© И. П. Стреблова, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство Иностранка®

На знаменитом холме Монмартр в центре Парижа, где на площади Тертр вокруг уличных художников, выставляющих свои сомнительного достоинства творения, толпятся туристы, где весной по оживленным улочкам гуляют, взявшись за руки, влюбленные, а устав, присаживаются на ступеньках базилики Сакре-Кёр отдохнуть и полюбоваться раскинувшимся перед ними городом, пока он, розовея в последних лучах заката, не погрузится в ночную тьму, – так вот, на этом холме есть еще и свое кладбище. Это кладбище очень старинное, с многочисленными дорожками и широкими тенистыми аллеями, укрытыми развесистыми кленами и липами, и у каждой дорожки, как у настоящих городских улиц, имеется свое название и нумерация. В этом маленьком городке очень тихо. Среди тех, кто здесь похоронен, есть и знаменитости, а есть и совсем неизвестные. Есть могилы с великолепными надгробиями и статуями ангелов, облаченных в длинные каменные одеяния, они стоят, простирая руки и устремив взор к небесам.

На кладбище входит темноволосый мужчина. Он ведет за ручку маленького мальчика и останавливается у ничем не знаменитой могилы. Тот, кто в ней похоронен, ничем не прославился. Это не писатель, не музыкант или художник. И даже не дама с камелиями. Просто человек, которого очень любили.

Однако ангел на бронзовой плите, помещенной на мраморный постамент, – один из самых красивых на кладбище. Женская фигурка, обернувшаяся назад с серьезным, может быть, даже философским выражением на лице; длинные волосы взвились, точно подхваченные дующим в спину ветром. Мужчина неподвижно стоит перед ангелом, в то время как дитя резво бегает среди могил, пустившись вдогонку за парой ярких крылышек.

– Смотри, папа! – крикнул ребенок. – Бабочка! Ну до чего же красивая, правда?

Мужчина едва заметно кивает. Красоты для него больше не существует на свете, а в чудеса он давным-давно перестал верить. Откуда же ему догадаться, что вот здесь – именно здесь – произойдет нечто такое, что поневоле поверишь в чудо. В настоящий момент он еще считает себя самым несчастным человеком на свете.

На кладбище Монмартра он познакомился со своей женой. Пять лет назад, у могилы Генриха Гейне. Был светлый майский день, и он был началом истории, которая недавно безвозвратно закончилась.

Мужчина бросил последний взгляд на родные черты бронзового ангела. Он тайно пишет письма. Но скоро произойдет то, что окажется для него таким же нежданным, каким часто бывает счастье или любовь. А между тем счастье и любовь всегда рядом и никуда не исчезли. Ему, писателю, следовало бы это знать.

Мужчину зовут Жюльен Азуле.

И Жюльен Азуле – это я сам.

Только я сел за стол, чтобы наконец-то выполнить данное обещание и написать письмо Элен, как вдруг в дверь позвонили. Я решил не отзываться, неторопливо отвинтил колпачок вечной ручки и положил перед собой лист белой бумаги. Написал: «Дорогая Элен» – и с каким-то чувством беспомощности застыл над строчкой из двух слов, которые смотрели на меня так же потерянно, как я ощущал себя все последние недели и месяцы.

Что прикажете написать человеку, которого ты любил больше всех на свете и которого по воле рока больше нет? Еще тогда у меня было предчувствие, что я совершаю безумный поступок, давая ей это обещание. Но Элен настояла. А если уж моя жена что-то взяла себе в голову, ее было не переспорить. В конце концов, она всегда умела настоять на своем. Элен была таким волевым человеком. Только в споре со смертью ей пришлось уступить. У смерти воля оказалась еще сильнее.

Звонок повторился. Но я уже унесся в мыслях далеко отсюда.

Я горько усмехнулся. Передо мной, как наяву, возникло ее осунувшееся лицо с зелеными глазами, которые день ото дня становились как будто все больше и больше.

– Я хочу, чтобы ты после моей смерти написал мне тридцать три письма, – сказала она, устремив на меня настойчивый взгляд. – По одному письму за каждый прожитый мною год. Обещай мне это, Жюльен!

– И для чего это, по-твоему, нужно? – возразил я. – Тебя это все равно не оживит.

В то время я не помнил себя от страха и горя. Я день и ночь сидел у кровати Элен, сжимал ее руку в своей, не в силах представить свою жизнь без нее.

– Зачем мне писать письма, зная, что никогда не дождусь ответа? Это же не имеет никакого смысла, – повторял я тихо.

Она сделала вид, что не слышит моего возражения:

– Просто пиши мне. Пиши, что делается в мире без меня. Пиши о себе и об Артюре. – Она улыбнулась, и у меня к глазам подступили слезы. – В этом будет смысл, поверь мне. И я уверена, что в конце концов ты получишь ответ. А я, где бы там ни оказалась, прочту твои письма и уж как-нибудь буду за вами приглядывать.

Я помотал головой и произнес сквозь рыдания:

– Я не смогу, Элен, меня просто на это не хватит!

Сказав так, я, конечно, имел в виду не только эти тридцать три письма, а все вместе. Как я буду жить без нее! Без Элен!

Она ласково взглянула на меня, и жалость, которую я увидел в ее глазах, чуть не разорвала мне сердце.

– Бедный мой муженек, – сказала она, ободряюще пожимая мне руку, и я почувствовал, какого усилия ей стоило это движение. – Крепись, тебе придется быть сильным. Теперь на тебя ляжет вся забота об Артюре. Ты так ему нужен. – А затем повторила то, что уже не раз говорила с тех пор, как на нас обрушился грозный диагноз (вероятно, в отличие от меня, эти мысли ее успокаивали):

– Мы ведь все когда-нибудь умрем, Жюльен. Это совершенно нормально, так уж все устроено на свете. Что поделаешь, если мой черед наступил несколько раньше. Если честно сказать, меня это не особенно радует, но так уж случилось. – Она бессильно пожала плечами. – А сейчас поцелуй меня!

Я отвел с ее лба медно-рыжую прядь и нежно поцеловал в губы. В последние месяцы своей жизни, неожиданно оказавшейся такой короткой, она сделалась такой хрупкой, что, бережно обнимая ее, я испытывал страх, как бы чего не повредить, хотя на самом деле все в ней уже было разрушено, и только ее дух оставался несломленным – духом она была сильнее меня.

– Обещай мне это, – повторила она, и я увидел, как что-то блеснуло в ее глазах. – Держу пари, что, когда ты напишешь последнее письмо, твоя жизнь уже повернется к лучшему.

– Боюсь, ты проиграешь это пари.

– А я верю, что нет, не проиграю. – По ее лицу пробежала вещая улыбка, веки затрепетали. – И тогда ты принесешь мне огромный букет роз – самый большой из всех, какие найдутся на кладбище – чтоб ему пусто было!

Такой вот была Элен. Даже в самые ужасные минуты она была способна заставить меня улыбнуться. Одновременно плача и смеясь, я взял ее протянутую исхудалую руку и дал слово исполнить просьбу.

Слово писателя. В конце концов, она же не говорила, когда именно я должен написать ей эти письма. И вот наступил октябрь, его сменил ноябрь, а там и декабрь. Грустные месяцы проходили один за другим, сменялись времена года, а для меня все они были одинаковыми. Солнце скатилось с небосвода, и я остался жить в кромешно-черной яме, где исчезли все слова. Наступил март, а я все еще не написал ни одного письма. Ни единого.

Не то чтобы я не пытался. Я хотел исполнить обещание, последнюю волю Элен. Корзина для бумаг у меня была доверху набита скомканными листами с незаконченными предложениями. Например, такими:

Но ничего, кроме этого бессвязного лепета, я так и не сумел изложить на бумаге. Я сидел настолько подавленный навалившимся на меня горем, что не находил нужных слов. За все это время я вообще ничего не написал – для писателя в этом нет ничего хорошего, – не по этой ли причине входной звонок заливается как на пожар?

Вздохнув, я снова положил ручку на стол, встал и подошел к окну. Внизу, на улице Жакоб, стоял элегантный, невысокого роста мужчина в темно-синем дождевике, явно решивший не отнимать пальца от кнопки и звонить до победного. Этого я давно опасался.

Мужчина задрал голову к сырым весенним небесам, по которым неслись подгоняемые ветром облака. Я отпрянул от окна.

Это был Жан-Пьер Фавр, мой издатель.

Весенний вид неба вчера меня обманул. Наутро, когда я вышел из метро на станции «Аббес», внезапно обрушился ливень, и всех, кто там фотографировался перед оформленной в стиле бель-эпок[7] вывеской «Métropolitan», буквально смело оттуда, как пестрое конфетти. С визгом и хохотом все кинулись спасаться и укрылись в одном из близлежащих кафе, где к этому времени собралось уже довольно много посетителей.

Я тоже спрятался от дождя в каком-то подъезде и, когда ливень утих, направился к Cimetière de Montmartre[8]. Моя рука непроизвольно прикоснулась к груди: я проверил, что письмо, спрятанное во внутреннем кармане кожаной куртки, по-прежнему там, на месте.

Как ни странно, я чувствовал себя сегодня бодрее обычного. Мне было приятно сознавать, что обещанное Элен письмо наконец-то написано, хотя, казалось бы, это ничего не меняло. Неужели письмо к ней вызвало какой-то катарсический эффект? Во всяком случае, в эту ночь я не просыпался в четыре часа утра, как это часто случалось в последние месяцы. Я даже возненавидел предрассветные часы за то, что мысли, как злые духи, теснили мне грудь, а тьма разъедала душу.

– Что ты сегодня будешь делать, папа? – спросил за завтраком Артюр, с интересом подняв на меня глаза и оторвавшись от булочки и чашки с горячим шоколадом, которую держал обеими руками. Раньше он об этом никогда не спрашивал. Может быть, дети действительно наделены особым чутьем на происходящее, как утверждает моя матушка.

Взглянув на его измазанный в какао ротик, я улыбнулся.

– Я пойду сегодня к maman, – сказал я.

– О! Возьмешь меня с собой?

– Нет, не сегодня, Артюр. Тебе же надо идти в детский сад.

– Ну пожалуйста!

– Нет, родной мой, в следующий раз.

Сегодня я иду с особой миссией, и ничто не должно мне помешать.

– Ой, парень, парень, на кого ты похож! Прямо совсем доходяга! Ты хоть иногда вспоминаешь поесть или держишься на одних сигаретах?

Я покачал головой:

– За что я люблю тебя, Александр, так это за то, что ты всегда умеешь поднять человеку настроение!

Я украдкой бросил взгляд в венецианское зеркало, висевшее слева от входа в лавку. Вид у меня действительно был довольно-таки запущенный: густые волнистые волосы давно требовалось подстричь, под глазами – темные круги.

– А ведь еще с утра мне казалось, что этот день выдался более или менее ничего, – вздохнул я, пригладив волосы.

В последнее время я привык делить дни на хорошие, более или менее ничего и совсем паршивые. Причем хороших практически не выпадало.

– Да что ты? Вот уж ни за что не подумал бы.

Александр держал в руках кольцо-печатку из красного золота; посмотрев его на свет, он удовлетворенно кивнул, уложил его в темно-синий бархатный мешочек и только тогда обратил на меня строгий взгляд:

– Скажи, пожалуйста, ты когда-нибудь надеваешь что-то другое или так и ходишь все время в этом сером свитере?

– Чем тебе не нравится мой свитер? Это же кашемир!

– Да. Но ты что – дал зарок носить его не снимая? Буду, дескать, ходить в этом свитере до самого Страшного суда? – Он усмехнулся, высоко подняв брови. – Я давно не вижу на тебе ничего другого.

– Чушь собачья! Ты же не видишь меня каждый день.

Я зашел к Александру в его лавку на улице Гренель. Едва очутившись здесь, я сразу почувствовал, что на душе стало лучше – как всегда, когда я встречал Александра. Дело в том, что Александр был единственным человеком в моем окружении, который вел себя со мной нормально. Он не делал скидки на мои «обстоятельства», и хоть его бесчувственность и раздражала меня иногда, но я прекрасно понимал, что эта грубоватость наигранная.

Из всех, кого я знаю, Александр Бонди обладает самой большой эмпатией. В душе он художник, полный безумных идей, и большой мастер своего дела. Александр – мой друг и, если понадобится, ничего для меня не пожалеет. Раньше мы с ним каждую зиму отправлялись кататься на лыжах в Вербье или Валь-дʼИзер и веселились вдвоем напропалую. Мы выдавали себя за братьев, уродившихся непохожими: он – черноволосый с карими глазами, я – русый с голубыми, и называли друг друга Жюль и Джим[10]. Я, разумеется, был Жюль, а он – Джим. Только, в отличие от героев фильма, мы, к счастью, не влюблялись в одну и ту же девушку. На мое тридцатилетие Александр подарил мне часы, на задней крышке которых было выгравировано «Жюль». Гравировку он выполнил собственноручно.

Александр – ювелир, один из самых креативных и дорогих в Париже. Его небольшой магазинчик называется «L’espace des rêveurs» – «Мир мечтателей», и, по-моему, ни одна женщина не может оставаться равнодушной к его изысканным изделиям ручной работы, украшенным то мелкими драгоценными камнями, переливающимися нежными весенними красками, то крупными блестящими черными жемчужинами южных морей – довольно редкими, судя по цене. Круглые или прямоугольные подвески матового чеканного золота или серебра с выгравированными на них цитатами из Рильке или Превера; мерцающие остроконечные сердечки из розового кварца, агата или аквамарина, вставленные в золотую крестовидную оправу, а в центре украшенные рубином величиной с булавочную головку, – такой любви к деталям, как у Александра, я больше не встречал. Раз в квартал он перекрашивает стены своей лавки в новый цвет – то темно-серый, то зеленый, как липовый лист, то в цвет бычьей крови; а по стенам у него развешаны молочно-белые керамические плитки ручной работы, на которых черной краской написаны одно-два слова: например, «Цветочная пыльца», или «Chagrin dʼAmour» («Любовная тоска»), или «Королевство», или «Toi et moi» («Ты и я»).

Человек, придумывающий и создающий своими руками такие чарующие вещи, непременно должен обладать тонкой интуицией, и, я думаю, Александр, как никто другой, понимал, что творилось в моей душе в эти дни, но он терпеть не мог банальностей и потому не приставал ко мне с ходячими фразами, вроде того что «время все залечит» и «все пройдет».

В том-то и беда, что ничего не проходило. Никакие утешения на меня не действовали. По крайней мере, пока. А уж если когда-нибудь этому все-таки суждено случиться, то я, наверное, и сам почувствую без чужой подсказки.

– Я только что с кладбища, – сказал я.

– Прекрасно. Значит, проголодался. На свежем воздухе всегда появляется аппетит.

Он бережно спрятал бархатный мешочек в расположенный у дальней стены сейф, закрыл тяжелую дверцу и набрал кодовую комбинацию.

Я кивнул и, к собственному удивлению, почувствовал, что и впрямь проголодался. Круассана, который я рассеянно съел за утренним кофе, хватило ненадолго.

– Сейчас я тут быстренько кое-что приберу, и пойдем. Габриэль будет здесь с минуты на минуту.

Он скрылся в дальнем помещении, и я услышал, как он там гремит инструментами. В отличие от меня, Александр – большой аккуратист. У него все вещи находятся на своих местах. Беспорядок причиняет ему прямо-таки физическую боль. Я отошел к входной двери. Закурил сигарету и стал смотреть, когда появится Габриэль.

Габриэль – стройное бледное создание с собранными в узел волосами. Она всегда одета в черно-белые свободные платья. Тайная повелительница «Мира мечтателей» («L’espace des rêveurs»), Габриэль от руки выписывала темно-синими чернилами чеки на листах кремовой бумаги ручного изготовления. Она с неподражаемым шармом носила и продавала, не будучи продавщицей, создаваемые Александром украшения. Она была его музой и, подозреваю, тайной властительницей его сердца. Я не знал в точности об их отношениях, но, судя по всему, они замечательно подходили друг другу: оба не от мира сего и оба наделены обостренным чувством стиля.

Видя, что Габриэль не торопится приходить, я затоптал сигарету, вернулся в магазин и начал разглядывать украшения, выставленные в освещенных витринах на фоне небесно-голубых стен. Одно кольцо особенно привлекло мое внимание. Его массивный ободок состоял из многократно переплетенных между собой тончайших золотых нитей. Такое украшение было достойно средневековой королевы. Ничего подобного я еще не видел. Очевидно, это была новая модель.

– Ну что? Нравится тебе мое плетеное колечко? – с гордостью спросил Александр, поправляя черные очки. – Мое новейшее произведение. По желанию можно, конечно, получить вариант, украшенный вделанными бриллиантами и рубинами.

– Настоящий шедевр! – выразил я свое восхищение. – Как будто соткано прекрасной дочерью мельника из сказки. – И со вздохом добавил: – Жаль, что мне уже некому дарить такие вещи.

– Действительно жаль, – согласился он, не церемонясь. – Зато сбережешь кучу денег, так как эту безделушку не получишь за бесценок, как золото прекрасной мельничихи.

– Очень утешительная мысль!

– А что я тебе говорю! Давай пойдем поедим! Мне уже надоело ждать.

Мои родители были счастливы в браке. Моя мама была, наверное, самой красивой девушкой в спокойном местечке План-дʼОргон на юге Франции. Она выросла в сельской гостинице в окружении кур, лугов и постояльцев, которые проводили там отпуск или путешествовали, чтобы полюбоваться деревнями и городками Прованса, окруженными лавандовыми полями Ле-Бо-де-Прованс и его величественным замком, живописной деревенькой Руссийон, освещенной закатным солнцем среди охристых и рыжих скал, Арлем, с его знаменитой ареной и оживленными еженедельными базарами, где продаются зеленые артишоки, черные маслины и рулоны тканей всех цветов, или посмотреть Фонтен-де-Воклюз, где можно прогуляться по берегу прозрачной бирюзовой горной реки.

Если бы мой отец не остановился однажды в этой гостинице и не влюбился бы без памяти, заглянув в прекрасные глаза девушки в светлом платье с цветочками, которая, словно светлое видение, проворно порхала по залу, подавая гостям кофе, круассаны, соленое масло, козий сыр, порции сельского паштета и лавандовый мед, та, наверное, прожила бы там всю жизнь и со временем стала бы хозяйкой гостиницы, сменив на этом посту своих родителей. А так Клеманс уехала в Париж с Филиппом Азуле – молодым начинающим дипломатом. Он был старше Клеманс на пятнадцать лет, с ним она в первые годы много попутешествовала по свету, пока Филипп не получил должность в Министерстве иностранных дел на набережной Орсе. Тогда они поселились на улице Варен, где у них вскоре родился мальчик – то есть я. В то время моей матушке было уже тридцать четыре, поэтому я оказался единственным ребенком, о котором родители так мечтали.

Несмотря на годы, проведенные в большом городе, матушка сохранила здоровый аппетит. Она – завзятая и умелая стряпуха. Любовь к природе также осталась в ней навсегда, и, хотя в Париже не встретишь лавандовых полей и лугового разнотравья с дикими маками и маргаритками, она любит гулять в саду Тюильри и Булонском лесу, потому что ее тянет туда, «где много зелени». Это ей успокаивает душу, говорила она мне.

Раньше она по выходным часто выезжала за город навестить свою старшую сестру Кароль – женщину добрую, но заядлую спорщицу. Однако с тех пор, как у той заболел муж и, чтобы быть поближе к врачам, им пришлось переехать в город, сестры постоянно ссорились. Во-первых, из-за того, что выживший из ума Поль явно все путал и принимал мою матушку за свою жену, а ревнивой Кароль это давало повод для самых фантастических умозаключений, а во-вторых, из-за того, что старшая сестра завидовала младшей: будто бы той все в жизни давалось легко и даже после смерти моего отца она осталась хорошо обеспеченной. Особенно наш дом в Нормандии был ей как бельмо в глазу.

Несколько лет назад мой отец умер от запущенного воспаления легких. Он так ослабел за время болезни, что не мог даже подняться с кровати. Матери он оставил в наследство квартиру на улице Варен и этот загородный домик в Онфлёре, где мы всегда проводили отпуск.

Это было время, когда лето длилось бесконечно, – по крайней мере, так мне казалось тогда. Оно пахло пиниями и розмарином, и я любил этот особенный запах. Я ощущал его, когда, продираясь сквозь заросли колючих кустов и приземистых деревьев, сбегал по откосу на пляж, под треск сухих веток, которые попадались под ногами.

Это был запах моего детства, такого же легкого и светлого, как те безвозвратные летние дни. Серебристый блеск Атлантического океана, рыбный суп вечером в гавани, возвращение домой по проселочным дорогам на машине, за рулем которой сидел папа, их негромкие разговоры с мамой, пока я дремал на заднем сиденье нашего старенького «рено», прислонившись головой к стеклу и ощущая абсолютную защищенность.

Я как сейчас помню поздние завтраки на тенистой террасе с обветшалыми балками, оплетенными глицинией, мама – босая, в белой батистовой рубашке, на которую наброшена шаль. Папа – всегда прилично одетый, в голубой рубашке в полоску, летних брюках, на ногах – мягкие замшевые туфли. Думаю, ему и в голову никогда не пришло бы шлепать по городку в сандалиях и коротких штанах – этой уже привычной униформе туристов, которую сейчас видишь на каждом шагу; в его глазах такая одежда выглядела слишком неэлегантно. Он также никогда не завтракал в кровати. Даже когда его жена Клеманс подавала ему чашку кофе со сливками в постель, поскольку сама обожала выпить первую утреннюю чашечку кофе, сидя в кровати.

Можно сказать, что мои родители во многих отношениях были очень разными людьми. Но при этом они очень любили друг друга. Секрет их брака в значительной степени заключался в исключительной терпимости, чувстве юмора и душевной широте. Будь моя воля, я пожелал бы для них, чтобы они, как Филемон и Бавкида[18], дожили до глубокой старости и покинули этот мир вместе, превратившись в два дерева, неразлучно сплетенные корнями. К сожалению, жизнь не всегда соответствует нашим желаниям.

В тот день, когда мой отец уже не мог встать, чтобы сесть за стол одетым, он умер. Он был человек благородного воспитания.

В этот день я познакомился с Софи.

Был четверг перед Пасхой. Артюра рано отпустили из детского сада, и он во что бы то ни стало захотел пойти со мной на кладбище, потому что завтра они с mamie уезжали на море.

В обеденное время мы еще перекусили и собрали его детскую дорожную сумку, поэтому на кладбище приехали только в четыре часа. Артюр гордо нес в руке розу, только что купленную вместе с пасхальным букетом в цветочном магазинчике на площади Аббес.

Артюр волновался, радуясь предстоящей поездке, и что-то потихоньку напевал, тогда как мне по мере приближения к могиле Элен делалось все тяжелее на душе, и я совсем впал в уныние.

Под дуновением легкого ветерка шелестела листва старого каштана, а на дорожке играли солнечные зайчики. Артюр положил на могилу свою розу, я принялся наводить порядок и отправил его отнести горшок с увядшими маргаритками на компостную кучу, где в ящике из досок уже догнивали другие завядшие цветы и букеты.

Судя по всему, Элен не могла пожаловаться на недостаток посетителей. Приходя к ней, я каждый раз находил на могиле свежие цветы.

Когда Артюр умчался, я быстро достал из кармана конверт, открыл тайничок и положил письмо вместе с другими. Этот конверт я тоже надписал: «Для Элен», а рядом поставил жирную тройку, окруженную виньеткой, – номер письма. Нельзя сказать, чтобы писем набралось много, и, хотя их писание, к моему удивлению, приносило некоторое утешение, я был еще очень далек от того позитивного поворота, к которому это должно было привести, по словам Элен. Честно говоря, я чувствовал себя одиноким и покинутым не только сидя по вечерам один в квартире, но еще более, когда выходил из дому на улицы квартала Сен-Жермен, где уже вступила в свои права весна. В солнечные дни за столиками у кафе уже сидел народ, люди смеялись, болтали и казались мне такими веселыми. Жизнь словно начиналась заново, и только я один был в разладе с миром и клял несправедливость судьбы. Не хватает одного человека, и ты уже чувствуешь себя в окружении статистов, сказано у Жана Жироду, и к этому нечего добавить.

Так я стоял над могилой, беседуя про себя с моим прекрасным ангелом, в то время как Артюр погнался за яркой бабочкой.

– Посмотри папа, какая она красивая! – крикнул мне мальчик, но я не обратил внимания на его слова.

К стыду своему, должен признаться, что я вообще перестал обращать внимание на сынишку, и когда наконец вспомнил о нем, чтобы идти, его уже нигде не было.

– Артюр? – Я прошелся по узенькой дорожке направо и налево, высматривая голубенькую курточку. – Артюр!

Я заглянул за кусты, пробежал вдоль могил, еще раз наведался к ящику с компостной кучей в надежде, что он там, но, куда я ни оборачивался, нигде никого не было видно. Тут мне вдруг вспомнился сон Артюра, как он потерял меня на кладбище, и страх стиснул мне сердце ледяной рукой.

Это большое кладбище, а Артюр еще маленький мальчик.

– Да что ж это делается! – пробормотал я, в волнении мечась туда и сюда среди могил.

– Артюр! – позвал я снова и еще раз, уже погромче: – Артюр!

Может, он спрятался где-то, чтобы подшутить надо мной, и сейчас неожиданно выскочит со смехом из-за какого-нибудь могильного памятника?

– Артюр! Это уже не смешно! Где ты?

В моем голосе появились истерические нотки. Я принялся методично проверять все аллеи, ходил по ним, поглядывая налево и направо, но нигде не обнаруживал маленькую фигурку в голубой куртке.

Солнце скрылось за тучей, и кладбище мгновенно преобразилось в серое царство теней с каменными изваяниями, готовыми ожить в любую минуту. Я невольно ускорил шаг. Я пробегал мимо статуй, чьи слепые глаза, казалось, глядели мне вслед, мимо бесчисленных могил со спавшими в них вечным сном покойниками и думал только об одном – найти сына, который пропал по моей вине.

И вот наконец я увидел его.

Он стоял впереди под большой старой липой и, казалось, разговаривал, запрокинув голову, с кем-то прятавшимся в листве.

Что он там делает? От неожиданности я на секунду замер, а затем с чувством облегчения, оттого что ребенок нашелся, направился к нему. И тут вдруг откуда-то сверху, с дерева, послышался звонкий, как колокольчик, смех.

Я приблизился, присмотрелся к листве и услышал, как Артюр произнес:

– …но мамин ангел тут самый красивый.

В ответ среди ветвей залился смехом колокольчик.

С кем это он там разговаривает? Неужели на дереве сидит какая-то женщина?

– Артюр! Что это ты тут делаешь? Разве можно так – взять и убежать! Ну и напугал же ты меня! – сказал я, взяв его за плечо.

Он с улыбкой обернулся ко мне.

– Папа, это Софи! – сказал он, снова задирая голову.

Проследив за его взглядом, я увидел, где она сидит.

На высокой каменной ограде, скрытая завесой листвы, сидела девушка. Изящная, как маленький кобольд, она была одета в рабочий комбинезон, черные волосы прикрывала небрежно нахлобученная черная шапочка. Я, наверное, принял бы ее за парнишку, если бы не огромные глазищи, с любопытством разглядывавшие меня.

– Здрасте! – сказал я, подходя поближе.

Личико с широкими скулами и острым подбородком расплылось в улыбке.

– Здрасте, – сказала она. – Это ваш сын?

– Да, – кивнул я немного укоризненно. – Я уже искал его по всему кладбищу.

– Извините, – сказала она. – Я увидела, что он тут бегает совсем один, и подозвала к себе, вот мы и разговорились.

– Она чинит ангелов, папа, – сказал Артюр. – Но я ей уже сказал, что наш еще в порядке.

Я смущенно хохотнул:

– Так-так… Ну, спасибо во всяком случае за то, что приглядели за моим малышом, а то кто знает, куда бы его еще занесло. Кладбище-то немаленькое.

– Я знаю, – сказала она. – Я тут работаю. – Она перекинула одну ногу через ограду и теперь болтала ногами, как на качелях.

– Так вы что, скульптор? – спросил я, глядя на нее снизу, и почувствовал, как у меня уже деревенеет шея от такой позы.

– Не совсем, – сказала она. – Погодите, сейчас я слезу к вам.

Она скрылась в ветвях и спустилась по лесенке, прислоненной к стене. Пропустив последние три перекладины, она соскочила на землю ловко, как кошка.

– Софи Клодель, – представилась она.

Внимательно глядя на меня из-под соскользнувшей немного на затылок черной шапочки трубочиста, которая очень шла ей, девушка протянула мне руку. Рукопожатие у нее оказалось на удивление крепкое.

– Так, значит, все-таки скульптор, – заключил я с улыбкой.

– О нет, какой там скульптор! – бойко возразила она. – Я не великая Камилла Клодель и даже не ее родственница. Это я на всякий случай, если у вас возникнет вопрос.

– И кто же вы тогда?

– Реставратор скульптур из камня, – сказала она. – Я занимаюсь реставрацией статуй, надгробных памятников и всего, что сделано из камня. – Она обвела рукой кладбище. – У нас тут большой заказ от кладбища Монмартра. Некоторым статуям срочно требуется подновить носы, руки, крылья… – Широко улыбаясь, она подбоченилась. – Даже камень когда-то ветшает, и даже мрамор не вечен.

– Тогда что же еще может быть вечным? – сказал я.

– Кто его знает! Прекрасное слово? Ваш сын сказал, что вы пишете книги. Вы в самом деле знаменитый писатель, месье?

И снова этот взгляд! Господи, что еще успел наговорить Артюр этому кобольду в черном?

– Ну, наверное, точнее будет сказать – беллетрист, пишу развлекательные романы, – поспешил я исправить возможное недоразумение. – Так что тоже не Поль Клодель.

– А кто тогда?

– Ах, простите! Жюльен. Жюльен Азуле. Но если мое имя вам неизвестно, вы не много потеряли.

– Вы всегда так скромничаете?

Я растерянно умолк.

– Папа, ну давай покажем ей нашего ангела, – заныл Артюр, который заскучал, слушая эти разговоры. – Пойдем с нами, Софи!

Он потянул ее за руку.

– Ну, пойдем, раз так, – иронически подчинился кобольд, и я пошел вперед, показывая дорогу.

Как и всюду, в Париже апрель отличается переменчивой погодой. И таким же капризным, как погода, было на протяжении следующих двух недель мое настроение.

Посадив в пятницу maman и Артюра в поезд, отправляющийся к атлантическому побережью, я впервые после смерти Элен остался один. В буквальном смысле один. Я отпер зияющую пустотой квартиру, подобрал с пола разбросанные Артюром детальки игрушечного автомобиля и вдруг обнаружил, что сам не знаю, должен ли я чувствовать облегчение, наконец оставшись в тишине и покое, предоставленный самому себе, или же я должен ощутить себя одиноким и всеми покинутым человеком, лишившимся последней зацепки, придававшей какой-то смысл моему существованию? На миг меня охватила паника, и я чуть было не кинулся звонить maman, что передумал и немедленно выезжаю к ним на море, – как вдруг раздался звонок в дверь.

Но на сей раз вместо моего издателя, пожелавшего узнать, как идут дела с книгой, я увидел Катрин. Она пришла спросить, не составлю ли я ей компанию, чтобы перекусить в «Au 35».

Человек – существо, озабоченное собственной выгодой. Это, вероятно, что-то вроде инстинкта выживания, так что я, признаться, даже обрадовался, увидев на пороге Катрин. Холодильник у меня был пуст, и я не испытывал никакого желания тащиться в супермаркет. К нашему обоюдному удивлению, я не раздумывая согласился и снова надел только что снятую куртку.

«Au 35» – маленький вегетарианский ресторанчик, расположенный, как следует из его названия, в доме 35 на улице Жакоб, то есть буквально в двух шагах от нашего дома. Я уже не раз там бывал. У них довольно компактное меню, прекрасно приготовленные блюда, подходящие любителям вегетарианской кухни, к числу которых с некоторых пор относится Катрин: она совершенно отказалась от мяса, заботясь о своем здоровье.

Меня в этот день устраивала любая кухня. Катрин заказала шарики с кунжутом, я – Salade au chèvre chaud[34]. Приступив к еде, она спросила, благополучно ли я проводил Артюра на море.

– Я тоже послезавтра уезжаю к родителям в Гавр, – сообщила Катрин.

А я сказал: «Ну, как хорошо!» – и подумал, что сейчас, в Пасхальную неделю, наверное, все жильцы нашего дома разъехались кто куда. За исключением разве что мадам Гренуй, одинокой женщины, которая жила в двухкомнатной квартирке напротив Катрин и которую мы с Элен называли детоненавистницей за то, что она постоянно жаловалась на Артюра, якобы он опять оставил в подъезде свой детский самокатик прямо на проходе. И вообще, добавляла она, неодобрительно поглядывая на нас, ведет себя крайне невоспитанно, громко поет на лестнице, шумит и стучит мячиком.

– Ecoutez![35] Я сама воспитала троих детей, – возмущалась она, не позволяя Элен что-то ей возразить. – И все они имеют хорошие манеры, в отличие от нынешних детей.

Однако мадам Гренуй, очевидно, все же допустила какую-то ошибку при их воспитании, так как я ни разу не видел, чтобы хоть один из этих замечательных детей когда-либо ее навещал.

– Скажи, ты не мог бы приходить покормить Зази? Конечно, только в том случае, если это тебе удобно, иначе я могу попросить еще кого-нибудь, – обратилась ко мне Катрин.

Зази? Ах да! Зази.

Когда Катрин заговаривала о своей черной кошечке с лапками в белых «носочках», которую так обожал Артюр, я всегда сначала вспоминал фильм «Зази в метро».

– Ну разумеется. Я дома, так что никаких проблем, – сказал я. – Не волнуйся, я всегда на посту.

Лучше бы я этого не говорил.

– Ой, бедненький! Неужели тебе так одиноко! – тотчас же отреагировала на мои слова Катрин и снова обратила на меня томный взгляд. – А теперь еще и Артюр уехал, и ты совсем один! – Она склонила голову на плечо, сочувственно поджала губки, так что я встревоженно расправил плечи.

– Ну, честно говоря, я даже рад побыть немного в тишине, – отразил я эту атаку. – Мне же надо писать.

В последнее время я так часто произносил эти слова, что и сам почти в них поверил. Наверное, они прозвучали убедительно, так как Катрин, подперев подбородок рукой, с интересом посмотрела на меня.

– И о чем же будет твоя новая книга? – спросила она.

Я с готовностью принялся рассказывать, довольный тем, что мы ушли от опасной темы личных обстоятельств.

Героем моего нового романа был главный редактор небольшого издательства, энтузиаст своего дела, которому кое-как удается удерживать бизнес на плаву: как известно, книгоиздание – дело далеко не самое прибыльное. В семейных отношениях он переживает разлад, грозящий окончательным крахом, и тут вдруг случается невероятное. Один роман, выпущенный его издательством, по случайному стечению обстоятельств, сплетенных из целого ряда комических недоразумений, перепутали с серьезной книгой с таким же названием; и вот этому роману неожиданно присуждается Гонкуровская премия. Расходится весь тираж, его срочно допечатывают, все жаждут купить этот роман. Иностранные издательства отчаянно сражаются на аукционах за права, члены жюри хвалят роман за «простоту и свежесть восприятия», за мастерское владение живым разговорным языком, некая богачка – звезда Болливуда, у которой, как говорится, денег куры не клюют, заявляет, что хочет снять фильм по этому роману и сыграть в нем главную роль. Одним словом, события вышли из-под контроля, а виновники возникшей путаницы от стыда, что допустили такую оплошность, не посмели сказать правду. Издатель же, ранее не замеченный в любви к спорту, а, напротив, домосед и лежебока, на радостях до того ошалел, что ночью при луне, когда никто его не видит, пускается в пляс в своем садике.

Поэтому и название моего нового романа было выбрано такое: «Издатель, танцующий при свете луны».

Катрин внимательно выслушала мой рассказ.

– Гм… звучит очень интересно. Книжка должна получиться прекрасная, – сказала она и ободряюще улыбнулась.

Я радостно заулыбался в ответ, и мой взгляд одобрительно скользнул по аквамариновой тунике, которую Катрин надела к джинсам и которая так удачно сочеталась с цветом ее глаз.

– Вот только название кажется мне странноватым: уж больно комично!

– Так ведь и роман задуман как веселый, Катрин, – парировал я мгновенно.

Господи! Ведь тут же вся соль как раз в названии! Жан-Пьер Фавр так обрадовался, когда я его предложил, что даже хлопал себя по ляжкам: «Жюльен, дорогой! Это же отличное кино! Сейчас же передам это художнику-дизайнеру, чтобы он занялся обложкой!»

Тогда мы еще оба думали, что я вдохновенно закончу роман в самые короткие сроки и он выйдет сразу же за первым бестселлером.

Я вздохнул про себя и обратил внимание, как вдруг помрачнела Катрин.

– Представляю себе, как это должно быть трудно. Ну, писать веселый роман после… после всего случившегося, – договорила она, споткнувшись на начатой фразе.

Она, конечно, сделала это не со зла, но у нее был прямо необыкновенный талант бередить кровоточащую рану.

– Знаешь, Жюльен, ты в любой момент можешь позвонить мне по мобильному телефону, – сказала она. – Это я на случай, если у тебя потолок рухнет или ты почувствуешь, что роман никак не пишется.

«Черта с два я буду тебе звонить!» – подумал я про себя, заплатил за нас двоих по счету и улыбнулся.

– Само собой, – произнес я вслух.

Утро началось как всегда. Я встал, попил кофе за круглым столиком у балконного окна, заглянул в газету. Все как обычно, только телефон звонит не умолкая.

Ну, я, конечно, немного преувеличиваю, но для субботнего утра телефонных звонков было многовато.

Сначала позвонила maman спросить, не буду ли я против, если она задержится в Онфлёре еще немного: сейчас, мол, тут так хорошо, а в выходные поезда ходят переполненные. Затем она, не спрашивая моего согласия, передала трубку тетушке Кароль, и та восторженно принялась нахваливать какой-то рыбный суп из живого, свежевыловленного налима, который она накануне попробовала в портовом кабачке. При слове «налим», у меня взбунтовался желудок. Было еще только десять утра, и я все-таки не настолько нормандец, чтобы в такую рань приходить в восторг от приготовленной живьем свежевыловленной океанской рыбы. С утра я из белковых продуктов могу съесть разве что яичницу из двух яиц. Последним трубку взял Артюр, он таинственно посмеивался и обещал привезти мне что-то из Онфлёра.

– Ты будешь радоваться, как… как слон, – объявил он с гордостью.

Не знаю, как уж там радуются слоны, но меня восхитила словотворческая фантазия моего сына.

– Я уже радуюсь, как слон, при мысли, что ты скоро вернешься, – сказал я с улыбкой.

– Я тоже радуюсь, папа! Поцелуйчик! – Он несколько раз чмокнул в трубку, и на этом разговор оборвался.

Растроганный, я вернулся к чтению «Фигаро», и снова зазвонил телефон. На этот раз звонил Александр. Он напомнил, что я обещал прийти на его весеннюю выставку.

– Сегодня вечером, как договаривались? – спросил он.

– Да-да, – подтвердил я.

– Габриэль приведет свою сестру, она тоже одинокая.

Я застонал:

– Александр, прекрати сводничать!

– Ее зовут Эльза, и, представь себе, она тоже пишет! Как ты, – добавил он для убедительности. – Вот вам и готовая тема для разговоров. Габриэль ей уже много рассказывала о тебе. Она очень хочет познакомиться с тобой.

Мне сразу расхотелось идти на выставку.

На самом деле ни один писатель не любит знакомиться с другим писателем. Поэтому и авторские вечера, которые иногда устраивают издательства, проходят в такой натянутой атмосфере.

– А что она пишет-то? – спросил я.

– Кажется, стихи. – Ничего не заподозрив, мой друг засмеялся.

– И ее действительно зовут Эльза?

– Понятия не имею… Какая разница, как ее зовут: Эльза – не Эльза. Может быть, это ее писательский псевдоним. Она всегда подписывается «Эльза Л.» – что-то вроде того.

В моем воображении тотчас же возник образ экзальтированного существа, одетого в восточные шальвары с яркой и пестрой шелковой шалью на голове, появляющееся на всевозможных литературных тусовках и в соответствии с придуманным для себя образом разыгрывающее из себя египетского принца.

Недаром ведь эта поэтесса – родная сестра Габриэль, а та тоже довольно своеобразная личность.

Мысленно я уже видел, как мы стоим с ней в «L’éspace des rêveurs»[42] и я произношу:

– С кем имею честь?

– Принц Юсуф.

– Вы Эльза Л.?

– Когда-то я так звалась, но сейчас я принц Юсуф и приветствую тебя в Фивах – городе, которым я правлю.

Ну просто шикарно!

– А она и впрямь похожа на Эльзу Ласкер-Шулер?

– Кого-кого?

– Не важно!

– Жюль, ну что ты такое несешь! Она выглядит потрясающе, иначе я не позвал бы ее. К тому же она, может быть, придумает тексты для моих ожерелий в романтическом стиле. Ну, пока, до вечера, мой друг! И горе тебе, если подведешь!

Третий звонок был от Катрин. Она только что вернулась из Гавра и хотела поблагодарить меня за то, что я так хорошо заботился о ее кошке.

– Сейчас у меня еще есть кое-какие дела, а чуть позже я зайду за ключом. Хорошо?

– Ну конечно, – сказал я.

Чуть свет я, стараясь не шуметь, воровато, как ночной грабитель, вышел из квартиры Катрин.

Когда я проснулся, она еще спала. В первый момент я ничего не мог понять, затем меня охватило ужасное чувство неловкости. Я взглянул на Катрин, увидел мирное выражение ее лица со следами размазанной туши для ресниц и снял ее руку, лежавшую на моем плече. Что же я наделал? Что мы наделали?

С гудящей башкой я осторожно, чтобы не нашуметь, слез с кровати и в полутьме подобрал с пола свою раскиданную одежду. Взяв ботинки, я на цыпочках пошел к двери – как в пошлой кинокомедии.

Зази проводила меня сверкнувшими из кошачьей корзинки глазами и тихонько мяукнула. К счастью, она была единственной свидетельницей ночного происшествия в квартире Катрин – хорошо хоть не в моей. Страшно даже вообразить, что было бы, если бы страдающая от одиночества Катрин с бутылкой красного вина осталась у меня дома, а тут вернулся бы Артюр, застал нас в кровати и, удивленно глядя на нас, спросил бы своим звонким детским голоском: «А разве Катрин теперь спит в маминой постели?» При одной мысли об этом мне сделалось нехорошо.

Я тихонько закрыл дверь снаружи и только собрался обуться, как вдруг открылась дверь квартиры напротив.

Я испуганно вздрогнул. Было еще только начало седьмого. Господи, кому это в воскресенье не спится в такую рань?

Мадам Гренуй с одного взгляда правильно оценила ситуацию, что, впрочем, было не так уж трудно. Виноватое выражение было написано на моем лице большими буквами. Старушка от возмущения чуть не захлебнулась и, переведя дыхание, негодующе покачала головой, прежде чем ей удалось выговорить первое слово:

– Воз-му-ти-тель-но!

Я, как был в одних носках, метнулся мимо нее по лестнице к себе наверх, чувствуя спиной ее недобрый взгляд; мысленно я уже представлял, как она дает волю своему возмущению в маленькой булочной на улице Жакоб, где я обычно покупаю багеты:

– Вы только подумайте, мадам! Всего полгода прошло с тех пор, как похоронили его жену, а он уже утешается с подружкой! Что тут скажешь – таковы мужчины!

Затем, получив пакет с круассанами, она снова скажет: «Возмутительно!» – а любезная продавщица, у которой каждое утро находилось для меня, бедного вдовца, доброе слово, покивает и в следующий раз посмотрит на меня как на какое-то бесчувственное чудовище.

А ведь и впрямь, если подумать, куда уж дальше! – сказал я себе, насыпая в серебристую кофеварку побольше молотого кофе, чтобы как-то прояснить голову. – И угораздило же меня, чтобы именно с Катрин!

Кажется, я так пропах ландышами, что до сих пор все ощущал этот запах.

Я залез под душ, а кофе тем временем закипел и угрожающе полез из кофеварки. Стоя под струями воды, я еще раз подумал о том, как развивались вчерашние события.

Я был смущен, вспоминая, как хорошо мне было, когда я обнимал Катрин и целовался с ней. Я был тогда живым человеком, и этого нельзя отрицать. Ни на миг я не испытал того неприятного чувства, которое бывает, когда два тела не находят гармонии. Свою нежность, душевное тепло – все это она дала мне сполна, когда я, опьянев от выпитого вина, жаждал заполнить ужасную пустоту, царившую у меня внутри. Но утром, когда я проснулся и увидел рядом ее, я сразу понял, что совершил колоссальную глупость. И вдобавок мне казалось, что я вдвойне предал Элен.

Подруга жены – это так банально, вот отчего мне было так стыдно: как-то уж совсем по́шло все получалось. А впереди, как я догадывался, меня ждали большие сложности.

Ведь Катрин была мне как сестра, а вернее говоря, как троюродная кузина. Но так ли это выглядит в ее глазах?

Я выключил душ и обмотался полотенцем. На кухонном столе уже пищал мой мобильник. Это была Катрин. Очевидно, она уже заметила, что я ушел. Я не стал брать трубку, включив вместо этого радио.

Женский голос пел грустную песенку, и, когда певица дошла до слов «Don’t you wish – we could forget this kiss, we’re not in lo-ove?»[44], я выключил приемник.

Кофе оказался такой крепости, что меня затрясло после первого глотка. Так мне и надо! Я достал из пачки печенинку и обмакнул ее в коричневое варево.

Снова зажужжал мобильник. На этот раз звонил Александр. Я взял трубку.

– Где же тебя носило? По-моему, так не делают! – принялся он меня распекать. – Но я так и знал, что ты не придешь.

– Все не так, как ты думаешь, – сказал я.

– Ну ты даешь! Что за хрень? – воскликнул Александр, когда я рассказал ему про ночь, проведенную с Катрин.

Этот мастер тончайшей ювелирной работы мог ругаться, как последний марсельский грузчик. Но даже самые грубые слова почему-то звучат из его уст цивилизованно.

– Ты оттрахал Катрин?

– Мне кажется, это слово сюда не подходит, – возразил я. – Вчера мы оба расчувствовались, вот оно и случилось.

– И что теперь?

– Спроси что-нибудь полегче!

– Надо было идти на мою выставку!

Я молча отхлебнул той отравы, которая была у меня в чашке. Задним умом все крепки!

– Хотя бы было приятно?

– В тот момент – да, иначе я вряд ли остался бы у нее. Она была такая хорошенькая, мне было ее так жалко, да и себя, конечно, заодно… Ну, как-то так… – Я умолк.

Александр, казалось, задумался.

– Хочешь знать мое мнение? – спросил он.

– Нет.

– Двое несчастных не могут утешить друг друга.

– Спасибо за разъяснение, – сказал я, потирая ладонью висок.

– Тем более когда речь об этой женщине. С ней у тебя ничего хорошего не получится.

Я не стал возражать. Между прочим, у некоторых писателей в романах все получается даже очень хорошо.

– Сейчас я чувствую себя просто ужасно, – сказал я.

– Неудивительно! А что говорит Катрин?

– Не знаю. Она сейчас звонила, но я не снял трубку.

– Час от часу не легче! – сказал Александр со вздохом.

Я тоже только вздохнул.

– И угораздило же тебя, парень! Это правило каждый мужик знает: не лезь к подругам жены! Иначе неприятности гарантированы.

– Тоже мне умник! Мне казалось, это правило действует при живой жене.

– И то правда! – Он сдержанно хохотнул. – Да ладно тебе, Жюльен, все как-нибудь утрясется, не бери в голову! В общем-то, дело-то житейское, можно понять. Сказал же кто-то, что при определенных условиях можно влюбиться в кого угодно.

– Но я-то ее совсем не люблю! – воскликнул я.

Что он выдумывает?

– Это просто была дурацкая случайность, совпало несколько факторов, которые решили дело, – оправдывался я.

– Да я же понимаю, Жюльен, все понимаю! – сказал он успокоительно. – И поверь мне, могло быть и хуже.

– Сомневаюсь.

– Могло, могло! Эльза Л., оказывается, отъявленная femme fatale[45], гроза мужчин. Радуйся, что не угодил в ее когти. От нее ты так легко не отделался бы, как от твоей прекрасной соседки.

– Какое там отделался! Речь вовсе не о том, чтобы отделаться от Катрин. – Я вдруг воспринял эти слова как вызов и кинулся на ее защиту. – Я же ничего не имею против Катрин. Просто мне надо ей объяснить: то, что было сегодня ночью, ничего не значит, мы просто оступились.

– Так поговори с ней, чего же проще!

Александр положил трубку, а я остался наедине с телефоном, в надежде, что Катрин попозже позвонит еще раз. Но подруга моей жены больше не позвонила и не оставила даже сообщения.

Вот-вот наступит май, и я снова съездил на кладбище.

Случилось ли это из-за бесконечных переживаний насчет Катрин, или же виной всему был холодный ветер на мосту дез Ар в тот вечер, когда мы встречались с Александром в районе Бобур, а может быть, все дело в приятеле Артюра по детскому саду Максиме, который приходил к нам в гости и все время, пока мы играли в зайца и ежика, немилосердно меня обкашливал. В общем, я подхватил вирус и заболел таким гриппом, что мало никому не покажется. Голова разламывалась, все кости ныли – такого со мной давно не бывало, не припомню за последние годы ни одного случая, чтобы у меня вообще поднималась температура. Зато теперь всего хватило сполна. Я с трудом мог дотащиться от постели до ванной и обратно, с утра помочь Артюру одеться, а вечером поставить ему какой-нибудь фильм – и все.

В это время я на себе почувствовал, что значит, когда рядом есть добрые души. Они слетелись на помощь со всех сторон. Maman отсоветовала мне обращаться к врачу: «От гриппа они все равно ничем не помогут. Сидя у них в очереди, ты только подхватишь новые вирусы». Она заходила ко мне каждый день, чтобы приготовить еду, и должен сказать, что за две недели болезни я странным образом даже прибавил в весе. Элоди – так звали мать приятеля Артюра, который уже успел вылечиться, – заходила утром и отводила детей в детский сад. Катрин сразу же предложила приводить Артюра из детского сада, иногда она забирала его к себе поиграть, а мне, как больному, приносила гостинцы, и я с благодарностью их принимал.

Даже Александр, питающий настоящую фобию ко всякой заразе, два раза меня навещал. Он прикрывал рот галстуком и устраивался на стуле как можно дальше от дивана, на котором я лежал.

В это время я помногу спал. Мой организм самостоятельно боролся с вирусами, снимая с меня всякую ответственность, а я только мирно дремал, приняв болеутоляющую таблетку, в комнате с задернутыми занавесками.

Один раз мне приснилась Элен, она возникла передо мной улыбающаяся, в белом одеянии и с венком из маргариток на голове, и я подумал: «Такая теперь, по-видимому, мода на небесах». Она нежно поцеловала меня в губы и сказала:

– Вот решила проведать тебя. Как ты себя чувствуешь, Жюльен? У тебя все хорошо?

– Сейчас да, – ответил я и вздохнул с облегчением, увидев, что она пришла. – Пожалуйста, не уходи, Элен! Ты так мне нужна.

– Ну что ты, Жюльен, mon petit fou[46], – рассмеялась она негромко. – Я и так всегда с тобой, разве ты не знал?

Она села рядом с моей кроватью и ласково убрала мне со лба взмокшие волосы, а я схватил ее руку, такую нежную и тонкую. «Буду держать ее и не отпускать», – подумал я про себя. – Никогда больше не выпущу эту руку из своей». Я блаженно смежил веки: теперь все хорошо, Элен со мной, и я крепко держу ее руку в своей.

Проснувшись, я с изумлением обнаружил, что все еще держусь рукой за деревянный столбик кровати.

Однажды вечером (к тому времени я уже пошел на поправку) Катрин привела из детского сада Артюра и, перед тем как уйти, с нерешительным видом задержалась в комнате. Видно было, что она хочет сказать что-то важное. Из детской комнаты слышно было пение Артюра, он сидел за своим детским столиком и рисовал восковыми карандашами картинку за картинкой – это было его новое увлечение. Приложив палец к губам, Катрин тихонько прикрыла дверь.

Я приподнялся с подушки: что это она там затеяла?

– Жюльен, нам надо поговорить, – сказала она приглушенно и устроилась в мягком кресле напротив дивана. – Это касается Артюра.

– А что с Артюром? – встревожился я. – Что с ним случилось? Его обижают дети в детском саду?

Сейчас столько пишут в газетах о том, как дети в группе вдруг начинают обижать и высмеивать кого-нибудь одного.

– Нет-нет, ничего такого, – продолжила она нерешительно.

– Ну тогда что же?

Она вдруг вся залилась краской:

– Артюр меня сегодня спросил, не стану ли я его новой мамой.

– Что-о? С чего он это взял? – спросил я подозрительно.

– Вот и я его о том же спросила, и он сказал, что утром мадам Гренуй заговорила с ним на лестнице. Она сказала, что его, бедняжку, можно только пожалеть, так как его бессердечный папаша, похоже, уже забыл маму и завел себе новую женщину – учительницу из квартиры напротив, к которой ходит тайком. «Наверняка у тебя скоро появится мачеха, бедный мальчик», – сказала она ему.

– Вот старая ведьма! – Я ощутил мгновенный прилив адреналина. – Да я ей шею сверну!

– Нет, лучше не надо, а то Артюр останется еще и без отца. Но откуда ей такое пришло в голову?

Я со вздохом опустился снова на подушку.

– Да понимаешь, – сказал я смущенно, – она меня тогда видела. Ну, знаешь, когда я рано утром выходил из твоей квартиры. А тут вдруг, гляжу, она вышла на порог и этак ехидно на меня посмотрела.

Катрин усмехнулась, но тотчас же ее лицо снова стало серьезным.

– Ты бы поговорил с Артюром и как-то ему объяснил. Я сказала ему, что мы просто хорошие друзья.

Она неуверенно посмотрела на меня, и в ее взгляде было какое-то непонятное выражение.

– Я же правильно сказала? Да?

– Ну конечно, – успокоил я ее. – Ты все сделала правильно, Катрин. А я потом поговорю с Артюром.

– Хорошо.

Она встала, взяла свой портфель и отворила прикрытую дверь:

– Тогда до завтра.

Она махнула ладонью, я тоже помахал.

– И еще… Катрин!

– Да?

– Спасибо за все.

Вечером я в который раз сел смотреть с Артюром «Робин Гуда». Мы устроились рядом на диване: он в пижамке, с коричневым медвежонком, я в полосатой пижаме. На диване у нас стояла миска с чипсами, из которой мы по очереди угощались. Артюр уютно свернулся под одеялом и радостно визжал, когда Робин Гуд устраивал очередную проделку и ноттингемский шериф оказывался в дураках.

Когда после множества захватывающих приключений хитрый Робин заключил в объятия свою Мэри-Энн и вокруг парочки закружилась туча сердечек, Артюр радостно выдохнул.

Затем он повернулся ко мне.

– Знаешь что, папа… – сказал он и захихикал.

– Нет, не знаю, малыш, но ты же мне, наверное, расскажешь?

Я взял его на руки, и он прислонился головкой к моему плечу.

– У меня тоже есть подружка, – произнес он мечтательно.

– Что-о? – удивился я. – Не рановато ли, Артюр? Тебе же еще только четыре года.

– Нет, папа, – заверил он меня серьезно. – И у Максима тоже подружка.

– Вот оно что, – сказал я.

Ну что я могу понимать? Я же всего лишь отец!

– Но моя красивее, – продолжал Артюр. – У нее рыжие кудри, как у мамы. – Со счастливым вздохом он потянулся на диване. – Джульетта – самая красивая девочка в группе «Смурфиков». Ее мама – итальянка, – заявил он с гордостью.

– Это… это же просто здорово! – Я был немного растерян. – И… и что надо делать, если у тебя появилась подружка? – осторожно приступил я к расспросам.

– Ой, папа! – сказал он. – Да это же все совсем просто. – Он зачерпнул горсть чипсов и с удовольствием принялся жевать. – Ты выбираешь девочку, а затем подходишь и спрашиваешь: «Хочешь дружить со мной?» И тогда она отвечает: «Да». – При этих словах Артюр быстро глянул на меня. – Это если она ответит согласием… – сказал он мне в разъяснение (и я не мог сдержать улыбку), – тогда вы целуетесь и уже ходите вместе.

– О… Вау! – воскликнул я с облегчением. – И она, то есть Джульетта, с первого раза ответила тебе согласием, когда ты ее спросил?

– Да, – радостно подтвердил он и снова прижался ко мне. – Теперь мы за столом всегда садимся вместе и занимаем место друг для друга. Она говорит, что я клевый.

– Ну конечно же ты у нас клевый парень, – сказал я, потрепал его по волосам и решил сразу взять быка за рога.

– Знаешь, Артюр, я тоже должен тебе кое-что сказать.

Он сделал большие глаза.

– Про Катрин? – спросил он.

Я кивнул:

– Да. Мы с Катрин друзья, но… мы вместе не ходим, понимаешь?

Он неуверенно кивнул.

– А мадам Гренуй сказала…

– Мадам Гренуй – сварливая старушка, которая любит наговаривать на людей и рассказывать всякие глупости, – перебил я его. – Однажды утром она увидела, как я выходил от Катрин, а ты тогда был в Онфлёре с бабушкой. Но я просто утешал Катрин, потому что она осталась совсем одна в день рождения. Вот я и просидел у нее до утра, чтобы ей не было так грустно. – По крайней мере, мои слова не были сплошным враньем. – Я думаю, ты это понимаешь.

– Да, папа, конечно, – сказал Артюр, видимо успокоенный моими словами. – Катрин мне тоже уже сказала, что вы с ней просто друзья.

– Так и есть, – кивнул я с облегчением.

– Только знаешь что?

– Нет. И что же?

– Если хочешь, то пускай она будет моей новой мамой, это ничего. Она же добрая. Совсем не такая, как злая мачеха в «Золушке». – И тут он сладко зевнул.

– Тут ты совершенно прав, – сказал я. – Но все равно мы с Катрин просто друзья. И так оно и останется.

Он сонно кивнул, и я отнес его в постельку.

В эту ночь мне приснилась рыженькая девчушка по имени Джульетта. Она сидела в онфлёрском саду на больших качелях под старой пинией и радостно качалась, а мой сын стоял сзади и раскачивал ее, восклицая: «Выше, Джульетта, еще выше!»

Вот уже час, как я сидел на ступенях, ведущих к базилике Сакре-Кёр, глядя на раскинувшийся внизу город. Под безоблачным небом сверкал на полуденном солнце Париж. Вокруг меня кипела жизнь. Студенты, расположившиеся со своими рюкзаками на широкой каменной лестнице закусить багетом. Туристы, которые остановились на ступеньках в нерешительности: что же лучше – сделать селфи у напоминающей кондитерское изделие белой базилики или на фоне грандиозной панорамы города? Целующиеся влюбленные, счастливые от сознания того, что находятся здесь, высоко над городом, в таком знаменитом месте, которое для большинства людей является воплощением романтики. Даже я однажды вечером поднимался сюда с Элен, чтобы посидеть на этих ступенях. Тогда было тихо, а город внизу сверкал морем огней.

Я раскрыл ладонь, в которой по-прежнему лежало каменное сердечко. Глядя на него, я все еще не мог поверить своим глазам. В голове роились странные мысли.

Обнаружив, что все мои письма куда-то исчезли, я еще долго стоял у могилы. Прижав к сердцу камешек, я глядел на бронзового ангела, не в силах оторвать глаз. Я был словно громом поражен. «Боже мой, – прошептал я, чувствуя, как у меня бешено колотится сердце, – неужели это была ты, Элен?»

Наконец я положил новое письмо в тайник и крепко закрыл дверцу. А затем удалился с кладбища, не глядя по сторонам. Я пустился куда глаза глядят по улицам Монмартра, как будто спасаясь от невидимой погони, растерянный и слишком взволнованный, чтобы завернуть в какое-нибудь кафе. Ноги сами принесли меня сюда, на самую высокую точку Монмартра.

Я снова принялся разглядывать камень в своей руке. Мое сердечко было не такое, как те украшенные розочками сердечки, которые иногда продаются в цветочных магазинах. В сущности, это был просто розоватый, блестящий, неправильной формы камешек, немного напоминающий сердечко. Такой камешек, если повезет, блеснет тебе в горном ручье, и ты уносишь его домой, достав из бурливого потока.

Я снова зажал камешек в ладони и устремил взгляд на горизонт, который утонул в полуденном мареве. Может ли это быть? – спрашивал я себя. Может ли быть так, что при каких-то особенных, непостижимых для ума условиях это явилось ответом на мои горячие мольбы в последнем письме? Что еще могло означать это сердечко, как не любовь, вечную любовь?

Я перевел дыхание. Надо успокоиться, Жюльен. Давай-ка спустись на землю! – призвал я себя к порядку. Знак от покойницы с того света! Не слишком ли это? Такое бывает только в романах, где в самых удивительных ситуациях вдруг появляются путешественники во времени или человек, пребывающий в коме, выходит из тела, чтобы самолично участвовать в каких-то событиях. Это же просто абсурд!

Однако – абсурд ли? Разве так уж это невероятно?

Все мои письма исчезли – это я, во всяком случае, видел сам. Кто знал о них? Я никому не рассказывал ни о письмах, ни о тайнике. У меня мелькнула мысль об Артюре, который недавно увидел, как я клал письмо в тайник, но с тех пор Артюр ни разу не был на кладбище, да и кому он мог об этом рассказать? Нет, покачал я головой. Исчезновение писем должно было иметь другое объяснение.

Разумеется, чисто теоретически кто-то мог случайно обнаружить тайник и просто из любопытства забрать письма, но это казалось мне крайне маловероятным. Да и кому, в самом деле, могло это прийти в голову? У кого поднимется рука на такую личную переписку? Да еще на кладбище?

Например, у писателя в погоне за хорошим сюжетом, пронеслась у меня в голове мысль, и я невольно про себя усмехнулся.

Я ведь не раз видел, что незнакомые люди останавливаются у могилы Элен. Может быть, находятся сумасшедшие, которые уносят с кладбища вещи на память и коллекционируют их, как фанаты – автографы музыкантов?

Но даже если кто-то случайно обнаружил письма и взял их оттуда, не устояв перед искушением, остается еще каменное сердечко. Почему кто-то вздумал подложить мне в тайник сердечко? Кто, кроме Элен, мог такое сделать?

Эта мысль вызывала, конечно, беспокойство, но чем больше я над нею раздумывал, тем сильнее меня завораживала фантастическая идея, что сама Элен пожелала подать мне знак этим сердечком. Она хотела сказать, что простила мне историю с Катрин и что любит меня.

Я взглянул на небо, и вот, пока я сидел на ступенях у базилики Сакре-Кёр, все стало казаться мне совершенно логичным. Ведь говорит же у Шекспира Гамлет: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». («There are more things in heaven and earth, Horatio, than are dreamt of in your philosophy».) И я удовлетворенно кивнул, вспомнив эти часто цитируемые слова. В сегодняшний солнечный майский день они обрели для меня гораздо более весомый смысл, чем для самого Гамлета.

Разве не происходят в жизни сплошь и рядом совершенно необъяснимые вещи? Срывающиеся со стены в момент чьей-то смерти зеркала? Влюбленные, одновременно пришедшие на мост, где произошла их первая встреча? Да и сам Эйнштейн – а уж он-то великий ученый и общепризнанный авторитет – сказал, что путешествия во времени возможны и не противоречат законам физики. Все мы только люди с ограниченным человеческим кругозором. Как знать, что скрыто за его пределами?

Сердечко, которое я держал в своей руке, одновременно смущало меня и воодушевляло ощущением посетившего меня чуда. И тут на меня упала какая-то тень.

Передо мной стояла рыжеволосая девушка с веснушками на лице, одетая в джинсы и голубую майку с надписью «Getting better and worse at the same time»[47], и протягивала мне смартфон так, как будто меня вызывают из космоса.

– Не могли бы вы? – попросила она с забавным акцентом, глядя на меня с улыбкой.

– Мог бы что? – переспросил я растерянно, уставившись на нее, как на привидение. – А кто говорит?

Она удивилась, тряхнула волосами и рассмеялась:

– Ха-ха-ха! Да нет же! Я спрашивала, не могли бы вы меня сфотографировать, месье?

– Ах это! Ну да, конечно! – промямлил я. – Прошу прощения!

Надо же так замечтаться! Я засунул сердечко в карман и взял в руку ее смартфон, где уже была включена камера. Девушка поднялась на несколько ступенек выше и встала на фоне базилики, белоснежный купол которой высился у нее за спиной на фоне синего неба.

– Но так, чтобы в кадр попала базилика, – напомнила она и непринужденно попозировала для нескольких снимков.

– Merci beaucoup![48] – сказала она, просматривая получившиеся снимки. – Да, очень хорошо вышло. Lovely! Very lovely! – Затем, подняв голову, спросила: – Скажите, а вы здешний?

Я кивнул.

– Ах, тогда вы, наверное, можете мне объяснить, как лучше всего добраться отсюда до «Консулата», – я имею в виду ресторан…

Она деловито достала из сумки план города и нечаянно выронила при этом книжку. Одновременно нагнувшись, чтобы поднять, мы стукнулись лбами.

– О! – сказал я, протягивая ей книжку. – Вы читаете стихи?

– Yes, – сказала она, прижимая стихотворный сборник к груди. – Я люблю Жака Превера. Сейчас я пишу о нем дипломную работу на степень бакалавра и потому на полгода приехала в Париж. Знаете стихотворение про сад? «Le jardin». Оно просто чудесное!

У нее заблестели глаза, а я пережил состояние дежавю.

– Конечно же знаю, – улыбнулся я в ответ.

Каждому, кто был молод и влюблен, довелось когда-нибудь наткнуться на это стихотворение – самые прекрасные строки, когда-либо написанные о поцелуе.

– Кто же его не знает?

Следуя тайному сценарию, я чуть было не спросил студентку, не захочет ли она выпить со мной чашечку кофе, но тут она сказала:

– Ну где же он, этот «Консулат»? У меня там прямо сейчас назначена встреча.

Мы склонились над картой города, и я показал девушке дорогу.

– Если идти в эту сторону, прямо туда и придете! – крикнул я ей вслед, когда девушка бегом бросилась вверх по лестнице.

Напоследок она еще раз обернулась:

– Спасибо, месье! Всего вам доброго!

– Эй, погодите! А как вас хоть зовут?

Я ожидал, что она скажет: «Элен» или «Эллен».

– Кэролайн! – со смехом крикнула она на бегу.

В этот вечер ко мне заглянул Александр. Как ни радовался я обычно его приходу, на этот раз я испытывал такое чувство, что эта встреча не приведет ни к чему хорошему.

Так оно и оказалось. Мой друг, хотя и ругается как портовый грузчик, необыкновенно чуток к каждому оттенку настроения. Вероятно, в этом сказывается его артистическая натура.

Едва переступив порог, Александр выпустил свои чувствительные антенны.

– Что это с тобой? Ты как-то сильно изменился, – отметил он сразу, снимая плащ, и посмотрел на меня с прищуром.

– Bullshit[50], – отмахнулся я.

Я попытался изобразить равнодушную мину. Честно говоря, меня распирало от мыслей о событиях сегодняшнего дня. Мне страшно хотелось с кем-нибудь все это обсудить: пропавшие письма, каменное сердечко, свою теорию невозможного. Но я понимал, что Александр тотчас же примется разрушать зачарованный мир, стоит мне только заговорить об этой странной истории. Этот ювелир мог придумывать украшения, которые переносили женщин в волшебное царство мечты, но сам он обеими ногами твердо стоял на земле. Во всяком случае, тверже, чем я. Вдобавок я как-то робел при мысли о том, чтобы поделиться с кем-нибудь секретом моей переписки. Это был наш последний с Элен общий секрет, и кто знает, что будет, если я о нем проболтаюсь.

И вот мы устроились в гостиной, я открыл бутылку вина, и Александр начал рассказывать об американской паре, которая сегодня накупила у него столько всего, что наполовину опустошила его лавку, а затем опять поинтересовался, как там «прекрасная соседка». Я рассказал ему, что Катрин приняла все спокойно и даже вместе со мной негодовала по поводу происков старой сплетницы из соседней квартиры. Мы с Александром попивали вино, я курил одну за другой сигареты и чувствовал себя точно сделанным из стекла. Мысленно я то и дело отвлекался, делая вид, что слушаю его.

– Жюльен! Ау! Ты еще здесь? – Александр щелкнул пальцами у меня перед носом, и я испуганно вздрогнул:

– Да, так что ты говорил?

Я уставился на него, не имея понятия, о чем он меня спрашивал.

Не успел я ничего сказать, как он снова взял слово:

– Помалкивай уж! Ты меня вообще не слушал. А теперь не пытайся меня убеждать, что с тобой все как всегда. У тебя что-то случилось, я это чую. Недаром же ты сидишь тут с видом лунатика! – Обратив на меня взгляд своих темных глаз, он присмотрелся и вдруг расхохотался. – Скажи-ка мне… Нет, этого не может быть. – Он недоверчиво покачал головой, и на секунду мне вдруг померещилось, что он обо всем догадался. – Никак ты… Слушай, уж не влюбился ли ты, часом?

– Что-о? – Я так и подскочил и взволнованно потушил сигарету. – Нет, разумеется, нет. Что за глупости?

– Хо-хо-хо! – замахал он на меня руками. – Ладно тебе, успокойся! Но скажи мне тогда, что же такое случилось? Давай уж выкладывай, – принялся он уговаривать меня вкрадчивым тоном. – Расскажи старому Джиму!

Я невольно рассмеялся и прикусил губу.

Он нетерпеливо заерзал в кресле, затем перегнулся в мою сторону:

– Ну ладно. Пускай у тебя секрет! Но тебе хотя бы хорошо с ним живется? По-моему, у тебя уже не такой несчастный вид, как раньше. Уже кое-что!

– Хотел бы я сам это знать, – сказал я и вспомнил надпись на майке рыженькой студентки. – Feeling better and worse at the same time, – пробормотал я себе под нос.

– Что ты там плетешь? Ты говоришь загадками, mon ami[51]. Не угодно ли уточнить? Что значит – «я чувствую себя и лучше, и одновременно хуже»?

Я громко выдохнул и поудобнее уселся в кресле.

– Сегодня у меня был такой день, ты не поверишь! – заявил я со вздохом и в душе взмолился к Элен.

А затем выложил ему все начистоту.

Встреча с необъяснимым меняет человека. Вопросы, на которые нет ответа, труднее всего вынести, поэтому мы стараемся узнать правду. Мы стремимся докопаться до истины – но как быть, если ты сам не знаешь наверняка, действительно ли ты хочешь получить ответ на вопрос, который так волнует? А если иллюзии лопнут как мыльный пузырь?

На следующее утро я входил в ворота кладбища, и на душе у меня было как-то смутно. Перед этим я провел беспокойную ночь, а теперь и сам не знал, чего мне желать – чтобы предыдущего письма тоже не оказалось на месте или чтобы оно спокойно лежало в тайнике? Чтобы получить новый знак или чтобы там не было и следа чужого проникновения в тайник?

В такую рань на кладбище еще никого не было. Когда я шел по хорошо знакомым дорожкам цветущего кладбища, мне повстречался только кладбищенский садовник. Александр заронил в мою душу семя подозрительности, и, когда старик буркнул свое приветствие, я начал присматриваться к нему: не этот ли чудаковатый старичок мог сыграть со мною такую странную шутку? Вдруг он ненавидит людей вроде меня, непрошено вторгающихся в его царство? Несколько раз я оглянулся от дурацкого ощущения, что кто-то следит за мной или что за деревьями маячит какая-то женщина в черной шляпке с вуалью, и сам удивлялся странности своего состояния.

Очутившись наконец у могилы Элен, я с сильно бьющимся сердцем не сразу решился открыть тайник. Но делать было нечего – надо открывать.

Я открыл тайник и стал нащупывать письмо, которое только вчера сюда положил. Его не было, а моя рука коснулась чего-то мягкого. Я тихо вскрикнул, так как сначала подумал, что это чья-то рука. Осторожно я вынул то, что было там спрятано, и засмеялся от облегчения.

Это был веночек из незабудок и маргариток.

Я держал его в руке, не зная, что и думать. Внимательно разглядев его со всех сторон, я осторожно раздвинул лепестки, чтобы проверить, не спрятана ли в них записка, но там ничего не было. Одни лишь цветы. Одни лишь цветы? Кто-то побывал здесь в мое отсутствие, забрал письмо и положил веночек, чтобы подать мне знак.

Кто-то?

Первое, что мне пришло на ум при виде этих цветов, был букетик незабудок от Катрин. Я прекрасно помнил, как встретил ее несколько недель назад, когда относил свое первое письмо. Те незабудки были от нее, она сама это сказала. И она очень смутилась, но ведь и я тоже. Могла ли она уже тогда увидеть, как я прячу письмо? Может быть, она незаметно подсмотрела за мной? Я стал припоминать тот день. Нет, возле могилы тогда никого не было, иначе я бы заметил. И что это вообще за безумная мысль? Катрин жила в одном доме со мной, она в любой момент могла со мной повидаться, ей незачем было украдкой бродить по кладбищу и лазить в тайник. И, кроме того, вспомнил я, у нее тогда весь день были занятия в школе, а после занятий она брала к себе Артюра поиграть с кошкой. Это кладбище закрывается в шесть часов вечера, и я не мог представить себе, чтобы Катрин ночью перелезла через высокую решетку зеленых ворот, чтобы положить сюда незабудки. Я покачал головой. «Жюльен, тебе уже мерещатся призраки», – произнес я вполголоса. И это действительно было так, потому что мне вдруг почудился привет от Элен. Недаром же тогда во сне она являлась мне в венке из маргариток!

– Ах, Элен! Что же ты делаешь? – прошептал я, озадаченно глядя на ангела, который на это не повел и бровью. – Скоро я совсем запутаюсь, не зная, что и думать.

Я снял с плеча сумку, достал письмо со стихотворением Превера и положил его в тайник. «Хотел бы я знать, что ты о нем скажешь», – проговорил я тихо и снова закрыл дверцу. Затем отступил на шаг и подробно осмотрел памятник. Тоненькая как волосок щелка на месте, где открывалась дверца, была едва заметна для постороннего взгляда.

Я прекрасно сознавал, что все это было очень странно, но, стоя перед могилой с веночком в руке и созерцая лицо Элен, я словно воспарял над грешной землей, и аргументы Александра утрачивали для меня свое значение.

Одолеваемый противоречивыми чувствами, я наконец заставил себя оторваться, вышел с узеньких дорожек на аллею Гектора Берлиоза и вдруг услышал, как кто-то окликнул меня по имени.

Я огляделся и увидел за каменными мавзолеями с маленькими крышами изящную темную фигурку: Софи сидела, расположившись для обеденного перерыва на скамейке, рядом лежали ее инструменты.

– Привет, Жюльен! – весело поздоровалась со мной Софи. – Ну что? Снова решил зайти? Я тебя уже целую вечность не видела.

– А между тем я был тут только вчера, – сказал я, на что она удивленно подняла брови. – Хотя… Да, я болел.

– А я-то подумала, что ты вернулся в мир живых людей и я тебя больше никогда не увижу. – Она поправила съехавшую набок шапочку, глаза ее задорно блеснули.

«Знал бы ты, маленький кобольд! Знал бы ты только!» – подумал я.

– Мне правда было бы жаль, если бы так случилось, – продолжала она с широкой улыбкой. – Честно сказать, я уже немного соскучилась по нашим кладбищенским беседам. – Она немного подвинулась на скамейке. – Давай присядь со мной, у меня обеденный перерыв. Как твои дела?

– О, мои дела… Да ничего, пока все хорошо, – промямлил я, глядя на веночек, который все еще держал в руке. – Соответственно обстоятельствам. – Я энергично пожал плечами.

– Красивые цветы, – сказала Софи неожиданно. – Это ты для жены принес?

– Нет-нет, я уже побывал на могиле, – ответил я, не подумав и готов был сам себя отхлестать по щекам, увидев ее удивленный взгляд.

– Так для кого же тогда эти цветы?

– Цветы… э-э… цветы… – Я ощущал себя круглым дураком. – Цветы – это тебе! – объявил я и заулыбался, что нашел выход из положения.

– Мне? – На ее лице выступил нежный румянец. – Но ведь…

– Да, – продолжил я, положив веночек ей на колени. – Я надеялся встретить тебя здесь. Представь себе, я тоже по тебе соскучился. – Я засмеялся и перевел все в шутку. – Ведь это же ты мне сказала, что на могиле цветы только зря завянут, верно?

– А ты внимательный слушатель, писатель! – рассмеялась она в тон мне. Но в глазах у нее оставалось сомнение. Она стряхнула с комбинезона крошки. – Так как же? Это действительно мне? – спросила она еще раз.

Я усердно закивал:

– Да, конечно. Я же сказал!

– А ты и впрямь мастер придумывать истории, – заметила она. – Но все равно спасибо! – Она положила веночек рядом с собой на скамейку. – Незабудки и маргаритки, – произнесла она задумчиво. – Ты знаешь, что это означает на языке цветов?

– И что же?

– Так вот, незабудки означают любовь и верность. По-моему, в прежние времена говорили, что глаза недавно влюбленных похожи на цветки незабудки. – Она посмотрела прямо мне в глаза. – Так и есть, – сказала она затем. – У тебя глаза такие же голубые, как незабудки.

Она усмехнулась, а я смущенно заулыбался. Что это значит? Кажется, кобольд со мной флиртует?

– Что еще? – Она вытащила из веночка одну маргаритку. – Маргаритка означает непритворное счастье. Ну, это же вообще замечательно. Что еще можно сделать с маргариткой? – Она помахала цветком у меня перед носом. – Ну?

Я рассмеялся:

– Не имею понятия! Так что же? Я не очень-то силен в языке цветов.

– Да ну тебя, Жюльен! Каждый ребенок знает эту старинную игру! – Она принялась обрывать лепестки. – Любит – не любит, любит – не любит, любит – не любит. – Пообрывав все лепестки, кроме последнего, она сказала: – Не любит! Как жаль! – Она кинула цветок через плечо и испытующе посмотрела на меня. – Так, может быть, все-таки скажешь мне, откуда на самом деле взялся этот венок? Или это секрет? Я люблю секреты. – Не дождавшись от меня ответа, она улыбнулась. – Ну ладно! Давай что-нибудь полегче! Как подвигается книга, писатель?

Нет, все-таки не флиртует.

– По-разному, – ответил я загадочно. Я посмотрел на нее, и тут меня осенило. – А ты, Софи? Я видел, что у ангела появились новые крылья. Как у тебя-то идет работа – хорошо? Наверняка лучше, чем у меня. Над чем ты сейчас трудишься?

– О, в настоящее время я реставрирую надпись на могильном склепе. Не самая интересная работа для реставратора скульптур, но заказ есть заказ.

Я кивнул с видом понимающего знатока, но на самом деле ее работы по реставрации каменных изваяний интересовали меня не больше, чем луна, на которую лает собака.

– Скажи, Софи, ты ведь каждый день тут бываешь, да?

– Ну да, каждый день, в субботу и воскресенье беру иногда выходной. На свете есть ведь и другие дела, кроме ангелов и надгробий, так ведь? – Она взяла свой багет с ветчиной, откусила и стала жевать. – Сегодня, например, я закончу раньше обычного. У моей кузины день рождения, и мы пойдем в гости.

Я не стал спрашивать, кто подразумевается под «мы». Вместо этого, стараясь произнести эти слова как бы между прочим, я спросил:

– Ты в последнее время никого не замечала у могилы Элен? То есть кроме меня, конечно.

Она внимательно посмотрела на меня и пожала плечами.

– Гм… – начала она. – Надо подумать. – Затем начала перечислять. – Один раз приходил кладбищенский садовник подметать дорожку. Затем, помнится, группа японцев, они тут фотографировали некоторые могилы, в том числе и бронзового ангела. Затем какой-то элегантный господин, женщина в черной шляпке с широкими полями и пожилая дама маленького роста. – Она подумала. – И потом еще часто приходит блондинка с цветами.

Блондинка – это, конечно, была Катрин.

– Еще кто-нибудь был? – спросил я.

– Уф! Тебе нужен полный отчет! Почему, собственно говоря? Хочешь протестировать, насколько популярна твоя жена? Но все знать я тоже не могу, хотя заметила, что у этой могилы бывает больше посетителей, чем у многих других. Не считая знаменитостей. – Она наморщила лоб. – Кто еще? Как-то видела, что там долго стояла парочка, они все очень внимательно рассматривали, а мужчина даже делал заметки в записной книжке – но это было уже довольно давно. Ах да! Как-то на днях вокруг могилы шатался пьяный клошар с бутылкой вина, – закончила она с гримаской.

– А вчера? Вчера ты никого не заметила?

Она помотала головой:

– Очень жаль, но нет. То есть, может быть, кто-то и приходил, но я не видела, потому что находилась далеко.

– Ну а когда ты работала над ангелом неподалеку от могилы Элен, то кто-нибудь из этих людей… делал там что-нибудь?

Она взглянула на меня с удивлением.

– Что ты имеешь в виду, Жюльен? – спросила она. – Ты о вандализме? Там что-нибудь повредили или что-то пропало?

Я почувствовал, что краснею. Наверное, надо было сказать ей всю правду, но я не смог. Иначе Софи, как и Александр, назвала бы меня сумасшедшим.

– Да нет! – отмахнулся я. – То есть все-таки да. Куда-то затерялась моя зеленая жестяная лейка. Она раньше всегда стояла у меня за камнем.

– Ах вот что!

Я не понял, поверила она мне или нет. Она посмотрела на меня, сделав большие глаза.

– Так, значит, кладбищенские воры, – сказала она с улыбкой и прищелкнула языком. – Ну, если хочешь, я могу понаблюдать, Жюльен. Я же всегда тут поблизости.

Зазвонил ее телефон, и Софи посмотрела на меня, как бы извиняясь.

– Нет-нет, – сказал я, помахав рукой. – Ты разговаривай, мне все равно уже пора.

Софи улыбнулась мне на прощание и еще раз поблагодарила, кивнув на венок. Удаляясь, я услышал, как она заговорила необычайно ласково: «Нет, что ты, Chouchou[53], как я могу забыть? Я сегодня закончу пораньше, как обещала… Да-да, буду дома не позже пяти… Да, я тебя тоже».

Утром в воскресенье, когда мне позвонил Александр, я, как это часто бывало в те дни, задумчиво листал антикварный томик стихотворений издательства «Галлимар». На пожелтелых страницах этой книжки были напечатаны стихи Жака Превера, и несколько строк, обращенных словно специально ко мне, задавали мне загадки, над которыми я ломал голову.

Движимый любопытством, я снова побывал на могиле Элен и, открыв тайник, чтобы положить в него новый конверт, снова обнаружил, что мое последнее письмо бесследно исчезло, а на его месте я нашел этот старый стихотворный сборник. Удивленный, счастливый, растерянный, я извлек его на свет.

Этот старый, немного потрепанный томик, похожий на удачную находку с книжного развала на набережной Сены, где букинисты каждый день выкладывают сокровища из своих ящиков, был, несомненно, откликом на мое последнее письмо, где я поделился с Элен стихотворением Превера – тем, которое знают все влюбленные.

Еще не успев отойти от могилы, я начал листать эту книжку.

На первых страницах стояло имя, написанное старомодным каллиграфическим почерком, – Огюстина Белье; оно мне ни о чем не говорило. Очевидно, это была предыдущая владелица книги, уже давно покинувшая этот мир. Я стал одну за другой переворачивать страницы в поисках какой-нибудь заметки, загнутого уголка, который послужил бы мне знаком, и в конце концов наткнулся на ненадписанную почтовую открытку коричневатого цвета, с двумя нарисованными белыми розами, служившую, по-видимому, вместо закладки. Стихотворение, напечатанное на этой странице, называлось «Cet Amour» – «Эта любовь».

Я стоял перед надгробием, и эти слова потрясли меня до глубины души. Да и потом, когда я, уже покинув кладбище, вновь и вновь перечитывал эти слова, чтобы понять смысл послания, с которым ко мне пожелало обратиться некое небесное или земное создание, у меня всякий раз комок подкатывал к горлу, когда я доходил до слов «Так не дай нам охладеть…», а страстный призыв «Прогляни в дебрях памяти, чтобы нас посетить и спасти» вызывал у меня на глазах слезы.

Я все понял. Элен, моему каменному ангелу, – ей нельзя давать остыть, а она и впредь будет дарить мне свою любовь из дебрей памяти! Под этим, конечно, подразумевалось кладбище – так сказать, место соприкосновения жизни и смерти.

Найдя томик стихов, я тотчас же понял, что Катрин тут совершенно ни при чем, как бы часто она ни приходила на кладбище. У Катрин, в отличие от ее подруги Элен, отсутствовала поэтическая жилка. Катрин получила естественно-научное образование, и ее дипломная работа носила прозаическое название «По следам микробов». Господи, она же преподает биологию, она не читает стихов! И стихотворных сборников не дарит. Вообще, конечно, возможно и такое. Борис Пастернак, в конце концов, был тоже врачом, а писал прекрасные стихи[54]. Но только не моя соседка Катрин. Сомневаюсь даже, чтобы на полках ее скромной библиотечки затесался хоть один поэтический сборник.

И вот, когда я воскресным утром еще сидел в кровати, весь погруженный в мир изящной словесности, то есть находясь в довольно отрешенном состоянии, мысленно уже сочиняя следующее письмо к Элен, у меня вдруг зазвонил телефон.

Это был Александр. Он поинтересовался, как прошел мой визит к каменотесу.

– Ну как ты? Выяснил что-нибудь?

– Каменотеса можешь выбросить из головы: он клянется и божится, что совершенно тут ни при чем, – ответил я и рассказал Александру о своей встрече с месье Бертраном, соблюдающим в делах строгую конфиденциальность и хранящим тайны до гробовой доски.

– Пусть так, – возразил Александр. – А откуда тебе знать, действительно ли он говорит правду?

– Да ладно, Александр, – устало ответил я. – Хватит уже строить теории заговора! Нет никаких прекрасных вдовушек, которые охотятся за мной.

– Жаль! – сказал Александр. – Ну а что еще ты выяснил нового?

Помедлив немного, я рассказал ему про свой разговор с Софи и перечислил, кого она заметила около могилы.

– Ну вот же оно! – воскликнул Александр, торжествуя. – Была все-таки женщина в черной шляпке. На мой взгляд, это очень похоже на вдовушку. Разве у тебя есть какая-нибудь знакомая, которая носит черную шляпку?

– Ни одной. В последний раз я видел женщину в черной шляпке с полями в каком-то фильме Феллини. Но поскольку месье Бертран умеет хранить гробовое молчание, то эту идею можно сразу отбросить.

– А пожилая женщина, о которой упоминала реставраторша?

– Ну, это, я думаю, была моя матушка. Maman тоже иногда навещает могилу, хотя и не принадлежит к числу кладбищенских завсегдатаев.

– Не в пример тебе! – вставил Александр.

– Да, не в пример мне, – повторил я за ним обиженно. – Мог бы и воздержаться от этого комментария, правда?

– Извини, – произнес Александр с притворным раскаянием. – Ну а как тайник? Опять что-нибудь было? – продолжил он допрашивать.

– Да. – Несмотря ни на что, меня самого тянуло на этот разговор.

– И что же? Слушай, Жюльен! Не заставляй же меня щипцами вытягивать из тебя каждое слово! Я ведь только хочу тебе помочь.

Вздохнув, я рассказал о двух последних находках.

Услышав про веночек, он сразу меня перебил:

– Ну, это была прекрасная соседка. Тут и сомневаться нечего. Это же только она все время носит туда незабудки. Ты сам мне рассказывал. А эта реставраторша – не говорила ли она, что туда все время ходит молодая блондинка? Кто знает, вдруг соседка все-таки влюбилась в тебя!

– Да, догадливый мой, я и сам сначала так подумал, но Катрин по ряду причин надо вычеркнуть из списка подозреваемых. Во-первых, в тот день, когда в тайнике появился веночек, она вообще не ходила на кладбище. А во-вторых…

– Во-вторых?

Я рассказал Александру про сборник стихотворений.

– Гм… – задумчиво произнес он. – Гм… гм… гм… Это действительно не похоже на мадемуазель Баллан. И что же напечатано в этом сборнике?

Я рассказал ему, о чем было стихотворение, и прочитал вслух последние подчеркнутые строчки.

– Это уж больше похоже на Элен, да? – осторожно предположил я.

– Не-е, я так не нахожу, – сказал он. – Совершенно не нахожу. Ничего похожего.

– Разве? – спросил я недовольно.

И тут Александр изложил мне совершенно иную интерпретацию стихотворения Превера.

– Да тут все довольно просто и однозначно. Тебе говорят, чтобы ты не становился холодным, как могильный камень, и не замыкал свое сердце для новой любви. Любовь подает тебе знак – с кладбища, куда ты все ходишь и ходишь, потому что тебя тянет туда из-за воспоминаний об Элен. И тут тебя встречает любовь, которая хочет тебя спасти. Но дело за тобой: нужно, чтобы ты согласился. Она уже протянула тебе руку. Дошло?

Пораженный, я умолк.

– Конечно, стихи на то и стихи, что каждый может вкладывать в них свой смысл. Примерно как Дельфийский оракул. Что до меня, то я сразу подумал об Элен.

– Ты меня нисколько не удивил, – засмеялся Александр. Казалось, его забавляет эта игра. – Ты же, мой друг, все время только и думаешь об Элен.

– А как согласуется с твоей теорией каменное сердечко? – спросил я расстроенно.

Наверное, вообще не нужно было рассказывать все это Александру.

Я подумал о своей первой находке: она по-прежнему лежала у меня на столе. Ведь все началось с нее. С этого каменного сердечка, которое мне прислала на память Элен в знак своей вечной любви. И не случайно, конечно, я получил этот знак тогда, когда он был мне так нужен, когда я дошел до полного отчаяния.

– Все замечательно сходится, мой дорогой, – сказал Александр. – Ты должен открыть свое окаменевшее сердце для жизни.

Я промолчал. Ощущение было такое, что я слышу слова моей матушки.

– Значит, все-таки Катрин, – размышлял вслух Александр. – Или кто-то еще, кто положил на тебя глаз. А что, кстати, эта девушка с кладбища? Она не может иметь к этому отношения? Может, ей приглянулся симпатичный молодой вдовец. В конце концов, она же все время работает на кладбище.

– Кто? Софи?

Я на минутку задумался. Затем покачал головой. У Софи был друг, которому она по телефону говорила: «И я тебя тоже».

– Ошибаешься. У нее есть друг, – сказал я, вспомнив, каким нежным сделался тогда ее голос.

– Откуда тебе знать?

– Он все время звонит ей по телефону. И она называет его Chouchou, влюблена в него по уши. К тому же она слишком уж рубаха-парень, чтобы затевать такие… шашни.

– Ну ладно, – сказал Александр, мысленно вычеркивая реставраторшу из своего списка. – А кто еще из твоего окружения читает стихи?

– Никто. Элен.

– Жюльен! Прошу тебя! Иной раз может показаться, что у тебя совсем крыша поехала. А как насчет твоего издателя? Как там его? Фавр, кажется?

– Жан-Пьер Фавр, – уточнил я.

– Да. Как насчет него? Элегантного господина, который приходил на кладбище? Этот Фавр, наверное, такой образованный, что дальше некуда… Имеет дело с изящной словесностью и сочинительством, у него наверняка стоят на полке сборники стихотворений. Может быть, он, испугавшись, что ты никак не закончишь книгу, решил направить тебя на верный путь?

– И поэтому направляет мое внимание на кладбище?

– Нет, наоборот – хочет тебя оттуда увести. Но ты же меня не слушаешь.

– Какая дикая мысль! С таким же успехом я мог бы подумать, уж не ты ли, Александр, занимаешься этими штучками? В конце концов, это ты гравируешь на своих изделиях стихотворные надписи. Готов держать пари, что там нет-нет да и попадется какая-нибудь строчка Превера! Скажешь, нет? От тебя можно ожидать.

– Холодно! – сказал Александр. – Совсем холодно.

Мы умолкли, и я, сидя в кровати, не зная, что делать дальше, дергал ниточки из одеяла.

– Что же, тогда остается только Эльза Л.

Он засмеялся, и эта мысль была такой смешной, что и я не мог удержаться от смеха.

– Встретимся сегодня вечером? – предложил Александр. – Может быть, тогда нам придет в голову что-то более толковое.

– Нет, это никак невозможно, – ответил я отказом. – Моя матушка купила нам билеты на детское представление «Волшебной флейты», так что после обеда мы с Артюром собираемся в театр.

Maman была того мнения, что культурное воспитание должно начинаться как можно раньше.

– «Волшебная флейта» как нельзя лучше подходит для четырехлетнего ребенка, – сказала она, увидев, как у меня округлились глаза. – К тому же Артюру в этом году уже исполнится пять.

– Ну что ж, идите тогда на «Волшебную флейту», – сказал мой друг. – До скорого.

Любимая моя Элен! Солнце в моей ночи!

Я в таком смятении, сердце мое! Мне так хочется верить, что это ты забираешь мои письма и оставляешь свои знаки, и порой я в это твердо верю, что бы там ни говорил Александр!

Обнаружив томик Превера, я был уверен, что это может быть только твоих рук дело: кто же еще мог послать мне стихи? И разве это был не идеальный ответ на мое стихотворение? А потом вдруг, вот как сейчас, думаю, что ничего этого не может быть. Пишу тебе, а сам себя спрашиваю: кому это я, собственно, пишу письмо? Кто читает мои письма? И в то же время не могу остановиться. Да и какая возможна альтернатива? Перестать писать и не получать больше ответов? Да ведь я обещал это тебе, любимая. Я не брошу, пока не напишу тридцать третье письмо. Буду продолжать в том же духе и буду надеяться, сам не знаю на что.

Что ты вернешься ко мне и мы будем вместе, как в те майские дни? Что в моей жизни произойдет счастливый поворот?

Когда я давал тебе это обещание, Элен, я еще не догадывался, что писание писем обернется для меня такими приключениями. Но так уж вышло: начались приключения и загадки, о которых не знает больше никто, кроме Александра. Или есть еще кто-то третий?

Ах, Элен! Иногда я и сам не знаю, чего мне желать! Хотя нет – все-таки знаю. Я желаю продолжения этой странной игры, полной больших вопросов и маленьких ответов! Как представлю себе, что не буду больше ничего находить в тайнике, что все это прекратится, прервется этот контакт, – даже думать об этом не хочется! Боюсь, это был бы для меня страшный удар!

Ты как-то сказала, что писание писем, наверное, мне поможет, и оказалась права, мудрая женушка! Я пишу тебе эти письма и отвлекаюсь от лишних мыслей, это занятие собирает мою жизнь воедино, дает мне опору и энергию. Я уже не говорю о надежде получить ответ.

Все это так фантастично, что я никому не решаюсь рассказывать, а то подумают, что я созрел для психушки. А между тем иногда мне хочется кричать, чтобы сообщить всему свету. Ведь у меня такое ощущение, что мои письма кто-то читает, что меня ждет ответ, предназначенный для меня, Жюльена Азуле.

Все это спасает меня, Элен, помогает мне держаться в тяжелейший период моей жизни, и даже, как это ни безумно, дает мне надежду.

В воскресенье maman водила нас с Артюром на «Волшебную флейту» Моцарта. Это было представление под открытым небом, его устраивала независимая театральная труппа в парке Монсури, где специально для этого спектакля соорудили подмостки. Спектакль был детский, но сколько в нем было магии! Мы сидели как зачарованные и держались за руки – mamie, я и Артюр. Мы смеялись над глупостями Папагено, над проделками Папагены. И вместе с Тамино и Таминой мы прошли путь, на котором большая любовь побеждает во всех испытаниях.

Возможно, и меня впереди ждут испытания. Я буду сильным, любимая, и не поддамся унынию. И буду хранить веру в то, что все когда-нибудь закончится хорошо. Потому что сейчас у меня есть только одно: эта вера.

Жду от тебя знака и целую тысячу раз.

Жюльен

Май прошел, и скорбь, которая свинцовой тяжестью лежала у меня на душе все это время, сменилась лихорадочным ожиданием. Если раньше я лишь кое-как «функционировал», то теперь я все время был в состоянии нервного возбуждения, это заметил даже мой сынишка.

– Папа, ты все время качаешь ногой, – заметил он, когда мы сидели за столом на кухне.

По крайней мере, я уже не был таким оглушенным от свалившегося на меня горя. Однажды, когда мы вместе пошли в кино, я с интересом следил за приключениями маленького сиротки из фильма «Жизнь Кабачка». После сеанса мы купили в киоске на бульваре Сен-Жермен по порции блинчиков с нутеллой, и Артюр за стойкой сказал:

– Как хорошо, что ты опять смеешься, папа!

На неделе я поработал над романом, но теперь он стал наполняться совсем другим содержанием. А на выходных мы ездили гулять с Артюром. Время от времени я встречался с Александром, но избегал разговоров о пропавших письмах, а когда он об этом спрашивал, я отшучивался: мол, на кладбищенском фронте – без перемен.

Вечером я даже иногда приходил посидеть с Катрин на балконе. С тех пор как мадам Гренуй ославила нас как безнадежных грешников, мы с Катрин сделались сообщниками, и возникшее между нами в ту достопамятную ночь чувство неловкости исчезло, уступив место дружески-добрососедским отношениям, – по крайней мере, так думал я.

По средам я всегда ходил обедать к maman, а в воскресенье, если выдавалась хорошая погода, мы с Артюром ездили в Булонский лес. Иногда мы брали напрокат лодку, и я катал сына по озеру, маневрируя под его радостные крики между другими лодками, в которых находились другие семьи или влюбленные парочки. Или же мы переправлялись на катерке к «Шале дез’Иль», чтобы, сидя на солнышке, полакомиться земляничным тортом. Такова была нормальная сторона моей жизни.

Но, кроме нее, была еще и «тайна». Не в силах совладать с охватившим меня беспокойством, которое достигало своей кульминации к пятнице, когда приходила Луиза и принималась за большую уборку, я отправлялся на знаменитый холм на севере Парижа, ставший моей судьбой.

В этот день меня начинали мучить навязчивые мысли, и я приходил на Монмартр как наэлектризованный. Что сегодня обнаружится в тайнике?

Ибо просьба моя чудесным образом была услышана. Странная игра письмами и знаками продолжалась. На каждое мое письмо приходил ответ. В ответ на каждый полученный знак я писал новое письмо. Я был как во хмелю, этот лихорадочный обмен напоминал мне несчастного, вдохновенного Сирано де Бержерака, который под чужой личиной вел любовную переписку. Я нетерпеливо ждал этих маленьких знаков из тайника и уносил домой как драгоценные перлы, гадая потом, как их истолковать. Эти мелочи не давали мне впасть в апатию. Я уже просто не мог остановиться, потому что письма мои продолжали исчезать из тайника и в могильном памятнике я находил все новые знаки, требовавшие разгадки.

После похода с Артюром на «Волшебную флейту» я нашел в тайнике музыкальную шкатулочку размером со спичечный коробок; она лежала в картонной коробочке, на которой без труда можно было различить выполненные черным цветом силуэты танцующих Папагено и Папагены, облаченных в костюмы из птичьих перьев. Сгорая от любопытства, я завел шкатулку маленьким рычажком, и зазвучала мелодия колокольчиков:

Я поставил шкатулку на ночной столик и, когда ночью меня одолевала тоска, брал ее в руки, заводил и слушал веселую мелодию, серебряным звоном разливавшуюся в темноте.

На следующий раз в качестве ответа на мое письмо я нашел розу лавандового оттенка, затем ярко-красный гранат, а однажды в тайнике нашелся буклет музея Родена. Хотя он находится на улице Варен, то есть на той же улице, где живет maman, я еще ни разу не бывал в этом музее, расположенном в стороне от оживленного бульвара Сен-Жермен. И вот в очередную среду, после обеда у maman, я взволнованно бродил по очаровательному маленькому парку, окружающему музейное здание, попутно осматривая роденовского «Мыслителя», замершего в вечных раздумьях на своем постаменте, и стоящих плотной группой «Граждан Кале». Миновав зеленые конусы самшита, я вошел в музей и сначала посмотрел изящные работы Камиллы Клодель – женщины, которая сначала была ученицей Родена, а потом стала его несчастной возлюбленной и, прежде чем сойти от горя с ума, после того как ее бросил великий мастер, и доживать оставшиеся годы в психиатрической лечебнице, успела создать произведения, полные необычайной экспрессии.

Я обошел скульптуры со всех сторон, подробно рассматривая каждую деталь, незаметно поглядывая на других посетителей, одновременно стараясь понять, зачем я сюда пришел.

Испытываешь довольно странное чувство, когда занимаешься поисками неизвестно чего. Но разве вся наша жизнь – это не такие же поиски? Поиски «утраченной страны», как это метко сказано у Алена-Фурнье в «Большом Мольне».

Я долго простоял, погруженный в созерцание, перед скульптурной группой двух влюбленных, которые, кружась в вальсе, словно слились в единое целое. Это произведение искусства под незамысловатым названием «Вальс» тоже было созданием несчастной Камиллы, и я вдруг спросил себя: а кто же со мной-то танцует вальс?

Покинув через час музей Родена и сидя в парке на скамейке, я был доволен, что наконец-то здесь побывал, но никакой ясности мне это не прибавило.

Так что я продолжал все делать как раньше. Писал письма Элен, не зная, она ли была их получательницей. Мне хотелось верить, что так, но порой я уже и сам сомневался, в здравом ли я уме, и обзывал себя безнадежным идиотом. В какой-то момент я просто перестал ломать над этим голову. Я жил в своем мире, как в прекрасном сне, и утешался мыслью о том, что когда-нибудь все разрешится. И так оно и случилось.

Правда, гораздо позже, когда лето уже подходило к концу. И только тогда, когда я понял одну существенную вещь.

А пока была весна, дни становились светлей и теплей, а я оставался наедине со своими мыслями. Я ни с кем не говорил о своих походах на кладбище и о том, в чем я видел теперь raison d’etre[55], даже с Александром. С одной стороны, жизнь продолжается, хотя бы для других. С другой стороны, я решил, что лучше оставить свой секрет при себе, в надежде на то, что в один прекрасный день мне все откроется.

Единственным человеком, который поневоле знал о моих регулярных посещениях кладбища, была Софи. Хотя я и не каждый раз с ней виделся, но ее сердечное участие, забавные замечания и то, как она иногда приводила меня в чувство, – все это было мне приятно. Вдобавок она продолжала давать мне отчеты, если видела кого-нибудь у могилы Элен, в шутку называя себя при этом «моей лучшей шпионкой», и не отказывалась, если я в благодарность приглашал ее на чашку кофе.

Эти дружеские встречи всегда оставались недолгими, а единственный ужин в ее любимом бистро, куда она меня пригласила, больше ни разу не повторился. Однако в лице Софи я нашел внимательную слушательницу, и между делом она нередко без просьбы с моей стороны давала мне полезный совет и развеивала мое мрачное настроение, когда на меня нападало уныние.

Однажды, когда мы во время ее обеденного перерыва зашли посидеть в кафе на улице Лепик, Софи вдруг задумчиво на меня посмотрела:

– Можно задать тебе один вопрос, писатель?

Ого! Женские вопросы с таким началом не предвещали ничего хорошего.

– Разумеется, – сказал я, принявшись с ненужной тщательностью заворачивать в обертку кусочек сахара.

– Почему, собственно, тебя так интересует, кто еще бывает на могиле Элен? Уж не опасаешься ли ты конкуренции? – Склонив голову набок, она смотрела на меня, сделав губки бантиком. – У тебя абсолютное лидерство в этих посещениях, Жюльен, могу подтвердить это под присягой.

Она откинулась на спинку стула, и на ее волосах заиграл солнечный луч.

Я облегченно рассмеялся. Затем я заглянул ей в глаза, задержав взгляд дольше обычного, и у меня мелькнула мысль, не рассказать ли все этой девушке, с которой, как говорится, можно хоть в разведку.

– Знаешь, Софи…

Она взглянула на меня с живым интересом, и я почувствовал, как у меня пропадает решимость. Наверное, все-таки не стоит. Или сказать? Я заколебался.

– Да?

– Мне иногда самому хочется сказать тебе, но я… не решаюсь, – промямлил я.

– О! – Софи посмотрела на меня очень странным взглядом и, вместо того чтобы сделать какое-нибудь ироническое замечание, какие обычно так и сыпались у нее с языка, надолго умолкла.

Я тоже не знал, что сказать, и мы оба смутились еще больше.

Софи занялась застежкой своего комбинезона, как будто та расстегнулась. Потом передернула плечами и осторожно улыбнулась.

– Ну так скажи, когда решишься, – предложила она.

Нетрудно было понять, что она неправильно истолковала мое замечание. Возможно, она теперь думает, что дурачок с кладбища в нее влюбился.

– Нет… нет, речь не о том! – заторопился я и почувствовал, что получается полная ерунда. – Это… это… не о нас, Софи, – попытался я исправить недоразумение. – Это… это… такой секрет.

– Ага, понятно: секрет, значит, – сказала она, и мы оба засмеялись – немного смущенно.

Впоследствии, вспоминая этот странный разговор, я иногда спрашивал себя: было ли это просто недоразумением, или, напротив, за недоразумением крылась чистая правда?

Что-то изменилось. Я уже не предавался печали сутками напролет, да что там сутками – даже не каждый день. И я не знаю, что послужило причиной. Возможно, сказывалось влияние Софи, а возможно, дело было в моей секретной миссии, из-за которой я так часто ходил на кладбище, но понемногу я перестал все время перебирать старые воспоминания и начал заглядывать вперед – пока что до следующего письма, до следующего ответа, до следующего раза.

В следующую субботу я в последнюю минуту примчался к маленькому артхаусному кинотеатру на улице Толоз, где демонстрировались актуальные фильмы и классические произведения великих мастеров кинематографа. Я крепко сжимал в руке два билета, гадая: что же тут приготовлено для меня? Я немного опаздывал: сначала нужно было отвести Артюра переночевать у бабушки и только там выяснилось, что он забыл дома своего мишку Брюно. А без Брюно Артюр не заснет. Пришлось сбегать на улицу Жакоб за плюшевым мишкой.

Посетив накануне кладбище, я сначала не нашел билеты. Не поверив, что в тайничке могло оказаться пусто, я еще раз хорошенько пошарил в нем и только тогда нащупал эти два сиреневых билетика, которые сам нечаянно задвинул в самую глубину, когда оставлял новый конверт.

Билеты были на вечерний сеанс в субботу. Места нумерованные, в девятом ряду. Кинотеатр «Студио-28» на Монмартре. Как нарочно, в этот день позвонил из своей лавки Александр и спросил, не найдется ли у меня время вечером. Он предлагал куда-нибудь пойти, а я сказал, что у меня на этот вечер уже есть другие планы.

– Так-так. Другие планы. И что же это, позволь спросить?

Я сначала подумал, не пригласить ли его в кино. Но затем отбросил эту мысль. Слишком сложно объяснять ему происхождение этих билетов. Мой друг не знал ничего о том, что я по-прежнему продолжаю регулярно относить на могилу письма и на письменном столе у меня образовался целый склад драгоценных находок.

Поэтому я сказал, что меня уже пригласила Катрин сходить в кино. Александр присвистнул и пожелал мне приятно провести время с мадемуазель Баллан.

И надо же было такому случиться, что, когда мы с Артюром шли по улице Бонапарта, нам навстречу попалась Катрин!

– Привет, друзья! – сказала она, заметив детский рюкзачок в моей руке. – И куда же это вы собрались?

– Я сегодня ночую у mamie, – сказал Артюр. – Она готовит вишневый клафути.

– Ну, как замечательно! Вишневый клафути! Меня прямо завидки берут, обожаю вишневый клафути!

Улыбаясь, Катрин посмотрела на меня, вопросительно вскинув брови. Снова этот взгляд а-ля Жюли Дельпи. Я внутренне застонал и тоже ей улыбнулся, но у меня не было никакого желания пускаться в объяснения.

– Ну, всего хорошего, Катрин, нам надо спешить, матушка уже ждет нас, – сказал я и прямо почувствовал спиной ее взгляд, которым она провожала нас, пока мы, миновав кафе «Les deux Magots»[56], переходили на другую сторону бульвара Сен-Жермен.

Матушке я сказал, что иду с Александром в кино. Она обрадовалась и одобрила, что я выхожу из дому. Таким образом, все остались хорошо информированными обладателями ложной информации.

Постепенно у меня развилось ощущение, что я сам участвую в каком-то фильме. Я все еще вспоминал вечер, проведенный в кино: у меня в голове осталось столько образов и они вызывали столько эмоций! И тут вдруг я обнаружил карту города.

Дело было в июле, стояла жара, и в полдень кладбище пустело: не было видно ни одного посетителя. Когда я открыл тайник, чтобы положить туда письмо, я нашел карту Парижа, по виду уже не новую. Оглядевшись по сторонам, я сунул ее в карман.

– А теперь давай серьезно! Ну зачем парижанину карта Парижа? Что за шутки? – заворчал я себе под нос, глядя на бронзовую головку, которая, как всегда, отрешенно улыбалась.

Ладно, отсутствие ответа – это тоже ответ.

Я зашел за памятник, чтобы взять там вазу, налил в нее из ближайшего крана воды и поставил в нее новый букет.

После вечера в кино в порыве неожиданного вдохновения я неожиданно выдал более пятидесяти страниц настоящего, ненадуманного текста, который имел намного больше отношения к моей жизни, чем придуманная история о книжке, случайно получившей Гонкуровскую премию. И когда Жан-Пьер Фавр спросил меня во время нашего обеда в «Le Petit Zinc», как идет работа, я, взглянув на нюхающую цветок красавицу в стиле ар-деко, нарисованную на колонне у него за спиной, смело ответил, что к концу года роман будет готов. Это было, конечно, довольно нахальное заявление, согласен. Но я ясно чувствовал, что к тому времени, ведомый таинственной нитью Ариадны, я наконец выберусь из мрачного лабиринта, в который превратилась моя жизнь. А тогда будет закончен и роман.

К счастью, разговор не зашел о содержании, иначе бедный месье Фавр, чего доброго, еще поперхнулся бы своим стейком tartar[58], украшенным сверху яичницей-глазуньей.

– Великолепно! – воскликнул он, изящным движением отправив в рот кусочек кушанья, так что я не понял, вызван его энтузиазм жареной говядиной или тем, что его автор опять вошел в рабочую форму.

Кроме работы над романом, я занимался организацией летнего отдыха. Сначала я как-то не думал о том, что летом детский сад на несколько недель закрывается, – настолько я весь ушел в собственный маленький фильм. Напомнила мне об этом как-то Катрин, когда я забирал у нее Артюра.

– У вас уже готовы планы на лето? – спросила она, и я с недоумением уставился на нее.

– А… Ну да. – И я ответил первое, что пришло в голову: – Думаю, мы поедем в Онфлёр. Но хорошо, что ты напомнила, надо будет поговорить об этом с maman.

Артюр вдруг оторвался от книжки с картинками, которую рассматривал:

– А можно, папа, Джульетта поедет с нами? Вот было бы клево!

Мысленно я представил себе, как эти малыши вдвоем разрисовывают весь дом в Онфлёре, и со вздохом улыбнулся:

– Боюсь, не слишком ли это будет для mamie?

Артюр замотал головой:

– Mamie сказала, что пускай Джульетта едет.

– Как! – удивился я от неожиданности. – Ты уже спросил mamie?

Катрин рассмешила моя растерянность:

– Похоже, Жюльен, сынишка предусмотрительнее отца. В этом он пошел в Элен: она любила планировать все заранее.

Мы с Катрин посмеялись. По крайней мере, теперь мы уже могли говорить о милых слабостях Элен, не впадая сразу в уныние. Я вспомнил, что для Элен не было большего удовольствия, как, усевшись первого января за стол, размечать новый еженедельник – вписывать в него все события, которые предстояло отметить в новом году: дни рождения, посещения концертов, выходные в кругу друзей или родственников, утренники в детском саду, загородные экскурсии, отпуск.

У нее это называлось «наметить будущие радости».

Я посоветовался с maman, затем поговорил с родителями Джульетты, и в результате было решено, что в августе maman на две недели поедет с Камиллой и двумя детьми к морю, а потом, спустя две недели, к ним приеду я, тоже побуду две недели, а Камилла уедет в Париж и увезет с собой Джульетту. Я давно уже не бывал в Онфлёре и соскучился по старому дому, где в детстве провел столько чудесных летних месяцев. Таким был наш план.

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает.

Войдя на кладбище и в задумчивости проходя по аллее, я еще не догадывался, что ни в какой Онфлёр летом не поеду. Я о многом не догадывался. Сейчас мне кажется, что тогда я был точно поражен слепотой.

– Знаешь что, мой друг? У меня создалось впечатление, что кто-то тебя почем зря водит за нос. И даже знаю кто.

Мы с Александром сидели в кафе на улице Гренель неподалеку от «L’espace des rêveurs». Мы сидели за столиком на тротуаре, и пепельница передо мной была уже полна до краев.

После того как я, увидев у стены любовных признаний Кэролайн, повесил трубку, оборвав Александра на полуслове, он пригрозил, что порвет нашу дружбу, если я немедленно не явлюсь на встречу с ним и не объясню, что, черт подери, происходит.

Немедленно я никак не мог: надо было идти в детский сад за Артюром. Кроме того, я хотел сначала сам привести свои мысли в порядок, – впрочем, это у меня так и не получилось. И вот на следующий день я притащился на улицу Гренель, чтобы предстать перед Александром, который учинил мне допрос с пристрастием, и я все ему рассказал. Он удержался от реплик по поводу несчастных вдовцов, у которых едет крыша.

– Ну, мужик! – только и сказал он. – Ну ты даешь! – Он ухмыльнулся. – Рассказать бы это в моем клубе!

– В каком клубе? – спросил я. – В Клубе мертвых поэтов?

– Ха-ха! Я вижу, ты еще сохранил кое-какие остатки своего хваленого юмора.

Подозвав официанта, он заказал два бифштекса.

– Без возражений! – сказал мне Александр. – А это, s’il vous plaît[62], можете унести, – добавил он официанту, протягивая ему пепельницу. – Тебе надо устроить там засаду, Жюльен, – обратился он снова ко мне. – Поймаешь ее как миленькую.

Говоря «ее», Александр имел в виду Катрин. Для него это был вопрос решенный. Она или какая-нибудь ненормальная психопатка, личность которой нам неизвестна. Но насколько это вероятно?

– Это она, Жюльен. Стопроцентно. Ведь она – прости уж за прямоту – единственная, у кого есть к тебе интерес. Больше я тут никого не вижу. – Он отпил вино из бокала, чувствуя себя вторым Шерлоком Холмсом. – Главное – понять мотив.

Я покачал головой:

– Но это совершенно не так, поверь мне.

– Заткнись, Ватсон! Почему ты ее не спросил? Сказал бы ей прямо в лицо!

– Потому что не хочу еще раз оказаться в дурацком положении. Еще чего не хватало! Я спрошу ее, зачем она забрала мои письма, а она уставится на меня круглыми глазами!

Сама мысль еще раз осрамиться перед Катрин, причем без всякой надобности, показалась мне неприятной.

– Я знаю Катрин, – продолжал я настаивать. – Она такого не сделала бы.

– Да что ты так упорно возражаешь против моей версии? У твоей соседки есть мотив, плюс она была подругой твоей жены, плюс знает твои привычки. Готов поспорить, Катрин точно знает, по каким дням ты ездишь на кладбище.

Я вспомнил встречи с Катрин на лестнице. «Что, Жюльен, едешь на Монмартр?» – как-то спросила она. А я ответил: «По пятницам я стараюсь смыться из дому, в этот день в квартире шурует Луиза».

– Есть и другие, кто это знает.

– Да ну! И кто же?

– Например, maman.

– Тоже скажешь! Не смеши меня!

– Гм… Ну и как ты себе представляешь засаду? Что я, по-твоему, должен теперь поставить на кладбище палатку и сидеть в ней?

Александр посмотрел на меня задумчиво.

– Ты мог бы для начала изменить свои привычки, – посоветовал он.

Иногда за короткое время события следуют одно за другим такой непрерывной чередой, что ты не успеваешь вздохнуть. А затем неделями не происходит ничего.

И для меня, очевидно, настала та фаза, когда ничего не происходит.

Воцарилось молчание – оно буквально окружало меня со всех сторон. И это молчание меня тревожило.

Катрин старательно избегала меня. После скандала на кладбище она больше не приглашала меня зайти, а когда Артюр ходил к ней поиграть, то она провожала его до наших дверей и немедленно исчезала. Нечаянно столкнувшись со мной в подъезде, она спешила незаметно прошмыгнуть: мои резкие слова, наверное, сильно ее задели. Она затаилась, и было бы неудивительно, если бы она обиделась на меня. Катрин принадлежала к тому типу людей, которые замыкаются в молчании. Хотя ведь это она взяла мое письмо, вызвав тем самым мой гнев. Ну пускай я отреагировал слишком резко, но ведь я ее все-таки простил! Так что нечего ей корчить из себя невинную овечку.

Реставратор каменных скульптур словно сквозь землю провалилась. Сколько раз я за эти недели ездил на кладбище и высматривал Софи. Я даже спрашивал угрюмого садовника, не видел ли он ее, не заходила ли она в сарайчик убрать свои инструменты. Но садовник только отрицательно качал головой и недовольно бурчал, что реставраторша вроде бы вообще перестала ходить на кладбище.

Все это было очень странно. Куда пропала Софи? С тех пор как она исчезла, перестала меня окликать и заводить со мной разговор, я по ней заскучал.

Вспоминая, как я, разозлившись на Катрин, назвал Софи «случайной знакомой», я чувствовал укор совести. И теперь я по ней скучал: по ее непринужденным замечаниям, советам, нотациям, по ее черным глазам, весело глядящим из-под черной шапочки. По той иронической теплоте, которая звучала в ее голосе, когда она спрашивала: «Что так насупился, писатель?» По ней самой.

Уж не заболела ли она? Или закончила работу на Cimetière Montmartre?[65] Не могла же она уйти вот так – даже не попрощавшись со мной!

Сначала ее отсутствие было не особенно заметно и не наводило меня на какие-то размышления. Она и раньше, бывало, пропадала на несколько дней, а затем знакомая фигурка вдруг снова появлялась поблизости: Софи трудилась над каким-нибудь памятником или сидела на скамейке либо на ограде и снова радовала меня каким-нибудь мудрым высказыванием и неизменно хорошим настроением.

До той роковой среды, когда я застал у могилы Катрин и настолько вышел из себя, что как безумный разорался на все кладбище и забыл про назначенную встречу с Софи, все шло как всегда. Она вела со мной обычный веселый треп. И ни слова не сказала о том, что ее работа на кладбище подходит к концу. Мне как-то не верилось, что она настолько обиделась на меня: да, я забыл о нашей встрече, но ведь ничего такого уж обязательного не было в нашей договоренности. К тому же на Софи было совершенно не похоже такое поведение – залезть в свою раковину и дуться от обиды.

Через два дня после случившегося, в пятницу, я успел еще раз съездить на кладбище, чтобы под каким-нибудь предлогом оправдаться перед Софи – отделаться подходящей отговоркой, почему я не смог встретиться с ней в среду. Я твердо решил загладить свою вину, пригласив Софи на обед в ресторан. На этот раз у меня даже не было готово очередное письмо: случившееся как-то отшибло у меня охоту писать, и я даже не сходил на могилу. Я действительно приехал только ради Софи.

Но Софи я так и не застал. Ни в тот день, ни в один из последовавших. Три недели от нее не было никаких известий.

Снова и снова я вспоминал нашу последнюю встречу. Софи упрекнула меня в том, что я пришел в плохом настроении, – и была права, притом что тогда еще, до встречи с Катрин у могилы Элен, настроение у меня было, можно сказать, распрекрасное. Я припомнил весь наш разговор: а ведь она сказала, что у нее дела идут не очень здорово, хотя и не так скверно, как у меня.

Что, если у нее тоже любовные неурядицы? Может быть, она хотела мне о них рассказать, и на этот раз уже не она меня, а я бы ее утешал. Может быть, этот Chouchou подло бросил Софи и сейчас она, заплаканная, с разбитым сердцем, страдает одна в пустой квартирке где-то на Монмартре.

Я не знал, где именно живет Софи и с кем она живет. Выйдя из кино, мы некоторое время шли вместе, а на площади Эмиля Гудо она остановилась и попрощалась со мной.

Как бы я хотел сейчас ей позвонить! Я застонал, вспомнив, как легкомысленно отказался тогда взять номер ее телефона: «Не потребуется!»

Надо же быть таким круглым идиотом!

Я уже раз сто пытался найти визитную карточку ее кузины, которую в тот вечер не глядя сунул в карман. Я даже не знал фамилии Сабины, а уж она-то наверняка могла бы подсказать мне нужный номер.

Я даже пробовал поискать в Интернете «Софи Клодель, скульптор», но ничего не нашел.

Сколько ни думай – а для этого у меня в те долгие недели было предостаточно времени, – получалось, что я, в сущности, ровным счетом ничего не знаю о Софи. Потому что во всех наших беседах речь шла только обо мне. О моих несчастьях, моей скорби, моем писательском кризисе, моем неправильном отношении к жизни. Только сейчас до меня дошло, что в своем горе я был целиком сосредоточен на себе. Существовал только я один, а вокруг – пустота. А Софи все это время внимательно меня слушала, обсуждала мои дела, пыталась дать мне совет и отвлечь меня от унылых мыслей. Потому что сердце у черноокой реставраторши было мягче воска. Сколько бы она ни иронизировала и ни изображала из себя грубоватого мальчишку. С какой стати ее должна была волновать моя душевная драма? Зачем ей было спрашивать, как там мой ребенок? И вообще так участливо относиться ко мне?

У Софи было все. Она была молода, хороша собой, и даже очень, – стоило только снять запыленный рабочий комбинезон; у нее была любимая профессия и друг, по крайней мере вплоть до недавнего времени, а все остальное – умозрительные рассуждения. Она была нерасчетлива по натуре, полна фантазий, импульсивна. Так что Софи – как раз такая девушка, которая прыгнет через стену и закинет туда свое сердце, если полюбит.

Мне вдруг пришло на ум множество вопросов, которые я хотел бы ей задать. Но Софи как в воду канула.

А мое письмо, которое вытащила из тайника и принялась читать Катрин, по-прежнему лежало на месте.

Каждый раз, приходя на кладбище, я проверял вскрытый конверт, который я после памятного происшествия вернул обратно в тайник. С тех пор его никто не забрал. Письмо под номером тридцать один так и пролежало в маленьком тайнике неделю, вторую и третью.

Новых знаков тоже не появлялось. Очевидно, я навлек на себя гнев всех существ женского пола. Никто со мной больше не разговаривал, никто не окликал, никто не оставлял никаких посланий. И через неделю я почувствовал себя совершенно покинутым, точно меня забыла даже Элен. Я был в таком отчаянии, что не мог сделать правильные выводы и только спрашивал себя, чем же я так провинился, чтобы разрушить все чары.

То обстоятельство, что игра закончилась ровно с того дня, когда я поймал с поличным Катрин, конечно, говорило о многом. Разве это могло быть простым совпадением? Если Александр прав, то не могло. И для него все было ясно.

– Да наплюй ты на пресловутое внутреннее чувство! – высказался он, как всегда, по-мужицки грубо, когда меня в очередной раз одолевали сомнения. – Катрин, естественно, сказала не всю правду. Я считаю, что все твои письма лежат у нее в ночном столике.

– Нет, Александр, в это я никогда не поверю, – сказал я, вспомнив, как она поклялась жизнью моего сына, что это не она забирала письма. – Она не могла так поступить.

– Ты уже один раз ошибся насчет Катрин. А факты говорят за себя: ты поймал ее на месте преступления и с тех пор больше никто не поинтересовался твоими письмами – даже Элен. Так что тут еще думать? Нельзя же быть таким слепым!

Возможно, я действительно был в эти недели на редкость слеп. Иногда, чтобы понять умом то, что сердцу давно известно, требуется некоторое время.

Но все-таки в конечном счете все оказалось не так, как думал Александр. Все было совсем иначе.

Никто еще не преодолевал путь от улицы Гренель до улицы Жакоб с такой быстротой. Я едва ли не добежал до бульвара Сен-Жермен и лишь на мгновение нетерпеливо задержался перед светофором, а затем пересек бульвар, не дожидаясь, когда загорится зеленый свет. Я пронесся по улице Бонапарта мимо кафе «Les deux Magots», за столиками которого, на улице, сидели туристы, наслаждаясь белым вином, вечерним солнцем и любуясь скромной старинной церковью аббатства Сен-Жермен-де-Пре, затем торопливо свернул на улицу Жакоб.

Еще пара шагов – и я уже был у дверей своего дома. Я набрал код на двери в подъезд, взлетел на четвертый этаж и трясущейся рукой вставил ключ в замочную скважину.

Затем я включил компьютер и, прежде чем вставить диск, заскочил на кухню за бутылкой вина. «За бокалом хорошего вина если не все, то многое можно перенести», – говаривал мой отец. Я отсалютовал ему бокалом, пробормотав: «Надеюсь, папа, что ты прав!» – и одним духом опорожнил его наполовину.

Я не имел ни малейшего представления, что меня сейчас ожидает, но меня охватило чувство, что это будет что-то важное.

Сосредоточенно, как Орфей, внимающий откровениям, льющимся из радиоприемника черного лимузина, я засел перед компьютером. Что появится на экране? Неужели и впрямь Катрин, решившая таким образом признаться мне в любви? А вдруг на экране возникнет лицо Элен и я услышу ее привет из иного мира? Неужели моя жена настолько все предусмотрела, что сделала перед смертью запись, поручив кому-то, например Катрин, передать мне в будущем этот фильм.

Как зачарованный, я не отрываясь глядел на экран, но он оставался черным.

И вот послышались первые звуки колокольчиков, к которым вскоре присоединились басы. Затем голос, похожий на голос Норы Джонс[67], запел песню, которую я раньше никогда не слышал. Голос был приятный и богатый оттенками, бархатный, с небольшой хрипотцой, низкий, и в то же время в нем слышалось что-то детское.

Песня называлась «Secret Heart», и я слушал ее снова и снова, пока не понял весь текст.

Речь в песне шла о скрытном сердце мужчины, и вкрадчивый, несколько ломкий голос певицы спрашивал, из чего сделано это сердце, почему оно такое робкое, не страх ли им движет – страх перед тремя простыми словами. И все строфы заканчивались призывом: В чем беда? Что тебе мешает? Пусти ее в свое сердце!

Особенно взволновали меня такие слова:

Человек, к которому обращены эти слова, очевидно, пытался скрыть свои чувства, хотя, как ни парадоксально, именно эту тайну он больше всего жаждал поведать. И заканчивалась эта строфа словами: «Давай же, скажи ей, что ты чувствуешь!»

Это была прекрасная песня о потаенной любви, о страхе и гордости, которые ты испытываешь, но еще о том, что нужно открыть свое сердце и любимому человеку.

Я попытался узнать что-то про певицу: ее звали Лесли Файст, и она была канадка, вот, собственно, и все.

Я записал текст и перечитал его, предложение за предложением, одновременно слушая песню, мелодия которой уже запала мне в память.

Смысл песни, казалось бы, однозначен. Но как мне следовало трактовать это послание? Оно выражает чувства той, что подложила в мой тайник этот диск? Или содержащийся в песне призыв относится ко мне?

О чем речь – о том ли, что скрывает мое сердце, о моих сокровенных чувствах, которые я не решаюсь выразить? Или о моих тайных письмах?

Кого я должен пустить в свое сердце, кто она?

Я долгие часы просидел за письменным столом, пил вино бокал за бокалом, разглядывая те вещи, которые приносил с могилы Элен и которые теперь лежали передо мной.

Разве все это не знаки любви?

Далось мне это очень нелегко, но я пропустил целую неделю, прежде чем снова поехать на кладбище Монмартра и проверить, дошло ли мое письмо до своего таинственного адресата.

Был вечер. Приближаясь к могиле Элен, я сразу увидел там красную розу, одиноко выглядывавшую из зарослей плюща. У меня екнуло сердце. Это могло означать только одно – за прошедшее время кто-то побывал на могиле!

Взволнованно я нагнулся к тайнику и открыл его. Мое последнее письмо исчезло, не было там и распечатанного Катрин конверта.

Тайник был пуст, совершенно пуст.

Закрыв его, я посмотрел на головку ангела. Ангел улыбался, заулыбался и я.

Некоторое время я постоял в задумчивости, все еще не веря, что за прошедшие полгода я написал-таки тридцать два письма. Оставалось написать еще одно, и тогда данное Элен обещание будет выполнено до конца. Как ни странно, но я впервые пожелал, чтобы Элен выиграла пари.

Я медленно побрел по кладбищу мимо старых деревьев, надгробий и статуй, нагревшихся под жарким солнцем и таких знакомых мне, что я мог бы найти их даже во тьме.

Со стороны ворот послышались голоса. Мужчина и женщина в рабочих комбинезонах волокли к одной могиле что-то тяжелое из камня и там осторожно поставили. Мужчина выругался, женщина засмеялась. А когда она обернулась, оказалось, что это Софи.

Квартира Софи оказалась на четвертом этаже. Я взбежал по выщербленным ступенькам деревянной лестницы и не успел нажать звонок, как дверь изнутри открылась.

Передо мной стояла Софи. Одетая в платье нежного сиреневого цвета, она была бледна и тяжело дышала. Ее глаза в темноте прихожей казались огромными.

Несколько секунд мы молча пристально смотрели друг на друга. Затем она быстрым движением повернулась к стоявшему рядом комоду и протянула мне пачку писем.

– Ты простишь меня? – тихо спросила она, и ее глаза заблестели.

Я покачал головой и бережно взял протянутые письма.

– Нет, это ты меня прости, – сказал я. – Я вел себя как конченый идиот.

Я обхватил ее лицо ладонями, на свете были только она и я, и, пока мы целовались, не в силах оторваться друг от друга, нашептывая слова любви, письма выпали и, как листья, разлетелись по полу.

На знаменитом холме Монмартр в центре Парижа, где на площади Тертр вокруг уличных художников, выставляющих свои сомнительного достоинства творения, толпятся туристы, где весной по оживленным улочкам гуляют, взявшись за руки, влюбленные, а устав, присаживаются на ступеньках базилики Сакре-Кёр отдохнуть и полюбоваться раскинувшимся перед ними городом, пока он, розовея в последних лучах заката, не погрузится в ночную тьму, – так вот, на этом холме есть еще и свое кладбище. Это кладбище очень старинное, с многочисленными дорожками и широкими тенистыми аллеями, укрытыми развесистыми кленами и липами, и у каждой дорожки, как у настоящих городских улиц, имеется свое название и нумерация. В этом маленьком городке очень тихо. Среди тех, кто здесь похоронен, есть и знаменитости, а есть и совсем неизвестные. Есть могилы с великолепными надгробиями и статуями ангелов, облаченных в длинные каменные одеяния, они стоят, простирая руки и устремив взор к небесам.

На кладбище входит темноволосый мужчина. Он ведет за ручку маленького мальчика и останавливается у ничем не знаменитой могилы. Тот, кто в ней похоронен, ничем не прославился. Это не писатель, не музыкант или художник. И даже не дама с камелиями. Просто человек, которого очень любили.

Однако ангел на бронзовой плите, помещенной на мраморный постамент, – один из самых красивых на кладбище. Женская фигурка, обернувшаяся назад с серьезным, может быть, даже философским выражением на лице; длинные волосы взвились, точно подхваченные дующим в спину ветром.

Мужчина немного постоял у могилы. И все это время до него доносился детский смех: за воротами его дожидалась молодая женщина с ребенком.

Погода пока еще теплая, но лето уже кончается. В воздухе, трепеща крылышками, мелькнула бабочка и, покружив, села на могильную плиту и замерла, сложив крылышки.

Мужчина достал из сумки письмо. Это последнее из тридцати трех писем, которые он написал жене. Положив письмо в тайник, он закрыл дверцу. Отступив на шаг, он бросил последний взгляд на бронзового ангела, лицо которого имеет знакомые черты, и положил на могилу букет роз – наверное, самый большой из всех, какие лежат на кладбище Монмартра.

– Ты была такая мудрая женщина, Элен, – говорит он с немного печальной улыбкой. – Я-то знаю, что это ты все устроила, чтобы выиграть пари. Я знаю тебя, Элен. Ты не умеешь проигрывать. Это у тебя было всегда.

Он постоял еще немного, глядя на отрешенное лицо прекрасного ангела. На долю секунды мужчине показалось, что ангел едва заметно улыбнулся. Мужчина говорит: «Au revoir[70], Элен!» – и с улыбкой уходит, направляясь по дорожке к воротам.

Все случилось для него нежданно-негаданно, как вообще приходит к человеку счастье или любовь. А между тем то и другое всегда где-то рядом. Теперь он это узнал.

У ворот его ждут сынишка и любимая женщина. Они берутся за руки и идут навстречу ясному дню.

Мужчину зовут Жюльен Азуле.

И Жюльен Азуле – это я.

Каждый роман – это художественный вымысел, но в то же время в нем находят отражение такие явления или события, которые происходили или могли происходить в реальной действительности. Замысел этого романа возник у меня несколько лет назад, когда я гуляла по старому кладбищу. Это было не кладбище Монмартра, выбранное мною для этой книги, отличающееся, на мой взгляд, особым своеобразием, а маленькое тихое кладбище, которое находится далеко от Парижа. На этом маленьком кладбище тоже стоит ангел, и он послужил прообразом бронзового ангела на могиле Элен, и там же я прочла стихи о влюбленных, встретившихся в мае, которые запали мне в душу и вдохновили на создание этой истории.

Я в буквальном смысле наткнулась на них, ибо эти строки были выгравированы на круглой каменной плите, которая попалась мне по пути на одной из дорожек. Буквы были так забиты песком, что я смогла их прочесть лишь после того, как осторожно смахнула его с плиты.

Я много думала об этих влюбленных и от души пожелала им, чтобы они снова встретились и были вместе, как в те майские дни. На этом маленьком кладбище, заросшем старыми деревьями и зелеными кустами, среди его холмистых лужаек давно уже никого не хоронят. Тут греются на солнышке старички с газетами, летом молоденькие студентки, расстелив пляжное полотенце, устраиваются полежать с книжкой. По дорожкам неторопливо гуляют влюбленные пары. Подружки делятся друг с другом секретами, молодые родители катают в колясках младенцев. А иногда видишь, что среди надгробий развешены бумажные фонарики, и это создает совершенно волшебную атмосферу. Со всех сторон слышится детский смех – это дети с матерями устраивают пикник.

У меня возникает приятное впечатление оттого, что в этом мирном уголке, где когда-то нашли последнее упокоение умершие люди, продолжается жизнь. По той же земле топочут детские ножки, люди размышляют о чем-то своем или дарят друг другу улыбки.

Я думаю, что мертвым это нравится. Что они по-доброму, снисходительно смотрят на нас, живых, так мало знающих о вещах, которые, возможно, есть между небом и землей. И что они постоянно напоминают нам: ответом на все вопросы служит любовь.

Париж, май 2018 г.

Международный сигнал бедствия, используется в радиотелефонной связи. «Мэйдэй» представляет собой искаженной французское «m’aidez» – «помогите». (Здесь и далее примечания переводчика.)

Американский режиссер и сценарист (1905–2002), создавший за полвека более шестидесяти фильмов, в том числе «Сабрина», «Зуд седьмого года», «В джазе только девушки».

Американский режиссер, сценарист и кинокритик (р. 1939).

Французский певец и композитор (1933–2004).

«Ты – солнце моей жизни» (фр.). Автор песни – Саша Дистель.

Бабушка (фр.).

От «Belle Époque» – прекрасная эпоха (фр.) – принятое во Франции название периода конца ХIX – начала XX вв., который завершился с началом Первой мировой войны.

Кладбище Монмартра (фр.).

«Жюль и Джим» – фильм Франсуа Трюффо (1962).

Хорошо (фр.).

«Сад растений» (фр.) – название ботанического сада в Париже.

«Запрещенные игры» (фр.) – фильм Рене Клемана 1952 г.

«Если ты пожелаешь» (фр.).

Во Франции принята двадцатибалльная система оценок.

Любовь моя (фр.).

Утиное конфи (фр.) – особым способом зажаренная утка.

Персонажи античной мифологии, супруги, чье желание умереть одновременно было исполнено Зевсом, превратившим их в дуб и липу.

«Сумерки» (фр.) – название духов фирмы «Герлен».

По-видимому, подразумевается автор романа «Сожженная заживо» (2003), скрывшийся за псевдонимом Суад (Souad).

Хватит! Кончено! (фр.)

Дорогой (фр.).

Надо же! (фр.)

Последние важные слова (англ.).

Скорбь (фр.).

Художник (фр.).

Лазанья по-болонски (фр.).

Куриные окорочка (фр.).

Жаркое из говядины по-бургундски (фр.).

Помни о смерти (лат).

Живи настоящим (лат.).

Доброй ночи! (фр.)

Традиционный французский горячий салат с козьим сыром.

Послушайте! (фр.)

Да заткните вы, черт возьми, глотку, вы же на кладбище! (англ.)

«Две мельницы» (фр.).

Из стихотворения Петера Розеггера (1843–1918); в оригинале: «Drum schenkt sie während des Lebens, denn auf den Gräbern blühn sie vergebens» (нем.).

Дорогой друг (фр.).

Великолепно (фр.).

Лотарингский пирог (фр.).

«Мир мечтателей» (фр.).

«Старая голубятня» (фр.).

Разве ты не хочешь, чтобы мы забыли про этот поцелуй? Мы ведь не любим друг друга? (англ.)

Роковая женщина (фр.).

Дурачок (фр.).

«В чем-то получше, в чем-то похуже – то и другое вместе» (англ.).

Большое спасибо (фр.).

Чувствовать себя и лучше, и одновременно хуже (англ.).

Чушь собачья (англ.).

Мой друг (фр.).

Дышите! Дышите! (фр.)

Пусик (фр.).

Б. Л. Пастернак окончил философское отделение историко-филологического факультета Московского университета.

Смысл существования (фр.).

«Две мартышки» (фр.).

Господи! (фр.)

Бифштекс по-татарски.

Стена, покрытая надписями «Je t’aime» – «Я тебя люблю» (фр.).

Любовь моя (фр.).

Группа эстрадных артистов-агитаторов коммунистического толка, для которой Жак Превер писал стихи и памфлеты.

Пожалуйста (фр.).

Имеется в виду картина немецкого художника И. Г. В. Тишбейна «Гёте в Кампанье», выполненная во время итальянского путешествия поэта 1786–1787 гг.

Отлично (фр.).

Кладбище Монмартра (фр.).

Тайна сердца (англ.).

Американская джазовая певица (р. 1979).

Детка (фр.).

Миленький мой (фр.).

Прощай (фр.).

Не так ли? (фр.)