. Они осторожно, стараясь не наделать лишнего шума, направились к дому, окружая его со всех сторон.
«Словно немцы на войне в карательной экспедиции против мирного населения», — подумала Прокофьева, не веря своим глазам. Предупредить Рыжова не представлялось никакой реальной возможности. Бандиты с их автоматами враз расстреляли бы ее даже издалека, если бы заметили в этих самых лесных зарослях. А выстрелив в воздух или в бандитов, чтобы разбудить Савелия, она тут же испытала бы на себе их огневую мощь. К такому геройству Настя была не готова.
Пока Настя мучилась угрызениями совести, не решаясь что-либо предпринять, Рыжов уже поднялся с постели. Натянув брюки, он выглянул в окошко, чтобы посмотреть, где и чем занята Настя. То, что ему довелось увидеть, вынудило его схватить свой пистолет, валявшийся на полу под сброшенной наспех одеждой.
Давеча они с журналисткой разделили оружие. Пистолет Вовы Носка как заслуженный после принятого на Настиной квартире боя трофей перешел к ней. А ствол, принадлежащий Рыжову, естественно, у него и остался. Из этого самого ствола Савелий с первого же выстрела уложил наповал одного из людей Полкана. Разразилась ответная стрельба. Бандиты, особо не целясь, решетили домик очередями из своих автоматов. Двое из них подбежали к двери, которую им даже не пришлось выбивать: она осталась не запертой после Настиного ухода. В то время как третий бандит перестреливался с Савелием, укрываясь за Васильевским «жигулем», в дверь влетела лимонка. Раздался взрыв.
Широко раскрытыми глазами Прокофьева следила за происходящим. Она была готова заорать от ужаса, но ее все-таки сдерживала близость опасности. Раненого Рыжова выволокли на улицу и после короткого допроса добили выстрелом в упор в голову. В уже мертвого Савелия была выпущена еще одна автоматная очередь. Что называется, братва патронов не жалела. Тело его тщательно обыскали, завернули в заранее заготовленный черный полиэтиленовый мешок, плотно перевязали веревкой, вывезли к лесу и выбросили в кусты, как раз те самые, в которых сидела Прокофьева.
Прячась в углублении, напоминавшем нору, Настя чувствовала себя, как мышь, попавшая в западню. Одной частью своего сознания она понимала, что происходит нечто ужасное, а другой никак не могла допустить, что все это происходит рядом с ней и наяву. Такого ужаса она не испытывала даже у себя на квартире в стычке с нагрянувшим туда для расправы с ней Вовой Носком. И как ни странно, тогда она ужаса вообще не испытывала, когда осознала, что должна сражаться, чего бы ей это не стоило. Тогда в ней жила какая-то неистовая сила, двигавшая ею. Сейчас же, увидев своими глазами чудовищно жестокую расправу, она не могла справиться с проснувшимся в ней страхом перед актом убийства человека, который разговаривал и смеялся с ней еще вчера.
Насте захотелось закрыть глаза, чтобы, как в детстве, проснуться после чудовищного кошмара и обнаружить, что все это ей только снилось. Но это не снилось, — она это понимала. Кровь в висках бешено пульсировала, а сердце чуть ли не выпрыгивало из груди. С того момента, когда бандиты уехали, оставив свою жертву на съедение лесным зверям, прошло минимум полчаса, прежде чем Прокофьева отважилась выползти из укрытия. Она осторожно приблизилась к тому месту, где бандиты оставили мешок, чтобы бросить последний взгляд на то, что осталось от ее недавнего знакомого, который, возможно, продолжи она свой путь с ним дальше, мог бы стать чем-то большим, чем просто знакомым, и разрыдалась. Ей хотелось заскулить, как собака, но она сдерживала себя, всеми силами стараясь не уступить нахлынувшему отчаянию. Слезы душили, не давая возможности сосредоточиться. Перед глазами все плыло. Она не знала, что ей дальше делать, куда идти, к кому обращаться.
В траве возле Саввы Рыжова валялся его пистолет. Настя машинально подняла его и положила в сумку. Теперь у нее снова были два пистолета, пистолет Носка и пистолет Дыма, двух мертвецов, неожиданно свалившихся на ее голову.
«Господи, Боже мой», — подумала Настя. Не сумка, а склад оружия и барахолка: там еще лежала так и не сожженная Прокофьевой пижама, которую она не отважилась теперь оставлять здесь, на месте преступления, чтобы не навлечь на себя лишние подозрения.
«Если они так легко настигли Дыма, то им не составит большого труда, продолжив охоту, разделаться и со мной таким же образом, — подумала Настя. — Не люди, а звери. А главное, за что? Этот парень, так весело игравший в бандитскую жизнь, если ему верить, никого нарочно за всю свою жизнь не убил. Бедный Савва. Так жутко лишиться жизни. И кто же все-таки мог навести их на это укромное место?» — последний вопрос ей не давал покоя. Бандиты знали чуть ли не каждый их шаг.
Теперь уже она не сомневалась, что у них есть информаторы повсюду. И также осознавала, что и к ментам ей соваться опасно, чтобы не подставиться под пули.
«Им не жалко своих», — думала Настя, вспоминая, как один из бандитов упал сраженный пулей Рыжова наповал.
«Они могут совершить налет на мою квартиру, даже если менты приставят к ней охрану. Или, того хуже, удавят или зарежут, если милиция все же посадит меня за решетку до полного выяснения обстоятельств. Нет, нет и еще раз нет. К ментам, пока не узнаю всю подноготную этого дела, ни шагу», — решила она.
По опыту подготовки материалов по криминальной тематике для прессы она знала, что эти самые «менты» ведут себя иногда, как амебы, которым на все наплевать. И иногда ей, сторонней журналистке, удавалось раскопать больше по тому или иному делу, чем тем, кто непосредственно им занимался, будучи уполномочен законом. Ее даже иногда удивляло, кто таких вообще пускает на юридический факультет или в школу милиции, где они проходили обучение, если они элементарно не умели мыслить, да и скорее всего не хотели. Были, конечно, и исключения. Но таких «крутых перцев» в милиции и прокуратуре, каких описывали в детективах и показывали в телесериалах про ментов, где они представлялись умными и находчивыми, прямо такими шерлокхолмсами с кобурой подмышкой, она, честно говоря, не встречала.
«В прокураторе вообще сплошь и рядом сидят сынки высокопоставленных чиновников, которые ничего не делают, лишь штаны просиживают», — думала Прокофьева. Был у нее до того, как она связалась с газетой «Камни Петербурга», опыт работы в одной рабочей многотиражке. Нужно было отстоять права женщины, работавшей на вредном химическом производстве, где не соблюдалась гигиена и нарушались правила безопасности труда. Женщины от этого жутко болели, но руководство предприятия предпочло уволить ту работницу, что выступила в защиту своих прав. И Настя собрала тогда три папки документов с доказательствами, что та женщина действительно была права, благодаря чему ее восстановили на рабочем месте.
«Упорство и труд все перетрут», — твердила Настя, копаясь в материалах, трудно поддающихся восприятию без специального образования. Но для нее тогда было делом принципа отстоять свою героиню, отважившуюся заявить протест этому безобразию, когда женщины чахли и умирали прямо на производстве, а начальство и в ус не дуло. Попутно, самостоятельно расследуя дело этой работницы завода, она сама увидела, насколько неэффективно работает прокуратура, как она зачастую вообще лишь делает вид, что работает. Совсем не так как в кино. Но Прокофьевой, конечно, хотелось верить, что есть где-то в правоохранительных органах и нормальные люди, как и в любом деле, но в целом система не действовала, а хромала. Доказывать ей уже теперь собственную невиновность тоже придется самой. Это она понимала. Да еще и уходить от преследования бандитов.
— Да, влипла ты, ох как влипла, Прокофьева, — сказала она сама себе, размашисто шагая по направлению к шоссейной трассе. Декольтированная блузка помогла ей быстро остановить попутную машину, которая ехала в город.
«На роже, конечно, проступают следы побоища, несмотря на пудру. Ну да ладно, за темными очками не сильно заметно. Хорошо, что хоть очки оказались в моей сумке», — подумала она, пытаясь уловить свое отражение в боковом зеркале красного цвета «Лады», которую вел какой-то пенсионер.
Славу богу, он был немногословен и за всю дорогу не проронил ни слова. Попросив высадить ее возле супермаркета, Настя дождалась, пока «Лада» остановилась, расплатилась с водителем и вышла из машины.
В супермаркете она прикупила кое-что из одежды и, зайдя в туалет на выходе из супермаркета, тут же переоделась. Теперь на ней были неброская короткая куртка серого цвета, как у всех девушек в этом сезоне, и темно-синие узкие джинсы. Голову она увенчала серой бейсболкой, чтобы хоть как-то прикрыть лицо. И направилась в салон красоты.
— Извините, меня вчера мой парень избил, не могли бы вы меня привести в порядок? — обратилась она к женщинам, там работавшим.
— Да, ну и молодежь пошла. За что он тебя так? — поинтересовалась сердобольная парикмахерша.
— К другому приревновал, — ответила, не задумываясь, Настя. — А можно стиль изменить? Ну, волосы нарастить, что ли? — попросила она.
— Зачем тебе? — вопросом на вопрос ответила мастер.
— Хочу от него спрятаться, чтобы не вылавливал на улице, — выкрутилась Настя.
— Ну, можно. А у тебя есть деньги? — вопросительно посмотрела на нее парикмахерша.
— Да, есть, — кивнула Прокофьева.
— Хорошо, сделаем, — проворчала парикмахерша, берясь за дело.
Настя только успевала следить за ее руками.
Теперь, глядя в зеркало, Прокофьева не узнавала себя. Светло-русые, длинные волосы чуть ниже плеч, другая челка кардинально меняли лицо. Черный цвет и привычная прическа остались где-то в прошлой жизни.
«Интересно, сколько все это продлится? — подумала она. — Через полторы-две недели я уже начну «линять», в смысле волосы отрастут и снова их понадобиться подкрашивать. Знать бы все наперед, что в этой жизни дальше произойдет. А пока, как говорится: “Раз, два, три, четыре, пять — я опять иду искать. А кто не спрятался, я не виновата”».
Теперь перед Настей стоял новый насущный вопрос: где ей скоротать ночь.
— Савелия убили, некому за меня думать, — произнесла Прокофьева тихо.
Немного помедлив, она вернулась в супермаркет и вышла оттуда с большим пакетом, в котором лежали туристический спальный мешок и надувной коврик.
— Вот так, Прокофьева, дожилась до бомжевания, — обратилась она сама к себе. — Кошка ты драная, чтобы не подставляться, у тебя теперь один выход — ночевать по крышам, как прочие четвероногие и хвостатые.
Опыт ночевки на одной из питерских крыш у Насти уже был. Но тогда она просто пыталась уснуть, свернувшись калачиком на какой-то более-менее чистой доске на одном из чердаков в компании с не получившим общагу первокурсником. Ее выгнали из общежития — кто-то настучал коменданту, что она привела какого-то бездомного ночевать. Между тем, человеку действительно просто не было, где спать, и он не был ни преступником, ни бомжом, а был домашним мальчиком-одуванчиком, который не успел выбить в деканате общежитие и никого в этом городе не знал, кроме случайно попавшейся навстречу старшекурсницы Насти.
Настя, конечно же, потом всем негодяям отомстила, описав в газете и визит в общагу маньяка, легко преодолевшего вахтерский заслон, и то, что называется «не достояться к администрации» или «пошлют тебя туда — не знаю куда — за дополнительными справками». Словом, жуткую бюрократическую волокиту во всем и по любому поводу.
Второй визит на крыши был сопряжен со знакомством с питерскими бездомными детьми, или, как раньше их называли, беспризорниками. Один из них, Ванька, стал закадычным Настиным другом, снабжавшим ее, если возникала нужда, информацией о том, где что в городе произошло. К нему-то на крышу, а точнее в каморку на чердак, и собиралась в настоящий момент наведаться Настя. И с этим ей повезло: осевший на одном из тайных чердаков Невского проспекта одиннадцатилетний Ванька как раз был дома, если это можно было назвать домом, а не на «работе».
— О’кей, Настена, — оставляй свой мешок и приходи вечером, если не найдешь где приткнуться ночевать, — деловито сказал Ванька, серьезный не по годам парнишка. Родителей у него не было, а в детдом он идти не хотел, предпочитая жить жизнью «самодостаточного, — как он выражался, — кента», шныряя по питерским улицам в поисках работы, — мало ли машину кому-нибудь помоет, денег дадут, — или аская на улицах. Аскать означало просить — от английского слова «ask». Помогал еще торговать иногда кому-нибудь пивом или сигаретами, но за это «мели» менты, поэтому такого рода работенка была не в чести у питерской бездомной шпаны.
Но у Насти, которую Ваня звал Настеной, было к нему еще одно дело. Из-за ее, как она теперь рассуждала, развратного поведения накрылся подробный расспрос Савелия, который практически ничего не успел ей рассказать. Из-за этого она оказалась перед фактом наличия нерешенного уравнения с несколькими неизвестными. Во-первых, ей неизвестно, кто такой Кандидат и почему он хотел ее похитить и, возможно, убить. Как этот Кандидат связан с Полканом, который натравил на нее позавчерашней ночью Носка? Ясно было только одно: это Дим Димыч Васильев с Васильевского острова, сосед Рыжова, навел на него братков, сдав, как говорится, с потрохами. Он же, вероятно, как наводчик был связан или знаком и с Кандидатом, и с Полканом.
Словом, как ни крути, Насте нужно было наведаться на Васильевский остров к Васильеву. Но прежде она хотела вернуть ту самую фотку, которую распечатала после гибели Жар-птицы, а затем отдала Сане Лысому. Для этого ей было нужно заново выйти на Лысого. Ванька мог знать Лысого или людей, связанных с ним. В этом она не ошиблась.
— О’кей, встречаемся через три часа возле «Макдональдса» на Васильевском острове. С тебя гамбургеры, чипсы, кола и еще что-нибудь, что я назову. По рукам? — сказал Ванька.
— По рукам, — ответила Настя. — Тебе денег дать?
— Не, не надо, рассчитаешься после дела. А то, как я буду его проворачивать, тебе знать не надо, — это мое дело. О’кей?
— О’кей, я буду тебя ждать с чипсами и гамбургерами, — сказала Настя и отправилась гулять по городу в ожидании назначенного времени.
Три часа нужно было как-то истребить. И Прокофьева пошла в кино, на детский сеанс в кинотеатр на Невском проспекте. Показывали «Шрэка», и она немного подремала в темном зале, очнувшись под конец сеанса. Оставалось еще часа полтора. Бродить в одиночку по Питеру ей не хотелось, а светиться в местах, где собиралась знакомая публика, по барам и клубам тем более. Она зашла в Гостиный двор, прошлась по платяным отделам, примеряя то тут, то там приглянувшуюся одежду. И в конце концов, убив-таки полтора часа, села в метро, вышла из него на станции «Васильевский остров», заказала в «Макдональдсе» все, что просил Ванька, и принялась его ждать. Позиция, которую она заняла за столиком в «Макдональдсе», была удобной. За стеклом как на ладони просматривался пятачок возле станции метро.
Однако Ваня так и не пришел. Настя просидела в «Макдональдсе» битый час, а потом еще бродила кругами вокруг метро «Васильевский остров» часа два, то возвращаясь к станции, то снова отходя от нее на некоторое расстояние. Вокруг станции торговали всевозможными пирожками, сигаретами, пивом и разными мелкими вещицами для гардероба, здесь всегда было много людей, что позволяло легко затеряться в толпе, оставшись незамеченной. Прокофьева даже всерьез опасалась, что случайно могла пропустить Ваньку, промелькнувшего в этой толпе и юркнувшего в «Макдональдс», от которого она отошла, и тут же выскочившего обратно. Созвониться они не могли. Приходилось рассчитывать на то, что друг все-таки найдет возможность с ней встретиться. Такое бывало, что он иногда опаздывал на «стрелку», но приходил непременно. Поэтому Прокофьева с упрямой надеждой ждала. Однако тщетно.
В конце концов, отчаявшись, Настя направилась пешком к Невскому проспекту. Зная, что и вечером Ваню трудно застать, — домой на чердак обычно он возвращался весьма поздно, Прокофьева не торопилась. Она миновала Меньшиковский дворец, затем здание Двенадцати коллегий и зашагала по Дворцовому мосту. Возле Александрийского столпа она остановилась, затянулась сигаретой, посмотрела вверх и поймала взглядом ангела с крестом. Что же стряслось с ее маленьким другом? Настя стряхнула пепел, затушила остаток сигареты, юркнула в арку на Дворцовой площади и вышла на Невский проспект.
Еще несколько минут быстрого хода и позади остались толкучки возле Казанского собора и Гостиного двора. Настя нырнула в переход и, оказавшись напротив Александрийского театра, замедлила ход, чтобы перевести дыхание. Тревога нарастала. Она зашагала дальше. На подходе к месту назначения ее словно переклинило. Настя замедлила шаг.
— Да она, наверное, не придет, — донеслось вдруг до ее ушей. — Стрелку, видно, где-то забила в другом месте, сучка поганая. Поехали, в любом случае мы ее предупредили. Через час наведаемся проверить.
Переведя дыхание, Прокофьева затаилась. Было уже темно. Эти двое, чей разговор она подслушала, не могли ее видеть из-за железных, окрашенных в черный цвет ворот в арке проходного двора, расположенного напротив дома, где был чердак Ваньки.
Когда бандиты укатили, Настя, выждав время, на цыпочках пробралась в загаженное парадное и так же на цыпочках поднялась наверх. Картина, которая предстала ее взору, была еще более ужасной, чем она себе представляла. Подвешенный на каких-то досках, сбитых одна с другой, Ванька истекал кровью. Бедный мальчик еще дышал. Из его правой и левой кистей торчали шляпки гвоздей.
— Ванечка, потерпи, — Настя зубами впилась в гвоздь, мотая головой из стороны в сторону, вытащила его. Тут же принялась за второй, вытащила и его, подхватила осевшее тело ребенка и положила его на пол. Затем разорвала на себе майку и плотно затянула тряпичными лентами Ванькины кисти, пытаясь остановить кровь.
— Тебе нужно бежать, — сказал тихо Ванька. — Они еще придут. Лысый — шестерка. Беги.
— Я тебя не брошу. Давай, Ванечка, поднимайся.
— Я не могу.
Тогда Настя рывком подняла ребенка, потащила его вниз, а на лестничной площадке прислонилась к стене и позвонила в ближайшие двери.
— Кто там? — ответил из-за закрытых дверей старушечий голос.
— Вызовите «скорую», пожалуйста, — прокричала Настя.
— Нечего ходить по чужим подъездам, — раздалось из-за закрытых дверей.
«Ну хоть милицию вызовет? — подумала Настя. — Сволочи!!! Каменные души, твари бессердечные. Как я вас всех ненавижу!»
После все столь же безрезультативного звонка в четвертую дверь Настя сменила тактику. Она вытащила мальчика на проспект и, распахнув двери ближайшей кафешки, во всю глотку заорала:
— Вызовите «скорую». Мой сын под машину попал. Он умирает. По-мо-ги-те! Пожалуйста, скорую.
У стойки кто-то уже суетился, набирая «03».
— Прости меня, Ванечка, — прошептала Настя.
— Уходи, — слабым голосом сказал мальчик.
— Что там с женщиной? — загудели голоса. — Матери плохо стало?
— Нет, сыну.
«Скорая», слава богу, не заставила себя долго ждать.
— Вот мое удостоверение, медицинский полис, — совала Настя врачу документы. — Это мой крестный сын, он из другого города. Возьмите деньги. Вот еще. Да, я с вами поеду.
В приемном покое больницы Настя попыталась оформить Ванино лечение на себя.
— Нельзя, хорошо. Тогда на платной основе. Я журналистка, я буду писать, если вы сейчас же не примете меры. Мальчику срочно нужна помощь. Вы же клятву давали… — кричала Настя, подбирая аргументы один за другим. — А если бы ваш сын… У вас дети есть?..
«Скоты… Хорошо, что хоть за деньги взяли…» — думала Прокофьева, выбегая из приемного покоя Филатовской больницы, где осталась вся ее наличность.
— Да она ему не мать. По документам видно. А где она, кстати, псевдомамаша-то? — донеслись до нее голоса от регистратуры. Настя бросила взгляд в открытые настежь двери. На улице, возле центрального входа больницы, стояла машина доблестной милиции…
Майор Якименко уже намаялся бегать за Прокофьевой. Из участка Невского РОВД сообщили, что некая девица ломилась с ребенком на руках в квартиры жильцов на Невском проспекте. Она же устроила скандал сначала в кафе, а потом в больнице. По приметам на Прокофьеву она не очень-то и походила. Но тут из больницы сообщили, что именно гражданка Прокофьева А. Г. пыталась оформить лечение мальчика по своему полису. Якименко помчался в больницу. Мальчик был на операции. Он потерял много крови.
— Ладно, Осипов, — обратился Якименко к своему помощнику, лейтенанту Алексею Осипову. — Останься здесь. Допросишь мальчика, когда придет в себя. А мне здесь делать, похоже, сегодня нечего. Выполняй.
— Так точно, товарищ майор, — отозвался лейтенант Осипов. — Только этот ничего не скажет.
— Откуда ты знаешь?
— Судя по всему, из беспризорников он. Такие обычно не шестерят.
— Все равно допроси. А я на квартиру Прокофьевой наряд вышлю. Может, там появится. Что же с ней происходит?
Последнее время Якименко неустанно думал об этой журналистке. То у нее в доме проститутку убивают. То она сама убивает киллера, за которым половина сотрудников милиции города Санкт-Петербурга охотилась. То по ходу ее же, по описаниям свидетелей, видят вместе с вором в законе Савелием Рыжовым, труп которого чуть ли не тотчас обнаруживают вдали от города. А главное, в ее квартире, в том самом ноутбуке, который остался лежать на полу, находят фотографию загримированного под Хемингуэя коллекционера Льва Штайнера.
— Кто она вообще такая, эта Прокофьева? И что ее связывает со всеми этими людьми? Носок — человек Полкана, криминального авторитета, держащего полгорода. Если Полкан натравил на Прокофьеву Вову Носка, давшего маху с проституткой, то что такого нехорошего она сделала ему, эта Настя, которая любит спорить о Достоевском?
Вернувшись к себе в кабинет, Якименко приказал принести ему бумаги, найденные в квартире Прокофьевой.
— Этот стих вроде ничего — про судьбу… Хотя где их поймешь, эту молодежь современную, — водя пальцем по разбегающимся строчкам Настиного блокнота, Геннадий Сергеевич, спотыкаясь на некоторых словах, написанных корявым Настиным почерком, медленно прочитал:
— Да, — пробубнил себе под нос уставший за день Якименко. — Философия, однако.
Он снова подумал об убийстве Рыжова. Нет, там видна рука профессионала. Это не она. Тогда чего скрывается? Замочила в состоянии аффекта киллера-садиста, так туда ему и дорога. Все списали бы на психологическое состояние. Уж это она должна знать, специалистка по криминальным репортажам.
— Алло, — майор поднял трубку зазвонившего телефона. — Осипов, ну что? Спит после операции? Ладно. Поставь охрану и можешь быть свободен.
— Судьба вершит свой суд устало… Тоже мне — фаталистка, — снова буркнул себе под нос Якименко. — Скорей бы уже на пенсию. С женой помидоры на даче сажать, огурцы солить и рыбу на речке ловить. И никаких убийств, и никакой философии.
До пенсии майору оставалось полтора года. И он не собирался ни дня лишнего оставаться на этой работе, которая вымотала из него всю душу. Тем более, что и жалованье на ней было мизерным по сравнению с современными российскими зарплатами.
— Гоняйся целыми днями за какой-то швалью, разгребай навоз. Что за работа. И тут еще эта журналистка со своей философской системой. А может, она и права, пустое все. Одна гонка за пустотой, — вновь перелистал Настин блокнотик майор. Снова зазвонил телефон. Это уже была жена Геннадия Сергеевича.
— Да, скоро буду. Уже выхожу, — ответил он в трубку. И подумал, что, слава богу, до пенсии осталось уже не долго. И тогда все, только его здесь и видели. В милицию ни ногой.
Как Прокофьевой удалось ускользнуть от милиции, она и сама едва ли сумела бы объяснить. Пожалуй, ей просто повезло. Увидев на улице милицейский «воронок» у выхода из больницы, она тут же шмыгнула к лифту. Нажала на кнопку. И, оказавшись внутри, поднялась наверх, до самого верхнего этажа. Там, забравшись на крышу, она обнаружила пожарную лестницу, по которой и спустилась незамеченной. Пока менты разбирались, в больнице она или нет, от нее уже и след простыл.
Спать было все равно негде, да и особо не хотелось. Остановив проезжавшую мимо легковушку, она попросила водителя подвезти ее до Васильевского острова. Сказала, что она журналистка и вот только что выложила в больнице все имеющиеся деньги, чтобы подлечили неожиданно заболевшего друга, приехавшего из другого города. Водитель кивнул — садись, мол:
— Да, теперь все только за деньги. Озверел народ. Давно озверел. Войны ему не хватает, как говорил мой дед, чтобы вспомнили, как жить надо, друг за дружку держась. А дед-то мой блокаду пережил.
— Сейчас тоже воюют: Чечня, Осетия. Вон в августе что было. На таких войнах не добреют, — поддержала разговор Настя. — А, наоборот, теряют ориентир, кто прав, кто виноват.
— На таких — да. Чего делить? Сколько той Осетии? С жиру бесятся только.
— Это все геополитика, — туманно пояснила Прокофьева.
— Да-а-а. Такие времена. Ну, вот твой Васильевский остров. Какая линия? — спросил водитель.
— Да возле метро высадите, если не трудно. Спасибо большое. Вы хороший человек. Удачи вам.
— И тебе того же, — сказал шофер «мазды», который в темноте толком и не рассмотрел свою пассажирку.
«Сказать бы этому доброму водителю, что мне еще и ночевать нигде. Как говорится, «так есть хочется, что негде переночевать». Но это уже было бы перебором, — подумала Настя Прокофьева.
— А теперь «Алягер ком алягер». Как говорится, на войне как на войне, — сказала она себе и направилась от метро по Большому проспекту в сторону Шестой линии Васильевского острова. Дойдя до нужной улицы и свернув с проспекта налево, Прокофьева споткнулась и едва не подвернула ногу.
— Черт побери! Куда я иду? — Она посмотрела на тихое звездное небо и подумала, что хотела бы оказаться где-нибудь на пустынном берегу Финского залива. Совершенно пустынном — ни души вокруг. Только она и ее любимая собака Линда, которая умерла несколько лет назад. Пятнистая охотничья собака не выдержала своего возраста. И расставание с ней было печальным.
— Хорошая была собака, — пробормотала Настя, — ее бы сюда, хотя к чему это все сейчас…
Очнувшись от воспоминаний, Прокофьева направилась к нужному ей дому. Было уже около полуночи, на Шестой линии пусто. Никем не замеченная Настя шмыгнула в уже знакомое парадное. Двери в нем были открыты настежь. Дверь квартиры на втором этаже, принадлежавшей соседу Савелия Дмитрию Игнатьевичу Васильеву, как ни странно, тоже оказалась не запертой. Крадущаяся, словно призрак в тишине, Настя переступила порог и осторожно, стараясь ничего не задеть, прошла по коридору на кухню…
Инспектор паспортного стола Дмитрий Игнатьевич Васильев пришел домой после визита в следственное отделение милиции во второй половине дня. В тот момент, когда Настя ждала в «Макдональдсе» Ваньку, поглядывая с нетерпением в окошко, Дмитрий Игнатьевич давал лейтенанту Осипову показания по делу о гибели своего соседа сверху Савелия Рыжова. Следствие быстро вычислило, кому принадлежали «Жигули» и дача, недалеко от которой был обнаружен труп Рыжова. Васильев с готовностью подтвердил, что именно он дал ключи от машины и дачи соседу Савелию Рыжову, но, разумеется, умолчал, что навел бандитов на место, где скрывался Дым, тоже он.
У него сегодня был двойной повод выпить: помянуть покойного Рыжова и залить водкой собственную совесть. Поэтому, прилично нализавшись на изрядно запущенной кухне собственной квартиры, к моменту, когда Настя Прокофьева подошла к его дому, он спокойно спал, облокотившись о стол. Дверь в свои апартаменты Васильев забыл захлопнуть после того, как в последний раз выходил за водкой.
Пьянки Васильева были притчей во языцех исключительно только для соседей. На службе Дмитрий Игнатьевич старался не выходить из рамок, чтобы не вылететь с нее окончательно. В прошлом Васильев был оперативником, но, будучи замешанным в некоторых махинациях, потерял звание и в конце концов оказался среди простых инспекторов паспортного стола. Такое падение ему, конечно же, не нравилось, но он держался за это место изо всех сил, надеясь, что рано или поздно ему вернут и звездочки, и насиженную должность в органах внутренних дел.
Ничего этого Настя не знала. Для нее Васильев был просто соседом Савелия. Из ее анализа произошедших событий вытекало, что этот человек мог знать многое и был напрямую связан с Полканом, пославшим своих людей за ней и Рыжовым. Сомнений в том, что Васильев и есть наводчик у Насти Прокофьевой практически не было. Она зашла на кухню и огляделась по сторонам.
«По всему видно, это тот самый Дим Димыч», — подумала она.
— Ты кто? — поднял голову бывший оперативник, нащупывая в ящике стола наган, когда-то утаенный им после заметания следов бандитской разборки. Вообще Васильев был из тех, кого называют «продажными ментами». Ему повезло, что нашлась волосатая лапа, которая затушевала выявленную в ходе расследования связь должностного лица с криминальными кругами.
Бандиты давали Васильеву и его напарникам бабки, чтобы те прикрывали глаза на их криминальные «шалости». К тому же Васильев нередко предупреждал своих «клиентов» о милицейских рейдах или оперативных разработках, касавшихся непосредственно их. Позже он также был звеном в криминальной сети по торговле наркотиками в Северо-Западном регионе. Впрочем, не самым важным в органах милиции, что и объясняло то, почему он так легко отделался. Его прикрыли те, что стояли выше, чтобы через него ненароком не вышли на них.
Погорел Дим Димыч из-за жадности. Однажды он пожалел денег, выделенных ему бандитами, чтобы дать взятку кому следует. Тот, кому эта взятка предназначалась, обиделся и не прикрыл глаза на поддельные документы, по которым сплавляли груз. Так впервые в жизни Васильев прокололся, и прокололся по-крупному, загремев под откос. Правда, он успел на «трудовые» доходы выкупить у государства трехкомнатную квартиру на Васильевском острове. Дим Димыч также успел построить дачу, правда, не бог весть какую, но вполне пригодную для приятного времяпрепровождения, — в чем Настя и Савелий успели убедиться, — и отложил кругленькую сумму на черный день.
Семьи у Дим Димыча не было. Он жил один, приводя к себе иногда девочек поразвлечься.
Бывшая жена нашла себе мужчину поинтересней. К нему и ушла, а детей у них с Васильевым не было. Ему и не хотелось их заводить.
И вот теперь этот человек смотрел в упор на Настю, невесть как оказавшуюся на его кухне.
— Кто ты? Как ты здесь оказалась? — повторил Васильев вопрос.
— Да вот зашла на огонек. У вас же двери открыты, — улыбнулась Прокофьева.
Васильев вспомнил, что, действительно, наверное забыл закрыть двери на ключ.
— Гм-м. Выпить хочешь? — спросил он все так же не спуская с нее глаз.
— Да я не против, — вновь улыбнулась Настя. — Наливай.
— Что-то ты темнишь, подруга! — рявкнул Васильев, вытаскивая наган. Но Прокофьева уже держала в руке пистолет с глушителем, доставшийся ей в наследство от покойного Вовы Носка. Выпущенная из него пуля прошила руку Дим Димыча, в которой тот держал свое оружие.
— Сука, ты кто такая? Что тебе надо? — схватившись за раненую руку, завопил Васильев.
— Сдвинешься с места, я выстрелю в лоб, — ответила Настя, хватая наган Дим Димыча и кладя его в сумку. — А теперь, гад ползучий, если хочешь жить, отвечай на мои вопросы. Бандитов на Савелия ты навел?
— Они бы меня убили, — ответил, шипя от боли, Дим Димыч.
— Не ври, сволочь, ты с ними заодно, — сказала Настя.
— Это все они… Я не… хотел.
— Не хотел бы, не сказал бы. Кто такой Полкан?
— Я не знаю.
Настя прицелилась.
— Стой, не стреляй! Я скажу. Полкан держит полгорода. Ему нужен был Савелий. Тот у него что-то выиграл в карты… И девка одна ему чем-то насолила.
— Как его зовут? Как Полкана зовут по-настоящему? — повторила свой вопрос Прокофьева.
— А на хрена тебе это? — злобно огрызнулся Васильев.
— Отвечай, сволочь. Знаешь, что стряслось с Носком? Испытаешь то же, — пригрозила Настя.
— Так это ты та самая девица? Андрей Басалыга его зовут, — испуганно ответил вероломный сосед Рыжова.
— Кандидат — кто? — не отставала со своими вопросами Прокофьева.
— Этого я не знаю, — снова попробовал увильнуть от ответа Васильев.
— Стреляю по яйцам, — пригрозила журналистка.
— Стоп, не надо, — прошипел Васильев. — Педераст с телевидения. Он сам себя ограбил на днях.
— Штайнер, что ли? — вспомнила журналистка нашумевшее криминальное событие, о котором она писала.
— Да, Штайнер. Вот тебе!
Дим Димыч резко вскочил, переворачивая стол на журналистку. Но Настя успела отскочить и выстрелила. Пуля попала в ногу Васильева, он осунулся по стене на пол.
— Сука, я же сдохну сейчас от потери крови, — проскулил бывший опер.
— Я тебе оставлю одну руку, чтобы набрать «03», когда я уйду, если ты мне ответишь на последний вопрос. Где искать Полкана?
— Я не знаю. У него берлог хватает.
— Раз, два… — начала отсчет Прокофьева, у которой неплохо получалось играть роль профессионального киллера.
— Подожди… не стреляй. Есть телефон, — снова сдался Васильев.
— Где твой мобильный? — сухо спросила журналистка.
— Там, на полке. Номер на имя Крот, — добавил Дим Димыч.
Прокофьева сняла мобильник с полки, нашла номер, нажала кнопку связи.
— Басалыга?
— Что?.. — трубку отключили.
— Ты врешь? Прощайся с яйцами, — повернулась Настя к Дим Димычу.
— Нет, не надо. Дай я поговорю с ним, — попросил Васильев.
Настя швырнула ему мобильный.
— Полкан. Это я, Васильев. Эта сука, штайнеровская заказная, держит меня на мушке. Поговори с ней, — сказал в трубку, едва удерживая ее трясущейся рукой, Дим Димыч.
— Скажи ему: то, что он ищет, у меня, — сказала Настя. — Отдам при личной встрече. Время встречи назначу сама. Все.
Васильев в точности повторил то, что услышал. Настя забрала мобильный, сняла с той же полки примеченные ранее ключи от квартиры и удалилась.
Замкнув дверь снаружи, чтобы раненая тварь не выползла и не наделала шума раньше времени, Настя бросила ключи под дверью.
Отойдя на приличное расстояние, она позвонила с мобильника Дим Димыча и вызвала «скорую помощь» и милицию, назвавшись соседкой Петровой.
Выполнив таким образом обещание, она тут же выбросила мобильник в мусорку.
«Этот гад еще месяца два не оправится от боевых ран, если выживет, — думала она, взбираясь на ближайшую открытую крышу на Петроградской стороне. — Вот так, Прокофьева, вы со своим «Я» сегодня снова чуть не убили человека, хотя какого там человека — просто гнусную тварь. А как с тварями поступать, Достоевский не учил. Зато Толстой учил: «Непротивление злу насилием». А какое насилие он видел в своей Ясной Поляне? — рассуждала она. — Нет, ну это ж придумать надо: популярный тележурналист оказывается коллекционером, у которого немереное количество ценностей. Он же — бандит. Кандидат хренов. Так ты бороду и усы приклеил, поэтому я тебя не узнала», — вспомнила она лицо подонка, который чуть было не покалечил ее в первый день этой свинской войны, на которую она случайно попала.
Действительно, было трудно узнать в бородатом и иначе причесанном мужчине человека, которого Настя Прокофьева видела только на фотографии, да и то мельком, в уголовном розыске. Тут Насте обвинять себя в тупости не имело смысла. Она-то и саму себя перекрашенную и с другой прической едва узнавала. Теперь нужно было выйти на Басалыгу. Она нарочно вызывала удар на себя, хотя до сих пор не знала, что же именно проиграл криминальный авторитет Полкан в карты этому бедняге Савелию, с которым она успела переспать, к своему теперешнему сожалению.
«Блядство до добра не доводит. В которой раз в этом убеждаюсь», — думала Настя. Постоянного парня у нее не было. И на тупой вопрос, как же вы обходитесь, разных там случайных знакомых отвечала:
— Никак. Мне это не надо.
Тогда, как правило, звучал другой вопрос:
— А как же вы расслабляетесь?
Универсальный ответ на этот вопрос Насте подсказал один таксист, рассказав анекдот про человека, который не напрягается.
— А я и не напрягаюсь. — Вот так Настя Прокофьева после этого и стала отвечать. — Какой вопрос — такой и ответ, — добавляла она.
Последние дни, однако, она чересчур напрягалась. И, решив начать новую жизнь, вляпалась в еще большее дерьмо. И теперь, сидя на крыше, уже не знала, то ли ей плакать, то ли смеяться.
«И что же Христос не оставил людям заповедь “Не солги” — продолжала она философские размышления. — А то “Не убей”, “Не прелюбодействуй”. Один хрен. Вся система человеческой жизни ложь. Почему не разделить все лишние продукты из супермаркетов между теми, кому нечего есть? Элементарно. Ведь их все равно выбрасывают, когда они портятся. Почему за то, что кто-то лжет или убивает, он получает больше денег, чем тот, кто старается жить честно?
Причем всем в обществе ясно, что практически все большие капиталы заработаны на обмане простых людей. И куда смотрел и смотрит этот самый Бог, если все это позволял и до сих пор позволяет. Вся Россия превратилась в дерьмо».
— «А нам с моей родиной, снова негде ночевать», или как там этот бард поет? — произнесла вслух Прокофьева, зная, что все равно ее здесь никто не услышит. Она брала из пачки сигареты, и, выкуривая их одну за другой, бросала тлеющие окурки вниз, наблюдая, как затем они падают.
«Хорошо, что я прикупила пару пачек, когда ждала Ваньку, прежде чем рассталась с наличностью. Есть сейчас, что курить, чтобы спать не хотелось», — подумала она.
Ей и впрямь сейчас нужно было чем-то себя занять, кукуя в одиночестве на крыше спящего города, которому уже не принадлежало ее сердце, переполненное горечью и разочарованием.
— Сытый голодному не товарищ, а все эти дерьмовые создатели русского рока ничем не отличаются от сытых обывателей, только заработки у них на духовной ниве. Жрут, пьют, трахают поклонниц налево и направо да еще о Боге заливают иногда. Какая фальшь! Какая ложь и весь этот базисный питерский рок, который пишется под диктовку этого самого то ли черта, то ли Бога, — проклинала она всех подряд.
Настя сплюнула. От никотина уже тошнило. В животе булькало. Хотелось есть и спать. О чем еще можно думать в ожидании утра, которое в любом случае не предвещало ничего хорошего. Злобная ругань хотя бы бодрила слегка, настраивая на боевой лад.
Почему у нее не было постоянного мужчины, она и сама толком не знала.
Еще на третьем курсе появился один разведенный доктор тридцати лет, который задурил ей мозги «астралом» и странствиями в другом пространстве. Где он там странствовал, она так и не поняла, но повелась на шлейф некой, как однажды выразился этот самый доктор, «пряной духовности».
На самом деле вся его «духовность» заключалась, как потом объяснила себе Настя, в неординарном походе к женскому полу, таким дурочкам, как она сама, которым он умело кружил голову ради нового сексуального опыта. Но Настенька тогда этого не понимала, хотя все подруги говорили ей о том же, — что ему на нее наплевать, — и велась по полной программе. Ей даже казалось очень продолжительное время, что ее чувства и есть любовь. Только любила, как оказалось, она то, что сама же и выдумала. А Арчи, как называли доктора приятели, жил своей жизнью, цепляя новых подружек и неплохо проводя с ними время, о чем Настя узнавала от общих знакомых, но все равно верила, что это наветы. Внутренний голос ее обманул, когда шепнул, что этот человек — ее неотъемлемая половинка, она и продолжала за ним бегать, наивно веря в то, что когда-нибудь они будут жить вместе.
Потом мамаша Арчи разменяла трехкомнатную квартиру в центре города, и ее сын оказался перед фактом ухудшения жилищных условий. Двухкомнатная квартира, по расчету матери отходила ее младшей дочери, которая, выйдя замуж, родила двойню, а комната в коммуналке — Арчи. Его такое мамашино решение жилищной проблемы не устраивало, и он срочно решил жениться, для чего и пригодилась одна из его старых пассий, разведенная, зато с квартирой в центре, Люська Крючкова. А Прокофьевой осталась дырка от бублика. На символическую церемонию расставания Арчи заготовил целую речь.
— Ты, знаешь, Настенька, я ведь в этой жизни не боец, — сказал он. — А вот Люська — боец, она будет и за меня сражаться. А мы с тобой всегда будем вместе, — указал он куда-то вверх пальцем.
«Что за бред, — подумала тогда Прокофьева, — и кого я в нем видела, он же просто инфантильный придурок».
Больше у Насти никаких серьезных привязанностей к мужчинам не было. Как пел бард Башлаков, с которым она однажды ехала в скором поезде «Петербург — Москва»: «Операция удалась — по удаленью любви».
И вот теперь, много лет спустя, сидя в темноте на питерской крыше, Настя вспомнила про Арчи и недоуменно покачала головой — неужели это было?
— Здравствуй, синяя птица. Не спится мне. Почему-то не спится, — пыталась она вслепую записать пришедшие на ум стихотворные строки.
Может, мрак добела раскалится. Злится он на меня, злится.
Тогда зло в добро превратится. Пускай злится, пускай злится.
«Записано на крыше дома на Васильевском острове. Петербург. В ночь с 14.09 на 15.09.2008 г.» — добавила она и спрятала блокнотик, который приобрела вместе со шмотками во время последнего посещения супермаркета.
Просидев на крыше еще несколько часов, Прокофьева снова спустилась на улицу. Уже светало. Нарощенные волосы можно было сорвать, — все равно ее в таком виде уже видели и могли опознать на улице. Но Настя потеряла где-то свое зеркало, поэтому оставила пока все, как было. Только слегка изменила прическу, заплетя волосы в косу, чтобы они ей не мешали.
У нее в багаже были три ствола и так и не выброшенная пижама. От пижамы можно было наконец избавиться, что она и сделала, выбросив пакет в урну. Лишним был и пистолет, из которого она стреляла в Васильева. В его обойме уже не было патронов. Настя решила, что спрячет его в более укромном месте.
Прокофьева миновала спортивный комплекс «Юбилейный», перешла мост, соединяющий Петроградскую сторону с Васильевским островом. По Большому проспекту проехала уборочная машина, обрызгав ее водой. Пересекая утренние пустынные линии Васильевского острова, направилась к кладбищу, справедливо полагая, что более укромное место она вряд ли найдет.
На самом краю кладбища Настя заметила заросшую густой травой канавку, куда и выбросила ненужный пистолет. Затем от нечего делать побрела в глубь кладбища, разглядывая кресты и памятники на могилах.
— Что, голубушка, заплутала? — спросил у нее старенький, сгорбившийся служитель небольшой часовни, расположенной в центре этого самого кладбища.
«Какой-то в самом деле персонаж Достоевского, — подумала Прокофьева, глядя на старичка. — В каком я веке?»
— Так Ксении Блаженной свечку пришла поставить, — нашлась, что ответить Настя, тут же скрестив по-детски пальцы за спиной.
— Знать припекло в жизни, раз пришла в такую рань? — снова спросил служитель.
— Да уж припекло — что правда, то правда! А у вас здесь что, хоронить кого будут? — глядя на свежевыкопанную яму, спросила Настя.
— Да бандита одного, царствие ему небесное, привезут.
— А какого бандита?
— Вишь, любопытная какая. Рыжова какого-то. А тебе то зачем? Для Бога все равны: и бандиты, и не бандиты, милая. Ну, я пойду. А ты зайди в часовню и помолись, небось, есть за что прощения просить.
«Господи, какое совпадение. На ловца и зверь бежит», — подумала Прокофьева о тех, кто будет хоронить Дыма.
— Только, если я сейчас пройду и помолюсь, — сказала она себе, исходя из знания законов литературного жанра, — то меня точно грохнут. Потому что я уже вроде как больше с чертом, чем с его апологетом, так пусть и бережет, если ему это все нужно, черт. Ах, дуальный бог, дуальный бог, зачем вся эта трагикомедия? Ладно, прошу тебя в любом образе, чтоб меня сегодня не грохнули и не поймала милиция. А там ты со мной разберешься за все грехи или просто ошибки, если они вообще присутствуют в жизни, в чем я глубоко сомневаюсь. Один фарс. Только не сейчас.
Денег, чтобы купить и поставить свечку, у Насти не было. Поэтому она лишь постояла возле могилы Ксении Блаженной, сделав вид, что о чем-то ее просит. Потом зашагала к часовне, осеняя себя крестом.
— А можно я здесь останусь, посмотрю на этого бандита? — спросила Настя все того же служителя. — Я журналистка по профессии, может, пригодится для репортажа. Я знаю, что такое любопытство — грех, но все же можно?
— Да оставайся, Бог с тобой. Бог всех принимает такими, какие они есть, всех прощает.
«Правда, неизвестно иногда, за что прощает, — подумала Настя. — Знали бы вы сейчас, дедушка, что у этой «принятой» и «прощенной» пистолеты в сумке. Хотя вам, наверное, все равно. Сказали же, что «всех принимает». Значит, и мне место найдется».
Настя постояла некоторое время в часовне. Затем еще немного побродила по кладбищу. Действительно, где-то через час подъехала процессия из тех, кто предпочитает в повседневной жизни, а не только на кладбище наряжаться в черный цвет. В часовне началось отпевание, по сути, ее последнего мужчины.
«Надо же такому случиться, — подумала Настя, — что и сюда его в могилу провожаю. Вот что называется судьба».
По правую от нее руку стоял коренастый качок, с которым Прокофьева перекинулась взглядом.
— Извините, вы были другом покойного? — позволила себе задать тихонько вопрос Настя.
— Да. А вам какое дело? — окинул ее мрачным взглядом молодой человек.
Если бы Настя поспала ночью хоть немного, наверное, она бы отдавала себе отчет в том, что рискует. Но поскольку бессонница напрочь сняла с нее все тормоза, шла ва-банк.
— Мне нужно с вами поговорить… Я была его женщиной, — немного помедлив, сказала Прокофьева.
— Что-то я не помню такую, — вновь смерил Настю взглядом «друг», которого звали Филимоном и который, действительно, как и все собравшиеся, в каком-то смысле дружил с Савелием Рыжовым по кличке Дым.
— Ну, пусть не была я его женщиной. Но мне очень нужно с вами поговорить по серьезному делу, — твердо сказала Прокофьева.
— Хорошо, положим Дыма в могилу, поговорим, — сказал Филимон, пораженный проявлением твердости духа в этой незнакомке.
После того как тело Дыма предали земле, Филимон отослал братков к машине и подошел к ожидавшей его поодаль Насте.
— Ну, что скажете, мадам?
— Пистолет узнаешь? — показала Настя Филимону выуженное из сумки оружие.
— Да, это пистолет Дыма, — кивнул Филимон. — Откуда он у тебя?
— Я его подобрала у трупа вашего друга. Мы вместе прятались от банды Полкана. Он меня, что называется, прикрывал.
— А ты кто такая? — недоверчиво спросил Филимон.
— Та, кого заказал Носку Полкан. Ты знаешь, что они с Савелием не поделили? Что он ему проиграл? Я хочу знать, из-за чего Полкан охотился на Савелия и как с ним был связан Кандидат?
— Ладно, поверю тебе на слово, — ответил Филимон. Видно, Настя с ее напористостью чем-то ему приглянулась. — Полкан проигрался Савелию в карты. И отдал ему вместо денег какой-то камень, который неизвестно как надыбал. Вроде привез откуда-то из-за бугра. Так вот Савелий поперся к этому коллекционеру, Кандидату, чтобы узнать его реальную цену. А того убили. Наверное, Полкан его и замочил. А Савелия подставил. Сосед Дыма отмазал, подтвердил, что тот был не при делах в это время. Этот сосед раньше в ментовке работал. Ему и поверили.
— Кандидат живой. Я его видела. А сосед-то и заложил Савелия Полкану. Он стучит Полкану.
— Надо же… — пробормотал Филимон. — А ты откуда знаешь?
Но отвечать Прокофьевой не пришлось. Как раз в этот момент за кладбищенскими воротами раздался грохот. Машина с поджидавшими Филимона братками взорвалась, когда тот из братков, который сидел за рулем, включил зажигание. Стоявшие рядом на другом конце кладбища Настя и Филимон переглянулись.
— Вот видишь, а ты мне не верил, — воскликнула Прокофьева. — Наверняка это привет от Полкана. Мотать отсюда надо, пока нас не угробили.
Не успел Филимон перевести дух, мысленно прощаясь с товарищами, отправившимися на тот свет, как на кладбище словно из-под земли выросли люди, тут же открывшие стрельбу. Одна из пуль прожужжала у Прокофьевой над ухом.
— О, черт, — только и успела сказать она, инстинктивно пригибая голову. — А пуля пролетела, и ага. Пистолет в ее руке как будто сам собой повернулся в нужную сторону и выстрелил. Ему вторил пистолет Филимона. Старичок в часовне перекрестился. Без кровопролития не обошлось. А разве можно было ожидать от бандитов другое?
— Свят, свят, свят, — пробормотал, крестясь, служитель, — принесло же их на нашу голову. Снова трупы выносить помогать придется. Скорей бы милиция приехала, — и он поспешно набрал на своем новеньком мобильничке «02». — Перестрелка на кладбище Васильевского острова. Срочно. Жертвы… кажется, уже есть. Сообщил служитель церкви. Да…
— Высылаем наряд, — услышал он в телефонную трубку.
Укрываясь за массивным надгробием, Филимон меткими выстрелами сбил с ног двоих из нападавших, остальные залегли сами.
— Мотай отсюда, пока не зашибли! — рявкнул он Насте, заменяя отстреленную обойму. — Я прикрою.
Настя метнулась в сторону и помчалась со всех ног, петляя между могилами и не обращая внимания на грохот возобновившейся за ее спиной перестрелки. Где-то вдалеке выли сирены — к кладбищу неслись машины милиции и скорой помощи. Настя на ходу швырнула разряженный пистолет Савелия в кусты. Следом полетел наган Васильева — попасться в такой передряге с оружием в руках ей очень даже не хотелось.
— Когда все закончится, выкрашу волосы в фиолетовый цвет в память обо всех этих событиях, — успела подумать она, сворачивая в переулок. — Всем смертям назло постараюсь выжить.
Так и не дождавшись возвращения Насти домой, утром оперативники опечатали съемную квартиру Прокофьевой. Настоящих хозяев квартиры, которые находились в длительной командировке за границей, решили пока не тревожить. В конце концов, еще не совсем была понятна роль Насти во всей этой истории. Прокофьева могла оказаться банальной жертвой, сунувшей нос не туда и прячущейся теперь со страху где-нибудь по квартирам друзей. Майор Якименко приказал проверить связи Прокофьевой. Родителей предупредили, что если она у них, в Выборге, вдруг появится, им следует сообщить об этом в местное отделение милиции. Для надежности к дому приставили милиционера: мало ли родственники попытаются спрятать беглянку.
Настя между тем грустно слонялась по улицам Петербурга, думая, куда бы ей приткнуться. А приткнуться, чтобы поспать в этом большом и красивом городе ей по большому счету было негде. К немногочисленным хорошим знакомым, она понимала, соваться не следовало. Их, наверное, уже пасет милиция. А к людям дна, таким как Жар-птица, что называется, солистам из другой оперы, ей тоже идти не хотелось. Психологию таких людей она хорошо знала: с ними лучше не связываться.
«Нечего держаться за Петербург. Это большая помойка жалких человеческих душ, живущих среди величественных архитектурных памятников. Гоголь, Достоевский и другие писатели, прославившие эту помойку, просто делали себе имя, придавая всему этому человеческому дерьму литературную форму. И мало что с тех пор в этих гнилых, практически мертвых душах Питера изменилось», — думала Настя, вяло шагая по казавшемуся ей теперь таким холодным Петербургу.
В конце концов, ей все это осточертело.
— Не помирать же мне здесь прямо на мостовой от холода, голода, грязи и невозможности выспаться, — сказала она. И, плюнув на осторожность, направилась к себе на квартиру в Купчино.
— Бог не выдаст, свинья не съест, — вспомнила Настя поговорку, подходя к своему дому на улице Димитрова. — Зайду, помоюсь, а дальше по обстоятельствам, — решила она, поднимаясь на лифте на пятый этаж.
В это время служитель церквушки на кладбище Васильевского острова уже успел сообщить милиции о журналистке со светло-русыми волосами, находившейся среди могил во время криминальной разборки.
— Ничего не понимаю, — размышлял с утра майор Якименко. — Что там делала Прокофьева? По всему видно, что это была она. Такой ее уже видели в больнице накануне. Вообще с ума что ли сошла? Или… неужели она с ними как-то была связана? Да нет, такого не может быть. Скорее всего что-то сама расследует. И не она ли была той самой соседкой Петровой, которая вызвала «скорую помощь» на квартиру Васильева. Вполне возможно, что она. Шуточки в ее стиле.
Еще раз обдумав обстоятельства дела, Геннадий Сергеевич послал лейтенанта Осипова снова проверить квартиру Прокофьевой. По его предположениям, крайне уставшая после столь бурных приключений журналистка вполне могла заявиться домой. Но когда Алексей Осипов направил свои стопы в Купчино, он вдруг обнаружил, что они туда упорно не идут. Проанализировав свои ощущения, лейтенант осознал, что он чертовски голоден, поскольку со вчерашнего вечера ничего не ел, и зашел перекусить в ближайшую пиццерию.
«В конце концов, — подумал он, — заявиться к себе домой эта журналистка может в любое время». Сам Осипов в ее виновность особо не верил. И еще ему было ее просто по-человечески жаль.
«Гоняют ее как бешеную собаку по всему Петербургу и бандиты, и наши. А за что? Так до сих пор и не выяснили», — думал он.
Фотография Штайнера, найденная на квартире у Прокофьевой, была сделана накануне убийства ее подруги и день спустя после обнаружения мертвого обгоревшего тела, которое считали трупом коллекционера. Это удалось установить по времени, отмеченному на флэшке из цифрового фотоаппарата журналистки, обломки которого валялись рядом с изуродованным телом Носка. В кармане куртки киллера как раз и была обнаружена при обыске эта изъятая из фотокамеры флэшка. Значит, людям, которые послали в квартиру журналистки убийцу, была нужна эта фотография. А это говорило не только о том, что Штайнер не мертв, но, вероятно, и о том, что он сам нанял киллера, чтобы убрать Прокофьеву, как свидетеля.
«Но где эта любопытная Варвара могла видеть коллекционера?» — мелькнуло в голове у Осипова, которому явно нравилась Настя. Она просидела в их кабинете битый час во время просмотра этих самых порновидео, обнаруженных в квартире у тележурналиста, оказавшегося еще и собирателем недюжинной коллекции драгоценных изделий, которые исчезли вместе с ним. Показания о том, что именно исчезло из квартиры Штайнера, давала его знакомая, сотрудница Эрмитажа Забродина Инна Николаевна, насчитавшая более трех десятков исчезнувших вещей общей ценностью более трехсот тысяч долларов. К самому коллекционеру Инна Николаевна явно была неравнодушна.
«Старая влюбленная корова», — подумал тогда еще о ней Осипов, проводивший допрос.
«А журналистка, наверное, как-то могла самостоятельно выйти на след Штайнера, в том числе и через Забродину, о которой она знала. Конечно, мало вероятно, что у нее на это хватило ума, но все же. Женщины иногда оказываются прозорливей ментов», — пронеслось в мыслях лейтенанта.
Утолив голод, Осипов, следуя голосу своей интуиции, вместо Купчино направился по адресу проживания Забродиной, квартира которой находилось в нескольких кварталах от дома, в котором жил сам Штайнер — недалеко от Эрмитажа, на набережной Мойки.
Подойдя к дому, Осипов каким-то шестым чувством почуял опасность и поспешил подняться на четвертый этаж. Даже не думая о том, что это незаконно, он открыл квартиру Забродиной с помощью отвертки, которую всегда носил с собой, и вошел в холл. Пару раз эта самая отвертка уже оказывала ему услугу в непредвиденных обстоятельствах, а однажды даже спасла жизнь, когда он был вынужден защищаться от бандита, выбившего у него из рук пистолет.
— Вот это да-а-а! — вырвалось у Алексея Осипова, когда он заглянул в гостиную комнату. — Алло, Геннадий Сергеевич, — позвонил он майору Якименко. — Это Осипов, я на квартире у Забродиной, да — подруги Штайнера. Здесь свежий труп…
— Чей? — послышался в трубке сиплый голос Якименко. — И почему ты не у Прокофьевой?
— Труп хозяйки, Геннадий Сергеевич. Случайно зашел. Вызывайте бригаду.
— Что ты здесь делал? Куда я тебя послал? — потребовал у Осипова отчета майор Якименко, когда прибыл на место преступления вместе с командой криминалистов.
— Виноват, товарищ майор. Поддался зову интуиции. Решил проверить версию, что Штайнер мог скрываться здесь, и вот видите, что я нашел. Разрешите следовать к Прокофьевой? — сказал лейтенант.
— Иди. Надо бы тебя взгреть еще за самовольное вскрытие квартиры, — сказал Якименко с некоторым сомнением в голосе. — Ну да ладно, все-таки не зря вскрыл. Запишем, что дверь ты нашел уже взломанной.
Было уже около четырех часов дня, когда лейтенант Осипов добрался до дома Прокофьевой в микрорайоне Купчино.
Поднявшись на лифте на пятый этаж, он обомлел. Дверь, которую он сам опечатал утром, была не запертой. Осипов достал служебный пистолет и на цыпочках, стараясь ничего не зацепить, прокрался внутрь.
С кухни тянуло запахом чего-то жареного, там же играла пластинка. Пела Селин Дион. Осипов узнал этот мотив, отметив про себя актуальность появления во всей этой истории «Титаника». Сделав несколько шагов по направлению к кухне, лейтенант вдруг ощутил боль в затылке и медленно осел, потеряв сознание.
— Бедный лейтенант, прости меня. Надеюсь, я тебя не убила, — прошептала Прокофьева, ставя чугунную сковородку на место. — Вроде не убила, — проверила она пульс на шее и приковала Осипова за руку его же наручниками к батарее, а затем убрала подальше его пистолет. — А ты ничего, симпатичный, даже когда не улыбаешься, — вгляделась в Осипова Настя и сама улыбнулась. — В жизни, как говорится, всегда найдется место тому, что ее скрашивает. Даже на войне, — заметила она. — Что же мне теперь с тобой делать? Надо найти, чем остановить кровь. — Вывалив содержимое аптечки на стол, она отодвинула в сторону фурацилин, йод, бинт и нашатырный спирт. Обработав рану и вытерев кровь, Настя поднесла к носу лейтенанта ватку с нашатырным спиртом.
Осипов открыл глаза и, тряхнув головой, недоуменно поморщился и скривил губы. Перед ним стояла Настя в домашних тапочках и в длинной майке, с мокрой головой.
— Привет, лейтенант. На вот, попей водички, — поднесла кружку к его губам полураздетая фурия. — Я тут шарахнула тебя слегка по голове. Извини. И пистолет экспроприировала. Сам понимаешь, чтобы не выстрелил случайно. А вообще-то я не хотела тебя бить, просто садиться не хочу ни за что в тюрьму. Понятно?
— Нет, — признался Осипов и вздохнул, поскольку действительно не нашел своего оружия рядом с собой.
Настя отошла, так как не желала провоцировать лейтенанта на решительные действия — как-никак одна его рука была свободной.
— У меня к вам ряд вопросов, — строго произнес лейтенант Осипов, скользя взглядом по соблазнительным формам Прокофьевой, вырисовывавшимся под тонкой тканью майки.
— Спрашивайте, — столь же официально разрешила Настя.
— Во-первых, откуда у вас фотография Штайнера? — спросил Алексей Осипов и после паузы продолжил: — Во-вторых, кто убил Савелия Рыжова? И почему вы вместе с ним ушли с места преступления? Сразу скажу: отрицать это бессмысленно. Вас обоих видели свидетели. Потом, что случилось с этим мальчиком, который лежит в больнице? Вас также видели на кладбище на Васильевском острове, где была бандитская перестрелка. Что вы там делали? Что с вами, в конце концов, произошло, Настя? Объясните.
— С чего начать отвечать? — спросила Прокофьева, внимательно выслушав все эти вопросы.
— С того, что считаете первостепенным, — пожал плечами лейтенант.
Настя присела на стул. В ее интересах было ничего не скрывать, чтобы найти у лейтенанта хоть какую-то поддержку, которой она была лишена, пока действовала в одиночку. И с другой стороны, ей так же симпатичен был этот парень в погонах, как, похоже, и она ему.
Поэтому Прокофьева выложила Осипову все как на духу, добавив к своим прегрешениям еще разборку с соседом Савелия Рыжова, которого она порядком покалечила прошедшей ночью.
— Диктофона, правда, у меня с собой не было, извините, лейтенант. Но о его связях с жульем и бандитами вы можете и сами узнать, когда проверите то, что я рассказала, и сопоставите факты. Кстати, он жив? Васильев-то?
— Живой, но пребывает в коме. Вам грозит за причинение увечий…
— Не надо, я не собираюсь садиться в тюрьму, — прервала его Настя. — Заказал меня, похоже, Кандидат, поручив это гнусное дело Полкану, которого на самом деле зовут Андрей Басалыга.
— Мы знаем, как зовут Полкана. Он у нас числится по картотеке. Это известный питерский криминальный авторитет, Настя. А вот Кандидат… Кто он такой?
— Кандидат — это кличка Льва Штайнера в криминальных кругах. Васильев мне все рассказал, — ответила на его вопрос Прокофьева.
— Так вот, — продолжила она, — они меня достанут даже на зоне. Так что я туда не стремлюсь в любом случае. Я вам не Раскольников, который раскаялся, что старушонку замочил, и тут же поперся на нары за наказанием. Блин, разве это наказание что-то изменит? И мне этих козлов не жалко. Если уж вы не можете убрать этих скотов из города с помощью законных мер, то чего же ждать от меня? Я действовала, защищая свою жизнь.
— И с Васильевым? — иронично спросил лейтенант, глядя ей в глаза.
— Ис Васильевым. Мне нужно было узнать, кто за мной охотиться, я и узнала. Если бы сосед Рыжова не выхватил наган, я бы в него не выстрелила. Ну а дальше…
— Дальше был беспредел, — помог лейтенант определить то состояние, в котором Настя пребывала, расправляясь с Дмитрием Васильевым.
— Значит, именно он и был, потому что по-другому не получалось, — угрюмо сказала Настя, глядя теперь в пол. После всего пережитого она неплохо держалась, но все-таки усталость брала свое.
— Меня чуть не раскромсал здесь на части этот Носок, — взялась она перечислить все, что испытала. — Потом люди Полкана распяли Ваньку, которого я попросила разыскать Саню Лысого вместе с фото Штайнера. Я всего лишь хотела узнать, кто на этой фотографии. А они так обошлись с ребенком. За что они его изрезали? Это — не люди. Мне их не жалко и отвечать за их смерти я не буду.
— В некотором роде ты права, — ответил Осипов, перейдя на ты. — И мы, действительно, не смогли бы посадить ни Полкана, — у нас на него ничего конкретно нет, — ни Васильева. Не говоря уже об остальных мелких пешках, которые шастают по городу и чувствуют себя безнаказанными. Такова жизнь.
— Если вы пойдете мне навстречу, я вам помогу задержать Полкана с его псами, — продолжала Настя, начиная заводиться.
— Что ты собираешься делать? — спросил Осипов.
— Сейчас увидишь, — пообещала Настя.
Прокофьева подошла к домашнему телефону, который уже успели привести в порядок, и набрала по памяти номер Полкана.
— Привет, сволочь, — сказала она в трубку. — Узнаешь меня?
— Это ты, сука? — послышался в ответ голос Полкана.
— Сам такой, — так же бесцеремонно ответила она.
— Я тебя завалю, тварь, — продолжил в том же стиле рассвирепевший Басалыга, злясь на то, что какая-то там девица смеет с ним препираться.
— Попробуй, — не дала себя запугать Прокофьева. — Ты уже знаешь, откуда я звоню. В этом я не сомневаюсь.
В трубке послышались новые угрозы Полкана, на что Настя хладнокровно ответила:
— Через минуту здесь будут менты, я их и вызову. Если ты хочешь с ними встретиться, приезжай.
— Слушай меня внимательно, — снова заговорила она с Полканом после того, как тот поостыл. — Твой камень у меня. Не твое дело, как он у меня оказался. И завтра в это же время ты приедешь ко мне сюда и в обмен на камень сдашь мне Кандидата. Все. У меня разговор короткий. Иначе пеняй на себя. Камешек тебе не сыскать днем с огнем при другом раскладе. В Неву брошу. Понял? А камень-то ценный. Зря ты такими игрушками разбрасываешься, в карты кому попало проигрываешь, идиот, — уколола напоследок самолюбие собеседника Настя. — Все. Завтра в это же время здесь. Не придешь, камня больше не увидишь, — Прокофьева положила трубку и облегченно вздохнула.
— Слышал? — повернулась она к Осипову. — Завтра будут здесь. Собирай людей, и берите тепленькими. Это я с Басалыгой разговаривала, если ты не понял.
— Откуда у тебя номер его телефона? И когда ты, наконец, отстегнешь наручники? — спросил все еще прикованный к батарее лейтенант. — Долго мне тут еще Прометея изображать?
— Придется потерпеть, товарищ лейтенант.
— Хорошо, откуда номер? — повторил вопрос Осипов.
— Номер Полкана мне дал Васильев. Я пригрозила ему, что пристрелю, если не скажет. Сказал. А отпущу я вас, — снова перешла на вы Настя, — во-первых, когда оденусь. А во-вторых, когда получу ваше согласие на осуществление этого, так сказать, проекта по захвату преступников. Я вызываю огонь на себя. А вы их берете, оставляя мне коридор к отступлению.
— И куда ты отступишь? — посмотрел на нее лейтенант.
— Не важно. Главное, чтобы вы на это закрыли глаза.
— Тебя и так, может, не посадят. Хотя все это еще доказывать нужно будет. Время надо. Да освободи же ты меня, — снова дернулся Алексей, у которого затекла рука. — Хорошо, что батареи не греют. Если бы включили отопление, у меня был бы уже ожог, — заметил он.
— Потерпите немного, — сказала Прокофьева. — Я сделаю, как сказала. Но сначала дайте ваше согласие. Вы сами знаете, что если не у вас за решеткой меня убьют, так здесь у всех на виду. Я в этом городе уже не жилец. У них круговая порука. Вы их хватаете, я бегу. Идет?
— Я подумаю.
— Некогда думать. Они вот-вот появятся здесь. Вы должны мне помочь, хотя бы потому, что мне больше не к кому обратиться. Мужчина вы в конце концов или нет?
Алексей Осипов улыбнулся. Этот аргумент прозвучал более вразумительно, чем все предыдущие.
— Ладно, — сказал лейтенант, — попробую поговорить с шефом. Да и сам кое-что попытаюсь предпринять. Есть у меня товарищи, которые, если смогут, помогут.
— Обождите минуту, — Прокофьева поспешно направилась в спальню.
— Э-э-эй, — донеслось до Насти, быстро натягивавшей на себя короткое трикотажное платье и колготки. Чистых джинсов у нее больше не осталось, и она порылась в шкафу в поисках подходящих шмоток на смену, которые она намерена была взять с собой. Поскольку сумка была не слишком вместительная, взяла только смену белья и еще одни колготки, снова понадеявшись на авось.
— А про какой это ты камень с Полканом говорила? — спросил Осипов, когда Настя снова появилась в дверях на кухне.
— Нет у меня никакого камня, — пожала плечами Прокофьева. — Но Полкан же не знает, что его у меня нет. А что за камень… Вчера на кладбище один из приятелей Савелия мне рассказал, что Полкан проиграл Дыму какой-то драгоценный камень. А Рыжов по простоте душевной понес его к коллекционеру узнать, сколько он стоит. Из-за этого камня весь сыр-бор. Полкан опомнился, решил его вернуть. А Штайнер, видимо, быстро определил, что камень бесценный, спер его и пустился в бега. Когда его карты спутала я, он заказал меня Полкану, еще не зная, что камешек-то его. Позже, вероятно, узнал, да хоть что-то переиграть уже был не в силах. Полкан между тем выследил Савелия — его люди с ним расправились. Вот так. Камня у меня нет. Но Полкан считал, что он у Савелия, братки что-то искали у него на теле. А раз я была вместе с Савелием, то камень вполне мог оказаться у меня. Логично?
— Логично! — подтвердил Осипов.
— Вот я на этом и сыграла с Басалыгой, — сказала Настя, отодвигая кухонный шкафчик и вытаскивая наружу шкатулку. — Здесь моя заначка на черный день. Это я от себя прятала, чтобы не потратить сдуру на сигареты или какую-нибудь ерунду.
Она достала из шкатулки деньги.
— Все, я готова, — сказала Настя.
Перед Осиповым стояла стройная девушка с пестрым платком на голове, в коротком платье и натянутой поверх его короткой кожаной куртке, обутая в черные ботинки на толстой подошве, с кожаной сумкой в руках.
«Тоже мне, Анка-пулеметчица, — подумал лейтенант. — Хотя в общем-то ее снова не узнать. Правильно действует. Волосы скрыла. Стиль одежды сменила. Молодец. Умело маскируется.
Не то, чтобы ее новая внешность очень нравилась самой Прокофьевой, но на что не пойдешь, чтобы сбить преследователей с толку. На глаза Настя наложила густые тени, подчеркнула помадой губы, которые теперь имели фиолетовый оттенок. Отвлекающие внимание детали, как ей казалось, наиболее сбивали с толку.
Собравшись с духом, она наконец отстегнула от батареи лейтенанта. Они пристально посмотрели в глаза друг другу. И Прокофьева вспомнила слова вероломного Арчи, который любил повторять, что мужчины и женщина подходят друг другу, как ключ к замку, поэтому с первого взгляда ощущается, будет между ними что-нибудь или нет.
— Оружие ваше, товарищ лейтенант, останется пока у меня. Клянусь, я не стану использовать его без особой нужды, — сказала Настя. — Все, можем идти. Идите первым.
Осипов поднялся и зашагал к выходу из квартиры.
— Куда сейчас пойдешь? — спросил лейтенант, когда они спустились вниз и вышли на улицу.
— Не знаю, — искренне ответила Настя. — Спрячусь.
— Где? — снова задал вопрос Осипов.
— Эх, лейтенант, если бы я знала это сама. Найду подходящее место. Хотя…
— Если ты мне веришь, можешь переночевать у меня дома. Не бойся, я тебя не сдам.
— Хорошо, — опустила глаза Настя.
— Вот ключи… — Осипов, достав из кармана куртки, протянул ей связку.
— Не надо, назовите адрес, я вас там подожду.
— Где? На улице?.. Тебя могут поймать, — сказал после паузы лейтенант.
— На крыше дома твоего, — пошутила Прокофьева. — Может, и не поймают. — В глазах Насти уже играли озорные огоньки.
— Идем тогда вместе. Я позвоню шефу и договорюсь с ним о встрече. Ведь уже скоро конец рабочего дня. Если ты мне веришь, вот тебе моя рука.
— Хорошо, — улыбнулась Настя, — только лучше пока нам с вами все же держаться на расстоянии. Я же преступница как-никак. А вообще вы меня, действительно, выручите, если приютите сегодня на ночь. Спасибо за доверие.
— Может, перестанешь мне «выкать»?
— Не знаю. Как хотите, — искоса глянула на него Настя.
— Тогда переходи на ты. Денег на такси у меня сейчас нет, так что придется воспользоваться более дешевым транспортом. Что тут у вас ходит?
— А нам куда?
— Метро Выборгская.
— Чем только черт не шутит, — засмеялась Прокофьева.
— Чего ты смеешься?
— Да так, моя любимая станция, — улыбнулась Настя.
— Знаю, почему она твоя любимая. Ты ведь из Выборга родом.
— Надо же какое совпадение. Прямо судьба, — качала головой Прокофьева. — А вы там, я вижу, немало про меня знаете?
— Работа такая, — ответил лейтенант. — Что родителям скажешь?
— Не знаю, — пожала она плечами. — Передайте при случае, что со мной все в порядке. А там видно будет.
Где-то через полтора часа они уже были на месте. Впустив в свою холостяцкую квартиру Настю, Алексей Осипов усадил ее за стол и поспешно приготовил яичницу. Пока журналистка ела, лейтенант здесь же, на кухне, вскрыл тайник и достал оттуда пистолет времен Великой Отечественной войны.
— Ого, а патроны есть? — спросила Настя, увидев старенький «вальтер».
— А как же? Вот, — показал ей патроны Осипов.
— И он стреляет?
— Конечно. Я бы показал, да боюсь, что соседи милицию вызовут, — пошутил он. — Давай махнемся: я тебе дам этот пистолет, а ты мне верни мое табельное оружие. С меня же спросят, куда оно делось.
— Хорошо, — сказала, немного помедлив, Настя Прокофьева. — Доверие за доверие. Возьмите, — протянула она, вынув из кармана куртки пистолет Макарова.
Лейтенант взял свой пистолет, сунул его в карман куртки. А Настя взяла в руки «вальтер».
— Да, ничего пистолетик. Только покажите, как им пользоваться, — попросила она.
— Мы же на ты, — напомнил Осипов.
— Значит, покажи, — поправилась Настя.
— Вот так, очень просто, как видишь — показал он, как взводить курок. — Мало чем отличается от современного оружия.
— Откуда он у вас, то есть у тебя?
— У меня друг участвует в поисковом движении. Знаешь, что это такое?
— Да, я о поисковиках материал писала. Они ищут не захороненных со времен войны солдат. Но есть еще черный поиск, когда находят оружие и продают, форму тоже. А это русский пистолет?
— Немецкий.
— Ясно. Мой дед тоже был на войне. Только на русско-финской войне. Его там контузило. Теперь он уже умер. Спасибо за подарочек, — сказала Настя, разглядывая «вальтер». Наверное, еще пригодится на этой войне.
— Не за что, — ответил лейтенант. — Можешь поспать там, в комнате. А я к шефу наведаюсь на переговоры. Или подожди меня, пока я приду. Вон, телевизор посмотри. В общем, я пошел.
Перед выходом Осипов позвонил майору Якименко и попросил о срочной встрече. Мол, всплыли новые факты и нужно все обговорить. Майор все еще был на работе.
— Хорошо. Жду. Она не появлялась? — спросил в трубку Якименко, имея в виду Прокофьеву.
— Это не телефонный разговор, — заявил лейтенант.
— Ну, приезжай. Жду, — услышал он ответ шефа.
— Не скучай, — бросил Осипов на прощание Насте.
— Пока, — ответила та, устраиваясь поудобнее возле телевизора. — Я, наверное, посплю. Только ты меня не предавай, пожалуйста. Очень хочется хоть кому-то верить.
По телевизору шла «Криминальная хроника». Один из сюжетов был посвящен перестрелке на кладбище Васильевского острова. Настя пригляделась внимательней. На экране тело того самого Филимона, с которым она разговаривала утром, погружали на носилки и несли санитары в белых халатах.
— Сегодня утром, — сообщал закадровый голос, — на православном кладбище Васильевского острова была взорвана машина с четырьмя членами криминальной группировки. Вслед за этим вспыхнула перестрелка, в результате которой погибли три человека.
Инцидент произошел после похорон одного из видных воров в законе. Как обещает пресс-служба УВД, органы внутренних дел приложат все усилия, чтобы выяснить причины криминальной стычки и наказать виновных.
«Бедняга Филимон, — подумала Настя. — Двух козлов завалил и сам погиб. А я, стало быть, прома-з ал а».
— Нужно отметить, — продолжил репортер, показавшись в кадре, — такого рода разборки между криминальными группировками случаются в нашем городе не впервой. Перейдем к статистике. За прошлый год…
— Пошла строчить губерния, — усмехнулась Прокофьева, узнав в репортере своего однокурсника, с которым они сидели за одним столом на лекциях. — Раскин все еще на криминальных репортажах сидит на шестом канале. Вроде ж говорил, что в Москву собирается переезжать, — пробурчала она, заворачиваясь в одеяло. — На Центральный канал приглашали. Пока, видно, не переехал. Эх, Раскин, Раскин, Игорь Раскин, — Настя вспомнила, как он нередко ее будил на лекциях, подсказывал на семинарах. — Хороший ты парень. Дала бы я тебе эксклюзивное интервью о том, что там произошло на самом деле, если бы это была не «Криминальная хроника», а какая-нибудь сатирическая передача типа «С криминалом по жизни». А так… — она выключила телевизор и, зевнув, закрыла глаза.
В это же самое время в прокуренном кабинете майора Якименко шла оживленная беседа.
— Нет, это совершенно невозможно. Она с ума сошла. Пусть сдается. Если наймет хорошего адвоката, то вывернется. Хотя… — задумался на какое-то мгновение майор Якименко. — Ну ты же сам понимаешь, я не могу послать людей. И что это будет, если милиция будет прикрывать преступницу?
— А как нам иначе взять Полкана? Вон он сколько людей на тот свет отправил. И еще отправит. И снова выйдет сухим из воды. Давайте попробуем, — уговаривал своего начальника Осипов.
— Зачем ты, мне скажи, ее отпустил? Зачем?
— А что мне оставалось делать: она меня обезоружила?
— Ты — идиот, она же из твоего пистолета по людям стрелять будет. Ты соображаешь, что ты наделал?
— Я ничего такого не наделал. Вот, — Осипов показал свой пистолет.
— И что это значит?
— Вернула. Пообещал, что мы ей поможем, и вернула.
— Идиот, почему же ты ее не повязал? У тебя башка хоть немного варит?
— Так убежала, — соврал лейтенант. — Приказала отойти на пятьдесят метров. Положила пистолет под дерево и сиганула в метро.
— Эх, Осипов, Осипов. И ты ей веришь?
— Верю, товарищ майор. Ей деваться некуда. Перенервничала, конечно, девчонка после таких передряг, но все равно… она ведь не знала, что это Штайнер ее заказал. Просто защищалась, как могла. Что ей оставалось делать, сами посудите. Мозги варят, выведала все, что смогла, чтобы знать, откуда ждать удара. Ну и вызывает огонь на себя, чтобы мы их взяли.
— Ладно, так кто там, говоришь, у тебя в приятелях ходит — десантники, спецназовцы?
— Неважно, я сказал — соберу человек десять-пятнадцать, значит соберу. Я уже предварительно созвонился кое с кем из них.
— Добро. Можешь подтвердить место и время сбора. Да, организуй мне завтра звонок якобы от имени граждан о разбойной стычке. Нужно, чтобы наши зафиксировали вызов.
— Будет сделано, товарищ майор, — глаза лейтенанта Алексея Осипова загорелись. На лице расцвела улыбка.
— Может, что и получится. Но потом я ничего ей не гарантирую. Если попадется, посадим до выяснения всех обстоятельств. А Васильев, конечно, сволочь, я ему это припомню, если оклемается. Ладно, собирай людей. Поддержим. Была не была. Авось и клюнет Полкан. В конце концов дуракам и сумасшедшим типа Прокофьевой везет иногда. Может, и удастся выманить его из норы. Но это, конечно, авантюра. Ох, Осипов, Осипов, подведешь ты меня под монастырь. Что, понравилась журналистка?
— Да, нет. Просто… — покраснел лейтенант.
— Не ври, по глазам вижу, что понравилась. Ладно, дело молодое. Только нам преступников надо ловить, а не на девок заглядываться. Что лыбишься? — рявкнул майор на сияющего Алексея. — Ох, угробите вы меня со своей инициативой. Чего сегодня к Забродиной полез? — не унимался Якименко.
— Виноват, товарищ майор. Интуиция, — ответил лейтенант.
— Интуиция. Гм… Штайнер, выходит, еще и свою подругу убить успел. А мы его похоронили. Ничего себе мертвец. Он у нас теперь за все ответит. С другой стороны, молодец журналистка, ведь раскопала же.
— Конечно, это Штайнер Забродину угробил. Ни Прокофьевой, ни Полкану она и на фиг не нужна была. Извиняюсь, товарищ майор. Да и не были знакомы они с ней. Его, его рук дело. Я еще там с соседкой успел переговорить. Он к ней часто наведывался. Видно, знала, что он живой, вот и позаботился, чтобы его не выдала. И с Прокофьевой хотел то же сделать, да она позубастее оказалась. Вот и заварила кашу, сама не зная, что творит. Жить-то хочется.
— Э-э, ты ее не защищай. Она все-таки преступила грань… закона. А я ее предупреждал. Достоевский, говорит. Вот тебе и Достоевский: начитаются всякой ерунды, а нам потом расхлебывай. Надо же, как ее поперло. Красивая девка. Нашла бы себе мужика, чтоб пылинки сдувал. А тут, надо же, воевать затеяла. Мне ее даже жалко, — сказал Якименко. — У самого дочка в таком возрасте была. Сорвалась — и понесло. А родителям теперь каково будет? М-да… То-то и оно. Ладно, пора по домам.
Утром следующего дня еще спросонок Настя нажала на кнопку телевизионного пульта. Как раз шла программа новостей. Передавали, что темнокожий кандидат в президенты Соединенных Штатов Америки Барак Обама, судя по социологическим опросам, уверенно набирает голоса в большинстве штатов страны, готовясь к предстоящим президентским выбором.
— Повезло Америке. Наконец-то негры забудут о дискриминации, — сказала вслух Прокофьева, потягиваясь в постели Осипова.
Один ее знакомый, недавно вернувшийся из США, рассказывал, что кое-где там до сих пор негров считают за людей второго сорта. И ими так же, как и двести лет назад, гнушаются люди высшего круга.
«Интересно, — промелькнуло у нее в голове, — а негры тоже станут притеснять белых? Или белые их совсем уже вновь поработили. А то было бы круто у входа в рестораны повесить таблички «Белолицым вход воспрещен». Как быстро бы выросли очереди в солярии, чтобы потемнеть. Что там еще может быть в этой хваленой Америке, если победит Обама? — хмыкнула она. — Будет брыкаться, его, бедного, завалят, как Кеннеди, эти денежные мешки, которые сосут соки из всего мира. Пока миром правит капитал, романтические иллюзии насчет справедливой власти останутся иллюзиями. Хотя… как знать… Может, Бог все же решит вмешаться и что-то изменит в мире. И где он живет, этот Бог? Хотела бы я ним пообщаться. В церквях его точно не найдешь, судя по вчерашнему побоищу на кладбище.
— Хм-м-хм, — прокашлялась Настя. — А где хозяин? Интересно, со мной было что-то ночью? Похоже, нет, — констатировала она, искоса оглядывая свое тело. — Я снова проспала как сурок чуть ли не сутки. Симпатичный лейтенант Осипов перенес меня на кровать и дал мне выспаться. А где же он сам?
Прокофьева поднялась с постели, наведалась в туалет, умылась и заглянула на кухню. На столе лежала записка от Осипова: «Завтрак на сковороде. Кофе сваришь сама. Не забудь, место и время встречи изменить нельзя». Настя грустно улыбнулась, вспомнив, что ей сегодня предстоит. Сама и назначила эти время и место.
«Ладно, не умирать же в самом деле я собираюсь», — подумала она. Хотя у нее промелькнуло в голове, что можно было бы просто сбежать, мотануть через финскую границу лесом, только ее и видели бы. Но не хотелось подводить человека по фамилии Осипов, который поверил ей, приютил, никого на нее не натравил, да еще и согласился помочь со всеми этими козлами разобраться. Хотя, наверное, это был самый правильный вариант: никого не наказывая и ничего никому не доказывая, свалить и больше здесь не появляться.
«Слышала бы ты свои мысли вслух и со стороны, Прокофьева, — пришло ей в голову. — Наверняка бы подумала: девочку занесло. С другой стороны, как ни крути, я в этой стране уже как бы вне закона. Не дадут мне они тут жить — ни одни, ни другие. Хм-м… Селя ви. Такова жизнь, будь она неладна».
Теперь она сама себе напоминала героиню фильма «Без крова и закона» французского кинорежиссера Аньес Варды, ретроспектива фильмов которой шла недавно в кинотеатре «Спартак». Женщина-кинорежиссер поставила социальный эксперимент со своей героиней, выведя ее за рамки закона и внешних правил жизни, которыми она руководствовалась каждый день. Девушка, героиня фильма, уволившись с работы и уйдя из дома, остается на улице, предоставленная самой себе и внешнему влиянию. Она открывает для себя изнанку жизни, опускается на дно и в конце фильма погибает.
Настя же, в отличие от этой самой героини фильма, ни опускаться, несмотря на обстоятельства, ни тем более умирать не собиралась. Она предпочитала бороться за жизнь и постараться выжить.
Настя посмотрела на часы. Есть ей не хотелось. А до стрелки с бандитами оставалось несколько часов. Она собрала вещи в свою любимую кожаную сумку, навела привычный марафет и вышла на улицу. Проехав несколько остановок на метро, позвонила из телефона-автомата. Затем двинулась дальше по направлению к Купчино.
«Заодно и прогуляюсь», — думала Прокофьева, отправившись пешком от метро по направлению к дому, где ей предстояло, страшно сказать, принять смертный бой. Настя была уверена в том, что в рок-девице в косухе, бандане и коротком платье, ее мало кто из старых знакомых способен узнать. И она не ошиблась. Когда Прокофьева позвонила в квартиру на втором этаже в ее подъезде, открывший дверь Андрей Беленький скользнул по ней любопытным взглядом и вежливо спросил, кого она ищет.
— Ох, Настя, это ты? — воскликнул он, когда Прокофьева сняла темные очки. — Ну ты даешь, я тебя не узнал.
— Значит, богатой буду, — ответила она. — Привет. Можно к тебе?
— Да, конечно, проходи, — кивнул Беленький.
Андрюша был из разряда тех людей, которых можно было отнести к тем, кого называли когда-то старой русской интеллигенцией. Правда, было ему не больше девятнадцати лет, и он был не русский, а чистокровный еврей. С виду юный Беленький был похож на Александра Сергеевича Пушкина курчавой черной шевелюрой, за которую почему-то любили его трепать русские женщины, которые встречались им с Настей во время совместного путешествия на остров Соловки и обратно. Это путешествие Настя и Андрей совершили два года назад, после того как познакомились в селении, из которого отправлялось на остров судно. В этом поселке под названием Рабочеостровск Прокофьевой, ее случайному компаньону по имени Вася и Андрюше пришлось коротать ночь у местной жительницы тети Нюры Истоминой.
Узнав, что следующее судно на остров будет только утром, все трое, встретившись на пристани, озаботились вопросом, где в этом небольшом поселке можно переночевать. Тогда-то и появилась тетя Нюра Истомина, которая пустила всех троих к себе на ночлег, взяв деньги только на бутылку водки. Но, выпив одну бутылку с некоторой помощью постояльцев, она попросила другую. А поскольку на вторую бутылку никто раскошеливаться не собирался и тетя Нюра это просекла, она переключилась на пение. И вскоре, осоловев от выпитой водки, разошлась настолько, что стала нешуточно приставать к семнадцатилетнему Андрею, бывшему тогда еще учащимся средней школы. Вообще-то по возрасту маленькую шуструю женщину можно было назвать уже бабушкой. И вот эта бабушка, напившись водки и напевшись протяжных русских песен, в конце концов беззастенчиво подсела на колени к Андрюше и начала перебирать руками его курчавые волосы.
Осознав, что к чему, Настя, как самая старшая из компании самодеятельных туристов, переключила внимание тети Нюры на себя, рассчитывая на то, что та оставит неискушенного и растерявшегося паренька в покое.
«Не хватало еще, — подумала тогда Прокофьева, — чтобы эта старушка-веселушка затащила школьника к себе в постель. Ох уже эти нравы русской глубинки». — И Настя принялась забрасывать тетю Нюру всякими там вопросами, стараясь, чтобы та забыла о нескромных поползновениях.
Изрядно уболтав бабушку, Настя позволила себе расслабиться. Но не тут-то было. Когда все разошлись по своим спальным местам, тетя Нюра Истомина залезла к ней в постель, покинув одинокое старческое ложе, располагавшееся в той же комнате. Парни в это время спали за стенкой. Такого от нее Прокофьева не ожидала.
«Круто, — подумалось тогда Насте, — секс с бабушкой — такого еще не бывало ни в чьей порочной практике, тем более в моей. Надеюсь, что и не будет».
И она снова пустила в ход словесную артиллерию, тихонько расспрашивая старушку о том и другом, чтобы отвлечь ее внимание. Тетка стала вспоминать про своего пропавшего когда-то давно и невесть где мужа, про то, что она так и не смогла родить детей, и еще про что-то заповетное, что выветрилось у Насти из головы, поскольку она тоже, как и все участники предыдущего застолья, была слегка под градусом и к тому же хотела спать.
После того как ее компаньонка неожиданно отрубилась, забывшись во сне, Настя перешла со своего топчанчика на пустующее ложе тети Нюры Истоминой.
«Ничего себе бабушка, — смеялась про себя Прокофьева, — не бабушка, а новомодная бисексуалка в натуре. Вот тебе и тетя Нюра-хохотушка. Не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Никаких ограничений морального кодекса. Русь натурой своей и сильна. Ха-ха-ха».
Сейчас, увидя Андрюшу, она снова вспомнила всю эту смешную историю и невольно улыбнулась.
— Есть хочешь? — спросил Андрей.
— Не очень, — ответила Настя, проходя вместе с Андреем в его комнату. То, что родителей дома нет, она уже поняла по отсутствию возле дома их зеленой «шкоды». Это ей было на руку. В этой семье она могла запросто общаться только с Андрюшей, который, когда они только познакомились, жил самостоятельно, в коммуналке, где снимал комнату. У него были принципиальные расхождения с родителями во взглядах на жизнь. Учась в последнем классе школы, он пробовал самостоятельно зарабатывать на жизнь, подрабатывая грузчиком или разносчиком рекламы, чтобы оплачивать коммуналку. После школы поступил в электротехнический институт и был там круглым отличником, поскольку имел пристрастие к науке и технике.
Но после первого курса Андрюша неожиданно взял академотпуск и отправился в путешествие по странам Европы и Азии, включая Ближний Восток, Индию, Тибет и Китай. Еще у него была своя музыкальная группа. Группа называлась «Колесо» — имелось в виду колесо буддийской сансары, круговорота преходящей череды событий внешней жизни. Насти нравились тексты песен, которые писал сам Беленький, не лишенный музыкального и поэтического слуха.
Помимо всего прочего он, с точки зрения Насти, просто был очень хорошим человеком. Она даже боялась разрушить это впечатление случайным открытием какой-нибудь негативной стороны в пареньке, которого, по ее мнению, можно было отнести к разряду настоящих людей, благородных и честных. В Насте еще жила прежняя идеалистка, так и не привыкшая воспринимать мир прохвостов и негодяев как должное.
На Беленького можно было рассчитывать в любой ситуации. Именно он помог Насте найти квартиру в доме, где жили его родители, сведя с хозяевами. Несколько месяцев назад, когда Андрюша только вернулся из своего годового путешествия, они случайно встретились в одном клубе, где он выступал со своей группой. Настя не знала, куда деться, рассорившись с хозяевами прежней квартиры. Андрей тут же созвонился со знакомыми, которые пустили ее к себе на неделю пожить, а потом свел с хозяевами теперешнего жилья в Купчино. Так они стали практически соседями. Андрей снова жил с родителями на втором этаже, а Настя тремя этажами выше.
Сейчас Прокофьева, сидя в комнате Андрея Беленького, который готовил что-то на кухне, рассматривала висящую на стене круглую чеканку с изображением будды Мантрэя, воплощение которого, по легенде, должно было вновь появиться на земле. Вообще это было что-то вроде медальона с колокольчиком внизу.
— А колокольчик зачем? — спросила Настя, указывая на медальон, когда Андрей вернулся, ставя перед ней печенье и чай.
— Будить людей, — ответил он, не задумываясь, — наверное.
— А от чего будить? — снова задала вопрос Прокофьева, на какой-то момент забывшая, зачем она собственно сюда зашла.
— От иллюзий. Чтоб не впадали в них окончательно. Вообще-то это и символ будды тоже. Будить мир ото сна разума.
— Гм-м. А зачем будить?
— Наверное, чтоб не страдали. Причина страданий кроется в желаниях, как осуществленных, так и не осуществленных. Еще Оскар Уайльд писал, что на свете есть два несчастья: достичь желаемого и его не достичь. Если люди об этом будут помнить, то, возможно, не будут страдать, — сказал Андрей.
— Не понимаю я этой философии. Не желать ничего, значит и не жить — так ведь получается, — позволила себе не согласиться Настя.
— Жизнь это психологическое состояние, — ответил Андрюша, углубляясь в философские дебри. — Она внутри.
— М-да, — скептически улыбнулась Настя.
— У тебя что-то случилось? — спросил философ Беленький.
— Нет, просто так зашла к тебе. Давно не виделись. Хотя… на самом деле случилось… нечаянно впала в глупую иллюзию, — попыталась пошутить Прокофьева в том же стиле. — Пытаюсь теперь через нее пройти.
На самом деле Настя просто коротала время до фатальной стрелки с бандитами, неосознанно желая отсрочить наступление назначенного часа. Она, конечно, могла бы обо всем рассказать Андрею, но тот тут же предложил бы свою помощь. Или просто попытался как-то Настю остановить. А она этого не хотела. Не хотела вмешивать во всю эту грязь Андрея, с которого ей хотелось пылинки сдувать, чтобы он, не дай бог, не испортился, превратившись в такое же дерьмо, как многие, с кем Прокофьевой довелось в жизни столкнуться. Поэтому она перевела разговор на другую тему, так и не ответив, что же с ней произошло.
— А у тебя есть фотографии из твоего последнего путешествия? Ты же год почти где-то пробыл. Можешь показать? — обратилась она к своему товарищу.
— Есть немного. Но сначала я ничего не снимал. Даже камеры с собой не брал. Потом встретил одного англичанина, он мне подарил один из своих фотоаппаратов. Так что есть немного. Можем посмотреть у меня в компьютере. Ты ешь, ешь. Чай пей.
— Ага, — промычала Настя, посмотрев в окно, из которого как на ладони была видна площадка перед домом.
— Вот, смотри, — Андрей включил компьютер и открыл папку «Фото-трэвел». — Это немножко Болгария, — начал он показывать фотографии. — Это в Турции, узнаваемое место. Святая София. Ну, это Иран. В поезде в Пакистане. Столица — Исламабад. Это в Асламабаде, уже на территории Индии. Я там с французами познакомился. Могу адрес дать. Они из Тулузы.
— Не надо пока, — ответила Настя.
— Вот еще. Это у Саи Бабы в Ашраме в Путта-парти возле Банголора.
— Живой еще Саи Баба? — спросила Прокофьева, вспомнив фотографию этого самого Саи Бабы столетней давности в журнале «Путь к себе», который когда-то выписывала, интересуясь такими вещами.
— Да, фокусничает. А это — на Шри-Ланке.
— Ты без денег там был?
— Да, почти. Во Франции, правда, немного работал. Началось все с Германии, с Мюнхена. У меня там друг живет. Его семья по еврейской линии уехала. Он пригласил меня на лето. А потом я приехал, и понеслось. Друг в кришнаиты подался и — в Индию. Я с ним через всю Европу тоже рванул. Деньги быстро закончились. Но там они уже почти и не нужны, когда ты становишься весь как ветер. — Это Насте было знакомо. — Жизнь сама начинает поддерживать жизнь и души людей открываются как чаши цветка. Тогда все едино.
— А это Тибет? — ткнула пальцем Прокофьева.
— Тибет, — подтвердил Андрей.
— И там был?
— Да.
— Ну и как?
— Как тебе сказать, внешнее не всегда соответствует тому, что может чувствовать человек внутри. Это еще Герман Гессе имел в виду, когда написал в своей книге «Игра в бисер», что паломничество на Восток происходит у нас в душе. Сам же Восток это символ восхождения к тому, что может проистекать во внутренней жизни человека.
— Ясно. Это значит, Восток — тоже иллюзия.
— продекламировал Андрюша.
— Красиво. Это ты написал? — спросила Настя.
— Да нет. Это Гёте. Если б не было Востока, его бы следовало придумать. Там все-таки есть кое-что, чего нет здесь.
— Что?
— Не знаю, как сказать. Это надо просто видеть. Солнце встает раньше. Если все время ехать, то кажется, что оно и не садится вовсе. Смена часовых поясов. Другое ощущение жизни там, и все.
— Состояние непривязанности и свободы, — вспомнила Настя их разговор на дороге из Архангельска в Петербург во время того самого путешествия два года назад, произнеся это вслух.
— Помнишь? — посмотрел на нее Андрей.
— Да. Хорошее состояние. Только я его уже немного позабыла. Быстро все стирается. Тогда было счастливое состояние души, — на минуту задумалась Прокофьева. — Но, кажется, я его потеряла.
— Что с тобой происходит, Настя? — снова спросил Андрей.
— Да так. Разное. Давай лучше о тебе, — снова перевела разговор Настя
— У меня все путем.
— Ты счастлив? — неожиданно спросила она.
— Там нет счастья. Там есть полнота, — ответил Андрей.
— Там — это где? — снова задала вопрос Настя.
— В том состоянии. Это больше, чем просто счастье. Или просто другое состояние сознания. Но я не могу чему-то учить. Это просто как дар сиюминутный. И, наверное, не каждый это чувствует. Но может. Потому что мир един. Там, в том состоянии.
— Юный мудрец. Наверное, если бы каждый мог, ничего бы этого не было.
— Чего не было?
— А всего этого дерьма, которое в том состоянии просто не видно. Не всплывает. Извини меня, я не в тему сейчас говорю, — опомнилась Прокофьева. Ей хотелось кричать, что земля помойка, но этот юный мудрец вселял в нее какую-то веру, которую не хотелось рушить ни в себе, ни в нем, облучая как радиацией своим негативным опытом. В конце концов, как ей казалось, в том, что с ней происходило в жизни, была доля и ее собственной вины за неразборчивость, неумение вовремя выйти из тупой игры или вообще не вступать в нее. А может, и не было никакой вины — казалось ей иногда, может, просто такая судьба — куда гонит, туда и катишься. Настя снова посмотрела в окно. К подъезду подъехала иномарка, набитая людьми.
— Ну, мне пора, — резко поднялась она.
— Подожди, — остановил ее уже в дверях Андрей. — Извини, я бы хотел тебе это подарить. Можно?
— Ха, — ухмыльнулась от неожиданности Прокофьева. — Это мне?
— Да, тебе. Не против?
— Не против, — наклонила голову Прокофьева.
Андрей надел Насте на шею тот самый медальон с колокольчиком и изображением будды Мантрэя, который она увидела висящим у него на стене. Толстый животик Мантрэя неожиданным образом вселял в ее душу спокойствие. Настя тут же погладила этот животик, вспомнив поверье про нэцкэ Мантрэя, которое принято тереть по животику, загадав желание.
— Загадала? — посмотрел на нее Беленький.
— Да, — улыбнулась Настя. — Чтобы все было хорошо, несмотря ни на что.
— Теперь это будет твой талисман, — сказал Андрюша.
— Талисман, хранящий надежду?.. Милое дело. Спасибо большое… Буду теперь, как коровка, с колокольчиком на шее… — улыбнулась она.
Наверное, эта неожиданная смена настроения способствовала укрощению страха и злости, и Настя на некоторое время оказалась, словно в стороне от всего происходящего.
«Не твое это дело воевать, — услышала она голос внутри себя. — Пусть воюют мужчины».
А дальше все пошло как по расписанию. Спускаясь с лестницы, она догнала незнакомого худощавого мужчину среднего роста, в очках и с пробивающейся сквозь черные как смоль волосы сединой. Этот человек, вероятно, заходил в этом доме к своим знакомым.
Когда впереди открылась входная дверь в подъезд, Настя заметила на крыльце женскую фигурку с фотоаппаратом на шее, в которой без труда узнавалась Моника Вечерковская.
«О, блин, — пронеслось в тот же момент в голове у Прокофьевой. — Что я наделала? Сейчас ее как мурашку сомнут эти сволочи, приняв за меня…»
— Мужчина, — окликнула она выходящего человека. — Позовите эту девушку, которая стоит на крыльце. Мне что-то плохо. Это моя подруга, Моника, — сказав это, Настя, действительно, чуть осела, держась за перила.
— Девушка-а! Моника! — позвал Вечерковскую незнакомец. — Там ваша подруга. Ей плохо.
— Подруга? — повернулась к нему Моника.
— Скорей же. Идите сюда.
Опешив, Вечерковская забежала в подъезд.
— Может, вам помочь? Вызвать врача? — спросил у Насти мужчина. В это время железная входная дверь с кодовым замком наглухо захлопнулась. А снаружи раздались выстрелы. Короткая автоматная очередь была пущена по дверям как раз в тот момент, когда Моника Вечерковская оказалась внутри. Еще бы секунду, и пуля ее задела бы.
— О Господи, что это? — изумилась Моника. — Настя, ты?
Пока Прокофьева изображала приступ, за дверью разразилась настоящая война.
— Надо позвонить в милицию и «скорую», — схватился мужчина за свой мобильный телефон. — Алло, милиция. Улица Димитрова 5, стрельба на улице. Скорей.
— Девушка, как вы? — повернулся он к сидящей на ступеньке лестницы Насте.
— Спасибо, мне уже лучше. Понимаете, у меня будет ребенок. И на первых месяцах беременности это иногда очень сильно проявляется, — пролепетала, не особенно задумываясь над тем, что говорит, Прокофьева.
— Настя, ты что — беременная? — Моника уже не знала, что и думать: стрельба на улице, а тут еще беременная Прокофьева, у которой вроде бы никогда ни с кем ничего серьезного не было.
— Да, — делая вид, что задыхается, повторила Настя.
— Расстегните ей ворот, — посоветовал мужчина. — Скоро приедет милиция и «скорая».
— Спасибо, мне уже лучше, — повторила Настя. — Пойдем, Моника, наверх. Там у меня подруга живет. Мне нужно умыться, а тебе перевести дух. Пошли быстрей, — нарочно громко, чтобы слышал мужчина, произнесла Прокофьева. И, вцепившись в руку Вечерковской, шепнула ей на ухо: — Идем скорей, а то сдохнешь тут, блин, как собака. Делай, что говорю.
— Спасибо, мужчина, мы к подруге на верхний этаж. Мне надо полежать. Так для ребенка лучше, — улыбнулась она растерянно глядящему на подруг человеку.
Настя нажала на кнопку лифта и затолкала в спустившуюся кабину растерянную и ничего не соображающую Вечерковскую.
— Куда мы, Настя? — жалобно спросила Вечерковская.
— Видишь, что здесь творится? Поднимемся на крышу, поснимаешь для Малкова, — попыталась заинтересовать ее Настя.
— Я не хочу, — вытаращилась на нее Моника.
— Дура, там безопаснее. Десятый этаж. Кто нас там достанет? Соображай. Пока менты приедут, отсидимся, — как могла успокаивала ее Прокофьева.
Лифт остановился, открылась дверь.
— Настя, что все это значит? — испуганно спросила Моника.
— Сейчас объясню. Иди за мной. Они могут и сюда подняться. Стреляли ведь по тебе, — снова припугнула Настя, чтобы она не упрямилась.
Еще более напуганная Вечерковская теперь покорно следовала за ней. Когда они поднялись на чердак, на дверях которого, как обычно, висел неисправный замок, Моника забилась в самый темный угол и прижалась к стене. Стрельба не утихала.
— Почему по мне, Настя? Ты сказала, что они стреляют по мне. Почему? — задала она снова вопрос.
— Потому что ты с фотоаппаратом тут шляешься. Поняла?
— Нет.
— Нет, так нет — потом поймешь.
— А почему ты так одета? — заинтересовалась вдруг Моника. Прокофьева иронично улыбнулась — похоже, ее бывшая коллега по работе все-таки правильно выбрала профессию.
— Слушай, Вечерковская, мне некогда. Я тебе потом объясню.
— А ты куда? — заикаясь, спросила Моника Настю, которая уже поднималась на крышу.
— На кудыкину гору, — ответила та. — Ну, выше нос. Привет Малкову. Ведь это он просил тебя поснимать? Ну так и поснимай после того, как все рассосется, а пока посиди здесь. Здесь они до тебя не доберутся — точно. Да не трясись ты так. Им уже не до тебя. Сейчас милицейские весь дом на ноги поставят. Все, пока.
— Настя-а-а! — заорала на прощание из своего угла Моника.
— Что еще? — отозвалась та, будучи одной ногой уже на крыше.
— А ты, правда, беременная? — задала самый подходящий в этот момент вопрос Моника.
— Хм… — ухмыльнулась Прокофьева. — Помнишь английскую песенку:
— Нет, правда, ты — беременная? — не унималась Вечерковская.
«Ожила, однако», — мелькнуло в голове у ее спасительницы.
Завтра, когда Вечерковская появится на работе, вся редакция узнает о том, что Настя Прокофьева беременна. И, возможно, этот ребенок не от кого иного, как от самого Яна Малкова, и, вероятно, именно из-за этого она бросила газету. Впрочем, сплетня — не такая уж и высокая цена за спасение этой глазастой дуры Вечерковской, которая только что чуть не погибла по вине Насти, позвонившей по пути на эту крутую разборку в свою бывшую редакцию и пригласившей фотокорреспондента на съемки криминального события, которое сама же и организовала. У Малкова, с которым она разговаривала по телефону, закрыв трубку носовым платком, видимо, не оказалось под рукой более подходящего репортера, и он послал на задание безработную, как воробышек, Монику Вечерковскую. А та, не слишком сообразив, во что ввязывается, поскольку соображать было не в ее стиле, прибыла на указанное ей место встречи приодетая и разукрашенная, как кукла на подиуме, да еще на здоровенных каблуках.
«Ну и подставила же я ее», — покачала головой Прокофьева, проворно спускаясь по пожарной лестнице, навешенной на тыльной стороне дома.
Она не видела, но предполагала следующее. Подъехавшие братки, заметив на крыльце дома Монику с фотоаппаратом на шее, саданули по ней очередью из автомата. Но Моника успела влететь в подъезд, и дверь захлопнулась. Пока братки палили по стальной двери, в дело вмешались парни Осипова. Настя и сама толком не знала, кого именно он созвал ей на выручку. Но по всему было видно, что не ментов.
Бой возле Настиного дома тем временем затихал, слышались уже лишь редкие очереди да одиночные выстрелы. Спрыгнув на землю, Настя подбежала к машине марки «тойота», стоявшей в некотором отдалении от места побоища. Эту машину Настя хорошо разглядела еще с крыши, откуда открывался прекрасный обзор всего происходившего.
Бросив мимолетный взгляд на валявшиеся поодаль трупы качков в кожаных куртках, Прокофьева рванула ручку «тойоты» и скользнула на просторное место рядом с водителем.
— Ты — Полкан?! — бросила она сидевшему за рулем грузному человеку.
— А ты — та самая журналистка? — огрызнулся тот.
— Жми на газ, сволочь. Менты вот-вот сюда заявятся. Некогда, блин, в гляделки играть. Жми, говорю. А то мозги вышибу, — угрожающе шевельнула Настя зажатым в правой руке «вальтером».
Басалыга и сам был не прочь дать деру, чтобы не столкнуться лоб в лоб с милицией, только и мечтающей о том, как бы поймать его на месте преступления. «Тут наши с тобой желания сходятся, — подумал Басалыга и невольно ухмыльнулся. — Надо же: этакая пигалица, а размахивает оружием… Ладно, погоди, тварь, еще не вечер…»
Взревев мотором, броневик рванул с места и покатил прочь, быстро набирая скорость.
Как только сражение затихло, в лоджиях близлежащих домов стали появляться любопытные, отсиживавшиеся прежде за стенами. Спустя несколько минут после отъезда «тойоты» и машины с парнями Осипова подкатила наконец бригада скорой помощи в сопровождении наряда милиции. Оказывать эту самую помощь, впрочем, было некому. Все, что оставалось — забрать трупы бандитов. И только их — поскольку от представителей противоположной стороны ничего, кроме изрядного количества стреляных гильз, на месте происшествия не осталось.
Когда все утихло и раздался вой сирен, Моника Вечерковская, аккуратно сняв туфли, поднялась на крышу и посмотрела вниз. Удостоверившись в том, что опасности нет, она спустилась к подъезду и пока все не разъехались, сделала несколько снимков, а затем записала телефонный номер одного из оперуполномоченных, чтобы позже взять у него интервью. Сочтя после этого свой служебный долг выполненным, она отправилась домой.
«Чертов Малков, — думала, сидя в такси, Моника, — пусть сам ездит на такие репортажи. Если бы не случайно подвернувшаяся под руку Прокофьева, меня бы завтра уже хоронили. А я о ней так плохо думала. Позвоню завтра с утра в редакцию и скажу, что меня чуть не убили, поэтому мне никак не обойтись без сеанса у психотерапевта. А фотографии занесу после обеда, заодно и с капитаном успею переговорить. Фу, какая же гнусь все эти убийства. Это не на презентации ходить. То-то Прокофьева слиняла. Она же эту колонку все время вела. Да… Неужели она от Малкова беременна?»
Как у всех женщин, у Вечерковской была короткая память, и она быстро переключилась на более жизненную тему.
Хотя почившему недавно в бозе Савелию Рыжову, носившему кличку Дым, и случалось (к тому же не раз) преступать суровые нормы закона, это не мешало ему быть хорошим человеком, без особого труда располагавшим к себе других людей. Тот же, кто сидел сейчас рядом с Прокофьевой в машине, не вызывал в ней ни симпатии, ни расположения. И не только потому, что по его приказу убили Савелия и покалечили гвоздями беспризорника Ваньку. Сволочь она и есть сволочь. Так на уровне шестого чувства воспринимала его Настя.
От Полкана за версту несло гнилью. Таких, как он, нельзя убедить, но можно вынудить, заставить покориться силой. Настя прекрасно это понимала, как понимала и то, что споткнись она чуть-чуть, дай в чем-то слабину, сидящий рядом бездушный зверь сомнет ее, скрутит и выбросит за ненадобностью прочь. Ей предстоял трудный и сложный поединок.
— Где камень, тварь? — не сбрасывая скорости, спросил Полкан.
— От твари слышу, — ответила, не спуская с него глаз, Прокофьева.
— Что? Ах ты, лярва… — процедил сквозь зубы бандит.
— Не в твоих интересах, Басалыга, злить меня сейчас, — зловеще ухмыльнулась Настя. — Ты думаешь, у меня негде его спрятать. Или ты, сволочь, все мои норы знаешь?
— Короче, сука…
— Можно и короче, — согласилась Настя. — Ты мне сдаешь берлогу Кандидата вместе с ним самим, а я тебе отдаю камень. Не волнуйся, он в надежном месте, но не со мной. Как тебе это предложение?
— Где гарантии?
— А гарантии тебе не понадобятся. Потому что времени у нас в обрез. Меня менты вот-вот возьмут. Им-то я камешек и отдам. Поддержу, так сказать, родное государство вместе с его раздутым бюрократическим аппаратом. Тебе такой сценарий нравится?
— Нет, не нравится.
— Тогда гони к Кандидату.
— Чего ментов привела, подстилка ментовская?..
— Кто тебе сказал, что это менты? Очнись, Полканище, это были не менты.
— А кто же? — не унимался Полкан.
— Сам думай, кто. Кому ты о нашей стрелке разболтал и кому охота тебя было грохнуть под шумок? — ядовито поинтересовалась Прокофьева. — Не Кандидату ли?
— Ладно, тварь, но если что — первой ляжешь, сука…
— Договорились, кобель…
— Что?
— То, что услышал. А камушек-то не простой, — поддразнила Настя. — Вон Кандидат слюной прямо по нему исходит. Завалишь меня, не видать тебе его как своих ушей, — продолжала в том же духе Прокофьева, уговаривая скорее себя, чем Басалыгу. Но, как говорится, кто же тебя подбодрит, если не ты сам…
— Пуля по тебе плачет, — прошипел Басалыга.
— Ага, плачет. Попытаешься загнать меня в угол вместо того, чтоб к Кандидату свезти, я сама себе пулю в лоб пущу. Мне терять нечего. И тогда камушек помашет тебе ручкой, — злорадно пообещала Настя и тут же про себя усомнилась — откуда у камня ручки?
«Надо же, — думала она, ввинчивая следующую ядовитую тираду в уши Полкана, — и откуда слова берутся? Главное — не останавливаться, забалтывать до одури… Только бы не допер, что никакого камня у меня и в помине нет».
— Ну берегись, если ты меня надуешь! — словно уловил ее мысли Полкан.
— Пошел ты в задницу. Мне этот камень на хрен не нужен. Я ворованным брезгую. Мне бы с Кандидатом рассчитаться и за себя, и за Савелия. Ведь это он тебе нас с ним заказал — не так ли? Только лоханулся он. Думал, что знает, где лежит камень. А Савелий камешек из захоронки вынул и мне передал. За ночку с ним и подарил. Ведь с ним на даче Васильевской я была. И как твои парни его в лесу потом выбросили, видела. Шурупишь? Сдашь мне Кандидата, отдам камень. А нет, так нет.
«Ну, с девкой понятно, она мстит Кандидату за то, что вляпалась по его милости в дерьмо, — думал Полкан. — Уже ни журналисткой ей не быть… ни на свободе прогуливаться. Тюрьма или… гробовая крышка. Ей терять нечего… С другой стороны, если эта дура просто берет меня на понт, то… камень может быть у самого Кандидата, который решил от всех избавиться и мотануть подальше из города… Или вовсе из страны… — осенило вдруг Басалыгу. — И значит, остались считанные минуты… Нужно гнать к Кандидату, пока тот удочки не смотал… Камень — мой, я его в любом случае заполучу и теперь уж сдуру из рук не выпущу — раз он такой дорогой… А эту дуру пока при себе попридержу на всякий случай… вдруг не врет… там и проверим».
Петляя по темным безлюдным улочкам, Полкан не только путал след на случай возможной погони, но прежде всего и тянул время, чтобы выстроить план дальнейших действий. Прежде всего нужно было сменить приметную тачку, и Басалыга, выехав на нужную улицу, резко вывернул руль, посылая бронированный автомобиль в темный дворик, где Настя увидела ту самую машину, на которой приезжали люди, которые расправились над Дымом под Репино. Это был джип темно-зеленого цвета.
— Выходи, — приказал Басалыга. — Меняем корыто.
Под новыми колесами вновь понеслись назад километры асфальта. Джип вырулил на Московский проспект и помчался далее в Гатчинском направлении на Волосово. Дорогу на Гатчину Настя знала хорошо: она ездила туда на ежегодно проводимый кинофестиваль имени Александра Сергеевича Пушкина. Поворот на Волосово тоже неоднократно видела, но до этого в этом маленьком городке никогда не бывала и считала, что он мало отличается от Гатчины и других городов-спутников Санкт-Петербурга. И ошиблась.
— Блин, что это они в этом городишке фонарей не навешали? — сказала Настя, когда джип Полкана въехал в этот маленький районный центр. — Такая темень под боком у второй столицы. — И, бросив взгляд в окно, за которым проплывали едва заметные жалкие избушки, добавила: — 21-й век, блин, а здесь — убогая Россия.
— Вот суки, — выругался Андрей Басалыга, когда джип в очередной раз тряхнуло на дорожной выбоине, — хоть бы дорог понаделали. Живут, как скоты… уроды…
— Долго еще? — спросила Настя.
— Несколько километров по колхозным полям… о, мать твою, дорожка, — снова рявкнул Полкан. — Тебе то что, наслаждайся жизнью, пока можешь…
— А чего тебя собачьей кличкой назвали? — поддразнила его Прокофьева.
— Что?! Сама ты собака. Полковник я. От полка — Полкан.
— Как?! На самом деле?..
— На зоне… дура, прозвали. Полком урок командовал.
— Так уж и командовал… — усомнилась Настя.
— Говорю командовал, значит…
В этот миг, мелькнув рыжим хвостом в свете фар, дорогу перед джипом перебежала лиса. Полкан резко притормозил, Настю бросило вперед и она инстинктивно протянула руки вперед, пытаясь отыскать опору. Полкан, пользуясь моментом, коротко, но сильно ткнул крепко сжатым кулаком Настю в висок. Та, выронив пистолет, осела на кожаном сиденье джипа.
— …Командовал, — завершил тираду Полкан, прижимая ногой педаль газа.
«А теперь, — подумал Басалыга, — разберемся с Кандидатом».
За пригорком уже показались крайние избы деревни Каменка, захолустной даже по меркам Волосовского района. На изрядно разбитой близ деревни дороге колеса джипа то и дело ходили юзом, выворачивая песок и грязь.
— Ну дорога… твою мать… — снова выругался «полковник» Басалыга, остановив машину на обочине, чтобы остыть и успокоиться. — Сучьи потроха. Сейчас передохну и выбью дерьмо из Кандидата. Гад ползучий, небось уже драпать приготовился.
Тут раздался звонок на мобильный. Полкан поднял трубку.
— Але, Кандидат, слушаю тебя. Да, дело сделано. Бабки готовь. Нет, но она здесь со мной. Привезешь бабки — при тебе завершу начатое… Утром? Да, хорошо, утром. Жду…
«Ага, — подумал он, — ждал бы я тебя утром до второго Христова пришествия, если бы не подсуетился заранее, не разведал эту нору, в которой ты сейчас прячешься…»
То, что Полкан, вместо того, чтобы расправиться с Прокофьевой на месте, потащил ее к себе, Штайнеру весьма не понравилось.
«Нехорошо, — подумал он, хитрит, погань. На слово уже не верит — хотя я ведь никогда раньше его не обманывал. Возможно, пронюхал, что камень у меня. Боже, как все запуталось…»
Надо сказать, что Лев Ефимович Штайнер любил искусство: хорошо знал живопись, прекрасно разбирался в ювелирном деле. На искусствоведческие темы мог говорить часами, был лично знаком с известными художниками, скульпторами, граверами, мастерами камнерезного дела, златокузнецами. Это помогало ему снимать занимательные сюжеты на телевидении и, разумеется, пополнять свою коллекцию произведений искусства. Правда, денег на покупку новых экспонатов для этой коллекции у него хронически не хватало, да и не все то, что ему хотелось приобрести, продавалось за деньги. Однажды Штайнер купил по дешевке несколько ценных гравюр XVII века, зная, что они украдены из частного собрания, и, поскольку не мог задержать их у себя, продал перекупщику с изрядной выгодой. Ощутив вкус неправедно заработанных денег, он плюнул на принципы и пустился во все тяжкие. Постепенно у него сложилась целая сеть в кругах промысла краденым, где ему присвоили кличку Кандидат.
Еще в старые советские времена он наладил систему каналов сбыта краденых произведений искусства через порты Риги, Таллинна и Клайпеды, с падением железного занавеса между Россией и Западной Европой прибавил к уже налаженным финляндские каналы, стал выезжать за границу сам.
Постепенно на счетах, открытых Штайнером в нескольких зарубежных банках, стала скапливаться немалая сумма денег. Немалая, правда, лишь по российским меркам. Штайнер понимал, что пройдут годы и годы, пока он обеспечит себе не просто безбедную, но вольготную и беззаботную жизнь за рубежом, куда он собирался в конце концов переехать.
Камень, который показал Штайнеру Савелий Рыжов по кличке Дым, только что не свел его с ума. Штайнер, мгновенно узнавший хорошо известную ему по историческим описаниям часть Грааля, понял, что у него в руках решение всех его проблем. За эту поистине бесценную христианскую реликвию ему в Европе ли, в Америке заплатят огромные деньги, то самое нужное ему состояние.
Штайнер, разумеется, с ходу предложил Дыму купить у него камень за несколько тысяч долларов, готовясь тут же изрядно повысить цену, но тот категорически отказался и заявил, что камень ни в коем случае не продаст, однако хочет знать, сколько он на самом деле стоит. И согласился оставить его Штайнеру до следующего утра, когда тот указал, что для точной оценки требуется время.
Штайнер понимал, что упусти он камень из своих рук, больше ему его не увидеть. Просто так сбежать с камнем он не мог: Савелий — вор в законе, у которого множество приятелей, они из-под земли его достанут. И ограбят… Едва в голове Штайнера промелькнула мысль об ограблении, глаза его загорелись. Вот же она, прекрасная возможность сбить погоню со следа и выиграть так нужное ему время. И, заодно, обрезать все ведущие к нему нити.
Штайнер тщательно инсценировал ограбление своей квартиры, обрызгал пол ванной комнаты собственной кровью и спермой, разбросал тут и там презервативы. Все знали, он неравнодушен к красивым особям одного с ним пола, особенно юным и чистым телом. Той же цели отвода глаз служила и оставленная им на виду коллекция порнофильмов на DVD и видеокассетах.
Оставалось найти подставное лицо, чтобы имитировать не только свое ограбление, но и смерть. Еще по старым рейдам по городу в составе творческой бригады телевидения Штайнер прекрасно знал, что в ночное время суток, катаясь по Питеру, можно без труда найти соответствующего ему по комплекции бомжа, спящего где-нибудь в подворотне. Такого бомжа он действительно отыскал уже на двадцатой минуте ночного променада. Заманив бутылкой водки бомжа в салон своего автомобиля, Штайнер вывез захмелевшего пассажира за город. Там он вытащил бомжа из салона, переодел его в свою пижаму, оглушил для верности пустой бутылкой, запихнул в багажник, изрядно порезав при этом руку, щедро полил багажник и бомжа из канистры бензином. Подхватив с соседнего с водительским сиденья плотно набитую сумку, он чиркнул о коробок спичкой, сунул загоревшуюся спичку в коробок, бросил зашипевший коробок в открытый багажник и, не оглядываясь, зашагал по озарившемуся багровым светом шоссе.
Около полудня, щедро расплатившись с шофером попутной грузовой машины, он привычно отомкнул выуженным из кармана ключом массивный висячий замок и перешагнул порог сеней принадлежавшей ему избушки, расположенной в захудалой деревеньке Каменке. Эту избушку он когда-то купил за гроши и оформил по поддельным документам на себя. В примыкавшем к избушке сарае стоял второй его автомобиль — изрядно потрепанный «уазик».
Через несколько дней, слегка изменив по дороге свою внешность с помощью накладной бороды и усов, Штайнер отправился в Питер, чтобы навестить старую знакомую Инну Николаевну Забродину, проживавшую в доме, расположенном на набережной Мойки.
Забродина много лет помогала Левочке, как она его называла, проводить экспертное исследование проходивших через его руки культурных ценностей по архивам Эрмитажа, к которым имела прямой доступ. Она немало знала о его противозаконных махинациях, но закрывала на них глаза, поскольку, оставаясь старой девой, была влюблена по уши в импозантного и речистого тележурналиста.
Штайнер, хладнокровно убив ее, перерезал прочную ниточку, ведущую к его прошлому, но, подходя к своей стоявшей в соседнем дворе машине, совершенно неожиданно для него оказался сфотографированным некоей девушкой, как чуть позже выяснилось — журналисткой.
Когда журналистка, вывалившись из машины, оставила его с носом, он запаниковал и позвонил своему старому знакомому Полкану, издавна враждовавшему, по его сведениям, с Савелием Дымом. Наплетя ему с три короба о причинах своей «гибели», он «заказал» Настю, пообещав за ее «устранение» щедрое вознаграждение. И лишь позже, осторожно наведя справки, узнал, что заветный камешек до Савелия принадлежал как раз Полкану, и именно из-за камня между ними вновь ведется война.
«Надо же было этой чертовой журналистке подвернуться мне под руку, — скривился, потирая лоб, Штайнер. — Если бы не она, уже пил бы шампанское где-нибудь в Берне. А что теперь? Если поеду к Полкану, тот ее, может быть, и отправит на небеса, но ведь и я рядом с ней трупом лягу. Да, если милиция до нее доберется, все выйдет на явь — и то, что я жив-здоров, и то, что на мне два трупа — бомжа и Забродовой. Если уйду за рубеж, придется всю оставшуюся жизнь сидеть как мышь под веником — с Интерполом шутки плохи. Останусь здесь — не милиция, так братки уроют. Нет, ноги надо делать, ноги. Пересижу в глубинке, затем рвану в Европу».
Он отправился в сарай, который служил ему и гаражом для машины, достал туристический рюкзак и принялся укладывать в него завернутые в целлофан пачки долларов, драгоценности и некоторые особо ценные антикварные вещицы. Заветный камешек Штайнер держал при себе, в специальном кожаном мешочке на шее. Завершив укладку, он застегнул рюкзак и переоделся. Теперь он выглядел, как старый турист-любитель. На нем были свитер, джинсы и кожаная кепка. Поверх свитера коллекционер надел легкую куртку. Приготовления подошли к концу. Оставалось только завести мотор машины и распахнуть двухстворчатую дверь сарая, чтобы спокойно выехать на дорогу…
Но тут в оставленную для прохода дверную щель заглянул живший неподалеку пенсионер Иван Захарыч Ложкин, который пришел поинтересоваться, чего там возится в сарае его сосед. Штайнер время от времени угощал деда водкой, а затем вел с ним степенные беседы. И Захарыч и на этот раз надеялся на то, что ему кое-что перепадет. Выпить он любил. Водочка, как выражался пенсионер, согревала ему душу, которая скучала здесь, в этой глуши, где кроме трех старух, оставшихся доживать свой век в покосившихся избах, и людей-то не было.
— Э, Петрович, — обратился к Штайнеру Иван Захарыч. — Ты что это в потемках делаешь?
Дело в том, что Штайнер в Каменке был известен как Александр Петрович Скакунов, приватно практикующий в Петербурге ветврач, купивший дачу для лесного отдыха. Правда, скотину Александр Петрович в деревне никогда не лечил, но если Захарычу требовалось для коровы какое-нибудь лекарство, то Штайнер-Скакунов исправно привозил его из города.
Штайнер вздрогнул от неожиданности, но, узнав голос старика, успокоился.
— Слушай, Захарыч, мне сейчас не до тебя… — досадливо махнул он рукой. — Завтра гости ко мне приедут, хочу прибраться. Пожалуйста, уйди, не мешай… Мне еще вывезти мусор надо… Вот собираю…
— А чего ночью-то. Завтра б с утреца, — попытался продолжить разговор Захарыч.
— С утреца я поеду встречать их на станцию… Так что не мешай. Не до тебя мне, понял?
— Как не понять… Оно конечно, порядок нужен… А что за гости-то?
— Захарыч… — с укором посмотрел на него Кандидат.
— Ну извини, сосед, если что не так. Извини, — Иван Захарыч обиженно развернулся и поковылял к своему дому, стоявшему напротив дома Штайнера-Скакунова, по другую сторону улицы.
«Вот жмот, — подумал он, — я к нему со всей душой, а тот — уйди. Городские — они все такие».
Поковырявшись в моторе и закрыв багажник «уазика», Штайнер подошел к тяжелым дверям сарая и пожалел, что прогнал Захарыча. Двери совсем осели и, чтобы их открыть, требовалась посторонняя помощь. Тут за дверью вновь послышались шаги.
— Захарыч, помощь твоя нужна. Хорошо, что вернулся, — крикнул Штайнер.
— Помощь, говоришь, нужна? Это мы с радостью, отчего же не помочь хорошему человеку… — проворчал Полкан, перекрывая коллекционеру дорогу к отступлению. — Никак в бега намылился?
— Как ты здесь оказался? — оторопел Штайнер, но тут же взял себя в руки. — Впрочем это не важно… Девку привез?
— М-гу… — промямлил Полкан… — Камень где?
— Какой камень? — Штайнер недоуменно пожал плечами. — Что ты имеешь в виду?
— Не лепи горбатого, Кандидат, — недобро посмотрел на Штайнера Басалыга. — Какой камень, говоришь? Да тот, что ты у Дыма спер.
— В первый раз слышу, — все так же спокойно ответил Лев Ефимович.
— Нехорошо, Кандидат, нехорошо, — стоял на своем Полкан. — Сам вывернешь карманы или помочь?
— Извини, я не понимаю, о чем ты. Я заказал у тебя журналистку. Ты заказ принял. Если его выполнил, я плачу тебе обещанные бабки, и мы разбегаемся в разные стороны…
— Заказал, говоришь? А почему заказал? Ах, Кандидат, Кандидат, нехорошо дядю обманывать. Где камень, сволочь?
— Не понимаю, о чем ты?
Пока в сарае велась такого рода непринужденная беседа, пенсионер Иван Захарович Ложкин решил пройтись, размять старые кости. В окне Никитичны еще горел свет. «Ишь, не спит, телевизор, наверно, смотрит старая…» — подумал пенсионер. И самому Захарычу также спать не хотелось. Телевизор у него сломался, а старый еще советский радиоприемник марки VEF 214, подаренный дочкой лет двадцать назад, уже, что называется, приелся. Он бы выпил самогонки, чтоб не скучать, да она у него, как назло, на днях кончилась. Нужно было готовить новый запас.
В конце улицы, выходящей на дорогу, старик увидел импортную машину и несказанно обрадовался: хоть что-то новое. Захарыч наклонился над машиной, вглядываясь в боковое стекло. За ним, похоже, белело чье-то лицо.
— Ну и ну, — вырвалось у Ложкина, когда он, открыв дверь джипа, наклонился над неподвижным женским телом. — Вроде дышит. Эй, — тряхнул он Настю за плечо, — красавица, очнись. Ты меня слышишь?
Настя застонала и неохотно открыла глаза:
— Где я? О, блин, как кружится голова, — пробормотала она и тут же рванулась в сторону, обливая «компотом» из остатков еды и желудочного сока придорожный кювет. Сидя на коленках на траве у дороги, она еще некоторое время приходила в себя.
— Тебе бы водички, — сочувственно произнес дед. — Идем к колодцу. Идти то можешь или принести?
— Сейчас, минуту. У-у-у. Смогу, — сказала Настя. Захарыч, поддерживая под руку, подвел ее к ближайшему колодцу, зачерпнул ведром воды.
— Вот теперь порядок — произнесла Прокофьева, ополоснув лицо и глотнув ледяной колодезной воды. — Дед, где тут живет Штайнер? — спросила она у своего доброжелателя.
— Какой Штайнер? Не знаю я никакого Штайнера, — ответил Ложкин. — А ты кто такая?
— Да это не важно… — Настя помолчала, соображая, куда же ее завез этот чертов Полкан, если не к Штайнеру.
— Может, ты Скакунова имеешь в виду, ветврача из Питера? — спросил дед. — Так он вон там… в сарае с машиной возится.
— Как он выглядит, этот ветврач? — спросила в ответ Настя. — Как же голова болит!.. — вырвалось у нее. — Пустой котелок, а не голова, еще несколько ударов, и от нее вообще ничего не останется. Как в том фильме «Каменная башка». Дед, у тебя оружие есть?
— Есть. Но не дам. А зачем оно тебе?
— Бандиты здесь ошиваются.
— Кто?
— Какой, говоришь, дом у этого Скакуна? Он пожилой на вид? Метр семьдесят примерно ростом? — засыпала деда вопросами девушка.
— Да уж не маленький и не молодой. Вон там он живет, собирается мусор вывозить в лес, — дед указал рукой через улицу.
— Какой, к черту, мусор. Дай мне ружье, дед, — снова попросила Настя.
— Не дам…
— Ладно, без него обойдусь… — Настя, махнув рукой, направилась к сараю. Уже на подходе к нему отчетливо расслышала голос Полкана и кого-то еще — похоже, того самого Льва Штайнера, который заказал ее убийство.
Тем временем Полкан приставил ко лбу Штайнера пистолет, пытаясь вынудить его разговориться.
— Хорошо, хорошо, идем в дом, посмотришь, что там у меня есть. Может, и камень найдешь… — предложил Штайнер.
Настя притаилась за кустами смородинны, метрах в десяти от этой парочки, когда та вышла из сарая. Неподалеку от нее что-то возвышалось — возможно, прикрытый ветками и соломой настил.
— Что бы это могло быть — подумала Настя, но тут ее внимание переключилось на того, кто был вместе с Полканом. Она, напрягая зрение, попыталась разглядеть лицо своего недавнего обидчика, но оно пряталось во тьме. Однако силуэт его фигуры показался ей знакомым.
«От одного получила кулаком по голове, и от другого тоже, — подумала она. — Две сволочи как на картинке. И ничего под рукой нет, хоть бы лопата какая валялась. — Она огляделась по сторонам. Метрах в двух от нее, действительно, лежала какая-то штуковина. Настя, осторожно переставляя ноги, прокралась к лежащему предмету. Это был серп, который Иван Захарович Ложкин обронил, когда тащил вязанку срезанной на огороде у Скакунова с его же милостивого позволения травы. Нащупав ручку, Прокофьева осторожно подняла кривое острое лезвие.
«Гм, надо же, — подумала она. — Как учат китайцы, любое сельскохозяйственное оружие можно превратить в смертоносное оружие, проверим правильность китайского учения на практике».
Услышав в кустах шорох, Штайнер повернул голову в ту сторону.
— Смотри, кто это там в кустах шевелится? — показал он рукой, осторожно обходя замеченный Настей настил.
— Э, ты, сволочь! — рявкнул Полкан. — Да не драпануть ли ты от меня собрался? Стой на месте!
— Да там кто-то есть… — взвизгнул Штайнер.
— Стоять, стоять, сволочь! — рванулся к нему Полкан и с треском провалился в вырытую Штайнером под погреб яму.
— Вот, гад!.. Убью-ю-ю… пад-ла… — заорал на всю деревню Андрей Басалыга, только что чуть было не сломавший себе шею.
— Ну что, Полкан, вот ты и попался, — злорадно ухмыльнулся Штайнер, вытаскивая из внутреннего кармана куртки револьвер. — Получай!
Раздался выстрел, тяжелая револьверная пуля ударила Полкана в лоб, оборвав истошный крик.
— Вот так, — вполголоса сказал Лев Штайнер празднуя победу. — Вот так. Смеется тот, кто смеется последний. А камень-то, действительно, у меня. Не для вас он, суки вы позорные. Не для вас. Вот так.
Тут Настя переступила с ноги на ногу, под ногами треснул сухой сучок, она попятилась, за что-то зацепилась и выронив серп, грохнулась наземь.
— Кто тут у нас? — поинтересовался Штайнер, подойдя ближе. — Никак надежда современной журналистики? — Штайнер несмотря на остроту момента, не удержался от язвительной реплики. — Кто тебя просил лезть, куда не просят? Кто, я спрашиваю? Что трясешься, дрянь?..
Настя действительно, изнемогая от груза нервного напряжения, оказалась просто не в силах сдержать охватившую ее дрожь. Она оперлась рукой о землю, чтобы подняться на ноги.
— Куда, тварь? — Штайнер наступил ступней на пальцы кисти руки Насти и поднял револьвер, целясь ей в голову. — Паскуда, ты мне все карты спутала. Если бы не ты… — не договорил он.
— Стой, Скакунов, стрелять буду! — послышался вдруг громкий голос. — Разнесу в клочья.
Штайнер обернулся. В двух шагах от него стоял Захарыч со старой двустволкой в руках. Настя проворно откатилась в сторону.
— А, это ты, старик, — с облегчением ухмыльнулся Штайнер. — И чем это ты собрался стрелять? Ведь, помнится, ты только давеча говорил, что у тебя патроны кончились.
— Бросай оружие! — прогремел новый зычный голос.
Человек, которому принадлежал голос, остановивший Кандидата, был некто иной, как лейтенант Алексей Осипов. То, что он появился здесь как нельзя вовремя, было для Насти Прокофьевой, жизнь которой снова висела на волоске, честно говоря, неожиданностью.
Лейтенант Алексей Осипов, как и обещал, устроил анонимный звонок о стрельбе на улице Димитрова в уголовный розыск через несколько минут после прибытия команды Полкана. Дежурный, как водится, зафиксировал звонок и сообщил о нем майору Якименко. Тот, не особо торопясь, выслал на указанное место группу оперативников, а затем сел в машину и последовал за ними.
Заметив журналистку с фотоаппаратом, подъехавшую на такси и топтавшуюся на крыльце в ожидании обещанных событий, люди Полкана направились к ней, чтобы схватить ее и передать хозяину, машина которого ждала в сторонке. Но Вечерковская, которую бандиты приняли за Настю Прокофьеву, вдруг сиганула в подъезд. Входная дверь захлопнулась. Разъяренные неудачей бандиты открыли стрельбу. Ребята из команды Осипова, дежурившие в невзрачном белом микроавтобусе с замазанными грязью номерами, стоявшем в нескольких метрах от злосчастного дома, вынуждены были вмешаться. Поправив черные маски на лицах, они выскочили из микроавтобуса с оружием наперевес.
Бандиты не ожидали, что им придется сражаться с целой командой хорошо подготовленных людей, но все же, как могли, организовали оборону. Когда последний из братков уткнулся окровавленным лицом в землю, Осипов рванулся к броневику, но Полкан как раз в этот момент дал газу, и лейтенант лишь проводил машину глазами.
— Алексей, уходим, — донесся до него голос одного из его товарищей. Менты на подходе.
— Езжайте без меня, — крикнул Алексей в ответ. — Спасибо за поддержку. Микроавтобус умчался и минутой позже из-за угла показались милицейские машины.
— Упустили, черт, — сказал разгоряченный лейтенант. — Полкан только что ускользнул… И Настя с ним…
— Как с ним?
— Да она сама к нему в машину села… я видел… Черт… И как я их упустил… — не унимался Осипов.
— Ладно, Алеша, успокойся, — хлопнул его по плечу Якименко. — Послушай, что я скажу. Мы тут…
— Надо их догнать… — прервал старшего товарища Алексей Осипов. — Мне нужна машина, товарищ майор. Дайте «уазик»…
— Черт возьми, лейтенант Осипов, выслушайте же меня наконец, — одернул его майор. — У меня, кажется, есть информация о том, где сейчас отсиживается Штайнер и куда, по всей видимости, направляются Басалыга с Прокофьевой. Сам посуди, чего она к нему села. Видно, коллекционера решила разыскать… Дура-девка… ей же с ним одной не управиться.
— Так что вам стало известно? — нетерпеливо поинтересовался Осипов.
— Пока вы здесь воевали, Васильев пришел в себя, — сказал Геннадий Сергеевич.
— И что? — поторопил лейтенант.
— Я его прижал, пригрозив, что наведу людей Полкана, и он раскололся, правда, пока еще ничего не подписал. Он устроил Штайнеру новый паспорт на имя Скакунова Александра Петровича. Естественно, не даром. А я навел справки о покупке недвижимости вокруг Петербурга. И нашел… Деревня Каменка Волосовского района… Там этот Скакунов-Штайнер дачу купил…
— Товарищ майор, я туда. «Уазик» дадите?
— Да ты что, как я дам без ордера? — возразил Якименко.
— Она с ним… А, черт… — снова выругался Осипов. Тут в поле его зрения попал мотоциклист, только что припарковавший свой мотоцикл на противоположной стороне улицы, и он побежал к нему на ходу вытаскивая из кармана красную милицейскую корочку
— Я из милиции… Нужна машина… извини… и шлем я возьму тоже… — бросил он хозяину мотоцикла уже заводя мотор. — Вон там майор милиции, он подтвердит.
Мотоцикл взревел и покатил. Поколесив по нескольким извилистым улицам, Осипов направился к Московскому проспекту, чтобы выскочить на Волосово.
Но где-то на выезде из Петербурга он сообразил, что не представляет, где именно находится эта Каменка, и остановился у автозаправки, где круглосуточно работал магазин «24 часа».
— Здравствуйте, — обратился лейтенант к продавцу, — у вас продаются карты автодорог?
— Да, продаем. А какая вам нужна? — вопросом на вопрос ответила девушка-продавец в голубой форменной рубашке.
— Окрестностей Петербурга и области, — выпалил лейтенант, разглядывая ее симпатичное лицо.
Девушка улыбнулась. Лейтенант ей тоже понравился.
— Вот, пожалуйста, — достала она нужную ему карту. Осипов сунул руку в карман и опешил — кошелка в нем не было. — Ох, я, похоже, деньги где-то обронил. Так что, простите, карту купить не могу. Сейчас посмотрю и верну.
— Ну, не можете купить, берите даром, — сказала симпатичная девушка.
Осипов поспешно открыл карту, нашел Волосово и, поводя пальцем, уткнулся в нужное ему топографическое название.
— Вот так едем… Так и так, — пробубнил он себе под нос. — Вот, девушка, спасибо большое, выручили, — протянул он продавщице карту.
— Да вы берите ее, берите, потом вернете, — ответила, все так же улыбаясь, девушка.
— Спасибо большое, — сказал Осипов. — А можно узнать, как вас зовут? Кому мне возвращать карту?
— Хм… — снова улыбнулась девушка. — Наташа. Вот же на бэйдже написано. Вы разве не видите?
— Спасибо, Наташа, не заметил. Тогда до встречи, — не отрываясь от ее синих глаз, пробормотал лейтенант.
— А вас как зовут? — спросила Наташа.
— Алексей, можно Алеша.
— Ну, удачи вам, Алеша. Желаю вам счастливо доехать туда, куда вы едете.
— Да, спасибо. До свидания. Я пойду, — очарованный неожиданно приятной встречей, лейтенант Осипов наконец перешагнул порог магазина и направился к мотоциклу.
— Подождите, — выбежала вслед за ним Наташа.
— Вот, вы шлем забыли, — протянула она лейтенанту черную полусферу.
— Спасибо, Наташа, — сказал Осипов, вновь утопая в озере девичьих глаз.
— До свидания, — сказала Наташа. — С Богом.
— Спасибо, — вновь поблагодарил Алексей.
В это время мимо заправки проскочил зеленый джип. Лейтенант скользнул по нему взглядом и насторожился: такая же машина, по оперативным разработкам, числилась за людьми Полкана. «А что если Басалыга сменил тачку? — подумал Алексей. — Тогда и Настя в машине рядом с ним. Это надо проверить…»
Через несколько километров лейтенант, лицо которого скрывал черный шлем, нагнал джип, который судя по всему катил на Волосово. Обгоняя его бросил короткий взгляд в окошко рядом с водителем и узнал Басалыгу. Справа от него сидела женщина в куртке — наверняка Настя. Проехав несколько километров, Осипов свернул на узенькую проселочную дорогу и остановился за первым же ее поворотом.
Выждав пока джип проскочит, он аккуратно сел ему на хвост и сопроводил до Волосова.
Ехать на мотоцикле за джипом, оставаясь не замеченным, становилось все труднее. Осипов внимательно изучил карту, которую подарила ему Наташа. До поворота на Каменку оставалось десять километров по асфальтированной дороге, дальше около четырех километров в сторону по грунтовке через лес. Выждав некоторое время, лейтенант завел мотор мотоцикла и, снова двинулся в путь и остановился у поворота на Каменку. На грунтовой дороге отчетливо просматривались свежие следы от джипа. Лейтенант снова выждал время, прежде чем отправился дальше.
Когда Настя искала укрытие за кустами, Алексей Осипов уже подкатил взятый во временное пользование мотоцикл к машине Басалыги, которая стояла в начале деревни. Подкатил — в буквальном смысле: чтобы не наделать лишнего шума, лейтенант заранее заглушил двигатель и метров пятьсот просто катил мотоцикл по дороге. Увидев пустую машину Полкана, он понял, что дело близится к развязке. Услышав громкие вопли упавшего в яму Андрея Басалыги, лейтенант побежал на крик. Когда раздался выстрел, он перешел на шаг и приготовил к стрельбе пистолет. И успел-таки, что называется, к раздаче слонов.
— Бросай оружие, — крикнул лейтенант. — Подними руки, Штайнер. — Ни секунды не колеблясь, Штайнер выстрелил из-под левой руки на голос. Пуля, прошила лейтенанту правый бок, бросила его наземь.
В тот же миг приклад дедова ружья обрушился на руку Штайнера и выбил из нее револьвер. Штайнер зарычал и набросился на пенсионера. Завязалась борьба, результат которой нетрудно было предугадать: дед отлетел в сторону, а Штайнер нагнулся, чтобы подобрать револьвер.
В этот момент его и настигла Настя. Широко замахнувшись, она ударила серпом по шее мнимого ветеринара и бывшего тележурналиста Льва Штайнера, и дернула ручку серпа на себя, подрезая горло, из которого ручьем хлынула кровь. Коллекционер упал навзничь. Револьвер вывалился у него из рук. Трясущимися руками Прокофьева подняла его, отбросила ногой подальше в сторону серп. Штайнер спазматически дергался в агонии, раскинувшись на земле.
Прокофьева подошла к нему, потрогала тело ногой, все также держа наготове револьвер. Штайнер был недвижим. Она нагнулась над ним, пощупала рукой пульс на шее. Кровищей воняло так, что Настю потянуло на рвоту, ее тело готово было вывернуться на изнанку от всего этого кровавого кошмара, к которому она приложила руку. Проведя по только что подрезанному серпом горлу коллекционера ладонью, она нащупала какой-то шнурок.
«Может ключи от машины», — мелькнуло у нее в голове. Она подняла серп, перерезала шнурок и, не глядя, что находится в маленьком кожаном мешочке, висевшем на этом шнурке, сунула его в карман куртки.
— Дед, ты живой? — дрожащим голосом спросила Настя, наклонившись над лежащим поодаль стариком. Дед едва дышал, но был жив. У него была разбита голова.
— Живой, — тихо сказал Захарыч, — что со мной сделается. Ты этого посмотри. Он же нас спас, — указал старик на Осипова.
Настя подошла к Осипову.
— Дедуля, он без сознания… Что делать? — прорыдала она.
— Да не реви ты так. В больницу его надо… Кем он тебе приходиться?
— Никем. Это — милиционер, — навзрыд произнесла Прокофьева.
— Тем более. Его надо в больницу. Если дышит, может, выживет.
— Да, но как?.. Тут телефон есть?..
— Какой телефон? — возразил дед. — Пока доберутся досюда, он уже богу душу отдаст. В сарае у Скакунова «уазик» на ходу. Ты хоть водить умеешь? — спросил дед.
— Да, немного, — скромно сказала Прокофьева, вспомнив свой опыт вождения в автошколе, когда она с пятого раза сдала на права, всякий раз проставляя бутылку водки инструктору.
— Давай скорей, его надо… в госпиталь, — дед поднялся на ноги, опираясь на Настино плечо.
— Стой здесь, дед. Я сейчас. — Настя бегом направилась к сараю Кандидата, где стояла его невзрачная машина, на которой он собирался бежать. В сарае все еще горел тусклый свет. Открыв дверцу «уазика», Настя заметила уже вставленные в замок зажигания ключи.
— Хорошо, что я сдавала на права на старом «жигуленке». Попробуем разобраться и с этим автоантиквариатом. Сейчас, сейчас, Осипов, только не умирай… Ты ж из-за меня… Как это здесь? — Настю всю трясло, и немудрено, что у нее не сразу получилось завести это чудо техники. Нервное напряжение еще не прошло.
— Так, что там дальше? — продолжила она, шаря глазами. — Коробка передач. Первая, вторая…
Машина взревев, ринулась вперед, снеся гнилые ворота. Они грохнулись о землю, и Прокофьева едва успела затормозить возле присевшего над Осиповым Захарыча. Теперь предстояло погрузить тело лейтенанта в «уазик». И это, действительно, составляло проблему. Дед сам едва стоял на ногах. А лейтенант по весовой категории чуть ли не в два раза превосходил Прокофьеву.
— Господи, Боже мой, давай на счет три, дедуля. Раз, два, три. Еще раз. Устал?
— Нет? — откликнулся дед, вспомнивший в одночасье военную пору.
— Раз, два… Так… Вот и все. Забирайся и ты в машину, дед. С той стороны дверь открой. Давай я тебе помогу. — Настя подтащила деда за рукав. — Куда едем?
— В Волосово, куда же еще? Там больница.
— Ясно, — Прокофьева вновь завела двигатель и тронула «уазик» с места. Но возле машины Басалыги, стоявшей на окраине деревни, она затормозила. — Одну секунду. Я сумку заберу. — Она выскочила, подобрала свою любимую кожаную сумку, которую оставила в автомобиле, когда шла сражаться со Штайнером.
— Есть женщины в русских селеньях… — бубнила она себе под нос, ведя «уазик» по ухабистой дороге. — …Коня на скаку остановит. В горящую избу войдет. Это, конечно, я. И серпом по горлу саданет со всего размаху. Это тоже все я… мамочка моя…
Штайнер с перерезанным горлом встал у нее перед глазами.
— Что ты там бормочешь? — спросил дед с заднего сиденья.
— Ничего. Просто так. Покажешь, куда ехать в Волосове? Я не знаю, где больница.
— Да я и сам толком не помню. Спросить надо будет. Где-то на окраине.
— С какой стороны?
— Ну там, я покажу, кое-что все-таки помню… еще мозги не отсохли. Давно уже никуда не выезжал… Мне ж уже почти сто лет, милая…
— Хорошо сохранился, дедуля, — пыталась шуткой приободрить и его и себя Настя. — А куда ведет эта дорога?
— Так в Волосово. Мы ж туда едем, — сказал дед.
— Нет, я имею в виду другой конец. Куда ведет?
— Так на Таллиннское шоссе, вроде как…
— Ясно… Вот уже и Волосово. Командуй дальше, дедуля.
— Сейчас правее держись, по главной… Еще правее. Так… — вглядывался в темень на улицах дед. — Сюда, сейчас налево… Прямо… Вон там свет, это больница. Жми туда, на свет. Как зовут-то тебя?
— Неважно, дедуля. Госпожа Смерть. Видел, как соседа твоего уделала?
— Не об этом сейчас думать надо. О жизни, а не о смерти. На фронте и не такое бывало — и раненых на себе выносили и, того хуже, сами на смерть шли… Приказы, как говорится, не обсуждали.
Тут только дед заметил, что Настя, что называется, не в себе.
— Да не трясись ты. Самооборона это была. Я ж тебе жизнью обязан. Он бы и меня уложил. А так продлила старость. Может, поживу еще… Жить-то все равно хочется, какая бы она не была эта жизнь. Хоть и на обочине… как у нас в Каменке.
— А на войне русские русских разве убивали? — спросила Прокофьева.
— Было и такое… за дезертирство.
— Вот, приехали, — сказала Настя, выруливая на площадку возле больницы. — Эй, скорей, кто-нибудь, где здесь приемное отделение?
Но спросить на дворе было не у кого.
— Что за хрень? — возмутилась Настя, забираясь на крыльцо стационара и барабаня из всех сил в дверь. — Кто-нибудь, откройте.
Когда в ход пошли ноги, наконец загорелся свет. Выглянула угрюмая женщина средних лет, видимо дежурная санитарка.
— Что, что надо? Чего барабаните?
— Где у вас приемное отделение? — спросила все еще на повышенном тоне Прокофьева.
— Ну, здесь. Чего раскричались? — осведомилась санитарка.
— Огнестрельное ранение. У нас милиционер в машине. Срочно врача.
— Счас… милиционер. Придумай еще что-нибудь.
— Да что за бред? — Прокофьева побежала к машине, порылась в карманах раненого лейтенанта. — Карта. Это не то. Удостоверение…
— Вот, смотрите, — сунула она под нос санитарке удостоверение. — Скорее же зовите кого-нибудь, а то у вас будут большие неприятности. Это питерский уголовный розыск.
— Питерский розыск. Сама-то кто, посмотрела бы на себя, — бубня себе под нос, побрела санитарка внутрь. — Ну несите сюда. Врача сейчас позову.
— Надо же, всюду бездельники. И здесь тоже, — плюнула в сердцах Настя и вернулась к машине. — Слышал, дедуля? Как тебе эта война со своими же?
Ты еще можешь руками-ногами двигать? Его нужно затащить внутрь.
— Да куда ж я денусь. На войне как на войне…
Они примерились к лейтенанту. Настя спереди, Захарыч сзади.
— Раз, два, взяли, — скомандовала Прокофьева. — Да когда ж весь этот бардак закончится?..
Они вдвоем затащили Осипова в фойе больницы. А там уже появился дежурный врач.
— Скорее, — снова закричала Настя, — огнестрельное ранение. Готовьте операционную. Это милиционер из Питера.
— Это мы сами разберемся, что нам делать. Вы кто? — спросил врач.
— Мы очевидцы. Он с бандитами перестреливался, — ответила Прокофьева. — Куда его? Долго мы будем его на руках держать? Мы же не железные. Дед — вообще ветеран Великой Отечественной.
— Положите пока на кушетку. Людей надо, чтоб перенесли, — вздохнул врач.
— Сторожа позовите. Деда самого саданули. Может быть, сотрясение мозга. Он на ногах едва стоит. Да делайте же что-нибудь, доктор, — не унималась Прокофьева.
— Нет сторожа. Беретесь вместе. Никитична, вы сзади с дедом. Ну, раз, два — подняли. В ординаторскую, скорей, — командовал теперь врач — худой мужчина лет сорока семи с проседью на голове.
— Вы хирург? — спросила Настя.
— Нет, но хирургу уже позвонили, будет с минуты на минуту.
— О, черт, — возмутилась снова Прокофьева. — У вас здесь есть телефон?
— Да, а что?
— Мне его начальству надо позвонить в уголовный розыск в Петербург.
— Зачем?
— Чтобы врачей привезли или его самого в Питер забрали.
— Я думаю, это ни к чему. У нас можно прооперировать. Хотя… как знаете… — врач протянул Насте свой мобильный.
— Алло, майор Якименко? Это Настя. Да, Прокофьева. Осипов ранен. Он в Волосовской больнице сейчас. Срочно сделайте что-нибудь. До свидания. — Настя отключила трубку. — Спасибо, — протянула она мобильный его владельцу. — Моя помощь еще нужна?
— Пожалуй, что нет, — ответил доктор.
— Тогда я пошла. Дедушку посмотрите, у него голова… Милиция скоро приедет. Они меня знают.
— А вы разве не останетесь?
— У меня там еще два раненых.
— Где?
— Дед все объяснит. Пока, дедуля, спасибо за помощь. Живи долго, — улыбнулась она Захарычу на прощание.
— И тебе удачи, внучка. Не падай духом, как говорится. Спасибо за жизнь, — сказал старик.
— Э-э, отметиться надо… — бросил ей вдогонку врач.
— Вам все объяснит милиция, — крикнула на ходу Прокофьева.
Настя быстро спустилась по лестнице на первый этаж и вышла на улицу. У нее оставались считанные минуту, чтобы улизнуть до приезда людей Якименко или его самого в Волосово.
Она завела мотор «уазика» и двинулась с места. Прокофьева и сама толком не знала, куда собирается ехать, но тут ей на глаза попалась карта, которую она выложила на переднее сиденье, когда искала удостоверение в карманах Осипова.
— Так. Тут есть еще одна дорога, ведущая на Кенгисеп. По ней, наверное, пока не будет погони. Хотя… как знать… что решит Якименко. Даст ли он мне уйти? Ведь логично предположить, что преследуемый двинется к ближайшей границе, — подумала она, но все-таки вырулила на старую дорогу мимо Каменки, по ней было всего девятнадцать километров до Таллиннского шоссе.
— Только бы Якименко не догадался. Да ладно, попробуем и сейчас проскочить на «авось». Для меня война еще не окончилась. — И Прокофьева усердно надавила на педаль газа. Выскочив за город, который с трудом подходил под это определение, она переключилась на четвертую передачу.
— Ну, блин, и глухомань… — думала она, проскакивая мимо заросших бурьяном полей. — Тут что, вообще никогда ничего не сеют? Под самым Питером, а такой отстой. Быстрей бы все это проехать… Тишь да гладь… божья благодать… Во, блин, родина моя, заросла бурьяном вся.
По ее прикидкам до выезда на Таллиннское шоссе оставалось всего ничего. Настя свернула в гущу полевых зарослей и, загасив фары, попыталась как-то привести себя в порядок.
— Правду санитарка сказала: на себя посмотри, — подумала Прокофьева, подводя итог своему внешнему виду. Коленки разбиты, колготки порваны. Одежда разорвана, к тому же вся в крови, а руки… — Бог ты мой, что за кровавая Мэри? Умыться бы где-нибудь, — пробормотала Прокофьева, рассматривая свой телесный урон. — Блин. Где тут ближайший колодец? Один бурьян.
В селе бы, наверное, нашлась вода, но, поскольку возвращаться Настя не собиралась, оставалось как-нибудь обойтись подручными средствами. Для начала она тщательно осмотрела «уазик» Штайнера. По счастливой случайности в багажнике нашлась бутылка минеральной воды, что позволило Прокофьевой кое-как умыть лицо и смыть кровь с рук. В ее сумке все еще лежали целые капроновые колготки, которые она прихватила из дома. Но даже если бы их там не было, вполне можно было бы обойтись и вообще без колготок. Бабье лето еще не окончилось, и было достаточно тепло, даже ночью. Нужно было что-то сотворить с одеждой, и, заметив в багажнике «уазика» рюкзак коллекционера, она решила порыться в его вещах.
— Может быть, здесь найдется чистая рубашка или свитер, — подумала она, отстегивая клапан рюкзака и развязывая его горловину.
— Ничего себе, да тут, похоже, целое состояние, — ахнула она, выгружая из рюкзака его содержимое. — Надо же, и доллары есть. Но ничего подходящего в моей дрянной ситуации. Неужто и в самом деле ничего нет?
«Неужели мне придется таскаться в этой грязной одежде, словно нищенке», — подумала Прокофьева. И тут ее взгляд упал на белый целлофановый пакет в дополнительном отсеке рюкзака, который она открыла в последнюю очередь. — Слава Богу, кажется, то, что нужно, — вырвалось у Насти. В пакете лежали большой серый свитер на вид пятьдесят второго размера и чистые мужские брюки черного цвета.
«Собираясь в дорогу, коллекционер прихватил, видно, не только свою коллекцию, но и сменную одежду, на всякий случай. Похоже, он планировал переход границы лесом или что-то вроде того», — подумала Прокофьева. Она стащила грязное, разорванное платье и напялила на себя свитер с чужого плеча. Тот висел на ней, как короткое платьице.
— Как раз то, что надо. Почти стильный прикид, — сказала вполголоса Настя. Здесь, в ночной тишине и невесть какой глухомани, ей было слегка жутковато, и она бодрилась, разговаривая вслух сама с собой. Ей нужно было сохранять присутствие духа, потому что для нее еще ничего не закончилось. — Ну, все, пожалуй…
Настя швырнула штайнерские доллары в свою любимую кожаную сумку и хотела было уже покинуть машину коллекционера, оставив все в ней как есть, но вдруг передумала.
«Хотя… рюкзак-то как нельзя кстати. Можно сойти за автостопщицу на трассе. Все одно лучше, чем если примут за плечевую», — подумала она.
Но рюкзак еще чем-то нужно было набить, чтобы он не висел на ней подозрительно пустой. И Настя принялась запихивать в него все то, что только что выгрузила: драгоценности, антикварные вещицы. Все это было упаковано у Штайнера в пакеты, и Прокофьева лишь приоткрыла несколько, поинтересовавшись, что в них.
— Жадность фраера сгубила, — вырвалось у нее. Оставлять нажитое коллекционером добро в машине не следовало и потому, что когда брошенный «уазик» найдут, вокруг всех этих ценностей поднимется жуткая кутерьма, которая сослужит ей отнюдь не добрую службу… В любом случае этот кажущийся на первый взгляд тяжелым груз мог пригодиться в будущем. Настя взвесила рюкзак в руках.
— Тяжеловато, но тащить можно. Ах, была не была, — сказала она себе и, затолкав во внешний карман рюкзака свою куртку, старые колготки и рваное грязное платье, забросила его на плечи. — Тащить можно, — повторила она
Подхватив сумку и перебросив ее через плечо, Настя наискосок зашагала к дороге, которую можно было легко распознать по шуму машин.
Выбравшись на трассу, Настя выставила перед собой рюкзак и протянула руку для голосования.
— Помоги мне, мой бог, — прошептала она, погладив по пузу будду Мантрэя, изображение которого красовалось на подаренном Андрюшей Беленьким талисмане с колокольчиком.
Машин было немного, и они проносились в направлении эстонской границы, не останавливаясь.
— Ну, где же ты, мой водитель? — тоскливо прошептала она и еще усерднее замахала рукой. — Черт меня дернул брать этот рюкзак. Ломанулась бы к финской границе. Там каждая кочка знакома. Перешла бы спокойно лесом, как ходила когда-то с парнями из Выборга. Блин… Может, выкинуть этот рюкзак и рвануть назад на Питер, а там на Выборгское или Мурманское направление, черт возьми, автостопом. Там хоть леса на границе с финнами, — подумала она.
Ко всему прочему у Насти был с собой заграничный паспорт с действующей многократной финской визой. Вполне возможно, что ее еще не объявили в розыск… Хотя… майор Якименко, конечно, после всего, что стряслось, медлить с этим не станет.
«Ох, знать бы все наверняка. Вот где не помешала бы хорошая ворожея, — пронеслось у нее в голове. — Еще одна попытка. Если не остановится ни одна из пяти следующих машин, бросаю рюкзак и линяю к финской границе».
Только она так подумала, словно по мановению волшебной палочки затормозила идущая на всех парах фура с эстонскими номерами.
«Ну все, — подумала Настя, подхватывая с асфальта рюкзак. — А дальше как повезет. Едем на Нарву».
— Здравствуйте, подвезете меня? Я — на Таллинн, — обратилась она к водителю.
— Да, пожалуйста, залезай, — услышала Настя веселый голос без эстонского акцента.
— Вы русский? — обрадовалась она.
— Русский, русский, — ответил доброжелательный голос дальнобойщика. — А вы кто, русо туристо?
То, что шофер шутил, Насте уже было по душе. Оставалось только поднять и затолкать в кабину «скании» тяжеловесный рюкзак. У Прокофьевой это не очень-то получалось.
— Ну что там? — откликнулся водитель. — Не идет?
— Да, что-то с трудом, — отозвалась все еще снизу Настя.
— Сейчас поможем, — дальнобойщик пересел на пассажирское место и потянул рюкзак на себя. — Ого, что там у тебя, кирпичи?
— Почти, палатка тяжелая и все такое… — ответила, подстраиваясь под ситуацию Прокофьева.
В крепких мужских руках даже такой тяжеловес, как штайнеровский рюкзак со всем его барахлом, был как пушинка. Он взметнулся вверх и тут же опустился за спинкой водительского кресла.
— Вот, так, — сказал водитель, с которым почему-то Насте не терпелось познакомиться. Он сразу понравился ей по веселому доброжелательному голосу. Эдакий добрый русский весельчак. Настя улыбнулась и поднялась в кабину.
— Ну что, можно ехать?
— Да, можно, — сказала Прокофьева, — Спасибо большое за помощь с моим рюкзаком.
— Да не за что! Ну что, будем знакомиться? Меня зовут Василий Иванович, можно просто Василий. А вас, мадам?
— Анастасия Григорьевна, — в том же тоне ответила журналистка. — Можно просто Настя. Очень приятно.
— И мне. Так куда мы едем?
— В Европу. Путешествую, — соврала Прокофьева.
— Ага, значит, не только в Таллинн, но по всему Евросоюзу, правильно я вас понял, Анастасия Григорьевна?
— Так точно, — подтвердила свое вранье Настя.
— Ясно, знакомы мне такие ребята. Значит, автостопом за приключениями.
— Угу, типа того… — снова покачала головой в знак согласия Прокофьева.
— Откуда, если не секрет?
— Из Москвы.
— Надо же, и я оттуда, правда, разгружался и загружался снова в Питере. А в Эстонии я живу. На острове Сааремаа, слышали такой?
— Не-а, — к своему стыду Прокофьева, хотя и знала, что в Эстонии есть несколько островов, но не помнила их названий, и если куда-то в Прибалтике и ездила, то лишь в ближайшую к Питеру Финляндию на поезде или автобусе.
— Хотели бы посмотреть? — спросил Василий.
— Да, хотела бы, — подтвердила Настя.
— Тогда я приглашаю вас в гости, — сказал дальнобойщик.
— Правда, а вы не боитесь: незнакомого человека и так сразу в гости? — искоса глянула на него Настя.
— А я людей сразу чувствую, — ответил в ее же духе Василий. — Да, вот еще, там конфеты — угощайтесь.
— Спасибо, — сказала Настя, протягивая руку.
— И можете брать сигареты, если курите. Кстати, а я все жду, когда вы мне позволите перейти на «ты», — улыбнулся Василий.
— Неужели?.. Но ведь гораздо интересней величать друг друга на «вы». Совсем, как в фильмах про русскую аристократию. Когда еще почувствуешь себя княжной? — так же весело ответила Настя. — Но, если хотите, то можем и на «ты».
— А вы как хотите?
— Как вам удобнее. Давайте на «ты», — сказала Настя.
— У тебя что-то случилось, Настенька? — прямо в лоб задал вопрос Василий. Настя даже не ожидала такого поворота событий.
— А ты еще и телепат?
— Немножко да. А немножко знаком с физиогномикой.
— Ни фига себе речевые обороты. А ты случайно не с высшим образованием? — удивленно покосилась на водителя Прокофьева.
— Было и такое. А ты точно с высшим, и я даже могу угадать с каким именно, — продолжал интриговать свою попутчицу Василий.
— Ну, угадай, — предложила слегка оттаявшая Настя.
Она очень ценила людей, которые умели чувствовать другого человека и вести разговор с ним так, чтобы тот расслабился. Ей было легко с этим веселым и добрым с виду человеком. С ним она уже потихонечку начинала верить в собственную безопасность, хотя по-прежнему была еще очень напряженной. И он это напряжение, видимо, чувствовал. Но Настя ничего с собой поделать не могла: для расслабления требовалось время.
Ей больше всего хотелось сейчас прижаться к его мужественному плечу и хорошенько выплакаться, а потом уснуть. И спать долго и проснуться бодрой и здоровой. Но она сама понимала, что на это пока рассчитывать не приходится. Впереди граница. Настя все еще не решила: пересечь ее легально, — есть ведь шенгенская виза, — или же уговорить Василия спрятать ее в машине, чтобы никто из российских властей не был в курсе, где ее носит. По опыту общения с ребятами, которые ездили в Европу автостопом, она знала, что нелегально проехать в машине дальнобойщика не так уже сложно, если договориться. Кабины обычно не шмонают.
В конце концов Прокофьева снова решила пустить все на самотек, прикоснувшись пальцами к своему буддийскому божку. «Направляй ход событий, слышишь, мой бог», — мысленно прошептала она.
— Хорошо, угадываю с трех раз. Ты, наверное, — медленно проговорил Василий, — актриса или студентка театрального вуза. Правильно?
— Да, — ухмыльнулась Настя, — актриса погорелого театра. Почти угадал. Только театр мой сгорел. Вот видишь, как теперь выгляжу после пожара, — предприняла она попытку пошутить. — Нет, я журналисткой была.
— Была?
— Ну да, работала в газетах. Теперь же путешествую. А что, не похоже?
— Нет, почему, похоже. Я же не израсходовал трех попыток. На самом деле эта профессия у меня тоже была в мыслях, — снова с хитринкой произнес Василий.
— Неправда, ты врешь, — уже немного веселее сказала Настя. — Ты на ходу это придумал, я же вижу.
— Еще что ты видишь?
— Не скажу, чтоб не разочароваться.
— Звучит как комплимент. А я… — задумчиво сказал он, — когда-то окончил факультет иностранных языков в Москве.
— В Москве? — удивилась Настя. — Ты же сказал, что в Эстонии живешь.
— Все правильно. Раньше же был Советский Союз. Окончил свой вуз и вернулся домой. Но позже. Сначала в Иране переводчиком служил при советском посольстве.
— Правда? А у меня там знакомый недавно был. Ну тогда скажи что-нибудь на фарси.
— Салам, — сказал Василий.
— Ну, это и я знаю. Здравствуйте, стало быть. А что-нибудь посложнее?
— Хохешмихона, — сказал Василий.
— Что это значит? — спросила Настя.
— Пожалуйста. Вот еще на фарси: «Манн фарси баляд нистам. Шома инглиси баладид? Ман джахон-гард аз Русие хастам».
— Здорово. И что это значит? Я поняла только что что-то там про Россию и, вроде, английский язык, — сказала Прокофьева.
— Правильно. Дословно это переводится так: «Я не говорю на фарси. Говорите ли вы по-английски? Я путешественница из России».
— Да, надо будет тебя разыскать, когда соберусь в Иран. Классно. Ты там кем-то вроде Грибоедова был… Ха… а не врешь?
— Не-а.
— А как «спасибо» на фарси?
— Так же как по-французски: мерси.
— Правильно, значит, не врешь. Мой знакомый тоже немного говорил на фарси, — который там был. И это я запомнила. Мерси — интернациональное, и там так говорят.
Немного помолчав, Настя спокойно спросила:
— А как сказать: «Если можете, помогите мне проехать в Эстонию?»
— Агляр мумкене бяман комаккони бэ Эстоние беравам.
— А можно еще раз, а то я не запомнила, — попросила Настя. Василий повторил. И Настя вторила ему.
— Агляр мумкене бяман комаккони бэ Эстоние беравам. А «пожалуйста» — как ты говорил?
— Хохешмихона, — сказал Василий.
— Хохешмихона, — повторила Настя. Василий скользнул по ее лицу понимающим взглядом.
— О’кей, — сказал он. — Теперь поверила, что я там был?
— Да, теперь да, — кивнула Настя и, помолчав продолжила разговор. — А потом что было?.. Почему вернулся и вообще почему сменил занятие, работу?
— Развал Союза и все такое… Для меня Эстония — родина.
— Ты же русский.
— Ну и что. Мама, как говорится, русский, а папа хохол, а сам я — эстонец по паспорту. Тут, в Эстонии, у меня была семья. А там смена политики, и меня поставили перед выбором, а мне, собственно, и надоело там, в чужих краях. Вот и вернулся. Да и что было делать? В эстонский МИД меня бы точно не взяли из-за графы «национальность». Да я бы и сам не пошел. Захотелось на вольные хлеба. К тому же семью нужно было кормить. Пошел в дальнобойщики, вот езжу теперь между двумя родинами. Впрочем по всей Европе тоже и иногда в Азию, Казахстан, Узбекистан.
— Там же дорог нет.
— А ты откуда знаешь?
— Да мне знакомые рассказывали. То есть есть, но не всюду.
— Правильно, зимой размывает. Информированная ты.
— Это же профессия моя — быть информированной. А сейчас где твоя жена?
— В Эстонии. Только я с ней уже не живу.
— Почему?
— Надоело ей, что меня нет дома неделями и месяцами. Нашла себе другого мужа, пока ездил. Сейчас мой дом здесь, — показал Василий на свою кабину.
— Дом на колесах? — улыбнулась Настя. — Поэтично звучит.
— Вот именно, что на колесах. Хочешь посмотреть?
— Уже смотрю.
— Ты вверх глянь, — предложил хозяин дома на колесах.
— А что это? Люк наверх? — удивилась Настя.
— Так точно. Можешь открыть, посмотреть, что там.
Настя привстала, приподнимая крышку.
— Ни фига себе, а я и не знала, что в машинах такое бывает, — удивилась она. — Почти целый этаж. А для чего это?
— Спать чтоб удобно было. Я же иногда с напарником езжу. Да на Западе это давно в порядке вещей. Это до России еще не докатилось.
— Да, в России все еще КамАЗы и МАЗы по дорогам катают. Костей не соберешь, когда проедешься на них по нашим русским дорогам.
Настя вдруг вспомнила недавнюю езду на «уазике». Ей показалось, что это было давно и не с ней, а с кем-то другим, из другой оперы. Дорога в выбоинах. Жесткое сиденье. Тряска и пыль.
Перед ней расстилалось гладкое шоссе, разрезаемое светом фар Васиной «скании», и не хотелось никуда выходить из этой теплой уютной кабины, в которой пахло каким-то приятным парфюмом. Вся атмосфера этого домика на колесах словно утверждала, что есть где-то нормальная человеческая жизнь с теплом и уютом и добрыми человеческими отношениями. Жизнь, которой Настя в одночасье лишилась. И даже не заметила, когда точно это произошло. Может, после того, как закончилось детство и началась взрослая жизнь с ее лживыми правилами игры.
— Слушай, Анастасия Григорьевна, полезай-ка ты наверх, и постарайся уснуть. Тебе самое время отдохнуть. А я тебя разбужу, когда нужно будет. Хорошо? Только ничего не бойся. Все будет путем, — глянул на нее Василий.
Настя невольно поежилась — ее желания исполнялись. Она боялась в это поверить. А вдруг что-то случится… и… Она вновь погладила пальцами животик Мантрэя… Настя и сама хорошо понимала, что скоро граница и уже скоро нужно снова делать выбор… как поступить.
— Хорошо, — согласилась она. — А как залезть?
— Подтянись на руках. Если не получится, я остановлю машину.
Настя забросила наверх сумку, подпрыгнула, подтянулась на руках — и оказалась этажом выше.
— Ты накройся там… одеяло где-то рядом, — сказал Василий.
— А рюкзак?
— Рюкзак пусть остается здесь… Я накрою… Хотя…
Василий остановил фуру и забросил наверх рюкзак.
— Однако тяжелая у тебя палатка. Наверное с советских времен осталась? — пошутил он.
— Да, наверное, даже с царских… — подхватила его шутку Настя, вспомнив, что антикварные ценности, лежавшие в рюкзаке, имеют куда как солидный возраст.
— Ну все, — сказал Василий. — Располагайся там поудобнее. Поспи… А мы тут пока…
Он не договорил. Тронул с места фуру. Включил музыку. И закурил.
— Да, только песенки не хватает, — подумала Настя. — «Дым сигарет с ментолом». Кто пел, уже не помню. Но задушевная была песенка…
Через несколько километров фура остановилась. Настя, поспешно откатилась и натянула на голову одеяло.
— Что везем? — услышала она грубый голос.
— Вот и таможенный досмотр, — подумала затаившаяся, как мышка под веником, Прокофьева.
Она боялась даже дышать, не то, что пошевельнуться. А вдруг сейчас выволокут наружу. Посадят в тюрьму за нелегальный переход госграницы. А Васю лишат лицензии или посадят в соседнюю камеру за пособничество. Что я им скажу тогда?
«Извините, я забыла, что скоро граница. Вот мой паспорт. Он с визой, а водитель ни при чем. Я ему сказала, что очень спать хочу… Боялся разбудить… — крутились у нее в голове предполагаемые варианты ответа. — В любом случае надо будет косить под дуру, это обычно проходит. А если рюкзак посмотрят… «Что это? Это ваши вещи?» — «Нет, я в лесу нашла». — «Неплохо. Это где же такие грибы растут? А что у вас в сумке?» Тут же валюты немерено, а за нелегальный вывоз валюты — отдельная статья… Боже, спаси меня и водителя. Я же его подставляю… — молилась Настя. — Пожалуйста, спаси. Я сделаю что-нибудь хорошее, не для себя, только и ты сделай так, чтобы пронесло и на этот раз.»
— Да вот пиво питерское «Балтика» на экспорт вывозим, — спокойно сказал Василий в ответ на вопрос таможенника.
— Документы.
— Вот, пожалуйста.
— Кабину откройте.
— Пожалуйста.
— Это что?
— Для себя взял пива два ящика.
— Не положено. Выгружайте.
— Что еще?
— Идите, оформляйте документы. И ко мне — отметиться, — скомандовал таможенник.
Василий выгрузил два ящика пива, отнес их в помещение таможни. Захлопнул кабину и пошел оформляться.
«Только бы пронесло. Только бы пронесло, — продолжала мысленно молиться Настя. — Я точно поседею, пока мы пройдем этот досмотр. Это только русская таможня. А еще эстонская, блин… Что делать? Точно поседею. Выпить бы сейчас чего-нибудь, чтоб мозги отрубило. Не думать, так легче. Что ж делать, если выпить ничего нет. А может, и есть что у Васи, да ведь не найдешь. Скорей бы уже… все закончилось.»
Настя вновь закрыла глаза и принялась тихонько тереть животик будды Мантрэя, стараясь думать исключительно о хорошем.
Эстонскую таможню прошли быстро. Василий перекинулся с эстонскими таможенниками парой фраз по-эстонски и пошел оформлять документы. В кабину они даже и не заглядывали. Своих эстонцев не трогали. Ездит давно туда-сюда. Чего смотреть? Обычное дело. Впрочем, Настя этой остановки и вовсе не заметила. Проспала.
— Эй, соня, просыпайся. Есть будешь? — разбудил ее голос Василия.
«Хорошо хоть, что я не храплю», — подумала Прокофьева, протирая глаза.
— Где мы? — спросила она, сунув голову в люк. Василия в кабине не было. Было уже светло.
— Похоже, утро, — пробормотала Настя. — О, это ж мои ботинки? — Она сняла их еще ночью и оставила внизу. Но Василий, видимо, позже переправил их наверх, к рюкзаку. — А сумка где? Ах, вот же она.
— У меня рожа сейчас, наверное, как у слона, после всех этих тычков и падений. Как я сейчас Василию покажусь на глаза? Вчера в темноте не видно было почти ничего. А сейчас… да еще после сна… наверное, не лицо, а морда, как у последней алкоголички. — Настя порылась в сумке и достала темные очки.
«Хоть что-то прикрою», — подумала она.
Нацепив очки, она спустилась вниз, прихватила лежавшую на сиденьи пачку сигарет. Ей нужно было прийти в себя и окончательно проснуться. Она сунула сигарету в зубы и выглянула из кабины. Василий священнодействовал возле газовой горелки, установленной на траве. Наверное, готовил горячий суп или кофе.
— Извини, Василий, у тебя зажигалки не найдется?
— Посмотри там в бардачке.
Настя достала из бардачка зажигалку и прикурила сигарету.
— А где мы, Вася? И чем здесь тут воняет?
— Как видишь, мы на побережье. А пахнет горючим сланцами. Их здесь добывают. Тут Кохтла-Ярве недалеко, шахтерский городок.
— М-м… Ясно… А это море? — всмотрелась Настя в полоску воды.
— Финский залив. Кохтла-Ярве где? — спросил Василий.
— Где? — повторила Настя.
— Недалеко от границы.
— Да, точно. Это мы так долго ее проходили? И я все проспала?
— Нет, не долго. Просто ночью по этим дорогам ездить нельзя. И я заехал сюда на берег. И сам тоже успел поспать.
— А где?
— Внизу еще один спальник есть. За сиденьями.
— М-м-м, ясно, — передернула плечами слегка продрогшая от утренней прохлады Настя.
— Умыться хочешь?
— Да. Очень хочу, — вспомнила она преследующее ее со вчерашнего дня желание смыть с себя кровь.
— Тогда тащи сюда мыло, полотенце и воду в бутылке. Они там, на спальнике. Я полью.
— Хорошо. Но я, наверное, сначала искупаюсь, — сказала Прокофьева.
— А не боишься? Вода вообще-то холодная. Эта же Прибалтика, а не Крым.
— Для меня нормально. Я плавала в такое время год назад. То есть окуналась, — вспомнила она свой сентябрьский опыт освоения Балтийского моря.
— Ну окунись, если хочешь, — сказал Василий.
Она взяла сумку, мыло и полотенце и пошла вдоль берега. Отойдя подальше, чтобы не смущать себя и водителя, который так лихо перебросил ее через границу с ЕС, что она того и не заметила, Настя быстро разделась и вошла в воду. Вода, конечно, была ледяной, но ей выбирать было не из чего. Прокофьева окунулась и принялась намыливать тело, затем снова окунулась, чтобы смыть грязную пену.
В сумке у Насти лежало запасное белье, об этом она позаботилась, но ничего чистого из верхней одежды не было. Так не хотелось снова лезть в поганый свитер коллекционера. Попросить что-нибудь из одежды у Василия она не могла, поскольку тот тут же поинтересовался бы, чем же набит ее тяжелый рюкзак.
«По крайней мере, я сейчас на свободе и в другой стране, пусть еще и слишком близко от дома. Уже немало. Спасибо дальнобойщику», — думала Настя, натягивая новые колготки. Девушка обулась и направилась к машине. Василий тем временем уже приготовил завтрак и накрыл на стол, расстелив прямо на берегу скатерть.
— Прямо пикник на пляже, — сказала Прокофьева, зябко ежась. — Вот, — протянула она сверток водителю, — спасибо за полотенце и мыло.
— Не за что. Что, замерзла? Я же говорил, — сказал Вася.
— Ничего, выживу. А как моржи в прорубях купаются? Там холодней в сто раз, — ответила Настя.
— Присаживайся, есть будем…
— Я в Курессааре живу, — сказал Настин новый знакомый, когда они выпили по чашке крепкого кофе и съели по бутерброду с сыром. — Это административный центр острова Сааремаа. А на озере в лесу у меня есть дача. Может, слышала про круглое озеро Каали, жемчужину острова? Там когда-то упал огромный метеорит, после чего и образовалось это озеро.
— Нет, не слышала. Но с удовольствием бы посмотрела.
— Тогда поехали ко мне в гости. Тебе налить еще кофе?
— Нет, я сыта. Можно ехать.
Они поднялись в кабину грузовика и поехали дальше. Настя пыталась вспомнить хоть что-нибудь, связанное с историей Эстонии. В голове всплывала какая-то информация о немецких крестоносцах, присвоивших эти земли, о торговом союзе Ганзе и о городе Тарту, который раньше назывался Юрьевом и неизменно ассоциировался у Насти с Юрьевым днем, когда русским крестьянам в период крепостного права было позволено покидать имения помещика. Ей нравилась эта северная природа с кривыми, одиноко стоящими березами вдоль дороги и скудной растительностью.
— Возможно, и для меня настал Юрьев день, — подумала Настя, рассматривая в окно «скании» незнакомые пейзажи. Ее смущала чужая одежда, и она все-таки попросила дальнобойщика съехать с трассы, чтобы зайти в какой-нибудь магазин, объяснив это тем, что ей срочно понадобилось кое-что из гигиенических средств.
— Прокладки «always» сухие и надежные? — пошутил дальнобойщик, цитирую слоган из рекламы.
— Типа того, — подтвердила схитрившая Настя.
Из магазина она вернулась с двумя пакетами, набитыми одеждой и косметикой. И, ничего не объясняя, поднялась на второй ярус машины. Ей пришлось изрядно потрудиться над своим лицом, чтобы придать ему хоть сколь-нибудь благопристойный вид. Переодевшись в скромный, но практичный шерстяной брючный костюм с неяркой блузкой, со вздохом облегчения положила свитер в освободившийся пакет, чтобы выбросить его при первой же возможности.
Увидев столь разительно преображенную попутчицу, Василий с одобрением кивнул головой.
— Может, расскажешь, наконец, что с тобой стряслось? — спросил он. — Что у тебя, царевна-лягушка, с лицом? Что прячешь?
— Ух, правду сказать или соврать? — подхватила его тон Настя.
— Как хочешь, можешь соврать, если сумеешь, а можешь и правду сказать.
— Хорошо, а ты поймешь, где правда, где неправда?
— Не знаю. Попробую.
— О’кей. Перед тем, как сесть в твою машину я ехала в другой. Водитель ее оказался сволочью, пришлось выпрыгнуть на ходу. Расквасила себе все лицо, к тому же потеряла документы. Ну не хотелось мне с ним… как бы это сказать…
— Ну, ясно, — кивнул дальнобойщик.
— И быть изнасилованной мне тоже не хотелось. Я ведь чего хочу — прокатиться по Европе, может быть пустить где-нибудь корни, поскольку в Москве у меня тоже все разрушилось. Я бросила работу, из принципа не желая писать чернуху, и поссорилась с начальством. И там меня сейчас ничего не держит.
— А как же семья? Родители у тебя есть?
— Есть, но не в Москве. Я из провинции. Окончила журфак… ну и так далее. Мне двадцать семь лет и мне нужно, как многие считают, в том числе и родители, устроить свою жизнь, а я не хочу устраивать жизнь, я хочу просто жить. — Ну, как? — посмотрела она на Василия.
— Похоже, — вновь кивнул он, — что не врешь. Без документов тебе трудно придется. Нужно что-то придумать, если не хочешь возвращаться домой. И все же мне кажется, что это не все, о чем-то ты не договариваешь. Хотя, возможно, я ошибаюсь.
— Не ошибаешься, была там еще одна история, о которой я пока не хотела бы вспоминать. И спасибо тебе: ты знаешь за что. Хотя… обычно если я кого-то начинаю благодарить, то тут же все портится, а мне бы этого тоже не хотелось. Если хочешь избавиться от меня, мы можем расстаться прямо сейчас. Я просто выйду и поеду дальше на другой машине.
— В поисках нового дома? М-да… — подхватил Василий.
— Может быть, дома, а может быть, чего-то еще или кого-то еще. Может, ответа, как жить дальше, — посмотрела на него Настя.
— Ясно… Я не хочу, чтобы ты ушла сейчас. Мое предложение заехать в гости в силе. Я обещаю, что не буду тебя насиловать и вытягивать из тебя клещами то, что тебе не хочется вспоминать. Если будет желание, сама расскажешь, — сказал Василий. — Можешь побыть у меня, пока не надоест. А что касается документов, я подумаю, что тут можно сделать.
На следующей автозаправке Василий зашел в магазин и купил Насте целую гору маленьких пачек мультивитаминного сока.
— Витамины полезны при ушибах, — наставительно сказал он, и всю дальнейшую дорогу Настя пила соки из трубочки. Где-то во второй половине дня они были уже на пароме, который отправлялся на Сааремаа.
Остров показался Насте таким же одиноким и неприкаянным, как она сама. И эта аналогия ей понравилась.
— А можно сразу на твою дачу поедем, на то метеоритное озеро? — спросила Прокофьева дальнобойщика.
— Давай, — согласился тот.
Не доехав несколько километров до Курессааре, они свернули в сторону озера Каали. Дачный дом, можно сказать хутор, стоял недалеко от него. И Насте снова предложили сходить в баню, теперь уже эстонскую курную.
— Дежа-вю, — подумала Прокофьева, разбираясь в банных премудростях. — Все повторяется, только теперь не под Репино, а в Эстонии. Вот что называется бег по кругу. А я как белка в этом колесе.
Василию было около сорока пяти лет. В свое время он действительно учился в Московском институте дружбы народов имени Патриса Лумумбы. И действительно окончил восточный факультет и одно время работал в Иране. Так сложилась судьба, что жена от него ушла. Но иногда к нему наведывалась, в том числе и на дачу. Квартиру Вася разменял и жил отдельно от бывшей супруги, а дача была общая. Но сейчас там никого не было. Бывшая жена жила на материке в Пярну со своим новым мужчиной.
По натуре новый знакомый Прокофьевой предателем не был. Это она уже поняла. Но посвящать его во все обстоятельства своей жизни ей не хотелось. С одной стороны, она не хотела его подставлять: ведь если меньше знаешь, то и меньше спрос. Мало ли как дело повернется. Может быть, она уже, с подачи майора Якименко, в розыске, и Интерпол идет по ее следу. С другой стороны, ей просто не хотелось вспоминать всю эту муть с погонями и убийствами. Ей наоборот хотелось это забыть, стереть из памяти, почувствовать себя наконец нормальным человеком.
Поэтому после бани, за вечерней трапезой, Настя добавила ко всему сказанному ранее версию о том, что она, готовя криминальный репортаж, случайно зацепила представителей криминальной группировки. И они, если бы она вовремя не сбежала, попросту свернули бы ей шею. И это якобы еще одна причина, по которой возвращаться в Россию ей не хочется.
— Ты мне веришь хоть чуть-чуть? — спросила Настя.
— Не знаю, — сказал Василий. — Но эта история более печальная, чем история о девушке, потерявшей документы.
— Не потеряла я документы, — честно призналась Прокофьева. — У меня даже там виза стоит шенгенская. И, наверное, если бы ты не согласился меня провезти так, как провез, я бы ее показала на границе, чтобы проехать. Просто мне не хотелось дать себя выследить.
Настя была уже готова сказать, что в России милиция связана с криминалом, что отчасти было правдой, и т. д. и т. п., но ей не хотелось излишне сгущать краски, да и попросту врать. Это было правдой, но не в ее истории.
«Сам додумает», — решила она.
— Родителям я, конечно, дам знать, что жива, но позже, — сказала Настя вслух. — А возвращаться пока не буду — по крайней мере, под настоящим именем. Вот так.
— Ага, паспорт есть, значит. Но раз решила жить без него, выбрасывай и попробуй выдавать себя за кого-то еще, если хочешь жить здесь легально. Потому что если полиция поймает, тебя или депортируют или… Ты языки какие-нибудь знаешь? — спросил Василий.
— Да, английский неплохо. Французский хуже.
— Уже лучше. Есть еще вариант выдать себя за борца с диктаторским режимом, потерпевшего от этого режима, или борца за права человека в стране, где нарушаются эти права. Придумай себе историю и попроси политическое убежище. У меня знакомый в Чехии есть, друг детства. Сам из Украины, фотографом раньше был в Запорожье, Роман Мельничук. А потом, когда работы не стало, подался на заработки в Чехию нелегалом. Когда полиция запеленговала, чтобы не возвращаться на родину, выдал себя за несчастного белоруса, якобы страдающего от режима Лукашенко. Ну и дали ему там статус белорусского беженца, не депортировали.
— А почему именно белоруса?
— Так как раз там в это время тиражировался миф, что в Белоруссии якобы диктатура и все так от нее страдают, что хотят получить убежище. Евросоюз на самом деле выделяет дополнительные деньги на содержание таких беженцев. И чиновники заинтересованы в беженцах не менее, чем те — в убежище, чтобы кормушка не прикрывалась.
— Ясно, — сказала Настя. — Это мне знакомо. Большое лицемерие. И здесь тоже.
— А ты что думала? — ухмыльнулся Василий. — Думала, что в Европе царство правды, не такое как в России?
— Я не думала. Я просто еще не знаю, как здесь… А другие варианты есть?
— Как не быть? Можно купить документы, если у тебя денег куры не клюют.
Прокофьева подумала, что это как раз про нее. Она не считала, сколько у Штайнера в рюкзаке долларов, но пачки были толстыми.
— А у кого их купить можно? — заинтересованно спросила она.
— Хм… — вновь ухмыльнулся Василий, — таких людей здесь нет. А у одного моего бывшего товарища, пожалуй, можно было бы об этом спросить. Только он во Франции живет. Мы с ним в армии служили вместе. Он потом завербовался во Французский иностранный легион и сейчас живет в Тулузе. Приезжал как-то в гости, кое-что рассказывал. Я, собственно, и не понял, чем он сейчас на гражданке занимается, но парень верткий. У тебя деньги разве есть?
— Конечно, — словно бы в шутку ответила Настя. — Вон у меня целый рюкзак золота, брильянтов. Хочешь, поделюсь?
— Откуда? — не сбавляя шутливого тона, спросил Василий.
— От дедушки в наследство осталось, — Прокофьева припомнила паскудную рожу Штайнера. «Знал бы ты, Вася, какой сволочью был этот дедушка», — подумала она про себя.
— Ладно, шутки шутками, но и с Валерой — еще одним моим приятелем — тебе тоже можно встретиться, если захочешь во Францию податься. Сейчас я запишу тебе их телефоны. Вообще-то позвонить можно и сейчас, хотя… о таких вещах лучше говорить с глазу на глаз. Ты что-то решила или еще ничего не решила?
— Не знаю, — ответила Настя, — Я, может, немного попутешествую по Европе, я же почти нигде не была, а там видно будет… Может, и осяду где. Не знаю, как получится. Мне один парень рассказывал, что он вообще без паспорта и денег не только всю Европу объехал автостопом, но еще умудрился сесть на какое-то судно и сплавал в Африку.
— Ты же женщина, — возразил Василий. — Что ты на парней равняешься?
— Ну и что, что женщина? — озорно ответила Настя.
— А помыться где? Как сегодня — в холодном заливе? А поспать? Я считаю, что это — ненормально, — стоял на своем новый знакомый.
— Ты же мне помог. Может, еще кого встречу. У меня знакомая в Швеции есть. Она в России русский язык изучала. Можно к ней заехать. И в Дании тоже знакомая. И в Польше один товарищ. Так по цепочке пройдусь, к твоим приятелям тоже, может, загляну. А деньги у меня есть, ты не волнуйся.
— Малыш, — ласково сказал Василий, и этим напомнил Насте Савелия, — ты же без паспорта. А в отелях его требуют. Что толку в твоих деньгах?
— Почему? У меня есть паспорт. Даже виза в нем стоит, — возразила Настя.
— Если хочешь подольше продержаться, лучше его не показывать. Ты с моей помощью нелегально перешла границу, а за это депортируют. Пока в официальных органах не засветишься, ты — свободна, а засветишься, проблемы начнутся. Кстати, ты в Данию не собираешься? Там геям и лесбиянкам охотно предоставляют убежище. Можешь под лесбиянку закосить, — шутливо глянул на нее Василий. — А что, на полном серьезе покатит.
— О’кей, про лесбиянок я подумаю. Это все-таки оригинальнее, чем быть борцом с несуществующим режимом, — усмехнулась Прокофьева, вспомнив свой лесбийский опыт с Жар-птицей, отлетевшей наутро на тот свет.
У Василия слова не расходились с делом: он нашел и записал ей координаты своих приятелей и даже предложил денег на дорожку. От денег Настя со всей возможной деликатностью отказалась, но Василий этим своим предложением напомнил ей о весьма насущной проблеме.
Прокофьева пока даже не представляла себе, как ей распорядиться золото-антикварным запасом Кандидата, доставшимся ей по чистой случайности. Не тащить же его неизвестно куда дальше. В конце концов она решила не загружать голову лишними размышлениями и решить этот вопрос завтра.
На следующее утро ей показалось, что день сурка продолжается. На столе на кухне снова лежала записка от спасителя-мужчины, в которой сообщалось, что он отбыл на своей фуре разгружаться на базу и появится ближе к вечеру, посему она может чувствовать себя, как дома, и отдыхать в свое удовольствие. Прокофьева даже подумала, что, с тех пор как она стала жить в прямом смысле вне закона, ей стало везти на настоящих мужчин, только вот по странному стечению обстоятельств с ними неизменно приходится расставаться.
С другой стороны, она чувствовала, что, если бы ее не гнали внешние обстоятельства, она все равно бы двигалась дальше, повинуясь внутреннему зову. «Нет права у дельфина долго лежать на дне. Нет права у пилигрима якорь бросать на песке», — снова пришли в голову рифмованные строчки.
Время, отпущенное ей хозяином дома, можно было использовать на более тщательный осмотр таинственного багажа Штайнера. Кроме того, в рюкзаке по-прежнему находились ее грязные вещи. Их нужно было уничтожить. Поэтому она затопила камин и выгрузила все шмотки на пол, чтобы их сжечь. Когда она вытаскивала куртку, из ее кармана вывалился кожаный мешочек, который Настя срезала с шеи Штайнера, полагая, что в нем могут быть ключи от машины, но так и не позаботилась развязать и посмотреть, что же там на самом деле лежит. Теперь Настя исправила это упущение.
На ладонь выскользнул, как видно, тот самый камень, из-за которого вся прежняя ее жизнь превратилась в кошмар. Он был сине-зеленого цвета, изрядный по величине, красиво ограненный.
— Ладно, — решила она. — Оставлю его пока у себя.
Она снова спрятала камень в мешочек, отметив для себя, что надо будет купить какую-нибудь маленькую коробочку для него при случае, чтобы отделаться от ладанки коллекционера и об этом человеке больше не вспоминать. Настя положила мешочек в один из накладных карманов новых коричневых брюк, которые были на ней, и застегнула пуговицу. Туда же она спрятала и свой российский паспорт, с которым ей почему-то не хотелось расставаться. Бросив в огонь грязную одежду, Настя приступила к осмотру прочего содержимого рюкзака, которое составляли тщательно упакованные антикварные раритеты, которые для нее не имели ни значения, ни ценности.
— Не мне о них судить, — подумала Прокофьева. — Это надо к специалисту. А где его взять? Василий явно не по этой части.
Поэтому Настя решила спрятать это барахло на время, пока ситуация не прояснится и она не поймет, как всем этим распорядиться. Она вновь наполнила свертками рюкзак, поставила его в угол и отправилась осматривать местные достопримечательности. До легендарного озера Каали, как указал ей вчера Василий, от его дачи было несколько километров. Прокофьевой показалось, что около двух. Она быстро преодолела их, рыская по сторонам глазами. Нужно было найти подходящее место для тайника с приметным ориентиром.
Но возле самого озера стояли дома, где обитали люди и к тому же туда нередко наведывались экскурсии. Поэтому, осмотрев эту круглую жемчужину Эстонии и потрогав воду, Настя отправилась обратно. Она было уже отчаялась найти нужное место, когда наткнулась на груду камней, свернув слегка в лес. Камни эти, судя по всему, покоились тут чуть ли не испокон веков.
— Если долго думать, то можно передумать. Действовать надо, — решила Настя. — Здесь мою захоронку никто не найдет.
Она вернулась в дом, притащила рюкзак, вывернула подходящий камень, выкопала под ним узкую, но глубокую ямку, ссыпая каменистую землю в предусмотрительно захваченный пластиковый мешок, набила ямку золото-антикварным содержимым рюкзака, присыпала его сверху землей и закатила камень на прежнее место. Критически осмотрев дело своих рук, Настя постаралась запомнить точное расположение камня среди его соседей.
Вновь вернувшись в дом Василия, девушка собрала запасные вещи, которые купила вчера в магазине, и положила их сверху в рюкзак, прикрыв ими пачки с деньгами. Тут же посмотрела на часы, висевшие над камином в гостиной. Было около трех часов дня. Бросив взгляд в окошко, Прокофьева заметила, что к дому подъезжает автомобиль красного цвета.
«Женский цвет», — промелькнуло у нее в голове.
Из красного «пежо» выгрузились женщина с ребенком.
«Наверное в жизни Васи грядут перемены. И мне здесь светиться ни к чему», — подумала Настя. Она взяла рюкзак, сумку, и, пройдя в другую половину дома, выпрыгнула в распахнутое окошко. Пока бывшая жена Василия выгружала сумки из багажника, Настя Прокофьева уже успела отойти на приличное расстояние. Не очень-то ориентируясь, где север, а где юг, она вышла на проезжую часть и, протянув руку, остановила машину.
Водитель спросил что-то по-эстонски. Настя, не задумываясь, ответила — Курессааре. Водитель снова что-то спросил, после чего Прокофьевой пришлось перейти на русский.
— Извините, я туристка из Белоруссии, — сказала она, — и не говорю по-эстонски. Что вы сказали?
— Я не еду в Курессааре, — перешел на ломаный русский водитель.
— А куда вы едете? — спросила Настя.
— Я еду в Виртсу. Это на материке.
— Да? Я — тоже. Я как раз собиралась в Таллинн. Просто не знала, как лучше до него добраться из Курессааре или…
— Да-а-а… можно, — сказал водитель, — есть автобус до Таллинна из Курессааре.
— Но я лучше уж поеду с вами до материка, а там пересяду на автобус, чтобы не возвращаться. Если вы, конечно, не против. Можно с вами?
— Как хоттите, — снова с тем же характерным акцентом произнес водитель.
— Красивая страна Эстония. Мне нравится, — сказала Прокофьева, чтобы как-то расположить к себе этого эстонца.
— А как Белоруссия? Корошо?
— Да, так себе, в принципе нормально, — ответила Настя, не очень-то зная что делается в пришедшей ей на ум с подачи Василия Белоруссии.
— Так же как и здесь или лучше? — снова спросил водитель-эстонец.
— Немного иначе. Природа другая, — ответила Прокофьева.
Попав поздно вечером в Таллинн, Настя села на ночной паром до Стокгольма и утром следующего дня была уже в Швеции. Ей нужна была карта Европы, чтобы отправиться на запад страны, где жила ее знакомая Сусанна. В поисках книжного магазина Прокофьева забрела в супермаркет, где и отоварилась картой, спальным мешком и новым рюкзаком. Штайнеровский ей хотелось поскорее выбросить.
Настя дошла до первого попавшегося парка и переложила деньги в заранее купленные пакеты, которыми устлала дно нового рюкзака. Вещмешок Кандидата она аккуратно положила на скамейке.
Дальше Прокофьева действовала по составленному плану. Она позвонила из телефона-автомата ее бывшей подруге по университету Сусанне и договорилась о встрече в Хельсинборге на западе Швеции, куда Настя намеревалась поехать поездом.
Сусанна была не слишком рада приезду Насти, когда встретила ее на вокзале в этом маленьком городке, откуда до дома было еще несколько километров.
— Привет, — сказала она Насте. — Ты, как всегда, без денег?
Сусанна помнила, что у ее русской подруги в кармане почти никогда ничего не водилось, но она завзято путешествовала, не обременяя себя заботами о хлебе насущном.
— Нет, сейчас как раз наоборот, — постаралась разогнать ее подозрения Настя. — Мне подвернулась хорошая работа, где много платили.
— Ладно. Поехали.
Путь лежал в маленький поселок Хёгёнас, где проживала Сусанна с матерью, бывшей чешской гражданкой, которая так же, как и упомянутый Васей друг-украинец в Чехии, устроилась в свое время на жительство в Швеции, выдав себя за жертву коммунистического режима в бывшей Чехословакии. Естественно, никакой жертвой она не была, а просто за компанию с мужем решила поискать лучшей жизни в капстране. Судя по тому, что увидела и почувствовала Настя, в Хёгёнасе у них не очень-то это получилось, — найти лучшую жизнь. Бывшая медсестра Дана, когда-то покинувшая Прагу, жила теперь с дочерью в небольшом домике в сельской местности. И, похоже, эта небольшая семейка испытывала постоянные денежные затруднения. С отчимом Сусанны мать развелась, и они теперь жили отдельно. Далибор, так звали ее бывшего мужа, — в Стокгольме, а Дана с дочерью здесь.
О настоящем же папаше, Вальдемаре Шульце, сама Сусанна знала не много.
— Мама просто решила использовать хороший генетический материал, когда захотела завести ребенка. И выбрала этого пьяницу Шульца, — говорила о нем Сьюзи. Дана, следует сказать, была завзятой феминисткой. Сам Вальдемар, пражский художник немецкого происхождения, свою дочь от Даны никогда не видел. Да и таких детей, как полагала она, у него могла быть много.
— Сидит где-нибудь в баре, пьет водку и рассматривает фотографии своих многочисленных отпрысков от разных женщин, — шутила Сусанна.
Она познакомилась с Прокофьевой во время одной из студенческих вечеринок в общежитии Настиного университета, где один этаж занимали иностранные студенты. Сусанна как раз тогда пребывала в любовной тоске по русскому любовнику Паше, который стал ее первым мужчиной. Паша был моряком и отбыл в очередное плавание, оставив Сусанну наедине со своими чувствами. На фазе этой чувственной грусти и застала ее Настя. У нее тогда после расставания с Арчи были аналогичные переживания. На этом общем для обеих ощущении депрессивной тоски они и сошлись, разгоняя грусть в питерских кабаках за счет более обеспеченной шведки. Уехав потом в Швецию, Сусанна писала Насте депрессивные письма, из которых следовало, что ей в Швеции скучно и она хотела бы вернуться в Петербург, который был некогда их общей Меккой.
Оказавшись теперь у Сусанны в гостях, Прокофьева поняла, почему ей было так скучно в этих краях. Как и в России, сельская местность здесь не изобиловала развлечениями. К тому же у Сусанны хронически не хватало денег. Они с матерью вечно и на всем экономили. В России на деньги, заработанные на шведском заводе, где давал Сусанне подрабатывать ее бывший отчим, заведовавший там каким-то производством, она жила вполне вольготно. Здесь же, в Швеции, ее все стесняло, все давило. Она неустанно завидовала более обеспеченным шведам и стыдилась этого. Настя заметила, что ее старую подругу гнетет тоска, и попыталась придумать, как ее развлечь.
Заглянув в Интернет, она отправила письмо Андрюше Беленькому с просьбой аккуратно оповестить ее родителей, что с ней все в порядке, а затем из адресной книги своего электронного ящика извлекла телефон и адрес русского рокера, с которым познакомилась год назад на концерте в Питере. Этот музыкант жил в Швеции. И, как оказалось, в том самом Люнде, где все еще продолжала обучение Сусанна.
— Возможно, сегодня развлечемся, — сказала Прокофьева, набирая номер Егора.
— Алло, Егор?
— Да.
— Это Настя Прокофьева, журналистка, которая брала у вас интервью после вашего концерта в Петербурге год назад. Помните?
— Ну. Типа того.
— Я сейчас в Швеции. Недалеко от Люнда. Можно с вами встретиться?
— Ну, типа того, — пробурчал в телефонную трубку сиплый, видно, с перепоя или недосыпа голос Егора. — Приезжай, я сейчас дома.
— Я со своей шведской подругой приеду. Можно?
— Хоть с двумя.
— Адрес у меня ваш есть. Вы его не меняли?
— Нет.
— Значит, договорились?
— Да. Позвони, когда доедешь до Люнда. Я выйду, чтобы вас встретить.
Встречу с Егором Настя считала предопределенной, поэтому особо не церемонилась в разговоре. Дело в том, что накануне выступления его группы в Питере ей приснился сон про своего двоюродного брата, которого в армии называли «отец Егорий». Три дня спустя, отправившись в клуб на концерт «Затоки», она обнаружила в качестве выступающих на разогреве русско-шведскую группу. Проект назывался «Отец Егорий и прочие». Для Насти это название было подтверждением знака судьбы, ниспосланного ей во сне накануне. И она не преминула подойти к Егору, чтобы познакомиться.
Тем более что выступление этой группы тогда выглядело гораздо колоритнее концерта петуховской «Затоки». Шведы, с акцентом распевающие русские песни Егора, Настю просто очаровали. Сейчас у нее в памяти всплыли слова одной из песен: «Эй, капитан, я кричу тебе, эй. Нам нечего делать в заливе Свиней». В свете последних событий в ее жизни они были особенно актуальными.
Быстро собравшись, они с Сусанной, которая, услышав предложение съездить в гости, слегка воспряла духом, они сели в ее зеленый «сааб» и выехали в Люнд. Сусанна была за рулем. По дороге шведской подруге Насти пришло в голову пригласить на встречу еще одного русского, который проходил обучение в ее университете по обмену. Коля был из Новгорода и очень восхищался жизнью в Швеции. Правда, Настя никак не могла взять в толк, за что можно было хвалить этот шведский захолустный городок, каким ей показался Люнд с его окрестностями. И она списала Колину восторженность на всегдашнюю русскую готовность заискивать перед иностранцами, привитую русским мозгам еще царем Петром I.
Егор появился, как всегда, в экстравагантном наряде. Он, как и многие знакомые Насти, отличался склонностью к эпатажу.
«Ну вот и клюнула», — констатировала Настя, заметив реакцию на Егора своей подруги. Глаза Сусанны горели, тело на глазах расцветало.
«Их не мешало бы оставить наедине, — подумала она. — Кольку отправим домой. А вот куда мне деться?»
Пришлось снова взять инициативу на себя и потащить всех в бар, а затем аккуратно, договорившись с подругой, улизнуть.
«Вот, подложила подругу под русского, — думала Настя, переворачиваясь с боку на бок в холодной машине Сусанны. — А сама сейчас маюсь в холодной тачке. Надо прогреть», — включила она зажигание.
Утром Насте пришлось дожидаться подругу еще полдня, сидя в баре напротив парковки. К моменту возвращения Сусанны Прокофьева была уже изрядно навеселе.
— Ну как Егорушка? — спросила она у подруги, когда та наконец вернулась со свидания.
— То, что надо, — улыбнулась довольная Сусанна. — Он сказал, что его шведская подруга уехала трахаться с неграми в Париж и он сейчас свободен.
Вернувшись к вечеру в Хёгёнас, Настя с Сусанной попали на семейное застолье. Из Стокгольма приехал Далибор. Пришли еще земляки из Праги, также осевшие в Швеции, выдав себя в свое время за борцов с режимом в Чехословакии. Когда Настя с Сусанной появились на пороге дома, они как раз обсуждали ситуацию в современной Чехии, которая, по их мнению, со вступлением в Евросоюз не стала жить богаче. Все они регулярно наведывались на родину, хвастаясь там, что здесь, на западе, у них все в полном ажуре, что далеко не всегда соответствовало действительности. И Настя в этом уже убедилась.
В конце концов захмелевшая компания начала вспоминать 1968 год.
— Все русские, наверное, должны испытывать коллективную вину за 1968 год, — заявила заплетающимся языком пятидесятилетняя землячка и подруга матери Сусанны Ханита, посмотрев при этом на Настю.
— А все чехи, — нашлась что ответить Прокофьева, — попросить прощения за то, что их предки во время войны работали на заводах по производству оружия, из которого фашисты массово убивали людей.
— Она права, — подхватил Далибор. — На чешских заводах делали оружие для фашистской армии.
— Да, права, — сказал муж Ханиты, у которого было русское имя Владимир.
— Давайте выпьем лучше за русско-чешскую дружбу, — постаралась урегулировать назревающий конфликт Дана.
Утром следующего дня Насте прозрачно намекнули, что выходные заканчиваются и ей пора бы отбыть, что она незамедлительно и сделала, отправившись на пароме в Данию.
— Толкай, белка, колесо, толкай — шептала Настя себе под нос, разыскивая в Орхусе студенческий кампуз Лиин. — Сейчас будет еще одна картинка из европейской жизни — датская.
«Как я рада, что мне снова не рады, — подумала она, увидев постную рожу Лиин в датском студенческом общежитии. — Однако в Питере вы все выглядели гораздо живей, мои зарубежные подружки. И как же вы долго здесь учитесь! Чтобы не жить, наверное». — В Скандинавии, действительно, можно было учиться до бесконечности, оканчивая один курс и беря кредит у государства, чтобы освоить другой, совсем не так как в России.
Лиин все еще официально числилась студенткой датского института славистики в Орхусе. И, несмотря на долгое обучение в нем, она так же смешно говорила по-русски, как и раньше, изрекая иногда перлы типа «мне надо постирать зубы».
В кампусе как раз в этот вечер была вечеринка, и Прокофьева в буквальном смысле попала с корабля на бал. Как обычно, участники вечеринки пили, курили, говорили, танцевали. Прокофьева, знавшая немного польский язык, разговорилась с немцем по имени Ян-Христоф. Он изучал в Орхусе польский язык. Затем этот самый Ян-Христоф пригласил ее танцевать. И, прижавшись к его сильному телу, Настя снова почувствовала влечение. Его обнаженные руки с накачанными бицепсами выглядели очень сексуально. Рядом с ним она чувствовала себя такой хрупкой, что это ощущение завораживало. Но, несмотря на ожидания, между ними ничего не произошло.
— Тебе нравится Ян-Христоф? Да он же гомосексуалист, — поведала ей после вечеринки подруга.
Все-таки Прокофьевой хотелось немного женского счастья. А тут такой симпатичный парень, в руках которого можно утонуть, забыв обо всем на свете. Но это были только иллюзии. Любовной грусти не суждено было обрести плоть. Однако эта встреча посеяла в душе Насти надежду на лучшее.
— Я сегодня еду к родителям в Аструп. Поедешь со мной? — сказала Лиин утром следующего дня. — Они приглашают тебя в гости.
— Можно и в гости, — согласилась Прокофьева.
Датская деревушка Аструп находилась почти на самом севере Дании. Родители были рады увидеть русскую подругу Лиин. В Дании относились к русским доброжелательно. И на следующий день отец Лиин предложил Насте съездить на экскурсию на его работу. Прокофьева, не задумываясь, согласилась. Правда, охмелев от выпитого за ужином вина, она позабыла спросить, где он работает. Да ей это было и неважно. Смотреть новые картинки, мелькающие за окном автомобиля, было гораздо приятнее, чем о чем-то говорить, изображая из себя доку.
— Вот мы и приехали, — сказал Петр, протянув Насте руку. — Прошу. Тут я и работаю.
На фоне сельского антуража аккуратной Дании вырисовались желтые однотипные здания, чем-то напоминавшие больницу. Настя вышла из машины, осмотрелась и, ничего не спрашивая, проследовала за отцом Лиин. Открыв двери заведения, Петр провел ее внутрь.
— Вот, знакомься, это начальник тюрьмы Штэфан. А это — заключенные, — показал он на шмыгавших туда-сюда людей в рабочей форме. — Это открытая тюрьма. Группа заключенных собирается сейчас в турпоход в Норвегию. Здесь комнаты, в которых они живут. А на улице цеха, где заключенные работают за деньги. Можем пройти посмотреть.
— Вот это да! — изумилась Прокофьева.
«Вот куда меня привела судьба, — мысленно смеялась она сама над собой. — Тюрьма открытого типа. Ха-ха-ха. Угрохала неизвестно сколько подонков, и на отсидку к папику подруги в Данию. Ведь Дания, как говорил принц Гамлет, тюрьма. Что за СИМВОЛИЧЕСКИЙ мир! Бог или черт надо мной откровенно смеется. О Господи, знал бы этот датский папа, что мне, как убийце, в этой тюрьме самое место».
Но датский папа просто показал Насте место своей работы. Он как раз был смотрителем в датской тюрьме. И ему было невдомек, что происходит с его гостьей. Осмотрев тюремное заведение открытого типа, Настя вместе с отцом Лиин вернулись домой. По пути Петр еще рассказал историю про какого-то русского, которому не хотелось покидать их тюрьму. Так ему в ней понравилось, что он напакостил на второй срок.
— Наверное, в России жизнь хуже, чем в датской тюрьме, — сказал Прокофьевой датский папа, — если этот заключенный захотел остаться в ней, чтобы не возвращаться домой? Как ты считаешь?
— Просто в России тюрьмы хуже, — ответила она.
— Да?! — обрадовался Петр.
— Да!
Настя даже подумала, что в Дании можно было бы остаться жить, если бы здесь не было так скучно. И она пустилась в дальнейший путь. Лиин дала ей адрес своего товарища, живущего в Берлине.
— Виталий — голубой, — сказала она. — Он по маме русский, раньше жил в Петербурге. Я ему звонила. Он сказал, что ты у него можешь остановиться, если захочешь посмотреть Берлин. Я думаю, там тебе понравится.
«Ну что ж, голубой, так голубой, — подумала Прокофьева, — видно, судьба моя такая с голубиными деньгами мотаться по голубым».
Виталий, действительно, живший некогда в России, потом в Молдавии, а потом в Бухаресте, добравшись наконец до Берлина, приютил ее на одну ночь и снабдил адресом своего товарища, такого же голубого, в Амстердаме, у которого тоже можно было остановиться переночевать, чем Настя и воспользовалась. И у нее было бы уже вполне четкое представление, почему у Европейского Союза синий флаг, если бы не разбавлявшие кое-где эту синеву соотечественники.
Из Амстердама до Парижа она попробовала для разнообразия ехать автостопом и нарвалась на одной из голландских автозаправок на парней из Литвы Гедиминаса и Дали. Они жили в Париже и рассмешили ее тем, что по прибытии в столицу Франции принялись хвастаться наличием у них в шкафу больших плиток гашиша, каждая из которых тянула на несколько килограмм.
— Нашли чем хвастаться, живя в столице мира, — смеялась Настя.
Но столица мира, как когда-то называли Париж, превратилась в прямом смысле в европейскую помойку, утопающую в грязи. Таких грязных улиц Настя не видела ни в Питере, ни в Москве. Бродя по городу, она повсюду натыкалась на бездомных, спавших прямо на улице.
Еще одну колоритную тетку Прокофьева встретила в русском «ГАСТРОНОМЕ», как было написано большими буквами по-русски на его вывеске, возле Лионского вокзала. Зайдя туда больше из любопытства, Настя своим рюкзаком привлекла к себе внимание. И с нею тут же заговорила по-русски продавщица. На вид это была коротко остриженная крашеная блондинка лет тридцати пяти.
— Ты откуда? — спросила она.
— Из Питера, — ответила Настя.
— Правда? И я из Питера. А когда приехала?
— Сегодня, — соврала по инерции Прокофьева, потому что на самом деле это было вчера.
— Оставайся. Здесь нормально. Я вот тоже приехала сюда три года назад со своим чемоданом. С мужем в смысле.
— Ну и где «чемодан»?
— Вернулся. А я здесь замуж за француза вышла.
— Ну и как?
— А говно. Сначала красиво ухаживал, а потом, когда расписались, повел в ресторан. Ну и что ты думаешь, заставил за себя платить. Да, у нас мужики так себя не ведут. А здесь каждый сам за себя. Жадный. Денег не дает. Заставил на работу устроиться. Вот, стою тут теперь за прилавком, — надула губки Маргарита. Имя было написано на бэйдже. — Извини, — продолжила она, — пригласить к себе в гости не могу. Мой француз не поймет. Но ты можешь здесь в ночлежке для нищих переночевать. Наберешь вечером «112», там тебе скажут, куда подойти.
— Так зачем ты живешь с «говном»? — не удержалась Настя.
— Зачем-зачем, — поджала губки Маргарита. — Ты что, маленькая, что ли? Надо же как-то в жизни устраиваться. А он человек обеспеченный. Квартира в Париже. Загородный дом. Жить можно.
«Да, — покачала головой, выйдя из «Гастронома», Настя. — Сущий театр. В ночлежку ночевать направила… Комикс».
Так Прокофьева ознакомилась с мозаикой Европы. И эта европейская дребедень ей порядком надоела. Она вышла на трансевропейское шоссе, чтобы отправиться дальше, и, вспомнив о камне, достала его из кармана. Он лежал на ладони, переливаясь на солнце, и ненароком сосредоточивал внимание своей теперешней владелицы на внутреннем голосе, который диктовал рифмованные строчки:
И Настя тут же записала эти строки в блокнот, чтобы не забыть, пометив как обычно время и место их появления: «30 сентября 2008 года. Париж. Франция. Записано, стоя на дороге».
Устав от довольно-таки взбалмошных странствий, Настя Прокофьева решила двинуться на юг Франции, в ту самую Тулузу, чтобы разыскать приятеля Василия, который мог помочь прояснить ситуацию с документами и жильем. Денег у нее было много, но в этом походе по Европе она жила словно бы их и не было, всякий раз находя возможность ночевать под крышей, а не на улице.
Тут же под Парижем Настя остановила дальнобойщика, который ехал в Испанию. Это было как раз ей по пути. Но когда они были уже на подъезде к Тулузе, и Прокофьева попыталась набрать телефонный номер приятеля Василия, автоответчик сообщил, что его нет дома и появится он там только через неделю. Стояла ночь, и Настя не решилась выйти из машины. Хорошо говоривший по-английски водитель, бербер из Алжира по имени Али со своей белой кожей, курчавыми волосами и интеллигентной внешностью, походил скорее на какого-нибудь англичанина, нежели на выходца из Северной Африки. И за сутки пути по Франции он ни разу не дал Прокофьевой повода усомниться в его порядочности, поэтому она без страха поехала с ним дальше.
Но по прибытии в Гранаду поведение бербера ей не понравилось. Он, по-видимому, сообразил, что у его пассажирки нет нормальных документов, и предложил ей остановиться у его друга. Приведя ее на квартиру к Абдурахману, Али как-то слишком быстро собрался уходить, перебросившись со своим другом парой фраз на берберском. Прокофьева почувствовала неладное. Ей показалось, что ее приняли не за ту, кто она есть и оставаться здесь небезопасно.
— Ну, я пойду, — поднялась она и подхватила рюкзак. Но ее тут же задержали.
— Стой, ты куда? — одернул ее за плечо Али. — Никуда не надо уходить. Тебя здесь пальцем никто не тронет. Правда, поверь мне, — бербер дотронулся рукой до своей груди. Этот жест Насте был знаком по фильмам. — Мой друг очень честный человек. Он тебя не обидит. Ты увидишь, он очень хороший человек. Мы же ехали с тобой две ночи, и ничего не было. Просто, видишь ли, я женат. У меня красавица жена, а у него никого нет. Останься.
В принципе Али не казался Прокофьевой человеком, которому нельзя доверять. Ее смущала скорее недоговоренность. Получалось, что за ее спиной что-то уже решили, ее не спросив. Но, с другой стороны, помня наставления Василия о том, что в гостиницу без документов лучше не соваться, Настя не знала, куда ей отправиться ночевать. Поэтому она решила попробовать досидеть до утра. И, все так же держась за свой рюкзак, осторожно присела на кресло перед телевизором.
— Да, можешь телевизор посмотреть. А мне пора, — сказал курчавый бербер, направившись к двери. Настя исподлобья посмотрела на оставшегося с ней наедине Абдурахмана.
Он был чуть похож на Квазимодо из романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери». Немного кривоватый с невзрачной внешностью человек, на вид которому было лет тридцать семь, сам по себе, казалось, был ни рыба, ни мясо. Он не знал английского языка. Попытавшись заговорить с ним по-французски, Прокофьева тут же обнаружила, что говорить с ним особо не о чем. Так же как и всем остальным, она пыталась растолковать ему, что она журналистка, путешествует по Европе. Но по глазам этого человека читала, что он ей не верит. В самом деле, с точки зрения недалекого африканца, ее поведение могло показаться странным. Молодая женщина одна куда-то едет… Наверное, поэтому к ее словам этот алжирец отнесся скептически. Но злобы и ярости в его глазах Настя тоже не находила.
Абдурахман отправился спать в свою комнату, а Прокофьева, изо всех сил стараясь не уснуть, осталась клевать носом перед включенным телевизором в маленькой проходной комнате. Через некоторое время хозяин выглянул из своей комнатушки и указал, что она может спать у него.
— Нет, нет, нет, спасибо, — замахала головой Настя, — я здесь.
Тогда Абдурахман все же вышел в своем домашнем халате и потянул ее за руку. Ничего не соображая, Прокофьева невольно поддалась.
— Вот, смотри, — показал он на свою кровать, — я здесь сплю. А ты спи вот здесь — на другой кровати в другом углу. Верь мне, я тебя не трону.
Настя не знала, что делать. Все же, поддавшись уговорам, она прилегла, не раздеваясь. И мучилась, так и не сомкнув глаз до утра, будучи готовая в любой момент вскочить и оказать сопротивление. Но ее, как и обещали, не тронули в эту ночь и пальцем ни Абдурахман, ни спавший через стенку в другой комнате молодой бербер Сали.
Утром Абдурахман вместе с Сали ушли на работу, и Настя, оставшись в маленькой квартирке на втором этаже одна, смогла немного поспать. Ключи от дома ей оставили на столе.
Обнаружив себя в целости и сохранности после пробуждения, она сходила в душ и во второй половине дня вышла на улицу. Там все еще бурлил самый настоящий африканский рынок с разноцветными платками и шалями из Марокко, предметами рукоделия из Алжира, различными снадобьями и другими незамысловатыми товарами. Побродив по рынку, Настя отправилась искать, где работает Абдурахман, поскольку тот оставил ей бумажку с адресом на столе. Настя собиралась отдать ему ключи. Но бербер отказался взять их у нее.
— Тебе не нужно ходить на работу, значит держи ключи у себя, — сказал Абдурахман, — а я сообщу тебе свой график работы, чтобы ты знала, когда меня ждать. Я иногда работаю ночью. А у Сали есть свои ключи.
— Хорошо, — сказала Настя. Такой оборот событий ей нравился. Абдурахман предложил ей полакомиться тем, что он готовил для покупателей, чем-то вроде лаваша с мясом и овощами на африканский манер. Прокофьева согласилась. В следующие сутки ее новый сосед по спальне работал в ночную смену, и днем повел ее на экскурсию в чудесный парк Альгамбру и летние сады маврских калифов Генералифе, расположенные неподалеку от арабского квартала.
«Вот где нашла достойное отражение культура исламского мира», — думала Прокофьева, восхищаясь красотой и величественностью архитектуры и изощренностью садово-паркового искусства арабских зодчих, когда гуляла по этому самому парку вместе с Абдурахманом. Сам он ей, начитавшейся в свое время книжек про перерождение душ, представлялся грустным берберским эмиром, вернувшимся столетия спустя на земли бывшего Кордовского и Гранадского эмиратов, к которым принадлежала раньше Гранада, завоеванная в VIII веке арабами и берберами и только шесть веков спустя снова отошедшая испанцам.
Только сейчас этот калиф был калифом на час в Альгамбре и то лишь для заезжей русской журналистки с развитой фантазией, умевшей его представить именно в таком образе. А в обыденной жизни он был подсобным рабочим, как и многие его соотечественники, занимавшиеся здесь неквалифицированной грязной работой. Ее новые берберские приятели не то чтобы были Насте очень симпатичны, но к ним она прониклась уважением и сочувствием, ощущая в них, возможно, и то, чего на самом деле не было, — носителей древней исламской цивилизации с ее вековыми устоями и четко определенными понятиями о чести и достоинстве.
Уже сам тот факт, что эти люди держались в Испании вместе, был для Насти показательным. У этих благородных, как ей казалось, представителей Африки жила привычка помогать друг другу, что не ускользнуло от ее зорких глаз. Через пару дней пребывания «в гостях» в арабском квартале в Гранаде Настя уже не боялась ни Абдурахмана, ни тем более Сали, зная наверняка, что ничего плохого они ей не сделают.
— Мои берберские братишки, — смеялась Прокофьева над своим постепенным обретением новой многонациональной семьи. Однажды, услышав от Абдурахмана, что грустный красавец Сали дружит с русской девушкой, Настя попыталась с ним об этом поговорить. Тем более, что Сали, в отличие от Абдурахмана, знал английский язык и с ним можно было общаться более свободно.
— Может, познакомишь меня со своей девушкой? — спросила его Прокофьева. — Абдурахман говорил, что она — русская.
— Нет, — категорически отказал Сали. И в глазах его мелькнуло что-то страдальческое.
— А как ее зовут? — не унималась Настя.
— Наташа.
— Не знаешь, откуда она приехала? Из какого места в России?
— Она из Новгорода, — ответил Сали, — только я все равно не буду тебя с ней знакомить.
— Тогда скажи, где она работает, я сама ее найду, — сказала, как ни в чем ни бывало, Прокофьева.
— Я не скажу.
— Но почему? — снова спросила Настя.
Сали промолчал.
Все остальное она узнала от Абдурахмана. Тот думал, что причиной переживаний Сали было то, что Наташа работала танцовщицей в ночном клубе. Когда Сали с ней познакомился, он, вероятно, некоторое время об этом не знал. Прокофьева поняла по недосказанному, что русская Наташа его чем-то обидела. Сали ходил целыми днями очень грустный и не хотел о ней говорить.
«Надо же, какая нежная и ранимая у этих людей душа, — думала Настя. — Переживает так болезненно». Эта боль прямо написана у него на лице. А наша русская барышня завела себе нового ухажера что ли, разбив тем самым сердце этому грустному берберскому принцу? Похоже, ей нужны совсем другие впечатления от жизни, а мальчик из-за этого мучается. Теперь для него все русские девушки чуть ли не на одно лицо, которое можно и любить и ненавидеть одновременно.
Сали работал в баре барменом.
— Сали, а можно я тогда зайду в твой бар, посмотрю, где ты работаешь? — спросила Настя без задней мысли.
— Нет, — как ножом отрезал бербер. — Я не хочу, чтобы ты там появлялась.
Прокофьева недоуменно пожала плечами.
— Он, наверное, не хочет давать повод для ревности Абдурахману, — рассуждала она сама с собой. — Такие у них понятия о чести. Или…
«В этой Spain, Испании по-английски, почему-то ощущается какая-то pain, то есть боль», — думала Настя.
— Spain with pain, — срифмовала она, пытаясь разобраться в своих мыслях.
В конце концов, Прокофьева вычислила тот самый ночной клуб, где работала Наташа. И, ничего не сказав ни Абдурахману, ни Сали, наведалась туда. Круглолицую, высокую Наташу, которую она видела на фотографиях в альбоме Сали, Настя узнала сразу. Но подходить и знакомиться с нею почему-то желание отпало. Та исполняла вульгарный стриптиз. Прокофьева видела такое и в России. Девушка раздевалась до нижнего белья, и клиенты совали ей деньги.
— Причиняет боль иллюзия, — вспомнила Настя один буддийский трактат, который брала почитать у своей подруги с восточного факультета. К Наташе она так и не подошла, брезгуя ее стилем жизни.
Но дома ее ждал другой «сюрприз». Когда Прокофьева вернулась туда после ночного клуба, Абдурахман откровенно признался, что у него нет женщины и он хотел бы, чтобы она ею стала.
— Извини, Абдурахман, я воспринимаю тебя как товарища, как друга, — ответила Настя, не зная, что еще сказать, чтобы не обидеть.
— Но почему? Почему? — повторял, чуть не плача, Абдурахман.
Он достал фотоальбом и показал Насте фотографию испанской женщины:
— Вот, она была моей подругой.
— Ну, симпатичная женщина, — сказала Настя, посмотрев на крашеную блондинку.
— Мы провели много времени вместе, а потом она тоже сказала, что видит во мне только друга. Но почему, почему я могу быть только другом? Все говорят, что воспринимают меня как друга.
Настя не знала, как ей быть. Что у нее нет к нему влечения, сказать она не могла, чтобы не обидеть. А то, что у него еще будет любимая женщина, просто он ее не встретил, тоже могло оказаться неправдой. Ведь, в сущности, и у Насти тот, кого она могла бы безоговорочно назвать ее мужчиной, тоже почему-то не появлялся.
Так или иначе, она сочувствовала этому одинокому алжирцу, которому на родине, в более традиционном обществе, вероятно, давно нашли бы уже жену родители или родственники. И была бы у него семья и много детей. А здесь с его невзрачной внешностью и слабовольным характером он просто обречен на страдания.
«Если бы я могла себя переломить и остаться с ним жить, — размышляла Прокофьева, сочувственно слушая эти «почему?», — то, пожалуй, соорудила бы нечто похожее на семейный очаг».
Но она не могла. И нужно было поскорее отсюда убраться, чтобы не причинить этому человеку еще больше боли.
— Ну, я пойду, — сказала вслух Настя, берясь за рюкзак.
— Куда? — спросил Абдурахман.
— Поеду во Францию.
— Оставайся.
— Нет, — помахала головой Настя. — Не останусь.
Абдурахман взял ее за руку и усадил в кресло.
— Не бойся. Не надо уходить. Спи здесь. Уже поздно. Завтра поедешь.
Просидев до утра на диванчике перед телевизором, Прокофьева, не дожидаясь пробуждения хозяев, аккуратно захлопнула за собой дверь и вышла на улицу. Она медленно шла по озаренным утренним светом улицам города, озирая знакомые пейзажи. Вдалеке белела гора Сьерра-Невада.
— вспомнила Настя слова из песни Михаила Светлова, знакомой с детства —
— Вот тебе и Гренада, — кивнула головой Прокофьева и продолжила напевать:
— Да, — произнесла она вслух, — грусти и точно хватает. Тут Настя протянула руку и остановила проезжавшую машину. Вспомнив слова, высеченные на крепостной стене легендарного дворца Альгамбры, она усмехнулась их ироничному в применении к ее ситуации смыслу.
У Насти Прокофьевой перед глазами почему-то встала картинка десятилетней давности, запечатлевшаяся в ее памяти тогда, когда она проходила практику в редакции районной газеты города Тихвина. Там возле редакции на улице Советской жил сумасшедший еврей Иосиф, который, как-то выйдя во дворик, где на скамеечке во время обеденного перерыва сидела с сигаретой в зубах Прокофьева, сказал ей:
— Ты еще не Анастасия, а Настя. Ты должна узнать все краски мира и изучить азбуку грусти.
Чем-то этот самый Иосиф был похож на Абдурахмана. Правда, бербер в отличие от еврея не носил черной бороды, скрывающей лицо.
— Что вы сказали, сеньорина? — спросил водитель по-испански.
— Да так, ничего, — ответила Настя ему по-английски. — Прощай Гранада, прекрасный город. Поэтичный и грустный.
Под Барселоной ей встретились два парня, похожих на алжирских берберов Абдурахмана и Сали. Только на этот раз это были марокканцы Ахмед и Рэдван, также жившие в одной квартире, куда они и зазвали Настю на ночлег. К этому времени она значительно пришла в себя. На лице и теле уже не было видно ссадин. Ее черные волосы слегка отрасли, и Настя стала походить на испанку, такую черноглазую красавицу. Видно поэтому водители всегда удивлялись, что она не говорит по-испански, когда сажали ее в свою машину.
Настя быстро нашла с марокканцами общий язык, поскольку они были людьми артистического склада ума, — Рэдван рисовал, а Ахмед музицировал. Но и Ахмед, несмотря на простоту в общении, был не в Настином вкусе, и он напрасно пытался ее склонить к тому, чего быть не могло.
Прокофьева задержалась у них еще на один день, чтобы посмотреть город чудачеств художника Сальвадора Дали и архитектора Гауди, а еще день спустя уже оказалась во Франции.
Но там ее звонок Валерию снова не принес желаемого результата.
«Вот так тебе и надо», — подумала Прокофьева, нарвавшись на обещание друга Василия встретиться с нею не раньше, чем через неделю или две. Валерию снова срочно нужно было куда-то ехать по делам. Не зная, куда деваться на эти две недели, Настя вспомнила про свою бывшую соседку по Выборгу Ленку Данилову, жившую теперь в Италии.
Под Тулузой Настя остановила машину студента по имени Жульен, который направлялся в Марсель и вписал ее на ночь к своему товарищу Оливье. Студент также любил путешествовать и свободно говорил по-английски. Русская девушка слегка развлекла студенческую компанию рассказами о России.
На следующий день в Ницце Настя попробовала поискать русских переселенцев, поскольку была наслышана, что где-то в этих краях они оседали пачками после Великой Октябрьской революции, но так никого и не встретила. Ближе к вечеру на выезде из Ниццы она остановила маленький грузовичок.
— Привет, — сказала она по-английски. За рулем сидел чернокожий паренек, так смахивающий на малолетку.
— Ты куда едешь? — спросил он тоже по-английски.
— В Италию. Путешествую автостопом.
— В Италию? А где спать будешь ночью?
— Не знаю.
— Можешь остановиться у меня.
— А где ты живешь?
— В Монте-Карло. А ты чем занимаешься?
— Журналисткой раньше была.
— А я скульптор по льду.
— Что?..
— Скульптуры вырезаю изо льда. Такой бизнес.
— А откуда ты? — спросила Настя.
— Я из Африки, из Того. Но сейчас во Франции живу. А ты?
— Из Белоруссии, — уже привычно соврала Настя.
Из дальнейшего разговора выяснилось, что парня из Того зовут Марио и ему двадцать пять лет. Как оказалось, его родители работали на французскую компанию в Того. Это позволило им выехать жить во Францию. Мать с сестрой Марио обитали сейчас в Париже, а он жил здесь. Отец по-прежнему жил в Того, заведуя там каким-то подразделением фосфатодобывающей французской компании.
— Здесь много богатых людей собирается, — пояснил Марио. — Больше заказов для моего бизнеса, поэтому я сейчас живу здесь. В Париже раньше тоже жил.
«Ну и бизнес, — подумала Настя, — рубить лед и выставлять его на сейшенах для богатеньких буратин. Дурдом».
Тем временем Марио сообщил, что у него есть срочный заказ: нужно вырезать ледяные фигурки граненых брильянтов в количестве шестидесяти штук к послезавтрашнему застолью в Монте-Карло. Эти ледяные брильянты весом по килограммов шесть каждый должны были стоять в центре каждого столика на подносах, постепенно тая в процессе торжества.
— Символично, — сказала Настя. — Это что же должно означать, что богатства этих людей растают как лед, когда они хорошенько насладятся праздной жизнью? Что за символизм!
— Ну, это как на символы посмотреть, — пожал плечами Марио, — ведь можно и так представить, что из бесполезных в общем-то камней образуется живительная влага. Ты, кстати, можешь мне помочь, а то я не успеваю. Я тебе покажу, как это делается.
На следующий день с самого утра Настя вместе с Марио отправилась в Ниццу, где тот работал в холодильнике, вырезая электропилой из стандартных прессованных кусков льда заказанные фигурки. Для Прокофьевой, действительно, нашлась вторая электропила, и вскоре под руководством нового приятеля она быстро освоила это нехитрое ремесло. Уже под утро все шестьдесят кусков льда были обработаны. От усталости и холода, — пришлось ведь простоять весь день в холодильнике, — Настя не могла разогнуть спину. Зато Марио был доволен, он справился-таки с работой и его потянуло на разговоры о смысле жизни.
Он никак не мог взять в толк, зачем Прокофьева путешествует.
— Просто так? Какой в этом смысл? — вопрошал он. — Человек должен жить со смыслом, а не просто так.
— Ну и какой у тебя в жизни смысл? — задала вопрос Настя.
— Я зарабатываю деньги, часть из которых перевожу в африканские благотворительные фонды. В Африке люди живут очень бедно. И окружающая среда там загрязнена. Крупные компании из Европы не строят очистительных сооружений. Они только черпают из Африки полезные ископаемые.
— И это цена хваленого французского капитализма? Ограбить чью-то землю, чтобы потом жировать? А ты им ледяные фигурки режешь, — вырвалось у Прокофьевой.
— А чего ты от меня ждешь? — спросил Марио. — Человек — только винтик в системе. Он не может систему изменить. Но может смазать ее шестеренки, чтобы они мягче вертелись.
— Ха-ха-ха, — рассмеялась Настя, — и ты гордишься тем, что тут делаешь? Тебе кинули кость обглодать, ты и рад?
— Ты знаешь, у меня лед в руках, а Африка в сердце, — обиделся Марио. — И нам, наверное, лучше расстаться, если ты так думаешь. Я не кости глодаю, я работаю.
— И это ты называешь работой? — снова возразила Прокофьева. — Глупые поделки из льда.
Марио опустил глаза.
— По-твоему, лучше ничего не делать и слоняться по свету, как ты?
Прокофьева молча собрала вещи и снова отправилась на трассу.
— Все дороги ведут в Рим, — звучала в ее голове поговорка. И следующим местом остановки по ее планам должен был быть именно этот древний европейский оплот цивилизации.
Выехав из Монте-Карло во второй половине дня, в Рим Прокофьева приехала ночью. Один русский немец из Казахстана, с которым она познакомилась в Берлине, дал ей адреса кришнаитских центров в Италии, один из которых она теперь и собиралась отыскать.
Настя попросила высадить ее на площади, обозначенной в записи в ее блокноте. Но никакого кришнаитского центра по этому адресу она не нашла. То ли адрес устарел, то ли Прокофьева что-то перепутала, когда переписывала его из записной книжки кришнаита Кости. Так всю ночь она и просидела на скамейке возле указанного в адресе дома. Утром Настя сходила на экскурсию в Ватикан, а потом, не чуя под собой ног от усталости, присела отдохнуть на бордюре, где обратила на себя внимание какого-то африканца, который с виду был похож на черта. Прокофьева от неожиданности даже отпрянула, когда он обратился к ней с каким-то вопросом. И, поднявшись на ноги, пошла прочь, часто оглядываясь. Таких остроносых и узколицых чернокожих она еще никогда не видела.
Тут ее остановил какой-то солидно одетый итальянец лет пятидесяти. Настя чуть ли не падала от усталости и с трудом соображала. А итальянец все болтал, болтал. Он хорошо говорил по-английски. Прокофьева сказала ему, что она путешествует по Европе, да вот потеряла документы, потому снять номер в гостинице не может и сейчас просто помрет, если не приткнется где-нибудь поспать.
Итальяшка заявил, что неподалеку живет одна его знакомая, у которой Настя сможет отдохнуть. А Настя, разговаривая с этим самым навязчивым итальянцем по имени Роберто, вдруг почувствовала, что ее знобит. Давеча в холодильнике, помогая Марио, она, видно, здорово простудилась. Ей нужно было поспать, и она согласилась зайти к знакомой Роберто.
Пожилая синьора Антонелла, с которой Роберто предварительно переговорил по телефону, приветливо встретила их, тут же предложила Насте комнату для отдыха и показала, где можно принять душ. Прокофьева отправилась в ванную комнату, не выпуская из рук рюкзака, объяснив это тем, что ей еще нужно постирать вещи. Она их, действительно, постирала в стоявшей в ванной стиральной машине и вывесила сушиться, где ей указала синьора.
— Извините, — сказала ей Настя, — я ехала всю ночь и хотела бы поспать прямо сейчас, если это возможно.
— Да, конечно, пожалуйста, синьорина, устраивайтесь в вашей комнате, — ответила Антонелла, все так же наигранно улыбаясь.
И Прокофьева, закрыв комнату на торчавший в дверном замке ключ, легла поспать. Когда она проснулась, было уже темно. Настя прислушалась к доносившейся из-за тонкой стенки итальянской речи. Без труда можно было понять, что разговор идет о ней. Что она русская и что у нее нет паспорта и это хорошо, — вот что разобрала Настя.
«Вот влипла, так влипла, — подумала Прокофьева. — Куда они меня собираются увезти? В публичный дом? Или продать кому-нибудь в рабство? По большому счету у этих скотов человек без документов воспринимается, как товар. Сволочи. Так я вам и далась».
Настя натянула запасные чистые джинсы, влезла в свои кроссовки и, прихватив рюкзак и сумку, осторожно открыла окно, выходившее на мощеную улицу.
«Слава Богу, хоть забора нет, — проскочило у Насти в голове. — А второй этаж — вообще подарок».
Чтобы не подвернуть случайно ногу, она решила воспользоваться портьерой, привязав один ее конец к радиатору.
«Только бы он не рухнул, этот хрупкий обогреватель, — подумала Прокофьева, сбрасывая вниз рюкзак.
Медлить было нельзя. Она спустилась, подхватила вещи и понеслась как сумасшедшая по римским улицам.
Поймав такси, она попросила таксиста отвезти ее на вокзал, чтобы сесть на поезд до Салерно, где жила Лена Данилова. Ее все еще знобило, и она, заняв место в вагоне, тут же погрузилась в глубокий сон и в результате даже не заметила, как проскочила Салерно. Поезд, на котором ехала Настя, шел до Реджио де Калабриа, где оканчивалась материковая Италия и находился пролив, соединяющий ее с островом Сицилия.
— О, Господи, куда же меня занесло, это же самый юг Италии, — пробормотала Настя, выйдя на станции. Одно было хорошо, она неплохо выспалась, что при одолевавшей ее простуде было спасением. Требовались, однако, более кардинальные меры, и Прокофьева отправилась искать аптеку, чтобы купить лекарства.
«Разболеться в дороге, этого мне только не хватало», — думала она, запихивая в себя антибиотики, предназначение которых хорошо знала по домашней аптечке.
Рядом с аптекой стояла фура с итальянскими номерами. Водитель пополнял свои продовольственные припасы в расположенном рядом маленьком магазинчике.
— Е… твою мать, — донесся до Прокофьевой отборный русский мат, когда упавшая из рук водителя бутылка с минералкой покатилась ей прямо под ноги.
Настя подняла бутылку и протянула ее, улыбаясь знакомой речи, дальнобойщику.
— Добрый день. Откуда вы? — спросила она у молодого мужчины.
— Из Молдавии. А ты откуда здесь?
— А я из Белоруссии, — соврала Настя, надеясь, что молдаване не питают к белорусам такой же ненависти, как к русским. — Вот ехала из Рима на поезде ночью в Салерно и проспала.
— Ав Салерно зачем?
— Подруга живет… ехала к ней.
— Ясно, а я вот работаю здесь, еду на Сицилию. Ты на Сицилии была?
— Нет, — ответила Настя.
— Хочешь, поехали со мной, посмотришь. Ты есть хочешь? — спросил он у Прокофьевой.
— Нет, то есть да, я сама хотела вам предложить куда-нибудь зайти перекусить. В кафе какое-нибудь.
— Зачем деньги зря тратить, у тебя что они — без счета?
— Гм-м, — хмыкнула Настя, вспомнив, что так и не пересчитала те доллары, которые она все еще спокойно таскала в рюкзаке.
— У меня все с собой, — продолжил водитель, — если хочешь, присоединяйся. Приглашаю откушать, чем Бог послал. Тебя как зовут?
Настя подумала, что пора бы ей сменить имя и назвалась первым, которое пришло на ум:
— Анна. А вас?
— Ганна значит?
— Что?
— В Белоруссии же Анна это — Ганна.
— А вы откуда знаете? — спросила Прокофьева, озабоченная тем, что только что чуть не выдала себя.
— А у меня приятель из белорусского города родом. Его маму так зовут. Я был там у вас, в Брестской области. Миоры знаешь?
— Ну да, — соврала Настя.
— А ты откуда?
— Из Минска, — не задумываясь, ответила Прокофьева, назвав всем известную белорусскую столицу.
— Ясно. Будем знакомы, Ганна, меня Георгий зовут. Мовтяну моя фамилия.
— Иванова, очень приятно, — ответила Настя.
— Так ты русская?
— У меня папа русский. Он военным был, на Дальнем Востоке служил, потом его перевели в Белоруссию, — пересказала она биографию одной из своих бывших подруг. — А мама из Минска, белоруска, и бабушка белоруска по папе.
Настя охотно разделила с Георгием его нехитрую трапезу. Со вчерашнего дня она и вправду ничего не ела. После этого дальнобойщик продолжил расспросы:
— Ав аптеке что делала?
— Я, кажется, простыла, лекарства покупала.
— Да где ж ты простыла? Это ж там у вас сейчас холодно, а здесь тепло…
— Не знаю, наверное, во Франции. Я через Францию ехала.
— Ясно. Ну так что, едешь со мной?
— А у вас мобильник есть?
— Есть.
— А можно я подруге попробую позвонить?
— Можно. На, пробуй, — Георгий протянул Прокофьевой-Ивановой мобильник.
Та набрала Ленкин номер. Но телефон не отвечал.
— Странно, не отвечает. Мобильный вроде отключен, — сказала она. — Можно еще попробовать?
— Кто ж тебе не дает?
Но автоответчик по-прежнему отвечал, что абонент временно не доступен.
— Слушай, а ты напиши ей SMS-ку, — предложил Георгий, — чтобы перезвонила на этот номер, когда сможет. А пока будешь ездить со мной, может, и ответит.
«Эх, была не была, — подумала новоявленная Ганна. — Посмотрю еще и родину итальянской мафии. В конце концов, когда я здесь еще буду, неизвестно. Может, никогда».
— Ну так что, поехали? — спросил Георгий.
— Да, поехали, — ответила Настя.
Написав и отправив SMS-ку, Настя подумала, что ей не помешало бы обзавестись и собственным мобильным телефонным аппаратом, но тут же себя одернула — разговорами с такого аппарата она очень быстро навела бы на свой след преследователей. И ошиблась — не навела бы… По той простой причине, что таковых не было.
Майор Якименко решил замять дело. Тем более, что пришедший в себя и спасенный во многом благодаря Насте лейтенант Осипов его об этом очень просил. По договоренности с Захарычем они списали убийство Штайнера на решительные действия ходе самозащиты деда Ложкина.
На Настю можно было повесить ранение Васильева, но тому самому по Уголовному кодексу светила статья за сотрудничество с бандитской группировкой. А поскольку он косвенно был причастен к смерти Савелия Рыжова, на место пребывания которого он навел бандитов, то Дмитрий Игнатьевич предпочел о Насте вообще не вспоминать, чтобы не засветиться еще и по статье об убийстве. На официальном допросе у следователя он показал, что напился до такой степени, что выстрелил сам в себя, и заявил, что вообще — это его личное дело: жить или оканчивать жизнь самоубийством. Ну и так далее. Таким образом, поскольку все погибшие в этой истории были преступниками, за которыми давно гонялась милиция, разыскивать их убийц особо не имело смысла.
Майору Якименко не хотелось портить Насте дальнейшую жизнь еще и потому, что он осознавал, что эта несчастная девушка попросту как зернышко ржи попала между жерновами. В розыск Настю тоже, разумеется, не объявляли. Поскольку майор знал, что Прокофьева где-то скрывается, он неофициально посоветовал родителям никуда не обращаться за помощью в ее розыске, чтобы вновь не поднимать волну, в которой фигурировало бы ее имя.
«Уазик» Льва Штайнера, который Настя бросила в зарослях, недалеко от Таллиннского шоссе, также не был найден милицией. На следующий день после побега Прокофьевой и нелегального пересечения ею российско-эстонской границы его нашел местный житель, отправившийся на охоту пострелять водившихся в поле куропаток. «Уазик» он затащил к себе в сарай. Он там так и стоял, как имущество нового хозяина, который собирался разобрать его на запчасти или при удобной возможности кому-нибудь продать. Так исчезла и эта улика, наводящая на следы исчезнувшей журналистки, замешанной в бандитских междоусобицах.
Но ничего этого сама Настя Прокофьева пока не знала, продолжая скрываться от правосудия. Она убила несколько человек и опасалась жестокого наказания за, что бы там ни говорить, значительное преступление, и поэтому решила, что лучше всего ей вообще сменить имя и начать жить заново. Только вот пока еще на ее пути не попадались те люди, которые ей могли бы в этом помочь. Встреча с тулузским приятелем симпатичного дальнобойщика Василия вновь оказалась отложенной, а никого другого, подходящего на роль спасителя, в поле зрения не было. Все, что оставалось пока Прокофьевой — продолжать скитаться по Европе.
Георгий Мовтяну обратил внимание Насти на пролив между Апеннинским полуостровом и Сицилией.
— Мы сейчас между самой что ни на есть Сциллой и Харибдой, — сказал он, когда они переплывали его на пароме.
По Гомеру, герой древнегреческого эпоса Одиссей, переправляясь через этот пролив, потерял шесть спутников, схваченных чудовищем с шестью головами и тремя рядами острых зубов Сциллой. Эта самая Сцилла раньше была прекрасной нимфой, отвергавшей всех женихов. Когда она отвергла очередного претендента на ее руку, тот обратился к волшебнице, которая и превратила Сциллу в страшное чудовище. Настя знала этот миф.
Они очень быстро переправились на берег острова и попали в город под названием Мессина. Дорога шла дальше на Запад, и после того, как фура Мовтяну подъехала к Сиракузам, Прокофьева решила выйти. Назойливость молдаванина, который по дороге стал к ней откровенно приставать с непристойными предложениями, заставила ее изменить свое решение проехаться с ним сначала до Рагузы, где он должен был оставить часть груза, а потом до столицы Сицилии Палермо.
— Я выйду в Сиракузах, — сказала Прокофьева.
— Почему? — не отставал от нее Мовтяну. — Мы могли бы неплохо провести время после того, как я закончу работу.
— Извини, — еле сдерживая себя, ответила Настя, — я хочу посмотреть это историческое место.
Здесь жил Архимед, а я училась в физико-математической школе и для меня это важно, — выпалила она, вытаскивая из-под сиденья рюкзак. — Ну пока. Счастливо развлечься. Найдешь себе кого-нибудь в Палермо.
— Да вряд ли, все итальянки — католички, а у католиков с этим сурово. А шлюху какую-нибудь брать не хочется. Ну пока. Удачи… Да, чуть не забыл. Что сказать подруге, если вдруг перезвонит?
Тут до Насти дошло, что ее SMS-ка — реальный след.
— А можно я ей еще одну отправлю, чтобы не перезванивала, поскольку я уже в другом месте буду? Я заплачу за SMS-ки.
— Пожалуйста, — обиженно протянул мобильник Георгий.
Настя удалила предыдущую SMS-ку из памяти мобильного телефона и написала Ленке следующую с предложением не звонить, а затем и ее стерла.
— Вот, — протянула она мобильник хозяину. — Сколько я тебе должна?
— Пятьдесят евро, — то ли в шутку, то ли всерьез ответил Мовтяну.
— Неправда, это столько не стоит, — покачала она головой, протягивая десять евро.
— А испорченное настроение? — посмотрел на нее Георгий. — Шучу, спрячь деньги.
— Ну, извини, спасибо большое, я не хотела тебя обидеть, — Настя положила деньги в карман.
— Запиши мой телефон, если что — звони. Могу забрать на обратном пути. Я вечером обратно поеду.
— Хорошо, — сказала Прокофьева. — Диктуй… Спасибо. Удачи тебе, Георгий.
— И тебе, может, еще встретимся, Ганна, — ответил молдавский дальнобойщик.
— Может, ну пока.
— Да, подсела я на лживые истории, — подумала Настя. Обижать ей никого не хотелось, но и растрачивать себя, угождая всем и каждому, не желала тоже.
Не успела Настя распрощаться с молдаванином, машина которого отъехала от перекрестка, ведущего в город, как ее заметил человек на мотороллере, который остановился и показал жестами, что может завезти ее в город. Она села на сиденье у него за спиной, и мотороллер покатил по дороге.
Так Настя въехала в Сиракузы. Вокруг нее был южный город, желтые камни которого дышали древностью. Незнакомец спросил по-итальянски, а затем по-английски, куда ее отвезти. Настя сказала, что впервые в городе и не знает, где остановиться на ночлег. Итальянец припарковал мотороллер возле своего дома и пригласил ее к себе — дескать, можно оставить вещи и потом переночевать. Его холостяцкое жилище располагалось на втором этаже многоквартирного дома. Итальянца звали Альфонсо. Пройдя внутрь, Прокофьева обратила внимание на портреты молодой полной женщины, висящие повсюду на стенах.
— Кто это? — спросила Настя.
— Это моя жена, Джессика, — грустно сказал Альфонсо. — Она умерла от рака.
Он был немногословен и, похоже, добродушен по складу своего характера. Было видно, что время еще не стерло следы скорби из его сердца, и этот добрый человек, приведший Настю в свой дом, все еще печалился. За три месяца, как рассказал Альфонсо, Джессика в буквальном смысле увяла. На последних ее фотографиях была четко видна поволока смерти, которая отделяет мир мертвых от мира живых. И Настя ее не только видела, но и чувствовала. Скорбь была словно разлита по всему дому. У Прокофьевой было такое ощущение, что эта боль, как мифическое чудовище, пожирает Альфонсо.
— Джессика была медсестрой, она работала с маленькими детьми в детской больнице и сама мечтала о ребенке, — продолжил свой рассказ Альфонсо.
Это объясняло, почему в доме было так много детских игрушек.
— Когда она заболела, ее перевезли в Рим. А я здесь работал. И когда она умирала, я тоже был на работе. Эта работа, все время работа, — словно укоряя себя, говорил итальянец.
И сейчас ему тоже нужно было идти на работу. Прокофьева увязалась за своим новым знакомым, чтобы посмотреть город. Они подъехали на мотороллере к ресторану, который принадлежал Альфонсо. Он был еще там и шеф-поваром. Насте тут же предложили меню, из которого она выбрала блюдо из ракушек.
Перекусив, она отправилась осматривать город, договорившись подойти к ресторану через пару часов, когда Альфонсо освободится. В Сиракузах ей показалось чрезвычайно мило. Кругом было море. Гуляя по берегу и заглядывая в сувенирные лавки, она пыталась вспомнить закон Архимеда, которой еще в школе показался ей смешным: «Объем вытесненной при погружении тела жидкости равен объему этого тела».
«Это и дураку ясно, — думала она, — что убыло столько же, сколько и прибыло».
Тут она поймала себя на мысли, что прибывшей в данной ситуации, как ни цинично это звучит, можно считать ее, появившуюся в доме Альфонсо после смерти Джессики. Это мысль родила следующую: судьба, видимо, нехило забавляется, посылая ей такие ситуации.
— Боже ты мой, что напасть, — поразилась Настя этой мысли. — Мне это совсем не нравится.
Возвращаться к Альфонсо ей теперь совершенно не хотелось. Но и деваться было некуда. Соваться в гостиницу Настя по-прежнему не решалась.
Как и договорились, она пришла к ресторану Альфонсо к пяти часам. Он уже освободился и, усевшись на мотороллер, они отправились за город. Альфонсо, который был старше Насти лет на шестнадцать, похоже, был рад чувствовать молодое женское тело, прижавшееся к его спине. Теплый осенний ветер ласково стегал Насте лицо, и она с наслаждением катила по древнему городу и его окрестностям, где когда-то безуспешно строил свое справедливое государство философ Платон, от имени которого пошло название платонической любви.
Заглушив мотор мотороллера, Альфонсо пригласил Настю пройти на территорию ресторанного комплекса, расположенного на пляжном месте. На вывеске четко значилось латинскими буквами его название «Коза ностра». По-итальянски это означало всего лишь «Наша хата».
«Вот тебе и сицилийская мафия, — подумала Прокофьева, — приехали». По всему видно, это было название какой-то большой компании, которая заправляла ресторанным бизнесом на побережье.
Навстречу им вышел толстый человек в белом халате с поварским колпаком на голове. Он поприветствовал Альфонсо, а Насте предложил пройти в огороженное бамбуком пространство и занять место за столиком. Минут десять-пятнадцать Альфонсо о чем-то разговаривал с представителем этой самой «Коза ностры», а потом сел напротив нее и предложил заказать ужин. Настя не знала, что и выбрать. После обеда с ракушками она долго не могла выйти из туалета. Ее, не привыкший к средиземноморской пище, желудок просто не в состоянии был это переварить. Поэтому она согласилась заказать пасту, хотя терпеть не могла еще со студенческих времен макароны. Когда принесли эту самую вермишельную пасту, она к ней едва только притронулась.
Они немного посидели в «Коза ностре» и снова вернулись в город, где расположились в баре, стоявшем на берегу моря. Насте хотелось выпить чего-нибудь покрепче, но Альфонсо пил только безалкогольные напитки. Заказать сама себе алкоголь она стеснялась, боясь, что новый знакомый примет ее за распутную женщину. Альфонсо снова вспомнил о своей жене.
— Теперь мне не нужна ни работа, ни деньги, потому что ее нет рядом. И мне все время ее не хватает, — все так же грустно сказал он.
Итальянцу хотелось женской ласки, чтобы избавиться от этой мучившей его два месяца после смерти Джессики тоски. Но Настя не могла ему такой ласки подарить. Поэтому когда они вернулись домой, Прокофьева тут же направилась в ту самую комнату, где было много игрушек.
— Джессика собирала эти игрушки для будущих детей. Она хотела, чтобы их было много, — сказал Альфонсо. — Пойдем в спальню.
На что Прокофьева, собравшись с духом, заявила:
— Ты, знаешь, я не могу с тобой спать. Здесь все еще живет душа Джессики. И было бы неправильно, если бы я спала там с тобой в вашей постели. Понимаешь, Джессика все еще здесь, — показала она рукой вокруг, — и здесь, — Настя указала на его сердце. — Я так не могу. Можно, я буду спать в детской?
Альфонсо не возражал, покорно оставив ее в том месте, которое она себе выбрала. Наутро Насте снова было стыдно из-за того, что она невольно, как ей казалось, ранила хорошего человека. Ведь эту грусть, которая окутывала квартиру Альфонсо, действительно, могла разогнать подходящая ему женщина. Так понимала выход из ситуации и Прокофьева.
«Верку бы Фролову сюда, — думала Настя, — та бы сделала, что надо».
Себе она пообещала постараться больше не попадать в такие ситуации и снова начала собираться в дорогу.
— Куда ты? — спросил успевший привязаться к ней Альфонсо.
— Я поеду, мне нужно к подруге в Салерно. С ней, наверное, что-то случилось, телефон не отвечает. А можно я от тебя позвоню?
Альфонсо кивнул головой.
Настя опять набрала номер Ленки Даниловой. Все так же отозвался автоответчик.
— Она не отвечает, — сказала Настя. — Мне надо ехать. Может быть, что-нибудь случилось.
«Таких людей нельзя обманывать, — стучало у нее в голове. — А ты, Прокофьева, ведешь себя, как свинья. Развернула тут театр. Куча денег в рюкзаке, могла бы и пристроиться где-нибудь на ночлег. Глаза б мои тебя не видели».
Так Настя снова вышла на дорогу, ведущую к проливу Сциллы и Харибды, планируя переправиться обратно на полуостров и сесть на поезд до Салерно. Ее подвез какой-то навязчивый смуглый парнишка. Он все время норовил погладить ее — одной рукой рулил, а второй тянулся к Насте.
— Комикс, блин, — хмыкнула Настя, — озабоченный какой-то. Боже ты мой.
Озабоченный собирался свернуть гораздо раньше, но все вез, вез Настю, уверяя, что такую прекрасную синьорину он готов везти и дальше.
— Белла донна, белла донна, — повторял «озабоченный» Джузеппе. В переводе с итальянского языка это означало «прекрасная женщина»
Настю это уже бесило. В конце концов, она уговорила Джузеппе высадить ее на автозаправке и помахала ему на прощание рукой.
Не успела она и шагу ступить, как тут же дала задний ход отъехавшая от заправки легковушка, и водитель сам предложил ее подвезти.
— Надо же, какие глазастые, однако, мужчины на Сицилии, — подумала Прокофьева, с удовольствием ощущая себя привлекательной женщиной, на которую мужчины обращают внимание.
В машине было двое. Крупный, в очках, мужчина лет тридцати трех сидел за рулем. Место рядом с ним занимал худощавый юноша. Это водитель заметил Настю в зеркало заднего обзора, когда тронулся с места. Она его заинтересовала. «Заинтересованного» звали Тициано. Он служил конструктором в строительной фирме в сицилийском городе Катанья, от названия которого, видно, и образовали имя главного героя комиссара Катании создатели фильма про сицилийскую мафию под названием «Спрут», который когда-то крутили по ТВ. Автозаправка, где Настю подобрали, находилась как раз недалеко от Катаньи.
Чуть позже за столиком в кафе, куда они заехали по пути, ей популярно объяснили, что на самом деле все страшилки про сицилийскую мафию — раздутый миф. В этом Прокофьева уже могла убедиться в «Коза ностре», которая оказалась ресторанным комплексом. А на самом деле существует большая разница в экономическом плане между промышленно развитым Севером и менее экономически приспособленным Югом Италии, который значительно беднее. И здесь, на юге, когда-то были выступления протеста, которые власти и обратили в сказки о мафии.
Ни в какую сицилийскую мафию Прокофьева, впрочем, и сама не верила, хоть и столкнулась с этой самой мафией у себя в Петербурге. Тициане предложил ей переночевать в Мессине, где у него была квартира. Этот человек вел себя очень вежливо, и его тоже, как поняла Прокофьева, можно было не опасаться. К тому же очкарик Тициано был, похоже, эрудитом, с которым можно было поболтать. И Настя согласилась, хотя еще пару часов назад в квартире Альфонсо клялась себе, что больше не будет ночевать у одиноких мужчин.
С Тициано они сначала заехали в магазин, где Настя прикупила себе кое-какие вещи вместо оставленных сушиться в доме синьоры Антонеллы из Рима, которая чуть было не упекла ее в публичный дом или еще куда подальше. Что там у нее на самом деле было на уме, Прокофьева узнать себе тогда не позволила, сбежав от возможного зла.
Вечером ее снова пытались угостить пастой, излюбленным блюдом итальянцев. Настя так и не смогла понять, за что они любят эти макароны. Ее от них просто тошнило.
— Толстяк с худой душой, — так Прокофьева определила для себя человека, сидевшего перед ней за столом на кухне квартиры в Мессине. Тициано был крупного телосложения, но в поведении его, действительно, чувствовалась какая-то внутренняя слабость, то ли от скрытой от глаз внутренней робости, то ли от неуверенности в себе. Возможно, в его внутреннем мире что-то происходило, чего Настя не могла понять. Но ей, по-прежнему пребывающей в подвешенном состоянии, как говорил один ее знакомый, без крепкого тыла за спиной, важно было только то, что, по ее ощущениям, этот человек не представлял опасности и у него в доме спокойно можно было переночевать. Претензий на сексуальные услуги он к ней не выдвигал.
Тициано почему-то завел разговор о религии и отношении к Богу. Похоже, его эта тема весьма волновала.
— У нас здесь очень много говорят детям о Боге, с раннего детства, — сказал он.
— Да, — подхватила Прокофьева, вспоминая то немногое, что знала об Италии, — католическая страна, Ватикан близко, понятно.
— Ватикан, Ватикан, — продолжил Тициано. — Они там только о том и говорят, что мы должны работать, работать. И только работать.
— Ну, — снова нашла, что ответить Настя, — наверное, духовенство — это идеологическая конструкция, надстройка над социумом, типа коммунистической партии в Советском Союзе. У русского писателя Достоевского об этом говорится в романе «Братья Карамазовы». «Легенда о великом инквизиторе». Слышал о Достоевском?
— Достоевский, да, конечно. Он здесь тоже популярен.
— Он там, помнится, пишет, что всю праведность в мире католики сводят к психологическому насилию над человеком. — Достоевского Прокофьева читала давно, но сейчас из нее просто перло недовольство всем увиденным.
— Насилие — это точно, — откликнулся итальянец.
— В католичестве все унифицировано и четко расписано, что и как должен делать человек. Это мнение русских философов и писателей. И таким образом люди автоматически лишены свободы выбора, — заявила Настя, с удовольствием развивая затронутую тему.
— Это правильно, нет свободы, — кивнул итальянец. — Всюду то, что говорит Ватикан.
Прокофьевой было занятно слышать, что в настоящее время Ватикан отыгрывает номинальную роль в жизни итальянцев и что тема Бога их живо волнует, хотя, казалось бы, никто в мире уже не верит в то, что этот Бог где-то есть. По крайней мере, во Франции она встречала одних только атеистов. Поддерживая дальнейший разговор, она мимоходом сказала что-то об инициации.
— Инициато? Инициато? — ухватился за это слово Тициано. — Ты инициато?
— Что? Не знаю, может быть, — пожала плечами Прокофьева. — А почему ты об этом спрашиваешь?
Дальше ее собеседник попытался объяснить, что когда он служил в армии в Турине, там, в церкви, с ним что-то произошло, что им было воспринято, как духовная инициация.
«О, боже ты мой, — подумала Настя, — договорились. Теперь придется изображать некую посвященную в мировую тайну. Эзотерикой, как видно, увлекаются не только в России».
— И, наверное, мне нужен другой человек женского рода, чтобы все сошлось, — говорил Тициано.
— Что сошлось? — не поняла Прокофьева.
— Когда я тебя заметил на автозаправке, я что-то почувствовал, потому и вернулся, — сказал он. — Может быть, все это не просто так? Эта встреча не случайная.
Настя не знала, что отвечать. Пока ей было все это слышать просто забавно.
«Хоть что-то новенькое, — подумала она. — Интересно, что же именно его гложет?»
Тициано завел речь о тайне Приората Сиона, знаменитой в Европе благодаря фильму по книге Дэна Брауна «Код да Винчи». Вероятно, собеседника Насти также волновала возможность присутствия кровного потомка Христа среди людей сейчас на земле.
— Если ты думаешь, что у Христа с Марией Магдалиной были дети, то это чушь, — сказала она. — Мне кажется, что он был внутренне самодостаточной персоной и никакая связь с женщиной ему была не нужна. Он сам себе был и жена и муж в одном теле. Все эти дэнбрауновские выдумки — чушь.
— Но ты согласна, что он не умер? — спросил итальянец.
— Кто, Христос? — переспросила Прокофьева.
— Да, Иисус Христос.
Настя подумала и сказала:
— Ясно, что, если в нем хоть чуточку было нечто божественное, то он не чувствовал боли вообще, и все распятие — это был фарс или пиар-акция только для того, чтобы надуть невежественных жителей Иерусалима и заставить их поверить в то, что он Бог. Да, я думаю, что он не умирал, если вообще когда-то на самом деле жил. Любой йог легко перенес бы это распятие. Пришел в себя в пещере и свалил, откатив этот камешек. Или его ученики, находясь в одурманенном состоянии, сами забыли прикрыть эту пещеру. А потом написали в Евангелиях всякие сказки. Я же знаю, как это делается. Я работала в прессе. Там высасываешь из пальца, когда не хватает информации, и запускаешь «утку», а люди верят или не верят, как и в этой истории с Христом.
— Может быть, ты и права, — сказал Тициано. — Ну тогда где же он?
— Кто? — переспросила Прокофьева.
— Христос.
— Не знаю. Может, реинкарнировался в какое-нибудь тело. Нашел себе другую страну и родился там заново, только никому не сказал.
— Ты думаешь, что это возможно? — на полном серьезе не отставал от Насти Тициано.
— Почему нет. Духовная субстанция плюхнулась в кого-нибудь и сидит там, смеется над миром.
— Если смеется, то это уже сатана, — возразил ей итальянец. — Бог не смеется.
— А как же выражение древнего философа Сенеки «Боги смеются неустанно, а люди плачут непрестанно»? — поинтересовалась она.
— А ты не думаешь, что он живет в нас всех? — вопросом на вопрос ответил Тициано.
— Может, и живет. А почему ты об этом спрашиваешь?
— Я же тебе сказал, что со мной что-то происходило.
— А что? — снова спросила Настя, но тут же поспешно добавила:
— Но, если не хочешь, то можешь на этот вопрос не отвечать.
— Нет, я хочу. Я ни с кем об этом еще не говорил, — сказал ее собеседник. — У меня был выход.
— Выход? Куда? — сделала большие глаза Прокофьева, постепенно осознавая, что этот с виду совершенно нормальный человек страдает какой-то скрытой психической патологией.
— Туда, — указал он глазами вверх. — Ты знаешь, что такое астрал?
Услышав про астрал, Настя слегка расслабилась. Сказок про астральные выходы она наслушалась от Арчи, который сейчас невольно заставил о себе вспомнить. Естественно, ничего серьезного с этими астралами быть не могло. Как понимала Прокофьева, это было нечто вроде вымышленной реальности, иного мира, в котором нравилось жить некоторым инфантильным и особо экзальтированным типам. Тем не менее, ей об этом было интересно слушать, и на этот раз она тоже подыграла.
— У меня один знакомый дома, в России, практиковал выходы в астрал. Он врач-психиатр по профессии.
— А сколько ему лет?
— Тридцать пять.
— И мне тридцать пять.
— Но я толком не знаю, что такое астрал на самом деле. Только по его рассказам. Он куда-то вытягивался что ли. Я думаю, что это не совсем нормально. Но мне интересно, что это.
— Нет, почему ненормально? — обиделся Тициано. — Есть даже книжки по выходу в астрал. Это нормально.
— Да, может быть, — усомнилась Настя, чтобы поддержать разговор.
— Еще мне хотелось бы разыскать одно место во Франции, — сказал Тициано. — Я думаю, там должен быть выход туда.
— И что это за место? — полюбопытствовала Прокофьева.
— Ренн-ле-Шато, — ответил Тициано.
Настя достала свою карту и, слегка порыскав по Франции, ткнула пальцем.
— Это на юге, — сказала она. — Маленькое село.
— Да, но там есть церковь Святой Марии Магдалины.
«Ничего себе — святая проститутка, — подумала она. — Какое лицемерное вранье — все это христианство».
— И что там? — произнесла Настя вслух.
— Я же сказал, — начал раздражаться Тициано. — Я хочу туда съездить. Там должен быть выход.
«Лестница в небеса, что ли? — подумала Прокофьева, но придержала язык за зубами.
— Там жил когда-то священник, — продолжил ее собеседник, — который был очень беден, но неожиданно разбогател. Он нашел древние свитки и, наверное, сокровище и построил эту церковь. Через два месяца у меня будет отпуск, и я хотел бы туда поехать. В свитках есть код, если его разгадать, то, может быть, можно будет кое-что понять.
— Что? — снова не удержалась Настя. — Где сокровище, что ли?
— Я не хочу об этом сейчас говорить, — прервал их разговор Тициано. — Мне завтра работать. Нужно идти спать. Через два дня у меня будет выходной день, и мы сможем целый день провести вместе.
— Не знаю, — сказала Прокофьева, — вообще-то я собиралась поехать к подруге в Салерно. Не знаю.
— Хорошо, — сказал итальянец. — Пойдем, я покажу, где ты можешь лечь спать.
Настя прошла за ним в другую комнату, поставила на пол рюкзак и сумку.
— Вот это моя комната, ты можешь спать здесь, а я лягу там, в гостиной, — указал он рукой на комнату с противоположной стороны коридора.
Прокофьева хотела было сказать, что, быть может, лучше ей лечь спать в гостиной… но потом решила не нарываться. По простоте душевной она не видела в этом никакого подвоха. Хотя если бы, во-первых, вспомнила, в какие странные игры играл с ней Арчи в начальную пору их знакомства, и, во-вторых, если бы хоть капельку верила в силу того, что называют обрядовой магией, то, может быть, поступила бы иначе.
Так Прокофьева, которой уже было не привыкать где спать, спокойно разделась и легла в постель Тициано, которая ей почему-то не понравилась. Но она уснула сном ребенка и утром проснулась в более-менее сносном состоянии, готовая снова двинуться в путь. Естественно, возвращаться в Мессину к Тициано, чтобы провести с ним его выходной день, она не собиралась.
Когда Настя уже оделась, Тициано зашел в комнату и поторопил ее: дескать, опаздывает на работу и им нужно уже выезжать. Он пообещал ее подвезти до порта, взял ее рюкзак и, перекинув его через плечо со словами «Я поднесу», двинулся к двери. Подождав несшую сумку Настю, он пропустил ее вперед, и они стали спускаться по лестнице. Тут Тициано вдруг вспомнил, что кое-что забыл дома, и, сунув Насте ключи от автомобиля, попросил ее подождать его в машине.
Прокофьева пошла вниз, а Тициано вместе с ее рюкзаком вернулся. Через несколько минут он спустился. Настя в каком-то странном состоянии, которое напоминало легкое подпитие, ждала его в машине. Ей было не по себе. Слегка кружилась голова, и вообще было как-то плохо внутри. Наверное поэтому она не возражала, когда Тициано положил рюкзак в багажник, хлопнув крышкой.
Итальянец сел за руль и подвез ее к порту. Настя вышла в ожидании, что водитель достанет из багажника рюкзак.
— Через два дня буду тебя ждать, — бросил Тициано и рванул с места. Прокофьева не успела даже опомниться.
«Вот сволочь, он все спланировал. Или на самом деле забыл?» — подумала она. Настя побрела искать кабину телефона-автомата, чтобы набрать номер, который Тициано написал на бумажке и сунул ей в карман, когда они еще сидели в машине. Телефон Тициано не отвечал. Настя еще час ходила вокруг да около телефонной кабины, проклиная тот день, когда она ступила на землю Сицилии. Наконец итальянец снял трубку.
— Да, извини, я забыл достать его из багажника, — сказал Тициано. — Но я никак не могу сейчас вернуться. У меня командировка в Милан. Встретимся через два дня. О’кей? Я верну все твои вещи. Извини, не могу говорить, — выпалил он в трубку.
Настя хотела было возразить, что там остались ее документы и все деньги, попросить, чтобы он, как честный гражданин, вошел в ее положение, но не успела. С другой стороны, это все же было неправдой. Документы, которые нельзя было показывать, и энная сумма денег лежали в сумке. С ней был также бесполезный зеленый камешек, который она все так же носила в кармане брюк, не забывая перекладывать, чтобы не потерять, когда меняла одежду.
«Вот тебе и свобода, которой нет у католиков. Накаркала на свою голову. Браво, Прокофьева, браво, очередной раз попадаешь как кур в ощип, — подумала она. — Вот, блин, надоело мне с этими пачками носиться, вечно где-нибудь забываю. Придется еще вернуться в эту Мессину, черт побери. Или нет?» — пронеслось у нее в голове.
Деваться Насте Прокофьевой особо было некуда. Телефон Ленки Даниловой по-прежнему не отвечал. До Валерия из Тулузы нужно было еще добраться. Но главное — о чем его просить без денег, которые она планировала пустить на покупку документов. Как всегда, когда не знала, что делать, Настя купила сигарет и присела на парапет покурить и подумать. Долго думать ей не пришлось.
— Эй, Ганна, — донеслось до ее ушей. Настя обернулась. Из открытого окна подъехавшей фуры махал рукой все тот же Мовтяну Георгий из Молдавии, с которым она рассталась два дня назад. Забрав очередной груз, он снова ехал через пролив Сциллы и Харибды на материк. Настя помахала ему и подошла к машине.
— Что с тобой? — спросил Мовтяну, глядя на ее не очень-то радостное лицо, когда Настя подошла ближе.
— Да так, приключилось кое-что, — ответила она.
— Ну что же ты, залазь в машину, расскажешь, — сказал Мовтяну, открывая ей дверь. — Где твой рюкзак?
Настя рассказала все, что стряслось, утаив конечно, что было в рюкзаке.
— Заяви в полицию, — посоветовал Георгий.
— Да зачем? Он сказал, что вернется через два дня, тогда и отдаст.
— И ты ему веришь?
— Вроде не обманывает. Просто не хочется тут висеть два дня. Не знаю, куда податься.
— Поехали со мной, я в Кротон еду. Это тоже в Калабрии. Не очень далеко.
— Кротон? — переспросила Настя, — Это там, где была школа Пифагора?
— Не знаю, тебе видней.
— Да, похоже, что там, — вспомнила Прокофьева книжку про жизнь Пифагора, которую читала не так давно.
— Поехали, посмотрю еще и это историческое место, — согласилась она, решив не отъезжать далеко от этой самой Сицилии. — А там видно будет.
В Кротоне Настя и Георгий расстались, договорившись встретиться через несколько часов. Мовтяну поехал разгружаться, а Прокофьева отправилась осматривать достопримечательности. Но то ли Настя перепутала место, где он ее должен был ждать, то ли он уехал раньше, но там, куда она пришла, машины Георгия не оказалось. Она вновь погуляла по городу, посетила музей Пифагора и попыталась найти место, где была его школа. Но нашла только развалины, очень древние и заваленные мусором.
— О, блин, прямо русская помойка где-нибудь в глубинке. Ничем не отличаются эти хваленые итальянцы от русских грязнуль, — выразила она свое мнение по поводу увиденного и пошла искать шоссе, ведущее из города, решив навестить историческое место Сибари, где жили сибариты, которые приложили руку к сожжению пифагорейской школы и гибели самого этого философа и математика.
Остановив первую попавшуюся машину, она познакомилась с симпатичным итальянским мальчишкой, который говорил только по-итальянски, но настолько темпераментно жестикулировал, выражая свои мысли, что его просто невозможно было не понять. Мальчишку на «фиате» звали Марко. Он ехал домой и пригласил Настю отобедать у него, прежде чем она отправится дальше. Марко также заверил ее, что она может у него переночевать без каких бы то ни было проблем.
Дом был большим, и в нем еще жили Марио и Фелиция из Румынии, примерно такого же возраста, как Марко, что-то вроде домашних слуг. Все трое лет на шесть были младше Прокофьевой, и от них не исходило никакой угрозы. Так что и за сегодняшний вечер и ночь Настя была вполне спокойна. В самом деле, можно было остаться и вернуться завтра на Сицилию. В Палермо располагался кришнаитский центр, который она думала разыскать. Марко завел ее на половину дома, где жили слуги, и показал, где можно спать. Тут в полуподвале, довольно прилично обставленном, и жили Марио и Фелиция. Марио помогал Марко на фирме, а Фелиция целиком управлялась по дому, готовя еду и убирая комнаты. С ними оставаться было немного скучно, зато безопасно.
Затем Марко повел Настю показать весь дом. Вход туда, где жили хозяева, был с другой стороны. Странным открытием для Прокофьевой было то, что рабство в современной Италии вот в такой вот локальной форме продолжает иметь место. И роль этих рабов выполняют как раз выходцы из восточноевропейских стран.
Когда они были в той половине дома, где жили хозяева, Марко сказал, что собирается на свадьбу одной знакомой. И Настя сдуру ляпнула:
— А можно с тобой на свадьбу? Я никогда не видела итальянской свадьбы.
Марко был не против. Но, перебрав весь гардероб Насти, сказал, что у нее нет ничего подходящего для этой церемонии. Тогда пришлось что-то взять у Фелиции. В самом деле, в джинсах и кроссовках на классической итальянской свадьбе, где все женщины, помимо невесты, были одеты в черные вечерние платья, Прокофьева выглядела диковато. И слегка озабоченный тем, чтобы не ударить лицом в грязь перед обществом, Марко все время ее одергивал и прятал. Она сидела за столом и наблюдала, как меняют одно за другим блюда, к которым она едва успевала притронуться, и кружатся в вальсе гости. Ей, с ее походным прикидом, подниматься из-за стола Марко запретил.
Свадебный вечер закончился достаточно поздно, и они с Марко на его «фиате» снова вернулись домой. Теперь он уже сам потянул Настю на хозяйскую половину, минуя подвальчик слуг. Но этим дело не ограничилось. Мальчишка захотел, чтобы она спала с ним. И Настя, почему-то изменив себе, решившей никакого секса в дороге не допускать, не противилась этому. Вскоре ей захотелось выть волком. Марко был симпатичным пареньком, но секс с ним в буквальном смысле был никаким. У него ничего толком не получалось. Зато Прокофьева почувствовала, что это такое, когда между людьми нет никаких чувств и они занимаются сексом просто так, непонятно даже зачем.
— Вот, сопляк, — плевалась она, сгорая от стыда, — наверное, порномультиков насмотрелся и решил попробовать со случайно попавшейся на дороге русской. В конце концов, я сама это допустила. Дура набитая. И надо было мне переться на эту свадьбу. Сидела бы с румынами спокойно, в карты играла. А сейчас тошно от самой себя.
Рано утром итальянский мальчик собирался ехать на футбольный матч в Милан. Поэтому поднял он Прокофьеву ни свет, ни заря, подарил ей футболку с надписью «Команда Кротона» и отправил досыпать на половину слуг, закрыв на ключ хозяйскую половину.
Марио с Фелицией слегка покоробило ее утреннее возвращение к ним, но они показали диванчик, где можно было доспать, и даже накрыли вторым одеялом, чтобы не было холодно.
«Что ж мне всю жизнь с собою воевать? — мелькало в ее мыслях. — А дальше куда деваться, мать твою за ногу?»
Был еще целый день впереди, и Настя вновь отправилась на Сицилию. Снова переправившись через пролив Сциллы и Харибды, она села на поезд и была во второй половине дня уже в Палермо.
Спрашивая у кого-то на остановке автобуса, как добраться до места, где расположен кришнаитский центр, Настя заметила, что на нее косится один человек, который после ее слова «блин», произнесенного вслух, не преминул к ней подойти.
— Русская? — спросил он.
— Нет, — тут же сработал у Насти инстинкт самосохранения, — белоруска. Но я училась в России. А что, заметно?
— Да, рыбак рыбака видит издалека, — сказал высокий человек лет тридцати. — Можно представиться? Меня Виталий зовут. А вас?
— Ганна, — сказала Настя, стараясь выговорить «г» как «х», — можно просто Аня.
— Очень приятно, — поклонился Виталий. — А где, если не секрет, учились в России?
— В Петербурге, — ответила Прокофьева, — А вы откуда?
— Надо же какое совпадение, я оттуда же, из Питера. Может, перейдем на «ты»?
— Пожалуйста, — сказала Настя. — Как хотите.
Было, видно, что Виталий искал с кем бы поговорить. Через пару минут он сам признался, что сразу обратил на нее внимание, чувствуя что-то родственное. И ему Прокофьева сообщила, что путешествует, приплетя сказку про подругу, которая живет в Салерно, телефон которой не отвечает, а ей якобы взбрело в голову посмотреть Сицилию. На вопрос Виталия, где она остановилась, Настя ответила, что нигде, что у нее совсем мало денег и она планировала отыскать кришнаитский центр, там и попроситься на ночлег.
Виталий предложил ей переночевать у него, в снятой им комнате в частном пансионе. Записал ей адрес и предложил встретиться возле этого пансиона в девять часов вечера, извинившись за то, что не может уделить ей дольше времени, ему еще надо было заскочить на выставку, которую он организовывал в Палермо от своей организации в Питере. Этого человека Настя тоже не боялась.
— А там две кровати? — только спросила она.
— Ну, что-нибудь придумаем, — ответил Виталий, — в конце концов, мы почти земляки, раз ты там училась. А земляк земляку должен помогать.
«Ага, почти, — подумала про себя Настя, — хорошо, что Питер настолько большой город, что в нем можно и не быть знакомыми».
— Озабоченный слегка, но его можно обломать… К насилию не склонен, — поставила она свой диагноз.
В конце концов, ей снова нужно было куда-то деваться на ночь. Поиски кришнаитов могли и не увенчаться успехом, как это и случилось в Риме, а тут хоть, по крайней мере, русский из Питера и не бандит.
— Гм, с этим не нужно искать общий язык в прямом смысле, — подумала Настя, вспомнив как она общалась с итальянцами, которые говорили только по-итальянски, не зная английского и французского, а уж тем более русского.
Кришнаитов она так и не нашла, но, гуляя по Палермо, случайно подцепила еще двух малолеток — Леонардо и Ромео, один из которых был более активным, а другой менее. Ее они почему-то приняли за немку, называя по-итальянски «терезка, терезка». Настя сначала не поняла, что за Терезка. Они ее здорово развлекли, эти колоритные итальянские мальчики, которые чуть было не подрались из-за нее, проводив, в конце концов, до того самого места, где назначил ей встречу Виталий.
«Если бы они были чуть постарше, а не жили со своими мамами, — думала Прокофьева, ловившая, что называется, на живца, — может, сообразили бы, что «терезке» негде ночевать и ее надо пристроить».
Насте не слишком хотелось коротать ночь с этим самым Виталием из Петербурга. Но деваться ей было некуда.
Виталий на стрелку пришел, как и обещал. Они пошли в эту самую гостиницу, которая, к удивлению Насти, оказалась жилым домом, где у хозяина, как объяснил ее новый знакомый, было несколько комнат с отдельными входами. Они тихо поднялись по лестнице в одну из них.
«Ну и нора, — подумала Настя, — и это называется гостиничный номер. Ну и сволочи же эти капиталисты. Как можно какой-то вшивый закуток сдавать как номера».
В комнате, действительно, не было окон, а тусклое освещение наводило на неприятные ассоциации типа каморки Федора Раскольникова из «Преступления и наказания». Прокофьева поняла, что Виталий предпочитает экономить на командировочных, поэтому и выбрал этот «эконом-класс», чтоб много не платить. Свои соображения она оставила при себе, чтобы не оказаться ночью на улице.
— Ну, где здесь две кровати? — спросила Настя, обозревая маленькую односпальную кровать и деревянный канцелярский стол. Ничего другого в этой убогой комнате не было.
— Нету, но ты можешь спать со мной, — сказал Виталий, — я тебя не трону, если ты сама этого не захочешь, я обещаю.
— У меня менструация — раз, — сказала она. — Потом, я после травмы — два.
— Да не бойся ты, Аня, — не трону я тебя. Ты что не видишь, что я не из тех. Ну хочешь, спи на столе.
«Да, — подумала Прокофьева, — если бы сейчас со мной был мой спальный мешок, оставшийся в рюкзаке, было бы хорошо и на столе, и на полу».
Всю ночь она практически не сомкнула глаз. Сначала выслушивала откровения Виталия, поведавшего ей про свою жену, которая была старше его на десять лет и с которой он развелся по ее инициативе. Затем он рассказывал про секс в его окружении, где каждый норовил переспать со всеми подряд и подцепить еще кого-нибудь новенького по ходу. Потом затронул тему детей и стал говорить про то, что он уже всерьез начал задумываться над тем, как их завести, и что с прежней женой он их не нажил, потому что она была увлечена своей архитектурой, отвечая, как архитектор, за старый фонд Петербурга. Говорил он также, что их родной Петербург постепенно рушится, старые здания почти не реставрируются, и что, несмотря на их расхождения в возрасте, свою жену он очень уважал, поскольку она была творческим и интересным человеком.
Потом он пытался расспрашивать Прокофьеву. И Насте пришлось в его же стиле что-то сочинять про свою прежнюю жизнь, выдумывая несуществующую историю, так чтобы у человека в принципе вменяемого, каким выглядел Виталий, сложилось и о ней впечатление, как о человеке, которого не стоит склонять к разврату.
Проведя ночь в разговорах, Прокофьева утром попросилась в душ, чтобы освежиться. Защелки в этом душе не было. И Виталий, как ни в чем не бывало, открыл дверь.
— Я же обещал, что тебя не трону. Но посмотреть посмотрю, — сказал он.
«Бред какой-то», — подумала Прокофьева, стараясь держаться спокойно, чтобы не провоцировать этого человека, не спускавшего с него глаз. Она спокойно оделась, не давая повода к агрессии. Но сама внутри кипела от злости.
«Что за дерьмо, блин, Прокофьева, вали отсюда на все четыре стороны. Подальше из этого дурдома, нигде в Европе мне так худо не было, как в этой Италии. Забрать бы еще этот рюкзак с деньгами. Угораздило же меня его оставить. Была бы в Салерно давно, а то и в Тулузе. Этот же парень обещал через две недели встретиться», — думала она, чувствуя себя словно облитой грязью.
Она попросила у Виталия телефон, объяснив, что одному итальянцу из Мессины она обещала сегодня позвонить.
— Алло, Тициано, это твоя позавчерашняя знакомая, — Настя чуть было не назвалась настоящим именем, — я на Сицилии. Ты говорил, что сегодня можешь со мной встретиться. Можешь?
— Да. Где ты? — спросил озабоченный астралом итальянец.
— Пока в Палермо. Но скоро выезжаю. — Они разговаривали по-английски. И Виталий тоже все понимал.
— Когда будешь возле Мессины, позвони мне. Я приеду за тобой.
— Хорошо. Пока, — сказала Настя.
— Пока, — сказал Тициано. Он добился все-таки того, чего хотел. А Прокофьевой еще предстояло ухитриться вернуть в целостности и сохранности свой драгоценный рюкзачок.
«Ради того, чтобы не бедствовать в сем мире зла, стоит метнуться на Сицилию еще разок, — думала она, стараясь себя развеселить. — Нам бы день простоять, да ночь продержаться», — вспомнила она, как говорил ее двоюродный братец во время их совместного путешествия в Монголию, когда ночью их поезд застрял под Улан-Батором.
Сама себе она напоминала Буратино, отправившегося в страну дураков, чтобы разбогатеть и купить новую азбуку жизни, под которой можно подразумевать упакованную жизнь в чужих краях.
«Ну что, Прокофьева, не можешь соскочить и кинуть этот чертов рюкзак с чужими деньжищами, а если б это было не с тобой, смеялась бы, — говорила она в мыслях сама себе, уже остановив машину, шедшую в направлении Мессины. — Ну попробуй, соскочи, как выражался Андрюша Беленький, с иллюзии. Нет, дальше тащишься. Пусть бы подавился штайнеровскими долларами этот козел, и во Францию ехать бы не пришлось за сокровищем в Ренн-ле-Шато. Вон оно у этой русской дуры в рюкзаке. Только открой, посмотри. Интересно, влез или нет?»
Это ей еще предстояло узнать, снова встретившись с Тициано. Итальянский водитель фуры, к которому она подсела, не ехал в сам город. Он также не говорил по-английски, но ему Настя, нахватавшись за время пребывания в Италии итальянских слов, сумела объяснить, что едет к итальянскому другу. И он сам вызвался ему позвонить, чтобы объяснить, где ее забрать, на какой заправке.
К моменту их прибытия на эту заправку Тициано уже ждал ее на своем раздолбанном стареньком автомобиле.
— Где мой рюкзак? — спросила Настя.
— Дома.
«Час от часу не легче», — подумала она.
— Ты мне его вернешь? — спросила она, глядя ему в глаза. — Там все мои вещи.
— Да, конечно. Поехали ко мне, — ответил, как ни в чем не бывало, Тициано.
«Может, не смотрел», — промелькнуло у Насти в голове.
— Ладно, поехали, — согласилась она.
«Была не была. Надеюсь, полицию он не задействовал, — промелькнуло у нее в мыслях. — Главное, держаться спокойно и тоже, как ни в чем не бывало. Спокойно, Прокофьева, спокойно, едем к нему. Берем рюкзак и валим на все четыре стороны. Нам всегда везло, должно и здесь все обойтись. В конце концов, мы никого не обокрали, даже если придется общаться с полицией. Другое дело — документы, если посмотрят, скажу, что забыли поставить печать на какой-нибудь венгерской границе. Лохи-венгры. Они все в Европе тут друг дружку недолюбливают, еще Николай Бердяев об этом писал в своем труде “Самопознание”», — успокаивала она себя.
Прокофьева села в машину Тициано, которая направилась в город, подъехала к знакомому подъезду.
Они снова поднялись в квартиру. Нервное напряжение у Насти не спадало.
«Что будет дальше? Полиция, наручники?» — стучали в голове неуемные мысли.
В квартире, как и в прошлый раз, никого не было. Его мать, как сказал Тициано, уехала к сестре в Турин и еще не вернулась. У той родился маленький ребенок, и мать за ним помогала присматривать. Тициано был дома один.
— Проходи, — сказал Тициано. — Есть хочешь?
— Типа да, — ответила Прокофьева, стараясь не выдать волнения и держать себя непринужденно.
— Ты сердишься, что я не вернул тебе вещи. Извини, я действительно, не мог, — сказал он.
«Похоже, — промелькнуло в голове у Насти — можно расслабиться… или нет?»
В поведении ее знакомого пока ничего не настораживало.
— Проведешь со мной выходные? — спросил он. — Я завтра хотел бы пойти на рыбалку.
— Ну да, можно, — осторожно ответила Прокофьева, помня к чему привел ее отказ встретиться с ним через два дня.
«Скорее всего, он нарочно оставил рюкзак, чтобы было так, как он хочет, — подумала она. — Может, ему просто скучно».
«Хорошо, — решила она, — но и мы не лыком шиты. Переночую здесь, а завтра с утра аккуратно за рюкзак и ходу».
Они поужинали и отправились спать каждый в свою комнату. Родимый Настин рюкзак стоял в комнате Тициано, словно дожидаясь ее. Прокофьева сделала вид, что вытаскивает какую-то одежду, и поспешно ощупала деньги в мешке. Пачки долларов, казалось, были не тронутыми.
«Все в порядке, — успокоилась она и, доставая косметичку, убедилась в том, что доллары на месте. Комната Тициано, где она снова должна была спать, не закрывалась, и он мог ее видеть, поэтому Настя старалась быть предельно осторожной.
«Все будет хорошо, — успокаивала она себя. — Он не злой».
Но что-то внутри нее все-таки не давало ей покоя. Ей хотелось уйти, убежать из этого дома сейчас же. Так, борясь с противоречивыми страхами, Настя Прокофьева уснула.
Утром она взялась было за рюкзак и направилась к выходу.
— Куда ты? — спросил итальянец, глядя ей в глаза.
— Я хочу уйти, — сказала Настя. — Мне надо к подруге. Она в Салерно. Мне надо к ней.
— Извини, — спокойно сказал Тициано. — Я заглянул в твой рюкзак. Я никому не скажу. Если ты мне окажешь одну услугу, все будет хорошо.
Настя стрелой метнулась к двери, но тут же упала, схваченная за волосы.
— Извини, скузо — пробормотал итальянец, стягивая с себя штаны и разрывая на ней блузку.
— Помогите, — крикнула Настя по-русски, но его рука тут же закрыла ей рот. Прямо на полу в прихожей эта сволочь затолкала в нее свой член. И резкими жесткими движениями изнасиловала, оставив после себя адскую боль.
— Извини, — перешел Тициано на английский, поднимаясь. — Ты можешь идти. Можешь также зайти в ванную и переодеться. Я тебя больше не трону.
Ничего не говоря, ухватившись за свой рюкзак, Настя попыталась открыть дверь. Но жесткая рука итальянской твари снова не позволила ей это сделать.
— Нет, сначала переоденься. Иначе я тебя не выпущу, — сказал искатель святого духа, собиравшийся обрести его в Ренн-ле-Шато.
У него на глазах трясущимися руками Настя натянула на себя брюки, из кармана которых вывалился тот самый камешек. Она подняла его, положила снова в карман. Затем, вся дрожа, сняла с себя остатки прежней блузки и поменяла их на черный свитер. Затолкала разорванную одежду в рюкзак. Взяла сумку, набросила на плечо лямку рюкзака. Сволочь посмотрела на нее и открыла дверь.
— Если ты будешь шуметь на лестнице, я вызову полицию и скажу, что ты меня ограбила. Иди тихо, — сказал подонок, глядя ей в глаза.
Изнемогая от боли, растерзанная Настя медленно вышла на лестницу. Так же медленно побрела к выходу из этого злосчастного подъезда. Ей было очень больно. Внутрь словно запустили черного злобного ежа, который колол ее.
Медленными шагами она направилась к злосчастному проливу Сциллы и Харибды и, усевшись на берегу, расплакалась от боли и отчаяния, не в силах поверить, что именно с ней такое приключилось. Внутренний очаг боли в животе разгорался с новой силой, не давая ей дышать.
«Словно зверь, выходящий из моря», — вспомнила она фразу из фильма литовского кинорежиссера Жалакявичюса, на показе которого они сидели когда-то с Веркой Фроловой в кинотеатре «Спартак». Этот зверь сейчас был у нее внутри. Она чувствовала, что ее распяли, и изнывала от огненной боли в животе. Она попыталась ее остудить, зайдя в воду пролива. Но прохладная вода только слегка отвлекала от боли, которая непрестанно жгла внутри. Этот жар терзал ее, не давая покоя. Настя снова оделась и, собрав вещи, отправилась в путь. Нужно было идти, бежать отсюда, чтобы жить. Сквозь слезы и боль выбраться и жить.
Превозмогая боль, Настя Прокофьева пошла на паром. Ей не пришлось брать билет. Ее подобрал водитель-дальнобойщик, который ехал как раз на Неаполь. Настя не захотела пересаживаться на поезд в Реджио-дэ-Калабрия, поскольку это было тяжело в ее состоянии. И поехала в направлении Салерно с этим, как ей показалось, не злым человеком. По крайней мере, в дороге таких эксцессов, как сегодня в этой адской квартире в Мессине, у нее никогда не случалось. Бог дорог ее берег, как она считала. И сейчас, постепенно приходя в себя, она мысленно просила его не бросать ее в руки плохим людям, а послать хороших. Огненный жар сменился едва уловимой, но не дающей покоя ноющей болью.
— «Я несла свою беду», — гудели у нее в голове неизвестно откуда взявшиеся слова русской песни. Она знала, что нужно отвлекать боль движением, действием. Жар словно принял скрытую форму. Водитель проскочил поворот на Салерно, а высадить на автобане ее уже не мог. И Насте пришлось ехать с ним до Неаполя.
На грязные неаполитанские улицы, которые она измеряла своей болью, полил проливной дождь. И Настя вдобавок еще вымокла в поисках магазина, где продают зонтики. Она снова позвонила Лене, но абонент по-прежнему был недоступен.
«Может, потеряла телефон», — подумала Прокофьева. Она зашла в Интернет-клуб, чтобы проверить почту, но и там от Даниловой не было ничего.
Нужно было ехать без звонка. Настя знала, как отыскать магазин, где работал итальянский муж Лены Анжело Доминецци. Она взяла билет на поезд и через полчаса была уже в Салерно. Там разыскала сначала площадь Меркателло, потом магазин овощей и фруктов «Дзигу». Все, как объясняла ей Лена.
Площадь была на месте. И магазин тоже. Но в магазине Анжело не оказалось. Настя, как смогла, объяснила женщине, которая там работала, что ей нужен Анжело Доминецци, и что она подруга его жены из России. Та, с третьего раза уловив, что ей нужен Анжело, скорбно покачала головой, набрала его номер, сказала ему пару слов и передала трубку Насте. Прокофьева еще раз произнесла: «Я из России. Подруга Лены Даниловой. Мне нужно с ней встретиться. Жду вас в вашем магазине. Пожалуйста, встретьтесь со мной». Из того, что он ответил, она почти ничего не поняла. Внимание из-за боли в животе было рассеянным.
— Прэго, — указывая на стоявший в углу стул, сказала женщина, которая работала в магазине.
Где-то через минут сорок приехал тот самый Анжело, которого она видела на фотографии. Проблема была в том, что он почти не говорил по-английски. Насте в ее нынешнем состоянии было трудно и понимать его и объясняться с ним.
— Где Лена? — спросила Настя. Из всего, что ответил Анжело, она поняла, что Лена в больнице и сегодня к ней идти уже поздно, но можно сходить завтра. И в самом деле уже был вечер. Анжело предложил переночевать у них.
В Салерно была старейшая в Европе психиатрическая клиника, о чем Прокофьева узнала случайно из Интернета, но она и предположить не могла, что именно там увидит свою подругу Ленку Данилову. С Ленкой случилось то, чего невозможно было предвидеть. У нее ни с того, ни с сего, что называется, поехала крыша. Она перестала ощущать мир как прежде и стала жаловаться на то, что все вокруг воняет. Это был один из симптомов шизофрении. Ей оставалось только посочувствовать.
Настя боялась идти в больницу после того, как услышала рассказ Анжело о том, что с ней произошло. С помощью итальянско-русского разговорника у себя дома он все-таки смог ей кое-что объяснить. Насте казалось, что в ней Ленка почувствует такое скопище вони, что лишится остатка рассудка. Но, как ни странно, Ленка, увидев Прокофьеву в палате, прижалась к ней, как побитая собака, и заплакала.
«Она словно почувствовала мою боль», — подумала Настя.
И Прокофьева, склонившись головой к ее плечу, тоже заплакала. Так они сидели, пока не выплакали все слезы.
Когда они вернулись в квартиру Анжело, Настя, как могла, спросила его, любит ли он Ленку, как раньше. Анжело ответил, что да. Было видно, что он очень страдал из-за того, что с его русской женой это случилось. В этой проклятущей Италии Прокофьева встретила и бездушие, как у Тициано, и душевную теплоту, как у Альфонсо и Анжело. Курс терапии, который еще не прошла Данилова, оканчивался через месяц, но можно было забрать ее домой раньше при условии, что за ней кто-то постоянно будет ухаживать. Прокофьева была готова ухаживать за ней сама, но она не знала, как объяснить Анжело, что ему нужно помочь ей снять отдельную квартиру или комнату. Языковой барьер все-таки существовал. И большую проблему составлял ее нелегальный статус, грозивший всем заинтересованным большими неприятностями. Поэтому Настя предложила Анжело взять у нее деньги, чтобы нанять для Лены сиделку, какую-нибудь добрую итальянскую женщину.
Анжело сказал, что за ней ухаживать будет его мать, которая сама вызвалась это делать, когда Лену чуть-чуть подлечат, поскольку была уже на пенсии и свободной. Настя все равно попросила взять у нее три тысячи долларов, всего лишь трехмесячный заработок какой-нибудь итальянской уборщицы, просто потому что она этого хочет. И, осознавая, что жизнь Даниловой находится в добрых руках этой итальянской семьи, покинула их дом. Ей уже не казались важными ни деньги, ни встреча с неуловимым человеком в Тулузе, которой она так долго ждала.
Понятие мировой тюрьмы все больше представлялось ей адекватным названием человеческой жизни на Земле, где каждый пребывал в своей ограниченной внешними обстоятельствами зоне. Медальон с изображением будды Мантрэя, который подарил ей Андрюша Беленький в Питере, лежал в рюкзаке. Она снова повесила его на шею. Дорога по этой иллюзии, как Андрюша Беленький окрестил вслед за буддой жизнь, была не окончена. Настя снова взяла билет на поезд. Пересекать итальянско-французскую границу в вагоне она не решилась, опасаясь нечаянной проверки документов, поэтому вышла из него заранее, а затем снова воспользовалась автостопом, к которому уже привыкла.
В Марселе она собиралась или пересесть на поезд до Тулузы, или снова навестить квартирку одного из «французских салатов», как она его окрестила, парнишки Оливье и у него переночевать. Оливье со своей подружкой Фани жил на улице со смешным названием, которое в переводе означало улица хороших детей. Дети в принципе и в самом деле были хорошими, если закрыть глаза на ревность Фани к Насте. Но эта девушка сама жила у Оливье на птичьих правах, а ревность свою тщательно скрывала, считая ее пережитком прошлого. За Ниццей Прокофьева остановила машину с какими-то молодыми парнями, которые сносно говорили по-английски. Как оказалось, они ехали от знакомого, который под Турином в Италии открыл свой ашрам и, подражая Саи Бабе, потчевал там сказками о едином космосе всех кого ни попадя.
— Как, ты едешь из Италии, и не была в Леони, у Роберто Свами?! Ну ты даешь! Тебе обязательно нужно было туда попасть, — сказал один из них, мулат Шаримэ. — А откуда ты?
— Из России, — ответила Настя.
— О, у нас Соня русская — указал он на девушку, которая сидела за рулем.
— Ты и в самом деле русская? — спросила Прокофьева.
Но Соня только помахала головой в знак того, что ее не понимает. По-русски она знала только пару слов.
— Мой дедушка был русский казак, — сказала Соня по-английски. — Он эмигрировал после революции с семьей. Мама говорит по-русски, но я русского не знаю.
— А куда ты едешь? — снова спросил Шаримэ.
— В Тулузу к товарищу, — сказала Настя.
— О, там за нами тоже из этого центра в Леони едет. Луи, он из Тулузы. Сейчас мы ему посигналим, чтобы он остановился, и ты к нему пересядешь.
На ближайшей автостоянке обе машины остановились. Настя с рюкзаком пересела в другую машину, следующую до самой Тулузы. Хотя… ее не покидало странное предчувствие грядущей опасности.
Мужчина, к которому ее пересадили, чем-то напоминал писателя Антуана де Сент-Экзюпери. Автор «Маленького принца», как и этот полноватый француз, жил некоторое время в Тулузе, где служил летчиком в авиации. Настя даже попыталась отвесить этому человеку комплимент, упомянув его внешнее сходство с Экзюпери.
— А вы случайно не летчик, — спросила Настя.
— Нет, я делаю шоколад, — ответил француз.
— А эти ребята ваши старые знакомые?
— Нет, мы познакомились в Леони.
— А зачем вы туда ездили? — снова проявила любопытство Настя.
— Во Франции много таких людей, — ответил он, — кто интересуется эзотерикой, и они собираются иногда там. Вот, — протянул брошюрку о центре в Леони своей попутчице Луи.
— А на каком языке вы говорили с этим человеком из Леони?
— С ним не нужен язык. Он читает мысли, — ответил «Экзюпери».
«Ну вот, — подумала Прокофьева, — снова в дерьмо вляпалась».
На автозаправке они зашли в кафе. И девушка, которая им подавала кофе, вдруг ни с того ни с сего стала кутаться в жакет, приговаривая:
— Что-то холодно, холодно мне… очень холодно. Что со мной?
Когда Настя с человеком из Тулузы вернулись в машину, он специально обратил ее внимание:
— Вы заметили, как девушке в кафе стало холодно?
— Да, — сказала Прокофьева, — Это вы постарались?
— Да, я, — спокойно ответил тулузец.
«Ничего себе, сволочь, — снова подумала Настя. — Если человек ни с того, ни с сего чувствует холод, значит он теряет энергию. Энергетический вампир, что ли? Это этому их обучает этот придурок из Леони. Ой, свалить бы скорей от этого гада».
Гад снова обратил Настино внимание на себя, когда они проезжали старый город Каркассон, где жило много катаров, признававших дуального бога. Насте кто-то уже об этом рассказывал. Но когда этот человек указал на город, видневшийся в потемках вдалеке от трассы, Прокофьева вдруг почувствовала странную потерю сил. С ней явно происходило что-то ненормальное. И она вдруг четко вспомнила, что такое же ощущение у нее было, когда она садилась в машину Тициано в Мессине, а тот прятал в багажник ее рюкзак. Похоже, все это было из одной оперы.
«Магия, что ли? — подумала Настя. — Вот черт».
Чертыхаться долго не пришлось. Они уже подъезжали к Тулузе. Прокофьева попросила мобильный, чтобы набрать Валеру. Тот взял трубку. Но что-то оборвалось, и больше соединения не получалось. Абонент снова был недоступен.
Он только успел сказать:
— Да, слышу. Привет. Я сейчас за городом. Завтра…
— Где вас высадить? — спросил «вампир». И Прокофьева, которая снова не знала, куда деваться уже наступившей ночью, назвала железнодорожный вокзал. Луи отъехал, даже не подумав предложить ей свою помощь.
Притухшая в животе боль все еще, хотя и менее слабо, давала о себе знать. Ей снова нужно было дожить до утра, поскольку телефон Валерия упорно не отвечал. На простеньком железнодорожном вокзале в Тулузе, так же как в заштатных российских городках, не было удобного зала ожидания. Только деревянные скамейки и автоматическая камера хранения по центру зала. Ближе к утру Настя сбросила туда свой рюкзак, запомнив код и ячейку, и отправилась автостопом в то самое Ренн-ле-Шато, о котором рассказывал сицилиец. Ей нужно было как-то скоротать время до вечера, когда она надеялась вызвонить Валерия, и просто отбиться от желания спать. Тут-то она и вспомнила, как пробросила предложение Андрюши Беленького дать ей адреса его знакомых в Тулузе, и немного об этом пожалела.
«Кто ж мог знать, что именно в эту Тулузу меня и занесет какое-то время спустя после побоища на улице Димитрова в Петербурге? — подумала она. — Вот что называется «се ля ви». Словно все заранее предопределено. А знаки я не улавливаю».
Где-то через полтора часа она уже была в Ренн-ле-Шато. Этот французский уголок ее, честно говоря, разочаровал. Совсем маленькое село среди Пиренеев, где и жило-то, наверное, человек десять-пятнадцать, с маленькой замшелой церквушкой.
В церкви у входа стояла статуя сероглазого черта, держащего на своем горбу чашу со святой водой. Он был очень похож на того негра, от которого она так бежала в Риме. Чуть выше были расположены статуи то ли четырех мадонн, то ли четырех грешниц.
— Надо же, на почетном месте в церкви — черт, такого в нормальных церквях не встретишь. Сатанисты что ли делали? Вот ведь гады ползучие, — выругалась Прокофьева. — И что тут собирался искать этот козел из Мессины, который меня изнасиловал? Сволочь. Сокровища под статуэткой черта что ли? И дебилу ясно, что деньги от дьявола. То-то эти придурки ему поклоняются. Даже в храме поместили. Вот где чертовщина на открытом месте.
Помимо черта и его приспешниц в этом странном храме красовалась статуя Марии Магдалины с черным крестом и черепом у ее ног. В отличие от традиционных церквей, в этой церкви были целых два младенца Иисуса, один из которых был на руках у Иосифа, а другой — у Марии, статуи которых размещались возле алтаря.
— Близняшек что ли родила эта самая Мария? — произнесла Настя. — Интересно, что они имели в виду, делая двух Иисусов? У Христа что ли был братишка?
Впрочем, еще один ребенок, то ли мальчик, то ли девочка, был еще на руках у каменного изваяния Антония Падуанского. О том, что этот мужик именно Антоний, Настя поняла по надписи внизу.
— Черт, три младенца, два из которых близняшки Исусики, Магдалина с черепом… и куча теток неизвестного происхождения. По всему видно, блудниц. Мрачная у них, однако, фантазия, — произнесла Прокофьева, рассматривая заведение, названное церковью. — Капище сатаны что ли? Во французы дают.
В росписях свода также присутствовали синий цвет и звезды, мальчик с клетчатым пледом и много другой неканонической несуразицы. Синий цвет и звезды Настя расшифровала как масонские символы, о которых тоже немного знала. А так в общем там не было ничего просветляющего. И тем более того, к чему можно было, на ее взгляд, стремиться.
— Ну, похоже, этот сатанист из Мессины стремился именно к тому, что сам себе навоображал — лестнице в небеса. Потому что кладом здесь точно не пахнет, — решила туристка по случаю.
Над портиком церкви была надпись на латинском, которую Настя переписала себе в блокнот, чтобы при случае перевести. Пошатавшись некоторое время по дворику этой самой церквушки, она спустилась вниз по улице, где продавались рекламные проспекты и альбомы. Настя просмотрела некоторые из них. Там сообщалось про дуализм, который проповедовали тамплиеры, некогда обитавшие в этих краях. Прикупив кое-что, чтобы на досуге почитать об историческом месте, которое она посетила, Прокофьева отправилась обратно в Тулузу, не теряя надежды на то, что Валера наконец-то появится дома.
Но в этой французской провинции с транспортом было не менее сложно, чем где-нибудь в русской глубинке. Меняя машины, Прокофьева ехала в Тулузу, выслушивая рассказы местных жителей об истории населявших эти места катаров. Когда она добралась до Тулузы, попутно заехав еще в пару исторических мест, было уже темно. Она снова попыталась набрать номер Валерия, но поселившийся в трубке автоответчик вновь вежливо послал ее куда подалее. Вторую ночь без сна Настя бы уже не выдержала. Нужно было что-то придумать. Голодная Прокофьева зашла в буфет на вокзале, чтобы перекусить.
Пока она ела, на нее положил глаз человек, который так же одиноко сидел за соседним столиком. Он попросил разрешения присесть рядом с ней.
— Меня зовут Сам, — сказал человек, который так же, как и прежние знакомые арабы, говорил по-английски.
Сам тоже оказался наполовину алжирцем. Но мать, с его слов, была итальянкой.
Он не производил впечатления симпатичного человека. И, наверное, если бы не предательская боль в животе, она бы почувствовала на уровне интуиции, что таких людей нужно остерегаться. Но усилившаяся к вечеру боль заглушила интуицию, и Настя согласилась на предложение Сама переночевать у него. Ему она сказала, что приехала к подруге, телефон которой пока не отвечает. На этот раз Прокофьева предусмотрительно не стала забирать рюкзак с деньгами из камеры хранения, а те деньги, которые были у нее с собой, переложила в туалете из сумки в накладные карманы брюк, где уже лежали документы. Спать она в любом случае намеревалась в одежде.
Но спать и в эту ночь ей не пришлось. Сам привез ее в какую-то полупустую квартиру с голыми стенами на окраине Тулузы. Никакого внутреннего напряжения Настя не чувствовала, заглушая свой разум верой в то, что арабы в принципе добропорядочные люди. Поэтому она, оставив Сама одного в комнате, спокойно отправилась в ванную. Пока она умывалась, Сам накрыл на стол. Вернувшись в комнату, Настя, ничего худого не подозревая, села за стол и приняла из рук полуалжирца стакан с ее любимым апельсиновым соком.
После ужина ее стало клонить ко сну, и она уже откинулась на спинку дивана, запрокидывая тяжелую голову, но вдруг поспешно вскочила на ноги.
— Я не чувствую рук. Что с моими руками? Мне нужно в больницу. Вызовите врача. Я умираю. Я умираю. Я умру. Сделайте что-нибудь, — орала она, бегая из угла в угол.
Сам некоторое время нерешительно смотрел на нее, но потом, видно, опасаясь, что эти вопли услышат соседи, сказал:
— Собирай вещи, я тебя отвезу в больницу.
Настя, как могла, подхватила свою сумку и потащилась, чуть ли ни падая, к выходу. Уже на улице, на крыльце, ее скрутило. Из горла струей изверглась еда, которую она успела проглотить. После этого ей немного полегчало. Обрадованный Сам предложил вернуться в квартиру. Там Настю снова вытошнило. Но руки уже не немели. Сам попытался уложить ее на диван. Но Прокофьева, едва стоявшая на ногах, приказным тоном потребовала держаться от нее подальше. И ее снова вырвало. Это продолжалось всю ночь с маленькими перерывами. Она залила рвотой весь пол в этой однокомнатной квартирке на окраине Тулузы. И это, наверное, ее спасло от того, что могло бы произойти, если бы она уснула.
Сама себе Настя не могла объяснить, что с ней происходит. Может, потому, что не спала всю ночь, организм дал сбой, возможно, вляпалась в какое-то мистическое дерьмо, наведенное странным водителем, похожим на Экзюпери. Так, дотянув совершенно без сна до утра, она попросила Сама:
— Дай мне, пожалуйста, свой мобильный, я позвоню другу.
— Ты знаешь, у меня батарея разрядилась, — соврал Сам. — Это не моя квартира. Мне нечем его зарядить. Но я могу тебя отвезти за город на трассу, и ты поедешь в другое место к друзьям. Хорошо?
— Хорошо, — ответила Настя, постепенно осознавая, откуда ветер дует. — Купи мне воды, и я поеду в Марсель. Там у меня друзья. Мне нужно промыть желудок.
По дороге Сам остановился и купил ей литровую бутылку воду. Пока его не было в машине, Настя заглянула в свой блокнот, где, как и ожидала, не обнаружила листка с номером телефона этого полуалжирца, тем номером, который он ей вчера сам записал. Вернувшись, Сам вывез ее в конец города, оставил возле съезда на трассу в направлении Марселя и быстро слинял.
Запомнив номер его машины, Настя вырвала из своего блокнота листок и написала по-французски «80 АЕР 31. Это номер машины человека, который мне дал яд. Его зовут Сам». Листок она положила в карман брюк на тот случай, если сейчас упадет и ее найдут мертвой. Все-таки это еще была черта города. И здесь ходили люди. Настя распечатала бутылку, отпила воды и та тут же вылетела наружу вместе с желудочным соком, без остатков пищи. Отравленный желудок по-прежнему ничего в себя не принимал. Ее все так же, как и ночью, мутило и немного трясло. И она едва удерживалась на ногах, чтобы не упасть наземь.
Над портиком церкви Марии Магдалины в Ренн-ле-Шато, которую посетила в тот злосчастный день Настя Прокофьева, красовалась надпись «Terribilis est locus ist». Если бы Прокофьева немного пошевелила мозгами, то она бы разобрала, что это значит, тем более, что в английском языке, который она знала, есть слово terrible, означающее — страшный.
«Страшно место сие», — вот каким бы был перевод. Но Настя вряд ли придала бы этому значение. Путешествуя по Европе, она не раз ловила себя на мысли о позитивности воспитания в стране разрушенных традиций. Это отсутствие «напичканности» мозга всякими предрассудками, свойственными традиционному христианскому обществу, позволяло, как ей казалось, более свободно смотреть на мир. Информация о том, что кто-то считал это место страшным, ее бы наверняка не смутила. Тем более, что ничего кроме убогого сельского антуража, она там не увидела, а такого «ужаса» хватало и в русской глубинке.
Фраза, выгравированная на портике церкви в Ренн-ле-Шато, была почерпнута из 28 главы известной Насте книги Бытия, с которой она, несмотря на отсутствие желания осилить Библию до конца, все-таки была знакома. По книге Бытия Прокофьева как раз в свое время писала реферат по курсу «История религии», который она изучала в университете. И если бы ей сказали, что эта надпись относится к книге Бытия, она, возможно, вспомнила бы историю Иакова, укравшего право первородства у своего брата-близнеца Исава и женившегося сразу на двух своих двоюродных сестрах, имея параллельно половые отношения с их служанками. Все четыре женщины родили от него детей. Как раз этому самому Иакову, когда тот шел к своему дядюшке, у которого он познакомился с четырьмя своими женщинами, приснился сон. В том сне на дороге его что-то так поразило, что он тут же очнулся и воскликнул: «Как страшно место сие, это не что другое, как дом Божий, врата небесные». Сама страшилка, испугавшая Иакова, в тексте Бытия не описывалась. И Настя в шутку подумала, что, наверное, в этом сне было предчувствие «страшной» жизни с этими четырьмя еврейскими тетками.
У Насти Прокофьевой, со скрежетом читавшей текст Библии, создалось тогда об этой книге общее впечатление чуть ли не как об отменной порнопродукции прошлых времен. Она даже специально для выяснения этого вопроса приобрела книжку «Проституция в древности», чтобы ознакомиться, как обстояли с этим дела у древних евреев. Оказалось, что с этим у евреев, как и у древних греков и римлян, было все на уровне. Сама по себе Библия свидетельствовала о том, что сексу в жизни древних народов придавалось немаловажное значение.
После «изучения» книги Бытия у Насти осталась в памяти сплошная каша из имен жен, которых имели братья мужей, которые к уже имеющимся искали себе дополнительных жен. Она не могла взять в толк, чего вообще не могли поделить древние евреи, кроме жен и наложниц. И главное, для чего об этом нужно было писать и ко всему еще называть эту «порнографию» божественной книгой. Для себя она открыла одно, что вместе с ней до конца прочитать этот «шедевр» еврейского литературного творчества были не в состоянии и другие. Иначе бы они видели то же, что она. Само содержание Библии открывало глаза на абсурд истории, где никто ни о чем на самом деле не задумывался, а, повторяя то, что говорили другие, причем не слишком умные и не слишком перспективные в плане человеческого прогресса, просто поддерживал пустую традицию. Такова была позиция Насти Прокофьевой по отношению к христианской религии и ее литературным памятникам. И никакие слова из Библии испугать ее не могли.
Помимо фразы из книги Бытия над портиком церкви Марии Магдалины в Ренн-ле-Шато располагалась еще одна цитата из Нового Завета: «Мой дом был назван домом молитвы…». Ее, тоже на латинском, Прокофьева переписала себе в блокнот, чтобы на досуге разобраться. Помимо удивившей Настю статуи черта, во дворике церкви в Ренн-ле-Шато было еще каменное кресло дьявола. Но русская девушка была не в курсе, что камень с высеченным углублением, который она заметила, осматривая миниатюрный дворовый парк, и был тем самым креслом. Над высеченным в камне углублением был нарисован знак, который каждый русский мог видеть на заборах или в подъездах своих домов. Для Прокофьевой он ассоциировался с подъездом ее знакомого фокусника-иллюзиониста Федьки Аркадьева, возле квартиры которого на стенке неизменно красовался символ педика: кружок с точкой внутри и гребешок над ним. Федька хвастался, что его фамилия расшифровывается, как арка дьявола, но педиком он не был. Точно такое же символическое изображение было, как показалось Насте, на том самом камне у церкви в Ренн-ле-Шато.
Наверняка, такое пристрастие к культу дьявола у католического священника и его помощников, участвовавших в реставрации этой древней церкви, заложенной еще вестготами, ее бы еще больше удивило, если бы она знала еще и про кресло, названное в честь дьявола. Так открыто проповедовать культ Сатаны в христианских приходах в России не решался никто. Приговор, который бы вынесла Настя Прокофьева, если бы разобралась со всеми этими символами, звучал бы так: задумывали и строили все это люди, явно больные на голову. Но, странным образом, как выявилось несколькими часами позже, это дьявольская проказа коснулась и ее саму.
— Мари, ты сводишь меня с ума, — шептал высокий хорошо сложенный мужчина, тая в объятиях молодой сельской красавицы. — Прости, Господи, я не могу себя сдерживать.
Где еще, как не в Ренн-ле-Шато, можно было увидеть такую сцену: церковный служитель на полу перед алтарем занимался с собственной служанкой сексом. Вознося одновременно проклятья самому себе и хвалу Господу за такое блаженство, тридцатичетырехлетний священник Бернар Морен вонзил свой напряженный телесный жезл в теплую узкую щель столь легко отдающегося позывам его плоти тела.
— Еще, еще, пожалуйста, не останавливайтесь, мой господин, — шептала в порыве пронзительной страсти, обуявшей одновременно обоих в таком неподходящем месте, Мари.
До тридцати четырех лет слывший бунтарем, не побоявшимся восстать против церковной иерархии, Морен никогда не знал женщины. Но то, чего он добился за все эти годы в усмирении собственной плоти, сейчас для него не имело ровным счетом никакого значения. В этой скромной деревушке, куда Бернар Морен был сослан из Нарбонны, где раньше преподавал в семинарии, он открыл для себя нового бога. И теперь перед его плотью уже не стояло преград, как это было раньше. И он чувствовал себя на вершине блаженства, которое для него, никогда не знавшего женской ласки, было сродни откровению свыше.
Бернар словно светился изнутри, когда прикасался губами к алому цветку жизни, предоставленному в его распоряжение семнадцатилетней Мари. По католическому уставу священникам нельзя жениться. Но здесь, в отдаленном уголке Пиренеев, хранивших еще память о веселой науке трубадуров и воззрениях еретиков-катаров, вообще не признававших таинства брака, новый священник чувствовал себя свободнее, чем когда-либо в жизни. Над ним не висел дамоклов меч общественного презрения, и его не терзали угрызения совести из-за того, что бес совратил его с пути истинного, как это могло показаться Морену еще пару лет назад.
После каждой встречи с Мари священник чувствовал необыкновенный прилив сил и желание жить, что, вероятно, было связано с гормональным всплеском. Теперь он понимал, что его прежние воззрения на человеческую плоть, подавляемую отчасти физическими упражнениями, к которым пристрастился Бернар, еще учась в семинарии в Каркассоне, не имели ничего общего с той правдой жизни, которую он постиг в этом заброшенном местечке, бывшей столице вестготов, замке Ренн. Старое название этого места Редэ хранило память еще об эпохе первых королей франков из династии Меровингов.
Один из них, Дагоберт II, по преданию, закопал где-то в этих местах сокровища, которые он намеревался использовать для завоевания соседней Аквитании, — так называлась раньше часть земель современной Франции. Эту историю прозорливый отец Бернар, как называли его в Ренн-ле-Шато, и вознамерился использовать, чтобы поднять экономическое благосостояние этого полюбившегося ему места. Бернар Морен всю жизнь живо интересовался историей и языками, и на этот раз решил употребить свои таланты с практической целью. В нем определенно взыграл дух авантюризма, пробуждению которого во многом способствовало знакомство с красавицей Мари.
Церквушка, доставшаяся ему в качестве прихода, была построена в VIII веке и сильно нуждалась в реставрации. Денег священник получал за свою работу мало. А на прихожан, живущих в этих местах не слишком зажиточно, рассчитывать особо не приходилось. Морен попробовал, было, занять у них некоторую сумму, но ее хватило только на то, чтобы перекрыть крышу. Тогда отец Бернар решился на авантюру. В одной из колонн, на которые опирался алтарный камень, он спрятал нацарапанные им левой рукой якобы древние послания на потрепанном пергаменте, который он нашел в одном заброшенном сарае. Этот пергамент, возможно, предназначался для чего-то в прошлом, но так и не был использован, что позволило в XIX веке, когда жил Морен, выдать его за свитки из далекого прошлого.
В одном из созданных им свитков отец Бернар упомянул в расплывчатых выражениях, имитирующих сложный шифр, о сокровищах Дагоберта II. В другом — о таинственном ключе, дающем ответ, где хранятся эти сокровища, а в третьем — о печальном рыцаре по имени Смерть. Этот образ пришел Морену в голову, когда он вспомнил древние песни трубадуров, тексты которых хранились в семинарской библиотеке Каркассона. Поддельные свитки, как он и планировал, «нашлись» в полой изнутри колонне, когда он с помощью местных жителей передвигал алтарный камень с целью ремонта помещения, на который у него так или иначе не хватало денег.
Легенда была создана. Теперь нужно было найти покупателя для этих свитков. Морен не ошибся, сделав ставку на легенду о сокровище. Через некоторое время о свитках стало известно епископу Каркассона, которому, так же, как и многим представителям Папы Римского, не терпелось узнать, где же зарыты эти самые сокровища Дагоберта II. Казна католической епархии, как и во все времена, требовала пополнения. Затребовав при личной встрече в Каркассоне у Бернара Морена свитки, епископ вскоре передал их в Парижскую академию, где должны были установить их подлинность.
В одно прекрасное осеннее утро, которое на юге Франции, где расположен Ренн-ле-Шато, все еще тешило приятным теплом, к Бернару Морену явился визитер из Парижа. О чем они говорили за запертой дверью, никто не слышал. Но на следующий день, отменив все свои дела, отец Бернар вместе с этим человеком срочно отправился в Париж. Столица Франции в конце XIX века жила роскошной жизнью и занимала себя всяческими забавами, впрочем, как и в прошлые времена. И Морен, никогда до того не посещавший Париж, сначала даже растерялся. Ему как никогда хотелось жить и попробовать все на свете — женщин, вино, рестораны… И ему как по мановению волшебной палочки все это организовывали те, кто его сюда пригласил.
За неделю отдыха в Париже за счет неизвестных спонсоров этого далеко не простака из южной провинции, не побоявшегося ввести в заблуждение епископа, тщательно изучали. После того как те, кто находился в тени, неизменно действуя через подставных лиц, якобы случайно встречавшихся у Морена на пути, поняли, что человек этот падок на роскошества, Бернар Морен был приглашен на собрание масонской ложи.
В окуренном фимиамом зале, куда привели сельского священника из Ренн-ле-Шато, у него закружилась голова. Запах ему что-то напоминал, но он не мог вспомнить — что именно. Было жарко, и Морену захотелось раздеться: хотя бы сбросить черный плащ и расстегнуть ворот, чтобы можно было свободно дышать. В полумраке почти ничего не было видно, и помещение казалось пустым. Потом вокруг замелькали какие-то едва заметные тени, и Бернар понял, что он в зале не один. И Морен несколько растерялся. Его сознание все больше погружалось в театр теней, который развертывался перед его глазами.
Полумрак постепенно рассеивался. И в едва заметных прежде тенях уже можно было различить силуэты женщин и мужчин в черных полупрозрачных накидках. Их тела под таким странным одеянием, казалось, были совершенно обнаженными. Бернар Морен от удивления шире открыл глаза. Авансцена, на которой происходило действо, располагалась шагах в десяти от него. К священнику подошла женщина в алом полупрозрачном плаще и предложила присесть. Женщина была очень красивая, и Морен не мог оторвать от нее глаз. В руках у нее был поднос, на котором стояли фужеры с каким-то напитком. Только сейчас Бернар ощутил, насколько он томим жаждой, и в мгновение ока бокал с магическим напитком осушил.
Женщина опустилась на мягкий диван, покрытый черным атласным покрывалом, и усадила Бернара рядом с собой. Она осторожно положила свою руку ему на колено, как бы нечаянно обнажив белоснежную большую грудь. Морен попытался расстегнуть ворот туники, но через секунду ему и вовсе предложили ее снять. В голове у него все смешалось. Напиток разгорячил кровь, и она сильно пульсировала в висках. Он только мельком успевал отмечать, что происходило на сцене. Зазвучала тихая музыка. Люди в полупрозрачных одеждах, кружась в танце, полностью обнажили тела. Через некоторое время все танцоры уже лежали на полу, слившись в экстазе опустошающего их тела оргазма.
Каково это было выдерживать сельскому священнику. Очнувшись на какой-то миг от опьянившего его зелья, он ясно увидел все это зрелище, напоминавшее Содом и Гоморру. Теперь уже повсюду валявшиеся обнаженные люди ласкали друг друга в разных позах, не избегая однополых контактов.
Морен только успел подумать:
«Господи, куда я попал?» — И снова впал в беспамятство.
Вновь Бернара Морена пробудил величественный гимн. Все присутствовавшие, в том числе и он, были уже снова в черных плащах, и одни из них пели, а другие аплодировали.
— Слава Великому архитектору. Слава, — услышал священник.
Лиц собравшихся в зале людей он не мог видеть. Они были скрыты под масками. При этом его собственное лицо оставалось открытым. Морен заглянул под свой черный плащ и ужаснулся. Тело его под ним было обнажено. Священник почти ничего не помнил. С ним рядом все так же стояла женщина в красном плаще.
— Не беспокойтесь, — промолвила она. — С вами ничего плохого не случилось.
Это было что-то вроде посвящения. Первая его стадия — ознакомление. Каждый мог видеть тело и лицо Морена и, следовательно, легко мог узнать его на улице или в другом общественном месте. Он же не мог узнать никого. Бернар Морен чувствовал себя более чем странно. Словно кто-то терзал все его тело, и он чуть ли не терял сознание от страха за свою репутацию и одновременно от стыда.
— Ничего, ничего, — подбодрила его та же женщина. — Это со всеми так происходит первый раз. Не бойтесь, никто вас не выдаст. Здесь другой контингент.
— Какой? — позволил себе спросить Бернар.
— А вы разве не видите? Это масонская ложа, — спокойно ответила дама. — Впрочем, нам пора познакомиться. Меня зовут Эмилия. Ваше имя мне известно, мсье Бернар.
При этих словах Морена бросило в жар.
— Это мы вас пригласили, — продолжила дама, некоторое время назад показавшая Морену свою великолепную грудь. — Мы за вами наблюдали все эти дни в Париже. И теперь вы можете просить все, что хотите. Но прежде выслушайте наше предложение.
— Когда?
— После мессы, — так же спокойно сказала Эмилия. — Кое-что из того, что вы здесь могли услышать и увидеть, могло вас напугать, поэтому мы сделали так, как было угодно нашему покровителю — накрыли ваше сознание вуалью. Не стоит беспокоиться. Этот напиток совершенно безвреден. Он скрыл от вас возможное ощущение дискомфорта, которое является всего лишь предрассудком в человеческом сознании.
— Кто вы? — снова не удержался от вопроса Морен.
— Гм… — помедлила дама. — Я, так же, как и все здесь присутствующие, принадлежу к Великой ложе каменщиков того мира, который создал Великий архитектор. Наша задача — совершенствовать его путем распространения знания. Оккультного знания.
Как раз в этот момент бурный возглас всех присутствовавших оповестил, что месса окончилась. И Эмилия предложила Морену пройти в библиотеку, где их уже ожидали.
Пожилой мужчина в черном костюме предложил Бернару пройти в смежную с библиотекой комнату, чтобы переодеться. Туда принесли одежду Морена заранее. Закрыв за собой дверь, священник облачился в привычное для себя одеяние.
— Мы бы не хотели, — продолжил тот самый мужчина, когда Бернар Морен вернулся в библиотеку, — чтобы вы думали о нас дурно. Поэтому позволим вам больше узнать о нашей организации. Ваши бумаги дошли до нас. И мы решили вам помочь.
— Откуда вы знаете, какая мне нужна помощь?
— Об этом вы сами сказали своим поступком, выдав желаемое за действительное. Я имею в виду свитки. Вам нужны деньги, не так ли?
— Совершенно верно, — подтвердил Бернар. — Мне нужны деньги на реставрацию церкви.
— Мы можем вам их предоставить. Но при одном условии.
— Какое условие?
— Вы примете все, как должное.
Морен совершенно не понял последние слова, подразумевая какой-то подвох.
— О чем вы? — спросил он.
— Об этом вы узнаете позже. А теперь наша милая Эмилия проводит вас до машины. Я жду вас завтра. Вам сообщат, где. До свидания, брат Бернар.
— До свидания, монсеньер. Не имею чести знать вашего имени.
— Вы можете называть меня брат Фернан.
Адская ночь, в которую Бернар Морен не сомкнул глаз, прошла в муках совести. Он отдавал себе отчет в том, что, похоже, все, что с ним случилось в эти дни, было заранее подстроено. Но Бернар также понимал, что примерно этого он и хотел. Найти людей, имеющих свободные деньги. И, похоже, это были они, те самые масоны, сплетни о которых давно распространялись по всей Европе, включая южные земли Франции, где обитал сельский священник Морен, у которого просто не было денег на ремонт церкви и которого бес попутал так их искать. Но и бояться этих людей также не стоило. Бернар обладал достаточно сильной волей, чтобы такие эмоции, как страх, никогда не возобладали над его душой. Он просто не мог привыкнуть к себе в новой ипостаси, полусвященника, полуавантюриста, дерзнувшего поиграть с судьбой и хоть раз в жизни сделать что-нибудь не так, как было принято в его окружении.
На следующий день Бернару Морену никуда не пришлось выходить из отеля. Встреча была назначена в нем же. Поэтому, плотно позавтракав в ресторане внизу, он вернулся в свой номер, куда в назначенное время за ним зашел человек, проводивший его до соседнего номера.
Брат Фернан все так же флегматично предложил Бернару присесть. На столе лежал сверток, который он пододвинул к священнику.
— Это деньги на первое время. Можете начинать реставрацию. Мы также пришлем вам архитектора и людей, которые займутся делом. А также на ваше имя будет открыт счет, с которого вы сможете снимать нужные вам суммы денег. Не беспокойтесь, счет будет пополняться. Это вас не должно заботить. Деньги у вас будут. Вы, кажется, родом из Монсегюра?
— Вам и это известно?
— Безусловно. Там жива еще память о катарах?
— Почти нет. Но почему вас интересует эта ересь?
— Вы считаете — ересь? Ах, да, ваше образование, — вспомнил или сделал вид, что вспомнил о том, что имеет дело с католическим священником, масон.
— А вы считаете иначе?
— Пожалуй… наши взгляды на Творца чем-то близки ереси альбигойцев и катаров, которая когда-то была так популярна в Южной Франции. Ну вы же сами знаете, что дыма без огня не бывает.
— О чем вы?
— О том, как и кем был создан мир. Мы признаем единого демиурга, несущего в себе аспекты как добра, так и зла.
— Дуализм? — произнес Бернар, глядя в глаза Фернана.
— Вот именно. Двойственная природа Бога-творца — вот то, на что опирается наше знание. Подобно приливу и отливу, мир создан Духом, воплотившим Вселенную и человека. Дух един, следовательно нет по отдельности ни добра, ни зла. В своем единстве они представляют театр событий, который управляется духом. Как инь и ян в восточной философии, все в этом мире едино.
«И никакой свободы и надежды на спасение, вот какая у них религия», — мелькнуло у священника в голове.
Бернар Морен не мог возразить. По ходу своих занятий в семинарии он знакомился с восточной философией, так же как и с учениями различных еретических сект, которые отвергала католическая церковь. В конце концов, на дворе был конец XIX века. И мир, пройдя через промышленную революцию, стоял на пороге жестоких войн, подстегиваемых все более ширившимся империализмом. После восстания Гарибальди и войны с Пруссией Римский Папа потерял свою власть над Центральной Италией. Во вновь созданном итальянском государстве правила бал светская власть. Во Франции Папа также терял свои позиции. Светское образование и мировоззрение уже давно громко заявляло о себе в этой стране, прошедшей через эпоху Просвещения и Французской революции.
Однако простые люди, тем не менее, все так же нуждались во внутренней опоре, которой являлась для них вера в христианского Бога. Но Морен также знал, насколько сильно осквернила себя католическая церковь кострами инквизиции, грабительскими крестовыми походами, продажей индульгенций в прошлом и все более возраставшей симонией, торговлей церковными должностями в это время, когда он жил. Бернар Морен все это знал и молчал, внимательно слушая масона. Он знал, что катары и альбигойцы не верили ни в смерть, ни в распятие, ни, тем более, в воскресение Христа. Для него это не было новым. Но то, что произнес Фернан дальше, священника удивило.
— Мы также считаем, что Христос был некем иным, как воплощением дуального Духа, который намеренно провоцировал определенную реакцию простолюдинов с целью ввести их в иллюзию искупления.
— Ничего себе, — не выдержал Бернар. — Вы приписываете Христу чуть ли не функции дьявола, вводящего в искушение и заблуждение. Так вас следует понимать?
— Я этого не сказал. Но если вам известно значение еврейского слова «Сатанаил» не в искаженном его смысле, то вы наверняка поймете, о чем речь. Сатанаил означает двойственный, то есть дуальный, одновременно и добро, и зло.
— Мнимо добрый, — отреагировал Бернар.
— И мнимо злой, — подхватил Фернан. — Мы верим в такого Бога. Он же дьявол, тот, кто делит дух между людьми. Но не тот извращенец, каким его представила церковь.
«Не делит, а разделяет людей враждой и искушениями», — подумал священник, но возражать далее не стал. Бернар сам же подписался на связь с этими слугами сатаны, и прыгать с воза, на который уже сел, считал он, было поздно. Все-таки, как казалось Морену, он преследовал благую цель. А для этого можно было и пожертвовать убеждениями.
Но дорога в ад, как известно, вымощена благими намерениями. Об этом священник немного позабыл, увлекшись происходящими в его жизни событиями, которые бы никогда не случились, если бы он тихосмирно служил в провинции.
«Как все-таки легко, — думал Морен, — совратить человека с пути истинного». — Но ему почему-то было совершенно не стыдно осознавать это. И даже немного весело. С интересом следя за разворотом событий, он ожидал, что же будет дальше. Он понимал также, что теперь от его согласия сотрудничать с масонами зависела его карьера, как священника. Ведь разглашение того, что с ним произошло, сулило ему лишение сана, а, возможно, и того хуже, предание анафеме.
Но такого быть не могло. Это он знал. Эти люди ничего никому не расскажут. У них к нему есть интерес, иначе бы с ним не связывались.
«Они, наверняка, раскусили трюк с бумагами и решили меня использовать. Но что им надо?» — этого пока Бернар понять не мог.
Давешнее групповое совокупление, свидетелем которого стал Морен, свидетельствовало о том, что они пренебрегают нормами христианской морали. Но очевидным было и то, что это люди далеко не бедные и занимают, вероятно, высокое положение в обществе.
— Почему меня раздели вчера? — задал вопрос Морен.
— Это символическое действие. Оно означает, что мы предстаем перед Богом голыми без прикрас. И только он волен давать нам те или иные одежды.
«Извращенцы», — снова пронеслось в голове у Морена возражение. — Одежды? — произнес он вслух.
— Они же, на языке символов, психологические состояния духа, — спокойно, словно не замечая напряжения Морена, отвечал Фернан.
— Простите, но это ересь, которой я еще не слыхал, — не удержался священник.
— Не большая ересь, чем христианская догма в интерпретации церкви. Мало кто видел и понимал то, что делал Христос. Символы и аллегории были восприняты буквально. И вот родились легенды о том, чего не было в реальности.
— Что вы имеете в виду?
— Библия — собрание сочинений полуграмотных людей, к тому же весьма экзальтированных по тем временам.
— А как же чудеса?
— Это движения духа.
— А смысл чудес?
— Показать, что мир не материален. В основе его лежит этот самый двойственный Дух, двигающий людьми и создаваемыми посредством его событиями.
— И вы утверждаете, что он одновременно допускает и добро, и зло?
— Не просто допускает, а сам творит их через людей.
— Позвольте, а как же свобода?
— Вы имеете в виду свободу выбора? Вы полагаете, она у вас есть?
Карл Маркс уже жил в то время, когда происходил этот разговор, и Морен был знаком также с основами материализма.
— Свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого, — словно подхватил его мысли Фернан. — А тот, кто сводит и разводит в жизни одного и другого, знает, что ее попросту не существует.
— Но если я сейчас уйду… — попробовал было возразить Морен.
— Вы не уйдете, — все так же спокойно сказал масон.
— Но почему? — снова возразил Бернар, чувствуя, как слабеет его тело, и понимая, что в этот момент он, действительно, не сдвинется с места. Он также осознавал, что сделает все, что потребуют от него эти люди. Какая-то едкая боль словно поселилась у него в животе и резала тело изнутри. Ему было неприятно и хотелось поскорее от нее избавиться.
— Дорогой господин Морен, поверьте, нам дорого ваше любопытство и вдвойне дорого ваше желание отстоять свою позицию и взгляд на создателя. Но поверьте, у вас нет выбора.
— Христос умер за людей, чтобы доказать… — не окончил свою фразу Бернар, поскольку был прерван собеседником.
— Он не умирал, это была ложь. Уловка, если хотите, чтобы создать коллизию.
— А как же свидетельства очевидцев?
— Свидетели были настолько неграмотными, что поверили бы любому гипнотизеру, а уже тем более тому, через которого внушал им сам Дух.
«Боже, какая ересь, и когда наконец все это окончится. И самое главное, мне нечего ему возразить. Ни одна церковная догма документально не подтверждена», — думал все более слабеющий Морен.
— Да и как подтвердить то, чего не было? А главное — зачем? — снова подхватил его мысли масон. — Впрочем, вы сами убедитесь в этом, если внимательно перечитаете этот фундаментальный труд.
Бернар знал Библию чуть ли не наизусть, но сейчас ему откровенно было не до спора. Снова кружилась голова, и он чувствовал, как его покидают последние силы.
— Если бы Христос был Богом Света, он не стал бы вводить в заблуждение публику, провоцируя негативную реакцию. Перечитайте любое из Евангелий, проанализируйте его поведение. Даже энциклопедист Поль Гольбах в своей книге «Галерея святых» заметил, что поведение Иисуса было более чем непочтительным не только по отношению к тем, с кем он общался, но и к собственной матери. Или вы так же, как ваши прихожане, предпочитаете верить в иллюзии, не изучая исторические свидетельства?
— Вы отвергаете, что он был Богом? — произнес Морен.
— Мы отвергаем то, что он был Богом Света, а не Света и Тьмы одновременно.
«Скорей бы отсюда уйти. У меня нет больше сил. Почему я так быстро теряю силу?» — подумал Бернар. Он хотел было подняться, чтобы выйти из номера, но словно чья-то невидимая рука пристегнула его к стенке, и он продолжал сидеть, едва удерживая равновесие. На ум ему пришло, что нужно прочесть молитву, чтобы избавиться от этого наваждения, но никакие слова, кроме «Отче наш», не шли в голову. В ней словно образовалась полость, которую, как он ни старался, было трудно заполнить чем-нибудь оживляющим.
— Сейчас, господин Морен, наши люди проводят вас на поезд. И затем вы встретитесь с нами уже в Ренн-ле-Шато.
— Что вам от меня нужно? — очень тихо спросил Бернар.
— Всего лишь, чтобы вы прошли этот путь до конца. Вы все поймете. Прощайте. Не забудьте ваш пакет, — сказал Фернан и, указав кивком головы на лежащие на столе деньги, откланялся.
Бернар Морен слабо помнил, как оказался в поезде. Но когда он очнулся, то почувствовал, что ему значительно полегчало. Деньги были при нем. Человек от Фернана, который представился, как Жан-Пьер Риволи, сидел рядом в купе. Господин Риволи должен был курировать осуществление проекта по реконструкции церкви в Ренн-ле-Шато. Здесь же была та самая Эмилия Санклер, которая сопровождала его на собрании ложи. По прибытии поезда в Тулузу они оба остановились в отеле. Сам Морен там пробыл только одну ночь. Переночевав, наутро он отправился в Ренн-ле-Шато.
Мари встретила Бернара с большой радостью. Но от ее влюбленных глаз не ускользнуло то, что он несколько рассеян и мрачен. Ему явно было не до нее. Через некоторое время в Ренн-ле-Шато прибыла команда строителей. Бернару приходилось делать вид, что он тоже что-то решает, давая кое-какие распоряжение. На самом же деле за всем происходящим бдительно следило око господина Риволи. Морен только выполнял его указания.
Через Бернара Морена Жан-Пьер Риволи оплатил строительство хранилища, возведение каркаса и полную реконструкцию крыши. Статуи, подножия для них и барельефы были созданы скульптором из Тулузы, которого также нанял Риволи. А витражи церкви изготовил мастер из Бордо. В Бордо Жан-Пьер ездил собственной персоной. У масонов всюду были свои люди. Так в церкви Марии Магдалины в маленькой французской деревушке с древней историей были установлены статуи дьявола Асмодея с рогами и в синей накидке, Марии Магдалины с черным крестом, чашей в руках и черепом у ног. А также статуи Девы Марии с младенцем Иисусом Христом на руках и ее мужа Иосифа с еще одним младенцем. Два Иисуса должны были, по мнению масонов, символизировать двойственную природу Христа, так называемую дуальность христианского бога. Ну а хромоногий черт, держащий на шее чашу со святой водой, символизировал собой дьявола как надзирателя за видимым миром.
Выше над статуей черта на каменной плите были установлены фигуры четырех ангелов в женском обличье в разноцветных одеждах. А под ними начертаны слова: «С этим знаком вы победите». Глаза всех лиц, изображаемых на статуях, были обращены вниз, где под полом церкви, расписанном в виде шахматной доски, располагался тайник. Купол церкви окрасили в голубой цвет, на фоне которого нарисовали звезды. Так масоны нередко украшали свои ложи, и в этом Настя Прокофьева, заметившая это два века спустя, не ошиблась. Голубой цвет у масонов был превалирующим.
В ризнице была построена секретная комната, где Морен неоднократно принимал мадам Санклер, причем не только в качестве сестры из масонского братства. Эмилия вскоре стала его любовницей и неоднократно наведывалась в Ренн-ле-Шато. Мари очень страдала, видя, что Бернар охладел к ней.
— Ты меня больше не любишь? — спрашивала его служанка, когда они оставались наедине. Морен не знал, что ей отвечать. Он сам уже не понимал, где правда, а где ложь.
Чувствуя себя одновременно шутом-священником и марионеткой в чужих руках, нередко он вымещал свое недовольство собой на своей бывшей возлюбленной. Тогда Мари после любовной встречи со священником чувствовала себя печальной и разбитой. Весь мир ей казался лишенным прежнего очарования, которое присутствовало, когда они были вместе с Бернаром раньше. Но бедняжка надеялась, что все вернется и ее Морен снова станет с ней нежным и страстным.
Долгое время Мари пребывала в неведении, теша себя надеждой на лучшее. Она не знала, что Бернар находится с мадам из Парижа в любовной связи. Но однажды, наведавшись в церковь вечером, она обнаружила дверь в ризницу незапертой и, заглянув туда, ужаснулась. В самой безобразной, по ее мнению, позе ее Бернар совокуплялся с Эмилией Санклер. Не выдержав такого потрясения, служанка и бывшая возлюбленная Морена разыскала в склепе веревку и повесилась в той башне, которую масоны планировали назвать башней Марии Магдалины. Она еще была не окончена, и с места строительства еще не убрали строительные леса.
Первая жертва, положенная на алтарь нетрадиционной церкви, была совершена. С перекошенным ртом и синей шеей Мария из Ренн-ле-Шато напоминала растерзанную блудницу, над которой только не хватало знака Зверя, который отметился в этих местах и без того. Скрыть такое происшествие было невозможно. Но, тем не менее, и это служителям культа Сатаны удалось. Врачи, нанятые масонами, поставили Марии диагноз умопомешательства, списав все на то, что она повредилась рассудком и покончила с собой именно в строящейся башне Марии Магдалины, потому что там никто не мог ей помешать. Вечером в башне никого не было.
По настоящему горевали по этому поводу только родители Марии Гишар. Морен где-то внутри даже испытал облегчение. Ему теперь не нужно было раздваиваться между женщинами и врать малышке Мари, что он по-прежнему преданно любит только ее. Мари уже на свете не было. Развратная Эмилия научила его таким вещам, которые ему и не снились. Госпожа Санклер была поклонницей известного оперного певца, исполнившего партии на премьере оперы Ричарда Вагнера «Парцифаль» Теодора Ройса, который занялся в то время пропагандой камасутры и тантрической йоги. Тантрическая сексуальная магия была его коньком. К этому собрату по масонскому ордену Эмилия неоднократно наведывалась в Баварию и Австрию. Перебравшись в Лондон, Ройс издал там свой труд по сексуальной магии «Лингам-йони». Этот самый труд и стал настольной книгой Эмилии Санклер, пробовавшей практиковать различные аспекты так называемой сексуальной магии с разными мужчинами.
Соблазнить католического священника, коим все еще оставался Морен, было для нее делом принципа и вызывало особый интерес. Тем более, что, как ей казалось, в этом атлетически сложенном человеке под сутаной должны были скрываться немереные мужские силы, которых жаждали все масоны. Другими словами, это можно было назвать сексуальным вампиризмом. Но надо же было уметь человека ввести в разврат, чтобы эти силы почерпать. И в этом Эмили в ее окружении не было равных. Она превосходила саму себя и довольствовалась собой, открывая в священнике те или иные стороны скрытой сексуальности. Именно она в память об их «алхимической свадьбе» в Ренн-ле-Шато предложила Бернару Морену установить в саду возле церкви камень «кресло дьявола» с индийским символом женского полового органа йони, который неискушенная в этих вопросах Настя Прокофьева приняла за знак голубого петуха. Кресло в свою очередь символизировало их любимую с Мореном позу, в которой они занимались сексом.
Вскоре, пресытившись Бернаром, мадам Санклер покинула Морена и больше к нему не возвращалась. Страсть остыла. И для нее он больше не представлял интереса ни как мужчина, ни как человек.
Масоны одержали верх над волей этого священника, но, как и обещали, после окончания строительства церкви продолжали снабжать деньгами. Счет Морена постоянно пополнялся, и он мог позволить себе сделать что-нибудь еще, как, например, построить канализацию в этом селе, отдаленном от цивилизации. А для того чтобы объяснить такое странное появление денег у небогатого священника, с подачи масонов, подкупивших одного сельского сплетника, была пущена легенда. В ней говорилось о том, что Бернар Морен якобы нашел сокровище тамплиеров, спрятанное в этих местах. Легенда дожила до наших дней, пережив всплеск уже после Второй мировой войны, когда швейцарским интеллектуалам, имевшим прямые контакты с Великой ложей, вздумалось снова заявить о себе, указав через сказку про сокровища, якобы спрятанные в Ренн-ле-Шато, дорогу к их культовому местечку, которое вполне можно было окрестить храмом Сатаны.
Расставшись с Эмилией Санклер, Бернар Морен прожил в общем-то одинокую жизнь, по своей сути оставаясь хранителем этого очага блуда. У него было достаточно денег, чтобы не бедствовать, но никакие деньги не могли заменить ему искренних человеческих чувств. В одно из пасхальных воскресений возле башни Марии Магдалины, расположенной с тыльной стороны церкви, он, поскользнувшись, напоролся на гвоздь, торчавший в доске. Надо же такому случиться, гвоздь прошел через глаз, повредив его. Масоны помогли ему с операцией. К пятидесяти годам одинокий священник с искусственным глазом, совершенно потеряв вкус к жизни, решил восстановить историческую справедливость, оставив на церкви и свой след.
Он хорошенько заплатил сельскому мастеру, чтобы тот аккуратно выгравировал над входом в церковь Марии Магдалины отрывки из Библии на латинском, предварительно сам начертав их на бумаге. «Страшно место сие», — было в одном из них. И в другом — «Мой дом был назван домом молитвы…». Продолжением этой известной фразы Иисуса Христа из Евангелия от Матфея, которое должен был вспомнить посетитель этого места, было: «…А вы сделали его вертепом разбойников».
В Первую мировую войну Бернару Морену, по требованию масонов, пришлось еще сотрудничать и с немецкими шпионами, которых ему направляло братство. Ему всегда хорошо платили за его услуги, оказанные ордену. Но в конце жизни, когда к Морену прислали священника, чтобы исповедоваться, он отверг его помощь в отпущении грехов, сказав только:
— У них есть деньги и власть. Но нет любви. И это мой приговор себе прожить такую жизнь и умереть, не исповедуясь.
После чего и умер.
Пока Настя Прокофьева боролась с приступами тошноты, стоя возле телефона-автомата на выезде из Тулузы, где оставил ее арабо-европейский проходимец Сам, ее не покидала надежда вызвонить Валеру. После того как вместо него снова ответил автоответчик, Настя, покопавшись в блокноте, нашла номер Василия из Эстонии и позвонила ему. Тот поднял трубку.
— Привет, — сказала Прокофьева, — помнишь, это Настя, журналистка, которую ты вез в сентябре?
— Да, конечно, ты где? — спросил Василий.
— В Тулузе. Слушай, ты меня извини, я тогда слиняла, не предупредив. Увидела, что твоя жена приехала. Вася, у меня большие проблемы.
— Что случилось?
— Я разыскала по телефону того твоего друга, и мы почти договорились. Но он трубку не берет. Автоответчик. Мне не было, где ночевать, и какой-то араб пригласил меня к себе и подмешал мне в сок кого-то дерьма. Меня всю ночь тошнило и сейчас рвет, водой, уже ничего нет в желудке.
— Ты от него сбежала?
— Да, я сейчас стою возле телефона-автомата на улице. Ты не знаешь, что нужно делать в таких случаях?
— Слушай, Настенька, — ответил Василий, — пей как можно больше воды.
— Я пью. Ее обратно фонтаном выносит.
— Все равно пей. Ядовитое вещество где-то еще в тебе. Пей снова, если выворачивает. И никуда от этого автомата не отходи. Я сейчас сам попробую с ним связаться. Повесь пока трубочку.
Через несколько минут на номер телефона-автомата перезвонил уже сам Валера. Пока Настя заново промывала желудок водой без газа, Вася успел с ним связаться и все объяснить.
— Алло, это — Настя?
— Да, Настя.
— Это — Валерий. Слушай, чего ты сразу не сказала, что ты Васькина сестра? Он сказал, что у тебя проблемы; я сейчас приеду за тобой. Говори, где ты находишься.
— Я не знаю, здесь выезд на автобан.
— В Тулузе несколько выездов. Ты улицу посмотри или спроси.
— Сейчас, только не бросай трубку… Мадам, мадам…
Прохожая подсказала ей название места.
— Улица Сен-Дени… Тут еще аптека, — объяснила она.
— Ясно, — сказал Валера, — никуда не отходи от этого места. Я скоро.
— Хорошо, я буду возле этого автомата… Если вдруг упаду, — меня тут притравили немного, — посмотри по сторонам.
— Держись, я уже еду.
Пока новенький «ситроен» Валерия приехал на место заявленной встречи, ее еще несколько раз стошнило после приема воды, и наконец вместе с водой из желудка выскочило что-то желтое. Возможно, это были остатки какого-то порошка, который организм Насти категорически отторг. Теперь, когда ей стало легче, Прокофьева рассказала в общих чертах Валерию, что с ней произошло за последние сутки. Насте нужно было хорошенько выспаться. Она не спала почти двое суток. Это ей и предложил друг Василия, который располагал в Тулузе собственными апартаментами.
Но прежде нужно было забрать рюкзак из камеры хранения. На этот раз Прокофьева уже не опасалась, что окажется у плохих людей, и могла быть спокойна насчет своей безопасности на ближайшее время. Они заехали сначала на вокзал за рюкзаком, а потом направились на аллею Шарля де Фите, где жил Валерий.
— Слушай, может, тебя к врачу? — спросил Валера.
— Нет, мне уже лучше, — ответила Настя.
— Хорошо, — сказал Валерий, — если ты считаешь, что врач тебе не нужен, тогда располагайся пока здесь, поспи. Ты ведь не спала сегодня. А я съезжу по своим делам, а вечером поговорим. А то я почти ничего не понял, что там Василий сказал. Да… чувствуй себя, как дома. Я живу один, поэтому можешь пока у меня зависнуть. Ну смотри, если точно врача не надо… А то я могу привезти…
— Точно, точно… мне уже лучше. Просто усталость… словно из меня все соки выжали.
— Тогда ложись и спи. Вечером увидимся. Ну, я поехал?
— Да, спасибо.
Валерий был такой же высокий, как Вася, но менее крупного телосложения. Его худоба ему тем не менее шла. Он кого-то Насте напоминал. Кого-то из прошлого. Но кого, она не могла вспомнить.
— В мире много похожих людей, — подумала она, рассматривая трехкомнатную квартиру Валерия. Две небольшие комнаты и одна еще на втором этаже, кабинет, где стоял компьютер, и больше ничего. Прокофьева устроилась в спальне и уснула.
Вечером Валерий явился домой с одной знакомой, представив Настю, как свою двоюродную сестру из Эстонии. И Прокофьева без особых разговоров, чтобы не мешать хозяину и ее пассии, переместилась в кабинет. Тут ей как раз и пригодился спальный мешок, в котором были доллары Штайнера. Она сама предпочла спать в кабинете на полу, чтобы не мешать Валере и его женщине. Таким образом, и в тот вечер разговора не получилось, а утром хозяин квартиры снова ушел по делам, и Настя высыпалась уже на диване, стараясь ничего не есть, чтобы очистить организм. Это ей и было нужно: прийти немного в себя, чтобы потом основательно поговорить с Валерием.
— Я не знаю, что тебе успел рассказать Вася, — сказала она ему вечером, когда он, наконец, спросил ее о том, что с ней стряслось, — но у меня проблемы и я сейчас не могу вернуться в Россию.
— А почему не осталась у Василия? — спросил старый армейский товарищ эстонца.
— Слишком близко от России.
— Ясно. Чем я тебе могу помочь? У тебя есть деньги, чтобы платить за жилье?
— Есть. Но мне нужны новые документы. Вася сказал, что ты можешь помочь.
— А что все-таки случилось?
— Влезла, куда не нужно, вот и поплатилась. Я журналисткой была, — настроилась Настя на волну сочинения очередной легенды.
— Ну что я тебе могу сказать? Проси политическое убежище.
— А иначе нельзя?
— В твоей ситуации — самый простой вариант. Ври по полной. Здесь всюду только на вранье и клюют, если грамотно врать.
— А паспорт, если спросят?
— А как ты сюда попала без паспорта?
— Честно?
— Ну…
— У Васи спроси.
— Ясно. Мозгов что ли нет? Скажи — похитили, насильно перевезли или Буг удачно переплыла. Так сильно хотела сбежать от режима, что не побоялась нырять. Учить что ли надо? Вон у меня знакомая, тоже из Казахстана, наплела, что она белоруска, а там, в Белоруссии, ее типа преследуют — через год получила вид на жительство.
— Это долго — через год.
— Ладно, найду я тебе придурка для фиктивного брака. Подкинешь немного бабла, и распишется, и разведется, когда надо будет. Только по первухе сдаться все равно придется. Сходишь в полицию отметишься, потом вернешься, но лучше не ко мне. — Валера задумался. — Ладно, в принципе я у Васьки в долгу. Придется тебя потерпеть у себя, пока оформишься. Сочиняй легенду, меня ознакомишь, я как твой знакомый буду, подтвержу. Вообще-то я у них не на плохом счету.
— А ты чем занимаешься?
— Отгадай с трех раз.
— Не знаю. Валера говорил, ты в иностранном легионе служил.
— Это уже давно в прошлом. Сейчас в университете лекции по русскому языку и литературе читаю. Я так же, как и Васька, филолог по образованию. Но и еще кое-чем, чего тебе знать не надо, занимаюсь.
— Ясно. Здесь изучают русский?
— Да, здесь есть факультет в университете. Ты не поверишь, у меня даже студентка полька была. Русский язык здесь учила.
— Ехать из Польши во Францию, чтобы изучать русский язык, когда под боком Россия… Бред какой-то.
— Вот именно, что бред… Вся жизнь так устроена. Ну что, подруга, сочиняй. Ты ж вроде журналистка, с сочинением должно быть все в порядке. Я бы на твоем месте взял белорусский вариант, уже проверено, катит.
— Я почти ничего не знаю про белорусскую жизнь.
— Лезь в Интернет, знакомься с темой. И шагай в полицию на собеседование.
— Хорошо, а если проверят? — спросила Настя.
— Ха-ха-ха, здесь никто ничего не проверяет, наивный ты человек… Кто им такую информацию выдаст? Сама посуди. Спецслужбы России, или Украины, или Белоруссии, от которых ты якобы скрываешься? Почитай Женевскую конвенцию о предоставлении политического убежища в Интернете и успокойся. Вариант проверенный — не проверяют, я ж тебе сказал — катит, казашка за белоруску сошла, и у тебя получится. Тем более, что там по-русски говорят, в Минске по крайней мере.
— Ты там был?
— Был. Думал, ни бельмеса не пойму. А там только вывески на белорусском, а своего языка люди не знают.
— Почему?
— Ассимиляция произошла при Союзе.
— И что?
— И ничего. Тебе же лучше, будешь по-русски чесать.
— Хорошо, — сказала Настя.
— И имя себе тоже придумай белорусское. Тянуть с этим я думаю не стоит, если хочешь документы скорей получить, — добавил Валера.
Вечером следующего дня по их уговору на обсуждение должен был быть представлен вариант для полиции.
Собственно с именем Прокофьевой выдумывать ничего и не пришлось. Само по себе к ней приросло имя Анны-Ганны. А с фамилией тоже все было просто. Еще в университете она часто навещала подругу в общежитии Восточного факультета, которое находилось недалеко от дома на Четвертой линии Васильевского острова, где в начале прошлого века жил белорусский поэт Янка Купала. И, проходя мимо этого дома, Настя все время обращала внимание на табличку, где об этом говорилось.
— Буду теперь зваться Анной Купалой, — решила Настя. — Хотя почему бы не Янкой, имя-то одинаковое — и женское и мужское? — вдруг пришло ей в голову. Но она тут же отвергла этот вариант, подумав, что если русские что-то знают о белорусских поэтах, то не исключено, что и до французов эта информация могла дойти.
«Хотя, было бы забавно реанимировать этого подзабытого ныне поэта в моем облике. Интересно, что он там собой представлял?» — подумалось вдруг Насте. И она включила поисковик. Ее внимание привлекла информация о том, что свой псевдоним Янка Купала — белорусский поэт Иван Луцевич взял от названия праздника Ивана Купалы, когда он родился. По поверью, в ночь на Ивану Купалу зацветает цветок папоротника, который открывал человеку магические знания и умения: способность видеть сокровища и клады, спрятанные в земле, а также слышать голоса мира и быть счастливым.
— Ха, — усмехнулась Прокофьева. — Актуально. Особенно способность видеть клады. Папоротник никогда не цветет, но есть надежда, что зацветет и можно его найти, обретя счастье. Это даже символично для моей бедственной истории. А что у нас со сказкой для полиции? — Прокофьева пробежала глазами информацию, которую выдал ей Интернет, и, радуясь тому, что у нее все уже есть, осталось только слегка подкорректировать, быстро набросала в уме схему очередного вранья теперь уже для французских органов власти. Вечером она ознакомила со своей легендой бегства от преследования спецслужб Валерия.
— Годится, — сказал он. — Пройдет без проблем. Ну что, тормозить не будем? Завтра и ступай. Я тебя провожу. Можешь добавить, что приехала во Францию, потому что считаешь, что это страна свободы и демократии с давними демократическими традициями. Это они любят. Ну и скажи, что добралась до Тулузы, потому что здесь у тебя есть старый знакомый Валерий Шидловский, с которым ты познакомилась в Москве и знала его телефон, поддерживая связь через Интернет. Я это подтвержу. Все. Держаться надо уверенно. Ясно?
— Ясно.
— Вещи можешь оставить у меня. Они там тебя обыщут, имей в виду. Завтра, надеюсь, ты сюда и вернешься. Через недельку выдадут временный документ. А к концу месяца попробуем тебе организовать фиктивный брак с песней про страстную любовь, не терпящую промедления… с его и с твоей стороны.
— Хорошо. Ты меня здесь выдержишь месяц? — нерешительно спросила Настя.
— Попробую.
— А?..
— Скажу сразу: ты не в моем вкусе, поэтому за это можешь не волноваться.
— Тогда я, может, в кабинете устроюсь, как вчера на полу.
— Валяй. Бери матрас и располагайся. Для моих подружек ты моя сестра, а для остальных по ходу дела сообразим.
— Спасибо тебе.
— Спасибо потом скажешь, — сказал Валерий. — Когда все будет в шоколаде. Пока еще рано. Но исключительно из уважения к Василию скажу, что волноваться особо нечего. Они и так не имеют права тебя депортировать в течение года, если ты просишь убежище, а там всякое может случиться… Но все будет нормально. Это схема, которая проходит.
Как и сказал Валерий, все, действительно, прошло. Настю зарегистрировали, опросили и отпустили при условии приходить по определенным дням отмечаться в полицию. Пока ее дело будет рассматриваться.
Лишний раз попадаться Валерию на глаза Прокофьева не хотела. И чтобы не надоедать, иногда целыми днями бродила по городу. Старая Тулуза ее не впечатляла ни красотой, ни чистотой. Французы в целом не отличались чистоплотностью, но еще и старость средневекового места сказывалась. Некрашенные фасады тысячелетних построек и полностью загрязненная река Гарона с ее зеленовато-мутными водами и неухоженными берегами. Тулуза даже пережила своей маленький Чернобыль. Несколько лет назад на ее территории взорвался химический завод, были жертвы и разрушения. Но никто здесь об этом уже и не помнил. За экологией во Франции никто не следил.
Когда хозяина не было дома, Настя сидела в Интернете. Она старалась узнать как можно больше про это самое Ренн-ле-Шато, в котором пришлось побывать. Для нее предстала во всей красе история Лангедока, центром которого считалась Тулуза с ее катарами, трубадурами и историей сокровищ, которые то ли были вывезены из крепости Монсегюр при ее осаде, то ли перешли в руки тамплиеров и были спрятаны где-то в этих краях. История реставрации церкви в Ренн-ле-Шато также связывалась с этими сокровищами. Где-то интуитивно Настя понимала, что все это пиар, возможно, ради привлечения туристов. Никаких больших денег в эту маленькую церквушку со статуей дьявола вложено не было. Это она видела своими глазами. Но эту историю она запомнила.
Вскоре Валера представил ее будущему мужу. Это был высокий худощавый парень лет двадцати пяти, бывший студент Валеры. Его звали Пьер Ниогре. Он бросил занятия в университете Тулузы, так и не дослушав курс, но связь с Валерой поддерживал. Их объединяли некоторые денежные дела, о которых Шидловский предпочитал не распространяться. Пьер жил в городке недалеко от Тулузы, в старом доставшемся ему по наследству от деда доме, куда они и наведались в один из воскресных деньков с Валерой. К тому же он более-менее сносно говорил по-русски.
— Ты, Анна-Анастасия? — спросил француз по-русски с характерным акцентом. — Валерий мне говорил о тебе.
Пьер не знал толком, могут ли быть у русских двойные имена, как у французов, поэтому Валера, пользуясь этим его незнанием навешал ему лапши на уши, представив Настю так, как ему захотелось.
— Да, — ответила Настя, пытаясь привыкнуть к своему новому имени, которое все еще резало ей слух. — А ты?
— Я — Пьер. Будем знакомы, — француз протянул ей руку.
— Будем, — ответила тем же Настя.
— Тебе нужно поскорей замуж?.. Да-а? — снова спросил француз.
Настя немного растерялась. Но тут ей на помощь пришел Валера.
— Нужно, нужно, Пьер, — сказал он вместо нее.
Пьер помахал головой.
— Да? — повторил свой вопрос француз.
— Да, — теперь уже ответила сама Настя. — Ты можешь жениться на мне?
— Да, я могу. Но…
— Что но? — слегка опешила новоиспеченная Анна.
— Мне нужно с тобой немного познакомиться. Будешь? — Пьер предложил ей свернутый у нее на глазах косяк с марихуаной.
— Нет. Извини, у меня проблемы со здоровьем, — нашлась, что ответить Прокофьева. После отравления тем, что подлил ей в сок араб, ей совершенно не хотелось экспериментировать со своим организмом.
— Но это помогает. Даже при туберкулезе, — не унимался со своим угощением француз. — У меня даже книжка есть об этом. У нас здесь все курят, хотя это не разрешено законом. Попробуй.
— Извини, я еще не совсем здорова, — снова попыталась отбиться Настя.
Валере пришлось рассказать Пьеру историю о том, как Аня попала к арабу, который чуть было ее не отравил, но все обошлось.
— Тогда понятно, — сказал Пьер. — А как ты сейчас себя чувствуешь?
— Уже лучше.
— А ты отважная девушка, пошла к незнакомому человеку, — заметил он.
— Я просто не знала, что делать. Валеры не было дома. Вот и пошла, — поддержала разговор Настя.
— Ясно. Хорошо. Я могу на тебе жениться. Но почему после того, что случилось, когда тебя чуть не отравили, ты все еще хочешь остаться во Франции?
— Но это же был не француз, — Настя сообразила, что нужно давить на национализм. Хотя… оставаться здесь ей на самом деле не очень-то и хотелось. Просто она устала жить нигде.
— А здесь уже скоро не останется французов. Происходит сущее смешение народов и рас, — заметил любопытный Пьер. — Впрочем это не важно. У нас равенство.
— Либерте, эгалите, фратерните, — вспомнила девиз Великой Французской революции Прокофьева, что означало в переводе с французского: «Свобода, равенство и братство».
— Да, фратерните, — улыбнулся Пьер. — Откуда ты это знаешь?
— В школе учили, — ответила Настя.
— Хорошо. Ты мне нравишься, — кивнул француз. — Когда идем регистрировать брак?
— Я думаю, что это нужно делать как можно быстрее, — сказал Валера.
— Тогда завтра с утра. Я могу.
Но в понедельник в мэрии был выходной, и поход туда пришлось перенести на среду, когда Пьер был свободен. Так Настя пару недель спустя с помощью Пьера и дополнительных денежных средств стала Анной Купала-Ниогре по документам. Деньги пошли на взятки чиновникам. С нее за этот брак Пьер не взял ничего, кроме обещания наведываться к нему иногда в гости.
Настало время подумать о собственном жилье. С помощью Пьера она нашла подходящий домик неподалеку от Тулузы и потратила часть денег Штайнера на то, чтобы его приобрести. Теперь ей не нужно было скитаться по чужим домам и можно было спокойно пожить на одном месте. Но потом и это Насте наскучило. Что-то снова тащило ее наружу из начавшего устанавливаться спокойного хода жизни.
Сине-зеленый камень, о котором Прокофьева уже и думать забыла, самым неожиданном образом напомнил о себе. В архиве исторического музея она случайно обнаружила картину с точным изображением копии камня, которым в XV веке была украшена чаша Грааля, хранившаяся в чешском замке Карлштейн. Этот камень как две капли воды был похож на тот, который Настя по привычке носила с собой в кармане брюк.
— Ничего себе, — вырвалось у Прокофьевой, — неужели это тот самый камень?! Надо же, как похож. Так вот ты откуда, зеленоглазый, — посмотрела она на своего спутника. Ей стало даже как-то веселей от предстоящей затеи снова двинуться в путь, чтобы узнать его историю до конца.
Предрождественская Прага встретила ее продрогшей пустотой.
— В Африку бы сейчас, — подумала Настя, ежась на холоде. Все-таки на юге Франции было значительно теплее в это время. Анна Ниогре немного не рассчитала с одеждой. До Рождества оставался ровно день, и горе-туристка отправилась искать приют на ночь в не очень дорогой гостинице. На улице Крыжикова ей посоветовали отель «Брно», и в нем как раз оказались свободные места. Настя оплатила номер на пару дней вперед, — она не знала на сколько здесь задержится, — и пошла искать супермаркет, чтобы укрыть свое тело от холода еще и во время прогулок по Чехии. Ближайший супермаркет находился на станции метро «Ангел». У самого магазина было не менее интересное название — «Била лабуть», что по-чешски означало «белая лебедь».
— Надо же, — подумала Прокофьева, — как красиво придумали. «Белая лебедь» на «Ангеле». Даже символично как-то.
В архитектурном отношении Прага была гораздо красивее Парижа. Но все же в ней, по ощущениям Насти, чего-то не хватало. Какая-то внутренняя пустота ощущалась в этом внешнем великолепии готических соборов и зданий.
«Вот тебе и Грааль — то дух, то камень, — пришло Насте на ум. — Но если камнем станет дух, то очерствеет все вокруг», — снова стали появляться рифмованные строчки. И Настя снова достала маленькую записную книжку и, записав стихотворение, подписала внизу: «Пришло 23.12.2008 года в Праге возле Карлова моста. 19.30».
— Что же меня так пушинкой по свету-то носит? — произнесла она вслух, хотя никого рядом не было. Спешащие куда-то пражане и неспешно прогуливающиеся туристы ее не замечали. А она не замечала их. В этом холодном мире Настя снова почувствовала себя одиноко. И ей захотелось заплакать, теперь уже не от боли и не от обиды, а просто от ощущения пустоты. Она стояла на Карловом мосту и плакала, сама не зная почему. Слезы градом лились из ее глаз, а плечи содрогались от рыдания.
— Что со мной? — промолвила Настя. — Не понимаю, что со мной происходит. Смех без причины — признак дурачины. А слезы — признак того же? Как это понимать? Что-то должно произойти или уже произошло? Или просто здесь место такое. И все это о чем-то говорит. Но о чем?
Ей захотелось обратиться к кому-то невидимому, чтобы спросить. Но она опоздала. Странные ощущения так же неожиданно оставили ее, как и нахлынули. Настя словно бы слегка протрезвела.
— Да, это она. Это Прага. Мистика какая-то… даже как-то не по себе, — произнесла она шепотом, словно боясь кого-то спугнуть.
Она почувствовала себя маленькой девочкой, заблудившейся в темном лесу. Срочно нужно было открыть глаза, дабы проснуться и избавиться от этого наваждения.
Чтобы не сдвинуться окончательно от такого спектра неведомых до сих пор ощущений, Прокофьева поспешно направилась в ближайший бар и заказала себе абсент. Опрокинув рюмки четыре, она изрядно окосела. И после очередной рюмки абсента, уже ничего не соображая, двинулась в неизвестном направлении и случайно осела на коленях молодого человека, который, нужно отдать ему должное, не бросил ее валяться в этом кабаке, а затащил к себе домой.
Наутро Настя проснулась, ничего не соображая, в чужой постели.
— Где я? — спросила она, осмотревшись по сторонам. Смутно припоминая, что она вчера делала, Прокофьева никак не могла вспомнить, как попала в эту постель. Лежавший рядом мальчик постарался в наиболее корректной форме изложить ей ход событий. Он рассказал, как она пыталась у него прикурить, а потом нечаянно упала к нему на колени. И ему ничего другого не осталось, как привести ее к себе домой, чтобы ее не забрала полиция.
— Да? — сказала Настя. — Это я так надралась? Надо же, как стыдно. А тебя как зовут?
— Роберт, — ответил ее спаситель.
— Рыцарское имя, — заметила Прокофьева, — а меня Настя, то есть Анна. То есть можно и так и так, но лучше Настя. Спасибо. Извини, что я так…
— Да, ничего, — ответил Роберт.
— Стыдно… будешь считать теперь, что все русские пьяницы… Да, кстати, а откуда ты так хорошо русский язык знаешь?
— А я из Словакии, из городка, расположенного на границе с Украиной, — ответил Роберт. — А русский язык я в школе учил.
— Ясно.
— У меня случай был, когда русский язык меня даже спас, — добавил Роберт. — Я работал летом в Израиле и там заболел. В израильской больнице никто из врачей меня не хотел смотреть, потому что у меня не было страховки. И там был один русский доктор, он мне помог. Я стал с ним говорить по-русски. И он сделал для меня все бесплатно. Если бы не он, я не знаю, что со мной было бы. У меня не было денег платить за лечение.
— Отрадно, — сказала Настя, — что добрые поступки соотечественников имеют продолжение.
— Да, — восторженно произнес Роберт, — за добро нужно платить добром. Как я мог оставить тебя? Ты же тоже русская.
— Приятно. Ты меня почти растрогал.
— Что такое «растрогал»?
— Порадовал значит, — объяснила Настя. — Ясно?
— Да. Ты можешь побыть у меня, если тебе нужно. Только завтра… — запнулся Роберт.
— Что завтра? — переспросила Прокофьева.
— Приезжает моя герлфренд из Словакии.
— Не беспокойся. У меня есть где жить. Просто мне было вчера плохо и…
— А что плохо?
— Да так, накатило что-то, какая-то тоска. В общем, ничего существенного. Просто грусть… какая-то сильная. Вот я и напилась, — попыталась оправдаться Настя.
— Русская душа? Да-а-а, я слышал, — заметил словак.
— Я думаю, тут как раз не русская. А что вы, нерусские, подразумеваете под «русской душой»? — полюбопытствовала Прокофьева.
— Русские чувствуют то, что не чувствуют другие. Так? — посмотрел на нее Роберт.
— А я не знаю, чего не чувствуете вы, — пожала Настя плечами. — Я думаю, что это у всех одинаково.
— Не у всех, — ответил Роберт.
— Может быть… Но некоторые русские вообще ничего не чувствуют, кроме жажды денег, — у Прокофьевой на самом деле было что с чем сравнивать, после того как она прошла через огонь и воду в Петербурге.
— Это не только русские. Всюду власть денег. Здесь тоже. Всюду, но не над всеми. Тот русский в Израиле сделал все без денег. Не грусти, Настя. У тебя все будет хорошо.
«Что-то будет, но не с тобой, — подумала Прокофьева, наблюдая за тем, как Роберт достал фотографию своей девушки в рамочке и бережно поставил ее на видное место на столе. — Русский еврей просто остался самим собой и помог мальчику, а у того сложилось впечатление, что все русские душа-человеки. Какая иллюзия. Просто в любом народе есть подонки, но есть более-менее нормальные люди и не важно, как они называются — чехи, французы или русские».
— Слушай, Роберт, а где Карлштейн находится. Как туда доехать?
— А я тебе покажу, где автобус останавливается. Но, может, останешься в Праге, сегодня здесь Ваноцы.
— Что такое «Ваноцы»?
— Святки, когда Христос родился.
— Нет, я поеду. Только мне нужно заглянуть в отель, чтобы переодеться.
— Я тебя провожу. Мне все равно нечего делать.
В отеле Настя оплатила номер еще за один день вперед и, переодевшись, вернулась к Роберту, который ожидал ее в холле.
— Завтра Рождество, а что-то не видно, чтобы кто-то его здесь праздновал, — заметила она.
— Это семейный праздник, вот дома его и празднуют, — ответил Роберт.
Словак-любитель русского языка посадил ее на автобус, и Настя снова осталась одна. Но ей уже не было так тоскливо. В воздухе пахло Новым годом. В Карлштейне было как в сказке, но того, чего искала, она там не нашла. Никаких христианских реликвий там не оказалось. Экскурсовод сказал, что их давно перевезли в Прагу в собор Святого Витта.
— Надо же, — подумала Настя. Именно возле этого собора она вчера гуляла, когда смотрела Пражский град. И в нескольких метрах оттуда стояла и плакала на каменном мосту. — Выходит, сделала лишний крюк, а можно было никуда не выезжать из Праги и все посмотреть на месте.
До Праги по большому счету было рукой подать, и через каких-то полчаса она снова была там. Но главный костел Праги к тому времени был уже закрыт, и от нечего делать Настя направилась в интернет-кафе. «Камень Грааль, история, легенды», — написала она в поисковике.
— «По легенде, — выдала машина, — камень Грааль выпал во время битвы с архангелом Михаилом из короны мятежного ангела Сатанаила-Люцифера, восставшего против Бога и сброшенного за это в бездну. Его использовали при изготовлении чаши, из которой пил на Тайной вечере Христос. Позже в эту же чашу были собраны капли крови, истекавшей из ран распятого Христа».
Само по себе, отмечалось в тексте, «падение камня олицетворяет потерю центра целостного существования и разделение естества на дуальности». А тому, кто находил этот камень, предстояло пройти трудный путь испытаний.
— Вот и ответ, достойный моей и твоей истории, — посмотрела Прокофьева на прошедший с ней через огонь и воду камень.
«В таком случае, — пришло в голову Насте, — можно подумать, что все со мной приключившееся было заранее предопределено. — Вот он какой, оказывается, Грааль — открывается не сразу».
Только теперь, вспомнив свой разговор с Андрюшей Беленьким, она поняла, что он имел в виду под иллюзиями. Талисман, подаренный Насте ее другом, был все еще у нее на шее. Правда, за время скитаний у колокольчика отвалился язычок и он больше не звонил. Настя вытащила медальон из-под одежды и внимательно осмотрела его.
— Мой безголосый символ веры, — грустно прошептала она.
На следующее утро Прокофьева пошла в собор Святого Витта и попыталась отыскать чашу Грааля среди прочих реликвий. Вместе с христианскими реликвиями в соборе хранились королевские регалии — корона, скипетр и держава. Все это находились в портале капеллы чешского святого Вацлава. Нижняя часть капеллы, выложенная полудрагоценными камнями, по замыслу строителей должна была напоминать Небесный Иерусалим.
— Извините, а где здесь чаша Грааля? — спросила Настя, оглядываясь по сторонам. Ничего, напоминавшего эту самую чашу, в капелле святого Вацлава не было. Экскурсовод пояснил, что во время гуситских войн часть христианских реликвий, собранных Карлом IV, была вывезена тогдашним правителем Сигизмундом в Нюрнберг, а позже — в Вену. А в Праге остались только реликвии, вложенные в большой крест, который раньше стоял в капелле Святого Креста в Карлштейне.
Среди этих оставшихся в Праге христианских реликвий была часть креста, на котором висел распятый Христос, гвоздь, которым его к нему прибивали, часть губки и веревки и два шипа от тернового венца. Все это лежало внутри большого креста под стеклом. Сам крест из пластин чистопробного золота был украшен сапфирами голубого, белого и синего цвета.
— Скажите, — посмотрев на реликвии, снова обратилась Настя к экскурсоводу, — и чаша Грааля тоже сейчас в Вене?
— Доподлинно неизвестно, та ли эта чаша, которую нашел Карл IV, скорее всего это одна из подделок, которых было много в те времена. Но одна агатовая чаша хранится в музее Габсбургов в Хофбурге. Там же находится священное копье Лонгина. Но такие копья есть и в других местах, — сказал пожилой экскурсовод.
— Милая барышня, — добавил он, отведя Настю в сторону, пока вся группа рассматривала сокровища, — подлинная чаша Грааля Карла IV на сегодняшний день до сих пор не найдена, если вас это интересует. В Хофбурге — копия, созданная позже. Но для привлечения туристов принято говорить, что существует вероятность, что это чаша Грааля.
— Ясно, — сказала Настя. — А где может быть та чаша?
— Это мне неизвестно. Может быть, ее вообще уже не существует.
Накануне своего исчезновения полгода назад два молодых чеха продали слиток, изготовленный из этой самой серебряной чаши местному ювелиру. Но ни Настя, ни чешский экскурсовод об этом ничего не знали.
Экскурсовод продолжил свою экскурсию. А Прокофьева на какой-то миг задержалась возле святого креста.
— Что же мне с тобой делать, если в Австрии подделка, а не та самая чаша? Пожалуй, тебе место здесь, — посмотрела она на камень, затем положила его возле святого креста и быстро направилась к выходу.
— Пани, пани, остановитесь, — услышала она вдруг голос. Настя обернулась. Запыхавшийся немолодой человек, — по всему видно, это был смотритель, — протянул ей тот самый камень, с которым, как ей казалось, она рассталась уже навсегда.
— Вот, вы потеряли, — сказал он.
Настя хмуро посмотрела на свою преднамеренную потерю и, не найдясь, что ответить, забрала камень.
«Вот, блин, — подумала Прокофьева, — и избавиться от тебя спокойно не дадут. — Не пойду сюда больше. Лежал бы с остальной ерундой здесь под присмотром. Так нет, вернули»
Ну так что? — обратилась она уже вслух к камню. — Куда тебя деть?
И вскоре получила ответ. Проходя мимо той же ювелирной мастерской, в которой обделывали в свое время делишки Ян Муриц и его товарищ Иржи Седличек, Настя Прокофьева вдруг остановилась, посмотрела на вывеску и позвонила в запертую дверь.
— Сегодня мы не работаем, — высунулось в приоткрытую щель сонное лицо хозяина.
— Да я только хочу спросить. Раз вы все равно уже открыли, скажите, сколько может стоить вот этот камень? — и Прокофьева протянула ювелиру тот самый камень, которым когда-то была украшена серебряная чаша, дошедшая через Францию из Константинополя до королевства Карла IV. На какой-то момент взгляд хозяина и оценщика из мастерской замер, жадно касаясь глазами камешка.
— Подождите минутку. Я оденусь и посмотрю более внимательно, — сказал он и захлопнул дверь. Настя покорно осталась стоять у порога. Через пару минут дверь снова открылась, и ее пригласили зайти в мастерскую.
— Извините, — вежливо сказал седовласый человек, чем-то напоминавший Насте Штайнера, — я с вашего разрешения оставлю вас на несколько минут, мне нужно обследовать камень. Вы позволите мне его взять? — обратился он к Прокофьевой.
— Да, пожалуйста, — сказала Настя, рассеянно оглядываясь по сторонам. На стене в этой мастерской висели старинные часы, а на полках располагались различные замысловатые предметы старины. Ювелир, по-видимому, был еще и коллекционером разного рода старинных вещиц и знал в них толк.
«Этот человек, наверное, оценил бы коллекцию Штайнера, если бы увидал», — подумала Настя.
Ювелир вернулся минут через тридцать. И, держа в руках камень, показал Насте красивую коробочку, обтянутую синим бархатом.
— Вы позволите, я положу этот камень в эту коробочку? — спросил он.
— Да, я не против, — ответила Прокофьева. — Ну, что скажете?
— Я бы мог у вас купить этот камень. Но у меня сейчас нет на руках наличных денег. Не могли бы вы прийти сюда завтра. Сегодня выходной и все банки закрыты. А у меня все деньги хранятся там, — сказал ювелир.
— Да, — сказала Настя, — наверное, смогу.
Ее не интересовали ни цена, которую он собирался предложить, ни то, почему так долго его не было. Настя положила коробочку в сумку, и они распрощались до завтра.
Для себя Прокофьева еще ничего не решила. Она знала, что завтра поступит по настроению, возможно, поедет в какое-нибудь другое место, оставив Прагу и так и не навестив ювелира. В конце концов, Вена была отсюда тоже недалеко.
Вернувшись в отель, Настя достала обтянутую синим бархатом коробочку, которую всучил ей чешский ювелир. Она напомнила ей детство. Ее двоюродная сестра Тамара в школе переписывалась с чешскими детьми, которые прислали ей колечко точно в такой же коробочке. Это игрушечное колечко она подарила Насте, которая носила его, пока не потеряла. А коробочка еще долгое время валялась дома. Потом и она куда-то исчезла.
Прокофьева посмотрела на словно вернувшуюся из детства коробочку, и осторожно ее открыла. В коробочке лежал камень, но не тот, который она показала ювелиру. По цвету и форме они совпадали, но не более. В коробочке лежала, похоже, обыкновенная стекляшка сине-зеленого цвета. Прокофьева рассмеялась:
— Вот дурак, заменил. Ха-ха-ха. Я бы ему сама даром отдала. Добро такое. Выбрасывать просто было жалко. Ну и черт с ним. Избавилась — и камень, как говорится, с плеч. Пусть сам теперь ищет место своего назначения. Вот так. Это не мешало бы отметить, — сказала себе самой повеселевшая Настя и отправилась в бар. Это был ее последний день в Праге. Так она решила. И она не стала доплачивать за отель. Больше здесь нечего было делать.
Она и не заметила, что за ней пристально следили чьи-то глаза. В баре, расположенном за углом гостиницы, к ней подсел какой-то молодой человек и попытался познакомиться. Он был невысокого роста, в меру упитанный и в меру наглый. Его хитрые глазки то и дело бегали туда сюда. И он почему-то норовил ее напоить. Да и в тоне этого человека, который представился Штэфаном, Настя почувствовало что-то фальшивое. Наигранное и неискреннее. Было такое ощущение, что ему от нее что-то было нужно.
«Или маньяк, или еще какая сволочь», — подумала Прокофьева и благополучно улизнула, направившись сначала якобы в туалет, а потом через черный ход на улицу. Идти никуда после этой встречи в баре ей не хотелось, и она вернулась в отель. Закрыла дверь на ключ, и, не вынимая его из дверей, отправилась в душ. Теплая вода ее так разморила, что слегка подуставшая за день Настя прилегла после душа на кровать и уснула.
Она проснулась, услышав, что кто-то возится у ее двери. Ключ торчал в замке, и тому, кто был за дверью, никак не удавалось ее открыть. Прокофьева сняла трубку телефона, стоявшего в номере.
«Что за дежа-вю»? — подумала она, не услышав гудка.
По старой привычке она не носила с собой мобильный телефон. Но даже, если бы он у нее и был, она, скорее всего, не стала бы звонить в полицию.
«Снова этот камень, будь он неладен. А что, если Полкан привез его откуда-нибудь из этих мест. Дура я, дура, куда сунулась. Значит, провод обрезан. Не иначе, как чешские бандиты по мою душу. Не навел ли их ювелир? — проскочило у нее в голове. — Черт возьми, все повторяется. Что делать?»
Стараясь не шуметь, Настя тихонько натянула на себя свитер и джинсы, влезла в ботинки, накинула на плечи куртку, взяла сумку и аккуратно открыла окно. Медлить нельзя было. Окна номера, который снимала Анна Ниогре, выходили на крышу хозяйственной пристройки. Она взобралась на крышу, как раз в тот момент, когда дверь поддалась и преступник влетел в номер.
«Черт возьми», — выругалась Прокофьева и, поскользнувшись, кубарем покатилась вниз. И на этот раз ей несказанно повезло. Катясь по крыше с сумкой через плечо, она зацепилась за какую-то штуковину, изменившую траекторию ее падения, а потом мягко приземлилась в большой контейнер, набитый мусором, который не вывозили два выходных дня. Контейнер стоял во дворе с тыльной стороны здания.
— Эй! — услышала она голос человека, который, увидев открытое окно, все понял и тоже взобрался на крышу.
Насте некогда было приходить в себя. Ободранная, с разорванной штаниной, она поспешно вылезла из контейнера и, зная, что преследующий ее человек не заинтересован в том, чтобы светится, с криком «Помогите» побежала прочь. Преступник прыгнул с крыши, удачно приземлился в тот же контейнер и выбрался оттуда. Настя выбежала из подворотни и, осознавая, что без помощи ей не обойтись, повернула с криком за угол, где была входная дверь в гостиницу. Но в этот самый момент человек, в котором она узнала того, кто пас ее в баре, подставил ей ногу, и Прокофьева с треском ударилась о бетонное покрытие тротуара. Потом она почувствовала сильный удар по голове и в тот же миг потеряла сознание.
«Что это? Почему такой синий свет? — открыв глаза, подумала Настя. — Где я?»
Свет резал глаза до слез. В голове шумело, и было очень больно в груди. В нее словно вставили камень, который ее давил. Она не понимала, что делал здесь человек, который обращался к ней не по-русски, как и то, о чем же он ее спрашивает. Ей не хотелось ничего говорить. Язык не поворачивался. И Прокофьева снова закрыла глаза.
Ее привезли по «скорой». Кто-то из жильцов гостиницы услышал ее крик и позвонил охране. Заметив людей в униформе, преступник попытался скрыться. И благодаря этому Настя осталась жива. Он ее не добил. Преступника задержали, а Анну Ниогре, чье имя установили по документам, попытались допросить. Поэтому над ней сидел человек из полиции. В тот день, когда она на мгновение открыла глаза, это у него так и не получилось.
Придя в себя позже, она поведала, что приехала посмотреть Прагу, а напавшего на нее человека она не знает, мотивов его нападения на нее — тоже. Сказала также, что он прицепился к ней в баре и она от него сбежала, потому что он ей не понравился. Говорить про камень, который ей подменили, Настя не стала, понимая, что он может быть интересен не только преступникам, но и полиции. А дознания, как он у нее появился, Прокофьевой были не нужны.
«Если этот преступник — человек бывалый, то уйдет в несознанку и тоже им ничего не скажет про камень», — решила она, стойко придерживаясь версии несчастной туристки, которая ничего не знает. То, что она стала от него убегать через окно, тоже было логичным. Телефон в номере был отключен, а свой мобильный она якобы потеряла.
Сняв показания, полицейские уехали. Осталось разобраться с больницей. У Насти не было медицинской страховки, за больницу нужно было платить. И каждый день счетчик тикал. Поэтому, пораскинув мозгами, Прокофьева снова позвонила Василию из Эстонии, который, похоже, уже привык к роли ее ангела-хранителя. Василий, по ее просьбе, связался с другом из Брно, тем самым хохлом из Запорожья, выдавшим себя за белоруса, о котором он рассказывал Насте. Хохол обещал помочь. На следующий день после Настиного звонка Васе он приехал за ней в Прагу.
— Роман Мельничук, — представился он ей в больничной палате.
— Очень приятно. Василий о вас рассказывал. Спасибо, что приехали. Можно вас попросить пристроить меня куда-нибудь отлежаться, а то здесь из меня все деньги выкачают. Я вам заплачу за квартиру. У меня есть деньги, но тут дерут втридорога, — сказала она ему шепотом.
— Да нет проблем, — ответил Роман.
В тот же день, наняв такси, они переехали в Брно. Роман Мельничук, разойдясь со своей украинской женой, жившей в этом же городе, снимал теперь квартиру еще с двумя молодыми украинцами, которые, так же как и он, попросили убежище в Чехии, представившись белорусами. Теперешняя работа Романа заключалась в чистке чешской канализации, а его молодых земляков — в обворовывании чешских магазинов.
Юные «белорусы» Прокофьеву развеселили. За полчаса общения с ними она изучила технологию выноса товаров из супермаркетов.
— Вот смотри, — показал ей младший из них, двадцатилетний Женька, фамилия которого по чистой случайности была такой же, как у лидера культовой питерской группы «Затока» Даниила Петухова, — делается вот такая вот круглая труба, обертывается изнутри и снаружи фольгой и вставляется в рукав куртки. Затем приходишь в супермаркет, берешь бутылку с дорогим алкоголем, вставляешь в эту трубу и выносишь. На воротах — ни звука.
— А потом что? — спросила Настя.
— Потом продаем арабам, которые держат здесь бары. Им все равно дешевле получается, чем брать в магазине.
За воровство в европейских супермаркетах в случае поимки не сажали. И эти ребята, сбежавшие от наскучившей жизни дома, чувствовали себя здесь свободно в новом амплуа. К тому же в них было что-то живое, что вызывало у Насти, у которой тоже были кое-какие разногласия с законом, искреннюю симпатию.
Когда Прокофьева более-менее оклемалась, Женька Петухов пригласил ее в кафе-бар на улице Горького. По странному стечению обстоятельств это кафе называлось «У Штайнера». Это название напомнило Прокофьевой о прошлом. В Эстонии лежали в тайнике антиквариат и драгоценности Льва Штайнера, о которых она почти забыла.
«Может, это знак, — подумала Настя, — что пора о них вспомнить?»
— Почему это кафе так называется? — спросила она у Женьки.
— Тут жил раньше какой-то еврей с такой фамилией. Говорят, этот дом, где сейчас кафе, полностью принадлежал ему, — ответил Петухов.
— Ясно, — сказала Настя, — камень Штайнера, дом Штайнера, слишком много совпадений.
— Что? — переспросил Женя.
— Да так, ничего. Название интересное.
В этот момент хозяин заведения — черноволосый средних лет человек со смуглым лицом, поднося на подносе напитки, споткнулся, и на колени Насте пролилось вино, которое они заказали. Хозяин кивнул напарнице, и та тут же принесла салфетки.
— Ничего, ничего, — сказал он по-русски, — вам сейчас принесут новые напитки. При этом он посмотрел на Прокофьеву, подмигнул и добавил как бы между прочим:
— Папоротник цветет?!. Ха-ха.
— Что вы сказали? — переспросила она удивленно.
— Ничего, ничего. Привет Африке! Вот уже несут ваш заказ, — сказал он и отошел к барной стойке.
— Что он тебе сказал? Какой папоротник? Какая Африке? — спросил Женька.
— Так, ничего, — сказала задумчиво Настя. — Кто он такой?
— Хозяин этого заведения.
— Странно, — произнесла Настя.
И в названии кафе, и в замечании про цветение папоротника и вправду было нечто странное. И, действительно, какая Африка? Настя глянула в сторону стойки, но смуглолицего уже и след простыл. Ее не покидало ощущение, что этот человек все о ней знал.
— Что странного? — спросил Женька.
— Странный человек, — сказала Настя, обращаясь к собеседнику. — Ты его знаешь?
— Так, не очень. Что, понравилось, как он тебя окатил вином? — подколол ее Женька. — А ведь он нарочно.
— И ты это заметил? А почему?
— Не знаю. Может, ты ему понравилась.
— Сомневаюсь, что понравилась. Мне кажется, что он читал мои мысли, — ответила Настя. — И, может быть, не только сегодняшние.
— А такое разве бывает? — удивился симпатичный вор. — Ты шутишь.
— Я уже склонна думать, что в этой жизни все бывает, — заметила Прокофьева. — А как его зовут?
— Кажется, Петр.
— Гм-м… Петр с латинского переводится, как камень.
— Что-то ты совсем уже в дебри лезешь, — заметил Женька. — Да не обращай ты внимания, они здесь иногда такое выкидывают. Может, за 1968 год мстят. Услышал, что мы по-русски говорим, и…
— Не в том дело, — махнула Настя рукой.
Больше к этому разговору они не возвращались. Но, так или иначе, когда Прокофьевой пришло время менять место дислокации, она решила поехать не во Францию, а дальше на восток, в Эстонию.
Нужно было, наконец, забрать то, что она там зарыла, если кто-нибудь еще тайник не нашел. Настя позвонила Василию. Тот собирался в рейс, но заявил, что если она на недельку-полторы где-нибудь задержится, то они как раз встретятся на Сааремаа, когда он опять туда вернется.
— Ладно, — сказала Настя, — я пока навещу приятеля в Польше.
На следующий день она выехала из Брно в Краков, где без особого труда разыскала старого приятеля Сашку Варнаву.
— Вот это да, — удивился он, — сколько лет, сколько зим? Ты что здесь делаешь?
— Рождественские каникулы провожу, — пошутила Настя. — Проезжала мимо, решила зайти.
— У тебя деньги есть? — спросил приятель.
— Есть немного, — ответила Настя.
— Тогда я позвоню сестрам-доминиканкам, чтобы тебя пустили переночевать. Сам я сейчас не могу отсюда выходить. Устав не позволяет.
Сашка принадлежал к ордену кармелитов. Но, несмотря на то, что монастырь был открытый, выходить наружу мог далеко не всегда.
— Слушай, — сказал он, — я завтра еду в командировку в Освенцим, там тоже есть наш монастырь, хочешь, поехали со мной, посмотришь.
— Хочу, — ответила Настя.
— Тогда встречаемся завтра в семь утра здесь.
Он достал мобильный телефон и, переговорив с настоятельницей женского монастыря, отправил туда Настю. Ее действительно там радушно приняли. Выделили даже отдельную келью. И пригласили в столовую. Поскольку официальная трапеза уже закончилась, ей накладывала еду одна из сестер по имени Магда, девочка лет семнадцати. Они познакомились.
— Матушка-настоятельница спрашивала, хочешь ли ты пойти в наш монастырь? — спросила она.
— Не знаю, — соврала Настя, — я еще не решила.
— А сколько тебе лет?
— Двадцать семь.
— И ты не замужем?
— Нет, — Настя напрочь забыла про свой фиктивный брак, который она не брала в расчет.
— Тогда почему не хочешь пойти в монастырь? — снова спросила Магда.
— А ты почему сюда пошла? — спросила Настя.
— Потому что я не хотела замуж, смотреть за мужем и ему угождать. Лучше угождать Богу.
«Странная логика, — подумала Прокофьева, — интересно, как бы ты запела, если бы я сказала, что орден доминиканцев первым поддержал инквизицию и сжигал людей на костре. И кто тогда Бог, позволивший все это?»
Вместо этого она спросила:
— А что вы здесь делаете?
— Читаем молитвы, готовим еду, убираем. Иногда принимаем гостей, как тебя сейчас.
«Финансирование, судя по всему, у них неплохое. Да и кормят, как в ресторане, — подумала Настя, работая ложкой, — почему не жить, как у Бога за пазухой? Только напомни я про инквизиторские костры, вылетела бы отсюда, наверное, со свистом. А ведь это исторические факты. Эх, Сашка, Сашка, куда же тебя занесло».
По национальности Сашка был русским с некоторой примесью польской крови. Его бабка когда-то выехала из Польши и смогла внушить внуку любовь к исторической родине. Они познакомились с Настей на питерском радио, когда оба там крутились в качестве внештатных корреспондентов. Только у Сашки не было никакого специального образования. Одно время он у Насти даже жил. Прокофьева его воспринимала как младшего брата. Потом Сашка куда-то исчез. Как оказалось, сбежал на эту самую историческую родину бабки. И завис в Варшаве, работая то танцором на ночной дискотеке, то официантом в баре. А в свободное время прислуживал в костеле.
— Ночью дискотека, а днем — костел, картинка что надо, просто клиповая, — смеялась Настя, читая его письма из Польши. Однажды Сашка сообщил Насте, что он собирается уйти в монастырь. И эту идею реализовал.
В Освенциме, пока брат Александр выполнял поручения братства, Настя осмотрела музей на человеческих костях. Концлагерь, эта жуткая фабрика смерти, расположенная на нескольких десятках гектаров земли, ее, конечно, поразил.
— Вот они, результаты погони за иллюзией, — подумала Прокофьева, вспомнив, что читала про Гитлера, который также мечтал завладеть чашей Грааля и копьем Лонгина, чтобы, опираясь на их мистическую силу, захватить власть над миром. И ей снова пришла в голову мысль о том, что история движется по кругу и тот, кто завладеет камнем, который украл у нее пражский ювелир, обречет себя на несчастья или, того хуже, насильственную смерть.
«Жаль, что я его не выбросила в море или не разбила на части, — думала она, глядя на поделки из человеческих волос и кожи и куски серого мыла, изготовленного из человеческого жира. — Вот оно наследие Грааля».
Вечером Сашка представил ее распорядительнице закрытого монастыря кармелитов в Освенциме, при котором так же, как и в Кракове у доминиканок, была гостиница для приезжих. Молодая женщина в монашеском облачении говорила с Настей из-за закрытой решетки.
— Почему вы за решеткой? — спросила удивленная Настя.
— Мы считаем, что это вы за решеткой, — ответила монахиня.
«Ничего себе заявочки», — подумала Прокофьева. Ведь, действительно, с обратной стороны монашка видела за решеткой ее, Настю, сидящую напротив.
— Вы считаете, что весь мир — тюрьма? — уточнила она.
— Да, — односложно ответила женщина в монашеском облачении.
Возвращаться следующим утром с Сашкой в Краков Настя не захотела, а поехала в Варшаву, чтобы сесть на поезд, следующий в Литву. Задерживаться в Литве она не стала, а сразу отправилась в Латвию.
Рига встретила жутким февральским морозом. Настя остановилась в гостинице, и, передохнув день, отправилась дальше, пользуясь местными рейсовыми автобусами. Она смогла добраться до Сааремаа за два дня, останавливаясь на ночлег в Пярну.
Вася еще был в рейсе. Настя вышла на берег озера Каали и растерялась. Все было покрыто снегом. Она не узнавала тех мест. Наконец ей удалось найти те самые большие валуны, которые служили ориентиром. Она подошла к ним, попыталась вывернуть заветный камень, под которым лежало штайнеровское барахло.
— Вот, блин, незадача. Вмерз в землю. Ну и что будешь делать? — поинтересовалась у самой себя Настя Прокофьева. Ледяные чертоги Эстонии надежно скрывали штайнеровские сокровища.
— Дуракам закон не писан, — вздохнула она. — Это равносильно тому, как в феврале отправиться мыть золотишко на Урал. Только такая дура, как я, на это способна. Ладно, без Васи тут не обойтись. Придется подождать, пока он приедет, и все ему рассказать.
Но ждать Василия не пришлось. Настя забрела в соседнее село и увидела там, как крестьяне смолят забитую свинью с помощью паяльной лампы. Она подошла ближе и попросила продать ей «эту штуковину» вдвое дороже, чем она стоит. Закончив работу, крестьяне, действительно, продали ей лампу и угостили водкой. На морозе это было кстати.
Осоловелая Прокофьева с паяльной лампой в руках в сумерках вечернего эстонского леса топала как сумасшедший горный гном, отогревая замершую землю вокруг камня, чтобы затем вывернуть его и вытащить пакеты с драгоценными камнями и прочим штайнеровским добром. Загрузив добытые сокровища в купленный в Риге туристический рюкзак, Прокофьева сунула лампу в обнажившуюся дыру, вернула валун на место, слегка присыпала его снегом и отправилась ночевать в гостиницу в Курессааре. Василия не было еще пару дней. Затем они встретились, и перед Настей снова стала дилемма: рассказать ему про драгоценности Штайнера или промолчать.
И Прокофьева снова выбрала второе. Василию она рассказала обо всем или почти обо всем, что с ней приключилось в Европе за эти полгода. И только намекнула:
— А что бы ты сделал, если бы нашел сокровище?
— Сдал бы государству, — не задумываясь, ответил он.
— А почему?
— Мороки было бы меньше. Получил свой процент — и отдыхай где-нибудь на юге.
— Ясно, — кивнула Настя.
Вернувшись во Францию, она нашла недалеко от Ренн-ле-Шато подходящее местечко в Пиренеях и, выдав побрякушки Штайнера за найденные в пещере сокровища тамплиеров, сдала их государству.
— Они крали, грабили и убивали, громоздя в закромах камешки и безделушки, — сказала Настя себе, имея в виду тамплиеров, — и эта сволочь Штайнер — тоже. Вот и вся историческая справедливость — выдать краденое и награбленное за сокровища, которых никогда не было.
Пять месяцев спустя жарким июльским днем бывший лейтенант Алексей Осипов, шагая рядом со своей молодой женой, вышел из отеля на берег Лазурного побережья в Ницце. Туристическую путевку во Францию он купил по горящему туру в агентстве «Ветер перемен», в которое зашел вечером перед тем, как вернуться домой с работы. После того, как его ранил Штайнер и доставила Настя Прокофьева в больницу города Волосово Ленинградской области, прошло чуть менее года. Через месяц после того, как Алексей выписался из больницы, он случайно встретил на улице своего бывшего одноклассника Виктора Корбута.
Со времени окончания школы в Пушкине, где раньше жила семья Осипова, они не встречались. Виктор, как и Алексей, окончил военное училище и служил на Дальнем Востоке. Вернувшись на родину в Питер, он организовал крупный бизнес по торговле компьютерным оборудованием по всему северо-западному региону и сильно поднялся в материальном плане. У него были два больших офиса в Санкт-Петербурге и еще несколько — на периферии.
Как раз в это время у Виктора уволился начальник службы безопасности, и Корбут, узнав, чем занимался Алексей в последнее время, предложил ему поработать у него в фирме «Лазурит», заняв эту не пыльную должность. Осипов, не долго думая, согласился и пока ни разу об этом не пожалел. Зарплата в «Лазурите» не шла ни в какое сравнение с той, что была в милиции. К тому же последняя стычка с бандитами, в которой была замешана Настя Прокофьева и в которой он откровенно стал на ее сторону, порядком подкосила его веру в праведность милиции. Она, с точки зрения Осипова, в сущности лишь прибирала за той мразью, которая вольготно бесчинствовала в городе.
Еще несколько месяцев спустя после увольнения с прежнего места работы он женился на той самой девушке, с которой познакомился на автозаправке во время погони за машиной Андрея Басалыги по кличке Полкан. Наташа приняла его ухаживания и через месяц после того, как Алексей выписался из больницы, они стали жить вместе. А две недели назад расписались. Поездка на Лазурный берег во Францию была предпринята как свадебное путешествие молодоженов. Ради такого хорошего дела его без проблем отпустили с нового места работы. Осипов чувствовал себя прекрасно и, наверное, был счастлив. Он уже успел забыть и будни в милиции, и майора Якименко, который все-таки добился выхода на досрочную пенсию. Ушло в далекие отсеки памяти и все, что было связано с его последним серьезным делом, в котором засветилась странная девушка по имени Настя. У Алексея Осипова теперь была другая жизнь.
— Леша, купи, пожалуйста, воды, — попросила Наташа, расположившись на пляже, — и чего-нибудь полистать.
Погода стояла по-летнему жаркая, и страшно хотелось пить. Оставив жену тешиться на солнышке, Осипов направился к киоску с водой и мороженым. Рядом с ним продавали свежую прессу, в том числе и глянцевые журналы. Для Наташи он купил модный журнал «Vogue», а для себя «Focus», единственный французский еженедельник, в котором печатались статьи не только на французском, но и на английском языке, который Алексей немного знал. Он купил также бутылку воды без газа, расплатился и вернулся к жене.
Наташа как раз перевернулась с живота на спину, когда Алексей нагнулся над ней и, шутя обрызгал водой. Она взвизгнула и рассмеялась.
— Пойдем, искупаемся, — потянул он ее за руку к морю. Молодожены долго барахтались в морской воде, затем Наташа вновь легла загорать, а Осипов, нацепив солнцезащитные очки, развернул «Focus». Его взгляд остановился между восьмой и девятой страницами. Этот разворот занимал фоторепортаж из Африки. А в начале материала, в левом верхнем углу, красовалась маленькая фотография автора. Алексей Осипов не поверил своим глазам. Он снял темные очки и внимательно присмотрелся.
— Не может быть! Вот тебе и привет из прошлого. Неужели Настя?
Под фотографией красовалась подпись Анна Купала-Ниогре.
— Так вот как тебя теперь зовут, — пробормотал Осипов. — Ну и дела. Вот, значит, куда тебя занесло.
— Леша, что ты там шепчешь? — спросила Наташа.
— Да так, фотки тут забавные, — нашелся Алексей.
— Дашь мне потом посмотреть, — сказала сонно жена.
— Хорошо, — ответил Алексей. Он улыбался, пытаясь вникнуть в суть репортажа. — Что-то про Африку, Того, добыча фосфатов, нарушение экологии, — выхватывал он более менее понятные слова. Второй разворот был посвящен Сенегалу, Нигерии и Берегу Слоновой кости.
«Однако, молодец какой, — подумал Осипов. Ему было приятно осознавать, что и у Насти, которой отчасти он был обязан своим спасением, тоже все было хорошо. — Печатается в международном журнале. Неплохо».
И только Настя знала, каким трудом и потом досталась ей эта публикация. Ей хотелось привлечь всеобщее внимание к проблеме жителей африканских земель, где из-за безмозглого выкачивания ресурсов европейцами беспощадно истреблялась природа и нарушалась экология, а люди болели.
Дело в том, что полученное вознаграждение за обнаружение и возврат французскому государству сокровища, которого не было, — а это тоже была не маленькая сумма. Настя и ее прежде фиктивный, а ныне уже и подлинный муж и компаньон Пьер Ниогре пустили на осуществление совместного путешествия по Африке. Они купили микроавтобус и отправились бороздить на нем просторы Африканского материка, останавливаясь тут и там, фотографируя и снимая на видеокамеру.
В июле они планировали попасть на международный художественный фестиваль в марокканском городе Азила. И все бы было хорошо, если бы Настя не подхватила где-то желтую лихорадку. Как раз в Марокко ее скрутило. Первые симптомы появились на выезде из Алжира, который они тоже посетили вместе с Пьером. С носа и десен капала кровь. Настя сначала не придала этому значения, но в Касабланке, где они планировали остановиться у родственников одной из подруг Пьера, той самой Сары Шантелаузе, которая продала ей дом, Анна Ниогре окончательно вышла из строя. Ее знобило, и нужно было срочно ложиться в больницу.
Благодаря связям занимавших когда-то влиятельные посты в посольствах Бельгии и Испании в Марокко дедушки и бабушки Сары Настю положили в марокканскую больницу. От нее ни на минуту не отходил Пьер, хотя это и было опасно. Можно было заразиться. А исход болезни мог быть летальным. Всю надежду врачи возлагали на крепость молодого организма, теоретически способного справиться с болезнью, для чего требовалось только время.
Как раз в тот момент, когда Алексей Осипов просматривал «Focus» с репортажем Анны Купалы-Ниогре, сама она лежала на больничной койке в Касабланке. Ее рука была в руке ее любимого мужа и верного друга Пьера, Перышка, как она в шутку его называла, а из глаз лились слезы.
— Так хочется жить, — тоскливо сказала она, глядя на Пьера и мимо него, в окно, за которым на горизонте садилось большое оранжевое солнце, а на фоне заката брел одинокий верблюд. Он был похож на кораблик, плывущий по волнистым пескам пустыни.
— Белый корабль пустыни, — подумала Настя, удивившись точности банальной и, казалось бы, затрепанной ассоциации. Только верблюд был не белый.
На глаза навернулись слезы, а губы тихо прошептали те самые строчки, которые она когда-то записала в блокнот, проснувшись среди ночи в Петербурге. Блокнот остался у майора Якименко, но стишок, с которого, наверное, и начинались все эти ее приключения, она помнила наизусть:
— Если выживу, рванем вместе с Пьером в Россию через монгольскую границу, — решила Анна Ниогре и закрыла глаза.