Алексей Бобринский, сын Екатерины Великой

Пустой щелчок бойка — патроны в обойме закончились. Роман отбросил в сторону разряженный пистолет, повернулся чуть набок и вынул из нагрудного кармана последнее оружие — "лимонку". Немеющими от слабости пальцами выдернул чеку и затаился в своем укрытии за кустарником, выслушивая шаги приближающихся боевиков. Ни страха, ни боли в раненном плече не чувствовал, только желание захватить за свою жизнь как можно больше врага.

В эти последние секунды майор не думал о чем-то другом — о сегодняшнем задании с облетом на штурмовике позиций противника, вспышке взрыва в двигательном отсеке — похоже, попали стингером, — вообще о командировке в эту горячую точку, о семье — жене и дочери. Говорят, что в последние мгновения проносится все прожитое, с самого детства, но даже на них не мог отвлечься — все внимание отдал нужному моменту. И когда стало ясно, что боевики в считанных метрах от него — бросил перед собой гранату и крикнул: — Это вам за пацанов!

Взметнувшаяся вверх земля, удар в голову и грудь, острая боль — последнее, что осталось в памяти Романа, а потом наступило спасительное небытие. Спустя мгновение или годы будто очнулся, но в каком-то странном, нереальном мире. Вокруг серая мгла как в густом тумане и абсолютная тишина — ни шороха, ни малейшего другого звука. Огляделся, чуть в стороне далеко-далеко заметил огонек, едва видимый, но он манил как путеводная звезда и душа потянула к нему. Еще миг и окунулся в волны света, а затем растаял в них.

Пробуждался как после долгого сна — постепенно стал слышать какие-то звуки, почувствовал запахи, дуновение ветерка, — а потом пришла боль. Она билась в висках как будто в них стучали молотком, даже двумя — с каждой стороны, причем в унисон, доставляя больше страдания. Роман не знал, сколько времени прошло, терпел эту боль изо всех сил, сжав зубы и волю. Наконец-то она стихла, стала не такой острой, ее уже можно было терпеть. Подождал еще немного, переводя дух, после медленно открыл глаза и понемногу осмотрелся, не поворачивая голову.

Первое, что увидел — серое небо над ним, почти сплошь затянутое облаками, нисколько не похожее на опаляющую зноем синеву в месте последнего боя. Да и явно ощущаемая прохлада подсказывала майору, что он отнюдь не в жаркой Сирии, а где-то намного севернее. Осторожно, боясь вызвать новую боль, повернул голову в сторону и заметил совсем рядом — в нескольких шагах, — текущую воду неширокой реки. За нею выстроившиеся вдоль берега невысокие, в два-три этажа, дома, но какие-то странные, отличавшиеся от привычных коробок многоэтажек. Что-то подобное Роман видел на старинных картинах — с разукрашенными куполами и башенками, оконными арками, колонами и всевозможной лепниной на них.

Огляделся в другую сторону — там такие же здания, разве что одно из них выделялось особой солидностью и роскошью, а также просторным парком вокруг него, простиравшимся до самого берега. Именно в нем и оказался Роман, совершенно неведомым для него образом, вызвавшим массу вопросов. Осмотрел еще себя и недоумение от того только возросло — вместо летного комбинезона и куртки на нем оказалась какая-то непонятная одежда из старинных времен. Да и руки непохожи были на его — худые и тонкие, они явно не знали физического труда и тренировок. Минуту-другую размышлял над случившимся, строил предположения и ничего вразумительного не мог придумать — слишком мало пока информации. Но ни на секунду не терял хладнокровия, принял как неизвестную данность, с которой обязательно разберется.

Неожиданно где-то рядом услышал чей-то голос, совсем еще детский, произнесенные им слова: — Ой, что со мной! Где же моя головушка, как мне было больно!

Роман в первую секунду растерялся — вроде никого вокруг не заметил, — еще раз огляделся — действительно, никого нет. Подумал: — Показалось, — и тут вновь раздался тот же голос: — Ой, кто это?

Слышал его прямо в своей голове, невольно пришла мысль: — Неужели галлюцинация, но это же бред! — а в ответ: — Кто тут, не надо, мне страшно!

Только сейчас к Роману пришла догадка, что слышит мысли того, кто живет в этом теле. А он сам, получается, вселился своим сознанием и напугал, насколько понял, ребенка. Нужно как-то успокоить его и найти общий язык, коль выпала такая доля — сосуществовать вдвоем. Постарался подобрать слова помягче, как прежде со своей дочерью, когда та капризничала:

— Не бойся, малыш, я тебя не обижу. Буду рядом с тобой и помогу во всем. Ты же веришь в добрых волшебников, вот меня и прислали к тебе. Можешь называть меня дядя Рома, а как тебя зовут?

Минуту длилось молчание — по-видимому, мальчик приходил в себя и осмысливал услышанное. Потом все же ответил с ноткой недоверия: — Я не малыш, мне уже тринадцать лет. И в волшебников не верю — это маленькие верят. Но если обещаешь помогать, то не буду на тебя ябедничать. А зовут меня Лексеем, по роду Бобринский — мне его маменька назвала.

Роман поспешил подтвердить: — Обещаю, Леша, — мальчик же поправил: — Не Леша, а Лексей — я не дворовый мальчик. Вот намедни меня взяли в кадетский корпус — выучусь, стану офицером, может быть и в гвардии. Нам воспитатель сказал — кто хорошо будет учиться, того возьмут в гвардию.

Бывший майор не замедлил заявить: — Конечно, станешь хорошим офицером — уж я тебе помогу, сам тоже офицер. Можно сначала послужить в строевом полку, а потом и в гвардию пойти.

Мальчик переспросил: — Дядя Рома, ты офицер? А в каком чине?

— Да, Лексей, офицер, майор.

— Здорово! Точно сможешь помочь.

Роман воспользовался благодушным настроем кадета, сам стал расспрашивать:

— Знаешь, Лексей, я пришел из далеких краев, о многом здесь мне не ведомо. Ты же расскажешь о том, что знаешь, тогда легче станет тебе помогать. Хорошо?

Так и узнал Роман от мальчика, что сейчас идет 1775 год, правит страной императрица Екатерина Вторая, она же — по большому секрету, никому не рассказывать! — его маменька. А отец — граф Григорий Орлов, но то негласно, на бумагах нигде не написано. Так что он не дворянского рода, хотя есть у него имение — село Бобрики, что в Тульской губернии. Оттуда получает денежное и другое довольствие, кроме того, что положено любому кадету. Учеба у мальчика идет трудно, отстает по многим предметам — он только в этом году попал в кадетский корпус, другие же с пяти лет здесь учатся. Его дразнят, называют неучем, вот он сбежал с урока латыни. Спрятался в парке у берега и нечаянно заснул, а потом вдруг сильно заболела голова. Больше ничего не помнит, очнулся перед встречей с Романом.

Сам майор историей особо не увлекался, но имел некоторое представление о правлении императрицы, прозванной Великой. Читал и о ее внебрачном сыне, его незавидной судьбе. Усердием тот не отличался, рос ленивым и слабовольным. После окончания кадетского корпуса в армии не служил, пустился в загул, проиграл в карты более миллиона рублей. Мать долго терпела выходки сына, после не выдержала — сослала его в Ревель (Таллинн), там он пробыл до кончины Екатерины. Лишь после воцарения Павла I ему разрешили вернуться в Санкт-Петербург, дали графский титул и воинское звание генерал-майора. Вот такой проблемный отрок достался попаданцу, теперь следовало приложить все усилия, чтобы поменять его.

Первое, что надо было решить — как им уживаться в одном теле. Конечно, основное право пользования, если так можно выразиться, за Лексеем и Роман не хотел лишать мальчика свободы, распоряжаться за него. Хотя чувствовал, что при желании мог подавить волю вынужденного сожителя, но то было бы против совести и справедливости — ведь он только гость, волею судьбы получивший вторую жизнь в чужом теле. Пока оставил за собой наблюдение за окружающим и самим мальчиком, возможно, при нужде будет подсказывать тому. Лишь при каких-то экстренных обстоятельствах или прямой угрозе примет на себя управление — так привычно сформулировал бывший летчик. Постарался доходчиво объяснить об этом Лексею, тот вроде понял, но все же переспросил:

— Дядя Рома, вот ты говоришь — я волен делать все, что мне угодно. А если тебе не понравится, то запретишь? И как будешь наказывать меня за провинность, если я что-нибудь натворю?

Похоже, что у мальчика после зачисления в корпус появились комплексы — его доняли всякими запретами и страхом наказания. Поспешил успокоить: — Нет, Лексей, ни запрещать, ни наказывать не буду — ты в своем праве. Могу лишь подсказать или объяснить, а решать тебе самому.

Вот так два существа в одном теле пришли к согласию и направились к учебному корпусу. Он размещался в Меншиковском дворце на Васильевском острове, занимал основную — центральную часть здания. Правое крыло отводилось под спальни, а в левом находились столовая, танцевальный и гимнастический залы. Всего в кадетском корпусе насчитывалось около шестисот учащихся, их разбили на пять отделений по возрасту. Обучение проходило на протяжении пятнадцати лет, изучали общеобразовательные предметы, а также правила хорошего тона, музыку и танцы, в старшем отделении в основном занимались воинскими дисциплинами. Среди кадетов большинство составляли дворянские дети, но и немало таких, как Лексей — из служивого народа, купечества и даже мещан. Их еще называли гимназистами и готовили для гражданской службы.

Меншиковский дворец на Васильевском острове

Мальчик пошел не к центральному входу и парадную, а к неприметной двери сбоку — по-видимому, для хозяйственных нужд. Роман чувствовал его напряжение и без чтения мыслей было понятно — Лексей боялся встречи с кем-нибудь из начальства. Быстренько прошмыгнул через темный холл, тихо стал подниматься по лестнице на второй этаж, но вот незадача, навстречу вышел молодой еще мужчина лет тридцати в какой-то вычурной одежде — по крайней мере, так показалось Роману. Увидев его, мальчик застыл на полушаге, от испуга не мог сказать и слова, а в мыслях было только: — Попался! Самому воспитателю! Ой, что мне теперь будет!

Мужчина подошел ближе и строгим голосом спросил с заметным акцентом: — Бобринский, почему не на уроке, прогуливаешь?

Лексей издал какой-то всхлип, потом все же смог выговорить: — Нет, Осип Михайлович, не прогуливаю. Мне надо было, по нужде.

— Изволь объяснить, Бобринский, что за нужда такая, второй урок уже пропускаешь, — продолжил допрос ментор.

Мальчик потупил взгляд и молчал — по-видимому, запас отговорок у него исчерпался. Пришлось вмешаться Роману, дал ему команду: — Подними голову и смотри прямо в глаза, потом будешь повторять за мной.

Лексей послушался и стал под диктовку говорить:

— Виноват, Осип Михайлович! Готов понести заслуженное наказание. Обещаю, что такое больше не повторится!

И услышал в ответ, не веря своим ушам: — Вот как, признаешь свою вину, даже просишь наказание. Странно, Бобринский, что-то новенькое! Ладно, на этот раз прощаю, но если повторится, то не миновать тебе карцера! Все, иди на урок.

Курсантская заготовка Романа сработала, он не раз пользовался ею во время учебы в училище, да и потом, на службе. Начальство не любит, когда подчиненный юлит, ищет оправдание, но готово простить чистосердечно раскаявшегося! Так что получил заслуженную признательность от своего подопечного и оба довольные направились дальше. Правда, пришлось повторить такой подход с учителем географии в классе, тот милостиво разрешил пройти на свое место. Урок слушали вместе — Роман решил пройти все науки с Лексеем, подаст тем самым пример, да и самому они могут пригодиться. Еще присматривался к сидящим рядом ученикам, учителю — их манерам, речи, одежде, как ведут себя при общении.

На следующем уроке помог ответить на вопрос учителя математики, так что вдвоем заработали честную тройку, вернее, посредственно — оценку цифрами еще не ставили. Перед обеденным перерывом произошел конфликт с одним из одноклассников — тот поистине с барской замашкой потребовал от Лексея взять ему пару кренделей в буфете, причем за свои деньги. Он было промолчал, но Роман велел дать отпор, иначе и дальше будут помыкать им. Так вместе ответили пришедшей к слову поговоркой: — Хлеб за брюхом не ходит, — добавили еще: — Тебе надо, сам и бери, а холопов здесь нет.

Барчук сначала оторопел — наверное, не ожидал подобной отповеди от безродного новичка, — а потом взбеленился: — Да ты знаешь, что я с тобой сделаю? Скажу батюшке — завтра же вылетишь из корпуса с волчьим билетом, будешь мыкаться, как бездомная собака!

Пока дворянский отпрыск распинался в будущих карах, Роман вызнал о нем у подопечного:

— Ты знаешь этого нахала и кто его отец?

— Да, знаю, это Иван, а отец у него граф Апраксин, служит в сенате помощником самого обер-прокурора — о том бахвалялся на днях.

— Не бойся, Лексей, мама тебя в обиду не даст.

— Она может заругать, дядя Рома. Маменька наказала мне вести смирно, ссоры не затевать. Да и не кичиться родством — о том никому не надобно знать.

— Так и надо, Лексей, мама твоя права. Но и давать себя в обиду тоже нельзя. Как думаешь, что скажет государыня, если узнает — ее сын на посылках у какого-то хама, пусть и родовитого? Вот то-то, так что не робей, держи хвост пистолетом!

— Какой хвост, причем пистолет?

— Это военные так говорят, а означает — не тужить, держаться бодро.

Тем временем барчук не унимался, напротив, видя, что оппонент не трусит — похоже, высказанные угрозы того не впечатлили, — распалился и перешел на прямое оскорбление: — Да что говорить остолопу и неучу подлого звания! Драть тебя надо, как сидорову козу, плебей, чтобы знал о вежестве и почитании к высокородному дворянину!

Неизвестно, чем бы закончилась эта стычка, если не вмешательство воспитателя. Когда дело доходило до унижения чести и достоинства, особенно среди причастных из благородного сословия, то смывали позор кровью. Даже в правление Петра Первого нередко происходили дуэли, несмотря на строгий запрет и наказание ослушавшихся. А при Екатерине они стали обыденностью, сама императрица однажды прибегала к такой кардинальной мере. Среди кадетов тоже случались, правда, тех, кто постарше, младшие же устраивали драки, иногда ябедничали своим родителям. Начальство старалось не допускать подобных конфликтов, придерживалось уложения, что в корпусе все равны независимо от сословия и знатности. Зачастую же оно нарушалось, даже малые дети из благородных семей кичились своим происхождением.

— Апраксин, что за речь ты ведешь, постыдись! — гневно произнес Осип Михайлович, входя в класс. Кадеты, сидевшие в нем после урока в ожидании приглашения на обед, замерли, лишь растерянно переводили взгляды между участниками произошедшей на их глазах ссоры и воспитателем. Таким рассерженным прежде его не видели, не знали, что он сейчас предпримет. Всем было ясно, что барчук зарвался и вряд ли добром закончится для него происшедшее — могли и отчислить с позором из корпуса, такое уже случалось.

— Собирай свои вещи, пойдешь со мной к Главному директору, — строго высказался воспитатель, немного отходя от первого гнева и злости. Хосе де Рибас или Осип Михайлович Дерибас, испанец по происхождению, был принят императрицей на службу по представлению графа Орлова. Выполнял разные деликатные поручения, последним стал надзор за их внебрачным сыном в кадетском корпусе. Случившееся в классе происшествие могло серьезно испортить карьеру испанца, в том ведь немалая его вина — не проследил, допустил публичное оскорбление подопечного. Теперь придется доложить как главе корпуса Бецкому — тот знал о происхождении мальчика, — так и самой императрице.

К директору отправились втроем — воспитатель позвал еще Лексея, как пострадавшую сторону. Прошли по длинному коридору, поднялись по дубовой лестнице с резными балястрами на третий этаж и дальше до кабинета Бецкого с просторной приемной. На всем пути Роман приглядывался к отделке и росписи на стенах, правда, при слабом свете масляных светильников их различать было сложно. В приемной Осип Михайлович оставил мальчиков под присмотром секретаря, сам прошел в кабинет. Минут через десять позвал их и они вошли, робея, в апартаменты вершителя кадетских судеб.

В глубине громадного помещения за большим дубовым столом восседал в кресле представительный вельможа довольно солидного, если не преклонного, возраста. В богатом камзоле с орденами на груди, белоснежной сорочке с кружевным жабо, тщательно уложенном парике, он выглядел весьма внушительно, а его большие серые глаза, казалось, пронизывали насквозь представших перед ним юнцов. Внимательным взором осмотрел каждого, после величаво промолвил, ткнув пальцем в сторону провинившегося:

— Объясни-ка, молодец, по какому праву позволил себе сказать дурное о сотоварище? Тебе ведомо, что пока вы в корпусе — все равны и не допустимо чваниться своим родом?

Барчук побледнел — по-видимому, ясно понял намек директора, выделившим тоном слово “пока”, — после произнес с ноткой вызова:

— Ваше сиятельство, прошу простить меня, но этот… — замялся на секунду, как будто подбирал выражение приличней, — … невежа вывел меня. Я попросил его взять кренделя, а он нагрубил, отнесся без всякого почтения.

— И какого почтения ты требуешь к себе? Послушно исполнять твою волю? — еще более посуровел Бецкой, даже его брови встопоршились.

— Ваше сиятельство, но ведь простолюдины должны чтить благородных — то предписано по сословному праву, — упрямо стоял на своем дворянский отпрыск.

— Нет такого права. У дворянства привилегия отдать жизнь за отчизну, служить ей верой и правдой — уж это право ты должен знать сызмальства и не творить бесчинство в стенах казенного заведения, — уже спокойно произнес Бецкой и обратился ко второму мальчику, стоявшему все это время навытяжку:

— А что ты скажешь, Бобринский, как у вас случилась эта распря?

Первые слова Лексей вымолвил с заметной дрожью, потом уже более уверенно:

— Ваше сиятельство, не грубил я Ивану. Он велел мне взять кренделя, я ответил, что пусть сам берет. А потом Иван стал грозить и обзывать, в это время подошел Осип Михайлович.

Бецкой махнул рукой и отпустил их всех со словами: — С вами понятно. Осип Михайлович, ведите класс на обед, после представьте мне рапорт о происшедшем. Будем решать, как поступить с Апраксиным.

Роман с момента появления воспитателя не вмешивался в мысли и поступки Лексея. Ему было интересно — как справится мальчик со сложившейся ситуацией, да и не видел в ней каких-либо сложностей для подопечного. Немного напрягло состояние страха, даже паники Лексея, когда он предстал перед глазами директора. Но управился сам, пусть и с трудом, достойно высказался на вопрос Бецкого. Правда, Роман лишний раз убедился, что с волей мальчика надо скорей заняться.

Одноклассники встретили их молчанием, никто не пытался расспросить, лишь следили глазами за обоими виновниками (или героями?) инцидента. Так в полном молчании дождались воспитателя, позвавшему их в столовую. Насколько понял Роман, ученики обедали по очереди — сначала младшее отделение, заканчивали самые старшие. Сопровождали их воспитатели, у малышей женщины довольно зрелого возраста — наверное, чтобы не искушать старших кадетов. Обслуживали себя сами — двое дежурных из класса накрыли для всех столы, после трапезы убрались. Обед состоял из трех стандартных блюд — Роман не видел серьезного отличия от привычных в прошлой жизни, разве что вместо чая пили горячий сбитень.

После двухчасового перерыва занятия возобновились. Следующий урок был танцевальный, с волнующей для кадетов изюминкой — на этот раз с приглашенными девочками из Смольного института. Попечителем этого заведения являлся Бецкой и он время от времени устраивал совместные занятия кадетов с девицами института и Мещанского училища при нем. Танцевальный зал почти полностью заполнили, с одной его стороны встали мальчики двух классов, с другой девочки, отличавшиеся формой — институтские в платьях голубого цвета, а мещанские розового. Вел занятие учитель кадетского корпуса, ему помогали наставницы девочек. Они разбили детей по парам, показывали движения танца, а потом следили за исполнением учащимися.

В пару к Лексею поставили девочку в голубом платье подстать ему ростом — оба выше среднего. Она подала руку, а мальчик растерялся, не знал, что с ней делать. Роман быстро глянул на стоящую рядом пару и подсказал: — Прими ее руку и встань слева от нее.

Пришлось еще несколько раз выступить подсказчиком, а когда начались пробные туры, Роману стало понятно — у Лексея с танцами плохо. Постоянно сбивался, путал движения, не попадал под ритм музыкального сопровождения. Дважды получил замечание от учителя, да и партнерша не скрывала недовольства, даже отвернулась. Вот тогда Роман впервые принял на себя управление телом, предупредил мальчика: — Лексей, давая я сам попробую. Ты просто смотри, что я делаю, а потом вместе отработаем. Только начнем по мой команде — как скажу, сразу остановись.

У бывшего летчика с координацией не было проблем, да и любил танцевать, еще со школьной скамьи. Показанные учителем движения не представляли ему сложности, единственно, что могло помешать — не было практики именно с этим телом. Воспользовавшись заминкой в уроке, когда все остановились и слушали указания ведущего, дал сигнал Лексею, а потом принялся понемногу, незаметно для других, двигать руками-ногами, поворачиваться, наклоняться. Стоящая рядом девочка все же обратила внимание, поглядела на него с удивлением, но промолчала.

Когда же продолжили урок, вышло у Романа вначале коряво — не получилось сразу рассчитать ширину шага, подъем стопы, повороты, — но уже через минуту в какой-то мере приспособился, после с каждым движением становилось все лучше. К концу занятия более-менее справился с изученными танцами — мазуркой и полонезом, — даже получил похвалу от учителя. А Лексей признался с восхищением: — Как у тебя красиво получается, дядя Рома, я бы так никогда не смог! Ты же научишь меня хоть немного, чтобы стыдно не было в следующий раз, правда?

Последний урок проводился в гимнастическои зале, после короткой разминки и бега по кругу ученики приступили к упражнениям на снарядах. Опять Лексею пришлось краснеть — оказался едва ли не самым слабым. Ни разу не смог подтянуться на перекладине, последним взобрался на шведскую стенку и чуть было не сорвался с нее. О подъеме по канату даже не помышлял — куда ему там! Прыжки через “коня” тоже не дались, в одной из попыток отбил то, что у мальчиков между ног. Чуть не заплакал, но мужественно сдержался, стараясь не обращать внимание на смешки одноклассников. Правда, никто вслух не высказался о неловкости Лексея — по-видимому, происшедший конфликт с Апраксиным еще не стерся в их памяти.

Роман не стал отчитывать мальчика — тот и без того был расстроен, — но взял с него слово, что с завтрашнего дня займется собой под мудрым руководством духовного наставника. За этот насыщенный событиями день Лексей уже свыкся с присутствием незваного пришельца и с детской доверчивостью поверил в его добрые помыслы и сочувствие, признал несомненным кумиром. А когда после ужина выдалось свободное время, поведал о своих переживаниях и чаяниях. Сколько помнил себя, никому особо не был нужен. В приемной семье его не обижали, но и лаской не баловали — мол, сыт и одет, чего же более! Последние пять лет провел в пансионе на чужбине, там тоже не утруждались воспитанием мальца.

О том, кто его родители, Лексей не ведал, лишь недавно, сразу после возвращения на родину, узнал от самой императрицы. По ее указанию мальчика привезли в Зимний дворец, она приняла его в своем кабинете. После недолгих расспросов о пребывании в пансионе, отношениях в приемной семье заявила: — Ты сын мой, но смутные обстоятельства принудили скрыть твое рождение. Они и сейчас не позволяют огласку кому-то ни было. Ты уже достаточно вырос и имеешь право знать правду. Блюди ее достойно, во благо, а не зло.

Разъяснила еще о своих намерениях на будущее, о записанном за ним имении, но предупредила, что распоряжаться им не сможет, только с ведома опекуна. Вела с мальчиком как не любящая мать, а правительница со своим подданным — строго, даже холодно. Не предпринимала попыток приблизить сына, обнять, потому и он держался на почтительном расстоянии, да, собственно, еще не осознал, что грозная императрица — его родная мать. О том, кто отец, лишь обмолвилась: — Граф Орлов, — а у Лексея хватило ума не расспрашивать. После той встречи больше с матерью не виделся, да и не имел такого желания, но подозревал, что ей докладывают о нем. Оттого ему становилось неуютно, боялся вызвать недовольство.

Роман сочувствовал мальчику — тот при живых родителях рос сиротой, лишенный любви и заботы. А тут еще политические интриги на вершине власти — не зря его все эти годы держали подальше от столицы. Сама Екатерина имела на него планы как на возможного наследника вместо старшего сына. Противники ее, те же Панины или Дашковы, также могли в своих целях использовать бастарда императрицы. Как бы то ни было, но до последнего времени он был не на виду, а сейчас что-то изменилось, коль венценосная мать решилась вывести свое чадо в высший свет. Пусть даже без официального представления, но подобные секреты долго не держатся, скоро все узнают — кто же этот мальчик.

Возможную причину Роман видел в уверенности Екатерины, посчитала свою власть непоколебимой. Взять тех же фаворитов, она баловала их изрядными дарами, не боясь ропота недовольных. Что уж тут сравнивать с давним грехом, зато порадеет своей кровинушке. Нельзя сказать, что она питала какие-либо материнские чувства, да и не могло их быть — с самого рождения отдала дитя в чужие руки, после виделась с ним несколько раз и то ненадолго. Но все же опекала немало, как сейчас — снабдила сына доходным имением, устроила в лучшее учебное заведение с превосходной перспективой, поручила приглядывать за ним доверенному человеку.

Между тем настал вечер — время для личных надобностей учащихся. Кто то приводил в порядок свои вещи, другие читали или устраивали игры за столом — лото, гусек или штосс, правда, с оглядкой, за карточную игру наказывали. Часть же вышла на прогулку — места для нее хватало, корпус занимал добрую половину Васильевского острова, от Малой Невы до Большой. К ним присоединился Лексей — последовал совету Романа развеяться перед сном. Прошел по наружному периметру вдоль набережной и уже повернул во внутренний двор, когда услышал сзади глухой всплеск и через пару секунд детский крик: — Помогите!

Повернулся и увидел в воде тонущего мальчика — его голова то появлялась над поверхностью, то вновь погружалась. Он уже не кричал, только суматошно взмахивал руками, чтобы удержаться над водой. Лексей замер, не знал, что нужно предпринять. Услышал окрик Романа: — Прыгай, надо спасти мальчика! — ответил ему в испуге: — Дядя Рома, я не умею плавать!, — и услышал: — Ладно, я сам, — по его воле снял камзол и с разбега нырнул в холодную воду.

В три гребка доплыл до того места, где только что бултыхался мальчик, а потом, вдохнув побольше воздуха, пошел на глубину. Практически искал на ощупь — в мутной воде видел не дальше вытянутой руки. Опустился до самого дна, но не нашел — по-видимому, снесло течением. Проплыл еще несколько метров и заметил темное пятно. Бросился к нему, ухватился одной рукой за ворот и изо всех сил, работая ногами и второй рукой, потянул вверх. Задыхаясь, выпустив весь воздух, поднялся над водой, после пары судорожных вдохов поплыл к берегу. Мокрая одежда и обувь мешали и тянули на дно, силы уходили с каждой секундой, но он не сдавался, буквально по сантиметру продвигался вперед. Перед глазами уже вставали круги, чувствовал, что теряет сознание и лишь волей терпел: — Держись, майор!

Очнулся Лексей в лазарете — был здесь уже раз, когда у него после падения пошла из носа кровь. Увидел знакомую палату с покрашенными в белое стенами, в углу за ширмой умывальник, на другой стороне вход в кабинет лекаря. Почти сразу почувствовал слабость, закружилась голова — прикрыл глаза и полежал так еще немного, пока не перестало качать. Продолжил осматриваться и заметил на соседней койке спящего мальчика лет семи или восьми. За окном смеркалось, но света еще хватало, чтобы разглядеть его бледное лицо, скрутившуюся под одеялом фигурку. Кроме них в палате никого не оказалось, стояла почти полная тишина, лишь от окна доносился едва слышимый шум.

Мирная картина расслабила Лексея, стал вспоминать о случившемся на реке. Поразило в нем то, что чувствовал тогда как будто все происходило именно с ним — это он плыл и нырял, искал утонувшего мальчика, а потом тянул его за собой, выбиваясь из сил. Только не сохранилось в памяти, как же он выбрался на берег и вытащил мальчика — по-видимому, его видит сейчас рядом. Конечно, понимал разумом — не его в том заслуга, все совершил Роман, но странным образом передалось Лексею как свое. Такого слияния чувств между ними еще не было, от него становилось зябко, даже страшно. Потянулся к старшему, надеясь получить от него разъяснения и покоя в душе:

— Дядя Рома, ты слышишь меня?

Ответ не пришлось ждать: — Слышу, Лексей. С тобой все в порядке? А то ты пропал, не отзывался.

Рассказал, не скрывая своих опасений: — Сейчас да, но не помню, что было в конце. Знаешь, дядя Рома, видел, как ты спасал мальчика, но только как будто все это делал я. У меня силы закончились, когда плыли к берегу, мне стало плохо. Ты еще велел держаться, а я не смог. Почему же так, дядя Рома, неужели и дальше такое случится — чувствовать от тебя боль?

Роман ясно различал в тоне мальчика страх, по-видимому, невольно передал ему в стрессовой ситуации свои эмоции и напугал. Надо в будущем как-то блокировать эту связь — Лексей еще не способен выдерживать серьезную психическую нагрузку, да и далеко не каждый взрослый сумеет. Но в происшедшем увидел новое свойство в контакте их сознаний, такое слияние может им помочь во многом, особенно в тренировке духа и воли, да и в учебных делах. Только нужно хорошо продумать и научиться дозировать свое влияние, чтобы не навредить мальчику.

Постарался объяснить доходчиво: — Лексей, о том, что могу передать тебе свои чувства — я не знал. Извини меня, что напугал. Постараюсь больше не допускать. Но есть и хорошее — в таком слиянии наших душ можем гораздо легче и быстрее учиться. Ты воочию будешь видеть и даже сам выполнять то, что я хочу показать. Давай уже завтра, прямо с утра, будем так заниматься — у нас должно получиться. Согласен?

Лексей ответил без особого энтузиазма и то с оговоркой: — Согласен, дядя Рома, только не сильно больно, — на что услышал прописные мудрости из недалекого будущего: — Терпи казак — атаманом будешь. Будет трудно в учении, зато легче в бою.

Вскоре подошел лекарь — грузный мужчина лет сорока. Увидел, что Лексей не спит, подошел к нему и со словами: — Ну, что герой, давай я тебя осмотрю, — принялся рассматривать голову, горло, послушал еще в свою трубку, прислонив ее к груди. Выдал вердикт: — Здоров, — на вопрос о спасенном мальчике ответил неопределенно: — С ним пока непонятно, пусть полежит до завтра.

В спальной комнате, куда из лазарета отправился Лексей, собрались все его обитатели — вместе с ним шестеро. Встретили на удивление приветливо вместо прежней настороженности и пренебрежения, услышал от них добрые слова. Видно, что прознали о происшествии и в какой-то мере смягчились. Один из них, Василий из довольно знатного рода Репниных, выразил, по-видимому, общее мнение: — Не ожидал от тебя, Бобринский, такого геройства! Был тихоня, даже голоса не слышно, а тут смело бросился в воду и вытащил мальца. Даже помог ему ожить, как ты еще умудрился?

Лексей лишь смущенно улыбался, не давая ответы на такие вопросы. Он, собственно, и не знал, что случилось после того, как потерял сознание. А о помощи утонувшему — тем более, да и слышал, что спасти их невозможно. Взял себе на заметку расспросить Романа о данном деле, впрочем и о другом, что знал и умел неведомый пришелец. Почти был уверен — тот сможет научить многому, ему же надо все принять и усвоить. С этой мыслью юный отрок лег в постель и уснул сразу, намаявшись хлопотным днем.

Утром Роман поднял рано, почти за час до общей побудки. Только начало рассветать, все вокруг спали, а тут команда: — Подъем! Лексей не хотел просыпаться, но волей-неволей пришлось вылезать из-под теплого одеяла и идти в туалетную комнату. После умывания немного взбодрился и уже сам выполнял распоряжения наставника. Надел холстинную пару, тихо вышел во двор. Здесь пробежал пару кругов — второй осилил под принуждением, — а потом приступил к упражнениям, которые Роман назвал комплексом под номером один. Почти без перерыва перешел на силовые приемы — отжимания, подтягивание, сгибы. Стоило Лексею где-то увильнуть, как тут же наступало давление на его волю и он сдавался. Весь взмокший, на дрожащих ногах вернулся в спальный корпус, умылся и переоделся, а потом со всеми отправился на утреннюю молитву, после на завтрак.

На ежедневном утреннем построении, проводимым перед началом занятий, директор корпуса зачитал грамоту об отчислении Ивана Апраксина за “… недостойное поведение, порочащее честь кадета”. Не обошлось без нотации — добрые четверть часа разглагольствовал о взаимном уважении учащихся, равенстве и боевом братстве. После один из инспекторов вывел бывшего кадета из строя и сопроводил в дисциплинарный блок — дожидаться своего родителя. Следующим событием стало награждение похвальной грамотой за спасение жизни младшего ученика — под многоголосое “Виват” глава корпуса вручил ее Лексею. Тот растерялся, стоял смущенно, не зная, что ему делать. Лишь с подсказки кого-то из служащих ответил положенным: — Рад стараться, Ваше сиятельство!

То внимание, что оказывали Лексею в этот день кадеты даже старших отделений, тешило его душу. Пусть совершил благое дело не по своей воле, но ведь причастен к нему самым прямым образом, так что принял как заслуженные выпавшие ему похвалу и славу. Правда, Роман поумерил выросшее как на дрожжах самомнение — не преминул заметить, когда мальчик стал важничать перед ребятами, задрал свой носик: — Лексей, ты, конечно, молодец, стерпел многое, сегодня тоже не сплоховал. Но только надо скромней, не задавайся. Людская слава мимолетна — сейчас ты на коне, а завтра никто и не посмотрит. Так что отнесись спокойней и народ потянется к тебе.

Лексей даже обиделся — ну как же, прежде его не замечали, а сегодня стал всеобщим героем, — уж нельзя чуток попыжиться! После смирился — дядя Рома плохого не посоветует, стоит прислушаться. А так день начался как обычно, до обеда прошли уроки по русской словесности, немецкому языку, физике и астрономии. Где-то сам справлялся, по немецкому вообще на хорошо — не зря же провел в той стороне целых пять лет! С физикой едва не сконфузился — в лицее, где учился прежде, ее не проходил. Так что без помощи наставника не обошлось, но худо-бедно освоил урок. Удручало то, что с учебниками обстояло неважно — их не хватало, на весь класс два или три, — пользовались ими по очереди. Правда, недавно при корпусе открыли типографию, обещали — скоро будет лучше.

После обеденного перерыва настал урок музицирования, с которым у Лексея образовалась проблема ввиду почти полного отсутствия таланта, прежде всего — слуха. Да и нот не знал от слова совсем, а уж различать их даже не пытался, когда учитель выяснял меру способности нового ученика. Хорошо еще, что тот не прогнал с урока, дал азы нотной грамоты, а потом — после некоторого раздумья, — выбрал худо-бедно подходящий инструмент — ксилофон. Показал, как пользоваться палочками, для какой ноты каждая из дощечек, а затем дал для тренировки запись небольшого этюда. До конца занятия вместе с Романом, у которого обстояло немногим лучше, пытался получить хоть что-то подобное мелодии, по крайней мере, запомнил эти ноты.

Меньше сложностей выпало со следующими предметами — рисованием и риторикой, справились не хуже других. Тут уже сказались навыки черчения и объемного воображения пришельца из технического века, в искусстве полемики, наверное, не уступил бы учителю. Дальше по распорядку последовали вечерняя молитва — церковь находилась здесь же, на территории корпуса, — а затем ужин. После небольшого отдыха Лексей под давлением своего внутреннего наставника прошел вторую тренировку — на этот раз в гимнастическом зале. С ним помог воспитатель — договорился с учителем, что в свободное время его подопечный может там заниматься. После недолгой разминки поработали на всех снарядах — насколько позволяли пока еще слабые кондиции ученика.

Через месяц таких трудов Лексей уже не отставал от своих одноклассников, сам — без помощи Романа, — справлялся с учебными заданиями. А на уроках гимнастики стал одним из лучших, но тем не менее продолжал тренироваться, даже проявил усердие к удивлению наставника. Успехи мальчика не остались без внимания воспитателя и главы корпуса, а от них и самой императрицы. Передала через Бецкого письмо с похвалой: “…весьма довольна твоими экзерцициями и рвением. Питаю чаяния, что добьешься больших заслуг на благо державы. Твоя maman.”. От себя директор добавил еще: — Вижу в тебе задатки достойного мужа. Смею надеяться, что станешь им, но надо много труда и стараний. Не подведи!

Тем временем у Романа появились свои цели и планы. Занятия с Лексеем уже не занимали так плотно, как прежде, так что в какой-то степени заскучал. Понятно, что в теле тринадцатилетнего подростка, да еще в закрытом заведении развлечений для взрослого человека мало. Вот и стал искать себе дело, не отвлекая на него подопечного, в меру имеющихся у него возможностей. Вначале присматривался и прислушивался к окружающим — кадетам постарше, персоналу корпуса. Конечно, с ним, вернее, с Лексеем, серьезных разговоров те не заводили. Но в общении между собой при нем особо не стеснялись, так что по крохам узнавал что-то новое для себя. О порядках в корпусе, суждения об учителях и начальстве, о событиях и толках в столице и стране.

Едва ли не самой популярной темой стали любовные истории императрицы. Шел слух о ее тайном браке с князем Потемкиным, новом любовнике Завадовском. Упоминали и Григория Орлова, о его отнюдь не братской любви к своей кузине Екатерине Зиновьевой. Спорили о новых реформах — губернской и судебной, манифесте о ликвидации Запорожской Сечи. Много толков вызвали возможная война с Портою и планы с присоединением Крыма. Хотя только недавно Россия заключила мир с Османской империей, но обе стороны искали возможность переломить ситуацию в свою пользу. Приняли с воодушевлением воссоединение с Малороссией (Украиной и Беларусью) после раздела Речи Посполитой.

Собственно, сама информация не представляла для Романа важности — она не скоро понадобится. Ему, точнее, Лексею, еще учиться семь лет, но жить в замкнутом мирке учебного заведения казалось невыносимым. В корпусе не разрешались увольнительные и каникулы, лишь по выходным допускали родных увидеться с их чадами. За все минувшее время Лексея дважды навещали из приемной семьи, да еще приходили родители Димы Набокова — благодарили за спасение их сына. Изоляция от внешнего мира никак не устраивала деятельного пришельца из будущего, так что вести извне стали ему в какой-то мере отдушиной.

Иной раз приходили мысли каким-то путем выбраться на волю, но отметал их из-за очевидной нереальности. А о том, чтобы как-то добиться отчисления Лексея, даже не помышлял — поломал бы ему будущую карьеру. Возможное решение этой проблемы подсказал один случай, тогда невольно подслушал разговор двух работников в хозяйственном блоке. На утренней тренировке, когда Лексей отрабатывал во дворе разминочный комплекс, Роман обратил внимание на то, как один из них громко отчитывал другого. Они находились подалеку, так что слов не различал. Неожиданно для себя прислушался и вдруг отчетливо разобрал, будто говорили совсем рядом: — … нет, Никодим, поступай как хочешь, а на меня не надейся. Натворил делов — сам и расхлебывай!

Роман растерялся — подобного никогда с ним не случалось, — а потом, когда снова попытался услышать, то уже не получилось. Лишь после нескольких попыток и то с большим напряжением, удалось повторить. Позже долго размышлял о поразительном эффекте, его природе и причине. Возможно, у него вдруг открылся острый слух, но в большей мере предполагал, что он прочел мысли говорящего. Когда выпадало свободное время, проводил подобные опыты с теми, кто рядом, правда, все безуспешно. С тем же поваром, давшим ему повод, тоже не ладилось, но когда тот снова с горячностью стал кому-то выговаривать, тогда и пришло ожидаемое чудо, подобное телепатии.

После нашел еще несколько эмоционально раскрытых людей среди кадетов и персонала, на них и отрабатывал свой дар. Поначалу улавливал в момент всплеска обуревающих их чувств, со временем удавалось в более спокойном состоянии. С остальными в подавляющем большинстве прорыва не происходило — все же способности Романа оказались не столь велики. Можно сказать, что ему повезло обнаружить в себе подобное свойство, пусть и случайно, да и с тем, что оно вообще возникло. Наверное, сказалось постоянное общение с тем, кто оказался с ним в одном теле, оттого развились какие-то тайные задатки, вот они и проявились. Иного логичного объяснения Роман не находил, а принимать на веру сверхъестественное или божественное происхождение не позволял сугубый материализм попаданца.

Чтение мыслей подконтрольных объектов — так Роман назвал тех, с кем устанавливал контакт, — стало своеобразным окном во внешний мир. Иногда предрассудительным — как подглядывание за кем-то, но все равно интересным. Чаще других наблюдал за поручиком Ржевским (символичное совпадение с героем анекдотов!) — одним из помощников директора. Оказался тем еще ловеласом и гулякой — впрочем, как и многие офицеры из гвардейских полков. Да еще любителем рассказывать о своих похождениях, правда, довольно занимательным. В часы досуга вокруг него часто собирались коллеги, а он расписывал во всех красках и даже интимных деталях свои победы и приключения. Уж насколько бывший майор был привычен к мужской пошлости, но иногда смущался от скабрезных эпитетов и подробностей.

Никому — Лексею тоже, — не давал понять о своем даре, но однажды пришлось в какой-то мере раскрыться. Случилось то после Рождества, обратил внимание на инспектора своего отделения — ему напрямую подчинялись воспитатели всех классов. Капитан Басов не отличался общительностью, сторонился шумных компаний, да и возрастом был постарше многих — уже под пятьдесят. В этот день выглядел особенно хмурым и подавленным, склонив голову, неподвижно сидел за столом в своем кабинете. То ли из-за сострадания, то ли уважения к этому спокойному и доброму к детям офицеру, Роман потянулся к его сознанию и прислушался, невольно принимая от него тоску и отчаяние:

— … что же делать, Танечке плохо! Никто не даст мне такие деньги, все знают, что не смогу рассчитаться. И дать на залог нечего — не нажил добра, старый дурень. А надо скорей, с каждым днем дочери хуже…

Романа проняло, затопило желание помочь в беде хорошему человеку. И ведь такая возможность есть — из доходов подаренного Лексею имения, — только надо убедить того на благое деяние. Почему-то был уверен, что он согласится, хотя в прежней истории отмечали его жадность — отказывал в просьбе своим товарищам занять им деньги. Но тогда юношу развратила разгульная жизнь после выпуска из корпуса, спустил все средства на карточную игру, залез в долги. Пока же еще не потерял сострадание, Роман не раз убеждался в мягкости мальчика в отношении к другим. Не ошибся и сейчас, в ответ на свое предложение Лексей после недолгого раздумья высказался:

— Дядя Рома, коль ты думаешь, что надо помочь Матвею Ивановичу, так и сделаю. Только надо сказать директору — он мой опекун и надо его согласие. Пойдем к нему, я ему объясню, а он уже сам решит, как быть дальше.

В обеденный перерыв Лексей отпросился у воспитателя и вскоре стоял перед директором, без прежней робости докладывал:

— Ваше сиятельство, я по делу относительно господина инспектора. У Матвея Ивановича больна дочь, ее надо везти на лечение. Нужны деньги, большая сумма, а их у него нет. Прошу выдать требуемые деньги из моего пенсиона, вот заявление. Разрешите передать?

Бецкой внимательно прочитал листок, а потом спросил:

— Тут у тебя не написано, какую сумму просишь?

Лексей о том не знал, так и ответил:

— Не могу знать, Ваше сиятельство. Посчел невозможным спрашивать Матвея Ивановича — он, наверное, мне бы не ответил.

— То верно, кадет, не тебе учинять допрос, — согласился Бецкой, после позвонил в колокольчик.

— Вызови-ка срочно капитана Басова, — дал указание заглянувшему в кабинет секретарю, а потом задал вопрос:

— А откуда, Бобринский, ты знаешь о болезни дочери инспектора и что у него нет денег?

Пришлось Лексею придумывать ответ: — Услышал разговоры между господами офицерами, Ваше сиятельство, пожелал помочь.

Через недолгое время подошел вызванный инспектор, его недоуменный вид красноречиво подсказывал — не знает, по какому поводу его так спешно позвали. Бецкой тут же приступил к расспросу:

— Матвей Иванович, у тебя больна дочь?

— Да, Ваше сиятельство, у нее чахотка.

— Что сказал доктор, ее можно вылечить?

— Можно, но Таню, дочь, нужно как можно скорее везти на юг, к Азову. В нашем климате она не выживет, доктор дает не больше месяца.

— Сколько денег надо на лечение и есть ли они у тебя, Матвей Иванович?

— Доктор сказал — не меньше тысячи рублей, у меня же их нет. И занять их не у кого — я уж думал о том.

— Поможем, Матвей Иванович. Помнится, у тебя дочь одна?

— Да, Ваше сиятельство, одна. Танечка у нас поздняя, мы с женой уже не чаяли иметь свое дите.

— Дадим тебе денег, Матвей Иванович. От кадета твоего, Бобринского, будет тысяча рублей и от корпуса двести — вдруг понадобятся на какие-то расходы. И еще — получишь отпуск на все время лечения и дорогу с содержанием.

— Вовек буду благодарен, Ваше сиятельство, но должен сказать — не смогу расплатиться, если только часть.

— Деньги от корпуса безвозмездно — это помощь тебе. А с кадетом можешь поговорить, но вроде возврата не требует. Так, Бобринский?

Лексей не замедлил с ответом: — Так, Ваше сиятельство, не надо возврата. Лишь бы девочка выздоровела, на то деньги не жаль.

Все присутствующие расчувствовались — и дарующие и принявший дар. Бецкой обнял капитана, а тот после мальчика, глаза несчастного отца набухли от слез, но сдержался, проговорил с дрожью в голосе: — Благодарю, Бобринский, жене и дочери скажу о благодетеле — будем молиться за тебя…

О поступке Лексея вскоре прознали, многие восприняли с уважением, но находились и те, кто вслух недоумевал — как можно такие деньжищи отдать чужому человеку, да еще без возврата! А сумма действительно выглядела немалой, тот же верховой конь стоил в среднем около ста рублей — кирасирский дороже, а легкий почти вдвое дешевле. Самым же важным для мальчика стало одобрение матери-государыни, она написала ему: — … радостно мне было узнать о твоем великодушии. Помощь достойному ветерану в постигшей его беде считаю верным и нужным делом. Я распорядилась выдать из казны нуждающемуся воину еще тысячу рублей — не может держава уступать в благородстве своему отроку…

Весной произошли два события, имевшие отношение к корпусу и к самому Лексею. Сменился генеральный директор — Бецкой ушел с этой должности, но остался в попечительском Совете, новым же назначили Андрея Яковлевича Пурпура, имевшего чин генерал-поручика. Он не стал менять порядки, установленные предшественником, разве что повел себя строже и требовательнее. Кадеты скоро почувствовали твердую руку нового директора — за те прегрешения, которые прежде прощались или отделывались воспитательной беседой, теперь ввели более суровые взыскания. Исправительные работы, внеурочные дежурства, даже специальную форму серого цвета ввели для провинившихся. Конечно, поначалу недовольства среди учащихся хватало, но постепенно свыклись и старались лишний раз не попадаться.

Другая перемена случилась с воспитателем Лексея — Осип Михайлович женился на Анастасии Соколовой, воспитаннице Бецкого (злые же языки считали ее незаконнорождённой дочерью Ивана Ивановича). Нрав супруга имела веселый и непосредственный, наверное, тем и привлекла расположение императрицы — вошла в близкий круг ее фрейлин. Лексею прежде приходилось с ней встречаться, когда в числе лучших учеников был в гостях у директора — Бецкой практиковал такую меру поощрения. Анастасия жила в том доме на правах хозяйки, устроила им чаепитие и вообще вела себя непринужденно, отчасти даже слишком говорлива. Роману тогда удалось найти с ней мысленный контакт, узнал много пикантных подробностей о придворных нравах.

Теперь Лексея все чаще приглашали в дом Бецкого, иногда на весь выходной день. Бывший директор остался его опекуном, но, как понял Роман, поводом стала другая причина, а именно женский каприз. Сама государыня и Анастасия — ее бывшая камер-фрейлина, после замужества статс-дама, — пожелали больше общения с взрослеющим мальчиком. Правда, называть сейчас его мальчиком было бы против истины — за минувший год разительно поменялся. Вытянулся, заметно окреп — уже не напоминал слабого и тихого отрока, каким он выглядел прежде. Настоящий homme beau (красавец-мужчина) — так за глаза называла Лексея шаловливая мадам Дерибас. И основания у нее к тому были — премиленькое, как у Купидона, лицо, волнистые кудри, так и манящие их погладить, а стать впору иному взрослому мужчине.

Для Романа не стали тайной помыслы супруги Осипа Михайловича — решила устроить себе забаву с невинным юнцом, причем с ведома императрицы. Та, наверное, не увидела в том ничего плохого для своего сына, даже к лучшему, если он начнет познавать любовную науку с опытной наставницей. Да и Роман не стал вмешиваться — пусть у Лексея будет свой опыт общения с прекрасным полом, тут, наверное, советчики не нужны. Лишь усмехался про себя, видя нехитрые приемы соблазнения, которые предпринимала Анастасия — искала повод для уединения, томно вела беседу, откровенно показывала прелести в глубоком декольте. Лексей же реально западал на соблазнительницу — смущался и краснел при виде нечаянно обнажившейся ножки или груди, даже дыхание у него перехватывало, а сердце билось как после изрядной тренировки.

В начале лета прошли публичные экзамены у среднего и старших отделений. Кроме корпусного начальства и попечительского Совета на них присутствовали высшие чины — члены Сената, главы коллегий, сама императрица. Весь предыдущий месяц кадеты готовились — заучивали вопросы и ответы, перечитывали книги и конспекты, повторяли с учителями какие-то темы. Первым провели экзамен в отделении Лексея — каждый ученик на глазах гостей брал со стола билет с вопросом, громко зачитывал его, тут же отвечал и так по всем экзаменуемым предметам. Комиссия под председательством генерального директора оценивала ответы в баллах, подбивала сумму для каждого кадета и называла лучших. В их число попал и Лексей, получил из рук Пурпура похвальную грамоту и подарок — только что изданную книгу Даниэля Дефо “Робинзон Крузо”.

Императрица в Шляхетском кадетском корпусе

Пока кадеты стояли в строю перед началом экзамена и слушали напутственную речь директора, Роман всматривался в сидевшую среди гостей императрицу. Видел ее впервые вживую, если так можно выразиться, сравнивал впечатление с той, что была изображена на картинах. Разница заметная — Екатерина в реальности не такая уж величественная, да и красотой не блещет. С виду обычная баба, располневшая на русских харчах, выглядит на все свои сорок семь, если не больше. Но отдавал ей должное уважение — держала империю в своих руках крепко и управляла умело, неспроста назвали Великой. Заметил, как она искала в строю Лексея, а потом не раз смотрела за ним. А когда тот отвечал на вопросы — вся напряглась и следила безотрывно. Успеху же сына явно обрадовалась — то было видно по ее довольной улыбке.

После недельного перерыва вновь начались занятия, но уже в следующем классе. Для Лексея он последний в среднем отделении, через год перейдет в старшее. Вернее, одно из них, в нем обучались кадеты от 15 до 18 лет. Для тех, кто постарше — от 18 до 21 года, — выпускное отделение, такой расклад по возрасту предписан уставом корпуса. Самое важное, что отличало два старших отделения от других — раздельное обучение по военному и гражданскому назначению. Кадетов-военных готовили к службе в пехотных подразделениях, артиллерии и кавалерии, выпускались офицерами — подпоручиками, а лучшие — поручиками. Гражданские же предназначались для ведомств в губерниях и уездах, ведения строительных и прочих работ.

Учащиеся имели право выбора между двумя этими направлениями и именно в том классе, в каком сейчас Лексей, до его окончания должны были определиться. Сам же юнец и прежде не сомневался в том, кем стать — только офицером! Для того старался в минувший год, шел на жертвы — не спал лишний час, изнурял себя тяжкими тренировками, усердно учился всяким наукам и премудростям. Конечно, не без помощи — а в начале и принуждения, — негаданного наставника, с которым уже сроднился и верил больше, чем себе. Впрочем, Лексей, не обижался тогда, понимал — это нужно ему самому, зато сейчас любовался собой — как по делам, так и внешне, глядя на себя в зеркало.

Время шло своим чередом в ставшем привычным порядке, но однажды произошло событие, доставившее Лексею некоторые проблемы. В конце августа, в самый канун праздника Успения, Осип Михайлович поручил ему подменить своего коллегу во втором младшем отделении. Иногда подобное случалось — если кому-то из воспитателей требовалось ненадолго отлучаться, то оставляли присматривать за детьми кадетов постарше. Правилами такое не разрешалось, но все же происходило и именно Лексею досталось в этот раз надзирать за малышами — как-то он уже справлялся с подобным делом.

Прошел установленный срок, уже наступило время обеда, а штатный воспитатель все не возвращался. Пришлось Лексею самому выстраивать детей и вести в столовую. Уже подходили к входу в нее, как неожиданно откуда-то сбоку выскочил один из подсобных рабочих и понесся прямо в строй малышей. Лексей краем глаза заметил опасность и среагировал на нее — бросился навстречу. В последний момент сгруппировался и, как учил на тренировках дядя Рома, подставил плечо, а потом с разворота бросил напавшего в сторону. Сила удара была такой, что оба не удержались на ногах и упали, только юноша сразу соскочил, а подсобник остался лежать.

Все произошло в считанные секунды, дети даже не успели понять и не напугались. Лексей завел их в столовую, усадил на свои места и находился рядом с ними, пока они не поели. Только потом заявился воспитатель и отпустил подростка, тот вернулся в свой класс. А через час за ним пришел корпусной полицмейстер, обвинил в нанесении тяжких телесных повреждений работнему человеку и заточил в карцер на время расследования. Оказывается, пострадавший получил сильные ушибы, его отнесли в лазарет и лекарь определил у него травму внутренних органов, опасную для жизни. Когда стали выяснять, что случилось с бедолагой, кто-то из рабочих донес на Лексея — именно тот учинил нападение.

Лексей рассказал полицмейстеру о происшедшей возле столовой сшибке все как было, не скрывая и не выгораживая себя. Тот выслушал молча, не перебивая, после долгого раздумья промолвил:

— Возможно, ты говоришь правду — это выяснить нетрудно. Но если даже и так, все равно вина твоя есть, человек ведь пострадал, может и помереть — упаси боже! И еще, Бобринский, учти, что твое дело с тяжким последствием, поэтому будет разбирать не корпус, а суд городского магистрата. Не стоит выносить сор из избы — предлагаю тебе не оговаривать воспитателя и не упоминать о детях. А я постараюсь предпринять все, чтобы облегчить твою участь — представим в суде как по неосторожности, тогда можно обойтись штрафом и выплатой пострадавшему пособия. Да и не будем настаивать на отчислении из корпуса. Согласен?

Роман не вмешивался в происходящий разговор — Лексей сказал все правильно, да и поступил так, как и он сам, будь на его месте. Не останови того лося, просто снес бы детей, да не одного! А последствия — что уж тут поделать, не повезло. Предложение полицмейстера в какой-мере имело смысл — не стоило втягивать в дело других, тем более, что есть с их стороны дисциплинарное нарушение и может обернуться не только против них, но и руководства корпуса, допустившего халатность. С другой стороны, выставлять себя виновным, пусть даже по неосторожности, также казалось не лучшим выходом — в послужном списке Лексея будет значиться обвинительное судебное решение, что непременно скажется на карьере.

Обдумав возможные варианты, Роман решил дать совет подопечному — тот же все еще сомневался, не знал как ему быть:

— Лексей, придется согласиться, иначе все обернутся против тебя и станет только хуже. А так обойдешься денежным вычетом, да в гвардию, наверное, не попадешь. Но то не беда, добьешься признания и почестей честной службой в боевом подразделении, а не парадном, как в гвардии.

На второй день сидения в карцере Лексея вызвали к директору. Под конвоем унтер-офицера прошел в приемную, после минутного ожидания его завели в кабинет Пурпура. Там, кроме хозяина, увидел Бецкого, его строгий взгляд и нахмуренные брови, казалось, сулили провинившемуся юнцу лишь неприятности. Начал разговор глава корпуса:

— Обстоятельства твоего дела нам известны, Бобринский. Похвально, что сберег детей от увечья, но и вины с тебя не снимаю — допустил излишнюю силу для пресечения. Вижу, что юноша ты крепкий, наверное, не уступишь тем, кто гораздо старше. Потому должен соизмерять силушку, чтобы не навредить другим! Пока у битого тобой человека жизнь еще держится, но лекарь не дает твердой надежды, что он поправится. В лучшем случае останется калекой, а о худшем и говорить не буду — молись, чтобы оно не случилось.

Прервался ненадолго, как бы давая возможность обвиняемому понять серьезность своего проступка, потом продолжил:

— Учитывая твое прежнее поведение и усердие в науках, корпус будет ходатайствовать о смягчении наказания, а как решит суд — утверждать не стану. До заседания магистрата по твоему делу останешься под арестом, да и нам спокойнее — как бы еще чего-нибудь не натворил!

После высказался Бецкой:

— Не ожидал от тебя такого злодейства, Бобринский! Считал достойным примера, ценил твое рвение и благие поступки, а теперь… Вот скажи — как с тобой быть?

Пришлось Лексею, все это время стоявшему с покаянным видом, отвечать почтенным особам:

— Виноват, Ваше сиятельство. Не было у меня умысла причинить вред тому … — после короткой заминки продолжил — … человеку, но в страхе за детей применил всю имевшуюся силу. В том мой просчет, готов понести любое наказание, каким бы оно ни было!

По-видимому, ответ юноши потворил преклонному вельможе, Бецкой уже более мягким голосом продолжил:

— Вижу, что раскаиваешься в своем деянии. Могу надеяться, что накрепко усвоил полученный урок и впредь поведешь достойно, не давая повода для упрека!

На таком пафосе закончил свою речь, а потом, повернувшись к директору, проговорил негромко:

— Я закончил с Бобринским, Андрей Яковлевич, можно его отпустить.

Роман видел, что двое важных особ ломали комедию перед юнцом, по-видимому, в воспитательных целях. Да и Лексей тоже о том догадывался, судя по его поднявшемуся настроению, но принимал подобающий в данной ситуации вид. Похоже, что дело потихоньку прикроют или ограничатся минимальным наказанием даже при неблагоприятном исходе с пострадавшим. Наверняка предприняли свои меры с вероятной поддержкой государыни, чтобы не испортить жизнь юному кадету, к тому же вызывавшему у них симпатию. В последующем так и случилось, правда, Лексею пришлось еще неделю посидеть в заточении — очевидно, в тех же целях. Потом выпустили, объявив — дело закрыто, пострадавший признал себя виновным в случившемся с ним.

Прошло еще какое-то время, постепенно забылись те неприятные дни, когда Лексей сидел в заточении, переживал о случившемся инциденте и возможных неблагоприятных для него последствиях. К тому же пострадавший пошел на поправку, через месяц вновь трудился в хозяйственном блоке. Не держал зла на кадета — по-видимому, сказалось выданное начальством солидное пособие на излечение. А от учащихся Лексею выпала новая слава, его благородный — по их мнению, — поступок добавил еще больше уважения. Возобновились приглашения в дом Бецкого, свидания с очаровательной хозяйкой и однажды случилось то, что должно было когда-то — юноша потерял невинность.

Как-то получилось, что они с Анастасией остались одни — Осип Михайлович находился на службе, а Бецкого вызвали в Академию художеств, почетным шефом которой являлся. Позвала в свой будуар показать нечто интересное из коллекции статуэток, а там без какого-либо стыда обняла юношу и впилась ему в губы. Тот вначале оторопел, стоял, не решаясь даже шевельнуться, потом не выдержал вспыхнувшего возбуждения, сам обхватил нежное тело. Дальше происходило как в чудесном сне — не верил в реальность того блаженства, что дала ему прекрасная дама. Не помнил, как они обнаженные оказались в постели, но тот волшебный миг, когда проник в горячее лоно, наверное, не забудет никогда.

В страсти, по-видимому, сказались гены отца — терзал чаровницу до изнеможения, она уже запросила пощады. После не постеснялась высказаться:

— Удивил ты меня, Лексей — не ожидала от юнца такой прыти! А что будет, когда войдешь в полную силу — уму непостижимо, все дамы будут твои!

А потом, довольно потягиваясь, как кошка, проговорила: — Вот сказать кому — обзавидуются, тоже пожелают, — и тут же поправила себя, — но нет уж, будешь только мой!

Лексея потешило признание любовницы, вознесло самомнение о его мужской силе до небес. Произнес довольно, как бы бахвалясь: — А я еще могу, столько же, — на что услышал в притворном испуге ответ: — Уймись, куда уж более!

Пока любовники мило ворковали, Роман страдал — в нем самом пробудилось вожделение и оно не унималось, напротив, только росло. Терпел, стараясь не мешать Лексею, но вид обнаженной плоти все больше сводил с ума. Едва дождавшись, когда юный подопечный угомонился, подал ему мысль: — Лексей, теперь я, — и, не дожидаясь ответа, принялся утолять разбушевавшуюся похоть. Ласкал нежное тело, вновь заставляя его желать, проникал то мягко, то всей силой, заставлял бедную женщину биться в любовных судорогах, по сути насилуя ее.

Наверное, неуемная страсть юного возлюбленного напугала Анастасию — она не встала, когда Лексей уходил, продолжала лежать с закрытыми глазами. После почти две недели не напоминала о себе, лишь потом через мужа прислала приглашение. Все повторилось как прошлый раз, Лексей, а за ним Роман довели ненасытную женщину до потери чувств и ей, по-видимому, нравилось — звала вновь и вновь. Об их связи уже догадывались, Осип Михайлович косо смотрел на воспитанника, да и Бецкой начал проявлять недовольство частыми визитами кадета — пусть не на словах, но своим видом. Так что пришлось любовникам до поры до времени расстаться, пока Анастасия не найдет возможность для встреч — пообещала о том на последнем свидании.

Прошел год, на публичном экзамене Лексей вновь заслужил похвальную грамоту и уже учился в старшем отделении. В нем для будущих офицеров вместо классов сформировали две роты, в той из них, куда был зачислен Лексей, его назначили старшим кадетом. Практически исполнял обязанности помощника воспитателя — отвечал за порядок на занятиях и переменах, строил учащихся, разбирал какие-то споры и конфликты между ними. Уважение, что заслужил за прежние годы, позволяло справляться, да и старался быть справедливым, не обижать понапрасну. К тому же помогал отстающим в новых предметах, своим примером показывал упражнения и приемы в воинской науке — от строевой подготовки до ружейной практики и конной выездки.

Лексею самому приходилось много учиться, чтобы доводить знания и навыки до приличного уровня. В чем-то ему помогал Роман, а чаще справлялся сам — с той же вольтижировкой или сабельным боем. Запомнилась самая первая выездка — под присмотром приданного роте унтер-офицера оседлал коня, вскочил на него и едва не слетел обратно. Вороной из корпусной конюшни попался норовистый, почувствовав на себе седока, заплясал, а потом взбрыкнул — Лексей в последний момент отклонился назад и натянул поводья. А когда конь поднялся на дыбы — прижался к его шее, обхватив руками. Тут вмешался унтер, прикрикнул: — Но, не балуй! — щелкнул бичом перед мордой, после схватил за узду. Так с грехом пополам прошел первый урок, но обошлось без падения — вроде стал чувствовать скакуна и не попадался на его фортели.

Урок верховой езды

Между тем с Романом происходило нечто странное — он терял себя, по чуть-чуть, незаметно, растворялся в сознании Лексея. Не раз ловил на мысли, что думает и чувствует им, юным созданием, а не битым жизнью пришельцем из другого мира. Или, что ему казалось вероятнее, они сливались в одно целое, объединяли опыт, знания, способности — ведь тот, кто был рядом с ним, поступал и переживал именно так, как он сам. Наверное, такое должно когда-нибудь случиться — не могли два близких (ближе уже некуда!) существа не проникнуться мыслями и эмоциями друг друга. Не знал, радоваться тому или нет — по сути утрачивал свое “я”, обособленность или отстраненность от юноши, но, с другой стороны, жизнь теперь воспринималась их общим сознанием, оттого становилась полнее и красочнее.

Вскоре представилась возможность убедиться в той палитре эмоций, что прежде казалась недоступной. Анастасия, первая в жизни Лексея возлюбленная, исполнила свое обещание спустя полгода после расставания. Из канцелярии императрицы в корпус пришло предписание о привлечении кадета Бобринского для исполнения служебных надобностей в свободное от учебных дел время. Что за надобности — не расписывалось, начальство же не пыталось выяснить и в ближайший выходной день предоставило увольнительную Лексею. Юноша терялся в догадках — зачем же его вызывают, — склонялся к мысли, что не обошлось без воли матери. В канцелярии, куда он прибыл незамедлительно, направили в приемные покои государыни. Там приняла фрейлина-секретарь, провела в какую-то комнату и велела ждать.

Не успел Лексей оглядеться в довольно скромно обставленном помещении, как вошла она — властительница его грез, каждую ночь являвшаяся во снах. Юное создание уже было бросилось навстречу, но тот, кто старше, придержал. С достоинством поклонился даме, только потом сделал шаг. Анастасия же не стала заморачиваться церемониями, подбежала и обняла, приговаривая с заметным волнением: — Соколик мой ясненький, как я ждала этого часа! Ночи не спала, все думы только о тебе, желанный мой!

Потом был шквал страсти ненасытной женщины — как будто старалась наверстать упущенное. Лексей или Роман — как их теперь различить! — своими ласками и нежностью доводил ее до пика наслаждения, сам купался в море блаженства. В нем слились неотъёмным сплавом юношеское влечение и зрелый опыт, томление первой любви и плотское искусство. Неизвестно, как долго продолжалось это безумство, но стук в дверь привел в чувство Анастасию — все же она на службе! Быстро собралась — с неумелой помощью Лексея, — и убежала, шепнув: — Ты подожди, не уходи — я скоро!

Свидания у них проходили каждую неделю в той же комнате — ее, оказывается, предоставила императрица своей статс-даме как личные покои. А в каких целях используется — наверное, догадывалась, хотя вслух не расспрашивала. Правда, особой тайны в том не было — уже вскоре после возобновления отношений Анастасии со своим возлюбленным придворные дамы знали, зачем к ней приходит этот милый юноша и чем они занимаются. Слепой бы увидел блеск ее глаз, опухшие от поцелуев губы, да и то счастье, что все замечали в цветущей от довольства мадам Дерибас. Даже пошли пересуды: — Ладно любовник — кто из нас не грешен, — но так в него влюбиться, это уже mauvais ton (моветон)!

В женском кругу не обошлось без интриги — кто-то из фрейлин и даже дам предприняли попытку вкусить свою долю чувственной радости с таким обаятельным и, судя по довольной мадам, страстным кавалером. Как бы нечаянно встречались ему на пути, роняли платочек, а потом с милой улыбкой принимали и благодарили. А одна дама не постеснялась прижать его в коридоре и впилась новомодным французским поцелуем, да и рукам дала волю в местах, приятных любому мужчине. Не сказать, что у соблазнительниц получилось сразу завоевать расположение обаяшки, но некоторые приметы давали им надежду. Отвечал на улыбку, не скупился на комплименты и, во всяком случае, не отталкивал — даже ту нахалку!

Однажды Анастасия не приняла возлюбленного сразу, а повела его в покои императрицы. До сих пор Лексей не встречался с матерью, если не считать того раза еще до поступления в корпус, также, как на публичном экзамене. Не знал, да и любовница не могла подсказать, что же подвигло ее сейчас призвать к себе сына. Приняла в том же знакомом с первой встречи кабинете, без присутствия кого-либо, да и Анастасия, как только ввела туда юношу, тут же вышла, откланявшись. Государыня быстрым взглядом окинула сына, как бы оценивая его вид, довольно усмехнулась и пригласила за стол. Задавала вопросы, а Лексей коротко отвечал — лишь по существу. Когда же речь зашла о порядках в корпусе, то здесь высказался более подробно, объяснил свои мысли доводами и примерами:

— ..есть хорошие учителя, как профессор химии Воробьев или по фортификации поручик Ястржембский. Но много таких, кто плохо знают предмет, лишь требуют заучивать, не объясняя сути. Посему, маменька, считаю полезным для дела провести аттестацию учителей, то есть проверить, кто из них годен — достойным выдать аттестат, других же убрать. Кроме того, как мне кажется, есть предметы, которые будущему офицеру не нужны или по которым можно дать гораздо меньше. Могу назвать, к примеру, латинский язык, риторику, театральное искусство. Наверное, надо собрать комиссию из знающих людей и обдумать — что убрать, а что добавить, ту же тактику боя или баллистику.

Лексей ненадолго прервался, как бы проверяя реакцию императрицы на его речь, затем продолжил:

— И еще, маменька, кадеты оторваны от реальной воинской службы — нет практики исполнения обязанностей командира, развертывания подразделения, ведения огня. Да что уж говорить, даже не нюхали по настоящему пороха — стреляют лишь в тире и то изредка. Думаю, следует проводить занятия в полевых условиях, например, в полках или специально созданном учебном лагере. Конечно, будет накладно и доставит больше хлопот, но ради дела можно пойти на подобные меры. У меня пока все, маменька. Если надо подробное обоснование, то могу составить доклад с этими и другими предложениями, расчетами по ним.

Лексей ожидал от государыни скорее отрицательной реакции, чем одобрения своих планов. Она, как и автор устава корпуса Бецкой, была сторонницей просвещения, всестороннего образования молодых людей. Так что предложения сына, направленные больше на профессиональную подготовку будущих офицеров, могли не отвечать ее представлениям и убеждениям. Но все же рассчитывал на здравый ум и практицизм матери-правительницы — должна же понять, что военные люди прежде всего должны уметь воевать, а не музицировать или поражать дам своими изысканными манерами! Сам Лексей много думал о проводимом в корпусе учебном процессе и немало находил в нем то, что не нравилось. В последние месяцы в свободное время строил план переустройства — писал проекты, рисовал схемы, просчитывал варианты по затратам и необходимым средствам. Некоторые выводы он привел императрице, воспользовавшись такой оказией.

К удивлению юноши государыня приняла его речь с какой-то радостью, как будто услышала приятную весть. Правда, последовавший ответ показал, что причиной тому послужили не его доводы, а другое:

— Да, сынок, поразил меня! Никак не ожидала в таком юном возрасте услышать столь важные суждения. Тебе ведь только шестнадцать, а речь ведешь как зрелый муж! Не скрою, весьма довольна тобой, Лексей, надеюсь, так дальше продолжишь, порадуешь мое сердце. Хотя, мне сказали, ты и с дамами преуспел, не только в науках. Да, в этом ты в отца, огромной силы мужчина! Умом же превзошел — вот как ладно говоришь, чувствую, добьешься многого. А доклад свой напиши — я посмотрю, с важными людьми еще надо обсудить, после скажу свою волю.

Императрица одобрила лишь малую часть предложенного плана, отказала с той же аттестацией учителей — мол, их и так не хватает, вот вырастим новую смену, тогда посмотрим. С предметами также оставила по старому, добавила только тактику. Но самое важное все же приняла — согласилась с практикой в учебном лагере, только не в этом, а следующем году. Надо время, чтобы без спешки все подготовить, выстроить казармы для кадетов, избы для офицеров и унтеров, штабные и другие помещения. В том тоже было новое — казарм даже в полках не существовало. Когда-то, еще при Петре Первом, бойцов расселяли по дворам на постой, позже для них строили полковые слободы, где в каждой избе жили по несколько солдат. Для кадетов, как исключение, согласились поместить каждую роту в одном здании — казарме.

Лексей на последнем году в старшей группе, когда ему исполнилось семнадцать, нежданно стал отцом — Анастасия родила от него дочь. По, крайней мере, так она ему объявила, объяснила каким-то подсчетом, да и лицом малышка вылитый он. Конечно, мужу о том не говорила и тот вроде ничего не заподозрил, порадовался долгожданному дитя, появившемуся после трех лет их брака. Девочку назвали Соней, удалась славненькой — крепкой, здоровой и личиком милой. Лексей видел как-то раз кроху, когда Анастасия принесла показать ее родной бабушке, впрочем, и отцу. У государыни хотя и был первый внук от старшего сына, но обрадовалась Соне не меньше. А то, что внучка незаконнорожденная, от тайной связи матери ребенка с ее сыном, никак не смутило — чему тут удивляться, когда у самой также случилось.

Лексей же смутился, держал ребенка на руках и не мог понять свои чувства, лишь улыбался растерянно. Нельзя сказать, что не рад, но и особого восторга не испытывал — наверное, не принял еще сердцем свое отцовство. Конечно, высказал то, что ожидала услышать подруга, но долго с ребенком не нянчился, нашел повод уйти скорей. По-видимому, Анастасия поняла его состояние, но виду не показала — только кто-то наблюдательный мог заметить ее мимолетный недовольный взгляд, брошенный вслед уходящему любовнику. Правда, повод для недовольства у нее был, притом более весомый — узнала от доброжелательных подруг, что в ее отсутствие Лексей не остался без женского внимания, причем от нескольких особ. Поверила им сразу — даже в бытность с ней тот начал поглядывать на хорошеньких барышень. Ей тогда немало пришлось постараться, чтобы отвадить охотниц на ее сокровище.

Этим летом Лексей, как и другие кадеты старших отделений, провел два месяца в учебном лагере, которое сам когда-то предложил. Его выстроили на южной окраине города, за Семеновской заставой неподалеку от речки Лиговки. Кадеты прошли весь путь строем под восхищенные взгляды прохожих, особенно юных девиц. На месте их поселили в ротных казармах, еще пахнущих свежеструганным деревом. Под присмотром воспитателя и унтер-офицеров разместились на двуярусных нарах, разложили свои вещи в шкафах и комодах. После короткого отдыха повели на полигон — отрабатывать построение и развертывание повзводно и поротно. Обедали в казарме, после отправились на стрельбище, тут впервые стреляли из кремневых ружей — фузей, — по ростовой мишени. Лексей отработал неплохо — из пяти выстрелов только раз промахнулся, у большинства других кадетов результат был намного хуже.

Стрельба из фузеи

Программа занятий в учебном лагере была продумана неплохо — с утра до самого вечера кадеты учились в поле. Маневрировали, строили редуты и флеши, шли в атаку и оборонялись, много стреляли — из фузей, новых штуцеров и пистолетов. Осваивали кавалерийскую науку — атаку в сомкнутом строю и рассыпную, движение по пересеченной местности и через водные препятствия, прыжки через преграды. Вечером усталые и потные возвращались кадеты в лагерь, неслись к реке и с ходу бросались в прохладную воду. В свободное время играли в городки, кегли, бильярд и с мячом, начальство еще устраивало состязания по фехтованию, гимнастике и единоборствам с призами для победителей. Скучно никому не было, так что все — и кадеты и офицеры, — достойно оценили пользу нововведения, отбывали из лагеря в корпус полные сил и впечатлений.

Лексей уже учился в выпускном отделении, заметно возмужал — в свои восемнадцать выглядел как зрелый мужчина. Да и вел себя соответственно — продумывал каждое сказанное слово и предпринятый шаг, все окружающие знали, что на него можно положиться и он никогда не подведет. Начальство и учителя относились к нему если не как к равному, то, по крайней мере, заслуживающему их уважения и доверия. В окружении императрицы также пользовался благосклонностью, да и многие знали — кем он приходится государыне. Сама она не раз с ним встречалась, вела разговоры как со здравомыслящим взрослым на довольно серьезные темы, убеждалась в зрелости его суждений. Однажды у них зашла речь о войне в Северо-Американских штатах и русских владениях в той стороне. Лексей поддержал позицию нейтралитета, которую приняла императрица — отказала королю Великобритании Георгу III в помощи против освободительной армии Вашингтона. Но предложил не стоять в стороне от происходящих на континенте событий, а самим предпринять завоевание его западной части.

В это время русские только начали освоение Алеутских островов и Аляски, причем силами двух частных компаний, империя же не вмешивалась, даже не оказывала помощь первопроходцам. Важные чины и сама императрица не видели выгоды в том начинании — слишком далеко и накладно, больше убытков с этой Америкой. Тогда и высказал Лексей мысль о возможных богатствах в той стороне, которые во много крат окупят все расходы. На вопрос — что за богатства и откуда ему о них известно, — ответил так:

— Наверняка не знаю, но что-то во мне подсказывает — не пустая там земля своими недрами и надо занять, пока свободна. Можно послать на разведку горных мастеров с рудознатцами, я готов пойти с ними. Думаю, там на месте знающим людям будет понятно — где искать ценные залежи и какие открывать промыслы.

Мать-государыня призадумалась — затевать новое дело лишь из-за предположения сына было бы легкомысленным, но сама не раз убеждалась в его разумности и не сомневалась — вряд ли он пошел бы на авантюру, видимо, имел веские основания. Да и выразил готовность участвовать в небезопасной экспедиции в далекую сторону с очевидной для нее уверенностью в своей правоте. Ответила не сразу, с немалой долей сомнения:

— Лексей, я должна подумать — дело ведь непростое. Позову ведающих о том мужей, пусть скажут — стоит ли оно того, да и обсчитают, что понадобится, если все же надумаем посылать людей.

Думала государыня нескоро — по-видимому, ей непросто далось решение, — лишь через полгода дала ответ:

— Будет по твоему, Лексей, хотя мужи отговаривали от этой затеи, но почему-то верю тебе. Если же окажешься прав и те земли принесут сулимые тобой богатства, то от того держава станет крепче и могущественнее — чем мы хуже бриттов, раскинувших свои тенеты по всему миру!

Немного помолчала, по ее горящему взгляду и надменному виду было понятно, что она уже представляет могущество России если не превосходящей, то равной Британской империи — давнему противнику за мировое влияние. А уж перехватить лакомый кусок вдвойне приятно — себе выгода, а неприятелю убыток! После, вернувшись к теме разговора, продолжила:

— Нужно только время подготовить кампанию, снарядить в достатке для дальнего похода. На то предполагаю год или больше, да и ты к той поре закончишь корпус, так что послужишь важному делу. Добьешься победы в сим зачине — вознагражу достойно, не как мать, а твоя государыня!

Между тем у Лексея приключилась своя забота, отодвинувшая в сторону другие, даже столь важную, как будущую экспедицию в далекую Америку. Он влюбился всем пылом юного сердца, даже здравый ум не смог остановить его от безнадежного чувства. Та, от которой потерял рассудок, грезил днем и ночью, играла им, как с котенком — то приближала к себе, позволяя себя любить, то становилась неприступной подобно ледяной крепости. Надежда Румянцева, младшая дочь генерал-фельдмаршала Румянцева-Задунайского, год назад вышла из стен Смольного института и вскоре стала объектом преклонения многих молодых кавалеров. Красавица, умница, с веселым задорным нравом, она вскружила голову не только безусым юнцам, но и прожженным ловеласам, имевшим немало любовных побед.

За ее сердце и, что немаловажно, богатое приданное среди влюбленных разгорались баталии похлеще тех, что происходили на полях Силезии или Торгау в недавней войне. Не одна юная жизнь покинула этот мир в дуэлях за честь быть рядом с ветреной прелестницей, менявшей кавалеров, как перчатки. А то, что из-за нее умирали достойные юноши из благородных семей, нисколько ее не смущало, напротив, служило поводом для гордыни перед другими девицами. И вот в такую бессердечную Мессалину угораздило влюбиться Лексею — увидел ее на приеме у императрицы и пропал, другие дамы для него перестали существовать. С того дня все думы были только о Надежде, искал любую возможность для встречи с ней, пусть мимолетной. Даже потом, когда понял, что она из себя представляет, не смог отказаться от бессмысленной, оттого горькой любви.

Однажды перед новым годом случилось то, что должно было рано или поздно — у Лексея произошла ссора с очередным воздыхателем любимой девушки. В этот вечер императрица давала бал в Зимнем дворце, съехался весь свет столицы — важные чины и вельможи со своими отпрысками. Пригласили также лучших кадетов выпускного отделения, среди них и Лексея. Он поспешил найти Надежду, обнаружил ее в кругу семьи — с отцом, старшими братьями и их женами. Пригласил на первый танец, но она заявила, что уже приглашена, согласилась лишь на третий. Пришлось ретироваться и дожидаться своей очереди. Когда же объявили его танец и он подошел к возлюбленной, то она без смущения высказалась, что забыла о нем и обещала другому кавалеру, кстати, уже стоявшему рядом. Лексей застыл в растерянности — не мог поверить в такое пренебрежение от той, кто дороже всех. Щеголеватый поручик, судя по гвардейской форме — из измайловского полка, — не преминул высказаться высокомерно:

— Вам, кадет, ясно сказано — дама занята. Извольте немедленно удалиться, иначе я вас вышвырну силой!

От этих оскорбительных слов и горечи обиды Лексея охватила бешенная ярость, потерял контроль над собой — ударил в нагло ухмыляющуюся рожу гвардейца, а после, уже с холодным спокойствием, принял вызов: — Я в вашем распоряжение, поручик, назначайте — где и когда …

Соперники с яростью смотрели в глаза друг другу, казалось — вот-вот они схватятся в драке. А виновница столкновения с явным интересом следила за ними — казалось, ей доставлял радость разгоревшийся скандал, тешил самолюбие. На них уже обратили внимание окружающие — смотрели с любопытством, кто-то подошел ближе, но никто не вмешивался. Тут подоспели сослуживцы поручика — в такой же форме, — один их них спросил: — Вяземский, тебе нужна помощь?

Тот ответил, не отрывая враждебного взгляда от Лексея: — Нет, Демидов, с этим щенком разберусь сам.

Все увеличивающаяся группа зрителей привлекла патруль дворцовой охраны — капитана в сопровождении двух гренадеров. Подошли к зачинщикам беспорядка, на вопрос старшего: — Что здесь происходит, господа? — ответил поручик: — Сей кадет оскорбил меня, я требую сатисфакции!

— Не здесь, господа, пройдемте со мной в служебное помещение — выговорил капитан и по его указывающему жесту оба молодца направились к выходу из зала под любопытствующими взглядами многих присутствующих.

Как исполняющий службу капитан предложил примирение с извинением кадета, чтобы не допустить дуэли, но участники конфликта не согласились. Пришлось начальнику охраны пойти на должностное нарушение и разрешить поединок, даже стать посредником между дуэлянтами. Лексей принял предложение поручика провести встречу следующим утром на Адмиралтейской стороне за Московской заставой в присутствии двух секундантов с каждой стороны, капитан же согласился стать распорядителем. Оружие по неписанному дуэльному кодексу выбрал кадет как отвечающий на вызов — назвал пистолет. Предположил, что с ним у него больше шансов, чем со шпагой — холодное оружие требовало большой практики, а с нею у Лексея обстояло неважно. С пистолетом же гораздо лучше — на стрельбише показывал вполне приемлемый результат.

По возвращению в корпус Лексею пришлось объясняться начальству, рассказать об обстоятельства случившегося и отпрашиваться назавтра. Разных неприятных слов услышал много — начиная от воспитателя вплоть до директора. Обещали посадить в карцер на неделю, если, конечно, останется жив, но запретить не пытались — то было бы посрамлением чести не только кадета, но и всего корпуса. Хотя по указу, принятому еще Петром Первым, за дуэли наказывали, могли и разжаловать, но когда на кону стояла дворянская или офицерская честь, то на запрет никто не обращал внимание, да и взыскание накладывали не столь строгое. Напротив, если кто-то вдруг испугался и не принял бы вызов, либо другим образом уклонялся от поединка, то терял всякое уважение в своем окружении, особенно у начальствующих лиц — те всеми доступными мерами старались избавиться от труса.

Стороны встретились сразу за заставой и оттуда прошли на небольшую поляну чуть в глубине леса. Поручик прибыл в сопровождении двух сослуживцев и лекаря, у Лексея секундантами выступили офицеры из его отделения, согласившиеся помочь кадету, лекаря же дали по прямому распоряжению директора. Перед началом поединка распорядитель вновь предложил участникам примириться, а когда те отказались, объяснил правила, проверил пистолеты и вызвал на линию — черту на снегу перед каждым из них на расстоянии двадцати шагов. Как только соперники встали на указанное место в одних камзолах, сняв теплые кафтаны, и подняли чуть вверх дуло пистолетов, капитан подал сигнал “Стреляйте” — через секунду почти одновременно раздались два выстрела.

Дуэль

Волнение, которое держало в напряжении Лексея еще со вчерашнего вечера, ушло само, как только встал на линию. Не стал торопиться с открытием огня, вначале прицелился и лишь потом нажал на курок, почти в тот же миг почувствовал удар в плечо. Его отбросило назад, чуть не упал, но удержался, стоял, превозмогая терзающую боль. Противник же лежал на спине, а тело вздрагивало, подавая еще признаки жизни. Тут к Лексею подбежали лекарь и помощники, повели под руки и уложили на сани, на которых приехали сюда. Он терпел боль, стиснув зубы, пока лекарь извлекал из раны пулю, обработал какой-то вонючей мазью и перевязал поврежденное место. Позже посмотрел в сторону неприятеля — его тело с головой накрыли кафтаном, лекарь же отошел от него к стоящим чуть в стороне офицерам. Юноше стал понятен случившийся с тем исход, но не испытывал каких-либо угрызений или мучений своей души. Возможно, еще не отошел от нервного стресса, но все же вероятнее другое, сказался боевой опыт Романа — не раз видевшего кровь и смерть, — ставший теперь их общим.

Не зря говорят — нет худа без добра, так и с Алексеем — избавился от пагубной страсти. Обида и разочарование, да и время, проведенное в лазарете, позволили прочувствовать и продумать отношение к ничтожной девушке, переломить прежнюю зависимость. Когда же от нее передали записку, просто вернул без ответа, на том их связь закончилась. Были еще другие дела, позволившие отвлечься от ненужных страданий и мыслей. От государыни пришло письмо, в котором она пеняла за совершенный проступок, но о каком-либо взыскании не упоминала. Пожелала скорейшего выздоровления, а после добавила — подготовка к походу идет полным ходом, в Архангельске снаряжают три судна, к лету — сразу после выпуска из корпуса, — ему тоже следует отправиться туда. Приписала в конце:

— К делу морскому ты не приучен, на то есть другие люди. Озаботься другим, изучи имеющиеся в Адмиралтействе карты и отчеты, составленные прежними экспедициями у берегов Камчатки и Америки. Полагаю, это поможет тебе с поисками. Командование отрядом поручила капитан-командору Малыгину — он имеет большой опыт плавания по Северо-Восточному проходу. Но решать с курсом у прибрежья Америки ему предписано с твоим участием, так что обдумай — куда идти.

В лазарете Лексей пробыл больше месяца — в сыром петербургском климате рана заживала туго, хорошо еще, что обошлось без заражения. Замаялся лежать без дела и как только лекарь выпустил его, тут же, несмотря на оставшуюся после лечения слабость, занялся кроме учебы поручением императрицы. Каждый выходной день проводил в архивах Адмиралтейства, брал документы с собой и изучал их вечерами. Дотошно разбирал все материалы двух экспедиций Беринга по северному морскому пути, хоть сколько-то относящихся к предстоящему заданию. Изначально, еще когда лишь задумывал затею с освоением Америки, планировал вести поиски в двух направлениях: на Аляске — по реке Юкон до Клондайка, в Калифорнии — вдоль ее побережья до залива Сан-Франциско, южнее уже владения Испании.

Лексея интересовали месторождения золота, ставшие в будущем причиной Золотой лихорадки. Насколько сохранилось в памяти прежнего Романа, тогда нашли драгоценные россыпи на Юконе и Клондайке, в Калифорнийской долине в предгорьях Сьерра-Невады. Места эти сейчас практически необжитые, если не считать редкие индейские и эскимосские племена. Лишь в следующем веке начнется массовое освоение, связанное в первую очередь с золотым бумом. Подобную возможность Лексей предвидел и с их проектом, о том писал в своем докладе. Стоит пойти по свету слуху о найденных сокровищах, то сюда ринутся тысячи авантюристов и кордонами их не остановишь. Напротив, надо использовать этих людей для пользы дела — организовать продажу лицензий на промысел, скупку добычи, строительство приисковых поселков, снабжение продуктами и другими товарами.

Месторождения золота на Юконе и Клондайке

Кроме золота, недра на этой земле богаты другими нужными ископаемыми — нефтью, углем, металлами, самоцветами, но ими можно заняться потом, когда осядут крепко. Потребуются многие годы, даже десятилетия, чтобы Русская Америка проросла корнями и никакие враги не смогут вытеснить ее, как в прошлой истории — за бесценок отдали злейшему врагу. Наверное, сказалась прежняя обида пришельца с другого мира за свою державу, потому и взялся исправить ошибку, дать возможность новой родине стать богаче и сильнее. И, по-видимому, государыня как-то почувствовала это убеждение, когда поверила своему сыну и доверила ему важное дело, способное многое поменять уже в скором будущем — так, во всяком случае, надеялась она. Лексей же для себя решил — сделает все от себя возможное, даже, если понадобится, отдаст жизнь, но не подведет, не обманет надежды матери.

1782 год, май. Лексей и другие кадеты его и второй роты в последний раз стояли в общем строю — сегодня они прощались с корпусом. Более сотни юных офицеров — только что получили из рук директора патент, — слушали напутственную речь самой императрицы:

— … с малых лет вы учились нужному для державы делу. Постигали науки под отчим надзором учителей и воспитателей, в трудах и испытаниях получали должный навык. Сейчас вы уже настоящие воины, служите же достойно в назначенных вам полках, будьте отцом-командиром своим солдатам, приложите с пользой те умения и знания, что получили в стенах сего заведения. Искренне желаю вам счастья, славы и побед на благо нашего Отечества. Виват, господа офицеры!

После троекратного “Виват” бывшие кадеты прошли парадным шагом по плацу, а затем, дождавшись команды ротного командира: — Разойдись! — бросились к своим родным, с нетерпением ожидавшим выросших чад. Вечером же всех новоиспеченных офицеров ожидал бал в Зимнем дворце, устроенный императрицей в их честь. Лексей в мундире кавалергардского полка пользовался немалым успехом среди благородных девиц на выданье, но никому из них надежд не подавал — держался ровно со всеми, на откровенное заигрывание отвечал дипломатично, то есть уклончиво, обтекая прямой намек. Не столько из-за каких-то прежних чувств, просто времени на ухаживание у него не оставалось — через два дня отбывал на судне-швертботе в Архангельск по распоряжению самой государыни.

Судно, на котором предстояло добираться в Беломорье, Лексей нашел у портового причала на Стрелке Васильевского острова. С виду показался неказистым — небольшой по сравнению со стоящими чуть поодаль фрегатами и шхунами, длиною не будет и двадцати шагов, мачт и парусов тоже меньше, даже нет названия. Впрочем, для того маршрута, по которому шли с Балтийского на Белое море, такие суда вполне подходили. Сначала по Неве до Ладожского озера, оттуда к Онежскому по реке Свирь. Вот дальше приходилось не сладко — водный путь до моря местами прерывался, тащили корабли волоком. Еще при жизни Петра Первого собирались строить канал на этом участке, а после него забросили — никому уже не стал нужен. Та же Екатерина Вторая посчитала подобный проект слишком затратным, да и Архангельск потерял свою значимость как торгового порта, так что не стоил по ее мнению таких трудов.

Путь от Балтики к Белому морю

Компанию прапорщику-кавалергарду (такой чин дали Лексею при зачислении в полк и соответствовал он поручику в пехоте) на судне составили ученые мужи — географ и он же картограф со своим ассистентом в военной форме, профессор минералогии и металлургии, геолог и даже лингвист. Все они направлялись в ту же экспедицию, что и Лексей, кто-то с охоткой, надеясь открыть новое в далекой стороне, это особенно касалось лингвиста — не скрывал своего интереса, мысли же о том читались у него как в открытой книге. По лицу профессора было понятно — отвлекли занятого человека от более важного дела, чем искать невесть что и где. Остальные держались нейтрально — не показывали недовольства, но и радости тоже, как в привычном им деле. Самому юноше предстоящее путешествие доставляло волнение, вполне естественное для новичка, даже не смог уснуть в ночь накануне.

Пассажирская каюта для шестерых оказалась маловата, но все же разместились — Лексею пришлось пристроиться в проходе между нарами. Хорошо еще путь не очень дальний — около пятисот верст, дней через десять должны дойти. Завели между собой разговор, начали с представления — первым, конечно, самый младший: — Бобринский Лексей, прапорщик кавалергардного полка, — за ним остальные: — Кудерин Станислав, штабс-капитан, топограф Генерального штаба; — Петр Симон Паллас, член Географического общества; — Нартов Андрей Андреевич, декан Горного училища; — Герасим Степанович Лебедев, филолог и языковед, приват-доцент университета, — завершил самый важный: — Кирилл Густавович Лаксман, профессор Московского университета, член Шведской королевской академии.

Судя по любопытствующим взглядам мужей, обращенным на юного офицера, он вызывал у них вопросы, даже недоумение — с какой стати тут? Все вроде при деле, каждому есть занятие на неизведанной стороне, а он что может — саблей махать или чем еще! О том, недолго чинясь, высказался профессор:

— Молодой человек, а вы по какому поводу в сем путешествии? Если желаете развлечься, так дело у нас серьезное и, может быть, опасное, не для забавы!

Чтобы как-то унять их сомнение и, в какой-то мере, пренебрежение, Лексей ответил так, как есть, стараясь при том выговаривать внятно и веско:

— По указанию государыни поставлен помощником начальника экспедиции, отвечаю за изыскания в месте назначения. Иначе говоря, буду сотрудничать с вами — обсуждать и предлагать район поиска, вести наблюдение за ходом работ, оценивать их результаты. Если сказать прямо, без обиняков — вы под моим началом. О том вам должен был сообщить Федор Степанович Малыгин, но если уж вы задали вопрос о моем участии, то посчитал нужным пояснить, чтобы между нами не осталось недоразумений.

То, что случилось с важными мужами, в старину называли — обалдеть, а в будущем просто шок. Они оторопели, смотрели непонимающим взглядом на того, кто только что невозмутимым тоном произнес невозможные слова. Этот, еще не оперившийся юнец, поставлен над ними в том деле, где они семь потов пролили, съели не одного щенка с котенком! Первым в себя пришел геолог, декан Горного училища, с обличающим невежду тоном высказал:

— Молодой человек, а вы отличите золотоносную руду от пирита или железняк от медного колчедана? И вообще, имеете ли представление о горном деле?

— Совершенно согласен с вами, коллега, как можно судить о чем-то, не имея представления о том! — вставил свое слово профессор.

— Нет, не имею, — все также невозмутимо ответил неофит, — потому вас и пригласили, что ведаете в том. Я же знаю то, о чем вы не догадываетесь — где и что надо искать на новой земле.

— И что вы именно знаете, господин прапорщик? — с тем же подозрительным тоном продолжил Нартов, прожигая глазами сомнительное начальство.

— То государственная тайна, разглашать которую не имею права — ушел от прямого ответа Лексей, но после добавил: — Вы узнаете на месте, когда придет срок.

— Господа, будем разумны, — вступил в разговор Паллас, — не нам обсуждать указание императрицы. Примем к исполнению, иначе невозможно!

— Так точно, — поддержал своего непосредственного руководителя штабс-капитан, — приказ начальника — закон для подчиненного!

— Согласен, — последним высказал мнение лингвист, — по-видимому, есть тому основания, надо принять как данность.

Весь путь до Архангельска Лексей с попутчиками особо не общался, видя их настороженность. Между собою были подчеркнуто вежливы и предупредительны (правда, никто не уступил начальству свое место на нарах), вступали в разговор лишь по необходимости или на нейтральные темы. Как и предполагалось, трудности их ожидали после Онежского озера. Трижды пришлось перетаскивать судно волоком силами экипажа из дюжины матросов и пассажиров помоложе — прапорщика и штабс-капитана. Вроде не так много — около двадцати верст, — но ушла неделя на этот участок из-за потери времени на перегрузку. Хорошо, хоть удавалось более-менее отдохнуть в поселениях — гостей в них принимали хлебосольно за плату — алтын с души. Предлагали даже работных людей на волок, но шкипер отказался — своих бугаев хватает, нечего им лодырничать!

Еще день занял переход по Белому морю из Онежской губы в Двинскую и вот наконец швертбот встал у причала Архангельского порта рядом с кораблями экспедиции — флагманской бригантиной «Архангел Михаил» и двумя дубель-шлюпами — «Надежда» и «Святой Гавриил». Прибывшая команда без промедления перешла на борт бригантины и предстала перед руководителем похода капитан-командором Малагиным. Вид его был внушительный — почти в сажень ростом, плечи тоже подстать, а каждая ладонь размером с лопату, саперную. Да и лицом не выглядел добродушным — не удосужился улыбнуться важным гостям, принял их сухо и строго. Дал краткую информацию о состоянии дел, представил Лексея как старшего в изыскательской группе — в ней, кроме ученых мужей, также помощники-рудознатцы и подсобные рабочие. В завершении первой встречи все-таки соизволил сказать доброе слово:

— Отдыхайте — каюты вам выделены, вахтенный матрос покажет. Если есть желание — пройдитесь по городу, можете посидеть в кабаках, но голову не теряйте. На борту же, особенно в походе, горячительного принимать категорически запрещается — учтите! Разве что для согрева в холодных краях и то с разрешения — моего или старпома.

Лексея капитан задержал, после того, как все гости вышли, высказал ему:

— Господин прапорщик , по высочайшему указанию мне предписано согласовать с вами маршрут экспедиции. Что вы можете доложить по данному поводу?

— Ваше высокородие, если вас не затруднит, то называйте меня по имени — Лексеем. Относительно маршрута могу вам сообщить — есть два направления. Первое — в Беринговом заливе пройти в устье реки Юкон и по ней в верховья. Конкретное место будет известно по ходу изысканий. Второе направление — идти вдоль западного побережья до залива Сан-Франциско, после вглубь, до предгорий. Давайте я вам покажу на карте — где именно.

После этих слов Лексей подошел ближе к столу и разложил скатанную в свиток карту — ее приготовили в Адмиралтействе по его заказу. Показал на ней предполагаемые районы поиска и путь к ним, капитан же внимательно вглядывался, как будто запоминал. Потом высказался:

— Лексей, можете обращаться ко мне наедине по имени-отчеству. Есть у меня вопрос — а что, собственно, там ищем?

— Золото, Федор Степанович. Богатые залежи, причем в россыпях.

Экспедиция вышла в море в последних числах мая — как ни торопил Малыгин интендантов с доставкой припасов, лишь через неделю после прибытия группы ученых экипажи кораблей смогли завершить с загрузкой всего необходимого для дальнего похода, рассчитанного на три года. Надо было постараться пройти северную часть пути и добраться до Петропавловска-Камчатского до наступления льдов, иначе пришлось бы зимовать где-то на переходе. Хорошо, если в приспособленном порту, но существовала опасность остаться во льдах, как случилось с одним из судов Второй экспедиции Беринга. Все бывалые моряки, а Малыгин — не раз ходивший по этой трассе, — тем более, — знали, что времени на плавание слишком мало и нельзя терять даже день. Но как-бы там ни было, все хлопоты остались позади, корабли один за другим отошли от причала и отправились в дальнюю дорогу.

Северный морской путь

Шли днем и ночью, правда, ночи сейчас стояли белые — солнце не заходило, ничто не мешало видеть впереди по курсу до самого горизонта. На следующий день минули горлышко моря — берега здесь сходились с двух сторон совсем близко, — и вышли в открытый океан. Качать на волнах стало больше, кто-то из пассажиров побледнел и слег от морской болезни, Лексея же минула эта участь. Не сидел в каюте день-деньской, как многие другие, часами стоял у борта и смотрел на волнующуюся стихию. Ему нравилось следить за набегающими волнами, следами бурунов, идущими позади кораблями, пролетающими в небе чайками. Моряки уже не обращали внимание на него, привыкли, а то вначале посматривали на одиноко стоящего пассажира, даже подходили и спрашивали — что с ним? Но, во всяком случае, не прогоняли, да и сам Лексей старался не стоять у них на пути. Как-то раз подошел капитан, постоял рядом молча, после легонько — по его представлению, — хлопнул лапищей по плечу и ушел.

Нравился Лексею и сам корабль — красивый, с изящными плавными обводами, а его белые паруса напоминали ему крылья гигантской птицы, стремительно несущейся над волнами. Даже в самом названии — бригантина, — чувствовалась романтика морских странствий, как сбывшаяся мечта о бескрайнем голубом просторе, чистом небе над ним и собственной свободе в этой вечной стихии. Иной раз приходила мысль — может быть, именно здесь его призвание, а не в суете земных забот, интриг и обмана. Но сейчас же одергивал себя — он взрослый мужчина, а не ребенок с голубой мечтой, есть у него долг перед собой и теми, кто ему дорог. А мечтать — почему бы и нет, если не помешает делу, вот как сейчас — смотри и любуйся этим великолепным кораблем, расстилающимся вокруг океаном!

Бригантина

Через две недели плавания, когда обходили Новую Землю, выпало серьезное испытание — угодили в шторм. В тот день после почти полного затишья с северо-востока задул ветер, с каждым часом он становился все сильней. Небо потемнело от закрывших его грозовых туч, резко похолодало и редкие пассажиры, стоявшие на палубе, заторопились в свои каюты. Лексей задержался — становившееся грозным море по своему манило его. Брызги от бьющихся в борт волн обжигали лицо, встречный ветер пронизывал стужей насквозь, а он все стоял и смотрел, как зачарованный, на взбунтовавшуюся стихию. Команда судна заметалась вокруг, спешно опуская паруса, один из матросов, пробегавший мимо, крикнул ему: — Ваше благородие, идите вниз — шторм идет!

Лексей сидел в каюте с другими пассажирами, затаившимися в страхе от нарастающей опасности. Корабль уже не просто раскачивало, а бросало — то вниз, как в бездонную пропасть, то опять поднимало вверх. Кто-то шептал под нос — наверное, молился, — остальные молчали, казалось, ужас парализовал их, лишь надеялись на чудо. Юноша же не находил себе места — стены вокруг давили на него, хотелось выйти на простор. Что-то звало его наверх, хотя понимал — ничего от него не зависит, остается покорно ждать исхода. И все же не удержался, оделся плотнее, поднялся по крутым ступенькам на палубу и тут же попал под нахлынувшую волну. Она пронесла его на несколько шагов, пока он не уперся в какую-то перегородку.

Встал, схватившись за нее, увидел перед собой рулевую рубку — установленные на возвышении два связанных между собой штурвала. За одним из них стоял матрос — он изо всех сил удерживал колесо, — за вторым никого не было, наверное, смыло волной. Оставшийся рулевой крикнул, заметив Лексея: — Помоги, я один не удержу, — и, как в подтверждении, под новым ударом колесо стало поворачивать сильнее, заставляя матроса еще больше прогнуться. Лексей отпустил из рук попавшуюся опору и, рискуя попасть под следующую волну, бросился ко второму штурвалу, схватился за него и стал выворачивать обратно. Так вдвоем они боролись за жизнь корабля, не давая ему уйти в сторону и опрокинуться в бездну. Прошла целая вечность, когда стихия стала потихоньку сдавать, волны уже не переваливались за борт, лишь тогда юноша оставил принятый пост, не чувствуя рук и едва стоя на ногах от усталости.

Сдвоенный штурвал на паруснике

В каюте хватило сил лишь снять верхнюю одежду и башмаки, упал на свою койку и почти мгновенно уснул, без всяких сновидений и кошмаров, не замечая продолжающуюся качку. Проснулся на следующий день, солнечный свет проникал через открытый проем, а чистое небо выглядело мирным и добрым. Да и все вокруг не напоминало недавнее светопреставление, те же соседи занимались своими делами как ни в чем ни бывало. Первым заметил пробуждение юноши штабс-капитан, сказал с улыбкой:

— Ну и сильны вы спать, Лексей — скоро уже вечер, а вас не добудишься! Вставайте, поешьте — я вам оставил обед. И еще, от капитана приходил вестовой, просил передать, что приглашает к себе.

Капитана на мостике не оказалось — вместо него стоял помощник. Застал в каюте — сидел за столом с перевязанной головой и что-то писал на листе. Увидев входящего Лексея, оставил в сторону перо и пригласил жестом к столу. Дождавшись, когда тот усядется, проговорил не спешно:

— Выношу свою признательность, Лексей, за ваше участие в спасении корабля. Ценю ту храбрость, что вы проявили с риском для себя. Шторм был на редкость сильным, не каждый год такой случается. Благо еще, что длился не долго — бывает и не одни сутки. Но все равно натворил немало бед — трое матросов пропали, еще пятеро в лазарете. Мне тоже отчасти досталось, но хуже, что впал на время в беспамятство. Потому не мог отправить помощь рулевому, пока вы не подоспели.

Помолчал немного, не отрывая глаз от лица юного офицера, после задал вопрос:

— Почему вы решились выйти на палубу, Лексей, ведь должны были знать о той опасности, которой подвергались?

Юноша сам задумался — как объяснить тот зов, что заставил пойти на безрассудный поступок, — потом дал ответ с крупицей правды:

— Я услышал крик о помощи, Федор Степанович, потому и поднялся.

Тот покачал головой, как бы показывая свое сомнение сказанному, но не стал настаивать, продолжил с ноткой огорчения:

— Должен предупредить, Лексей, наш план пройти маршрут до наступления льдов под угрозой срыва. Требуется ремонт фок-мачты, да и потом на нее нельзя давать серьезную нагрузку. Будем идти столько, сколько сможем, а там встанем на зимовку — наверное, на Таймыре или, может быть, дальше. Продовольствия и всего необходимого для возведения лагеря у нас достаточно, так что переживем.

Больше недели ушло на ремонт корабля, для того пришлось искать тихую гавань у побережья Новой Земли, снимать паруса и весь такелаж с поврежденной мачты, ее саму разобрать. Все это время пассажиры сидели в каютах, кто-то сходил на берег и прогуливался неподалеку. Собственно, ничего примечательного на этой земле не было — скудная растительность, унылый пейзаж на ровной поверхности. Лексей же засучил рукава и трудился с матросами — его уже приняли как своего, доверяли выполнять несложные работы, вместе ели и вели разговоры. Да и сам он чувствовал с ними свободнее, чем со своими попутчиками, слушал интересные для себя рассказы о всяких приключениях на море или в портах. Моряки же, видя внимание юного офицера, наперебой старались удивить чем-то необычным, пускались сочинять всякую небывальщину — о морских чудищах, таинственных островах и неведомых явлениях.

После ремонта вышли в море, отправились в тот район, где застал шторм, несколько дней ходили по все увеличивающемуся кругу — искали другие корабли экспедиции. К общей радости нашлись оба — они дрейфовали вместе десятком миль севернее, поджидая флагмана, да и не было у них смысла идти самим куда-то, разве что возвращаться в порт отбытия. После обмена сигналами отправились прежним строем дальше по маршруту, только скорость заметно упала — на бригантине убрали часть парусов с пострадавшей мачты. В один из обычных дней к юному прапорщику, стоявшему, как прежде, у борта, подошел капитан и сделал предложение, от которого тот не смог отказаться:

— Лексей, я вижу, вам нравится на море, да и без дела скучаете. Да и когда оно будет — аж в следующем году! Не хотите ли заняться морским ремеслом? Можем начать, к примеру, с науки рулевого — отчасти вам уже довелось испробовать, да еще при непогоде. А дальше видно будет — чем еще, возможно, навигацией и штурманским делом. Надеюсь, у вас с исчислением нет трудностей?

Лексей, по правде, не ожидал, что суровый капитан снизойдёт до его увлечения, как бы прочел тайное желание, которое сам отметал, как несерьезное. А тут такая возможность — учиться тому, что нравится, да еще у настоящего морского волка! После секундной растерянности ответил с мальчишеской радостью:

— Согласен, Федор Степанович! А с исчислением трудностей нет, по математике в корпусе мне выставили изрядно!

Как и предполагал старый моряк, плавание в этом сезоне завершили на Таймыре. Можно было идти еще дальше, но Малагин решил, а остальные согласились зимовать именно здесь. Место известное, русские мореходы не раз останавливались здесь. Удобное для стоянки судов, есть все нужное для выживания в суровом климате — лес на жилье и отопление в холодную зиму, всякая живность на пропитания. Да и населен людьми — здесь издавна живут племена нганасанов, а также с недавних пор долганов, кормящихся охотой, разведением оленей. Между собой не всегда ладят, селятся порознь, но к русским морякам, время от времени пристающим к их берегу, относятся с почтением и миром — приносят шкуры оленей и диких зверей, мясо и рыбу в обмен на нужные им вещи и продукты — ножи, топоры, посуду, овощи и хлеб. Доходит до того, что приводят к гостям своих жен и дочерей на соитие — мол, дети от них крепкие, меньше болеют и умирают.

Встали в заливе на восточной стороне, разбили на берегу лагерь. Поставили утепленные палатки, для обогрева в них установили жаровни и печи. Нарубили кустарников и сухостоя на дрова, стали валить лес на будущее жилье. Работали все — от матроса до капитана и пассажиров, — не требовалось кого-то просить или принуждать, понимали — в холодную зиму иначе не выжить. Пришла помощь от местного народа — капитан договорился с вождями соседних племен о снабжении мясом, а также их чумами в обмен на товары и некоторые услуги, уж если прямо признаться — интимного характера. До наступления морозов весь немалый состав экспедиции — около трехсот душ, — устроился на полном довольствии в теплых избах и чумах, а в телесных утехах не было нехватки — крепкие мужики шли нарасхват среди местных дам.

Лексей трудился наравне со всеми, если не больше — силушкой и смекалкой бог не обидел, а когда освободилось время — продолжил обучение морскому делу. За время похода многому научился и не только тому, что показывал капитан, но и другие моряки по его просьбе. Уже стоял самостоятельно вахты рулевым, помогал штурману с навигацией и прокладкой курса, с матросами перекладывал паруса и вязал узлы. Теперь, когда корабли стояли на берегу на подпорках, изучал наставления и прочую имевшуюся документацию по судовождению. Если что-то оставалось непонятным, то без стеснения обращался к сведущим морякам, те же не отказывали любознательному юноше — рассказывали, показывали, приводили примеры. Капитан даже как-то пообещал помочь в присвоении морского чина и специальности штурмана, конечно, после возвращения в столицу.

В сентябре, через месяц после прибытия экспедиции на Таймыр, наступила настоящая зима — со снегопадами и морозами. Задули бураны, люди лишний раз не выходили из жилища — можно было заплутать и не вернуться. А когда стихло, то вокруг стало не узнать — все замело снегом, вместо домов сугробы, даже корабли завалило, торчали лишь мачты. Пришлось всем дружно освобождаться из снежного плена, прочищать дорожки, устраивать вал вокруг лагеря, чтобы как-то меньше продувало. Немногим позже объявились местные на санях-нартах с оленьей упряжкой, привезли мясо и шкуры, а также теплую меховую одежду и обувь. С ними вступил в переговоры матрос, худо-бедно знавший якутский, пошел торг и обмен товарами. Лингвист также практиковался, хотя прежде не знал этот язык. Приезжали из ближних и дальних стойбищ почти каждый день, даже с другого края этой земли.

Однажды Лексей проходил мимо склада-пакгауза, где хранились товары для обмена, натолкнулся на группу туземцев, только что прибывших на нескольких санях. Проходил уже стороной и вдруг встретился взглядом с юной девицей, стоявшей рядом с мужчиной в возрасте — по-видимому, отцом. Тот держал в руках отрез льняной ткани и увлеченно переговаривался с матросом-толмачом, а девушка с любопытством оглядывалась вокруг. Лексей остановился — внутри что-то торкнуло, не дало пройти мимо, — и не мог оторвать взор от зачаровавших его глаз. С виду ничем особо не примечательная, разве что лицом светлее и скулы не так сильно выступают, как у тех местных особ, с кем здесь встречался. Ему уже приходилось пару раз иметь близость с ними — мужское естество требовало свое, коль имелась такая возможность! Но эта девушка неведомо чем зацепила его душу, так и стоял и смотрел на нее. Та засмущалась, повернулась и встала рядом с отцом, а потом вновь оглянулась на юношу.

Девушка-долганка

Видимо, отец заметил переглядывание девушки, повернулся и посмотрел внимательно на молодца, все глядевшего на его дочь, потом что-то сказал толмачу. Тот перевел своими словами:

— Лексей, это вождь из племени долганов. Он спрашивает — что ты хочешь от его дочери?

— Скажи ему, Тихон, что я возьму эту девушку себе. Какую плату ему нужно? — прямо высказался юноша.

Толмач перевел, долган стал ему выговаривать громко, показал на другую девушку в этой группе и замер, дожидаясь ответа переводчика:

— Дочь он не отдает, ей еще рано с мужчиной. Если хочешь девушку, бери вот ту, за нее много не просит — вот этот отрез льна.

— Нет, мне нужна эта, другую не надо. Дам за нее много — предложи мою саблю, я ее сейчас принесу.

После оживленных переговоров с долганом толмач высказал: — Принеси, вождь хочет посмотреть.

Цену по местным меркам Лексей назвал царскую — за саблю, даже плохонькую, можно было взять целое стадо оленей. Но он уже завелся — ему обязательно нужна эта девушка, какую бы цену за нее не пришлось бы отдать. В конце всех переговоров пришли к согласию — девушку ему отдают, но не насовсем, а на время — до следующего лета. Еще отец передаст приданное на этот же срок — чум со всем нужным имуществом, нарты с ездовыми оленями и еще десяток для пропитания любимой дочери. В торге помог матрос-толмач, Лексей же готов был взять зазнобу без ничего. Вот так молодой человек обзавелся женой и хозяйством, можно сказать — напрокат.

Все то время, пока шли переговоры и торг, Томпуол — так вождь называл свою дочь, — стояла молча, опустив голову, только щеки покраснели, выдавая ее чувства. Как повелось у большинства северных народов, девушку не спрашивали — хочет ли она выйти замуж и за кого, — за нее решали родители. Разве что в ее возрасте — лишь недавно исполнилось шестнадцать, — обычно не отдавали в чужую семью, считалось, что слишком юная жена не может родить крепкого ребенка, способного выжить в суровую зиму. Так и не подняла голову, пока отец не велел сесть в нарты и не отправился в стойбище за приданным.

Не прошло и недели с того дня, как вождь долганов вернулся со всем оговоренным добром — по-видимому, очень торопился, коль за столь малый срок успел обернуться через полземли. Быстро, за пару часов, его люди поставили чум, внесли туда всякий скарб — шкуры, циновки, меховую одежду, посуду, светильники, — затем подвесили под сводом котел и разожгли очаг. В завершении состоялся обмен — Лексей передал вождю саблю в ножнах, тот — свою дочь, все это время неотлучно стоявшую рядом с отцом. А после вся кавалькада умчалась, оставив у чума одни сани и оленей на привязи — Томпуол же смотрела вслед до последнего, пока не скрылись из виду последние нарты, лишь потом обернулась к мужу и робко посмотрела на него.

Лексей понимал и отчасти сочувствовал юной жене — она боялась его, лишь послушание отцу, а теперь мужу удерживало ее от слез. Стояла, замерев, пока он не повел за руку в чум, сам снял с нее дорожную шубу-сокуй с капюшоном, кухлянку, после, усадив на постеленные шкуры, — обувь-торбасу. Говорил при том ласковые слова — пусть она не понимала, но должна была почувствовать по тону желание добра. И, как ему показалось, немного оттаяла — несмело улыбнулась, когда он протянул кусок хлеба и копченного мяса, принялась есть. Потом, наверное, вспомнила о своих обязанностях хозяйки — сказало что-то, соскочила и принялась хлопотать. Разобрала сложенные в тюки вещи, достала из кожаных мешочков припасы и стала варить в котле. По-видимому, за привычным делом уже не думала о страхе — на лице не осталось и тени той боязни, что видел вначале.

Прошел не один день, пока Томпуол привыкала к мужу, его заботе и доброте. Помогал ей в чуме, топил печь, носил воду из проруби, даже научился ухаживать за оленями. Выстроил для них загон, кормил зерном и ветками кустарников, иногда, когда спадал мороз, выезжал на упряжке из лагеря вместе с женой — она помогала запрячь в нарты и сама управляла ими. Не скрывала радости от быстрой езды, громко кричала, подгоняя животных, так могли ездить часами, останавливаясь временами для отдыха — своего и оленей. Постепенно раскрывалась перед мужем, уже не стеснялась при нем своих еще детских забав — игралась в снежки, строила снежные фигуры, бегала шаловливо между деревьями и ловко забиралась на них, а потом прыгала ему в руки, а он ловил и оба смеялись.

Нарты с оленьей упряжкой

Так между ними складывалось нечто подобное дружбе, о большем Лексей пока не помышлял — главным для него было доверие той, кого полюбил. Даже спали вместе без намека на близость — она прижималась к нему и засыпала, а он терпел муки вожделения, но не покушался на ее невинность. Лишь когда посчитал, что не напугает Тому — так он называл жену, а она отзывалась, — понемногу перешел к ласкам. То легонько приобнимет и погладит, то поцелует в ушки или глазки, а она принимала как игру и отвечала. Долго ли, коротко, но однажды между ними случилась близость — жена отозвалась на его поцелуи в самых сокровенных местах и потянулась к нему. Брал ее осторожно, стараясь не причинять лишнюю боль, а потом утешал, когда она все же расплакалась. А на следующее утро сама пожелала — по-видимому, в ней пробудилась женская природа, — и еще несколько раз на дню. Вот так, без насилия и обиды, у них сложилось найти единение душ и тел.

В самой середине зимы едва не попали в беду — в тундре их застала пурга, когда они отъехали от лагеря на десяток верст. Не сразу заметили надвигающееся ненастье, только когда стало быстро темнеть, а ветер задул с большой силой. Повернули упряжку обратно, но вскоре потеряли свой след и ехали практически наугад, доверившись чутью животных. Только много не проехали — олени встали, как будто не знали, куда бежать. Шли минуты, они уже стали беспокоиться, а седоки боялись вмешаться, сделать только хуже. Томпуол вслух молилась своим богам о спасении, Лексей же мог надеяться только на удачу и в то, что она не покинет его. В какой-то момент олень в центре упряжки что-то почуял, повернул голову влево, после потянул в ту сторону всю упряжку. Прошел час, второй в снежной мгле, уже должны дойти до лагеря, но никого впереди не было, так и двигались неизвестно куда.

Олени оправдали надежду седоков — вывели к какому-то стойбищу. Пурга не унималась, виделось лишь на несколько шагов и неожиданно прямо перед ними из темноты возникло спасительное жилище. Уже замершие после многих часов на морозе, Лексей с женой сошли с саней и направились к чуму — позаботиться об оленях уже не было сил. Обошли вокруг, с подветренной стороны увидели вход, закрытый оленьей шкурой. Постучал ладонью по ней, стряхивая снег и давая хозяевам знать о себе, после отодвинул с краю, пропустил Томпуол и протиснулся следом за ней. В чуме перед очагом стояла женщина средних лет и что-то варила, а в глубине сидели на шкурах мужчина и пятеро детей — от малыша лет трех до подростка.

Похоже, что семья готовилась к ужину, от запаха бульона у Лексея свело в животе — не только замерз, но и проголодался! Хозяева от мала до велика с любопытством уставились на вошедших, по-видимому, ожидая объяснений. Слово у гостей, как повелось, взял мужчина, Томпуол же отодвинулась в сторонку, скромно склонив голову:

— Дорообо, дьиэни бас билээччилэр (здоровья хозяевам дома)!

Лексей за минувшие два месяца немного научился от жены местному языку — понимал хоть через слово, но общий смысл улавливал, говорил же хуже, лишь простые предложения и то коверкая. Поэтому, высказав приветствие, кивнул жене, поручив ей самой изъясняться с хозяевами. Долго они вопросами не мучили, муж предложил гостям снять верхнюю одежду и присаживаться, сам же вышел распрягать оленей и ставить их в загон.

Как позже выяснилось, стойбище нганасанов, в котором оказалась юная пара, располагалось в двух десятках верст от того места, где застала пурга. Можно считать чудом, что на таком расстоянии олени смогли учуять его, единственное объяснение — ветер дул именно с той стороны. Но все равно, боги или удача не отвернулись от молодых, спасли почти от верной гибели в сильный мороз. Правда, совсем без обморожения не обошлось, причем у казалось бы более крепкого Лексея — кожа на лице пошла белыми пятнами, потеряла чувствительность, а после, когда немножко отогрелся, стало жечь идущим изнутри жаром. Хозяева заметили неладное с гостем и, пока глава занимался с оленями, его жена предприняла нужные меры — смазала пострадавшее место жиром, напоила горячим бульоном и уложила спать, накрыв тремя шкурами.

Одним обморожением не обошлось, Лексей заболел — жар не спал, а перешел на все тело, к утру впал в беспамятство. В бреду видел чудищ, терзавших его, а отбиться не мог, даже пошевелиться. Уже не было сил терпеть страшные муки и боль, когда услышал чей-то голос, после кошмары отступили, растаяли, как дым. Приходил в себя долго — пробивался сквозь серую мглу, стремившуюся удержать, оставить в вечном покое, но продолжал упорно идти вперед. А потом неожиданно увидел яркий свет и услышал тот же голос — он звал к себе. Потянулся к нему и очнулся — почувствовал запахи, тепло, чье-то прикосновение. Открыл глаза и первое, что увидел над собой, прямо перед ним — чудище с самыми настоящими оленьими рогами! От невольного страха зажмурился — почудилось, что кошмары вернулись, — но тут же подавил его, заставил себя смотреть в представшую перед ним реальность, какой бы страшной она не оказалась.

Рога никуда не исчезли — они продолжали нависать над ним, — а потом под ними увидел обычное лицо местного жителя, разве что смотрел на Лексея казавшимися бездонными черными глазами, а на его голову был надет кожаный венец с этими рогами. Одежда тоже казалась необычной — какой-то балахон с пришитыми полосками, косточками и перьями, а в руках держал разукрашенный бубен и колотушку. Сразу стало ясно — перед ним шаман, о таких колдунах в северных племенах слышал многое, но никогда прежде не видел. Им приписывали всякие чудеса — поднимали на ноги смертельно больных, изгоняли злые духи, отводили беду, — но Лексей (вернее, Роман в их общем сознании) считал их домыслом простодушных туземцев, а самих шаманов — если не обманщиками, то, во всяком случае, ловкими манипуляторами людских эмоций. Взять те же камлания — они просто гипнотизируют окружающих сводящими со здравого ума плясками и пением, да еще под ритм своего бубна!

Шаман вызывает духов

Но то, что происходило с ним самим в бредовом состоянии, отчасти внесло сомнения в прежнее убеждение. Если принять тех чудищ за злобных духов, то именно вмешательство шамана помогло с ними справиться. Может быть, есть и другое объяснение, но пока его не находил. Потому не стал скептически следить за местным служителем культа, завершающим обряд. Тот благодарил каждого духа-помощника, после преподнес им символический дар — сердце оленя, принесенного в жертву хозяином чума. А потом вместе с другими жителями стойбища, пришедшими на камлание, отведал приготовленное хозяйкой мясо и распрощался со всеми, пожелав больному здоровья, а добрым хозяевам много тучных оленей. Лексея тоже покормили, но больше бульоном — был еще слаб для плотной пищи, да и почти сразу уснул, без кошмаров и прошлых страхов — по-видимому, добрые духи охраняли его.

На удивление скоро — уже через два дня, — чувствовал себя полностью здоровым, к тому времени пурга также стихла. Не стал больше задерживаться у гостеприимных хозяев, засобирался домой. От души поблагодарил тех, кто оказал в беде неоценимую помощь, пригласил погостить в лагерь и вместе с женой, все эти дни неотлучно находившейся рядом, отправились в обратный путь. Ехали по свежему снегу почти полдня, но Лексей усталости не испытывал. Даже показалось, что в нем поселилась неведомая сущность, она наполнила какой-то особой жизненной энергией, давшей не только силы, но и бодрости духа. Этой мысли невольно усмехнулся — если шаман и вправду вселил в него духа-защитника, то их компании прибыло — к двум человеческим душам добавилось существо из колдовского мира!

В лагере все переполошись, когда после пурги не обнаружили молодых в чуме, как и их оленьей упряжки. Малагин снарядил на поиски несколько групп, но они вернулись ни с чем, да и вряд ли нашли после трех дней снежной бури, заметавшей все следы. Осталось лишь надеяться, что какое-то чудо спасло пропавших от беды и они вернутся — а иначе смысла продолжать экспедицию не оставалось. Хотя капитан и представлял по рассказу молодого офицера примерный район поиска, но все равно слишком неопределенным он был. К великому облегчению всех, знавших о роли молодого человека, он вернулся живой и невредимый со своей юной женой, рассказал о случившемся с ними и местном племени, приютившим их. О шамане не стал упоминать, как и о таинстве, проведенном с ним — сам еще не определился до конца, слишком невероятным, мистическим для здравого разума оно представлялось.

Больше подобных происшествий не происходило, так незаметно пришла весна с северным сиянием, всполохами окрашивавшим темное небо полярной ночи в цвета радуги. Оно менялось оттенками от изумрудно-зеленого до темно-фиолетового и двигалось — то вверх, то вниз почти до самой земли. Все в лагере выходили из своих жилищ полюбоваться на северную красоту, стояли, задрав голову, пока эта феерия не заканчивалась. И так длилось несколько дней, потом внезапно прекратилось, как будто-то кто-то в небесах наигрался с гигантским калейдоскопом и убрал его до следующей поры. Постепенно небо светлело, появился краешек солнца и с каждым днем он становился все больше. Снег размяк, хотя еще не таял, ездить на нартах стало труднее и все реже Лексей с Томпуол выезжали в тундру, день и ночь напролет не выходили из чума. Их любовь становилась все жарче, почти не размыкали объятий и тем горче воспринималось скорое расставание.

Северное сияние в Заполярье

Всему приходит конец, счастью молодых тоже — по последнему снегу приехал отец Томпуол и увез ее. Она, прощаясь, обнимала мужа и плакала навзрыд, а он с повлажневшими глазами целовал ее, обещал приехать и забрать с собой — пусть только ждет его. С вождем же уговорился, что тот никому не отдаст дочь, через два года вернется за ней. В залог отдал подзорную трубу — подарок от капитана, — пообещал еще ружье в выкуп своей жены. Тесть же довольно улыбался — дочь принесла ему немалую выгоду, — за те вещи, что он получил, мог бы в придачу отдать и двух младших, погодков за старшей, коль зятю нравятся молоденькие девушки. Вслух о том не говорил, но Лексей читал его мысли, притом без какого-либо напряжения, хотя при первой встрече вождь был закрыт. Подумал и тут же забыл — плачущая жена ждала от него утешения.

В начале июня лед в море начал с шумом разламываться и сдвигаться, образуя торосы и свободное пространство между ними. Полоса чистой воды у берега с каждым днем расширялась, льдины таяли или их уносило ветром и течением. Но даже когда вода ушла за горизонт, капитан не торопился отправиться в плавание — можно в море столкнуться с дрейфующими льдами. Лишь в конце месяца дал команду спускать корабли на воду, еще пару дней разбирали лагерь, почти все — включая бревна и доски, те же чумы, — загрузили на борт и отправились дальше по маршруту. Шли вдоль материкового берега, но на подходе к группе островов на границе Восточно-Сибирского моря, стали уходить от него — здесь у побережья часто дуют сильные ветры, вызывающие шторм. Все же без этой напасти не обошлось, дважды попадали, но справились без серьезных потерь и через два месяца небыстрого плавания прошли Берингов пролив, оставив самую трудную часть маршрута позади.

Еще через неделю заходили в Авачинскую бухту, завершая растянувшийся на два года путь к Петропавловску-Камчатскому. Правда, пришлось ждать несколько дней у входа в губу, пока стихнет сильный встречный ветер, но то не умаляло общую радость от скорого окончания этой части похода — торопиться теперь некуда, все равно здесь зимовать. Да и место достаточно обжитое — прошло почти полвека, как поставили порт в незамерзающей круглый год бухте и построили поселение, довольно крупное на восточной окраине страны. Впрочем, с жильем придется справляться самим — нет в Петропавловске свободных помещений для расквартирования немалого отряда экспедиции. Не зря капитан велел забрать с прежней зимовки все до последнего гвоздя — на новом месте недолго поставить собственный лагерь, да и люди под приглядом, когда все рядом.

Для Лексея закончившийся поход стал очень важным — он научился в какой-то мере чувствовать окружающий мир. Сначала неосознанно, на уровне инстинктов, как чутьем у животных — чьи-то мысли и эмоции, надвигающийся ветер, приближение опасности. Шло через подсознание, откуда-то изнутри появлялось ощущение чего-то нового, необычного, а потом, когда происходило то самое, что вызвало предчувствие, применил свою логику, нашел какие-то закономерности между ними. Уже заранее знал, откуда подует ветер или можно ожидать дрейфующую льдину, что ожидать от окружающих людей, именно с его подсказки удалось заранее подготовиться к шторму. Малагин сразу поверил нежданному провидцу, да и его опыт говорил о справедливости высказанных опасений или советов. Во многом благодаря их общим усилиям и принятым мерам смогли довести корабли к порту назначения почти без потерь.

По прибытию в гавань корабли остались на рейде, а Малагин с капитанами дубель-шлюпов Никитиным и Фроловым отправились на ялике к руководству порта решать с зимовкой экспедиции и необходимым ремонтом бригантины в небольшом доке — для серьезных работ следовало идти дальше, в Охотск, где имелась своя верфь. Вернулись с лоцманом, он проводил суда к местам парковки и ремонта в стороне от основного причала, почти сплошь занятого другими судами, а после указал участок сразу за территорией порта для разбивки лагеря. Вся команда экспедиции принялась за работу — сняли груз с кораблей и перенесли к назначенному месту, поставили временные палатки, а уже потом взялись за постройку теплого жилья. У Лексея с этим встала своя забота — ставить чум, который расщедрившийся тесть оставил своему зятю. С помощью матроса, предоставленного капитаном, с грехом пополам собрал жилище и перенес туда свое добро. После помогал воздвигать жилые и хозяйственные строения, через неделю общими силами привели лагерь во вполне жилой вид.

К Лексею подселили четверых матросов — капитан решил, что целый чум для одного него слишком много, когда в других разместились чуть ли не по десятку человек. Впрочем, сам хозяин был не против, посчитал — в теплой компании будет веселее в долгие зимние ночи. Сразу после окончания работ в лагере начальство дало всей команде увольнительную на два дня, а матросам еще по рублю на увеселение. Многие, с ними и Лексей со своими компаньонами по чуму, отправились в Петропавловскую гавань, как тогда называли город. Располагался он вдоль берега у подножья сопок на северной стороне бухты и растянулся на добрую версту по обе стороны от порта. Домов насчитал где-то с сотню, почти все деревянные в один, реже два этажа, только здания местной управы и администрации порта выложены из камня. Чуть поодаль от города южнее виднелись яранги стойбища, по-видимому, ительменов, составлявшими вместе с камчадалами коренное население этого края.

Петропавловская гавань

Конец сентября выпал теплый, так что шли налегке в матросской робе — камзоле и штанах из парусины, — оставив теплые парки в чуме. Лексей был в той же одежде — на время плавания его зачислили в рулевые, — только вместо башмаков носил мягкие сапожки из оленьей шкуры, в них чувствовал себя удобней. И в немалой мере из-за своей обуви попал под горячую руку флотского офицера, когда подошел с попутчиками ко входу портового кабака. Тот вышел навстречу еще с одним чином, оба уже навеселе, и надо же такому случиться, что им на глаза попался Лексей, а не кто-то другой из матросов. Наверное, те успели скорее сориентироваться и быстро расступились, а он оказался прямо перед подвыпившим начальством. Не подумал о том, что надо вытянуться во фрунт и есть глазами старшего — на своем корабле и в лагере ничего подобного с него никто не требовал, — поплатился за то разносом:

— Матрос, тебя не учили почитанию чина или тебе, сиволапому, наука не впрок? Как стоишь перед офицером, дубина стоеросовая, хуже коровы на палубе! Почему обувь не по форме, что за шкуру прицепил — у туземцев украл? С какого корабля, сучий выродок, скажешь своему капитану, что мичман Одоевский со «Святого Гергия” назначил тебе сто плетей!

Насколько судил Лексей по рассказам матросов, офицеры на кораблях нередко относились к нижним чинам безжалостно и порка, о которой упомянул этот мичман, была еще не самым страшным наказанием. Протягивание под килем, купание с реи, подвешивание на мачте и еще многое другое, опасное для жизни, могло прийти в больную голову такому начальству. Встречались и нормальные командиры, как на кораблях экспедиции, но они считались редкостью, потому матросы ценили их и радовались, что им повезло. Та ситуация, что складывалась сейчас именно с ним, представлялась неоднозначной. Одетый в форму матроса, он не имел права на оправдание, не говоря уже об обжаловании — любой старший чин мог наложить взыскание, даже без всякого основания. Но как офицер, причем в присутствии знавших о нем матросов, не мог оставить без ответа прозвучавшее оскорбление:

— Господин мичман, позволю себе представиться: — прапорщик Ее Императорского Величества кавалергардского полка Бобринский, честь имею! Нахожусь на корабле капитан-командора Малагина Федора Степановича 'Архангел Михаил' — можете осведомиться у него обо мне. Не требую от вас извинений — форма матроса могла ввести в заблуждение. В дальнейшем настаиваю на соблюдении офицерской чести!

Мичман явно принял лишнего — не вник в сказанное Лексеем и продолжил в том же тоне: — Какой еще прапорщик, сучий потрох…, — и тут же замолк, получив чувствительный удар локтем от второго офицера, стоявшего рядом и все это время хранившим молчание. Тот, по-видимому, сохранил здравый ум и сообразил — к чему может привести афронт собутыльника, — произнес примирительно:

— Прошу не держать зла на Одоевского — перебрал анисовой. Я мичман Корневой, также с корвета «Святой Георгий”. Если будет у вас время, то приглашаю завтра на офицерское собрание — мы собираемся дважды в неделю в гостевых апартаментах портовой администрации. Посидим за столом, замнем это недоразумение. Нам еще долго быть здесь и лучше, полагаю, в мире, чем в ссоре. Как вы, согласны?

Вот так, можно сказать, с курьеза, состоялось знакомство с рассудительным и толковым офицером, перешедшее в долгую дружбу. Иногда, когда судьба и служба сводили их вместе, вспоминали этот эпизод. Василий Корневой со смехом рассказывал слушателям: — Представляете, выходим мы с Семеном из кабака, немного навеселе, а перед нами стоит матрос в форме, глаза на нас пялит, а на ногах — туземная обувь! Семен стал его отчитывать едва ли не матом, а он оказался вовсе не матрос, а офицер гвардии! Должны понять наше состояние, уж думал — без дуэли не обойтись, но, — слава богу! — Лексей сохранил благоразумие, а Семену я помог заткнуться…

В Петропавловске Лексей нашел себе занятие — уходил в сопки и слушал природу. Иногда пропадал на несколько дней, ночевал в попадавшихся на пути стойбищах, а потом шел еще куда-то. То чувство окружающего мира, проявившееся в море, теперь звало познать все многообразие живой и неживой среды. Некое ощущение каких-то явлений, которое было вначале, переросло в зрительное представление в его сознании. Закрывал глаза и все равно видел облака на небе, снег вокруг, очертания пока неведомых существ. Не раз встречал животных обитателей этого края — оленей, медведей, волков, рысь, — чувствовал их заранее, на большом расстоянии. Старался избегать, но если не удавалось, то не боялся идти им навстречу, а они его не трогали, сами уходили в сторону.

Запомнился первый опыт, когда Лексей не обратил внимание на подобное чувство и неожиданно, почти в упор, столкнулся с медведем в распадке между сопками. Перепугался сильно, встал и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, не говоря уже о том, чтобы воспользоваться ружьем. Так и стоял, не дыша, зверь же смотрел на него с минуту, помотал головой и повернул обратно. В следующий раз попалась пара волков, он тогда уже был готов к их нападению, те же обошли его стороной. Не понимал, чем отпугивает хищников, но в том убеждался многократно и принял на счет происшедших с ним перемен. Люди, что встречались с Лексеем, тоже чувствовали в нем что-то необычное, а в стойбищах, где не раз он бывал, назвали его белым шаманом.

Однажды применил новое свойство с риском для себя — встал на пути волчьей стаи, гнавшейся за оленьей упряжкой. Тогда Лексей шел к стойбищу ительменов в двух днях пешего пути от города, когда сзади услышал крик. Обернулся и увидел мчащихся оленей, погоняемых каюром, а в сотне шагов от них стаю примерно их двух десятков серых хищников. Понадобилось немного времени, чтобы понять — они нагоняют, еще минута— другая и спасения не будет. Как только сани минули его, вышел на наезженную дорожку и взял ружье наизготовку. Точным выстрелом остановил бегущего первым волка, остальные продолжили преследование. Напали на Лексея, он уже приготовился биться с ними ножом — перезарядить ружье не успевал, — как ближайший зверь, собравшийся прыгнуть, вдруг резко встал и застыл в двух шагах от жертвы, остальные за ним. Потом заскулили жалобно, как перед более опасным противником, и ушли.

Юноша не знал — что рассказал тот ительмен, которого спас, своим соплеменникам, — но встречали его всем стойбищем, от мала до велика. Чувствовал от собравшейся у крайней яранги толпы волну почтения и страха, к столь противоречивым эмоциям добавлялись менее отчетливо любопытство и интерес, как к неведомому явлению. Они стояли молча, даже дети не шумели, пока Лексей не приблизился вплотную. Ему навстречу вышли двое, судя по приметной одежде, — вождь и шаман, — первым из них начал говорить глава стойбища. Лексей понимал местных гораздо лучше, чем год назад, хотя языки долганов и ительменов немало отличались, да и с собственной речью обстояло терпимо, во всяком случае особых трудностей с общением не имел. Слова вождя слышал с отголоском испытываемых им эмоций, так что знал — насколько искренны они:

— Приветствую белого человека и приглашаю как дорогого гостя. Мы благодарим тебя за спасение Коско от страшной беды, он теперь твой должник — все, что есть у него, теперь твое. Живи у него сколько тебе понадобится, сам Коско и его жена будут прислуживать во всем. Если не захочешь у него, то можешь жить в любой яранге — каждый из нас будет рад принять такого большого человека!

Пока вождь истекал речью, шаман неотрывно вглядывался в глаза Лексею, как будто хотел проникнуть в самую их глубину, забраться в его душу. Самому юноше его взгляд не доставлял беспокойство, напротив, читал мысли местного колдуна в образном свете — как будто глазом орлана видел окружающую местность, людей, самого себя в серой пелене, окутавшей все его тело. Сам прежде не представлял о таком, можно сказать, облачении, подобной пресловутой ауре в рассказах всяких экстрасенсов. Теперь довелось чужими глазами посмотреть на себя со стороны, только не знал и не понимал — откуда оно и что с ним делать — лишь предполагал связь с внесенным в него или раскрывшимся собственным даром. По-видимому, шаман не смог увидеть в нем то, что хотел выяснить, недоуменно переглянулся с вождем и оставил свои попытки “расколоть” пришельца.

Прожил у злосчастного Коско три дня — тот старался угодить ему во всем, бросив свои дела, разве что на руках не носил. Своей назойливой помощью допек благодетеля, на второй день Лексей не выдержал и объявил — либо тот угомонится, либо он уходит. А когда собрался идти дальше, предложил нарты с упряжкой, да еще полстада, пусть и небольшого, впридачу. От всего этого добра отказался, объяснил обиженному хозяину, что ему действительно ничего не нужно, наоборот, лишь помешает оставаться наедине с собой. Уж с этим доводом Коско не стал спорить — за эти дни понял, что гость немного не от мира сего, с чудинкой. Как еще толковать то, что тот отказался взять на ночь его молодую жену, луноликую Чекаву! А когда она сама пришла, то уложил с собою рядом, что-то стал ей шептать и та вдруг заснула — и это его горячая женушка, которая не давала ему спать, пока не получит свое!

Лексей в этих вылазках на природу много общался с туземным людом — охотниками, оленеводами, рыбаками, — слушал рассказы и легенды, истории из их жизни. Постепенно стал ценить их природный ум и смекалку, доброту и открытость, проникся к ним уважением не меньше, чем другим из своего окружения. Что уж греха таить — прежде считал их отсталым и примитивным народом, не знающим даже о простых вещах. И таких, как он, было подавляющее большинство среди русских моряков и поселенцев, прибывших в эти края. Разве что кто-то относился со снисходительной терпимостью к коренному населению, другие же прямо называли местных дикарями, порою допускали прямое насилие над ними — могли походя ударить кнутом, отбирали оленей и другое добро, надругались над их женами и дочерьми. Причем такие встречались как среди нижних чинов — тех же матросов и унтеров, — так и высокого начальства, вплоть до наместников северных земель. Оттого туземцы нередко откочевывали подальше от русских поселений, иногда доходило до прямых столкновений и резни.

Молодой офицер осознавал сложившееся отношение большинства русских к аборигенам и не вмешивался в нередко случавшихся происшествиях между ними — понимал, что все равно своим заступничеством ситуацию не исправит. Но однажды вспылил и ударил дюжего мужика, средь бела дня на глазах у всех избивавшего ногами щуплого туземца. Тот лежал на снегу, съежившись, даже не пытаясь встать, тем более оказать сопротивление. Никто из проходивших мимо людей не предпринял ничего, чтобы остановить драчуна — или шли дальше как ни в чем не бывало или с любопытством наблюдали за бесплатным зрелищем.

Лексей только что вернулся в город из очередной вылазки, так и шел в походной одежде — меховой парке с шапкой-капором и торбасах, — направляясь в лагерь. Увидел происходящее избиение одного из тех, в чьем племени недавно гостил, в нем мгновенно вспыхнула ярость, метнулся ближе и, не сдерживая силу, смел одним ударом верзилу с ног. Тот отлетел как пушинка, несмотря на немалый вес, грохнулся о стылую землю и замер, не подавая признаков жизни. Все вокруг застыли в полной тишине, потом кто-то из круга зевак подбежал к лежавшему навзничь мужику и чуть погодя завопил: — Убили, Фадея убили! — и с криком: — Бей убивца, — набросился на юношу.

На клич из толпы отозвались еще трое доброхотов — уже вчетвером вступили в драку с Лексеем. Досталось всем — бой шел примерно равный, — пока не подоспел городской патруль и не разнял их, а затем повел в полицейский участок, находившийся в порту. У пристава выяснилось с участниками конфликта — убитый оказался купцом, промышлявшим пушниной, а подручные — его приказчиком и охраной. Обнаружилась проблема с разрешением дела — виновный в убийстве оказался чином, подпадавшим под двенадцатый класс табеля о рангах и приравнивался к дворянину. А тяжба с благородным по судебному указу решалась в земском суде, для того пришлось бы отправить зачинщиков в уездный город Охотск, что до наступления навигации было невозможным.

Помогло вмешательство капитан-командора — его по просьбе прапорщика вызвали в полицейский участок. Малагин предъявил предписание, подписанное самой императрицей, о нечинении препятствий экспедиции и всемерном содействии местных управ, заявил, что без сего офицера кампания невозможна. Взял на себя ручательство в том, что тот обязательно предстанет перед судом после ее окончания, пока же следует отпустить из-под стражи — надо готовиться к продолжению похода. Все эти обязательства оформили немедленно и выпустили Лексея, впрочем, как и его противников в драке — не стал обвинять их в нападении на офицера, решили между собой полюбовно, без всяких претензий друг к другу. Без штрафа не обошлось — каждый заплатил по пять рублей за нарушении порядка в общественном месте.

“Добрых” слов от Малагина юный офицер услышал много — о мальчишестве и безответственности, неумении сдерживать свои эмоции, да и о том, что драться надо с умом, а не так — насмерть! В конце монолога заявил:

— Все, хватит, Лексей — догулялся, с сегодняшнего дня считаешься на службе, без моего разрешения ни шагу из лагеря! А то неделями пропадаешь невесть где — а я думай, не случилась ли с тобой какая-нибудь беда. Ты же понимаешь, что эта экспедиция повязана на тебе — вдруг понадобишься, а тебя нет и как нам быть? Подумай на досуге, а я уж постараюсь, чтобы его было поменьше — все глупости от безделья!

С того дня Лексей находился в лагере почти безвылазно, исполнял службу матроса — стоял на часах, наводил порядок на территории, дежурил на кухне, драил полы в штабной избе. Не роптал — понимал, что так отрабатывает свою провинность, да и начальству спокойней, когда он на их глазах. А когда пришла весна и спустили корабли на воду, стали гонять его как последнего юнгу — летал по трапам и реям, ставил и снимал паруса, разбирался с такелажем и всем иным снаряжением. Даже с пушками возился — драил их до блеска, учился готовить заряды, выкатывать на боевую позицию и убирать в каземат. Конечно, до стрельбы не доходило, но весь процесс до и после нее отрабатывал с другими матросами чуть ли не каждый день, ворочая многопудовыми орудиями.

Лед в Бобровом море (так тогда называли Берингово море) сошел поздно, лишь в начале июля, да и то местами — чаще у восточного побережья, — встречались дрейфующие льды. Тогда и вышли корабли экспедиции из Авачинской бухты, направились на запад севернее Алеутских островов, вытянувшихся дугой почти на всю ширину до самой Америки. Двигались малым ходом, при сильном волнении, сохранявшемся на всем пути, скорее нельзя было — волны переваливали через борт. Обошлось без шторма, частых в начале лета, но в этот раз повезло или, вероятнее, бывалый капитан знал, когда надо идти, чтобы не попасть под буйство стихии. Нечасто, но все же встречали дрейфующие льдины, вовремя обходили их стороной, через месяц такого неспешного плавания подошли к берегам Америки. Повернули на север, к заливу Нортон, еще через неделю входили в устье реки Юкон.

Бобровое (Берингово) море

После недолгой стоянки и отдыха пошли по извилистому руслу реки, глубина ее оказалась достаточной для прохода некрупных кораблей. Здесь настала работа Лексея по прямому его назначению — первооткрывателя ценных месторождений. Из прежней памяти Романа знал, что на Юконе в разные времена нашли несколько таких мест — кроме известного всем Клондайка, также на западном побережье и в центральной части Аляски. Точные координаты, конечно, ему не были известны, но для ориентирования приблизительного района поиска знаний должно было хватить. Так по пути и выбирал, где остановиться, высаживался со своей поисковой группой и отправлялся в окрестности. Прислушивался к своему чутью и когда ему казалось, что откуда-то шел отклик, даже чуть заметный, направлялся в ту сторону. Чаще ошибался — люди теряли дни и ни с чем возвращались, — но упорно продолжал искать и в конце концов находил золотой источник.

В течении двух месяцев прошли до конечной точки маршрута — места впадения Клондайка, здесь застолбили и отметили на карте самое крупное месторождение драгоценного металла, занявшее большую площадь на добрый десяток верст в каждую сторону. Нигде больше не задерживались, отправились обратно самым скорым ходом — наступил сентябрь и скоро река должна была схватиться льдом. Успели дойти до устья и здесь, на берегу залива, поставили лагерь зимовать до следующего лета. Но работы на том не прекратили — принялись возводить укрепления для будущего форта, запирающего проход в стратегически важный район. Благо, что леса в окрестностях хватало как на возводимые стены острога, так и постройку нужных помещений — от казармы до цейхгауза. Трудились всю зиму и к началу навигации в заливе стоял первый форпост Российской империи на американской земле.

Как только море очистилось от льда, продолжили поход на юг. Прошли по проливу между островами Алеутской гряды и дальше уже держались вдоль побережья. Настроение у всей команды сохранялось на высоте еще с прошлого удачного похода по Юкону. Ни для кого теперь не оставалась тайной цель их экспедиции и первый успех тешил будущими наградами — деньгами или чинами. Да и у каждого имелся свой сувенир — капитан разрешил взять из богатой добычи приглянувшийся самородок, правда, самые крупные припрятал у себя. Хотя специально не старались намыть побольше, но из поиска приносили достаточно для того, чтобы в конце набралось почти два пуда желтого металла, увесистый мешок с ним хранился в надежном месте — под замком в каюте капитана. А на зачинщика всей этой экспедиции смотрели с нескрываемым благоговением — почти как на Христа, явившему миру бесценные дары. И готовы были идти с ним дальше, не сомневаясь в удачном исходе.

На входе в залив Сан-Франциско встретились с испанской трехмачтовой шхуной. Она стояла на швартовах у своего форта на полуострове, отделявшем с юга залив от океана. По-видимому, появление неизвестных судов с севера встревожило тамошнее начальство, через недолгое время шхуна отошла от причала и скорым ходом пошла на перехват. Малагин не стал сдерживать свои корабли, но, на всякий случай, дал команду приготовиться к бою. Лишь когда испанец встал на его курсе и дал холостой выстрел, велел остановиться и ждать посланца от противника — таким посчитал за явно недружественный маневр. Вскоре на шхуне спустили в воду небольшую шлюпку с тремя матросами, те направились к ставшей впереди бригантине. На борт корабля по трапу поднялся старший из них, по-видимому, офицер, судя по украшенному галунами камзолу и роскошному плюмажу на головном уборе. Встав напротив капитана, он снял с небольшим поклоном треуголку и начал говорить на своем.

В заливе Сан-Франциско

Вызванный на палубу Лебедев, лингвист, переводил:

— Комендант форта дон Манрике де Лара поручил мне выяснить — кто вы и с какой целью прибыли во владения короля Испании Фердинанда VII?

Малагин не задержался с ответом, спокойно, давая время на перевод, высказал:

— Передайте испанцу, Герасим Степанович, что мы здесь по велению нашей государыни. Отныне земли от сего залива и на север становятся достоянием Российской империи. Мы уважаем права короля на южную часть этих земель и не посягаем на них. Хотим мира, но если будут чиниться препятствия в исполнении воли государыни, то предпримем силу, чем бы то ни грозило.

Дождавшись завершения перевода, добавил, развернув перед посланцем грамоту с печатью императрицы:

— Вот сей указ, я обязан его исполнить.

На этом дипломатическая часть закончилась, посланец отбыл на свой корабль. Предоставив испанцам достаточно времени на обдумывание новой информации, Малагин отдал приказ начать движение. Обошли все еще стоящую шхуну и направились в залив, ожидая в любую минуту открытия огня от противника на шхуне и в форте. Свои пушки также стояли наготове в открытых орудийных портах, расчеты ждали только команды с зажженными фитилями. Похоже, у испанцев не хватило духа начать маленькую войну — без единого выстрела пропустили русские корабли, а шхуна вернулась к форту. Капитан-камандор позже распорядился оставить здесь два корабля, включая флагман и строить свой форт напротив испанского, чтобы на обратном пути противник не запер их в заливе. А на поиски отправить только один дубель-шлюп — больше, собственно, не требуется. Так и поступили, вместе с Лексеем и его группой послали экипаж судна в самом минимальном составе, всех остальных направили на строительство укреплений.

Императрица, давая такой указ, ничем особым не рисковала — Испания давно потеряла былое могущество. Сейчас на море правила Англия, набирали силу другие государства — Франция, Пруссия, та же Россия. И пойти на прямое столкновение в далекой стороне с сильным противником Мадрид вряд ли решился бы. Но все же Малагин перестраховался, решил укрепить свои позиции против возможного неприятеля — недооценить его стало бы худшей ошибкой. Тем временем уменьшившаяся экспедиция шла по реке Сакраменто, после ее притоку Американ-Ривер к месту золотого месторождения в предгорьях Сьерра-Невады, западной части Скалистых гор — Кордильер. Здесь нашли еще серебряные руды, строительные минералы, а также нефтяные источники. Кроме того, сама Калифорнийская долина представляла ценность из-за плодородной земли — могла обеспечить хлебом и другими продуктами все западные территории, отпадала необходимость возить их через океан.

Калифорнийское месторождение

На обратном пути впервые произошло столкновение с индейцами, принесшее жертвы с обеих сторон. Прежде — и на Аляске и здесь, в Калифорнии, — обходились мирно, аборигены довольно спокойно отнеслись к появлению пришельцев на их землях. В самой же экспедиции действовал строгий наказ капитана — обращаться с местными мягко, не обижать и ни в коем случае первыми не открывать огонь. Так и действовали, встречи с туземцами не доставляли особых беспокойств. Но на этот раз почти в самом конце похода, когда уже осталось немного до устья реки Сакраменто, случилось нападение на их корабль. Из густых зарослей кустарника и ивняка на ближнем берегу неожиданно полетели стрелы, они поразили кого-то из матросов, находившихся на палубе.

Лексей, отдыхавший здесь же под тенью паруса, не сразу понял — что случилось, когда раздались крики и стоны раненых. Его разморило от жары, расслабился, к тому же никогда прежде на них не нападали. И лишь когда услышал свист пролетевшей стрелы, а потом и ее саму, вонзившуюся в борт неподалеку от него, вся дрема мигом пропала, схватил ружье и патронную сумку — в походе держал их всегда рядом с собой. В секунду оценил — откуда прилетела стрела, — присмотрелся своим внутренним взором и выстрелил. Одна смутная тень между веток ближнего дерева пропала, но их оставался еще с десяток. Выстрелил еще пару раз, пока корабль не удалился от места нападения, вроде попал в кого-то, но не был уверен. Кроме него, открыли огонь еще несколько матросов и, судя по ответным крикам на берегу, кто-то из них поразил напавших.

Для Лексея такая немотивированная агрессия от обычно мирных индейцев оставалась непонятной. Единственно, что мог предположить — это племя пришло с юга, с подвластных испанцам земель. Те проводили политику подавления местного населения, практически геноцид, католические миссионеры принудительно обращали в свою веру, а за любое неповиновение убивали или обращали в рабство. От отчаяния индейцы восставали или уходили из родных мест, отнюдь не питая добрые чувства к светлокожим захватчикам. Но как бы там ни было, с того дня все на корабле — Лексей тоже, — сохраняли осторожность, высматривали возможную опасность на берегу. Правда, подобных нападений больше не случилось, дошли без происшествий к основному лагерю.

За месяц с небольшим команды оставшихся в заливе кораблей поставили укрепления нового форта прямо напротив испанского, сейчас вели работы внутри воздвигнутых стен. С того берега лишь наблюдали, попыток помешать не предпринимали. Как-то раз их шхуна попыталась подойти ближе, но стоило русским судам, стоявшим на швартовах у пирса, пойти навстречу, как испанцы тут же развернулись и больше не приближались. После возвращения экспедиции провели совещании всех важных чинов и ученых специалистов, с общего согласия подвели итог — все поставленные задачи исполнены, перспективы исследованного края заслуживают превосходной оценки. Теперь следовало скорее доложить о том государыне и без лишнего промедления браться за освоение найденного богатства.

Решили немедленно отправиться в обратный путь на бригантине, оба же дубель-шлюпа с их экипажами оставить здесь для завершения строительства форта, заодно и несения службы. Единственно, что поменяли — идти не к Петропавловску, а в Охотск, — следовало провести полный ремонт корабля после трех лет плавания, условиться с отправкой гарнизонов в два новых форта, да и с делом прапорщика в суде тоже надо разобраться. С последним могла выйти сложность — за убийство мещанина предписывалось разжалование офицера в рядовые или заключение под стражу. Хорошо еще, что недавним указом государыни отменили телесные наказания для дворян — прежде, бывало, через строй проводили шпицрутенами. Капитан в какой-то мере” успокоил” молодого офицера — дело могли передать из земского суда в тот полк, к которому он причислен, а отсидит положенный срок у себя дома.

С окончанием экспедиции, вернее, ее изыскательской части, Лексей вновь попал в “ежовы рукавицы” отцов-командиров — от капитана до боцмана, — нес вахту рулевого, отрабатывал на учениях, дежурил в камбузе, даже чистил гальюны. По-видимому, с подачи Малагина как бы позабылись его недавние заслуги, пошла служба молодого матроса со всеми ее прелестями и трудностями. А Лексей терпел, подавляя иногда возникающее недовольство — все же он офицер, а его на гальюн! — смирял гордыню принятой для себя истиной — любая наука на пользу, коль взялся за морское дело. Прежнюю тягу и интерес сменило убеждение — его призвание море и службу хочет продолжить на корабле! Пусть вдали от столицы, светских развлечений и дамских утех, но зато жить полной грудью тем, что тебе дорого — морскими просторами, свежим ветром, летящим над волной чудом человеческой мысли.

Не стал скрывать свое намерение от Малагина, тот, не показывая явно своего довольства, сказал коротко: — Похвально, — а потом добавил: — Ну, что же, Лексей, будем из тебя готовить настоящего капитана.

С того дня началась новая наука — управления сложным организмом, называемым экипажем. Для того прежде всего следовало самому знать в совершенстве то, что будет требовать от каждого, начиная с матроса и канонира до шкипера и лейтенанта. Чему-то капитан сам учил, но чаще назначал помощником к судовым специалистам, а те уже посвящали в подробности своей службы. Так в трудах и науке прошли два месяца плавания через Тихий океан, в октябре бригантина пришла в Охотск — главный портовый город на восточном крае страны. Его основали больше века назад в одноименном заливе, с тех пор разросся, в нем сейчас насчитывалось двести с лишним жилых домов, еще десятки портовых, складских и других сооружений. Населения также было немало для здешних мест — около двух тысяч местных жителей, почти столько же моряков на находящихся в порту кораблях, а также заезжих гостей. Здесь базировалась Охотская флотилия, чьей задачей являлась охрана морских рубежей от Камчатки до Амура.

Портовый город Охотск

В порту лоцман провел бригантину на стоянку у верфи — дожидаться своей очереди на ремонт, — после капитан отправился в администрацию порта, там же к командующему флотилией. Вернулся довольный — все важные вопросы решил с ними быстро, — дал указание своим помощникам об обустройстве лагеря, потом, прихватив с собой Лексея, отправился в земскую управу. Пришлось побегать по разным кабинетам, пока нашли дело офицера, обвиняемого в убийстве, с показаниями очевидцев, актами и справками участкового пристава. Еще полдня прождали важного судебного чина, после Малагин наедине с ним о чем-то перетер, вышел из кабинета с опечатанным пакетом и, бросив на ходу: — Следуй за мной, — направился к выходу, Лексей за ним.

С делом решилось, как предполагал капитан — передали на рассмотрение полкового суда, все материалы к нему в пакете, который Малагин обязался под роспись передать по назначению. Во что обошелся ему такой расклад — тот умолчал, — только Лексей понимал, что без мзды не обошлось — коррупция живет и здравствует во все времена! Знал еще, как многим обязан капитану, его доброму к нему отношению, потому старался все исполнить без укора и ропота. И когда Малагин предложил пройти курс в местной навигационной школе и сдать экзамены на штурмана-навигатора и парусного мастера, пока есть время до начала навигации, — лишь ответил покорно: — Слушаюсь, Федор Степанович..

Уже на следующий день Лексей сидел за партой, изучал корабельную науку с другими учениками, в большинстве из казаков, рыбаков и их детей, пожелавших служить на морских и ластовых (вспомогательных) судах. В возрасте их не ограничивали, главное, чтобы знали грамоту и счет, так что среди них были уже зрелые мужи, за тридцать, так и подростки. Их готовили на штурманов и шкиперов, а также парусного мастера, плотника, конопатчика и другие судовые специальности. Можно сказать, они составляли элиту среди нижних чинов — матросов, их должности относились к унтер-офицерскому чину. Для Лексея преподносимый на уроках материал во многом был знаком, по некоторым предметам знал даже лучше преподавателей, но не пренебрегал учебой, занимался со всем усердием.

Весной, когда сошел лед в заливе, началась практика на учебном корабле — двухмачтовом бриге. Сначала у берега, позже с выходом в открытое море, отрабатывали приемы и упражнения, изученные в классах. Понятно, что Лексей оказался среди лучших — большинство учеников впервые оказались на реальном судне. Помогал другим осваивать навыки судовождения и навигации, работы с парусами и такелажом. Капитан даже поручил ему обязанности боцмана, руководить другими учениками, с чем неплохо справлялся — после окончания практики получил отличную характеристику. Досрочно — уже наступала пора отправляться на бригантине в море, — сдал все экзамены и получил аттестат на освоенные специальности. Так что теперь состоял в экипаже на законном основании, Малагин официально назначил Лексея вторым штурманом , пусть и без присвоения морского чина — то выходило за его компетенцию.

Теперь сам рассчитывал маршрут движения, заранее замечал дрейфующие льды и находил обходный курс. Конечно, ставил в известность капитана и своего непосредственного начальника — первого штурмана Павловича, — но с ним у Лексея возникли недоразумения. Тот сменил прежнего штурмана, переведенного на корабль, следовавший в новый форт на Юконе. С первого дня общей службы отнесся к новоиспеченному штурману с пренебрежением — как же, я уже десяток лет вожу суда, а тут кто-то без году неделя и будет меня поучать! Лексей тогда предложил идти на румб правее, чтобы обойти плавающую льдину, Павлович же не согласился и не изменил курс. Чуть не врезались, едва избежали столкновения, первый штурман получил еще выговор от Малыгина.

По-видимому, затаил обиду, держался с подчиненным со шляхетским высокомерием, но все же открыто не выступал против. Только когда прошли Берингов пролив и вышли в Чукотское море, вновь проявил свой гонор и не пошел в обход — предложенный ему заранее, — обширного дрейфующего поля, встретившегося на их пути. Вероятно, посчитал полосу чистой воды между льдинами достаточной для прохода бригантины. И случилось это, когда капитана на мостике не было, его замещал лейтенант-старпом, а Лексей отсыпался после вахты. Прошли уже половину опасного участка, когда полоса стала сужаться — льды по какой-то причине начали сдвигаться, — еще через милю корабль встал, зажатый с бортов.

Лексея разбудило ощущение беспокойства, чего-то неладного. Полежал еще с минуту, прислушиваясь к своему наитию, но когда снаружи раздался характерный треск льда, то буквально слетел с нар и спешно стал одеваться. Никаких сомнений уже не оставалось — их корабль попал в беду. Выбежал из их общей с Павловичем каюты, в пару секунд поднялся по трапу и выскочил на палубу. Одного взгляда вокруг хватило понять — они в ледяном плену, кошмаре наяву для любого моряка в северных краях. Впереди, казалось бы, совсем рядом — всего в нескольких кабельтовых, — виднелась чистая вода, но к ней не пройти из-за сплошного ледяного поля. Корабль уже не двигался — у кого-то хватило ума остановиться, — а то протаранили бы сомкнувшийся лед и, скорее всего, очень быстро потеряли судно. Хотя такая опасность оставалась и с каждой минутой она росла, но можно было что-то спасти и найти выход из катастрофической ситуации.

На палубе поднялась суета, вся команда забегала, но без паники — сверху, с мостика, раздавались четкие распоряжения капитана. Кто-то снимал паруса, другие ставили сходни и по ним уже спешно стаскивали на лед груз из трюма. Лексей тоже спохватился и бросился в штурманскую рубку — надо было спасать все навигационное снаряжение и принадлежности. В ней застал стоящего в ступоре Павловича — его лицо побледнело, как снег на льду, а руки тряслись будто в лихорадке. Крикнул ему: — Выносите оборудование быстрее, не стойте! — сам же подскочил к штурманскому столу и стал сгребать в подходящие ящики карты, компасы, секстан, хронометры и другие приборы. Первый штурман сначала ошалело смотрел на младшего коллегу, потом как-то пришел в себя, тоже принялся снимать и складывать оборудование. После, когда закончили у себя в рубке, помогали переносить грузы, снимать парусное снаряжение, мачты, реи, пока борта корабля выдерживали напор смыкающегося льда.

У всех до последнего оставалась надежда, что лед просто выдавит корабль наверх, да и он сам после снятия груза заметно приподнялся. Но не повезло — борта лопнули, вода с шумом хлынула в пробоины. Правда, судно не затонуло, повисло на краях льдин, в таком положении и осталось, где-то на две третьи сохранившись в сравнительной целостности. Спасшиеся люди стояли на льду и с тоской смотрели на гибель бригантины, ставшей им родной за минувшие годы. Боялись думать, что будет теперь с ними, моряки же лучше представляли — их льдина дрейфует в зону вечной мерзлоты, где уже не останется шанса выжить. Невольно взгляды всех обратились на мудрого капитана с верой на чудо — он обязательно найдет верное решение, не даст им погибнуть! Тот же принялся принародно чехвостить виновников катастрофы — старпома и первого штурмана, — в гневе позабыв о служебной и дворянской этике, а они молчали, виновато потупив взгляды:

— Я вас отдам под суд, канальи! Разжалованием не обойдетесь, пойдете на каторгу — уж позабочусь о том!

Потом, чуть остыв, обратился уже ко всем:

— Боцман, бери десяток матросов и ставь палатки, а ты, Лексей, с остальными разбирай корабль, только аккуратнее — будем строить другой…

Понадобился месяц, пока из остатков прежней бригантины построили нечто подобное ей, только в полтора раза меньше. Изощрялись находить приемлемые решения в самых заковыристых проблемах. Вместо потерянного киля приспособили одну из двух мачт, только ее еще пришлось гнуть по нужному профилю, что тоже оказалось непростым делом. Заменили поврежденные шпангоуты и части борта палубными досками, их подгонка заняла немало времени. В качестве балласта уложили на днище пушки и самый тяжелый груз, отдельного трюма и кают не стало, объединили в одно подпалубное помещение из-за нехватки материала. В конце концов сладили какое-то кургузое суденышко, в котором никто бы не смог узнать прежнюю красавицу-бригантину. Главное же — оно держалось на воде и могло худо-бедно двигаться с парусами на одной мачте.

Дотащили волоком свою поделку до ближнего края ледяного поля, осторожно спустили на воду, после еще пришлось повторно шпаклевать и конопатить в нескольких местах, пока не устранили течь. Перенесли и погрузили на борт нужные вещи и груз, а затем, помолясь богу на удачу, отправились обратно. Идти дальше по маршруту не имело смысла — за оставшееся время навигации просто не успевали дойти хотя бы до Таймыра, да и вряд ли их утлое судно выдержало штормы в неспокойном Восточно-Сибирском море. Благо, что ушли недалеко от Петропавловска, за месяц можно добраться, пока Бобровое море не покрылось льдом. Двигались неспешно, загодя обходя любое препятствие, а как только миновали Берингов пролив, держались вблизи побережья Камчатки. Стоило Лексею почувствовать приближение сильного ветра, капитан тут же отдавал команду искать укрытие у берега от возможного шторма. Таким осторожным ходом дошли до Авачинской бухты и наконец-то закончили несчастное плавание в Петропавловской гавани.

Малагин вытребовал у начальника порта небольшой бот и отправил на нем шкипера с частью команды в Охотск заказать на верфи постройку нового судна. С ними под конвоем матросов выслал бывших старпома и штурмана с сопроводительным пакетом к командующему флотилией, в котором детально, не жалея матерных слов, изложил рапорт о преступной халатности, повлекшей гибель корабля и срыв важного государственного задания. Оставшаяся часть экспедиции и экипажа принялась обустраивать лагерь — что-то использовали из прежних запасов, заметно уменьшившихся после вынужденного пребывания на льдине, а больше пришлось заново готовить и строить. После всем дали увольнительные, Лексей же с не очень охотного разрешения капитана ушел в тундру.

За зиму исходил всю южную часть Камчатки — от мыса Лопатки до верховий реки Тигиль, на западе до Охотского побережья. Нередко приходилось ночевать прямо в снегу и это в пятидесяти градусный мороз! Ставил с наветренной стороны снежную стену, устраивался за ней в подобии спального мешка из оленьей шкуры. В особо сильную стужу разжигал под боком костер, так в полудреме проводил ночь, время от времени просыпался и подкидывал ветки в огонь. Усталости не чувствовал, также как и обморожения, напротив, казалось, силы только прибывали, они вливались от всей окружающей природы — темного неба, открытой тундры, сопок, а особенно от вулканов. Ему довелось увидеть и даже быть рядом при извержении лавы в Ключевской сопке. Зрелище огромной мощи, извергаемой из глубины недр, поразило Лексея — стоял, любуясь огненной стихией, а страха не испытывал, знал — опасности для него нет. Бывал еще на двух вулканах неподалеку от Петропавловска — Корякском и Авачинском, но они только “курились” — из кратера шел серый дым. И все же чувствовал идущую от них энергию, частичка которой вливалась в него, как будто в незримый аккумулятор.

Извержение Ключевского вулкана

В конце июня 1786 года, на четвертый со дня начала экспедиции, вышли в море на бриге “Императрица” — так назвали новый корабль. Дабы больше не было недоразумений, как в прошлый выход, капитан назначил Лексея первым штурманом, в подчинении у него оказался целый мичман! Недворянского происхождения, выслужившийся из простых матросов, Васильев не обиделся на понижение в должности — на прошлом судне был первым, — во всяком случае, виду не показывал. Возрастом оказался намного старше своего начальника — далеко за сорок, по выслуге лет мог уйти в отставку, но не хотел — прикипел к морю. Постепенно притерлись друг к другу, уважали мнение каждого, хотя, бывало, спорили, но до ссор и конфликтов не доводили. Правда, дружба между ними также не сложилась из-за разности не только в возрасте, но и склонностей, а также характера. Службе же то не мешало, так что обходились без недоразумений.

Плавание проходило без особых происшествий, если не считать штормы, заставшие их в Восточно-Сибирском море и Лаптевых. Обошлось без потерь и серьезных повреждений — заранее готовились к ним, ставили на встречный курс, убирали паруса, вводили резервы на постах и рубках. Немного отошли от маршрута у Таймыра, на три дня встали на место прежней стоянки — капитан дал Лексею время свидеться с женой. Только ее молодой штурман не нашел — племя ушло со старого стойбища, а искать времени не было. Корить вождя в нарушении слова не мог — уговаривались на два года, но из-за прошлогодней неудачи не успел. Да и у самого Лексея прежние чувства к Томпуол если не угасли, то стали более ровными, без умопомрачающей страсти. Погоревал недолго и оставил как есть — уж так сложилась их судьба! Дальнейший путь прошел с отклонением — Малагин решил на бриге идти до самого Санкт-Петербурга, а не до Архангельска, для того велел взять курс вокруг Скандинавии, а потом по Балтике.

Такой маршрут в какой-то мере имел оправдание — из Архангельска к Балтике бриг просто не прошел бы. Он гораздо тяжелее того бота, на котором когда-то Лексей с учеными мужами добирался водным путем к Беломорью . Но, с другой стороны, существовала реальная опасность столкнуться с военными кораблями шведов, а также их союзников — Англии и Голландии, отношения которых с Россией явно шли к войне. Хотя она открыто еще не объявлялась, но нападения на русские корабли уже случались, так что Малагин шел на риск. Имелся же у него свой козырь — его первый штурман, который мог почуять на их курсе льдину, — так почему бы также не избежать ненужной встречи с чужим кораблем! О том прямо высказался Лексею, тому, как всегда, пришлось согласиться с мудрым капитаном и не расслабляться до самого места назначения.

Шли осторожно, как только Лексей замечал неизвестный объект — то ли дрейфующую льдину или, возможно, корабль, — то вносил поправку в курс, так и обходили опасность стороной. Держались поодаль от зоны плавания других судов, пока не подступили к Датскому проливу. Рассчитывали пройти его ночью, но стихия помешала — штиль застал прямо перед ним, а когда рассвело, увидели в миле от себя стоявшие у входа два английских корабля — фрегат и корвет. Каждый из них превосходил русский бриг как мощью орудий, так и скоростью, так что вступать в бой стало бы самоубийством, а убегать проблематичным. Ближе к вечеру задул ветер и началась гонка — двое за одним, причем у преследователей шансы догнать росли с каждым часом. С фрегата уже открыли огонь из двадцатичетырех-фунтовых орудий, пристреливаясь, русские же лавировали, сбивали наводку. Корвет тем временем пошел стороной и постепенно стал нагонять бриг, идя на перехват.

Единственно, что могло спасти русских — надвигающаяся ночь, но она приближалась так медленно! Третий час продолжалась смертельная гонка, английские корабли уже сблизились на дистанцию уверенного огня — ядра падали в воду теперь не только сзади, но и спереди брига, разве что, к счастью его экипажа, на пока еще безопасном расстоянии. Сказывалась неточность гладкоствольных орудий — для того, чтобы попасть на ходу в небольшой корабль, требовалось чудо и, конечно, мастерство канониров. Относительно выучки английских моряков сомнений не было, они умело брали в клещи строптивого противника, использовали преимущество в скорости на галсах. Бриг со своими прямоугольными парусами мог еще соперничать при попутном ветре, но на боковом, а тем более встречном явно уступал кораблям с косыми парусами. Те и гнали беглеца в нужном им направлении, дело было лишь во времени — успеют ли остановить до наступления ночи или добыча ускользнет из-под носа.

Бог и удача все же встали на сторону русского корабля, да и слаженность его экипажа сыграла немалую роль — бриг продержался, скрылся в темноте, совершив крутой поворот. Правда, подставил при том свой левый борт корвету, пара ядер от него достали цель. Благо для русских, что калибр сравнительно небольшой — двенадцать фунтов, впрочем, такой же, как и у орудий брига, — обошлось не слишком разрушительными повреждениями фальшборта и палубных надстроек без жертв среди матросов. Капитан уже отдал команду уходить подальше от преследователей, но тут вмешался Лексей — предложил самим атаковать неприятеля, остановившегося после потери их из виду. Он точно знал, где стоят английские корабли, а искушение перебороло осторожность — не могло быть полной уверенности от случайного попадания крупного ядра с гораздо худшими последствиями. Как ни странно, Малагин принял близкий к авантюре план штурмана, так началась вторая часть морского боя — теперь уже под диктовку русских моряков.

Ночной бой

Почти в полной темноте — лунный свет едва пробивался сквозь пелену облаков, — бриг с потушенными огнями подобрался как призрак к стоящим на якоре английским кораблям. На их корме и носу горели сигнальные огни, в их свете видели вахтенных матросов, больше никого на палубе не было — по-видимому, экипажи легли спать. Расстояние между судами составляло чуть больше кабельтова — достаточно близкое, притом не мешая друг другу. И вот в этот небольшой промежуток вошел бриг и, дойдя до середины их корпуса, открыл огонь из своих двадцати пушек с обоих бортов, практически в упор. Били в уязвимые цели — в корвете борт чуть выше уровня воды, а во фрегате парусное снаряжение — пробить его трехслойный борт из орудий брига было просто невозможным. Прошли дальше, там развернулись, а потом повторили проход. На кораблях неприятеля уже поднялась паника — на палубе суматошно забегали с факелами, раздавались крики и ругательства. На бриге не упустили такую удачу — наряду с орудиями открыли огонь из ружей по заметным целям.

Идти снова между неприятельскими судами не стали — да и корвет подошел ближе к своему флагману, — принялись терзать наскоками с разных сторон. Сначала с меньшим кораблем, пока при очередной атаке в нем не раздался взрыв, следом внутри заполыхало огнем — по-видимому, ядро угодило в пороховой погреб. С фрегатом вышло сложнее — серьезно повредить его не смогли, да и не подходили к нему близко, чтобы не угодить под огонь многочисленных пушек. Поэтому, покрутившись немного вокруг опасной цели, оставили ее подобру-поздорову. Но все же еще в самом начале зацепили одну из трех мачт, изрешетили часть парусов, да и изрядно проредили экипаж корабля. Так что теперь ему явно будет не до погони, поэтому уже спокойно, без спешки, команда на бриге направилась в сторону пролива, довольная случившимся боем. Уничтожить корвет много стоит, причем у столь сильного противника — за такой подвиг должна быть достойная награда!

В Санкт-Петербург прибыли в начале декабря, успели как раз перед ледоставом в Финском заливе и устье Невы. Встали на пристани у Васильевского острова и, пока команда перетаскивала грузы из трюма в пакгаузы и готовила бриг перед сдачей в док на ремонт, начальство в лице капитана и первого штурмана, а также ученые мужи экспедиции отправились в Адмиралтейство. За ними два матроса несли увесистый сундук под замком с добытыми ценностями и образцами, в таком представительном составе объявились в Адмиралтейств-коллегии — руководстве российского флота. Принял их вице-президент граф Чернышев, по сути исполнявший функции главного распорядителя (официально первым лицом числился Великий князь, наследник престола Павел Петрович), он вызвал еще членов коллегии, под чье ведомство подпадала экспедиция.

Эти важные мужи выслушивали отчеты Малагина и Лексея, ученых, рассматривали добытые образцы, своими руками перебрали крупные самородки, но почему-то особой радости не высказывали — наверное, видели новую обузу в этой далекой Америке, не очень-то им нужной. На предложение капитана о скорейшем освоении богатого края, а для морского ведомства — создании новой флотилии на той стороне, — один из этих чинов высказался:

— Торопиться не следует. Надо хорошо обдумать, взвесить, а потом будем решать. Иначе можно дров наломать, вместо прибыли окажемся в убытке.

Вмешался Чернышев, поправил своего подчиненного:

— Николай Семенович, о том не нам судить. Если повелит государыня, значит, нам исполнять.

Затем обратился к Малагину: — Вы же, Федор Степанович, напишите доклад об экспедиции со всеми справками — передам Ее Величеству. И будьте готовы лично доложить, вам понятно?

— Понятно, Ваше Сиятельство, — подтвердил капитан, а потом продолжил: —

— Есть у меня еще одно дело, Ваше Сиятельство. Вот сей юноша желает служить во флоте. Окончил шляхетский корпус с отличием, сейчас он числится прапорщиком кавалергардского полка. В экспедиции проявил волю к морской науке, я его зачислил матросом. В Охотске экстерном прошел курс штурмана-навигатора, после исполнял у меня на корабле два года обязанности — сначала вторым штурманом, а в эту навигацию — уже первым. Весь путь от Петропавловска до сего места проложил он и в том, что дошли благополучно — немало его заслуги. Ходатайствую о зачислении его во флот в чине мичмана — считаю достойным того.

— Коль желает служить во флоте — пусть служит, — благодушно ответил глава морского ведомства и продолжил: — Пиши рапорт на его представление, отдам приказ. И в выслугу лет запишем эти два года, что он у тебя штурманом.

Пришлось Малагину добавить ложку дегтя: — Должен сообщить, Ваше Сиятельство, что сей Бобринский идет по суду и обвиняется в неумышленном убийстве купца. Тот избивал местного охотника, а мой человек заступился, ударил того.

— Видите, какой удалец — капитан показал пальцем на Лексея, — почти, как я, тому купцу хватило. Дело его передали в полк, но коль он будет служить у нас, нам и решать, как быть с ним. Я же прошу назначить ему арест на три месяца и выплату штрафа — считаю, провинность его не столь тяжка и такое наказание будет достаточным. Кстати, чуть не упустил, это ведь по задумке и прямом участии сего молодца мы побили английский корвет! Полагаю, подобная виктория заслуживает прощения героя или малого взыскания…

Через неделю после возвращения экспедиции ее главу с Лексеем и учеными вызвали в Зимний дворец. Все эти дни новоиспеченный мичман — его уже на следующий день после представления в Адмиралтействе ознакомили с приказом о зачислении во флот и присвоении морского чина, — отбывал вынесенное тогда же наказание в виде ареста, только не во флотской гауптвахте для офицеров, а дома, вернее, в снятом им номере казенной гостиницы (оплата шла из ведомственной казны, не из средств постояльца). Адмиралтейское начальство не стало уж совсем явно спускать с рук учиненное им преступление, вынесло сравнительно мягкий приговор — два месяца домашнего ареста и тысячу рублей штрафа. Так что сидел безвылазно, маясь от безделья, даже стал читать от скуки книгу Вольтера на французском языке, завалявшуюся в номере. Вызов во дворец воспринял как избавление от тоскливого пребывания в четырех стенах — они давили его морально, душа просилась на свободу хотя бы на час!

Предстал перед глазами императрицы с другими главными участниками экспедиции в только что сшитом морском мундире белоснежного цвета, явно отличавшимся от красного кавалергардского, в котором прежде являлся во дворец. Государыня лишь окинула оценивающим взором статную фигуру своего младшего сына — уж никакого сравнения со старшим наследником, довольно квелым и невзрачным, да и лицом некрасивым! После поздравления с завершением экспедиции велела Малагину рассказать о самом примечательном, что ему довелось увидеть на новой земле. Рассказ его затянулся на полчаса — отвечал подробно на все вопросы, возникшие у государыни. Иногда вступали со своими уточнениями ученые мужи, Лексей же практически в разговор не вмешивался, да и, собственно, к нему не обращались — и без того у них все ранее было оговорено и выводы сделаны. В завершении встречи императрица особо отметила вклад каждого, заверила в достойной награде и отпустила всех, кроме Лексея.

Мать начала разговор кратко:

— Я довольна тобой, Лексей. Чем собираешься дальше заняться?

Чуть помолчав, добавила: — Знаю, что ты пожелал перейти во флот. Где ты хочешь служить!

Ответил неспешно и твердо, как о давно продуманном:

— Да, во флоте, маменька (называл ее как когда-то в детстве, а не по-французски, как она обиняком называла себя). Хочу же служить на востоке — по-возможности, в Америке. Там много еще надо осваивать, да и укреплять наши владения, особенно на юге, против испанцев, да англичане туда наведываются — похоже, приглядываются. Земля здесь очень богатая и нельзя отдавать ее неприятелю. Нужно ставить форты, остроги, заселять нашими людьми, растить хлеб и, конечно, добывать то, из-за чего мы туда пошли. О том сегодня было сказано — в той стороне нужен свой флот, вот туда и хочу.

Государыня слушала сына внимательно, не перебивая. Когда же он закончил, еще минуту молчала, потом высказалась:

— Ты нужен мне здесь, Лексей. Там, на востоке, еще может подождать, да и пока без тебя обойдутся. А вот тут, рядом, дела складываются тревожные. На Балтике шведы бесчинствуют, англичане и голландцы на их стороне, в Пруссии тоже замышляют против нас. На юге османы зашевелились, хотят порушить мир — намереваются Крым подмять под себя, — о том не раз приходили донесения.

Лексей понимал беспокойство государыни, но все же не считал правильным откладывать освоение Америки на потом. О том постарался доходчиво объяснить:

— Хорошо, маменька, останусь здесь. Прошу только выслушать меня со всем вниманием — дело, о котором скажу, важное, думаю, не менее, чем будущие баталии. Нельзя оставлять на полпути с Америкой, пусть не сразу, но уже скоро она даст нам ту силу, что поможет против врагов. Если у государства нашего нет сейчас возможности вкладывать туда большие средства, то можно призвать народ, тех же купцов и старателей, которые на паях или трудом своим возьмутся за новое дело. Предлагаю открыть новую компанию — назовем ее, к примеру, Русско-Американской, — которая поведет все дела — от обороны наших земель до набора людей и добычи золота, — как с участием казны, так и вкладов желающих попытать удачу.

Собственно, идея с компанией была не новая, подобное давно существовало в Англии, Голландии, Дании и Франции, в которых торговые конгломераты становились государством в государстве, со своими порядками, армией и флотом. Отличие же в том, что главным пайщиком становилась империя, а частные предприятия и вкладчики имели лишь долю в будущей прибыли и напрямую не влияли на проводимые руководством компании проекты. Таким образом, больше внимания уделялось долговременным планам для государственных нужд без скорой отдачи, а также строительству жилья, дорог, школ и лечебниц — тому, что в будущем называли социальной инфраструктурой. У существовавших же прототипов главной целью являлась выгода, остальным же пренебрегали, особенно по отношению к туземцам — обращались с ними как с рабами, жизнь которых сама по себе не стоила и пенса.

Предложение и доводы сына, по-видимому, не очень впечатлили императрицу — отговорилась, что надо обдумать и обсудить со сведущими мужами. Но после подсластила приятной новостью — за ценный (в буквальном смысле!) вклад на пользу государства Лексею присваивался титул барона с пожалованием поместья в Тверской губернии. — Могла бы и графа дать за целую Америку, — усмехнулся про себя теперь уже титулованный дворянин, получая грамоту из рук матери, вслух же выразил радость и довольство за оказанную честь: — Премного благодарен, Ваше Величество! Не посрамлю Вашего доверия, ради славы Отчизны готов отдать свою жизнь!

Изменение сословного статуса не повлияло на режим заточения, так и продолжал отбывать наказание в номере гостиницы. Но однажды на втором месяце молодого мичмана вызвали в Адмиралтейство, где в кабинете Чернышева встретил капитана-командора, правда, теперь уже контр-адмирала. Малагин в какой-то мере расчувствовался, даже обнял Лексея, хотя прежде подобных нежностей не проявлял — наверное, соскучился по своему штурману. Он же объяснил причину вызова — направляется с важным чином из иностранной коллегии в секретную поездку в Датское королевство. Сначала в Ригу по санному тракту, там пересядут на небольшой двухмачтовый шлюп. Задача Лексея — провести корабль тайно до Копенгагена, избежать встречи с любым судном, военным или торговым — не имеет значения. Дело спешное, промедления не терпит — надо выезжать уже завтра. Глава ведомства от себя добавил: — О поездке никому не сообщать, и вообще — держите язык за зубами, даже после возвращения. Вам понятно, мичман?

Попутчик Лексею попался неразговорчивый, при первой встрече лишь назвал себя: — Коваль Михаил Иванович, — а после молчал — ни тебе здравствуй ни мне до свидания! Наверное, именно такие нужны для тайных миссий — слова из них не вытянешь, — так и ехали в зимней кибитке, забившись по углам. Мчались скорым ходом — кучер не жалел лошадей, постоянно подгонял их кнутом. На каждой ямской станции меняли тройку, после небольшого отдыха продолжали путь, не оставаясь на ночлег. Лексей, сам привычный к морозу, поражался стойкости чиновника — тот дремал как ни в чем ни бывало! Лишь раз пришлось пережидать буран на постоялом дворе, потом же наверстывали упущенное время, молодой моряк подменял кучера на передке, чтобы тот мог поспать. Меньше, чем через неделю, въезжали в Рижский порт, там у причала их уже ожидал корабль. Странно было видеть в зимнюю стужу парящую воду на море — она не замерзала! — в отличие от того же Финского залива, давно уже покрытого льдом.

Поездка зимой в кибитке

Как еще недавно с бригом, Лексей вел шлюп осторожно, несмотря на явное нетерпение важного пассажира — что за шлея попала под хвост этим тайным политиканам! Однажды поддался и едва не погорел — вовремя не заметил чей-то дозорный бот, — от начавшегося преследования помог уйти густой туман, частый на море в зимнее время. В этом сравнительно недолгом плавании — меньше месяца, — молодому мичману пришлось исполнять как свои прямые обязанности первого штурмана, так и старшего помощника капитана. Все из-за той же секретности экипаж взяли по самому минимуму, так что не только прокладывал курс, но и стоял на мостике, командуя матросами. В первый раз на такой вахте отчасти тушевался — прежде ведь не доводилось распоряжаться боевым кораблем, — но справился, да и капитан, находившийся рядом для подстраховки, не высказал недовольства. В конечный пункт маршрута подошли в позднюю ночь, таясь от всех, пробрались на задворки порта и причалили здесь.

Пробыли в датской столице неделю, почти никого с борта не отпускали, только иногда таинственный пассажир уходил куда-то под охраной матросов. Лексею, как и всему экипажу, наскучило сидеть безвылазно, да и мало что видел, кроме самого порта. Но однажды ему довелось сопровождать посланца, правда, в карете с зашторенными окнами, так что много по пути не разглядел. Привезли их к дворцу, нетрудно было догадаться по его размерам — королевскому, — там их встретили у входа, дипломата куда-то повели, а мичмана слуга отвел в какое-то помещение и попросил ждать здесь и никуда не отлучаться. Прошел не один час, уже приспичило по нужде, но офицер стойко терпел — сказано не уходить, хоть лопни, но исполняй! Правда, в конце концов все же пошел на небольшое нарушение — справил в стоящую в углу кадку с каким-то невиданным растением, видно, заморским, надеясь, что никто не заметит эту диверсию.

Уже настало время обеда, когда в комнату вошел долгожданный посланец, но не один, а с молодым, лет двадцати, мужчиной в необычном мундире — вместо привычного камзола некое подобие сюртука со стоячим воротником и какими-то регалиями на груди. Коваль представил ему мичмана, после с заметным беспокойством высказал: — Господин барон, Его высочество принц Фредерик желает побеседовать с русским моряком. Будьте, пожалуйста, обходительны и осмотрительны в разговоре — слишком много зависит от благоволия принца-регента, исполняющего обязанности монарха.

Датский язык молодой мичман не знал, разговаривал с принцем на немецком — уж с ним сложностей у него не было, когда-то, еще до корпуса, прожил в Лейпциге пять лет. В самой же Дании германский второй после родного, да и самих немцев тут предостаточно. Вел беседу фактический хозяин дворца и страны — отец принца, король Кристиан VII, прозванный Безумным, не мог править страной из-за душевной болезни, — Лексей же отвечал на вопросы кратко, только по существу:

— Барон, как долго вы плаваете и где вам довелось?

— Четвертый год, Ваше Высочество, в северных морях и на Тихом океане.

— Это вы, барон, провели ваш корабль сюда?

— Так точно, Ваше высочество.

— Как же удалось вам пройти скрытно, даже наши дозоры не заметили!

— Я издали чувствую преграды — льдины или корабли, — потому обхожу их стороной.

— Откуда же у вас такое свойство, барон?

— Наверняка не могу сказать, Ваше Высочество. Оно появилось само, когда мы шли по северному пути среди дрейфующих льдин.

Закончив с расспросами, Фредерик замолчал, на его бледном — нордическом! — лице были заметны отголоски непростых дум. После, придя к какому-то решению, высказал его:

— Барон, вы можете помочь нам. Новый король Пруссии Фридрих Вильгельм II замышляет отбить наши южные земли Шлезвиг-Гольштейн. Ему мало того, что отдали его отцу графства Ольденбург и Дельменхорст — кстати, по воле вашей Императрицы, — теперь сам захотел откусить еще кусок. Мы можем помешать ему, если устроим в названных графствах волнения — там есть преданные нам люди, готовые поднять мятеж за воссоединение с Данией. Но надо им доставить золото — с ним будет гораздо проще поднять народ на справедливое дело и избавить его от прусской тирании. Переправлять через кордоны слишком опасно — большой риск в том, что могут перехватить. По морю надежнее, только надо обойти дозоры у побережья. Вот с этим планом хочу обратиться к вам — согласны ли вы помочь? Разумеется, не бескорыстно, да и укрепит ваша помощь союз между нашими государствами.

Спорные земли датского королевства

По сути, принц втягивал Россию в разборки между Данией и Пруссией. Если вдруг обнаружится вмешательство русских (а такое возможно с большой вероятностью), то оно несомненно ухудшит и без того сложные отношения с Берлином. Но и отказываться тоже опасно — Дания может нарушить заключенный ранее с Россией союз и принять сторону Швеции, — не зря иностранная коллегия засуетилась, наверное, прознала о возможном сговоре правителей этих государств. Лексей понимал непростой расклад в ситуации, в которую невольно оказался втянут, а решать — как ему поступить, — надо было сейчас, да и не от кого ждать совета. Тот же Коваль будто отстранился, не пытался вмешаться или хоть как-то дать понять — стоял рядом, как истукан, даже глазами не повел и не моргнул. — Эх, где наша не пропадала — мысленно выдохнул молодой моряк, после, уже вслух, высказал: — Я согласен, Ваше Высочество.

Потом оговаривали предварительные условия для проработки подробного плана — примерные сроки, маршрут, привлекаемые средства, необходимые меры секретности. Принц не скрывал довольства состоявшимся разговором, даже пригласил посланца и мичмана на обед. Уже собрались выходить, как вдруг регент остановился, втянул воздух, как будто принюхивался и стал водить глазами по комнате. Увидел мокрое пятно в кадке, перевел взгляд на Лексея и усмехнулся, но что-нибудь высказывать не стал. Тот же принял невозмутимый вид, сделал — как говорят в русском народе, — морду кирпичом: — мол, я тут ни причем, ходят тут ваши и ссут где хотят! Сам же внутри чертыхался — попал в конфуз, как кур во щи, да и не повезло с этим принцем — уж больно чувствительный у него нос!

В последующие несколько дней Лексея дважды вызывали в Амалиенборг — королевский дворец, — принц принимал в том же запомнившемся помещении, оказавшимся его личным кабинетом для приватных разговоров. Кроме него, там еще находились какие-то чины, с которыми обсуждали все детали будущей операции. Ради сохранения секретности решили использовать русский корабль — сам принц сомневался в благонадежности экипажей своих судов. С большой вероятностью в них мог оказаться кто-то, сочувствующий немцам — слишком много таких не только в гражданском обществе, но и среди военных. Отработали по карте весь маршрут до места передачи груза — через проливы в Северное море, после на юг к заливу у городка Бурхафе. Там и следовало ожидать эмиссаров от повстанцев, при неблагоприятном исходе — если их не будет в течении оговоренного срока, — возвращаться обратно, рисковать столь большой суммой нельзя. Для сопровождения груза и передачи нужным людям отправится доверенный человек и никто, кроме капитана судна и Лексея, не должен знать о его секретной миссии.

В конце февраля 1787 года шлюп тайно вышел из порта Копенгагена и отправился на север через незамерзающие даже в самую стужу проливы, впрочем как и Северное море у побережья Дании из-за теплого течения Гольфстрим. Крались как тати — или ночью или в густом тумане, — днем же скрывались в шхерах, нередко попадавшихся в скалистых берегах. Лишь через неделю выбрались в открытое море, там уже шли без остановки, обходя встречные, а иногда и попутные суда, чьи бы они ни были, да и держались поодаль берега. Зашли в нужный залив без особых проблем, хотя Лексея обеспокоило количество находившихся здесь судов — почти десяток на сравнительно небольшой акватории. Спрятались в небольшом гроте на пустынном островке, стали ждать условного знака с берега. На третью, крайнюю, ночь наконец-то увидели мигающий свет фонаря, капитан собрался дать команду идти к нему, но мичман остановил — в последний момент почувствовал идущую оттуда опасность.

Прошел час, эмиссар принца уже стал возмущаться — там люди ждут, а мы тут стоим! Еще дважды с берега повторяли условный знак, а Лексей продолжал сторожиться — тревога никуда не уходила. И вот сразу после третьего сигнала с той стороны раздались крики и выстрелы, хорошо слышные на воде. Всем стало понятно — посланец повстанцев попал в засаду, хорошо, что сами туда не угодили! Капитан не стал медлить — скоро, едва рассветет, сюда заявятся те, кто должен перехватить груз, — отдал команду уходить обратно. Пробирались, можно сказать, на цыпочках мимо стоявших поперек залива кораблей, шли на веслах, с опущенными парусами, лишь когда выбрались на открытое пространство, все — от капитана до матроса, — вздохнули свободно, пронесло!

Сомнений не оставалось — без предательства не обошлось, хотя готовили операцию в строжайшей тайне. Кто-то или в окружении принца или среди местных заговорщиков прознал о ней и сообщил врагу, а тот попытался захватить золото и едва не добился успеха. Кто в том виноват — пусть болит голова датских чинов, сам же Лексей отчасти был доволен — авантюра провалилась не по их вине, так что русские тут ни причем, свои обязательства выполнили в полной мере. Вернулись тем же порядком — секретность никто не отменял, — доставили в столицу датского эмиссара с его ценным грузом в целостности и сохранности, сопроводили в королевский дворец. Принц к тому времени уже знал о провале операции, только не ведал, что с грузом — спасли его или нет. Так что возвращение немалого состояния стало для него хоть каким-то утешением после краха давно лелеемого им плана с захватом прежних земель. От щедрот своих выдал русскому экипажу за труды и риск пятьсот ригсдалеров — в рублях примерно столько же, — на всех, а не каждому!

В Санкт-Петербург вернулись в начале мая, к этому времени Финский залив уже освободился ото льда, но по Неве еще встречались небольшие льдины из Ладоги. Судну они не представляли опасность, так что поднялись до самой пристани и поставили у причала, завершив почти четырехмесячный поход. Капитан со штурманом вскоре убыли в Адмиралтейство, отчитались самому Чернышеву о случившемся в несколько затянувшемся плавании. Тот по ходу доклада что-то уточнял, а когда пошла речь о незапланированном участии в чужом заговоре — выматерился или, как в недалеком будущем императрица скажет адмиралу Чичагову за подобное выражение, — заговорил “морским” языком:

— Этим еб… датчанам лишь бы на чужом горбу проехаться. Пид…сы, ишь что удумали — нас подставить! Хре.. им, пусть выкусят — вице-президент показал неприличную фигуру из трех пальцев, после продолжил: — но вы молодцы, поступили верно и осмотрительно. А этот муд..к, сколько золота вам дал — пятьсот гребаных далеров? Это на каждого выходит четвертак — да за такие деньги я посс… за него не стал бы!

На последние слова генерал-фельдмаршала Лексей усмехнулся про себя — как раз сие дело он сотворил, пусть и непреднамеренно. Главное же для него — все обошлось ладом, начальство не попеняло за вынужденное самоуправство, даже похвалило. О прерванном взыскании Чернышев не поминал, напротив, наградил двухмесячным отпуском и достаточным для разумного провождения денежным пособием. Впрочем, не только его, а всего экипажа шлюпа, к которому теперь мичман приписан постоянно — но не столько штурманом (как само собой разумеющимся — кто же еще будет вести корабль!), а помощником капитана. И еще добавил на прощание: — После отпуска вас ждет новое задание, так что гуляйте, но о деле знайте!

Где и как провести нежданный отпуск — Лексей голову не ломал. Оставаться в столице и пуститься в разгул желания не имел, решил проехаться по своим угодьям — в поместье, дарованное с титулом, а также в село Бобрики, откуда и повелась его фамилия. Долго сборы не затянулись, через неделю на нанятых дрожках отправился в путь. Покупать коня и ехать верхом, как обычно путешествовали молодые дворяне, не имело смысла — все равно скоро в море, зачем лишние траты — а так отдал пять рублей и никаких забот о коне и его пропитании! Дрожки были с рессорами, потому особо не трясло на ухабах недавно просохших дорог. Ехали неспешно, вместе с торговым обозом — так все же спокойнее, лихие люди на дороге не перевелись. Дней через десять добрались до Твери, а от города всего через десяток верст находилось его поместье Василево неподалеку от речки Тверца — левого притока матушки-Волги.

Поездка на дрожках

В Тверь не въезжали, свернули с тракта налево и по проселочной дороге добрались до неширокого — чтобы только разъехаться встречным повозкам, — деревянного мостика через Тверцу и уже по той стороне реки вскоре подъезжали к усадьбе. Лексей с понятным любопытством разглядывал окрестности — он уже на своей земле, — густой лес вдоль берега и рощи поодаль, пустые, пока еще не распаханные поля, небольшая деревня вдоль дороги из двух десятков изб. Из поместной грамоты знал, что на его владениях две деревни и село при усадьбе, в которых проживают чуть больше трехсот душ, а общая площадь всех угодий составляет около пятисот десятин. По местным меркам поместье среднее, есть намного крупнее, как у князей Куракиных — более тысячи крепостных и две тысячи десятин, но много — где-то каждое пятое, — с одной деревенькой в двадцать — тридцать душ, часть дворян вообще без поместья.

Лексей прежде всерьез не задумывался о своем статусе владельца земель и крепостных крестьян — как-то проходило мимо сознания, да и заботы у него были совершенно иные. Теперь же, видя воочию, не знал, как же относиться к такому достоянию, особенно к людям, ставшим, по сути, его рабами. У них нет никаких прав, даже на жизнь — хозяин мог запороть до смерти и не нести никакую ответственность. Та же известная всем Салтычиха попала под гнет закона не из-за того, что погубила более сотни крепостных, а за покушение на жизнь дворянина. После каких-то сомнений и раздумий новоявленный помещик решил для себя — он будет добрым хозяином, но давать свободу и землю своим людям не станет, слишком неуместным и неразумным покажется всем такой поступок. Правда, вставал вопрос — как же он, находясь на службе, сможет хоть как-то повлиять на здешние дела. Так и не найдя ответа, махнул рукой — жизнь покажет, что сейчас ломать голову!

От дороги к усадьбе вела узкая дорожка, когда-то выложенная камнем. Сейчас же от него остались разрозненные куски — видно, давно не ремонтировали. Да и сами строения казались запущенными — дранка на стенах местами ободралась, черепица на крыше кое-где отлетела, окна не крашены, хорошо еще стекла на месте. Барский дом выглядел довольно заурядно — одноэтажный бревенчатый, над средней частью небольшой мезонин. Каких-либо украшений, обычных в других усадьбах — колонн на входе, барельефов, лепнины, уж не говоря о статуях или портиках, — не было и следа, похоже, прежний хозяин или не следовал общей моде или, что вероятнее, не мог позволить себе роскошества. Невольно возникал вопрос — не в убыток ли себе принял этот дар? Хотя, собственно, выбора ему не дали — вручили с баронским титулом, — но уж маменька могла порадеть за родного сына!

Дворянская усадьба

На лужайке перед входом когда-то был цветник, осталась от него дикая поросль. Парк за домом также представлял запущенность — деревья переплелись ветками, кустарники давно не стрижены, разрослись неприглядно. Лексей невольно вздохнул — это же сколько трудов, а главное, денег надо вложить в усадьбу, чтобы привести ее в приличный вид! Когда дрожки уже подъехали к парадному крыльцу, из дверей появилась немолодая пара — мужчина в потертом кафтане, знавшем лучшие времена, и женщина ему под стать — в старом, но ухоженном платье. Они поспешили к сходящему с дрожек офицеру, низко склонили голову перед ним, потом мужчина представил себя и напарницу:

— Ваше благородие, я дворецкий, зовут Никифором. А это моя супруга Матрена, она ключница, так же кухарка. Из прислуги мы только двое, остальных продали, когда имение отписали у барина за долги. Стараемся по мере своих сил сохранить как прежде, но из казны дают слишком мало — сами видите, как вокруг все ветшает.

Мичман сказал о себе: — Я новый хозяин поместья, барон Бобринский. Можешь называть меня Лексеем Григорьевичем, — после задал беспокоящий его вопрос: — Скажи-ка, Никифор, прямо, без лукавства — откуда долги? Неужели нет дохода от сих владений?

Старый слуга замялся, не решаясь сразу ответить, но под строгим взглядом барона все же вымолвил:

— Не следует слуге говорить хулу о прежнем барине, но возьму грех на душу — мот он и картежник. За десять лет прокутил и проиграл все до последней рубахи, заложил имение под проценты и не смог вернуть долг. Казна выкупила, а самого отправили в Сибирь. Хозяйство запущено, в деревнях разруха, а ведь раньше, при отце молодого барина, жили припеваючи, возили хлеб и овощи на ярмарку.

— Понятно, Никифор, — задумался новый хозяин, после высказал: — Пусть жена твоя поможет моему кучеру оправиться, после покормит, а мы с тобой обойдем усадьбу — посмотрим, что надо с ним предпринять. А потом, после обеда, объездим деревни, поговорим с людьми.

Весь свой отпуск Лексей провел в поместье — не хватило времени хотя бы на день съездить в Бобрики. Вызванные мастера из Твери приводили в порядок усадьбу, перестроил с ними фасад по своему вкусу, нанял садовника восстанавливать цветник и ухаживать за парком, посадил плодовые саженцы в будущем саду. Со старостами деревень и села определил нужные средства и материалы для вспашки и сева — от плуга до семян, — а также племенных коров и бычков для восстановления стада и еще много другого, что потеряли из-за мотовства предыдущего хозяина. Все нужное закупали на ярмарках в Твери и Торжке — Лексей сам ездил туда, — истратил все имевшиеся у него деньги, взял еще ссуду в заемном банке. Всего ушло около десяти тысяч рублей, но посчитал нужным пойти на эти траты — они должны были окупиться за два-три года. Перед отъездом оставил необходимый запас на возможные расходы и обязал старост по осени подготовить отчет — зимой, после окончания навигации, обязательно наведается и проверит.

Иногда, в нечасто выпадающий досуг, Лексей поражался себе — вел как заправский помещик! Вникал в проблемы и заботы своих владений, заглядывал во все уголки не только усадьбы, но и дальних угодий, своими ногами исходил поля и леса. Причем исполнял хозяйственные нужды с охотой, даже почувствовал вкус. Возможно, в том проявилась забота о людях, зависимых от него, или сказалась увлекающаяся натура — примерно также он загорелся морем. Как бы ни было, бросать все начатое уже не мог, дал себе зарок проследить и, может быть, развить, если выдастся время, да и нужные средства. Уже продумывал планы землеустройства по-новому, с тем же многопольем, поливными каналами, внесением удобрений, высаживанием новых культур — картофеля, помидора, кукурузы. Только понимал — сейчас реально не до того, служба важнее подобных проектов, они оставались мечтами в неопределенном будущем.

Как ни был занят молодой человек делами поместья, но случился у него роман с юной девицей — дочерью директора народного училища Сумарокова. Сам он был из незнатных дворян, даже не имел поместья, лишь небольшой дом в тихом районе Твери. Так что никакой корысти в ухаживании молодого офицера за, по сути, бесприданницей не имелось, только сердечная склонность. Встреча произошла случайно — Лексей приехал в город по своим нуждам и на одной из улиц увидел девушку, идущую навстречу по деревянному тротуару. Особо к ней не приглядывался — мало ли кто гуляет по городу, — лишь скользнула мысль: — приятная на вид, с такой не зазорно на люди выйти. Неожиданно она отступилась, едва не упала, а потом потянулась к лодыжке — похоже, подвернула ногу. Конечно, офицер не мог оставить без помощи девицу, велел кучеру остановиться, соскочил с дрожек и подал руку стоявшей на одной ноге страдалице.

— Милая барышня, давайте я вам помогу. Разрешите представиться — мичман Бобринский, можно просто Лексей. Если не против, то отвезем вас домой — только скажите, куда, — галантно обратился молодой человек, после поправился: — Хотя нет, лучше к доктору, пока нога не распухла. Вы знаете кого-нибудь из них? Сам я недавно здесь, собственно, ни с кем не знаком.

Девушка засмущалась, даже потупила взгляд, потом все же ответила:

— Благодарю вас, Лексей. Меня зовут Машей, Сумарокова. А доктор рядом, на соседней улице, мы тоже там живем. Ехать вот туда, сразу за углом поворот.

Сделала шаг за поддерживающим ее офицером, после охнула от боли и встала, сказала, чуть не плача: — Лексей, я не могу идти.

Кавалер все понял, проговорив: — Разрешите, — поднял девушку на руки и понес к дрожкам. Та вся покраснела, но не стала вырываться, лишь оглянулась по сторонам — не видит ли кто ее нескромность. Лексей даже не чувствовал веса хрупкой барышни, понес легко как перышко, а та обхватила его шею, невольно прижимаясь к нему. Парня будто обожгло изнутри, нежное девичье тело пробудило мужское естество — минуло уж два года, как не имел женщину. С трудом подавил желание прижать Машу покрепче, бережно донес до повозки и усадил на сиденье, после сам уселся рядом. Через некоторое время опять же на руках внес девушку в дом доктора, дождался, пока ей обработали и перевязали пострадавшую ногу, отвез к ее дому. Надо было видеть лицо матери девицы, когда она открыла на стук дверь — ее родная дочь на руках какого-то офицера и обнимает его!

Конечно, все случившееся вскоре выяснилось, но Ирина Петровна никак не могла отойти от перенесенного потрясения — смотрела на дочь и гостя с изумлением, как будто они на ее глазах занимались любовью. Лексею ее мысли и эмоции были понятны — для провинциальной дамы в тихом городе, пусть и губернском, такое проявление физической близости стало шоком, а единственно возможным выходом для него — немедленно жениться на обесчещенной дочери! Тем более, что этот факт стал достоянием соседей, видевших процесс внесения ее Машеньки в дом каким-то мужчиной! Вслух, разумеется, не сказала, но в ее глазах читалось без труда, так же, как и вопрос — что он собирается предпринять? Лексей же вежливо попрощался, отказавшись попить с ними редкого чая — сослался на неотложные дела, — но пообещал навестить в ближайшие дни.

Лексей прекрасно понимал — чем для него обернется продолжение общения с этой семьей. Матримониальный интерес мадам Сумароковой не представлял никакого секрета, да и девушка явно имела виды на него — иначе вряд ли позволила взять ее на руки, да и сама обнимала. Ее происхождение нельзя было считаться завидным, могла в лучшем случае, выйти замуж за какого-нибудь чиновника или купца, то есть потерять дворянские привилегии, или остаться в старых девах, как старшая сестра Надежда — ее Лексей видел мельком, когда заносил в гостиную Машу. Сам молодой человек особой приязни, тем более любовного влечения к девушке не испытывал — лишь симпатию, — но все же призадумался. Ему уже двадцать пять, пора обзаводиться семьей, а с такой службой, как у него, не просто найти достойную жену, которая верно бы ждала его возвращения из моря. Тут уже не до пылких чувств, вариант со скромной девушкой выглядел далеко не худшим.

Приехал к Сумароковым через два дня, вся их семья была в сборе — глава Михаил Сергеевич с супругой, три дочери, младший сын лет двенадцати, еще один, постарше, учился в закрытом кадетском корпусе, как когда-то Лексей. Из дочерей Маша средняя, старшей уже двадцать три, самой младшей — Татьяне, — восемнадцать. Все они на выданье, но, видимо, женское счастье из-за известных обстоятельств обходило их стороной. Понятно было общее внимание к желанному гостю — может быть, хоть одной дочери повезет. Лексей явился не с пустыми руками — взял каждому подарок, даже младшему сыну. Маше же еще принес легкую трость из орешника, чем доставил не меньшую радость, как от подаренной книги. Она уже могла ходить, но нога продолжала беспокоить, так что нужная вещь растрогала девушку — улыбнулась счастливо, потянулась к нему, наверное, если бы родители не находились рядом, то обняла его.

Еще в первый визит молодой человек заметил довольно скромную обстановку — не бедную, но без роскошества, — от мебели до занавесок из недорогого материала. Стол же приготовили богатый — с деликатесами, редкими даже в более зажиточных семьях. Гость постарался уважить старание хозяев, нахваливал приготовленные блюда. Как-то признался, что из-за ремонта в усадьбе не может позволить себе такие вкусности, на что немедленно получил приглашение хозяйки приходить на обед без стеснения. Принял с благодарностью, но с условием, что продукты для него будет завозить сам или отправлять с кучером. Так что все остались довольны поводом видеться чаще, притом не оставаясь внакладе. С того вечера Лексей при каждой оказии заезжал к Сумароковым, стал своим, а с Машей сблизился настолько, что у них случилось все.

Как-то после совместного обеда предложил девушке прогуляться с ним по городу, она согласилась. Заехали в городской сад, прошлись по аллеям, посидели на лавочке, стали целоваться, у обоих закружило голову. Лексей уговорил подружку поехать с ним в усадьбу — там закончили внутреннюю отделку, вот и оценит женским взглядом, может быть, что-то нужно переделать. Маша долго не решалась — как же можно скромной девушке ехать в дом мужчины! — но все же нашел ключик к девичьему сердцу и она поддалась. А когда приехали и дошли до спальни, тут уж молодой человек применил все познания и умения в сладострастном обольщении. Вскоре лишенная воли жертва лежала раздетая в постели, лишь шептала как заклинание: — Лексей, пожалуйста, не надо, грешно до свадьбы...

По-видимому, девушка созналась матери о произошедшей близости с возлюбленным, та встретила на следующий вечер суровым взглядом, сухо ответила на приветствие. А муж ее, смущаясь, пригласил молодого офицера в свой кабинет для приватного разговора. Немного помявшись, все же высказался: — Лексей, что у вас Машей случилось, она вся не своя!

Молодой человек не стал скрывать, ответил прямо: — Михаил Сергеевич, мы с Машей любили друг друга, как мужчина женщину.

Отец девушки, наверное, растерялся от такого откровенного ответа, даже покраснел, как будто от стыда, через минуту выговорил: — И что ты, Лексей, хочешь, как поступишь с Машей?

— Я готов жениться, Михаил Сергеевич, но не сейчас, а зимой, когда дадут мне отпуск. Пока же можно провести помолвку, чтобы Маше было спокойней, да и вам, думаю.

От этих слов будущего зятя глава дома как-то размяк, уже подобревшим, без прошлого напряжения, тоном произнес:

— Это хорошо, Лексей, по-людски. Переговорю с женой, решим с помолвкой, после расскажу тебе, а Маше Ирина скажет.

С помолвкой не тянули — уже в ближайшее воскресенье созвали немногочисленную родню невесты, а также соседей — пусть знают, что Маша помолвлена с завидным женихом, теперь почти что мужняя жена. Накрыли столы во дворе — заходи любой, пей за здоровье молодых! И люди приходили — не только приглашенные, но и те, кого привело любопытство — кто же берет в жены барышню-бесприданницу? А родители невесты пыжились от тщеславия — их будущий зять настоящий морской офицер, да еще барон с большим поместьем! Сверстницы же невесты чуть не лопались от зависти — как же эта замухрышка окрутила богатого жениха, да еще такого видного, кровь с молоком! Каждая из них хотела оказаться на ее месте, а кто-то даже пыталась прижаться бочком к молодцу. Но бдительная девушка и ее сестрицы давали отпор бесстыдницам, в открытую оттирали их от своего любимца, чуть было не дошло до скандала среди благородных девиц.

После помолвки Лексей увез свою невесту в усадьбу, хотя ее мать попыталась возразить — мол, до свадьбы неприлично. Вступился отец — скоро жениху уезжать, пусть молодые побудут вместе. Так что жили в усадьбе открыто как муж и жена, ночами предаваясь любовным утехам. Молодая почувствовала вкус к подобным занятиям, не отставала от жениха, пока не выбивалась из сил. Днем же порхала по дому и двору, помогала с какими-то работами, не боясь испачкать руки, а Лексей все больше влюблялся в свою будущую жену и уже не мыслил кого-либо другую. Если приходилось уезжать куда-нибудь по делам, то рвался домой, считал каждый день до встречи со своей любимой, страстно жаждал ее жарких объятий. А когда пришло время возвращаться на службу, все чаще думал о том, чтобы забрать ее с собой. Останавливала мысль — его отправят на задание, а Маша будет одна, в чужом городе, — пусть лучше еще побудет здесь. Да и нет у него своего жилья в столице, не мыкаться же им в гостинице!

Перед отъездом предложил невесте остаться в усадьбе — пусть будет за хозяйку, приглядит за их добром. А чтобы не было тоскливо, может позвать своих сестер — вместе все же веселей. Так и решили, сказали родителям и сестрам, те не стали отказывать, только переехать согласилась старшая, Надежда — у младшей вроде появился воздыхатель-вдовец из малоземельных дворян, правда, постарше ее на пару десятков лет с тремя детьми в придачу, зато всегда рядом. Тогда же заверил бумаги в банке, чтобы могла получать деньги за него. В последние дни не расставались — Маша ходила за Лексеем как привязанная, ни на минуту не оставляла его. Ночи же напролет проводили в страстной усладе, не выпускали друг друга из объятий. Когда же выезжал на дрожках из усадьбы — долго стояла у ворот, пока он не скрылся за поворотом. Хорошо еще, что при нем не заплакала — понимала, как ему трудно оставлять ее. Только не сказала, что в ней растет плод их любви — сама почувствовала недавно. После долгих раздумий посчитала — так будет лучше, не стоит еще беспокоить любимого человека за их дитя.

В августе 1787 года Османская империя объявила войну России за отказ передать ей Крым. В это же время на Балтике экипаж шлюпа “Надежда” под командованием капитан-лейтенанта Сазонова проводил тайную операцию в негласном противостоянии со Швецией, второй, если не первой, соперницей Российской империи. Ему ставилась задача разведать планы противника напасть на русский флот, примерные силы и сроки, если все же нападение состоится. Как пожелание в морском ведомстве еще высказали — было бы неплохо захватить и доставить им какого-нибудь важного чина неприятеля, но без огласки — ведь пока между двумя странами вроде мир, хотя всем понятно, что на пороге война. С таким заданием экипаж месяц назад покинул родной берег, сейчас курсировал в поисках нужной добычи у шведских портов.

Уже дважды пытались перехватить курьерские корабли — в первый раз сорвалось, не успели догнать клипер, второй же оказался почтовым, к военному флоту не относящимся. Пришлось судно пустить на дно, а экипаж его оставить на одном из пустынных островов — выживут там или нет, то воля провидения, но нет на совести душегубства. Сегодня же им выпал третий шанс — со стороны морской базы неприятеля вышло какое-то судно. Лексей еще не научился распознавать за пределами прямой видимости тип корабля, но определить — большой или малый, — уже мог, посчитал возможную добычу посильной, о чем сообщил капитану. Шли поодаль от противника, не отставая от него, пока не стало темнеть. Хотя в это время ночи светлые, но все же не так, как днем, так что смогли приблизиться довольно близко. Вся надежда была на неожиданность атаки, чтобы застать неприятеля врасплох, потому ждали самую глухую пору в предрассветный час. И когда он наступил, стремительно пошли к цели на всех парусах с наветренной стороны.

На вражеском судне обнаружили атаку поздно, даже не успели поднять якорь. В первом же проходе пробили в нескольких местах борт, огонь по парусам тоже выдался удачным, даже удалось повредить одну из двух мачт. Еще полчаса добивали неприятеля с неудобных для него позиций, пока тот не поднял флаг о переговорах. Передали требование сдачи корабля с обязательством сохранения жизни экипажа, с чем противник вынужденно согласился и дал знак о том — приспустил все паруса и закрыл орудийные порты. На этот раз с трофеем повезло — среди захваченных моряков оказался посланец самого короля Густава III, — хотя самые важные документы он успел сжечь, но оставшиеся тоже имели цену, впрочем, как и сам курьер. Бумаги изъяли, а его самого посадили под замок в каюту шлюпа, экипаж же поместили в трюм, после затопили трофейное судно и отправились в родную сторону.

Посланец оказался знатным — одним из самых доверенных лиц при шведском короле бароном Густавом Армфельтом, направлявшимся с тайной дипломатической миссией в Пруссию. То выяснили на первом же допросе дознаватели Адмиралтейства, после с важным пленником занималась Тайная экспедиция при сенате, преемница известной Тайной канцелярии. Всех офицеров шлюпа указом императрицы наградили орденом Святого Георгия четвертой степени, капитан и старпом получили еще повышение в чинах — Сазонов стал капитаном (чин и должность теперь у него сравнялись), а Лексей лейтенантом. Адмиралтейство расщедрилось на денежное вознаграждение экипажу — бывшему мичману перепала сумма в тысячу рублей, которую он немедленно внес в банк на погашение долга по займу. Дало еще отпуск всему экипажу в две недели перед новым заданием — также тайным.

До окончания навигации дважды выходили в море. Из первого похода привезли также пленника, только чином пониже — подполковника, командовавшего шведской флотилией на одной из островных баз в Ботническом заливе. Буквально выкрали его среди ночи, совершив вылазку к штабу — Лексей сам пошел туда с двумя матросами покрепче, не избежав искушения от беспечности шведов, не выставивших никакой охраны на острове. Во второй раз ходили в Данию, доставили какой-то секретный груз в опечатанном ларце, о содержимом которого даже капитан не знал — мол, передайте тому, кому следует, а остальное не ваша забота. В конце декабря, когда лед закрыл выход в море, Лексею дали отпуск на целых три месяца — по семейным обстоятельствам. Не скрывал от начальства намерения жениться — подал рапорт о том, как требовалось офицеру по уложению, — а оно пошло ему навстречу, дало разрешение и время подольше потешиться с юной женой.

Накануне отъезда напросился на прием к матери — посчитал нужным известить ее о предстоящей женитьбе. Их отношения так и не переросли в близкие — государыня сохраняла дистанцию между ними, да и сам Лексей без особой нужды, как сейчас, к ней не обращался. Приняла его в тот же день, когда он объяснил причину визита — отнеслась благосклонно:

— Верю, Лексей, что в жены ты выбрал девицу достойную, да и пора тебе, надо уже о детях позаботиться. Благословляю на сие доброе дело, а в дар от себя передаю особняк на Мойке — будет где жить с молодой женой.

Мать не поскупилась — каменный дом в два этажа, немалый двор с хозяйственными строениями и садом заслуживали самых добрых слов. Хотя и скудна на материнские чувства, но дарами в обиде не оставляет — с такими мыслями обходил особняк в сопровождении привратника, приглядывающим за хозяйством. В доме никто не жил, прислуги также не имелось, впрочем, и какой-либо обстановки — лишь пустые стены. Кое-где уже стали отваливаться отделочные плиты, лепнина, пошли трещины на стенах, так что и здесь следовало вложиться в ремонт, правда, не столь значительный, как в усадьбе. Заниматься сейчас с ним времени не было — скоро выезжать с санным обозом, — но по возвращении следовало обязательно, жить в казенном заведении Лексею уже давно приелось. Да и везти сюда жену надо, пусть будет рядом, чем за пять сотен верст. А чтобы не скучала одна, без родных — заведут ребеночка, ему уже самому хотелось прижать к груди малыша.

Выехал из города с обозом за неделю до Рождества, так что встречал его с попутчиками в постоялом дворе. Почему-то пришла мысль — вот уже шестой год — с тех пор, как закончил корпус, — ни разу не удавалось встретить этот праздник дома. Он как вечный странник — все время в пути, но не жаловаться же на самого себя, по своей воле выбрал такую судьбу! Только скоро многое может измениться — у него будет семья, дом, — разве что служба остается беспокойной. Прошел праздник, приближался другой — Новый год, а дорога все не кончалась. Время шло также неспешно, как и санный обоз, но стоило приблизиться к дорогим ему местам, то как будто оно замерло, а потом побежало стремглав, сердце же забилось часто от охватившего волнения — пройдет час-другой и он обнимет любимую! Готов был соскочить с саней и побежать скорей, как ребенок, увидевший впереди манящую цель. Усмехался над собой, сдерживая нетерпение, но тем радостней казалась скорая встреча.

Зимой на побывку

Возчик, с которым ехал Лексей, согласился за два гривенника сделать крюк и довести до усадьбы. После проезда межы внимательным взглядом окидывал свои угодья, ища перемены, но не находил — казалось, все осталось таким же, как и в первый приезд. Лишь в деревне, через которую проезжали, заметил отличие — слышал мычание коров, ржание лошадей, да и дома выглядели веселей — со свежей побелкой, дранкой на крыше, занавески на окнах. Видел крестьян, работающих у себя во дворе, кто-то вез дрова из лесу — Лексей еще в прошлый раз разрешил через старосту рубить сухостой и старые деревья, взамен садить саженцы. Мирная картина деревенской жизни как-то успокаивала хозяйскую натуру молодого помещика — значит, как-то наладилось, люди не бедствуют. Конечно, реальную картину выяснит со старостой, да и во встрече с местным народом, но первое впечатление создалось благоприятное. Когда же въезжал в ворота усадьбы, все мысли земные унеслись прочь — увидел родную душу, она шла ему навстречу, а потом побежала с возгласом: — Лексей, я знала, что ты сейчас приедешь!

Нес ее на руках, как когда-то в первую встречу, так и зашел в дом, только вместо будущей тещи их встретила Надежда — подбежала и обняла его. Стояли вместе в передней, а Маша твердила: — Я говорила тебе, Надя, что Лексей приедет, а ты не верила!

Уже позже, когда Маша сняла просторную шубу, в которой выходила во двор, молодой человек заметил странное в ее фигуре, в первые секунды не понял, а потом догадался — подруга беременна! Спросил, хотя и так было ясно: — Маша, у нас будет ребенок? — на что получил такой же ответ: — Да, Лексей, я ношу твое дитя!

Конечно, о страстных объятиях теперь стоило забыть — обнимал любимую бережно, как хрупкую вазу, ласкал и целовал, а она таяла в сильных руках своего мужчины. Тем временем будущая свояченица позаботилась об ужине — незнакомая Лексею кухарка что-то спешно готовила на печи. Еще заметил по отношению прислуги — кроме старого дворецкого и его жены, а также нанятого им самим садовника, добавились еще конюх и две служанки, — к сестрам, что роль старшей этом доме исполняла Надежда, отличавшаяся более твердым характером. Даже Маша зачастую обращалась к ней, если что-то было нужно, а уже та отдавала распоряжения — наверное, так повелось между ними еще с детства. Не стал менять сложившийся порядок, оставил как есть, коль так удобнее всем.

После ужина — довольно вкусного, почти как у тещи, — Маша с Лексеем удалились в свою спальню, где также бережно и осторожно исполнили, можно сказать, супружеские обязанности — насколько позволял седьмой месяц беременности. Судя по сроку, зачали дитя в первой их близости — тогда Лексей в порыве безрассудной страсти даже не подумал предохраняться, — хотя потом принимал подобные меры. Оказывается напрасно — попал снайперски, с первого раза! Что уж жалеть, в какой-то мере Лексей даже радовался скорому появлению ребенка, только как быть с мужскими гормонами — ему было мало тех утех, что получил от беременной подруги, да и без какой-либо страсти — можно навредить ребенку! Наверное, Маша почувствовала неудовлетворенность своего жениха, хотя он старался не показывать ее — был ласков и нежен пуще прежнего, — призадумалась, затаилась как мышка в его объятиях.

То, что надумала, сказала на следующее утро после завтрака, обескуражив любимого мужчину — не ожидал подобного от скромницы-невесты!

— Лексей, пожалуйста, не сердись на меня, но я хочу только лучшего для тебя. Прошу за сестру, позволь ей прийти ночью к нам. Она согласна — ты ей нравишься, да и не было у нее никогда мужчины. А тебе нужна женщина — я же понимаю, что не могу дать того, что ты хочешь.

Лексей даже воскликнул от абсурдности такого предложения: — Маша, что ты говоришь! Я же люблю тебя и никакая другая женщина мне не нужна. А то, что с тобой нельзя — ничего страшного, потерплю.

Подруга же продолжала свое: — Лексей, мы будем вместе, никуда от тебя я не уйду. Только прошу — пожалей Надю, она ведь влюблена в тебя еще с первого дня, когда ты пришел в наш дом. Никогда раньше мне не говорила, пока я сама сегодня не сказала ей о нас. Позволь ей прийти, пожалуйста!

Молодому человеку стало понятно — откуда, вернее, от кого у любимой девушки появилась эта сумасбродная идея. Прежде не проявлял особый интерес к ее старшей сестре, принимал как будущую родственницу, не более. Тихая и молчаливая, она вела себя неприметно, стараясь не замечать сочувствующие взгляды родных. Казалось, уже свыклась с мыслью, что женское счастье обошло ее стороной — природной красотой не обладала, легкостью общения также, а о приданном, которым могла бы привлечь хоть кого-то из приличных кавалеров, в ее семье не помышляли. Единственно, что как-то отличало Надежду из сестер — рассудительность, говорила взвешенно и разумно, не совершала опрометчивых поступков. Тем более казалась невообразимой такая глупость — предложить себя в любовницы, причем будущему мужу своей сестры! Да и не замечал прежде от Надежды каких-либо романтических чувств — держалась с ним ровно, а доброе к нему отношение считал обычной приязнью к избраннику младшей сестренки.

Постарался как-то объяснить невесте, что не нужна ему Надя, а жалость к ее женской доле за счет них ни к чему хорошему не приведет:

— Маша, я знаю — ты хочешь помочь своей сестре, заодно и мне угодить. Но пойми — так нельзя поступать, ты рушишь наше будущее счастье и любовь между нами. Как же можно быть с другой, а потом прийти к тебе и ласкать как ни в чем ни бывало!

Услышал ответ: — Лексей, я готова пойти на то — пусть Наде достанется хоть чуточку бабьей радости и ради того поделюсь тобой.

А на его слова; — Даже отдать меня? — сказала убежденно: — Я знаю — Надя хорошая, никогда не предаст!

Ночью, когда Лексей уже лег в постель, вместо жены, вышедшей из спальни по какой-то нужде, к нему пришла ее сестра. Перешагнула через порог и затворила за собой дверь, после, чуть постояв у входа, подошла ближе. Смотрела на него неотрывно , в свете горящей свечи глаза ее казались бездонными, как в темном омуте. Видно было, как ее била дрожь, а на груди ночная рубашка трепетала волнами, как морская вода перед штормом. Тихо промолвила: — Лексей, прошу — возьми меня, никто мне не нужен, только ты, — затем, не дожидаясь ответа, с какой-то отчаянной решимостью сняла через голову сорочку и прижалась к его груди, обхватив крепко-крепко.

У Лексея не хватило духа прогнать, стоило же ей приступить к неумелым ласкам, как не выдержал и набросился, нисколько не жалея девственницу, а она терпела, только слезы лились по щекам. После, когда отпустил девушку из объятий и лег рядом в приятной неге, услышал тихое: — Я благодарю тебя, Лексей, — встала и ушла. Вскоре вернулась Маша, примостилась под бочком и сказала тоже: — Спасибо, Лексей, за Надю — она счастлива.

С той ночи две сестры менялись — сегодня одна, завтра — другая, — а Лексей принимал их уже без ропота или недовольства, даже почувствовал вкус к происшедшему разнообразию. Постепенно привык не видеть в их связи особо неприличного — в светском обществе столицы, где ему когда-то довелось обращаться, — подобное считалось милой шалостью, сходились даже с близкой родственницей, как его кровный отец со своей кузиной. Привели эти отношения к тому, что и должны были — Надя забеременела, причем даже обрадовалась случившемуся, не побоялась пересудов кумушек, да и родной матери. Никому не признавалась — от кого ее будущий ребенок, — на вопрос матери, догадывающейся об их близости: — Отец твоего дитя — Лексей? — лишь ответила: — Мама, извини, но я не хочу говорить на эту тему!

На третий после приезда день велел дворецкому закладывать сани и, пока сестры наряжались к выезду в город, бегло просмотрел отчеты старост, переданные ему Никифором. По ним выходило неплохо — прибыли, конечно, ждать было рано, но большая часть затрат уже окупилась. Урожай выдался неплохим, хватило на собственные нужды, часть пустили на продажу. Купленные коровы и свиньи дали первый приплод, в птичьем дворе развели кур и гусей, так что мяса и молока уже не пришлось покупать, как еще год назад. В крестьянских хозяйствах появился небольшой достаток, по крайней мере, никто не помер от холода и голода. Правда, не все смогли обзавестись живностью, надеются на следующий год приобрести буренку или тягловую савраску, если хозяин поможет — список охочих к тому крестьян старосты приложили.

Выехали ближе к обеду — как раз успеть к тещиному столу! Разместились в санях втроем на заднем сиденье — Лексей посередине, а барышни с обеих сторон. Надя вела себя чинно и скромно — не пыталась лишний раз прикоснуться и вообще как-то показать о происшедшей в прошлую ночь близости. Маша же веселилась как ребенок — шалила с Лексеем, смеялась по любому поводу и даже без него, иной раз бросала лукавые взгляды на сестру и жениха. Казалось, ей доставило удовольствие то, что случилось между ними, радовалась больше, чем виновники происшествия. Должно быть, Надя говорила ей держать в тайне их отношения, но все равно не сдерживала своих чувств. Правда, когда подъехали к родительскому дому, присмирела, вела себя также, как и старшая сестра.

Застали дома только мать, остальные разошлись по своим заботам. Та, конечно, обрадовалась приезду будущего зятя, но не преминула указать тому укоризненным взглядом на выступающий живот младшей дочери — мол, как ее людям на свадьбе показывать! Вслух же о том не высказалась, после первых объятий, вручения ей гостиниц пригласила в столовую и выставила на стол еще горячие блюда. Обед, можно сказать, прошел в теплой атмосфере — Лексей не забывал нахваливать тещину стряпню, а та, довольная, накладывала ему от души. Позже перешли в гостиную, тут и завели разговор о предстоящем венчании в городском храме и свадьбе. Конечно, хотели скорее, но все же следовало достойно подготовиться, заранее пригласить гостей, причем не только родственников, но и ближайших соседей из дворянских усадеб. Прежде с ними Лексей не общался из-за хозяйственных забот, теперь же следовало познакомиться и как-то наладить отношения — иначе обиды от них не оберешься.

К вечеру вся семья Сумароковых собралась, ужин к приходу главы уже приготовили — хозяйка и дочери расстарались, пригодились привезенные из усадьбы мясо и овощи, — так что сразу сели за стол. Разговаривали мало — так принято было в этом доме за трапезой, — лишь отдавали должное трудам стряпух. А потом дали волю словам и эмоциям — дочь выходит замуж, как же тут сдержаться! Общим решением постановили — венчание и свадьбу проводить через две недели, сначала в городе, с проводами невесты, а потом в усадьбе. Как-то получилось, что бразды в этом важном деле взяли родители, точнее, мать, а молодые лишь соглашались с мудрыми указаниями старших. Даже в том, что им надеть, конечно, не Лексею — у него мундир, — а Маше. Какое именно платье, цвет или материал — обязательно голубое из атласа, никак иначе! Получив все предписания и наставления, молодые, а с ними и Надежда, отправились в свой дом, не остались на ночь у родителей — сестры уже привыкли жить отдельно, без надоедливой опеки.

Эти дни до свадьбы стали хлопотными для жениха и невесты, каждый день приходилось куда-то выезжать — заказывать и примерять платье, туфельки и диадему, наносить визиты соседям и приглашать на свой праздник, в храме исполнять какие-то обряды перед венчанием, позаботиться об украшении дома, закупками вин и деликатесов к столу. Практически все приготовления легли на их плечи и Нади, родители ограничились наказами, иной раз укорами — надо так, а вы все перепутали, — с трудом соглашались с доводами молодых. Дважды приезжали в усадьбу с проверкой, заодно изъявили желание пройтись не только по дому, но и всем хозяйственным строениям — пришлось старшей дочери сопровождать по всем закоулкам двора и отправить с ними понравившуюся живность. У Лексея даже стало складываться впечатление, что они почувствовали себя хозяевами, а его с Машей считают в какой-то мере несмышлёными детьми, за которыми нужен родительский глаз.

В день венчания приехали в родительский дом караваном из пяти саней, украшенных разноцветными лентами и подзорами, с колокольчиками и бубенцами, своим звоном извещавшим о приближении свадебного поезда. В доме у входа уже ждали родственники невесты, пришлось дружке жениха одарить их гостинцами, чтобы позволили войти. В гостиной расселись за накрытые столы, но прежде, чем приступить к застолью, угостились из рук родителей сыром и хлебом, запили их слабым вином. После недолгой трапезы, когда уже собрались выходить из дома, молодых обсыпали хмелем и зерном, а дружка — один из соседей жениха, — попросил родителей невесты благословить детей своих идти к венчанью, в чем, конечно, отказа не последовало. Ехали Лексей и Маша к храму в разных санях — уж такой обычай! — соединились только у ворот и больше не расставались. Невеста от охватившего ее волнения даже схватилась за его руку, позабыв о запрете — до объявления их мужем и женой нельзя касаться друг друга.

Свадебный выезд

На венчание приехали в главный храм (собор) города, выстроенный из белого камня, семь глав, возвышавшиеся над зданием, также были белого цвета — потому прозвали храм Белой Троицы. Только что закончилась обедня, пришлось подождать во дворе, пока прихожане не освободили святилище. Вскоре венчающихся и гостей пригласили на таинство, в притворе сняли шубы и салопы и прошли в неф — основное помещение для отправления службы. На Маше было надето платье с пышным — колоколом, — низом и ее выступающий живот не очень бросался в глаза. Что уж говорить — некоторые невесты специально подкладывали подушки под платье, чтобы казаться дороднее, — так что далеко не все заметили непраздность виновницы торжества. Едва званые люди вошли, батюшка приступил к церемонии венчания — наверное, торопился, не дал времени гостям осмотреться, — позвал жениха и невесту к аналою — столику с церковной книгой.

Дружка подсуетился — бросил под ноги у аналоя рушник, — на нее встали молодые. На вопрос батюшки: — По доброй ли воле венчаешься, раб божий Лексей (раба божья Мария), — оба ответили: — По доброй воле, отче, — дали обет верности друг другу. После батюшка передал каждому зажженную свечу и стал читать венчальную молитву, свидетели при том держали венцы над их головой:

— … во имя Господа нашего Иисуса Христа, повинуясь друг другу в страхе Божием. Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу… Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил.. Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя; а жена да боится своего мужа.

Венчание в храме

Молодые слушали слова молитвы со всем вниманием — то ведь обращение именно к ним от имени бога, дарующего благодать и мир их семье. У Маши от переполнившихся чувств глаза повлажнели, а лицо побледнело, как снег — Лексей, искоса приглядывающий за невестой, побоялся, что ей стало плохо, придвинулся ближе, чтобы вовремя ее поддержать. Но она выдержала до конца — стояла, не дрогнув, когда батюшка надел на ее голову венец, вслед за мужем отпила глоток кагора из чаши. Вместе обошли кругом аналой и на этом венчание закончилось — родным разрешили приблизиться к молодоженам и поздравить с совершением брака. В самый последний момент юная жена допустила оплошность — перед выходом их храма сняла венец сама, когда то должен был сделать муж, — а так получилось, что она ему ровня и не намерена быть под ним. Когда поняла о том — покраснела от стыда, Лексей же обнял ее и шепнул: — Не переживай, все у нас будет хорошо!

На свадебный пир в усадьбе набралось гостей больше, чем рассчитывали молодожены — тесть постарался, позвал всех важных людей города, от губернатора до чиновников управы, да не одних, а с их немалыми семействами. Пришлось рассаживать их в двух залах, ставить дополнительные столы, а для танцев освобождать гостиную. Хорошо еще, что припасов наготовили с запасом, так что никто из гостей голодным не ушел, да и трезвым тоже. Местное дворянство оказалось еще теми любителями разгуляться — никого не пришлось уговаривать откушать или поплясать, иной раз впору их было унимать от буянства, чем предлагать вести без стеснения. До откровенных драк и разборок с ущемлением чести не доходило — присутствие губернатора и полицейских чинов как-то остужало горячие головы, — но без скандалов не обошлось, в одном из них невольно пришлось участвовать Лексею благодаря тестю, крепко уже подвыпившему.

Тому втемяшилось в голову затеять ссору с одним из соседей из-за какой-то старой обиды — зачем, спрашивается, пригласил его? Слово за словом, дошло до взаимных оскорблений, пришлось молодому хозяину встать между ними в буквальном смысле и получить удар клюкой на свою голову. С трудом угомонил двух разошедшихся мужей, отправил с оказией одного домой, а тестя уговорил пойти отдохнуть. До этого случая не предполагал в обычно спокойном, даже покладистом — особенно при жене, — немолодом человеке такого кипения страстей и буйства. Позже Надежда объяснила — рассказала о неких романтических отношениях Ирины Петровны с тем соседом в далекой юности, отец же до сих пор ревнует жену, предполагает, что их связь продолжается, хотя оснований тому нет. Обычно вслух не высказывает свои подозрения и обиду, но порой срывается, как в этот раз, когда крепко подопьет и теряет контроль над собой.

Конечно, большую часть времени и внимания Лексей уделял в этот вечер молодой жене, но свел также знакомства с кем-то из гостей — с тем же губернатором, генерал-майором Осиповым, его женой и дочерьми — Натальей и Катей. Младшая еще совсем ребенок — ей едва минуло двенадцать, — старшей же исполнилось восемнадцать. Довольно красивая и обходительная, она вызывала интерес многих мужчин — как совсем юных, так и давно уже зрелых. Наверное, Наталье внимание уделялось не меньше, чем виновнице торжества — вокруг нее вились поклонники, ни на минуту не оставалась одна, а она мило с ними общалась, вела легкую беседу и улыбалась. Лексей обменялся с ней парой фраз, когда тесть представил его губернатору, а тот в свою очередь свое семейство, а потом уже прощаясь. Но почему-то осталось какое-то чувство, что между ними возникло непонятное притяжение. Вроде бы девушка не подавала каких-то признаков увлечения им, но наитие подсказывало — с ней будут сложности, — и это отнюдь его не радовало.

Не минуло и трех дней после свадьбы, как чете Бобринских прислали приглашение от губернатора и его жены на бал, устраиваемый через неделю. Лексей в этот день объезжал деревни, вернулся к закату дня, довольный увиденным в крестьянских хозяйствах. Не успел войти в дом, как к нему поспешила жена и с заметной в голосе радостью объявила: — Лексей, нас с тобой приглашает на бал сам губернатор! Еще утром прислали нам листок — вот смотри, даже с печатью! Я не утерпела — вскрыла и прочла, — ты не будешь ругать меня?

От листочка шел тонкий запах духов, завезенных из Франции — своих в стране еще не имелось, — ясно подсказавших молодому человеку, кто же писал на нем. Не каждая дворянка могла позволить себе столь дорогую парфюмерию, так что спутать тут было сложно — именно такими духами пахло от Натальи, губернаторской дочери, а приглашение — дело ее рук. Не стал объяснять жене эту подоплеку, только сказал: — Маша, нам не следует ехать на бал — тебе надо беречься, какие тут танцы!

Жена попыталась высказать, что ей еще можно, а дома сидеть скучно, но Лексей, обычно потакавший ей во всем, на этот раз отказал твердо. В утешение предложил завтра покататься на санях, заодно и проехаться в город на торг — может купить себе что-нибудь нужное. Такая альтернатива соблазнила Машу, не стала больше настаивать с балом. Сам же следующим утром отправил с конюхом — он же кучер, — ответное письмо в губернаторский дом с отказом и объяснением причины. Еще через день пришел вызов в резиденцию губернатора по срочной надобности, который Лексей, разумеется, не мог не исполнить.

В кабинете главы губернии кроме него самого застал Наталью — она стояла в углу у окна и смотрела на молодого офицера каким-то странным взглядом — то ли с надеждой, то ли тревогой. На его поклон ответила глубоким реверансом, а не книксеном — все же он барон, по сословному рангу выше ее, обычной дворянки, даже и генеральской дочери.

Осипов не стал тянуть, сразу объяснил причину вызова:

— Лексей Григорьевич, есть у меня просьба к вам. Она не по службе, но для меня важна безмерно. Может быть, покажется странной и все же выслушайте со всей серьезностью. Моя Наталья больна каким-то неизвестным недугом — вот уже год не может спать спокойно, ее мучают кошмары, каждую ночь приходят к ней чудища и рвут ее душу. Она девушка сильная, никому не показывает слабости, но мы с женой видим, как чахнет на глазах. Показывали лекарям, но никто не мог помочь Наташе, лишь разводят руками. Потеряли уже надежду, но после того, как побывали на вашей свадьбе, ей вдруг стало легче, кошмары отпустили. Вчера же снова начались мучения и дочь сказала, что помочь ей можете только вы. Как и почему — не объяснила, — но надежда на вас, помогите! Прошу Христа ради и своей дочери, готов отдать все, что есть у меня!

Лексей стоял перед генералом-губернатором, не зная, что ответить тому. То, о чем говорил несчастный отец, напомнило о случившемся с ним самим пять лет назад помрачнении разума. До сих пор не мог точно понять — действительно ли в него вселились злые духи или они стали наваждением больного сознания. Но чтобы то ни было, он выжил — с помощью шамана или без него, — стал сильнее и выносливее, в нем пробудились какие-то способности, которыми пользуется до нынешних пор. Как же помочь бедной девушке — не представлял, коль даже в самом себе не разобрался. Не предлагать же везти ее к шаману, да и поможет ли тот — неизвестно, вполне вероятно, что их камлание — сплошное шарлатанство. Единственно, что хоть немного подсказывало — после прошлой встречи с ним Наталье стало легче. Наверное, в нем есть нечто такое, которое повлияло на душу страдалицы, надо попробовать как-то с ним выяснить, но осторожно — душа слишком тонкая субстанция, грубым вмешательством можно только навредить.

Примерно так высказал смотревшим на него с надеждой отцу и дочери:

— Не знаю, смогу ли помочь, но постараюсь. Только есть опасение — ведь мне неведомо происходящее с Натальей, — что ей на пользу или нет. Потому если готовы рискнуть, то я займусь ею. Конечно, со всеми предосторожностями, а уж как там выйдет — одному богу известно.

Генерал посмотрел на свою дочь — та кивнула головой, — после с некоторым сомнением дал ответ: — На все воля божья, уповаю на его милость и защиту. Приступай, Лексей Григорьевич — терять нам нечего, хуже уже не будет, а при удаче Наташа сможет жить на радость, а не мучиться. Езжайте к нам дом, чтобы никто вам не помешал. А ты, дочь, скажи матери, что я дозволил вам уединиться — а то будет стоять рядом и блюсти твою честь!

По пути выяснил у Натальи — при каких обстоятельствах у нее появились бредовые видения, — оказалось примерно также, как у самого Лексея — сильно простыла, а потом у нее началась горячка. Хотя ее и излечили, но кошмары продолжались, просыпалась в холодном поту и так не раз за ночь. Как-то перебивалась дневным сном, но недолгим, как будто в дреме, не дававшим полного отдыха. А в тот вечер, на его свадьбе, с первого их взгляда ее как будто отпустило, почувствовала себя легко и могла веселиться, не боясь ночных страхов — откуда-то у нее возникла такая уверенность. Причем точно знала, от кого ей идет покой, старалась быть ближе к нему, хотя он не обращал на нее внимания — так ей казалось. Даже пришла мысль — почему она не его жена, была бы всегда рядом, наслаждалась с ним миром и блаженством, вот как сейчас!

Лексей от последних слов девушки, сказанных откровенно, как на исповеди, даже оторопел — никак не ожидал от юной девицы подобных признаний! После как-то объяснил для себя — больная немного не в себе, столь продолжительные мучения сказались на ее душевном здоровье. Ради спасения от кошмаров готова на многое, даже на все, но ведь ему-то от нее ничего не надо! Или будет так и преследовать его, идти за ним по пятам — от такой перспективы молодого человека бросило в дрожь, мысленно воскликнул — чур меня, больной на голову мне только не хватало! Нет, уж, надо скорей с ней разобраться, привести в более-менее разумное состояние, если, конечно, получится, а там пусть родители с ней нянчатся. С таким настроем приехал к губернаторскому подворью, прошел за Натальей в дом и ждал, пока она объяснится со своей матерью относительно него.

Не стал проходить за Натальей в ее спальню, остался в гостиной, пока она переодевалась в домашнее платье. Заняться ею также решил здесь, пусть на глазах матери, но зато спокойнее — невесть что ей в голову взбредет наедине! Уселись за столом напротив друг друга и уставились в глаза — Лексей попытался через них проникнуть в сознании девушки как когда-то случилось у него с шаманом племени ительменов. На этот раз не вышло — видел только серую тьму, никакие образы в ней не всплывали. Повторил еще раз с тем же результатом — пришло беспокойство, что какие-то способности у него утеряны, как сейчас, внутреннее зрение, да и чтение мыслей или эмоций — просто не чувствовал девушку. Лишь когда взял ее за руки, что-то стало получаться и то не сразу. Постепенно до него стали доноситься слабые отголоски ее переживаний — доверия, любопытства, потом нетерпения, желания ощутить его ближе. А когда она подалась вперед и схватила его за плечи, то как будто прорвало, поток ее мыслей хлынул в сознание.

В них перемешалось многое — воспоминания из детства, радость от подаренной куклы, огорчение из-за испачканного “взрослого” платья с кружевным лифом, волнение перед первым балом, восторг от внимания поклонников и их комплиментов, а потом страдание и страх. Девушка только вступала во взрослую жизнь, ждала от нее самого лучшего и прекрасного, но внезапная болезнь перечеркнула все надежды, оставляя лишь горечь и боль. И как-то невольно Лексей проникся эмоциями и помыслами девушки, он как будто сам их пережил — это ему было больно и страшно, терял надежду жить, — и именно тогда перед ним открылась страдающая душа, увидел те фантомы или призраки, ставшие кошмаром во снах. Они полетели к нему самому, будто почуяли новую жертву, а затем повторилось то, что было с ним пять лет назад — эти чудища терзали его, он же лишь страдал, не мог сопротивляться и некому было прийти на помощь.

Видение казалось настолько реальным, что у Лексея не возникло сомнения — происходит не где-то в чужом сознании, а в нем самом. Различал каждый сгусток тьмы, тянущийся к нему щупальцами, они высасывали из него силы, лишали воли противиться им. И тогда дал себе команду: — Держись, майор (почему майор, он же лейтенант — краешком пролетела мысль)! — подавил охвативший его страх и вступил в бой. Невидимыми руками рвал от себя присосавшиеся чудища, огненным мечом развеивал их плоть, но к ним добавлялись новые и новые, а силы его убывали. Бился насмерть, до последнего вздоха, перебарывая отчаяние и ужас перед множившейся нечистью. Прошла целая вечность, а битва продолжалась и вот в какое-то мгновение возникло чувство — он выдержал, самое трудное позади! Пусть еще долго враг сопротивлялся, накатывался темными волнами, но уже без прежней силы и напора, а потом внезапно иссяк, будто растаял, как снег под жарким солнцем.

Сознание выплывало как из темного омута, сначала неясно, как в мареве, а потом уже отчетливо увидел сидящую напротив девушку, ее серые глаза, смотрящие на него с заметным беспокойством. Наверное, заметила в нем происшедшую перемену, спросила с ноткой волнения:

— Лексей, что с тобой? Ты напугал меня, застыл и даже не дышишь!

Молодой человек оторвался от ее глаз, осмотрелся вокруг, как бы приходя в себя, после ответил успокаивающим тоном:

— Со мной все в порядке, Наталья. Просто я заглянул в твою душу и там задержался. Теперь у тебя все должно быть хорошо, надеюсь, кошмары больше не будут мучить. Сама скоро убедишься, но если что-то еще побеспокоит, то пошли за мной.

После встал и попрощался, не остался на обед, который приготовила хозяйка дома — сослался на небольшое недомогание, ему надо отдохнуть. Не лукавил, действительно чувствовал в себе слабость, на обратном пути даже задремал в санях. Дома сразу лег в постель и отключился, спал до следующего утром мертвым сном, без всяких видений и кошмаров. В тот же день из губернаторского дома передали письмо, на этот раз написанное самим хозяином, в нем он выразил благодарность за дочь и пригласил Лексея на ужин вместе с женой. Отказать генералу, конечно, не мог, к указанному часу отправился с Машей, согласившейся поехать в гости к самому губернатору без каких-либо сомнений — лишь немного помучилась с выбором платья из своего гардероба, благо, что их там было достаточно. Гостей, кроме них, не оказалось, так что ужин прошел без особых церемоний — по-простому, как выразился Осипов. Еще раз поблагодарил молодого офицера за помощь дочери, предложил обращаться по любому поводу — предпримет все от него зависящее ради спасителя.

История с губернаторской дочерью на этом не закончилась — по возвращению домой жена призналась, что пригласила Наталью в гости.

— Знаешь, Лексей, она такая милая, нисколько не заносится своим папой. А еще ей стало интересно, как я сшила платок из кисея — прежде ей не доводилось, — вот и позвала, покажу что есть у меня. Ты не будешь меня ругать, родной?

Конечно, у молодого мужа не хватило духа попрекнуть простодушную женушку, ответил лишь: — Маша, ты вправе звать кого хочешь — здесь твой дом и ты в нем хозяйка. Да и разве я могу отказать в такой малости, все, что тебе в радость, приму без укоризны!

А у самого кошки заскребли в душе — эта девица не отстает от него, нашла лазейку видеться с ним, войти в его дом, а жена рада вниманию столь видной подружки. Из того, что увидел в душе Натальи, понял — она потянулась к нему не только из-за своей болезни, вообразила еще, что влюблена в него. Теперь, когда недуг позади, открылась для вспыхнувшей страсти, а то, что избранник его сердца женат — не остановило жаждущую любви красавицу. На том званном ужине не раз замечал ее томный взгляд, краснела, когда встречалась с ним глазами. Потому не стал долго задерживаться в гостях, при первой удобной возможности простился с хозяевами. И вот как-то ведь умудрилась навязаться жене и не объяснишь своей половинке о подоплеке интереса к ней дочери генерала. Махнул рукой — пусть будет, как есть, — только самому надо быть осторожней с влюбленной интриганкой и не оставаться с ней наедине.

Заявилась в усадьбу уже на следующий день со своей сестренкой. Время было послеобеденное, жена что-то вязала будущему малышу, Надя ушла во двор — ее позвали посмотреть только что родившегося теленка. Сам Лексей выпиливал из дерева зверюшку — приохотился с недавних пор пилить и строгать всякие поделки для дома, в одной из комнат устроил небольшую мастерскую. За ним пришла сама Маша, позвала в гостиную — приехали важные гостьи. Пришлось оставить в сторону игрушку и идти переодеваться, а потом развлекать юных дам светскими разговорами. После пили чай, пахнущий дымом от еловых шишек, из настоящего тульского самовара с медно-красным сверкающим боком. Этот новомодный прибор Лексей купил еще в прошлом году на ярмарке, стоил он дорого — отдал купцу пять рублей, как за добрую корову, — теперь проводил с родными ему людьми каждый вечер за ним, наслаждаясь идущим от него теплом и уютом.

Чаепитие за самоваром

После чаепития гостьи уехали, поблагодарив за теплый прием, в свою очередь пригласили вместе праздновать масленицу, наступающую через неделю. Конечно, Маша, а за нею и Лексей с Надеждой согласились приехать — уж как пропустить гуляние, да с такими милыми барышнями! К удивлению молодого хозяина, старшая гостья не предпринимала попыток сблизиться с ним, вела себя ровно, чисто по-дружески. А с Машей ворковала как с лучшей подругой, делилась с ней какими-то девичьими тайнами, а та поведала свои — о муже, будущем дитя, своих женских делах. Казалось, им обоим доставляет удовольствие такое общение, во всяком случае, после отъезда девиц Осиповых жена не могла нахвалиться ею — уж такая разумница и ласковая, каких еще поискать! Сам Лексей не знал что и думать — может быть, действительно Наталья подружилась с его супругой, а к нему поостыла, уняла неразумное чувство — ей ведь надо заводить семью, устраивать свое счастье, а не ломать чужое.

Через два дня к Лексею в усадьбу заехал сосед Романов Степан, пригласил поохотиться на волков. Молодой дворянин — ему еще не исполнилось тридцать, — именно он был дружкой на венчании, помогал также с устройством свадьбы. С первой встречи почувствовали приязнь друг к другу, во многом тому способствовало схожее прошлое — Степан тоже учился в кадетском корпусе, только не в Сухопутном, как Лексей, а Артиллерийском. После его окончания отслужил пять лет, затем женился и вышел в отставку в чине поручика. Сейчас хозяйствует в имении отца — тот по старости лет передал правление старшему сыну. Обзавелся уже двумя детьми, жена на сносях с третьим — родит примерно в то же время, что и Маша. Посидел с хозяевами недолго, даже на обед не остался, уехал дальше по своим делам. Пришлось молодому офицеру доставать ружье из шкафа и снаряжать к завтрашней охоте. Сам не испытывал особого желания стрелять в зверя, согласился только из-за того, чтобы не обидеть соседа. Да и не приходилось ему прежде — если не считать убитого волка на Камчатке, но тогда он спасал свою жизнь от нападения стаи.

Выехал из усадьбы спозаранку — солнце еще не показалось из-за горизонта. Имение соседа находилось в верстах пяти, через полчаса неспешной езды въезжал к нему во двор. Здесь уже собрались около десятка людей, но еще не все — как сказали Лексею, — так что ждали запаздывающих. Бывалые охотники тем временем рассказывали всякие истории об охоте на волков, особенно слушателей поразил недавний случай с князем Репниным и двумя его сотоварищами. Для приманки взяли в сани поросенка, связали ему ноги и, конечно, тот завизжал на всю округу. На этот визг прибежала стая из двух десятков волков и тогда пошла потеха — тройка коней помчалась прочь от хищников, а те бросились вдогонку. Били с трех ружей, а серых становилось все больше, наверное, перевалило за сотню — к первой стае присоединились другие. Их не успевали отстреливать, они уже охватили дугой сани, вот-вот могли настигнуть коней и остановить. Спасло горе-охотников лишь то, что успели домчаться до усадьбы князя — волки остановились, не решились приблизиться к жилью человека.

Охота на волков с поросенком

Речь пошла о том, что в эту зиму серых зверей расплодилось немерено, кто-то высказал примету — наверняка к войне, правда, тут же поправил себя — она и так идет, с османами. Нашлась новая тема для разговора, принялись обсуждать военную компанию прошлого года. Общий настрой был очевиден — да мы их шапками закидаем, били не раз и сейчас побьем! Славили Суворова, разгромившего неприятеля под крепостью Кинбурн, предрекали полную победу над Портой уже в следующем году. Лексей не разделял подобные суждения, но и не вступал в дебаты с расхрабрившимися мужами, большинство которых не служили в армии. Когда же его прямо спросили о той войне, ответил уклончиво: — Поживем — увидим, — но после добавил: — Нельзя недооценивать противника, даже самого слабого — о том говорит воинская наука с самых древних времен.

Ждали недолго — как только набралось два десятка мужчин, от безусых юнцов до седобородых старцев, еще способных удержать ружье, — отправились караваном саней в поле. Отъехали недалеко — пару верст, — до невысокого холма на ровной окрестности. Здесь высадились, после один из охотников постарше стал распоряжаться — кому где стать и куда стрелять. Двоих оставил стеречь коней — одного младшего, другого уже в зрелом возрасте. Тот заартачился, возразил старшему: — Петрович, что же ты меня обижаешь, уж не хуже других — не оробею, да стреляю получше многих!

На увещевание распорядителя: — Потому и ставлю здесь, что нельзя допустить серых к коням, — строптивый муж стоял на своем: — Ничего с ними не будет, через вас зверь же не пройдет, а отсюда даже стрельнуть не получится!

Неизвестно, сколько бы еще длился их спор, но вмешался Лексей, сказал старшему: — Если позволите мне остаться, то я согласен, — на что тот утвердительно кивнул головой и отправился разводить остальных охотников.

После того, как каждый занял свое место на полудуге вокруг холма с наветренной стороны, двое потащили наверх мешок с чем-то барахтающимся внутри. На самой макушке один из них вбил кол в промерзшую землю, второй же освободил из мешка поросенка, связал одним концом веревки ему ноги, другим за кол. Тот завизжал оглушающе, пытаясь вырваться из пут, невольно призывая голодных хищников. Люди же залегли в складках или за снежным валом, стараясь не встревожить прежде времени осторожных зверей. Долго не пришлось ждать, через четверть часа появились первые волки, с каждой минутой их становилось больше. Никто не стрелял, ждали сигнала старшего, а он все продолжал высматривать — по-видимому, выбирал нужный момент. Уже первый из серых взобрался на верх холма, поросенок заверещал громче прежнего, когда раздался условленный выстрел, за ним другие.

Как только открыли огонь на флангах, охотники, залегшие по краю дуги, соскочили и бросились замыкать круг, перекрывая волкам путь назад. У них получилось быстро и четко — вероятно, выбрали из самых опытных, — через минуту встретили выстрелами в упор развернувшихся зверей. Кто-то сумел прорваться, большая же часть из попавших в кольцо полегла у подножья холма. Но так случилось, что самый матерый хищник и его стая пошли не обратным путем, а метнулись на другую сторону холма, после перемахнули через редкую цепь новичков. Те не смогли удержать рвущуюся вперед за своим вожаком оставшуюся стаю и она вырвалась из круга прямо напротив стоянки саней с впряженными в них лошадьми. Лексей и его юный напарник лишь успели сделать выстрел практически наугад, как волки налетели на них. Только в нескольких шагах от них вожак вдруг притормозил, а потом ушел в сторону, за ним остальные.

Тем временем к месту отстрела стали подходить другие хищники — волки, лисицы, даже медведь-шатун, — наверное, почуяли запах крови. Постепенно, шаг за шагом, преодолевая страх перед людьми, приблизились почти вплотную, втягивая запах от лежащие на земле убитых зверей. Старший не стал рисковать, подал команду подняться наверх и там отбиваться, если звери надумают преследовать их. Как только люди отошли, вся собравшаяся свора набросилась на туши, рыча друг на друга и отгоняя более слабых. Минут через десять от тел павших волков остались только кости, самые голодные потянулись наверх, за двуногой пищей, после же выстрелов сверху сами стали ею. За ними следовали следующие и так повторялось раз за разом, пока у охотников не закончился запас патронов. Хищников осталось меньше — кого-то съели свои после ранения или поражения огнем, а кто-то сам ушел, насытившись. Но даже полсотня серых представляла серьезную опасность практически безоружным людям — могли отбиваться своими ружьями лишь как дубинкой, что без нужной сноровки мало помогло бы против быстрого и сильного зверя.

Спасение пришло с другой стороны холма — Лексей, услышав затихающие выстрелы сверху, почуял неладное и поспешил на помощь, оставив напарника сторожить коней от случайного зверя. Подоспел вовремя — люди стояли на самой вершине плечом к плечу, взяв ружья наперевес или за ствол. А в шагах десяти к ним крались серые хищники, готовые в любой момент ринуться на жертву. Сходу выстрелил в ближайшего волка, быстро — меньше, чем за двадцать секунд, — перезарядил ружье и поразил следующего. А звери стояли на месте, как будто застыли, лишь когда Лексей выбил пятого из них, развернулись и со всех ног помчались вниз. А еще через минуту пришли в себя сотоварищи по охоте, уже было попрощавшиеся с жизнью. Кто-то из них бросился к спасителю, хлопнул по плечу благодарно, а затем обнял, Степан же выразился с восхищением: — Вот не знал, что ты такой мастак стрелять — строчишь, как заводной, и все точно в цель!

Охота удалась на славу, перебили больше сотни волков, — примерно столько насчитали по останкам. Правда, с добычи мало что досталось — съели другие звери почти подчистую. Разве что Лексею в сани загрузили побитых им хищников — будет жене, да и самому шуба либо душегрейка, можно на обувь пустить, теплее волчьего меха вряд ли что найдешь. Остальные охотники, может быть, позавидовали ему, но виду не показывали, успокаивали себя тем, что серой напасти стало много меньше — допекла уже многих. У кого-то в хлеву задрали корову, нападали на собак, люди даже днем опасались выезжать из села или усадьбы из-за лесных разбойников. Лексея такая участь пока миновала, но встречал на обходе волчьи следы. Сам их не боялся, был уверен, что они не тронут его — что лишний раз случилось на этой охоте. Беспокоился за родных — скоро ему уезжать, останутся без мужской защиты. О том, чтобы забрать с собой жену, как намеревался прежде, не могло идти речи — в ее состоянии нужен покой, — оставаться не позволял служебный долг. Отчасти надеялся на Надежду — вот точно назвали, как оно есть, — но и она ведь слабая женщина, пусть с сильным характером, так что сердце не находило покоя, щемило от какого-то тревожного предчувствия.

В конце февраля, сразу после Масленой недели, выехал с последним санным обозом в обратный путь. Можно было задержаться на неделю-другую, но тогда бы завяз на раскисшей дороге и наверняка не успел прибыть на службу в установленный срок. И без того из-за раннего тепла снег стал подтаивать, лошадям приходилось нелегко тащить сани по снежной каше, на трудных участках возницы и пассажиры ссаживались и помогали им. Иной раз, когда выбивались из сил, останавливались в селениях на день или два, давая роздых людям и животным. Добрались в столицу лишь в середине марта, все в обозе намучались, Лексей тоже, несмотря на свою выносливость — нередко, особенно в конце пути, впрягался и тянул воз наравне с конем.

В оставшуюся до срока неделю занимался подаренным особняком — нанял мастеровых для ремонта и закупил нужные материалы. Сам продолжал жить в гостинице, но, по сути, лишь ночевал здесь, дни же проводил со строителями — планировал с ними переделку фасада и интерьера, по ходу работ вносил поправки, ездил на торг и купеческие склады за тем, что могло понадобиться. Затем, когда уже вышел на службу, также не оставлял без своего надзора — находил время заехать и проверить, вмешаться, если что-то ему не нравилось. Через месяц закончили ремонт в особняке, завезли заказанную мебель и всю необходимую для проживания утварь, лишь тогда Лексей переселился в свой новый дом. Представлял, как будет жить здесь с женой и их малышом, но весть из Твери перечеркнула его намерения.

Навигация на Неве и в Финском заливе еще не началась, но экипаж шлюпа уже принялся готовить свое судно к выходу в море. Чистили борта от наростов, проконопатили щели и засмолили, приводили в порядок паруса и такелаж. Лексей каждый день с утра до позднего вечера трудился с матросами, не чурался своими руками проверить до последнего шва. Работы подходили к концу, назавтра планировали спустить корабль со стапеля в воду и устранять выявленные огрехи. Вернулся домой поздно, задержался в порту дольше обычного. Открыл ему дверь дворецкий Пахом, купленный две недели назад, накануне переселения, с семьей — женой, дочерью, ее мужем и двумя малыми детьми. Тогда Лексей искал прислугу в особняк, нашел по объявлению в газете — прежний хозяин продавал их всех вместе по небольшой цене. Торговля людьми не вызывала в обществе осуждения, крепостные считались таким же товаром, как скот или недвижимость. Продавали их на торгах и ярмарках, распродажах долгового имущества или через газету. По цене шли в среднем сто рублей за душу — примерно столько, как за коня, — Лексей же отдал за четверых взрослых и двоих детей в придачу триста рублей.

Крепостные на распродаже

Дворецкий передал запечатанное сургучом письмо хозяину, едва тот вошел в дом, пояснил: — Лексей Григорьевич, сию бумагу принес утром почтальон из почтамта, я ему еще гривенник отдал за доставку.

Лексей ждал письма от Маши с вестью о рождении сына или дочери — в конце марта она должна была родить, — поэтому не мешкая ни минуты, сломал печать, развернул сложенный вдвое лист и принялся читать. Первые же строки ошеломили его, сознание отказывалось принимать смысл слов:

— … Маша померла, ее тело нашли утром за воротами обглоданным — видимо, волком, Никифор еще сказал по следу лап, что то была волчица. Почему она ночью вышла со двора — не могу сказать, с вечера легла спать как обычно, ни о чем не жаловалась. Правда, я сама сквозь сон слышала вой, тоскливый и протяжный, но он вскоре перестал и я снова заснула. Отпевали Машу в здешней церкви, похоронили на погосте при нем — все же дом ее тут. Приезжали мама и папа, все плакали и молили за упокой ее души…

А потом вдруг пришло понимание — это он виноват в смерти жены! Та волчица неспроста пришла к усадьбе, она искала именно его. Возможно, он убил ее самца или запомнила идущий от него чуждый дух, но как бы то ни было, нашла дом — наверное, по запаху шкур, которые после выделки оставил сушиться в теплой кладовке. Только почему Маше вдруг вздумалось в глухую ночь выходить из дома и идти за ворота — не понимал, лишь предполагал, что вой волчицы заколдовал ее, повел к ней как сомнамбулу. Иного объяснения не находил, еще с первых дней заметил в жене какую-то мистическую чувствительность — могла неожиданно замереть, как будто прислушиваясь, а потом сказать удивительное, о чем никто другой не мог даже подумать. Как тогда, с его приездом — она точно знала, что он подъезжает и вышла ему навстречу.

Горе переносил молча, не жалуясь никому, хотя иной раз хотелось завыть от злости на себя и судьбу за гибель невинной души и неродившегося ребенка. В какой-то мере спасала служба, отвлекала от тягостных дум — пришло время выходить в море и идти в поход. Отправились к берегам шведов на разведку — все ожидали нападения их флота, надо было уточнить — где и какими силами. Недавно произошло событие, явно свидетельствовавшее о подобном намерении короля Густава III — выслал из страны русского посла графа Разумовского, якобы оскорбившего его честь подозрениями. К тому же шведы распространяли беспочвенные слухи о намерении России напасть на их морскую базу Карлскрону, склоняя Европу против вероломных русских. Сами тем временем вели тайные переговоры со своими союзниками — Англией, Голландией и Пруссией, — о совместных боевых действиях в грядущей войне.

Об этих планах стало известно руководству страны усилиями Тайной экспедицией, подкупивших доносчиков во дворах и коллегиях недружественных государств. Готовили ответные меры на суше и особенно на море — спешно приводили в порядок обветшавшие корабли, заменяли устаревшие орудия, учили экипажи морскому бою. Сложность представило то, что большую и лучшую часть северного флота уже отправили в Средиземное море против османов, а оставшиеся суда находились, если можно так сказать, не в лучшем виде. Императрица всеми силами старалась не допустить войны одновременно на юге и севере, зачастую не отвечала на провокации и бесчинства шведов, но теперь и ей и другим важным чинам страны стала понятна неизбежность боевых действий на Балтике и старались хоть как-то наверстать упущенное время.

В июне 1788 года шведы совершили провокацию — переодевшись в русскую форму, напали на приграничный финский город Пуума. Густав III воспользовался ею — предъявил России ультиматум, потребовал вернуть занятые прежде финские земли и Карелию, а также пойти на мир с Османской империей, отдав ей Крым. Разумеется, императрица ответила отказом, тогда шведский король объявил войну. Начались открытые боевые действия, войска короля, имевшие перевес как в численности, так и в выучке бойцов и экипажей, стали теснить русских. Правда, на суше далеко не прошли, застряли у крепости Нейшлот близ Выборга. На море же обстояло сложнее, шведский флот практически запер русские корабли в Финском заливе. И вот в такой обстановке экипаж шлюпа “Надежда” получил от адмиралтейского начальства своеобразный карт-бланш на вольную охоту — мог ходить где ему угодно и выбирать себе любую цель, — лишь бы была польза от того, а врагу потеря.

Казалось бы, какой может быть прок от небольшого корабля, когда в море скопились огромные силы с обеих враждующих сторон — десятки огромных линейных кораблей, сотни фрегатов, а уж такой мелочи, как их судно, не счесть! Самое большее — перехватят на морских просторах и потопят два, в лучшем случае три вражеских борта из тех, что им по силам. Примерно так и намеревался поступить капитан, когда планировали первое свободное плавание. Лексея то никак не устраивало — считал слишком малым из возможного им, — уже ранее искал и продумывал самые разные варианты, даже, на первый взгляд, нереальные. Еще в первом в этом году походе, когда обнаружили в морских базах противника готовые к выходу многочисленные корабли, задумался о том, что они могут предпринять. После долгих и непростых размышлений выбрал лучший по его мнению план, о нем и высказал Сазонову:

— Корней Яковлевич, думаю, нам надо не уходить в открытое море, а идти навстречу шведскому флоту и охотиться на его большие корабли — предпочтительно линейные, можно фрегаты.

Прервался ненадолго, давая возможность обескураженному капитану хоть как-то понять сказанное, после продолжил:

— Для их поражения предлагаю применить плавучие пороховые бомбы с ударным механизмом — такие еще десять лет назад использовали Штаты против кораблей англичан. Правда, тогда им сопутствовал успех только раз и то, можно сказать, случайно — слишком уж малая вероятность того, что судно наткнется на бомбу. Мы же можем ставить ее точно по курсу цели и не одну, а связку. Схему снаряда я нарисовал, вот посмотрите, и смастерить его недолго — уж с бочками и порохом не должно быть сложностей, а механизм можно взять от кремневых ружей.

Лексей разложил на столе перед ошеломленным капитаном чертеж своей бомбы, тот все еще не понимающими глазами смотрел на него, потом, через долгую минуту, спросил недоверчиво: — А она сработает, ты точно знаешь?

Ответил без доли сомнения; — Сработает, а проверить не долго. Я уже приготовил для пробы небольшую бочку и кремневый замок. Осталось снарядить порохом и собрать, но это уж лучше на месте испытания — а то может случайно, от той же качки, рвануть!

Проверили макет бомбы в тот же день — капитан все же заинтересовался необычным снарядом и сам стал торопить. Отплыли подальше от города и встали в небольшой бухте, Лексей на глазах всего экипажа заложил пороховой заряд в просмоленную бочку, закрепил над ней механизм и закрыл плотной крышкой. С помощью матросов осторожно спустил ее в воду с борта, после, от греха подальше, отплыли на полста метров — насколько хватило длины каната, привязанной к бочке. По команде Лексея трое помощников резко рванули на себя канат — через секунду раздался взрыв, а на месте бомбы поднялся ввысь фонтан. Часть щепок долетела до судна, застучала по борту, а кому-то из любопытных попало в лоб, но обошлось без серьезной травмы. Конечно, зрелище впечатлило всех — никто не сомневался, что стал свидетелем рождения нового оружия!

На удивление быстро — меньше, чем через неделю, — Адмиралтейская коллегия дала добро на снаряжение шлюпа двумя сотнями бомб, а потом проследила за скорейшим их изготовлением и поставкой на борт. По-видимому, морских чинов впечатлило натурное испытание — на настоящем судне, пусть и списанном, — нового снаряда, да и рады были любой возможности противостоять вражескому флоту. В начале июля шлюп вышел на первое боевое применение могучего оружия, отправился искать подходящую цель. Долго ее не пришлось искать — уже через день наткнулись на группу кораблей с двумя линкорами впереди. Повернули на ее курс и на безопасном удалении перед ней выложили связку из пяти бомб. Лексей сам руководил снаряжением снарядов, рассчитал место их установки — не столько исчислением, а по своему наитию, — чувствовал, что именно здесь пройдет караван.

Ушли вперед от места закладки за пределы видимости, здесь встали, ожидая исхода первого опыта. Где-то через час, который тянулся для экипажа бесконечно долго, наконец-то услышали череду взрывов. Хотя и не знали, насколько поврежден от их бомб вражеский корабль — все таки пробить борт того же линкора очень трудно, — но приняли успех как победу дружным “Ура”! Операцию на этом не закончили, как только шведский караван продолжил движение после двухчасовой остановки — уточнили его курс и заложили новую партию снарядов. Также, как и в прошлый раз, ушли вперед, дождались следующей удачи. Правда, продолжения не последовало — к огорчению экипажа, увлекшегося такой охотой на большого зверя, — караван повернул обратно. По-видимому, шведы после повреждения своих лидеров — тем более, по непонятной для них причине, — не решились идти дальше к русским берегам.

Корабль после подрыва миной

Капитан решил воочию убедиться в результатах операции и отдал приказ догонять врага, что не представляло особой сложности — двигался тот намного медленнее, чем прежде. Вот тут Сазонов допустил оплошность — слишком близко приблизился и русский шлюп заметили. Шедшие позади пострадавших линкоров суда развернулись и пошли на перехват. Хотя капитан скоро спохватился и отдал команду уходить в подветренную сторону, но уже через час преследователи — два корвета, — нагнали и открыли огонь. Дважды их ядра накрыли русское судно, появились первые жертвы, казалось, спасения нет, а экипаж не сдается лишь из упорства и отчаяния. И вот в такую минуту Лексей, подменивший раненого капитана на мостике, дал команду рулевому повернуть к ближнему корвету, сам буквально слетел вниз в крюйт-камеру, схватил снаряженный порохом бочонок, вставил замок и выскочил обратно на палубу. Вражеский борт был почти рядом — в двух десятках метров, — могучим усилием перебросил в ту сторону пудовую бомбу.

Корвет буквально разорвало — от него во все стороны полетели обломки. Один из кусков ударил Лексея в плечо, но он в охватившем его кураже не чувствовал боли, крикнул рулевому: — Давай ко второму, — сам вновь помчался за новым снарядом. Когда же через минуту вернулся, увидел лишь корму удаляющегося противника — тот, по-видимому, после взрыва корвета и поворота к нему сумасшедших русских решил не искушать судьбу.

Последний бой доставил самые большие потери за два года службы Лексея на этом судне — погибло трое и пятеро ранено, среди них капитан. Из-за них пришлось возвращаться на базу прежде времени, да и шлюп требовал серьезного ремонта после попадания ядер. До самого вечера устраняли те повреждения, что смогли сами, на следующее утро взяли курс домой. Шли малым ходом, насколько позволяло состояние корабля, лишь через два дня добрались к своему причалу. Передали портовой службе раненых и тела погибших — их не стали хоронить в море, как повелось у европейских моряков, да и других при долгом плавании вдали от берегов, а решили предать земле по православным обычаям. У самого Лексея рана оказалась небольшой — судовой врач очистил ее от щепки, смазал и перевязал, этим и ограничился.

Отчет о первом походе с новым оружием в Адмиралтействе приняли если не с восхищением, то, по крайней мере, удивлением — меньше, чем за неделю, вывели из строя два линейных корабля и потопили корвет! Лексею, как исполняющему обязанности капитана, велели написать подробный рапорт для доклада императрице — пока еще никому не удавалось достичь такого успеха, даже флотским соединениям. Через два дня стоял перед родной матерью вместе с вице-президентом, слушал его дифирамбы в адрес экипажа и себя тоже. В заключении Чернышев высказал:

— Подвиги храбрых моряков достойны высших почестей. Своим приказом присвоил офицерам следующие по выслуге чины, лейтенанту Бобринскому досрочно присвоен чин капитана второго ранга, а также он утвержден капитаном шлюпа “Надежда”. Ходатайствую перед Вашим Величеством о награждении офицеров экипажа орденом Святого Владимира четвертой степени, а капитана Бобринского — орденом Святого Георгия третьей степени за личное уничтожение корвета.

Несколькими днями позже, когда Лексей принимал из ремонта свой корабль, узнал от руководства верфи весть о только что состоявшемся сражении в Финском заливе у острова Гогланд между шведской и российской эскадрами. Оно продолжалось едва ли не сутки, не прерываясь даже ночью — впрочем, в эту пору представлявшей лишь сумерки, — почти сразу после начала боя ряды перемешались, пошла настоящая свалка. Шведы имели полуторное превосходство в кораблях и орудиях, но русские моряки под командованием адмирала Грейга не отступили, бились на равных, даже в какой-то мере превзошли, захватив в плен флагманский линкор неприятеля. Правда, и тому в свою очередь удалось пленить корабль, так что в конечном итоге счет в битве оказался ничейным, но главное — шведы ушли из Финского залива, их план разгрома русского флота и захвата столицы провалился.

Гогландское сражение

Лексея от этой новости охватили противоречивые чувства — радость за стойкость русского духа и сожаление, что не принял участие в значимом для России сражении. Хотя и осознавал — вряд ли его корабль мог повлиять на битву титанов, превосходство лишь в скрытых атаках на коммуникациях неприятеля. Так что нет повода расстраиваться, на его долю хватит с избытком достойных охоты вражеских объектов — ведь в той баталии участвовала лишь малая часть шведского флота, — да и нужно еще учиться многому, чтобы бить их наилучшим образом. Первый опыт выдался удачным, но все же некоторое недовольство осталось, как в тактике ведения таких операций — от поиска целей до контроля их поражения, — так и выучке экипажа в боевой обстановке, особенно с новым оружием. С такими мыслями готовился к новому походу — занимался снаряжением судна, набором матросов и офицеров вместо выбывших, учениями в тренировочных выходах.

В конце июля вышли в море перехватывать все крупные и средние суда противника — от линкоров до корветов. Одиночный корабль или в составе группы — не имело значения, главное, что могли встать на его курс и поставить минную закладку. Экипаж научился действовать четко и быстро, ставили ловушки даже на ходу перед самым носом противника, а потом бегством заманивали его на нужное место. Вели охоту на “зверя” нередко на грани разумного риска, но при том эффективность выросла кратно. Потопили почти два десятка кораблей, среди них даже три фрегата, повредили вдвое больше, навели ужас на морских коммуникациях вблизи шведского побережья. Несколько раз на русское судно устраивали облавы, но оно уходило как юркая рыба из сети, оставляя за собой лишь ловушки, на которых подрывались загонщики. Наверное, в том, что флот противника не отправился снова к российским берегам в этом году, сказался в какой-то мере промысел шлюпа на чужой стороне.

Закончили охоту в октябре перед сезоном зимних штормов — добыча ушла на свои базы, так что не было смысла оставаться здесь дальше. Прошлись еще вдоль южного побережья, но шведских судов здесь не нашли, впрочем, как и других — все попрятались по гаваням от грядущего буйства стихии. Не стали искушать больше судьбу и поторопились идти в родную сторону. Правда, краешком их зацепило — помотало пару дней вблизи Рижского залива, — но обошлось небольшим повреждением парусного вооружения, вернулись в родной порт благополучно. Пришло время подводить итоги за этот год и не менее важным, чем счет вражеских потерь, Лексей принимал то, что за все плавание судна под его командованием не погиб ни один матрос. Да и раненых почти нет, раз-два и обчелся, причем произошло с ними в самом начале, от случайного взрыва бомбы неподалеку от них. С тех пор вели себя с опасными снарядами аккуратнее, не теряя при том времени — ведь враг уже близко, — так и проходила наука экипажа боевому делу, давшая столь редкий результат с чужими и своими потерями.

За выдающиеся заслуги перед отечеством капитану шлюпа “Надежда” был присвоен указом императрицы потомственный титул графа с поместьем в Ревельской губернии и подворьем в губернском городе. Всех офицеров вместе с капитаном наградили Владимиром третьей степени, а экипаж получил солидную денежную премию. На приеме в честь награждения героев орденами государыня заявила со смехом о переданном ей английским послом требовании шведского короля унять бесчинствующее у берегов его государства судно, нарушающее все цивилизованные нормы и правила. А после добавила: — Бейте шведов крепче, господа офицеры, и не стесняйтесь обидеть Густава. На войне правило одно — кто сильнее, тот и прав.

Адмиралтейство еще пожаловало отпусками, Лексею дали почти полгода на решение хозяйственных дел в новом и прежнем имениях. Сдав дела по службе своему старпому, в начале декабря по первозимку выехал в Тверь. Вначале были сомнения — боль от утраты любимой жены все еще бередила душу, но долг перед памятью к ней перевесил — посчитал нужным навестить ее могилу, — да и следовало решить на месте, кого оставить приглядывать за поместьем. Об оставшейся там Надежде подумал лишь вскользь — что ей там делать без Маши, наверняка уже вернулась в родительский дом. Переписку с ней не вел, после того письма о смерти жены лишь перевел деньги на нужды усадебного хозяйства и то только до осени.

Нетрудно представить то удивление, которое испытал Лексей две недели спустя, войдя в свой усадебный дом — увидел здесь Надежду, да не одну, а с дитем на руках, кормящую грудью.

Лишь воскликнул озадаченно: — Надя, ты здесь! — тут же спросил: — Откуда у тебя дитя?

Сказал и самому стала понятна невразумительность заданного вопроса, секунду спустя выговорил очевидную догадку: — Погоди, это мой ребенок, Надя?

Та молча кивнула, улыбаясь ему, а из глаз потекли по щекам слезы. Лексей подошел ближе к ним, вглядывался в младенца, как будто пытался найти в нем родное, после обнял молодую мать и проговорил: — Спасибо тебе, Надя, за дитя — есть теперь здесь моя отрада!

На следующее утро приехал на погост, церковный служка провел его к могиле жены. Стоял над ней и мысленно говорил Маше, как будто она могла услышать:

— Прости, родная, что не сберег тебя и наше дитя. В том моя вина — это я навлек беду!

Отчетливо, будто совсем рядом, услышал голос любимой:

— Не вини себя, Лексей, то судьба и не нам ее судить. Живи дальше и не горюй — твое семя проросло на этой земле, в нем частица моя. Береги его и радуйся, благословляю добром и нашей любовью. По мне не тоскуй — я с тобой и останусь навечно, когда придет час нам соединиться.

Прозвучавшие пусть и в мыслях слова как-то сняли тот невидимый груз, что давил на него все это время, оставив лишь светлую печаль и благодарность, ответил идущим из сердца откликом:

— Спасибо, любимая, я исполню твой завет, пусть душа твоя покоится с миром.

В тот день чтобы ни делал, перед глазами вставал образ жены — она улыбалась, когда он брал на руки малыша, смотрела на него неотрывно своими голубыми как небо глазами, будто ожидая что-то от него. Когда же приобнял прильнувшую к нему Надежду, вставшую рядом с ним у колыбельки ребенка, почувствовал идущее изнутри тепло и радость родной души. Маша и после смерти продолжала сводить его со своей сестрой, просила частичку их любви для нее. Сам Лексей не испытывал к свояченице каких-либо трепетных чувств, лишь признательность за помощь жене, еще жалость к ее женской доле. Теперь же терялся — ради покоя души любимой и своего ребенка следовало отнестись к Наде с большей лаской, но своя душа молчала, не отзывалась на призыв. Впрочем, как и физиология — прямо говоря, его мужской орган не реагировал на обнаженную грудь кормящей женщины, касание ее тела, хотя прежде, еще при Маше, справлялся с обеими сестрами вполне достойно.

Неделю после приезда провел дома, разве что на второй день съездил с Надей в церковь, в которой месяц назад крестили Мишу — так назвали малыша, — записал его своим сыном. Конечно, как рожденный вне брака, он не мог наследовать титул, поместье, даже не причислялся к дворянству, но отец имел право стать его опекуном и заботиться о нем, да и статус, отношение в обществе было выше, чем у непризнанного бастарда. Почти все время проводил с малышом и его матерью — помогал в уходе, нянчился, выносил во двор. Надежда не привлекла никого из слуг смотреть за сыном, да и не взяла кормилицу, справлялась сама — наверное, не хотела отрывать его от себя. Теперь же, когда родной отец занимался их ребенком, находилась неотлучно рядом, не могла надышаться на них обоих. Ее лицо буквально светилось от счастья, даже стало красивее, по-видимому, блеск ее глаз как-то делал незаметным природные дефекты — крупный нос, выступающие скулы, не совсем ровные зубы.

Настало время, как посчитал Лексей, проведать соседей и тех, к кому испытывал приязнь. Начал объезд с родителей Маши — в тот день они оба находились дома. Выпил поминальную чарку с бывшим тестем, посидел за столом, рассказал коротко о Наде, ее жизни в усадьбе, упомянул еще, что ребенок от него и он признал его сыном. Те переглянулись между собой, но продолжать тему не стали, хотя и без слов было понятно — подумали, что он возьмет ее в жены. Следующим, к кому направился, стал губернатор, он принял без промедления. Выразил Лексею соболезнование с кончиной жены, после принялся расспрашивать о службе, сказав при том:

— Слухи о твоем геройстве дошли до нас, Лексей Григорьевич. Я, конечно, не моряк, но мне кажется невообразимым, что вы на своем шлюпе напали на линейные корабли и притом одержали викторию! Нет-нет, нисколько не сомневаюсь в вашей доблести, просто трудно понять такой casus.

После расспросов Осипов пригласил дорогого гостя в свой особняк:

— Жена и дочери будут рады тебя видеть. А Наташа грезит твоими подвигами, ты для нее Самсон, смело ниспровергающий филистимлян! Если у тебя есть время, едем прямо сейчас, как раз уже обед.

Наташа действительно была рада видеть, даже слишком. Лексей видел в ее глазах некую одержимость — дай ей волю, вцепилась бы зубами и никуда больше не отпустила! Сдерживалась при родителях, не вступала в общий разговор, но как только гость стал прощаться, быстро встала и, бросив: — Я провожу, — поторопилась за ним.

Вышли во двор вместе, на вопросительный взгляд спутника — что, мол, дальше? — девушка быстро проговорила: — Лексей, прогуляемся по городу, если не очень торопишься.

Не стал отказывать, ответил: — Нет, не тороплюсь. И куда же поедем?

После недолгого раздумья сказала: — Можно в городской сад — там сейчас тихо, спокойно.

Парковая зона располагалась вдоль набережной Волги, легко можно было представить, как в летний зной здесь отдыхали горожане в тени высаженных деревьев, прогуливались по аккуратным, выложенных камнем, дорожкам. Сейчас сад пустовал, но за ним следили — аллеи, беседки, лавочки очистили от снега — чувствовалось здесь действительно уютно и уединенно, ничто не нарушало тишину. Шли неспешно по дорожке и молчали — Лексей не торопился начать разговор, давая возможность девушке собраться с мыслями. Та наконец решилась и произнесла потаенные, никогда прежде вслух не высказанные слова:

— Лексей, я люблю тебя. Как ни стыдно о том говорить девице первой, но уже не могу молчать. Хотела побороть себя, избавиться от ненужного чувства, но оно оказалось сильнее моей воли. Ты вправе меня прогнать, считать недостойной, бесстыдной, приму как должное, но как жить без тебя — не знаю, да и зачем, коль нет радости видеться с тобой.

Молодой мужчина понимал, что пришлось пережить благородной девице и решиться самой признаться в любви. Оттолкнуть сейчас означало бросить в пучину страданий, из которой может не выйти и погибнуть. Но и давать напрасную надежду тоже не стоило — не видел в Наталье ту, с которой бы навечно связал свою жизнь. С Машей у него обстояло иначе, чувствовал спокойно и уверенно — она будет верно ждать, чтобы с ним ни случилось. В этом плане предпочтительней была та же Надежда, но вот незадача — не питал к той особой привязанности. По сути, из двух барышень, воспылавших к нему страстью, он не хотел никакую, но судьба связала по рукам и ногам, заставляя сделать совершенно ненужный ему выбор и именно сейчас, в данную минуту!

Предпринял попытку хоть как-то отвадить влюбленную девицу:

— Наташа, извини, но я не свободен. У меня родился сын и к матери его у меня есть обязательства.

Девушка недоуменно взглянула и переспросила:

— Как сын, ведь Маша умерла и дитя у нее не народился!

Тут же поспешила исправить бестактность:

— Извини, пожалуйста, я не хотела сделать тебе больно.

Объяснил как есть:

— То не Маша, а ее сестра, Надежда. Она родила от меня младенца и я не могу оставить их без своей помощи.

Наталья вроде призадумалась, но после продолжила:

— Ты же не любишь ее, Лексей, коль считаешь обязательством. Не знаю и не хочу знать — как между вами случилось, но ведь можно помогать и не связывать себя с нелюбимой женщиной! Не хочу принуждать нисколько и навязываться самой, но прошу — не отказывай сразу моей любви, может быть, со временем ты поймешь, что я нужна тебе. Буду ждать сколько угодно, только прошу — приходи ко мне, — не видеть тебя мука, если есть в тебе капля жалости, то не бросай одну!

Вот так получил передышку в отношениях с одной девицей, а Надежда ни о чем не просила, лишь старалась своей заботой привлечь к себе любимого человека. К тому же общие заботы о малыше как-то сближали их друг к другу и однажды между ними случилось то, что должно было между здоровым мужчиной и желавшей его женщиной. С того вечера зажили одной семьей, делили одну постель — Надежда с ребенком перешла в его спальню, — и Лексей сделал наконец свой выбор. Только прежде, чем предлагать выйти замуж избраннице, встретился с другой — объяснить и расстаться не столь болезненно для той.

На удивление внешне спокойно Наталья приняла его слова:… мы с Надей уже живем вместе, я хочу жениться на ней …, — лишь высказалась: — Поступай, как считаешь нужным, в том воля твоя. А я найду, что мне делать.

В тоне ответа девушки Лексей почувствовал нечто твердое, будто она предвидела принятое им решение и уже заранее продумала свои действия. Только что она предпримет и смирилась ли с его выбором — не мог понять, ее эмоции и мысли оказались для него закрыты. Не особо беспокоился подобным раскладом, для него более важным стало сравнительно благополучное разрешение проблемы с двумя женщинами. В тот же день сделал предложение Надежде, которое она, конечно, приняла с понятной реакцией. А потом начались хлопоты с предстоящим венчанием и свадьбой — сразу оговорились, что они будут скромными в силу известных обстоятельств как жениха, так и невесты.

Не откладывали надолго, в храме им назначили ближайший срок меньше через две недели, сразу после Крещенья. В самый канун того дня во сне Лексею явилась Маша, смотрела на него с тревогой, пыталась что-то сказать, а потом вдруг исчезла. От того видения проснулся, прислушался — в доме царила тишина, рядом, тихо посапывая, спала Надя с ребенком под боком. Казалось, все вокруг мирно, но почему-то на душе стало неспокойно. Его покойная жена вроде хотела предупредить о какой-то беде, к тому отнесся серьезно, не отмахивался — мол, причудилось. Правда, что-то предпринимать не имело смысла — ведь неизвестно, от чего, — но уже настроился быть готовым к любой опасности, как бывало на боевой операции.

С утра собрали санный поезд и отправились в Тверь, к родителям невесты. Как заведено — выкупали невесту, хотя она приехала с женихом, получили родительское благословение и отправились к храму. У храмовых ворот навстречу молодым вдруг вышла Наталья — будто поджидала здесь, — выхватила из-под полы мешочек и размашистым движением осыпала их каким-то порошком. Крикнула еще: — Не бывать вашему счастью, — и бросилась прочь.

Лексей среагировал почти мгновенно — отшвырнул в сторону невесту, сам закрыл глаза и затаил дыхание. Он уже понял, что обезумевшая от ревности девушка применила яд, судя по серовато-белому цвету порошка — мышьяк, — так с закрытыми глазами скинул форменный камзол и треуголку, принялся вытирать лицо и руки снегом. Кожу жгло, но других признаков отравления не чувствовал — можно сказать, легко отделался. Крикнул вставшим в недоумении гостям отойти назад, поднял Надю и отвел подальше. Не стал трогать лежавшую в стороне одежду, лишь присыпал снегом — чистить ее от ядовитого порошка не было ни времени, ни желания. Попросил еще листок бумаги и карандаш — свои остались в камзоле, — написал записку и велел кучеру немедленно доставить ее губернатору. Заявлять в полицию не хотел — считал себя отчасти виновным в происшедшем нападении, — вот пусть теперь с девицей разбирается родной отец.

Церемония венчания из-за случившегося происшествия немного задержалась, а в остальном прошла без каких-либо сложностей. Только длилась больше, чем при венчании с Машей — сначала батюшка обручил молодых с обменом колец, лишь потом перешел к основному таинству. Уже законными мужем и женой вышли из храма, во дворе их поджидал секретарь губернатора, передал ответное письмо. Оно было кратким — Осипов извинялся за содеянное дочерью и просил по возможности скорее встретиться с ним. Конечно, бросать молодую жену с гостями и мчаться на встречу Лексей не стал бы, да и генерал не требовал того, потому и сказал, что приедет завтра утром. Свадьбу провели без былого размаха, на ней были лишь самые близкие, да и не очень долго — виновнице торжества приходилось уделять время младенцу, — к ночи гости разошлись. Но оттого радость молодой жены не уменьшилась, счастье переполняло ее — ведь она теперь законная супруга любимого мужчины!

На следующее утро встретился в губернской управе с Осиповым. В первый момент даже не признал его — вместо бодрого и крепкого мужа увидел согбенного старика, на измученном лице не осталось и тени прежней жизнерадостности. Встретил неласково, лишь хмуро кивнул на кресло напротив — мол, присаживайся. Подождал, пока Лексей уселся, спросил каким-то невыразительным голосом: — Рассказывай, что у тебя с Натальей случилось и почему она пошла на такое… — замялся, потом закончил — … злодеяние?

По-видимому, не услышал внятного ответа от дочери, теперь решил разобраться с молодым человеком. Пришлось Лексею рассказать как есть:

— Григорий Михайлович, Наталья влюбилась в меня и пожелала, чтобы я был с ней. Но пойти ей навстречу не мог — у меня были обязательства перед нынешней женой. О том объяснил Наталье, вроде приняла отказ спокойно — а вчера решила отравить меня с невестой прямо перед храмом. Сам не ожидал от нее такого поступка, но, слава богу, все обошлось, никто не пострадал.

— Нет, не обошлось, Лексей Григорьевич, — тоска звучала в голосе генерала: — мне сообщили, что слухи о случившемся идут по городу. Вынужден принять меры — то ведь покушение на дворянина, боевого офицера в военное время. Самое меньшее, что грозит Наталье — поселение в Сибирь, — более же вероятно заключение в тюрьму на долгий срок. Я говорил с митрополитом — может принять в монастырь в покаяние за содеянное без пострига.

Возможно, последний вариант выглядел самым мягким — ведь если монастырское начальство посчитает, что преступник покаялся и встал на путь исправления, то могли смягчить наказание или даже выпустить. Хотя нередко заточали отъявленных лиходеев либо власти неугодных в монастырь пожизненно и содержали там хуже, чем в тюрьмах, как ту же Салтычиху или княжну Юсупову.

Заточение княжны Юсуповой в монастырь

Губернский земской суд внял прошению Тверской епархии о принятии (не заточении!) девицы Осиповой Натальи послушницей в N-ский женский монастырь. В немалой мере тому способствовало заявление потерпевшего офицера о признании своей вины в случившемся недоразумении и прощении проступка влюбленной особы. Сама виновница стояла перед судом, потупив взор, в данном ей слове высказала раскаяние. Сидевшие в зале дамы прослезились от умиления романтичной историей с безответной девичьей страстью, судебные мужи, по-видимому, тоже расчувствовались и вынесли столь мягкий приговор. Конечно, ни для кого не составляло тайну, чьей дочерью являлась подсудимая, но о том не упоминалось, слушатели дела держали при себе какие-либо сомнения в принятом решении.

Со временем в городе улеглись страсти по столь презанятному происшествию, лишь интерес к герою-офицеру не спадал, тот невольно стал объектом пристального внимания светским дам, да и отчасти барышень. В каждый приезд на улицах или у кого-то на приеме ловил на себе женские взгляды, зачастую далеко не платонические, буквально ощупывающие его статную фигуру. Старался их не замечать, когда же доходило до прямого общения с представительницами прекрасного пола, то не велся на их ухищрения и намеки, а самым настойчивым ясно давал понять — никакими интрижками заниматься не намерен. Иной раз по такому поводу вспоминалась юность — тогда он не был столь щепетилен, не отказывал во внимании любвеобильным дамам. Как-то незаметно в нем многое поменялось, те же увлечения и интересы, ушла легкость юношеских отношений, настала пора зрелости.

Провел в Твери всю зиму и начало весны, передумал ехать в Ревель в новое поместье — как планировал вначале. Решил забрать семью в столицу, ждал, пока малыш окрепнет. Не хотел оставлять здесь родных — прошлого раза хватило, в нем пробудилось какое-то суеверие, что без него с ними произойдет что-то недоброе. Даже отказал соседу Степану, снова пригласившему на охоту — уволь, обойдетесь без меня! А когда тот стал настаивать — как же без него, такого ловкого стрелка, — сказал прямо: — Не хочу накликать беду, но чую неладное! От греха подальше, ты тоже не ходи и других отсоветуй.

И действительно то, неладное, случилось — трое с охоты не вернулись, а Степан спасся чудом. Как потом рассказывал — в той стае, которую загоняли, вожаком оказался помесь волка с собакой, он повел на прорыв в том месте, где никто не ожидал, а после сам напал на растерявшихся охотников. Степан сказал тогда с не пережитым еще ужасом: — Знаешь, Лексей, в том звере было что-то страшное — кидался на людей как бешеный, а пули его не брали, едва отбились от него! Следовало тебя послушаться, а я не поверил, пошел с Петровичем — царство ему небесное!

Перед отъездом назначил управляющего из бывших чиновников — его порекомендовал Осипов как честного — во всяком случае, не был замечен в воровстве, — и грамотного служащего, недавно вышедшего в отставку. Хотя Василию Степановичу Мозговому исполнилось шестьдесят, но держался еще бодро и не собирался идти на покой, так что принял предложение молодого владельца поместья с почтительной признательностью. Вместе обошли поселения и угодья, разбирались в хозяйственных вопросах, документах, нашли общий язык в дальнейшем ведении дел, распределении доходов и, конечно, размере жалования самого Мозгового. Условились о сроках передачи отчетов, проживании управляющего с семьей в усадьбе — в его пользование передавался флигель, — кроме того, договорились, что тот возьмет младшего сына, заканчивающего в этом году гимназию, своим помощником — приказчиком. Впечатление от общения с довольно рассудительным и сведущим поверенным сложилось благоприятное, так что Лексей оставлял имение со спокойной душой.

Для обратного пути молодой глава семьи заранее заказал в колымажной мастерской большую карету-дормез с раскладывающимся сиденьем, на котором можно было прилечь. На лошадей тоже не поскупился, взял трех крупных английских рысаков, способных выдержать без отдыха дневные перегоны. Все вместе обошлось почти вдвое дороже обычных экипажей, но пошел на такие расходы ради удобства своих родных в долгой дороге. Да и потом карета могла пригодиться для дальних поездок — в тот же Ревель или Бобринск, до которого все никак не получалось доехать.

Путешествие в карете-дормезе

В дорогу выехали с военным обозом — с ним выходило пройти путь быстрее, за неделю, останавливаясь по тракту Санкт-Петербург — Москва лишь на крупных почтовых станциях-ямах через шестьдесят верст, а не как обычно — через тридцать. Поездка выдалась сравнительно нетрудной — грунт уже просох, но еще не превратился в пыль, погода выпала теплая, без дождей, да и в подрессоренной карете не трясло так сильно. Малыш переносил дорогу спокойно — или спал в колыбельке или сидел на руках родителей, разглядывая своими круглыми глазенками окружающую местность. Иногда Надя укладывалась с ним на лежак, накрытый мягким одеялом, и засыпала под укачивание экипажа. Лексей сидел напротив и с умилением смотрел на спящих близких ему людей, нежность и умиротворение царили в его душе. Он испытывал настоящее счастье — тихое, спокойное, — ради него готов был идти на все и защищать даже ценой своей жизни.

Почтовый тракт из Санкт-Петербурга в Москву

Приехали в столицу в середине апреля, в особняке поднялся переполох, когда Лексей вошел с ребенком на руках и женой. Прислуга заметалась — кто-то спешно готовил комнату для матери с младенцем, другие принялись разжигать очаг и стряпать ужин, дворецкий сам занялся баней, а внуки его носили воду. Через пару часов распаренные после бани хозяева сидели за столом и пили из самовара чай с баранками. Блаженствовали, что закончился их путь, теперь они дома и можно расслабиться в такой неге. После отправились в опочивальню, где проверили на прочность спальную мебель, а затем в полном довольстве уснули. В последующие дни Лексей вывозил жену с сыном в город, прогуливался по улицам и паркам, отдал им все внимание и заботу перед скорым выходом в море.

Объявился на службе раньше срока, в начале мая, проведал в порту свой корабль — он все еще стоял на стапелях, но уже готовый к плаванию, судя по свежепросмоленным бортам и сверкающим от блеска мачтам и палубным надстройкам. Во флотской казарме застал дежурного офицера, тот отрапортовал о полном порядке в вверенном подразделении, а после передал:

— Господин капитан, вам велено явиться в Адмиралтейств-коллегию к вице-президенту. Сообщили, что дело к вам неотложное и важное — вот предписание.

Чернышев встретил Лексея чуть ли не объятиями, даже вышел из-за стола и пожал ему руку. Усадил его в кресло, после сам уселся и начал разговор не о службе, а личном:

— Мне передали твой рапорт о намерении жениться. Рассказывай, кто твоя жена и как ты планируешь строить семью.

Молодой офицер ответил кратко, не примешивая эмоций и лишних подробностей о своих семейных отношениях:

— Моя нынешняя жена сестра прежней — Маши. У нее от меня родился сын — я не знал о том, пока не приехал в поместье. Посчитал нужным сочетаться браком с Надеждой и признать сына. Сейчас они здесь, привез их с собой.

Иван Григорьевич не стал высказывать свое мнение по поводу связей молодого человека с двумя сестрами и рождении внебрачного ребенка, лишь промолвил:

— Семья это святое, ради нее мы живем. Ну, что же, совет да любовь, мира вашему дому.

Немного помолчал, как бы подводя черту под личной темой, после продолжил:

— Теперь о нашем деле. Мы в коллегии надумали поручить тебе важное предприятие, усилить успех твоего экипажа в прошлой кампании. Создадим оперативную группу из трех кораблей, командовать ее будешь ты. Думаем, что с таким составом сможешь достичь гораздо большего в поражении врага, а для нас то очень важно — силы наши не столь велики, чтобы долго вести войну здесь и на юге.

В новую группу, кроме шлюпа “Надежда”, вводились еще один шлюп “Северный” и корвет “Святой Николай”, последний становился флагманским судном. Для соответствия статусу командующего Лексею присваивался чин капитана первого ранга, его прежний старпом назначался командиром шлюпа с чином капитан-лейтенанта. От всего услышанного в первые секунды растерялся — прежде даже не задумывался о привлечении к своим операциям еще кого-либо. После недолгого раздумья счел возможным и разумным решение командования, а повышение чина лишь больше подстегнуло желание освоить открывающуюся перспективу, да и немало потешило самолюбие — меньше за три года совершил стремительную карьеру от мичмана до капитана первого ранга!

Весь май и начало июня экипажи новых судов осваивали небезопасную науку, в том им помогали офицеры и матросы первого шлюпа. Выходили в залив, здесь отрабатывали в реальных условиях тактику и практику минных постановок, маневрирования перед кораблями противника, а также слаживание и взаимодействие судов группы. В середине июня отправились к берегам Швеции на промысел в самом гнезде вражеских сил — у морских баз. И надо было тому случиться — у острова Эланд встретили не одиночную цель или группу кораблей, а целую эскадру, вышедшую по направлению к российским берегам. В ней насчитывалось более двадцати линейных кораблей (!) — никогда прежде Лексей не сталкивался с таким количеством морских гигантов. Ни он, ни другие моряки — даже новички, — не спасовали перед грозной силой, приступили к тому, чему учились недавно. Задача в какой-то мере упрощалась — трудно промахнуться с подобной армадой, — но все же Лексей со всей тщательностью выбирал и указывал экипажам каждого судна поле для минных закладок.

Дважды вражеская эскадра останавливалась после подрыва своих кораблей, высылала вперед по курсу дозорные корветы и бриги. Русский же отряд бил и их, заманивая в минные ловушки, а потом вновь подбирался к основной цели. Весь день продолжалась такая заваруха и командующий эскадры сдался, потеряв безвозвратно два десятка легких кораблей и треть поврежденных линкоров. Флагманский лидер пошел на разворот, а за ним остальная свора, оставив в арьергарде охранное заграждение. Из-за судов-недобитков они двигались медленно, так что Лексей со своими охотниками легко обошел неприятельский караван и повторил ту же засаду, не давая возможность ему спокойно вернуться на свою базу.

Когда же враг в наступивших сумерках встал на месте, ощетинившись орудиями во все стороны, применил новую диверсию — выпустил с наветренной стороны самоходные мины. Они представляла собой маленькую лодку с парусом, начиненную боевым зарядом и чувствительным ударным механизмом, срабатывающим даже от несильного касания о борт. О таком боеприпасе Лексей задумался еще в прошлом году, когда ему пришла идея атаковать не только движущуюся цель, но и стоящую на месте. Проработал детальные чертежи разных вариантов, а уже в этом году изготовил и испытал их с толковыми помощниками из офицеров и матросов. С благословения и содействия Адмиралтейства смастерили опытную партию из десятка образцов, поставили на флагман под личный контроль изобретателя. Именно в этой баталии впервые пустил их в ход, самолично участвовал в запуске каждого устройства, рискуя подорваться еще не опробованным в бою снарядом.

Результат оказался в буквальном смысле оглушающим — ведь заряда в новой мине заложили столько же, как во всей связке обычных бомб. Один из линкоров, в который угодил снаряд, на глазах стал заваливаться на бок, через пару минут скрылся в морской пучине. А от подвернувшего на пути брига не осталось и следа — его размело на мельчайшие щепки. Когда же минут через десять запустили оставшиеся взрывные устройства и они забрали свою долю жертв, в стане шведов поднялась паника — хваленая скандинавская выдержка и дисциплинированность руотси (так их называли соседние народы) не выдержали удара по психике, сменились ужасом от идущей на них смерти. Одни за другим неприятельские корабли стали расходиться во все стороны, оставив в центре прежнего строя флагманский линкор с горсткой судов подле него. Практически эскадра распалась, разбившись на разрозненные группы, так что о никаком ее наступлении, по крайней мере, в ближайшие месяцы, на Россию речь уже не могла идти.

Довершила успех сдача флагмана — на центральной мачте вывесили сигнальный флаг о переговорах. Вскоре от него отошла шлюпка и направилась к стоящему поодаль корвету русских, еще через полчаса на борт корабля поднялся шведский офицер. Наверное, стыд жег его душу — как же так, могучая эскадра не могла справиться с тремя малыми судами, теперь именно ему приходится просить врага о снисхождении! Лицо его покраснело от бессильной злобы и ненависти, но вынужден был вести себя подобающе сложившейся ситуации. Снял шляпу с поклоном, а потом почти на чисто русском передал заявление своего командующего:

— Его Высочество герцог Седерманландский предлагает русскому командующему принять условия мирного разрешения сей баталии. Готов заплатить выкуп в сто тысяч риксдалеров, до его внесения согласен сдаться в плен на милость русской государыни. Взамен же просит прекратить преследование своих кораблей и дать им возможность вернуться на базу.

Лексей не мог поверить своим ушам — ему сдается в плен брат короля Густава III! О такой удаче не помышлял, впрочем, как и возможной победе над целой эскадрой! Быстро взял себя в руки, твердым и холодным голосом ответил посланцу:

— Я, командующий особой группой капитан первого ранга Бобринский, готов принять указанные условия. Как только Его высочество перейдет на мой борт, ваши корабли могут отправляться куда угодно.

В августе 1789 года указом императрицы Лексей был удостоен высшей награды — ордена Андрея Первозванного, — и пожалован соответствующим его статусу чином вице-адмирала. И дело тут обстояло не в какой-то материнской протекции, а по сути совершенных им деяний. Еще год назад этим орденом наградили адмирала Грейга за Гогландскую битву, которую, он, собственно, свел вничью — захватил одно вражеское судно, потеряв также свое, нанес повреждения, но не потопил ни одно. Группа же Лексея практически разгромила неприятельскую эскадру и захватила в плен командующего, наследного принца шведской короны. Так что дать меньшую награду было бы совершенно неуместно и о том писал в своем представлении вице-президент Адмиралтейств-коллегии. К тому же весть об одержанной победе разошлась по столице, народ гордился героями-моряками и обходить их в почестях стало бы в обиду для всех.

В том же августе произошла битва российской эскадры под командованием вице-адмирала Нассау-Зигена против шведской на Роченсальмском рейде, в составе которых с обеих сторон насчитывалось около двухсот судов. В этой баталии почти двукратное преимущество имели уже русские и они не упустили победу — прорвали вражеские заграды в проливе и захватили рейд. В отчаянной схватке преодолели сопротивление неприятеля и нанесли ему существенный урон, потопив большую часть его судов и захватив в плен флагманский.

Роченсальмское сражение

Группа Лексея в этой схватке не участвовала, действовала на другой стороне возле границы с Финляндией. Заблокировала базу Свеаборг, не дав возможности находящимся там судам выйти в море — после нескольких подрывов на минных полях, среди них и линкора, те боялись высунуться из бухты. По сути, шведы кампанию этого года проиграли начисто, потеряв две эскадры и почти половину кораблей. Реальное преимущество в силах перешло к Российской империи, дальше уже можно было предположить с полным основанием разгром шведского флота и общее поражение в затеянной ими войне. В сентябре 1789 года король Густав III запросил мир и в том же месяце он был заключен — императрица торопилась покончить с войной на севере и направить все силы против осман. Не стала требовать каких-то контрибуций, территориальных уступок, довольствовалась лишь передачей части флота со всеми орудиями и припасами.

Сразу после завершения последнего похода в октябре состоялась встреча Лексея с матерью по ее вызову. Задала пару вопросов о его семье — правда, не изъявив желания видеться с невесткой и незаконнорождённым внуком, — после спросила о главном: — Чем намерен заняться дальше, Лексей, какие у тебя планы?

О том сам он думал, узнав о заключении мира, вполне естественным казалось участие в войне против османской империи, но и не забыл о прежних планах, что высказал матери-государыне:

— Если вы, маменька, посчитаете нужным идти мне со своим отрядом воевать с османами, то готов исполнить немедленно. Сам же считаю предпочтительным заняться освоением Америки — от того, полагаю, будет больше пользы для отечества. О выгодах говорил вам в прошлый раз, повторять не стану, мнения же своего не поменял — надо брать Америку в свои руки, пока другие не заняли. Особо то касается Калифорнии — хотя там и стоит наш форт, но испанцы могут обойти и занять земли на северной стороне залива, тем самым отрезать от золотого месторождения. А лишняя война нам, наверное, некстати.

Последние слова в какой-то мере проняли императрицу, слушавшую до того с долей скепсиса — призадумалась, не стала отвечать сразу. После отпустила сына со словами: — Я вызову тебя, когда решу с нужными людьми. Пока время терпит — на месяц-другой съезди куда-нибудь, отдохни от трудов ратных, ты славно сражался!

Оформил в Адмиралтействе себе отпуск на два месяца и с ближайшим обозом отправился в Ревель проведать свои новые владения. Семью не стал брать — в наступавшем ноябрьском ненастье тяжелый дормез мог завязнуть в дороге, а так ехал в легкой двухместной карете-купе, нанятой им в каретном дворе на срок отпуска. В попутчики взял молодого флотского офицера, также едущего на побывку — с ним встретился в Адмиралтействе, когда оба оформляли отпуск и разговорились. Правда, увидев на камзоле орденскую звезду, стушевался, как будто потерял дар речи, единственно, что мог вымолвить — слова по уставу: Ваше Превосходительство, так точно, никак нет! — пока Лексей не велел отставить чины и величать по имени-отчеству.

За ту неделю, что находились в пути, Петр Макеев — так звали лейтенанта, — наговорил многого о портовом городе, тамошнем народе, принятых здесь порядках. Хотя еще со времен Петра I этот город, как и вся Эстляндия, вошли в Российскую империю, но дух остзейского чванства в отношениях с новыми хозяевами никуда не делся, особенно среди немецкого дворянства и бюргерства, до сих пор пользующихся Привилегиями. Что уж говорить, здесь считалось неприличным обращаться на русском, даже делопроизводство велось на немецком языке. И не дай боже задеть кого-то из местных — затаскают по судам и канцеляриям, где правят те же немцы. Сам наместник барон Врангель, как и все остальное начальство, также из остзейских.

Ревель, не так давно бывший губернским городом, после Санкт-Петербурга с его просторными улицами и площадями выглядел тесным и неухоженным, грязи хватало везде, даже в центре. Высадив по пути Макеева у родительского особняка, Лексей велел кучеру ехать в резиденцию наместника. Хотя он с Врангелем, генерал-поручиком, состоял в равном чине, но посчитал нужным представиться ему — на землях наместничества тот главный. Долго в приемной не задержали — уважение к Андреевскому ордену питали даже чопорные остзейцы, — вскоре сидел за столом напротив барона. Тот принял приветливо, не показывал и тени какого-либо пренебрежения. Разговорились о прежней службе — оказалось, что Врангель тоже выпускался из Сухопутного корпуса, только на двадцать с лишним лет раньше, — обсудили минувшую войну со Швецией. Она в какой-то мере коснулась и Ревеля — в начале лета на рейде порта курсировали неприятельские корабли, после ушли, так и не решившись атаковать береговые укрепления.

В Ревеле Лексей надолго не задержался — осмотрел свой особняк со двором в Вышеграде, находившийся в запущенном состоянии, нанял людей, которые привели бы его в порядок, — после отправился в поместье, расположившееся в двух десятках верст на восток от города почти на самом побережье Финского залива. Представший по пути сельский пейзаж оставлял удручающее впечатление — уж как в той же Тверской губернии крепостным жилось не сладко, то крестьяне-эстонцы находились на грани вымирания. Жалкие жилища в виде полуземлянок, ветхие строения, готовые вот-вот развалиться. Нет живности в крестьянских дворах, той же домашней птицы, а о коровах или лошадях, по-видимому, не могли здесь мечтать. Сами люди выглядели отнюдь не счастливыми — истощенные, в рваной домотканой одежде, а на лицах редких встречных видел только беспросветную тоску.

И тем ужаснее представляли контраст роскошные усадьбы немецких феодалов, красивые парки и пруды за оградой. Насколько стало известно Лексею, остзейские дворяне выжимали из своих рабов последнюю кроху жизни непомерным оброком и барщиной, пренебрегали указом императрицы, установившей в том какие-то пределы. И никто из власть имевших не пресек беспредел местной знати, пока не вспыхнул пожар бунта доведенного до отчаяния эстонского народа. Пять лет назад по краю прокатился вал крестьянских выступлений, жгли усадьбы, убивали ненавистных угнетателей. На подавление бунта бросили регулярные войска, пролилась кровь, после же разгона мятежников многих из них наказали шпицрутенами сквозь строй. С тех пор открытого сопротивления не происходило, но угроза сохранялась, немецкая знать жила в страхе перед народным гневом.

Восстание крестьян

Наглядная картина отношения остзейского дворянина к крепостным эстонцам предстала перед Лексеем через пять верст после выезда из города. По проселочной дороге двигалась телега, груженная мешками, а вместо коня в нее были впряжены четверо истощенных доходяг. Они еле брели, тянули из последних сил вязнущую в грязи повозку, а их погоняли кнутом два верховых гайдука. Такого издевательства над людьми молодой адмирал не выдержал, как только поравнялся с ними, бросил командным голосом: — Прекратить, — после добавил на немецком: — Еinstellen!

Увидев важного барина в карете, гайдуки прервали избиение, один из них подъехал ближе и спросил вроде как с почтительной, и в то же время требовательной ноткой: — Что угодно господину от людей барона Унгерна?

По всем писанным и неписанным правилам Лексей не имел права вмешиваться в чужие дела, но не мог проехать мимо и задал вопрос тем же приказным тоном:

— Доложить кратко — что здесь происходит и за что эти люди наказаны?

Гайдук какое-то время молча всматривался в лицо незнакомого барина, как бы раздумывая — стоит ли отвечать? После все же нехотя выговорил:

— Эти смерды не заплатили подушную подать, потому барон велел забрать у них весь хлеб и им самим везти на мызу (усадьбу). Коня же нет, пусть тянут заместо него!

Один из крестьян осмелился вступить в разговор проезжего дворянина, выкрикнул: — Господин, то не правда, мы заплатили уже подать — как написано в вакенбухе. А сейчас хотят взять еще столько же, но денег у нас больше нет, хлеб же последний, пропадем без него зимой!

Второй гайдук уже было взмахнул кнутом, чтобы стегнуть смутьяна, но после окрика: — Отставить, — не решился нарушить приказ неведомого барина.

Лексей долго не раздумывал, нашел соломоново, как ему казалось, решение. Спросил у старшего гайдука: — Сколько должны эти крестьяне? — и отдал тому запрошенные два рубля, а затем велел своему кучеру перепрячь коня в крестьянскую повозку и отвезти обратно в деревню. Гайдуку же передал: — Скажешь барону, что я, граф Бобринский, обращусь к наместнику с рапортом — пусть его люди проверят законность обложения податью.

Этот благородный — по совести молодого дворянина, — поступок привел к конфликту с кланом Унгернов, имевшим свои связи в магистратуре города и округа, даже в канцелярии наместника. Посыпались кляузы и доносы на титулованного чужака, уже было местные власти намеревались призвать его к суду за ложное обвинение законопослушного барона. Но преградой им стало звание кавалера Андреевского ордена — его судить мог только Сенат за тяжкие государственные преступления, как было когда-то с Мазепой. Хотя то не остановило недоброжелателей, они перетянули на свою сторону многие остзейские семьи — Лексей, по сути, стал изгоем в Ревельском дворянском обществе, за исключением разве что немногочисленной русской диаспоры, составлявшей едва ли четверть. Масла в огонь добавили принятые им меры в собственном поместье — оказал каждой крестьянской семье помощь с хлебом, теплой одеждой, выдал ссуду на приобретении инвентаря и живности.

Прознав о том, к нему потянулись как немногие свободные арендаторы, так и беглые крепостные с других поместий. Лексей не стал возвращать их прежним хозяевам, его доверенные люди повели переговоры о выплате выкупа. Иногда доходило до судебных тяжб, но все же с помощью самого наместника, да и немалой мзды постепенно его хозяйство приросло крестьянами вдвое — их уже стало почти три тысячи душ, — встав в ряд самых крупных в Ревельской округе. Конечно, соседи не воспылали добрыми чувствами к чужаку, вольно-невольно переманившим немало их крепостных, пусть и за хорошие откупные. Козни, сплетни, иной раз прямое вредительство — не гнушались ничем, фактически Лексей оказался во вражеском окружении. Но разве то могло смутить бывалого бойца — повел, как на войне, контрнаступление, в чем-то не совсем дозволенными способами.

Использовал на выкуп долговых обязательств недругов почти все свободные средства в Дворянском банке — свыше ста тысяч рублей, полученных как наградные за потопленные корабли, да и немалая часть откупного за плененного шведского принца перепала ему. После через суды довел до разорения должников, стал обладателем еще трех поместий и почти десятка особняков в дворянской части Ревеля — Вышеграде. Не побрезговал сбором компромата на самых видных чинов, вставших против него — создал для того вроде тайной службы, чьи люди собирали слухи, подкупали прислугу и недовольных конкурентов. Находили неопровержимые факты мздоимства, распутства и растления малолетних, государственной измены и преступных сношений с враждебными государствами — Пруссией, Англией, Голландией. Их хватило, чтобы подвести под суровую казнь почти два десятка дворян из самых известных остзейских семейств.

Многим пострадавшим не составляло тайны то, кому они обязаны своими бедами, так что в какой-то мере закономерным стало намерение местной знати расправиться с зловредным чужаком. Притом выбора — каким образом, — у них не оставалось, по закону тот был недосягаем. Потому и созрел заговор лишить его жизни, устроив покушение в нужном месте и время. Осложняло планы заговорщиков то, что русский граф почти всегда был окружен охраной из трех крепких и хорошо вооруженных гайдуков, да и обходил стороной места, удобные для нападения. Проникнуть в особняк или поместье не стоило даже пробовать — кроме людей, тут сторожили еще злобные собаки. Лишь после нескольких дней слежки нашли что-то худо-бедно подходящее — объект, если находился в городе, то чаще всего обедал в небольшом трактире за городской стеной с видом на море, — тут и решили устроить засаду.

Шел третий месяц пребывания Лексея в Ревеле. Взятый отпуск закончился, но надо было завершить начатые дела, потому заранее — еще месяц назад, — передал в Адмиралтейство прошение о его продлении. Кроме того, дал объяснение о сложившейся ситуации и вскрывшихся преступных фактах. Попросил еще разрешения на привлечение по необходимости подразделений полка береговой охраны и флотских экипажей для исполнения своих планов, о которых вкратце упомянул. Практически разворачивал здесь локальную боевую операцию против беспредела местных чинов и дворянства, для скрытных же акций воспользовался силами эстляндского отделения Тайной экспедиции — в этом ведомстве пошли ему навстречу после команды от самой императрицы. Лексей ей также написал подробную записку с изложением планируемых действий, на что получил согласие, но с оговоркой — не допускать обиды непричастных к злодейству, тем самым не настраивать остзейскую знать против центральной власти.

Правда, государыня сама осознавала нереальность своего пожелания — слишком уж пропиталась эта знать духом вседозволенности и безнаказанности, так что невиновных в ней, по сути, не могло быть. Больше призывала к осторожности и не рубить всех с плеча — вроде как малую вину можно и простить. Именно так можно было понять ее слова в ответном письме: — … то написано Петром Великим в Ништадском договоре и нарушать данные им Привилегии немецкому рыцарству мы не вправе. Только и оно не должно чинить вред государству, в том принятая тобой забота имеет законную основу. Но не усердствуй напрасно, иное попустительство будет полезнее излишнего рвения, главное — соизмерить интересы государства и остзейского сословия …

Теперь в распоряжении Лексея находилась казачья полусотня — она несла охрану на всех его объектах, а десяток был посменно при нем. Кроме того, несколько офицеров из флотского состава исполняли службу помощниками, вели текущие работы и проекты — от выкупа долговых обязательств и представления в судах до снабжения продовольствием и необходимыми материалами, правда, за счет самого распорядителя. Тайными агентами занимался прикрепленный к нему чин из экспедиции, назвавшийся поручиком Никоновым — принимал доносы, передавал деньги для подкупа, искал иные каналы для получения нужной информации. Каждый вечер отчитывался новому руководителю, получал для исполнения инструкции и задания, именно он сообщил о готовящемся заговоре. Тогда они вдвоем составили свой план против инсургентов, в котором роль наживки доставалась Лексею — на том сам настоял, несмотря на риск реального покушения.

После Крещения в ясный морозный день вошел с охраной в трактир на набережной окраине города. Специально выбрал его для будущей акции в виду сравнительной безлюдности и возможности скрытных путей отхода — подобные резоны могли привлечь заговорщиков, да и сами не желали лишних жертв. Были почти уверены, что именно здесь будет совершенно покушение, только не знали — в какой день и что именно предпримет противник. В этот же день сработало внутреннее чутье Лексея, предупредил Никонова и своих казаков быть наготове. За час до операции скрытно подтянули к месту засады весь казачий десяток, а также еще пятерых боевиков экспедиции в непосредственной близости от трактира. Зашли как обычно — сначала один из охраны проверил, нет ли прямой угрозы, а затем — по его сигналу рукой, — остальные. Сели за стол, заказали подоспевшей служанке обед и принялись ждать, внутренне готовые к внезапной опасности.

В обеденном зале сидели пятеро посетителей — неподалеку двое мужчин среднего возраста, судя по внешности, из купцов, в углу лютеранский пастор с приметной розой Лютера на груди, рядом с ним двое прихожан. Именно с того угла веяло угрозой, хотя трудно было представить, что священнослужитель осмелится пойти на смертоубийство. Движением глаз Лексей показал охране, откуда ждать нападения, сам незаметно под столом взвел курок пистолета. Когда же мнимый священник и оба его подручных соскочили и открыли огонь из своего оружия, левой рукой рывком поднял стол, прикрываясь им от пуль, пистолетом из другой тут же выстрелил в одного из прихожан. Казакам же, выхватившим ружья, крикнул: — Пастора брать живым!

Роза Лютера — знак лютеранской церкви

Пуля заговорщиков все же достала Лексея — почувствовал сильный удар в грудь, но почему-то острой боли, обычной при подобном ранении, не ощутил. Через пару минут — после того, как бойцы Никонова унесли раненого в ногу пастора и двух убитых подельников, а также забрали с собой купцов как свидетелей или возможных соучастников, — осмотрел себя. На левой стороне кафтана нашел пробитое пулей место, под ним же на камзоле вмятину на Андреевском ордене. Вот так случилось чудо — награда спасла своему владельцу жизнь, — возможно, что в том сказалось божье провидение и покровительство апостола, особо почитаемого моряками. Правда, без синяка на всю грудь не обошлось, да и боль все же беспокоила, так что пришлось заехать к флотскому лекарю и полежать в лазарете две недели, пока не зажили трещины в пострадавших ребрах.

Тем временем Тайная экспедиция развернула на весь город и округу расследование, от лжепастора ниточки потянулись ко многим остзейским семействам и замять дело, как обычно, им не удалось — ведь покушались на жизнь кавалера Андреевского ордена, что приравнивалось к государственной измене! Прибыли дознаватели из Санкт-Петербурга, а также посланцы из Сената и канцелярии Императрицы, дело приобрело особо важное значение, которое никакими Привилегиями нельзя было обойти. Полетели многие головы — у главных зачинщиков в буквальном смысле, — пострадал и наместник, Врангеля сняли с должности, хотя непосредственно к покушению он не был причастен. Но, по-видимому, в столице посчитали, что из-за его попустительства произошло преступление, едва не приведшее к гибели героя. История же о чудесном спасении стала легендой и примером божьей защиты достойного сына.

Теперь, когда главные недруги попали под каток имперского правосудия, отпала необходимость оставаться в Ревеле, так что Лексей после выхода из лазарета стал готовиться к отъезду. Назначил управляющим отставного офицера из числа беспоместных дворян в своем титульном поместье, остальные передал в казну, также как и особняки в городе. Искать самому покупателей не счел нужным — неизвестно, сколько для того понадобилось бы времени, да и связываться с остзейцами не хотел, а именно им по Привилегиям должен был предложить. А так пусть казна распорядится, хотя денег от нее придется долго ждать — пока не получит от найденного покупателя или не передаст в чью-то собственность, как ему самому, с выплатой прежнему хозяину компенсации. Возвращаться в эти края без крайней нужды не имел никакого желания, поэтому распоряжался в своем хозяйстве так, чтобы после отъезда не требовалось его прямое участие или вмешательство.

Выезжал в обратный путь на той же наемной карете, только чуть ее переделав — колеса поставили на полозья. Таким образом часто поступали владельцы подобных экипажей, пользуясь ими круглый год. Стояли сильные морозы, потому озаботился поставить печь-жаровню и набрать запас дров, еще утеплить салон изнутри выделанными шкурами. Да и надел сверх мундира просторную шубу-доху, меховую шапку и сапоги, так что в дороге не мерз, время от времени подбрасывал чурки в топку. Вместе с обозом останавливался на постой в деревнях по пути, не чураясь простых изб, нередко курных — без дымохода наружу, — ел то, что подадут. И вообще, по удобствам тракт из Ревеля уступал московскому, хотя здесь также имелись почтовые ямы, но с благоустройством и отдыхом путников особо не позаботились. Потому приходилось выбирать ночлег и пропитание из того скудного, что было, пусть даже и лучшего, как важному гостю.

Уже дома, с женой и малышом, отогревался душой — все то напряжение, которое не покидало в чуждом крае, наконец-то сменилось теплом уюта и заботой родных людей, да и просто соскучился по ним. Хотя писал письма Надежде и получал ответные с выражением любви и ожидания, но та атмосфера враждебного окружения не давала возможности расслабиться и открыться нежным чувствам к самым близким его сердцу особам. А теперь отдыхал душой, отдавался семейным радостям, оставил прошлые заботы за спиной. Игрался с подросшим сыном, шедшим к нему на еще слабеньких ножках, катал на спине и подбрасывал высоко, а тот заливисто смеялся на радость отцу и матери. С женой также складывалось прекрасно, уже настолько к ней привязался, что не мыслил жизни без нее. Пусть встречались дамы красивее и изящнее, со светским шармом и вычурными манерами, но для Лексея самой милой и желанной оставалась его Надя, не было помысла изменить ей.

Ни Лексей, ни Надежда не любили светские развлечения, особенно шумные балы. Хватило одного их выхода в свет еще накануне отъезда в Ревель, чтобы надолго отвратить от такого времяпровождения. Явное пренебрежение столичных дам к провинциалке, смешки за спиной составили лишь малую долю выпавших на молодую жену унижений. Хотя она не показывала виду, но Лексей чувствовал ее обиду и разочарование, от того тот вечер стал и для него тягостной обузой, зарекся без крайней нужды подвергать Надежду подобным испытаниям. Но сложилось так, что на встрече вскоре после возвращения из Ревеля просто вынужден был принять от матери-императрицы приглашение на бал со своей супругой, притом высказалась о том едва ли не как его обязанности:

— Сын мой, не следует чураться важных людей. Засел, понимаешь ли, в своих хоромах и носу не кажешь! А народ хочет видеть божьим чудом живого героя, да и на его жену им любопытно взглянуть — кстати, мне тоже. Посему будь на балу со своей ненаглядной через неделю, отговорок не приму!

Весь этот вечер не оставлял жену одну, вел ее на танцы, когда она того хотела, стоял рядом, если пропускали. В одном из перерывов между турами придворная фрейлина пригласила чету к восседавшей на малом троне императрице. Та обычно после открытия бала уходила с вельможами по державным делам, на этот раз задержалась. Лексей представил жену государыне, та довольно мило приняла смущавшуюся невестку, пару минут вела с ней непринужденный разговор, после отпустила обоих и сама удалилась. По-видимому, столь благосклонное внимание владычицы поднял и без того немалый интерес к невзрачной с виду графине, многие придворные и важные гости, а особенно их супруги и дочери без всякого вежества уставились на Надежду. А одна великосветская дама, находившаяся неподалеку в кругу галантных кавалеров, произнесла громко, так что слышали ее многие:

Бал в Зимнем дворце

— Ни рожи, ни кожи — и что в ней нашел красавец-мужчина!

Откровенная грубость важной особы никого из окружавших не смутила, напротив, те принялись поддакивать, строить свои предположения, в немалой мере фривольные. Для Лексея стало очевидным, что оскорбляют не столько жену, а его самого, только не понимал — чем вызвал такую нелюбовь. Каким-то объяснением тому могли быть его противостояние с остзейской знатью и пресловутая шляхетская солидарность — ведь он попрал право благородных на произвол, — а то, что подневольный народ мог просто вымереть, нисколько их не трогало. К тому же во дворе немалое влияние имели выходцы из Эстляндии и Лифляндии, можно вспомнить того же Остермана, еще не так давно пользовавшимся огромной властью в державе. Получалось, что схватка с зарвавшимися остзейцами не закончилась в Ревеле, теперь она продолжается на родной земле. Пусть будет так — если хотят войны, то они ее получат!

Отчетливо, выделяя каждое слово, произнес достаточно громко, чтобы слышали те, кто поносил жену:

— Дорогая, нам надо идти. Благородной даме не следует находиться с теми, кто не ведает о благородстве.

Чуть повернул голову в сторону скандальной компании, передразнил недавно услышанные слова: — “Ни рожи, ни кожи” — без сомнения, такому выражению не учат в Смольном, да и в любом приличном заведении. Непонятно, как такую особу допустили в светское общество!

Провокация сработала, самый храбрый и, по-видимому, самый глупый из кавалеров того круга — офицер в гвардейском мундире, — произнес возмущенно: — Как вы смеете оскорблять графиню Ульрих! Сударь, вы не достойны ее мизинца, немедленно извинитесь!

Этот офицер явно шел на обострение — если даже не знал, кто Лексей по чину, то видел на нем морскую форму с орденской звездой и георгиевскими крестами, а обратился как к какому-нибудь штатскому служащему. Все же ответил защитнику чести обиженной дамы:

— Я готов принести извинения, но прежде должна извиниться сама особа перед моей женой, впрочем, как и вы, господа, допустившие бестактность.

На что оппонент тем же возмущенным тоном выкрикнул: — Сударь, вы хам! За оскорбление чести прекрасной дамы требую от вас сатисфакции, завтра же. Оружие за вами, я готов сразиться любым.

Лексею перестал ломать комедию, цели — как-то зацепить ту компанию, — он добился, приказным тоном потребовал:

— Офицер, представьтесь, когда обращаетесь к старшему по чину!

Гвардеец побагровел от злобы, но все же исполнил по уставу:

— Поручик лейб-гвардии Измайловского полка Макеев!

В застывшем вокруг безмолвии Лексей крикнул через зал: — Охрана, подойдите! — когда же дежурный наряд дворцовой охраны во главе с подпоручиком приблизился к ним, скомандовал:

— Поручика задержать и доложить командиру его полка о попытке покушения на жизнь кавалера Андреевского ордена. Я же представлю рапорт в Тайную экспедицию о государственной измене сего офицера. Уведите.

Когда же наряд увел побледневшего от страха поручика — наверное, понял, в какую переделку попал, — обратился к остальным мужчинам затихшей компании:

— Господа, я жду от вас извинения моей жене, графине Бобринской.

Никто из них, по-видимому, не хотел для себя участи арестованного подельника, один за другим произнесли: — Простите, графиня, — и тут же, едва ли не бегом, удалились.

Оставшаяся одна графиня Рихтер смотрела с ненавистью на виновника происшедшего позора, на его слова: — Графиня, повторюсь — я готов извиниться, но прежде вы должны взять свои слова обратно, — ответила вызывающе: — Никогда дворянка из славного рыцарского рода не унизится перед каким-то ландзассом!

Слова графини напомнили ревельское общество — в нем остзейцы делились между собой на истинно рыцарские, с давними корнями, и новообразованные дворянские роды — их называли ландзассами и считались как бы ниже по достоинству. Лексей не стал настаивать, произнес лишь: — Честь имею, — и покинул со все еще растерянной женой Зимний дворец.

Как позже стало известно, с поручиком обошлись на удивление мягко — его перевели в линейный полк с тем же чином, — хотя даже за сам вызов на дуэль по уложению следовало разжалование в рядовые. А уж за покушение на Андреевского кавалера должен быть, как минимум, отправлен на каторгу или подвергнут смертной казни — так поступили в том же Ревеле с зачинщиками и исполнителем нападения на Лексея. На его попытки разузнать причины подобного приговора глава экспедиции лишь сказал — то веление государыни. Впервые затаил обиду на родную мать — честь родного сына стоила для нее меньше чьей-то протекции. При следующей встрече не упоминал о случившейся несправедливости, но держался строго и холодно, обращался так, как требовалось к государыне, ни разу не назвал маменькой. Та, по-видимому, поняла состояние сына, но даже не пыталась хоть как-то объяснить свое решение. С того дня между родными по крови, но не привязанности, людьми образовалась пропасть полного отчуждения — Лексей уже задумался об отставке и отъезде в тверское поместье.

В конце февраля 1790 года императрица издала указ об учреждении Русско-Американского генерал-губернаторства в составе двух губерний — Калифорнийской и Северо-Американской. Генералом-губернатором назначила Лексея с правом полного распоряжения в той дальней земле, вплоть до утверждения губернаторов и других чинов, как штатских, так и военных. О создании смешанной компании — государства и частных предприятий, других акционеров, — в том указе не упоминалось, Лексей мог сам ее ввести, но своими силами и средствами. Тем самым лишался поддержки на общегосударственном уровне — с теми же акциями, которые он предлагал распространять желающим по всей стране, набором людей и организованным их переселением на новые земли. По сути, центральная власть снимала с себя заботы по освоению новых земель, переложив их на генерал-губернатора — пусть он сам голову ломает! Хорошо еще, что дали для начала два пехотных полка с приданной артиллерией, транспортные суда для их перевозки и флотилию из трех десятков малых кораблей для несения дозорной службы.

Получив столь масштабное задание, Лексей первым делом занялся формированием команды помощников — встречался с офицерами переданных ему судов, отбирал из них самых толковых и инициативных, нашел тех инженеров и строителей, с которыми учился в корпусе, правдами и неправдами добился их перевода в свой штат. А уже потом вместе с ними готовил все нужное для основание промысла и возведения поселений. Его интенданты скупали продовольствие, строительные материалы, даже живность для разведения на новом месте — деньги на то приходилось выбивать из казны с большими тяжбами. Проверили и довели до ума предоставленные суда — часть из них требовала серьезного ремонта после минувших боев прошлого года. Своим флагманским кораблем оставил прежний корвет, впрочем, два шлюпа из его группы со всем экипажем также передали ему. Провел смотр полков, проверил их снаряжение и припасы, пришлось дать разгон командирам за выявившуюся нерадивость и заставить довести до полной комплектности по нормам боевого похода с двойным запасом.

В конце мая, когда настало время отправиться в дальний путь, основные работы подходили к концу, то, что не успели, пришлось оставить — время торопило, надо было до ледостава успеть дойти до Таймыра, а идти приходилось вокруг Скандинавии, теряя лишний месяц. Всему приходит конец, с естественной сутолокой и нервотрепкой суда отошли от причалов и направились в море. Двигались в боевом порядке — с дозором впереди, боковым охранением и арьергардом, транспортники же держались посередине. Караван из почти сотни судов растянулся на добрую милю, в первые сутки не выдерживали дистанцию и строй, иногда мешали друг другу, чуть не сталкиваясь между собой, со временем привыкли и приспособились. Встречные суда разбегались в сторону, едва завидев столь внушительную армаду, но на подходе к проливам у датских берегов на их пути встала английская группа из десятка боевых кораблей, среди них два фрегата. Возможно, хотели напугать, но двигались боевым курсом, как при атаке, навстречу же им вышли подрывные корабли Лексея, демонстративно поставили минную закладку и легли в дрейф. По-видимому, англичане знали от шведов, чем грозит им подобный подвох — повернули в сторону и ушли.

Лексей не вмешивался в действия капитанов судов — с ними заранее оговорили маршрут и порядок движения. Лишь иногда выполнял роль навигатора, когда по курсу замечал объекты, представлявшие возможную угрозу — как ту группу английских кораблей. Больше времени уделял семье — жена и сын были с ним в капитанской каюте, сам же капитан — бывший старпом, — остался в своей прежней. Нередко выходил с малышом на палубу, тот с любопытством озирался вокруг, что-то говорил, показывая пальчиком. Как ни странно, переносил плавание хорошо, его не укачивало даже при сильном волнении моря, чем не могла похвалиться Надя — не избежала морской болезни, когда волны становились круче, да и новая беременность сказалась. Днем почти не выходила из каюты, в ночных полусумраках, когда сын засыпал, прогуливалась по палубе под руку с мужем. Экипаж относился к жене бывшего командира с сочувствием, матросы старались ей хоть в чем-то угодить, как бы позабыв морское суеверие о бабе на корабле.

В Северном море попали под шторм, хотя и обошлось без потерь судов, но их разнесло на десяток миль, так что из запаса времени выпали три дня, пока всех собрали. Позже наверстали отставание, самые тихоходные транспортники добавили ходу, да и ветер, дувший почти навстречу, стал попутным после того, как обогнули Скандинавию. Спокойно, без происшествий, прошли Норвежское и Баренцево моря, в Карском же все чаще стали встречаться дрейфующие льдины, так что Лексею досталось немало работы, прокладывал с флагманским штурманом безопасный путь. Наступил сентябрь, когда миновали Северную землю и достигли конечного пункта маршрута этого года — восточного побережья Таймыра. Встали чуть южнее прежнего места, в Хатангском заливе — здесь могли свободно разместиться все суда каравана, да и с зимовкой обстояло легче — леса побольше, живности для охоты также. Пока еще стояли теплые дни всем отрядом из почти восьми тысяч человек принялись рубить лес и строить временные избы, обустраивать лагерь, ставить суда на зимнюю стоянку.

Зимовка на берегу залива

Когда выпадало свободное время, Лексей прогуливался с сыном по окрестностям, вспоминал свой первый поход и зимовку на этой земле. Прошло уже восемь лет, он далеко не тот юнец, но все еще в нем жило чувство нового открытия и ожидание чего-то неизведанного. Наверное, в том сказалась его непоседливая натура, долгая жизнь на одном месте наводила скуку и тоску, потому выбрал судьбу морского путешественника. Пусть нет каких-то удобств, домашнего комфорта, но душа радовалась простору и свежему воздуху, свободе от столичной суеты и интриг. К ним иногда присоединялась Надежда, с детским любопытством разглядывала дикую природу, неизвестные деревья и кустарники, пробовала налившиеся спелым соком таежные ягоды, следила за пушистыми зверьками. Ей, городской жительнице, многое казалось интересным, а Лексей рассказывал и показывал любознательной слушательнице, да и сыну, уже немало понимавшему в свои два года.

В построенный лагерь, когда снег накрыл землю толстым покровом, стали наведываться местные жители из племени долган — сначала поодиночке, вскоре семьями и всем родом со своей добычей в обмен на товары. Конечно, за минувшие годы выросли новые люди, а старые ушли в небесные чертоги — век у долган, как и других северных туземцев, недолгий, в тридцать уже считаются стариками, до сорока мало кто доживает. Но все же кого-то Лексей узнал, среди них — свою первую любовь, Томпуол. Правильнее сказать, это она признала его, вскрикнула: — Лексей, — а когда он обернулся на зов, подбежала и обняла, приговаривая на своем: — Ты вернулся, я так долго тебя ждала!

Молодой мужчина в первые секунды растерялся — конечно, он не забыл ту девушку, с которой прожил всю полярную зиму, но уже давно свыкся с мыслью, что она осталась в прошлом. Потом все же приобнял одной рукой прижавшуюся к его груди Тому — так он прежде называл ее, — в другой удерживал за ладошку сына, тот практически все время находился при отце, ходил за ним по пятам. Прошла не одна минута, пока всхлипывающая девушка не оторвалась от Лексея, заметила малыша, стоявшего рядом с ним и любопытными глазенками смотревшего на нее. Перевела взгляд на своего бывшего возлюбленного и спросила: — Это твой сын? — после его утвердительного кивка проговорила: — У нас с тобой тоже есть сын, сейчас приведу.

В мальчике лет семи, которого через пару минут привела Томпуол, нельзя было не признать родную кровь. Лицом почти один в один походил на отца — те же карие глаза без какой-либо раскосины, аккуратный носик, пухлые губы, даже волосы те же — вьющиеся, как у самого Лексея в детстве, только чуть потемнее. Даже не скажешь о нем, что туземец, пусть даже на четверть — Томпуол сама наполовину русская, — спроси того же туляка или москвича — не отличит от своих. Старший сын смотрел на родного отца с какой-то настороженностью — наверное, еще не осознал то, что сказала ему мать, — только после слов Лексея: — Подойди поближе, не бойся, я тебя не обижу, — робко подошел и позволил себя обнять.

После, когда сидел с сыновьями в походном чуме Томпуол, доставшимся ей от отца — тот уже никуда не выезжал, одряхлел, — слушал рассказ о случившемся с ней после его отъезда. Той зимой родила сына, сама выходила его, кормила грудью до двух лет, потому никакие болезни не брали малыша. Назвала Лексеем — старый вождь позволил дочери дать имя мужа. Два года ждали обещанного приезда русского гостя, на третий все стойбище снялось с места и перешло на новые угодья для своего стада. Позже узнали о приставшем русском корабле, но слишком поздно — тот уже отправился дальше. Отец девушки уже собрался отдать ее второй женой богатому оленеводу в соседнее стойбище, но она не согласилась, стояла на своем — будет ждать своего мужа, сколько бы времени ни прошло. Пригрозила еще, что все равно сбежит, даже если замерзнет в тундре. Отец не стал настаивать, зная упрямый нрав дочери, так она осталась жить в чуме родителей, отдавая всю нерастраченную любовь малышу. Когда же услышала о прибытии многих кораблей в залив на юге земли, после первого снега отправилась сюда с сыном — знала, что обязательно найдет здесь Лексея.

То, что чувствовал Лексей, выслушивая рассказ молодой женщины, трудно было назвать однозначно. Наверное, больше жалости к ней и отчасти признательности за хранимую долгие годы первую любовь. Не ожидал от нее такой самоотрешенности, полагал, что она давно устроила свою жизнь, завела семью, детей. О том, что Томпуол беременна от него, не знал, да и берег ее от зачатия — в суровых северных условия слишком ранние роды представляли опасность как для ребенка, так и не сформировавшегося организма совсем еще юной девушки. Прежней любви к ней не осталось, никакого влечения или привязанности не испытывал, но и прогнать ее, тем более с его сыном, не позволяла совесть. Думал над приемлемым выходом, разбирал возможные варианты, их и собрался обсудить с Томпуол.

Начал с вопроса, как только она закончила рассказ:

— Тома, что ты дальше намерена предпринять, наверное, здесь не останешься и сына не оставишь?

Без тени сомнения та воскликнула: — Поеду с тобой куда угодно, Лексей, и сына мы заберем с собой! — после высказала догадку с ноткой обиды: — Или ты не хочешь взять нас с собой?

Поспешил развеять сомнение бывшей возлюбленной:

— Вас не оставлю — и тебя и сына. Только пойми, женой взять не могу — она у меня есть и другой мне не надо.

— Кем же я буду и что со мной ты решил? — последовал законный вопрос женщины.

Пояснил: — Будешь жить рядом — поставлю тебе дом, помогу всем нужным, не оставлю без заботы сына.

По-видимому, Томпуол не устроила такая перспектива, с долей настойчивости высказала свое предложение:

— Ты ведь можешь взять меня второй женой и приходить ко мне когда захочешь! У нас часто так делают те, кто имеют два стада — при каждом свой чум и жена, которая присмотрит за оленями!

Попытался как-то объяснить женщине, уверенной в естественности подобного порядка:

— Там, где мы будем жить, не будет ни стада, ни чумов и нет нужды жить в двух местах. И у нас не принято иметь две жены, должна быть только одна. А она у меня есть — это мать моего сына.

— Но ведь я тоже мать твоего сына и столько лет ждала тебя! Неужели ты не можешь дать мне хоть немножко своей ласки? Посмотри на меня — я ведь красивая, многие молодые мужчины стойбища хотели взять меня в свой чум хозяйкой, но всем отказала, мне нужен только ты!

Лексею стало очевидно, что упрямую девушку не переубедить, сказал примиряющим тоном:

— Жизнь покажет, как у нас дальше сложится. Пока же другое с тобой обсудим — где тебе жить. Там, куда мы отправимся, можно на севере — примерно, как здесь, — или на юге, в теплом, даже жарком месте. Где бы ты хотела?

— Конечно, на севере! — без раздумий ответила Томпуол, но тут же переспросила: — А где ты будешь?

— Больше на юге — там мы построим большое поселение, которое называется город. Но иногда буду приезжать на север — здесь тоже надо мне присматривать.

— Вот и хорошо, — обрадовалась упрямая туземка, — на юге у тебя будет одна жена, а на севере — я, о том же тебе говорила!

В конце августа 1791 года караван прошел Берингов пролив и взял курс вдоль побережья Америки. У залива с устьем реки Юкон разделились — большая часть судов отправилась дальше на юг, оставшаяся последовала к форту Северный. В каждой из них на транспортных флейтах и галеонах размещался полк, обоим ставилась задача поставить укрепления вдоль границы подведомственных земель и не пускать чужих до особого распоряжения губернских властей. Кроме них перевозились промысловые и строительные бригады, которым в следующем году с наступлением тепла надлежало возводить селения в указанных на карте пунктах и начать добычу ценных руд и самородков из разведанных месторождений. Экипажи судов тоже не оставались без дела — до начала навигации будущего года их обязали построить портовые сооружения на побережье залива у мест зимовки и поселения при них. После же возвращаться в родные края, там в назначенных портах следовало принять на борт новых переселенцев со всем скарбом и везти сюда.

В южную группу набрали еще крестьян, большей частью казенных — Лексею все же удалось переломить нежелание коллегий, да и самой императрицы поделиться столь нужным имуществом, — да и его люди закупили крепостных на торгах, всего чуть более пятисот душ. Планировал в течении двух лет полностью обеспечить нужду в хлебе, мясе и других продуктах, для того следовало основать деревни и хутора вдоль рек Калифорнийской долины, распахать и засеять плодородные прибрежные земли с достаточной влагой, что имело немалое значение в жарком климате с нередкими засухами. Можно было взяться за степные просторы, но это потом, когда будет достаточно народу, сейчас же ставилась цель прокормить хотя бы себя, а не торговать излишками. Везли не только земледельцев, но и весь нужный инвентарь от лопат до плугов, семена, припасы до первого урожая, а также живность — домашних птиц, лошадей и коров.

Достигли залива Сан-Франциско уже в октябре, в Южном форте приветствовали входящие в пролив корабли пушечным салютом. На испанском берегу стояла тишина, только на крепостной стене столпился весь гарнизон — наверное, не знали, что ожидать от непредсказуемых русских, вдруг вздумают штурмовать! Почти не задержавшись, оставив у форта тройку дозорных судов и один транспортник с пехотным подразделением, направились к противоположному берегу залива, где, собственно, был переход к золотоносной реке. Именно здесь собирались основать город Екатеринбург — будущую столицу Русской Америки. Часть войсковых транспортников с кораблями сопровождения пошли южнее к самой границе с испанскими землями, готовые силой подвинуть оппонентов, если вдруг они тишком прошли на русскую сторону. Правда, обошлось без инцидента — бывшие здесь испанцы отступили, завидев десяток идущих к берегу судов под Андреевским флагом.

Город строили все, кто прибыл на эту сторону залива — от генерал-губернатора до крепостного крестьянина. До наступления сезона дождей расчистили от леса и кустарника строительную площадку, заровняли лощины и овраги, засыпали и замостили болота, построили бараки и казармы. С приходом здешней зимы с проливными дождями работы не остановились, рубили лес и возводили деревянные здания по проекту города, во многом подобному Санкт-Петербургу — с такими же просторными улицами и площадями, мощенными камнем или щебнем, обустроенной набережной, парками и садами. Со временем планировалось строить дома из камня и кирпича, когда будет их собственное производство, на первых порах использовали камень только на строительстве двух объектах — резиденции генерал-губернатора и соборе. Пока же люди обитали во временных избах и бараках, по мере готовности новых домов переселялись туда. Сам глава земель жил со своей семьей также как все, разве что после прибавления семейства — Надя родила дочь еще в прошлую зиму на Таймыре, — избу ему поставили просторнее, пятистенку.

Начались контакты с местными индейцами из племени, вернее, семейства племен пенути — винтунов, майду и мивоки. В основном они промышляли охотой, жили в небольших поселениях из 20 — 30 полуземлянок или шалашей. В долине реки Сакраменто выращивали кукурузу, свою главную кормовую культуру, но больше собирали плоды дикой природы — орехи, ягоды, съедобные корни и злаки, тот же дикий рис. В отличие от туземцев Крайнего Севера здешние племена не могли похвалиться коммуникабельностью, если так можно назвать их малообщительность, каждое племя держалось обособленно от других, относилось к чужакам без особой гостеприимности. Правда, и серьезных войн между ними также не было, придерживались своих земель и не притязали на чужие. Многое в укладе местного народа поменялось из-за испанского засилья в южных районах, оттуда бежали на север тамошние племена, так что здесь перемешались пенути и шошоны, возникли раздоры между ними и конфликты, отчасти сказавшиеся на переселенцах из России.

Индейское поселение в Калифорнии

Воинам сторожевого полка еще в самом начале похода предписали обращаться с туземцами мирно, без крайней нужды не применять оружие, лишь при нападении на них и угрозе жизни. До поры до времени подобные случаи не происходили, встречи воинских патрулей с индейцами обходились без стычек — те просто уходили в сторону и скрывались в лесу. Да и руководство переселенцев озаботилось переговорами с вождями племен, можно сказать, купили у них право занять часть их территории. Но однажды обстреляли патруль у границы с испанцами, из лесных зарослей внезапно полетели стрелы, поразив двоих из десятка. Воины залегли и открыли огонь практически вслепую, по догадке, даже толком не заметив, откуда на них напали. Когда же чуть сбоку между деревьев промелькнула чья-то тень, то все дружно выстрелили в ту сторону, причем не по разу. После, когда все стихло — по-видимому, напавшие убрались подальше, — взяли на руки раненных и понесли на заставу.

На следующий день из соседнего племени винтунов прибыл сам вождь и потребовал выкуп за убитого сородича. На объяснение командира, высказанное через приданного заставе переводчика, что тот сам виноват, солдаты лишь оборонялись, вождь заявил — напали не его люди, а шошоны, они лишь следили за пришлым племенем. Выкуп ради мира все же отдали — два топора и еще столько ножей, — но условились, что свои индейцы не станут без нужды приближаться и подставлять себя под огонь, при встрече будут как-то обозначать себя или жестом, или криком: — Свои, — на русском, конечно, чтобы каждому солдату было понятно. Впоследствии такие инциденты еще случались, иногда с жертвами, но до большой войны не доходило. С шошонами обстояло сложнее, стычки происходили не раз, пока их вожди не поняли — русские не такие, как коварные и злобные испанцы, с ними лучше ладить, чем воевать.

В апреле, как только закончился сезон дождей, по рекам потянулись караваны легких судов со строителями, золотодобытчиками, крестьянами и воинской охраной к заранее условленным местам. Город почти обезлюдел, в нем остались те, кто продолжил строительство городских объектов, а также экипажи транспортников и кораблей их сопровождения — они дожидались начала навигации в Беринговом море. Лексей также собрался идти с ними до Северного форта — это лето намеревался провести на Аляске, проверить строительство поселений, фортов и пограничных застав, золотых приисков на Юконе и Клондайке. Собственно, вся эта работала предстояла и здесь, в Калифорнии, но отложил ее на следующий год, сейчас же хотел убедиться, как без его непосредственного участия и надзора в минувшую зиму и эту весну люди справились с данными им заданиями. Не то, чтобы не доверял своим помощникам, но какие-то сомнения оставались, ведь дело для многих новое, впрочем, как и для него самого — это не корабль вести в море или дорогу построить, а гораздо более масштабное, поднимать огромный край!

Когда прощался с родными перед выходом в море, едва удержался, чуть не взял сына с собой — тот не мог принять своим маленьким сердечком, что отец уходит без него, поднял рев и вцепился как клещ, едва мать оторвала. Да и сам Лексей привык к тому, что сын всегда рядом, даже в поездки, правда, не столь долгие, брал его, так что ощущал в душе какую-то пустоту, оставляя за спиной их новый дом. Правда, недолго, отправка немалого флота из почти тридцати судов потребовала внимания и хлопот, каких-то распоряжений и последних инструкций — до северной земли остановок не планировалось. Лексею беспокойство доставило то, что суда пойдут в заполярные моря без него, потому не раз отрабатывал с командным составом и штурманами наиболее безопасные маршруты и правила обхода дрейфующих льдин, штормовых участков, карту ветров и течений на всем пути. Даже устроил им вроде экзамена и добился того, что они выучили все его предписания вплоть до каждого шага или действия в сложных ситуациях, а маршрут могли пройти буквально с завязанными глазами.

В Северный форт пришли в июне — море только недавно освободилось от ледяного покрова, местами еще встречались отдельные льдины и целые поля. Так что практики самостоятельного прохождения подобных участков у судоводителей хватило, Лексей не вмешивался в их команды. Лишь раз пришлось, когда на их пути оказалось гигантское поле с несколькими разломами, а флагман уже было намерился войти в один из них, подвергнув весь караван немалому риску попасть в ледяной плен. Устроил капитану и штурману разнос, в чем-то схожий с тем, что довелось слышать ему когда-то от своего первого капитана в подобной ситуации. Еще раз напомнил, что лучше потерять день или два на безопасный обход, чем идти вот так на рожон. Наука пошла им на пользу, может быть, чересчур — обходили опасность с запасом, по большой дуге, — но то даже лучше, времени дойти до Таймыра достаточно, зато риска будет меньше.

Ледяные поля в северных морях

В заливе у форта встретились с другими судами, готовыми идти в обратный путь, но прежде, чем выходить им вместе с прибывшими, Лексей собрал весь командный и штурманский состав. Дал важные по его мнению напутствия, самое же главное — провел перестановки в командах судов, тех же старпомов и часть штурманов из южной группы перевел на северные, велел несведущим учиться науке северной навигации без бахвальства прежним опытом и чинами. Особый разговор состоялся с будущими топ-менеджерами, если можно так назвать полномочных представителей, созданной распоряжением императрицы Русско-Американской промысловой компании — Лексею все же удалось незадолго до отъезда из Санкт-Петербурга добиться столь важного для его планов решения властей и самой государыни. Вручил им заверенные его печатью копии государственной грамоты, в которой было предписано всем местным чинам оказать всемерное содействие новой компании, поручил каждому из них создать в назначенной губернии свои представительства для набора нужных людей, привлечь средства купцов и заводчиков под акции и векселя, на них закупать оборудование, инвентарь и все прочее по прилагаемому списку.

Пробыл две недели в выстроенном за полярную зиму городке при форте с немудреным названием Северск, ставшим временным губернским центром. Несколько раз встречался с Андреевым, назначенным губернатором еще до отправления из столицы — его предложила императрица из круга своих приближенных, а Лексей после недолгого знакомства согласился, посчитал сведущим в управлении будущим краем чиновником. Только поставил к нему помощником своего человека — все же полного доверия не испытывал, лишь дело покажет, заслуживает ли того. Объехал с ним строящиеся в окрестности объекты — от порта и крепости до отдаленных застав и береговых укреплений. Собственно, этот городок планировался как транспортно-коммуникационный узел или перевалочный пункт, но от того его значимость не уменьшалась — ведь именно через него будут доставляться люди, все нужное снаряжение, товары и вывозиться продукция с центральных и восточный районов по реке Юкон — главной водной магистрали Аляски. Потому считал укрепление этого участка побережья и прилегающей земли первоочередной задачей, наряду с организацией добычи золота и строительством приисковых поселений.

Проживал в просторном, специально выстроенном для важных гостей бревенчатом доме, в одной из комнат обустроили спальню, в других кабинет и приемную для посетителей. Имелась даже своя прислуга — кухарка, горничная и истопник, он же разнорабочий для всяких домашних хлопот, требующих мужские руки. У Лексея иногда закрадывалась мысль — чем они заняты, когда нет постояльца, — приходило подозрение, что ими, особенно женской частью, довольно молодой и пригожей на лицо, да и другое тоже, пользуется сам губернатор, крепкий еще мужчина, оставивший семью в столице. И вообще, мало кто из переселенцев перевез сюда родных, несмотря на предупреждение, что, как минимум, пробудут здесь лет пять, а то и более, пока не наладят свое дело на новой земле. Так что с женским контингентом была явная недостача, потому Лексей особо указывал своим представителям об исправлении в ближайшем будущем такого перекоса.

В тот же день, как заселился в этот дом, ближе к вечеру сюда заявилась Томпуол с младшим Лексеем. Сам он только вернулся из резиденции губернатора, сел ужинать, когда в столовую комнату вошел истопник и доложил, что пришла какая-то туземка с мальчиком и желает встретиться с ним. Почему-то сразу возникла мысль о долганке и сыне, уж если где и должна поселиться, то именно здесь, в портовом городке, где он обязательно будет. Намеренно о ней никого не расспрашивал, того же губернатора, хотя тот знал об интересе Лексея к этой туземке — еще год назад, после зимовки на Таймыре, попросил оказать нужную помощь в обустройстве и пропитании на новой земле. Не успел выйти из дома, как молодая женщина бросилась к нему и обняла, за нею несмело подошел сын. За минувшее время после расставания почти не вспоминал о них, а сейчас, при встрече, что-то теплое пробудилось в душе — все же это его кровь и первая любовь, пусть и минувшая, — обнял их обоих.

Сидел на шкурах в чуме Томпуол — взяла его с собой, как и весь свой скарб, — ел вместе с сыном приготовленную зайчатину, добыла ее она же сама. Не захотела заходить в дом, куда он позвал, попросила пойти с ними. Позже, уже в своем жилище, объяснила — ей лучше здесь, чем в русской избе, да еще люди там чужие. Лексей не стал переубеждать, понимал — женщине надо место среди всего незнакомого, где она могла чувствовать себя спокойно, вот и взяла то родное, что напоминало о прежней жизни. Слушал и сам рассказывал о прошлой зиме, намерении объехать весь северный край. Едва услышав о том, заявила, что поедет с ним — ей, как и сыну, к кочевой жизни не привыкать, а расставаться с ним не хочет, терять и без того недолгое время. Еще сказала, не стесняясь сидевшего рядом мальчика: — Я столько ждала тебя, теперь ты мой мужчина — возьми меня прямо сейчас, — скинула кухлянку, меховое платье со штанами и, уже обнаженная, подступила к Лексею, потянула за собой на лежанку.

В путь по Юкону вышли на небольшом парусно-гребном боте, способном ходить по мелководным рекам. Соответственно даже капитанская каюта, куда вместились втроем, имела довольно скромные размеры. Неширокую лавку Лексей отдал Томпуол и сыну, сам расположился на полу. Правда, в первую же ночь мальчик перебрался к нему — не мог найти места на возвышении, а так пристроился под боком отца и сразу заснул, намаявшись после лазания по кораблю. Ему все было интересно — как ставили или убирали паруса на единственной мачте, управляли штурвалом, убирали якорь, вязали узлы. Он еще плохо говорил на русском, больше смотрел, даже пытался повторять за матросами. Те заметили интерес младшего Лексея, показывали и объясняли свои приемы, а он повторял за ними. Конечно, девятилетнему мальчишке многое было непонятно, да и силенок не хватало, но старался не только усвоить, но и помогать старшим. Отец же, видя подобную склонность сына, сам с ним занимался, давал азы морского ремесла, а тот внимательно слушал и довольно толково для своего возраста перенимал науку.

С Томпуол же обстояло не столь просто, выявились свои заморочки. Слишком отличалась от той скромной девочки-подростка, с которой когда-то прожил почти год. Такую, какой она стала, в русских деревнях называли бой-баба, ее напору и решительности хватило бы на двух молодух не робкого десятка. А если упрется в чем-то, то хоть кол на голове теши — все равно будет стоять на своем! Как с этой же поездкой — ведь не до нее, да и помешает всем, — но как-то сумела уломать Лексея. Или уже здесь, на корабле — велел сидеть в каюте и не появляться лишний раз на палубе, даже грозился высадить на берег, если не будет слушаться, а она твердила свое — ей нужен простор и свежий воздух, а здесь душно и тесно, — и все равно выходила. Но какой бы она ни была, все больше привязывался к ней, а ее строптивость в какой-то мере нравилась ему, если, конечно, совсем уж не допекала.

А в постели долганка не знала удержу, как будто хотела наверстать за все ушедшие годы. Никогда Лексей так не выматывался от любовных игр даже с самыми любвеобильными дамами, прежде не жаловался на мужскую силу, но уже готов был сдаться и просить пощады. Причем молодую женщину не смущало присутствие сына, да и тех же матросов, слышавших через тонкую перегородкую страстные стоны и крики. От того, наверное, украдкой пожирали глазами ее аппетитные формы, а та как будто дразнила изголодавшихся мужчин, разгуливая по палубе в меховой накидке на голое тело, иной раз распахивающейся порывом ветра. Тем самым доставляла немалое беспокойство начальству корабля в лице капитана, тот даже высказал Лексею свое беспокойство — может до греха дойти, у мужиков уже штаны рвутся от напряжения!

Тем временем прошли Юкон от одного разведанного месторождения к другому, Лексей сам обходил возводимые поселения, прииски и форты, где то уже начали добычу самородков, в большей же части только начали строительство строений. Не вмешивался в ход работ, да и не надо было торопить людей — они сами спешили как-то обустроиться. Так они миновали Клондайк, дошли до притока сравнительно крупной реки Теслин, крайнего пункта своего маршрута. Здесь расположилась на заставах одна из рот сторожевого полка, перекрывая возможный путь с Берегового Хребта. Ставилась впрок на случай будущего наплыва искателей удачи, как только слух о золотых месторождениях пройдет по миру. Охрану всей границы с юга и востока имеющимися силами не могли обеспечить, но водные пути с той стороны перекрывали. Конечно, кто-то мог просочиться лесами, но в здешних дебрях на то решился бы далеко не каждый. Да и в случае необходимости могли усилить резервом из форта на Клондайке.

Наступил уже август, стало заметно прохладнее и следовало скорее возвращаться в Северск до наступления морозов, так что без задержки повернули обратно и шли скорым ходом, останавливаясь только на ночлег. Именно тогда на берегу во время ночной стоянки на Томпуол напали два матроса и пытались изнасиловать. Наверное, похоть лишила их разума — ведь всей команде было известно, что эта туземка женщина генерал-губернатора, а связываться с ним себе дороже! В ту ночь она пошла из палатки по естественной надобности, а через несколько минут раздались ее вопли, которые и глухой бы услышал. Лексей подумал, что на нее напал медведь или еще какой-нибудь зверь, выскочил в чем был — в одних подштанниках, — но прихватив ружье, помчался на выручку подруге. Через полсотни метров в прибрежных зарослях увидел в сумрачном свете, как двое мужчин повалили ее на землю и стягивали с нее платье, а та продолжала кричать и сопротивляться, стараться вырваться из рук насильников. Лексей выстрелил в воздух и этого хватило — мужики бросили жертву и так быстро скрылись, не то, что остановить, даже разглядеть их лица не успел.

Наутро капитан выстроил на палубе весь экипаж, кратко сообщил о случившемся ночью, а после сказал:

— За попытку надругаться над свободной женщиной виновные будут подвергнуты порке. Сознавайтесь, канальи, кому из вас лишние яйца помешали, вздумали насильничать? Если добром не признаетесь, то накажем всех, по сто плетей каждому!

Молчали все, никто не признался — кто-то смотрел в глаза, другие отводили взгляд, — так прошла целая минута, после капитан приказал боцману начать экзекуцию всех матросов. Лексей вмешался, отдал свою команду: — Отставить, — затем прошелся вдоль строя, всматриваясь в каждого. Чувствовал отголоски эмоций — страх, надежду на то, что все обойдется, у кого-то облегчение — наверное, сам был готов на такое, но не дошел до того. У двоих же, кроме того, злобу и досаду — по-видимому, за то, что не удалось заполучить женской плоти, а теперь пропадут, не испытав желаемой услады. Сомнений об их причастности не оставалось, но и принятое капитаном наказание считал неприемлемым. Они только затаятся и при удобной оказии могут причинить худшее зло. Потому отдал приказ:

— Этих двоих посадить в трюм до прибытия в Северск, там будут отданы под трибунал. Остальные свободны. Отдайте команду, капитан.

Происшедшая попытка насилия послужила уроком Томпуол — она теперь лишний раз нос не высовывала из каюты, а в первые дни после той ночи шарахалась от каждого матроса, попадавшегося на пути, пока страх не отпустил ее. Да и стала гораздо послушней, намного реже перечила ему. Так что Лексей не раз вспоминал народную мудрость о худе, которое сотворило добро в отношении своенравной подруги. Правда, любовный пыл у нее от того не угас, только не кричала так громко, как прежде, когда же не могла сдержаться, то стискивала зубы и глухо стонала. В конце же пути заявила Лексею, что у нее будет дитя, так что ждет его непременно в следующем году, подколов при том: — … а не через восемь, как в прошлый раз!

В сентябре отбыл из Северска на юг на сторожевом бриге, завершив все намеченные дела в северной земле. Планировал вернуться сюда через два года, к этому времени здесь должны были подготовить для отправки в столицу продукцию из золотых приисков и рудников, а также пушнину и меха, которые привозили в торговые фактории охотники из эскимосских и индейских племен в обмен на нужные им товары. Эти фактории открыли в каждом из трех десятков поселений, построенных на промысловых предприятиях и пересечениях водных путей, а также вблизи фортов. Пока они представляли лишь наметки будущих городов и крупных поселков, но уже возводились с такой перспективой, лишь ждали новых переселенцев. В целом Лексей остался доволен поездкой — задел на ближайшее время есть, самая важная территория и главные месторождения уже осваиваются, пусть еще недостаточно быстро, но для начала допустимо — Москва ведь тоже не сразу строилась.

В Калифорнии попали под проливные дожди — в этом году наступили раньше обычного, уже в октябре. Так под почти тропическим ливнем с видимостью не далее кабельтова прошли в залив, встали у причала уже построенного порта. Весь промокший, почти бегом добрался до своего нового особняка — его возвели этим летом. Не успел в прихожей снять епанчу (плащ-накидку), как выбежал Миша и обнял его за ноги, за ним Надежда с Машей, младшей дочуркой, на руках. Слез и радости хватило с лихвой, особенно у сына, дочь же еще дичилась — ей только минуло полтора годика, так что отвыкла от отца. После ужина одарил жену мехом калана на шубу и шапку — хотя в местном жарком климате они вряд ли понадобились бы, но все равно обрадовалась подарку мужа, да и Маша увлеклась игрой с мягкими шкурками. Сына также не обделил — вручил детский лук с затупленными стрелами, отдал еще впридачу пару моржовых бивней метровой длины, один из них позже пустил на фигурки зверей.

Сезон дождей в Калифорнии

В наступившую пору дождей жизнь в столичном городке почти замерла, работали лишь торговые лавки да пекарня с другими продовольственными производствами. Иногда проходили воинские патрули, возвращавшиеся с дозорного обхода вдоль побережья залива. Захаживали индейцы со своей добычей или уловом, меняли в фактории на соль, муку и прочую бакалею, а также нужные в хозяйстве принадлежности и инструменты — от иголки и нитки до топоров, лопат и осветительных ламп. Как-то сам собой решился женский вопрос — немало горожан обзавелись индейскими женами, просто купили девочек постарше у отцов семейств за тот же мешок муки или пару ножей. Индейцы довольно охотно шли на такой обмен — голод не тетка, когда в землянке или шалаше семеро ртов, а добытчик один. Вот так переселенцы в какой-то мере породнились с местными племенами, что вместе с обоюдной торговлей способствовало миру между ними.

В самый разгар дождливого сезона всему городскому населению вместе с солдатами и экипажами стоявших в порту кораблей пришлось спешно возводить дамбу вдоль протоки из залива в устье Сакраменто — вода в ней поднялась больше чем на метр от обычного уровня, залила улицы и подтопила дома. Несколько дней и ночей длился аврал — по колено в грязи носили мешки и корзины с грунтом, складывали у берега, забивали между ними камни и дерн. Люди уже падали от усталости, но нельзя было прекращать работы — иначе бурный поток просто разрушил бы возведенную преграду, а все их усилия пропали напрасно. Хорошо еще, что на подмогу пришли индейцы, принесли шкуры, которыми закрыли промоины, да и сами трудились наравне со всеми. Доброе дело не оставили без награды, оплатили местным их потери, в свою очередь подсобили с ремонтом жилищ или возведением новых — ненастье причинило урон и индейским поселениям.

Наводнение в городе на берегу залива

Грядущую беду Лексей предчувствовал еще за несколько дней до ее прихода. Вначале ощутил тревогу, усиливавшуюся с каждым часом, и связывалась она с льющейся с неба хлябью. Вскоре стала более определенной и шла именно со стороны протоки, а не залива, хотя там также было неспокойно. Прошел по ее берегу, сам убедился в реальности угрозы — водный поток бурлил и несся с громадной скоростью в залив, но уже не вмещался в русле и стал подниматься, до верхнего края осталось не больше полуметра. Тут же направился в свою резиденцию и отправил посыльных к нужным чинам — губернатору, командиру гарнизона, начальнику порта. Когда же они прибыли, отдал им распоряжения срочно готовиться к паводку, после проследил за их исполнением. Всех вызванных с застав воинов, а также матросов и портовых рабочих направили на земляные работы поднимать и укреплять камнем берег, горожан же и их юных жен послали ломать ветки и вязать корзины. Взяли еще со складов холстину и парусину, принялись шить из них мешки, нарезать полотна для заделки возможных промоин.

Стихия же показала свой норов, поднявшаяся воды размывала валы, их укрепляли мешками и пластырями в одном месте, как в другом вновь прорывало и так раз за разом. Уже заканчивались заготовленные мешки и корзины, вместо них люди использовали срочно собранные ткани, даже рубашки и штаны, да и держались из последних сил. Наступил критический момент, Лексею стало понятно, что самим не обойтись, тогда отправил гонцов в индейские поселения звать на помощь соседей и еще — пусть они прихватят шкуры и любой материал. Откликнулись не все, но тех же туземцев с трех ближайших родов хватило, чтобы вместе справиться и перекрыть идущий на город поток. Еще дня три караулили у запруды, где-то иногда подправляя, после же опасность ушла — вода вернулась в свое русло, — хотя еще долго бурлила, как бы напоминая о своей грозной силе. По словам местных индейцев, подобные бедствия происходили нечасто, где-то раз в десять лет, иногда даже сильнее, чем сейчас, так что городским чинам добавилась забота на будущее — заранее, а не так, второпях, подготовиться к следующему наводнению.

Весной 1792 года, вскоре после исполнения своего тридцатилетия, Лексей отправился на малом шлюпе объезжать южные земли. На этот раз взял с собой сына — тому уже пошел пятый год, посчитал, что сможет выдержать путь, впрочем, не представлявший серьезных трудностей. После недавних дождей реки несли полные воды и практически отсутствовала угроза наткнуться на мель. Лишь в предгорных верховьях Радужной — так назвали золотоносную реку из-за меняющихся в течении дня оттенков воды, — могли встретиться пороги, но они уже издали давали о себе знать бурунами, так что неприятных неожиданностей от них не ожидалось. Туда, собственно, и направлялся Лексей, к довольной обширной зоне разведанных месторождений, за три недели после выхода из Екатеринбурга добрался на своем кораблике до нужного места. Здесь в большей части завершили строительство пяти приисков и поселков при них, центрального форта и застав по границам района, уже с прошлого года началась добыча ценного металла.

Объехал с сопровождающими чинами всю промысловую зону, видел работу старателей и золоторудных мастеров, добывающих из раздробленной породы крупицы желтого сырья — его отправляли в мастерскую, где отделяли от примесей и отливали в брикеты. На складах уже набралось больше трех пудов готовой продукции вместе с самородным песком, до конца сезона здешнее руководство пообещало добыть и отправить в столицу края еще столько же. Везде — и на приисках и на строительных объектах, — просили людей, хотя всем было известно — привезут не раньше, чем через пару лет. Лексей же посоветовал пока искать рабочую силу среди местных индейцев — вполне возможно, что кто-то из них польстится на продуктовый паек и нужные в хозяйстве вещи. Правда, это предложение не вызвало у того же приискового начальства особого воодушевления — в какой-то мере справедливо считало туземцев отсталым народом, которому можно доверить лишь лопату и то через раз проверять, что он там нарыл.

Еще два месяца занял объезд крестьянских угодий в долине Сакраменто — они уже заняли прибрежные районы от залива почти на сотню верст. Здесь за минувший год основали два с лишним десятка деревень, несколько сел с православными церквями. Каждый из крестьян получил свой надел, теперь отрабатывал стоимость переданного ему хозяйства. Еще с самого начала, когда устраивались на этих землях, им установили твердые нормы оброка и сумму податей, цену хлеба для продажи, а также право выкупа как самого себя, так и своей семьи по известным расценкам. Кроме привезенных с собой пшеницы и ржи, овощей переняли от индейцев здешние культуры — кукурузу, рис, бобовые. К осени сняли первый урожай, часть которого отдали в погашение долгов, другую оставили на собственные нужды и еще на продажу — сдали в заготовительные конторы, которые местная администрация открыла в крупных деревнях и селах именно для этой цели, а также торговые лавки при них с нужными для крестьянского хозяйства товарами.

Вернулись с сыном домой в сентябре — тот за четыре месяца поездки на глазах окреп и загорел, освоился на корабле, как у себя дома, излазил все его углы. Однажды залез по стропам на самую макушку мачты, а потом сам напугался — обхватил руками ствол и боялся шевельнуться, тем более смотреть вниз. Лексей тогда попортил себе немало нервов, пока матросы не сняли мальчишку, но не стал ругать — пережитый страх стал для того лучшим наказанием. Лишь взял с Миши слово, что без его разрешения больше никуда не полезет. Правда, уже через неделю бегал по кораблю как ни в чем ни бывало, только наверх не рвался — наверное, страх высоты никуда не ушел. Вместе с отцом ходил по предгорьям Сьерра-Невады, ездил на лошади в одном седле с ним, пару раз проехался сам, конечно, под родительским присмотром. Так что домой вернулся полным впечатлений, взахлеб рассказывал матери и малышке-сестренке о случившемся с ним или на его глазах.

Зима пришла как обычно — с ливнями, но без прошлого потопа, промозглой погодой, которую Лексей с удовольствием поменял бы на северную стужу со снегами и даже метелями. Вроде третий сезон уже здесь, но никак не мог привыкнуть к местному, почти тропическому, климату. Да и жена затосковала по настоящей зиме, однажды призналась: — Лексей, знаешь, я видела вчера сон, что иду по родному городу, вокруг белым-бело, а снег идет такой пушистый и мягкий. Проснулась, слышу, как за окном идет дождь и мне стало почему-то грустно.

Лексей понимал, что для рассудительной жены произнесенные ею слова не минутная слабость или каприз, а нечто более серьезное, тогда еще сказал: — Если тебе здесь плохо, то можем переселиться на север. Только боюсь, что там другая крайность, для тебя не очень подходящая — ты же провела зиму на Таймыре, знаешь, какая она долгая, да и с лютыми морозами, а лето короткое и прохладное.

На что услышал скромное, но практически нереальное пожелание Нади: — Может быть, найдется в этом крае какое-нибудь место, как у нас, мы бы туда переселились!

Хотел уже пояснить, что на всем Тихоокеанском побережье Америки до самой Аляски погода такая же — с дождями осенью и зимой, лишь лето не столь жаркое, как здесь. Но остановился, вспомнил такое место, чуть южнее полуострова в заливе с тем же названием Аляска. Там, на границе тихоокеанских муссонов и потоков холодного воздуха с севера в окруженной горами долине климат практически такой, как в средней полосе России, разве что дождливых дней все же больше и зима помягче. На этом участке еще раньше планировал ставить форт, но лишь для того, чтобы обозначить российскую территорию — а то сюда лет двадцать назад уже заявлялись англичане и объявили, что эта земля теперь за ними, но с тех пор пропали, занятые войной со своей бывшей колонией.

Долина в заливе Аляска

Ответил немножко неопределенно, стараясь не подавать прежде времени Надежде надежду (в который раз улыбнулся про себя такой тавтологии с именем жены):

— Возможно, есть такое место, но там надо сначала разведать, осмотреться и оценить — если ли смысл и выгода ставить здесь город, какие промыслы можно вести. На то понадобятся два или три года, так что потерпи, родная!

Летом следующего года, уже направляясь на северную землю, свернул в тот залив, своими ногами обошел окрестности на добрый десяток верст. Ничего ценного здесь Лексей не почувствовал, каких-либо месторождений или скрытых в глубине залежей, но само место понравилось — тихое, какое-то уютное, действительно напоминающее родные места, даже деревья те же — березы, сосны, ели. Пришла мысль, что здесь можно возвести свою верфь — о ней уже задумывался, надо самим строить корабли, а не ждать, когда им передадут готовые. И условия здесь подходящие — удобная незамерзающая бухта с достаточной глубиной даже для больших кораблей, есть нужный лес, а работы можно вести круглый год, зима не помеха. Так что решил не откладывать задуманное дело в долгий ящик, уже на следующий год отправить сюда людей — самому не терпелось перевезти семью, был уверен, что родным здесь понравится.

По прибытию в Северск занялся отправкой двух кораблей из своей миноносной группы с ценным грузом — больше десяти пудов чистого золота с южных и северных приисков, а также пушнины, собранной факториями за минувшие два года. Капитанам судов поставил задачу пройти весь путь до Санкт-Петербурга до конца этого года, без зимовки и стоянки на Таймыре. Торопил их из-за нужды в деньгах для своих представительств — вряд ли там скоро наберут требуемую сумму для снаряжения нового каравана, а время не терпит, каждый год на счету. Третья часть добытого золота передавалась в казну — так предписывалось в уложении, заключенным между Русско-американской компанией и Первым департаментом сената. Оставшаяся часть также сдавалась в казну, но уже с выплатой стоимости по установленной расценке, вот ее и планировал Лексей пустить на закупку товаров и материалов, наем нужных людей. Пушнину же можно было сбыть как на внутреннем рынке, так и через иноземных купцов, пользовалась большим спросом — так что с выручкой за нее солидной суммы сомнений не имелось.

Объезжал северные земли со своей второй семьей, как и два года назад, только поменялось то, что отдал младшего Лексея юнгой в экипаж — тот в свои неполные одиннадцать лет вымахал отцу по плечу, да и окреп не по возрасту, справлялся со многими работами на корабле. Конечно, матросы не очень его утруждали — все таки еще ребенок, — но тот сам напрашивался в чем-то помочь и учился старательно морской науке. Тому способствовало довольно сносное знание русского языка — освоил за два года после предыдущей поездки с отцом. Переселился в матросский кубрик, приняли мальчика ласково, как родного, и не потому, что он сын главы всей этой земли, а из-за доброго и отзывчивого нрава. Появился еще один сын, годовалый Максим, но то не помешало молодой женщине увязаться за своим мужчиной, несмотря на все его уговоры. Правда, сидела с дитем в каюте, выходила лишь на стоянках, да иногда поглядеть на старшего сына, как он справляется с матросскими обязанностями.

Сам Лексей записал себя в губернской канцелярии отцом обоих мальчиков, по сути же из всех его четырех детей законной значилась только дочь. Но, как говорится, своя рука владыка — на своих землях ввел указ о равных правах всех наследников, коль родители признали их такими. Это имело значение для детей, появившихся у переселенцев за минувшие годы как грибы после дождя от сожительства с туземными девушками, притом не освященного церковью. Конечно, то решение далось нелегко в споре с тем же архиереем Макарием, посланным Синодом вместе с двумя десятками священнослужителей нести православную веру на новые земли. Убедил сложившейся ситуацией, независящей от их воли — народ не удержать от связей с особами женского пола, представленных здесь лишь туземками, других ведь нет! Правда, служители церкви согласились лишь при одном условии — матери этих детей должны обязательно пройти крещение. Так в поселениях и городах родились младенцы с православными именами, а их мамаши стали Матренами или Варварами. Та же Томпуол после крещения называлась Тамарой — святой отец внял просьбе Лексея, да и по святцам подходило.

Местные племена постепенно врастали в новую жизнь переселенцев — кроме родственных связей своих дочерей сами эскимосы и индейцы занимались промыслом добычи для русских поселений, немало из них трудились подсобными рабочими на приисках и шахтах, валили лес и строили дома, мосты, дороги. Лексей нередко видел таких на здешних производствах, иногда на одного приезжего приходилось два, а то и три туземца, притом работа у них шла довольно споро. Поселки также разрастались ярангами и вигвамами, народ здесь перемешался без особого разделения — русский, эскимос или индеец, — главное, что они занимались общим делом на промысле, так вместе и жили, делясь хлебом и мясом.

Случались между ними конфликты и споры, но разрешались мирно — или местным начальством или поселковым судом, избранным общим сходом. А с воровством или обманом боролись всем миром, накладывали на виновного штраф или вычет из заработка, при повторном проступке изгоняли из поселения. Свою лепту в единение народа внесли священнослужители, обращали инородцев в православную веру, своими проповедями внушали новой пастве смирение и любовь к ближнему. Притом, в отличие от тех же католических миссионеров на испанской земле, никого не принуждали, не ломали прежние убеждения, даже шаманов не изгоняли. О том еще в самом начале переселения на новую землю Лексей вел долгие беседы с архиереем и другими священниками, пришли к общему мнению нести веру без насилия.

Прирост народа на промысле сказался на объеме добычи — руководство пообещало в этом году столько же, сколько за два предыдущих вместе. Особенно наросло производство в месторождениях на Клондайке — здесь к трем предыдущим приискам добавились еще пять. Хотя из-за недостачи драг работы велись здесь старателями вручную просеиванием песка лотками и выпариванием шлихов в чанах. Но даже таким путем добывали в день два фунта золотого песка и пуд шлиха, из которого можно было выплавить еще фунт, а то и более чистого золота. Со временем планировалось строительство шахт для глубинных залежей с перерабатывающим производством, пока же разрабатывали то, что лежало на поверхности, переходя от одного участка к другому.

Еще два года назад по указанию и подсказке Лексея в северных землях приступили к изысканиям месторождений других ископаемых — железа, цветных металлов, угля, нефти. К нынешнему времени геологи с рудознатцами нашли такие места в центральном и юго-западном районах Аляски, а их разработку оставили на ближайшее будущее — нужное производственное оборудование уже заказали в Англии и Франции, да и ждали сведущих мастеров. В своих планах Лексей видел создание собственной металлургии, особенно легированной стали, необходимые для того присадки — вольфрам, никель, молибден и прочие, — также нашли здесь, пусть не в очень большом, но все же достаточном количестве. А цветными металлами, особенно медью и цинком, могли полностью покрыть свои нужды и даже пустить на продажу другим.

Поездку по Аляске завершил позже прежнего из-за объезда новых месторождений, но все же успел до ледостава на Юконе вернуться в Северск. Чуть не поддался на уговоры Томы остаться здесь на зиму — она уже была беременна третьим ребенком и просила побыть с нею до его рождения. Осознавал, что ей трудно придется в таком состоянии с малым дитем на руках, к тому же самому не очень хотелось возвращаться в промозглую в эту пору Калифорнию. Но переборол свою слабость и жалость к одинокой женщине — у него есть долг перед всем краем, а дела требуют отправляться на юг. Небольшим караваном из трех кораблей с сотней набранных в Северске людей и нужными материалами направился в бухту залива с выбранной им долиной. Здесь им предстояло за зиму выстроить причальные сооружения будущего порта до прихода судов с основной сменой из южной земли, а уже та поведет строительство всего портового комплекса с верфью и поселения при нем.

Портовый город с верфью

В Екатеринбург прибыл уже в разгар дождей, обрадовал жену новостью, что уже к следующему сезону переедут в благословенную для их души райскую долину — так и выразился, — так что осталось потерпеть немного. Та тоже не осталась в долгу, сказала с нескрываемым умилением — скоро у них будет еще дитя, — да и без этих слов заметил округлившийся животик Надежды. Усмехнулся про себя — его женщины устроили вроде соревнования, кто больше родит, — вслух же выразился: — Я рад за нас, Надя, дети у нас получаются на зависть всем — крепкие и здоровые, а умом пошли в разумницу-мать!

Разумеется, жена от такой лести расцвела маковым цветом, в свою очередь добавила: — А красотою в отца, особенно Маша — писанный ангелочек!

Лексей сам души не чаял в дочери, баловал ее, чем отчасти вызывал ревность старшего сына. Правда, разница между ними в три года все таки сказывалась, Миша относился к сестренке заботливо и внимательно, а та отвечала привязанностью, ходила за ним по пятам и старательно повторяла его слова и поступки. Так что если отец семейства отправлялся куда-то, то с ним увязывались оба малыша. А когда весной поехал в строящийся портовый город, то пришлось взять всю семью, никто — даже Надежда с народившейся младшей дочерью Олей, — не хотел оставаться в уютном их особняке, променяв на неустроенность в новом месте. Правда, здешняя красота покорила родных, никто не пожалел того, что на первых порах пришлось жить в избе-времянке. Когда же встретили в теплом доме настоящую зиму, все обрадовались первому снегу, а Надежда расплакалась, шепча на ухо мужу: — Спасибо, родной, за сбывшуюся мечту — я будто та девочка, что когда-то смотрела из окна родительского дома за снегопадом!

Осенью 1795 года вернулся первый караван из Санкт-Петербурга. Он привез более трех тысяч переселенцев с семьями, домашним скарбом и припасами на год. Большей частью приехали подневольные крестьяне — казенные и крепостные, выкупленные на торгах, — но также и те, кто рискнул попытать счастье на далекой чужбине. Исполняя заказ Лексея, его представители на местах постарались выкупить больше одиноких женщин детородного возраста, от юных девиц, почти подростков — мол, за два года пути войдут в самую пору, — до уже зрелых вдовиц и безмужних перестарок. Даже в какой-то мере переборщили, набрали больше тысячи — на каждого холостого мужика в этой партии приходились две бабы. Наверное, рассчитывали на мужчин из самого первого потока, но те за минувшие годы уже обзавелись местными девицами, кто-то даже двумя или тремя. Пока же в эту зиму их, как и других переселенцев, устроили в бараках Северска и Екатеринбурга, частью в Новороссийске — так назвали новый портовый город.

Следующий год выпал для Лексея хлопотным больше обычного — не раз мотался между северными и южными землями, стараясь поспеть везде, где считал нужным свое участие. Проследил за обустройством прибывших людей в промысловых и сельских поселках, портовых городах, открытием новых производств в разведанных месторождениях. Тем, кто знал нужное здесь ремесло, дали оборудование и помощников смышленее, а также местных для подсобных работ. Тех же женщин большей частью пристроили в крестьянских хозяйствах заниматься привычным им делом, других же оставили в городах и крупных селениях для работы в лавках, пекарнях и мастерских, где могли пригодиться женские руки. Около сотни подневольных девиц лицом и статью покраше отдали в портовые бордели для развлечения матросов, каким-то утешением им стало обязательство городских властей через пять лет дать волю и деньги на обзаведение своим домом и хозяйством.

В сентябре 1796 года прибыл новый караван, разросшийся до трехсот судов, выкупленных и зафрахтованных представителями компании в государственных верфях и у частных предпринимателей — купцов и судовладельцев. На такую меру им пришлось пойти из-за наплыва желающих найти легкое состояние в далекой стороне, где золото чуть ли не под ногами валяется. Слух о том пошел по стране после того, как оттуда привезли первую партию драгоценного металла, притом больше, чем добыли на Урале за полвека, когда там открыли первые и пока единственные в России месторождения. А когда еще через год привезли вдвое больше, то тут многие не выдержали искушения. Да и люди компании подогревали зарождающуюся золотую лихорадку, прельщали выгодными условиями акционеров и будущих старателей, обещали полное содействие на первых порах, пока не освоятся.

Золотая лихорадка на Клондайке

В губернских представительствах каждый день заявлялись все новые люди из мещан и торгового сословия, кто-то вкладывал свои деньги, рассчитывая на солидные барыши, другие изъявили желание самим отправиться в те края. Предпочтение отдавали тем, кто имел ремесло, пригодное на новых землях, но даже таких набралось ко времени отправления больше двадцати тысяч человек. На столько не рассчитывали, просто не хватило судов и припасов для всех, потому взяли в этот караван меньше половины, в первую очередь тех, кто брал с собой семью, собираясь остаться надолго. И уже уполномоченные люди компании снаряжали следующий, вдвое больше нынешнего, так что передали быть готовым к приему новых десятков тысяч переселенцев.

Большая часть золотоискателей пожелала заняться промыслом на юге, в жаркой Калифорнии — зимовки на перевалочной базе в Таймыре хватило многим отказаться от сурового севера. Им выделили участки в предгорьях Сьеры-Невады по обе стороны Радужной, помогли со строительством хижин в новых поселениях, открыли здесь лавки с нужным товаром, а также приемные пункты добытого золота и шлиха. Как ни старалось местное руководство распределять участки справедливо, прибегая даже к жребию, но недовольства среди старателей не удалось избежать — у одного густо, а у другого пусто, хотя их наделы рядом и должны быть одинаковы! Тогда ввели арендную плату на кварталы побогаче, пустив ее на общие нужды — строительство дороги от пристани к поселкам, их благоустройство от уборки мусора и отхожих ям до высадки саженцев вдоль улицы, где-то даже озаботились доставкой горячей пищи к месту промысловых работ.

После споров и разборок, иногда доходивших до драк, люди все же как-то разобрались между собой и с начальством, угомонились здравым смыслом — хочешь место получше, плати за него! Казалось бы, все разрешилось, но вскоре возникли другие проблемы с новыми переселенцами, среди них хватило всяких отбросов. Все чаще происходили кражи и грабежи, а хуже всего — насилие над девушками и женщинами из соседних племен. Произошли стычки между пришлыми и индейцами, пролилась кровь с обеих сторон. Власти привлекли воинские патрули, но они лишь развели враждующие группы, скрытые нападения и схватки продолжались. Лишь после показательных судов над насильниками и грабителями, на которые пригласили пострадавших особ, выплаты выкупа каждой из них страсти понемногу улеглись, но еще долго между переселенцами и индейцами оставались неприязнь и недоверие.

Появились незваные гости со стороны Береговых хребтов и Сьеры-Невады — по-видимому, слух о несметных богатствах на севере и западе дошел до Соединенных Штатов и британской Канады, вот и потянулись самые отчаянные авантюристы через горы на вожделенную землю. Пока их было немного и с ними справлялись пограничные заставы, отправляли восвояси. Но уже следовало озаботиться будущим нашествием отморозков — а такие составляли большинство среди американских пришельцев, судя по первым столкновениям между ними и пограничниками, доходившим до настоящих боев. Перебросили почти все воинские подразделения из внутренних районов на границу, выстроили у перевалов укрепленные пункты, поставили здесь легкие орудия, практически подготовились к ведению серьезных боевых действий. Создали еще собственные отряды из числа тех, кто умел пользоваться стрелковым оружием, направили их патрулировать приграничную местность и ловить чужаков, как-то умудрявшихся пройти заслоны.

А однажды, в самый разгар лета 1797 года, к русскому форту у входа в залив Сан-Франциско подошла английская флотилия из двух десятков боевых кораблей. Посланец с флагмана передал коменданту форта ультиматум от имени адмирала сэра Джона Томаса, командующего тихоокеанским флотом Его Величества Георга III. Тот потребовал немедленного освобождения незаконно занятых земель, которые якобы уже двадцать с лишним лет, со времени их открытия Джеймсом Куком, принадлежат Британскому королевству. Комендант, старый майор, дал законный ответ: — … Кук мне не указ и вообще — такие дела может решать лишь генерал-губернатор. Сейчас он на севере, посему ждите его возвращения месяц, может два или приходите к тому сроку — милости просим…

На что посланец заявил: — Нам дано право силой вернуть свою землю. Если через час ваш гарнизон не сложит оружие и не сдаст нам форт, то мы атакуем…

В тот день разыгралось сражение на глазах испанских зрителей, высыпавших на стены своего форта — зрелище из ряда вон, два недруга сцепились между собой! Правда, шло оно недолго — получив несколько ядер в свои судна, англичане через пару часов ретировались. К тому же с дальней стороны залива подошли три русских сторожевых корабля и открыли огонь по неприятелю. Вражеские же снаряды не причинили значимых повреждений, лишь кое-где на крепостных стенах пробили наружный ряд бревен. Правда, противник не ушел обратно, направился вдоль берега на север. Иногда приближался вплотную, высматривая что-то, возможно, подыскивал место для будущего нападения и захвата плацдарма. Так дошел до Новороссийска, попытался с ходу пройти в бухту, но после предупредительного огня здешнего форта перед самым носом флагмана отвернул и убрался в свою сторону.

Этот рейд английских кораблей больше смахивал на разведку боем — выяснили расположение и оснащение русских укрепленных пунктов на побережье, возможные подступы к ним. Лексей и его помощники-губернаторы предполагали подобный интерес европейских держав к их земле после открытия несметных богатств, но рассчитывали, что у них есть еще достаточно времени укрепиться здесь и имели на то веские основания. Возможным врагам сейчас просто не до них — в Европе уже пятый год шла война двух коалиций с участием Франции и Испании с одной стороны, Британии, Австрии, Пруссии с другой. Российская империя также втянулась в их противоборство на стороне противников Французской республики, но не столь рьяно — императрица ограничилась денежной помощью на наемную армию, послала еще часть кораблей для морской блокады Франции в Северном море. Случившийся выпад английского флота показал истинные намерения колониальной империи — ради выгоды готова пойти на обострение отношений со своим союзником.

Принялись спешно укреплять береговую линию — в течении этого и следующего годов построили еще десяток фортов, поставили дальнобойные морские орудия, способные побороться с линейными кораблями. Их завезли в прошлые годы, но до времени не торопились ставить — хватало других забот, теперь установили на самых первых и новых фортах. На собственной верфи в Новороссийске спустили на воду первые корабли малого и среднего класса — от брига до легкого фрегата, — они уже вышли на патрулирование прибрежных вод. Озаботились производством противокорабельных мин большой мощности, представлявших опасность даже крупным дредноутам, не говоря о линкорах. Для установки минных полей переоборудовали часть старых судов со специальными устройствами для закладки зарядов и траления.

Так что приняли все возможные меры обороны, позволявшие отбить нападение любого противника, того же британского флота. Во всяком случае, не станут легкой добычей, враг не раз подумает — стоит ли цель немалых потерь. Но ни в тот, ни в последующий годы англичане не решились напасть на русские форты, хотя не раз видели на горизонте их корабли — одиночные или в составе небольших групп. По-видимому, следили за происходящим на берегу, иной раз пытались подойти ближе, чтобы рассмотреть получше, но их отгоняли сторожевые суда, правда, и не преследовали, если те уходили. Боевых столкновений между ними пока еще не произошло — экипажи получили команду быть готовым ко всему, но самим первыми не нападать. По всей видимости, английским морякам предписывалось то же, после того первого нападения вели себя намного осторожнее, избегали возможных инцидентов.

Тем же летом 1797 года, еще до нападения английской флотилии на русский форт, курьерским кораблем из Охотска доставили депешу о важных событиях в столице — в конце минувшей осени скончалась императрица, на трон взошел наследник, Великий князь Павел Петрович. Для Лексея эта новость стала значимой, хотя и не совсем неожиданной — что-то из прежней памяти сохранилось, правда, без точной даты. В какой-то мере испытал сожаление о кончине матери, но не скорбь или горе. Она всегда была ему чужой, никогда не чувствовал от нее материнского внимания и ласки, если не считать каких-то даров или некоторых привилегий, да и сам не питал сыновьей любви, только уважение к сильной женщине, иногда обиду или разочарование. Больше заботили будущие отношения с единоутробным братом, тот не скрывал неприязни к правящей матери, по сути узурпировавшей власть. Так что предполагал возможным любой исход от нового правителя — как к себе, так и своему делу, ставшим реальным благодаря покойной императрице.

Осенью того же года курьерским кораблем из столицы получил пакет с печатью самого императора. В ней имелись две грамоты — в одной ему жаловался чин адмирала за заслуги в освоении заморских территорий, в другой награждался орденом Святого Владимира второй степени. С ними еще лежало письмо, написанное неровным, но все же разборчивым почерком:

— Брат мой любезный, ты близок моему сердцу, хотя по воле нашей матери не свиделись прежде. Много недостойных мужей она привечала и лишь немногие честно заслужили преференции. Я следил за тобой долгие годы, насколько мне то было доступно. Знаю о подвигах на море и твоих достижениях в далекой Америке, считаю лучшим из тех, с кем мне довелось обходиться — хотя по известным тебе причинам таких было немного. Брат мой, ты нужен здесь — предстоит свершить многое, а способных к тому слишком мало. Передай свое дело кому посчитаешь возможным, сам же с семьей поскорей приезжай в столицу. Твой брат Павел.

КОНЕЦ КНИГИ

Нет мира без войны

Ольга Бобова-Петракова

Увы, нет мира без войны!

Земля всегда была такой.

С времен глубокой старины

Великий мир не знал покой.

Из года в год, из века в век,

Святая летопись времен

Твердит, как алчный человек

Был жаждой власти опьянен.

Весь древний мир объят огнем!

И миллионы голосов

Кричат под пепельным дождем

Из самой глубины веков!

Война разрушила миры,

следов которых нет для нас.

Руины — вот ее дары!

Так происходит и сейчас.

Мы воздвигаем города

Поверх обломков прошлых лет.

От них нет больше и следа,

Ведь мир окутал новый свет.

Но новый мир — пустой мираж!

Всего лишь новенький чердак.

Он хрупкий как цветной витраж,

Скрывающий все тот же мрак.

Наш новый мир — красивый миф,

В котором те же дикари,

Лишь декорации сменив,

Воюют с ночи до зари!

Ведь мир, в котором нет войны,

Не что иное как Эдем.

В нем абсолютно все равны,

Что нужно далеко не всем!

И сколь угодно можно ждать,

Что все изменится вокруг.

Нам Рай земной не воссоздать

Средь миллионов алчных рук.

Ведь жажда кем-то управлять

Есть человеческая суть!

Мы рая вечно будем ждать,

Себя пытаясь обмануть...

Глава 1

Декабрь 1798 года. Зимний дворец.

— Лексей, принимай Адмиралтейство. Понимаю, что ты только прибыл после долгого пути, но времени нет откладывать более — война на носу, притом нас хотят лишить выхода в море. Здесь, на Балтике и в Северном море, строят заговор Британия и Швеция, к ним могут присоединиться Голландия и австрийские Нидерланды (*Бельгия), впрочем, их надо еще отбить у французов. В Черном море подзуживают османов — бритты так и вьются вокруг султана Селима III, сулят ему помощь в возврате Крыма и нашего Причерноморья, даже часть старых своих кораблей готовы отдать. Никак не могут простить мне отказ отправить войска в Голландию и Италию против франков, винят в поражении от них. Да и твоя Америка стала им поперек горла, исходят злобой от того, что золото досталось нам, а не им.

Император прервался ненадолго, вглядываясь навыкате глазами в сидевшего напротив собеседника, словно пытаясь прочесть его мысли, после продолжил:

— Недавно получил от короля Георга III грамоту, вторую по счету, о том, что та земля их по праву и нужно вернуть. На этот раз грозится взять силой, если по доброй воле не отдадим. И то не пустая угроза — мне доносят, что уже на следующий год враг хочет напасть, собирает свои силы, а с ними и союзников. Притом не только на ту землю, но и здесь, чтобы отрезать наш флот, если надумаем послать туда. Правда, им еще с французами воевать, чтобы вернуть Нидерланды или, по крайней мере, их морские базы, но могут пренебречь ими, если посчитают нас слабее.

Призадумался на минуту, после спросил с заметным беспокойством, даже смятением:

— Как считаешь, брат мой, справятся ли наши там одни, без помощи, и надолго ли хватит их сил? Или лучше отдать, чтобы не губить напрасно своих людей?

Лексей было собрался встать и ответить, как полагается государю, но тот махнул рукой — не чинись уж, мы же вдвоем, — так, сидя за столом, доложил четко и твердо, без тени колебаний:

— Против имеющего там британского флота сил хватит — мы выстроили и оснастили береговые укрепления достаточно для надежной защиты. Нельзя дать противнику возможности перебросить туда новые соединения, для того надо связать его здесь, вести свою игру, а не отсиживаться в глухой обороне. Насколько мне известно, на Балтике и Северном море у бриттов почти двойной перевес в кораблях, тех же линейных, а если еще добавить флот возможных их союзников, то втрое или даже больше. Но можно и нужно вести с ним бой, только не как обычно — строй против строя, как в недавней войне со шведами, так они скоро выбьют наши суда, пользуясь своим превосходством. Примером можно взять сражения эскадры Ушакова против осман, в коих он применил маневренную и решительную тактику, сам атаковал противника, несмотря на его перевес в кораблях и орудиях. Конечно, у британцев и их союзников лучшая выучка и оснащение, но, уверен, с ними также можно справиться. Для того самим надо учиться воевать по новому, каждому — от адмирала до матроса, — знать свой маневр в любом бою, не бояться врага, но и не лезть напролом.

По лицу Павла было заметно, что оптимистичная речь брата в какой-то мере уняла его тревогу, но все же высказал с немалой долей сомнения:

— Дай боже, чтобы так и случилось. Только то, что можно биться с бриттами в море на равных, да еще при их численном превосходстве — укладывается в голове с трудом, но и пасовать нельзя, иначе потеряем к себе всякое уважение. Потому принимай Адмиралтейство, учи моряков и готовь флот так, как считаешь нужным — мне остается лишь довериться, коль сам призвал тебя. Предоставлю все необходимое для того, только не допусти разгрома и позора — в том мое поручение и просьба, за наградою же не постою!

Этот разговор Лексея с венценосным братом состоялся на следующий день после прибытия в Санкт-Петербург. А ранее — весной и в начале лета, — совершил последний объезд своих земель с преемником — контр-адмиралом Морозовым, командовавшим прежде флотилией. Кроме того, что тот был самым старшим по чину после генерал-губернатора, пользовался несомненным уважением и доверием среди моряков и администрации края. Знали его как толкового и решительного командира, в конфликте с теми же англичанами он не побоялся взять на себя ответственность и не допустил их приближения к русским землям. Недостаток же хозяйственной практики Морозов восполнял со старанием, вникал в объяснения и советы предшественника, во время объезда промысловых предприятий не стеснялся расспрашивать сведущих людей об их деле. Обоих губернаторов он знал уже не первый год и вроде поладил с ними, так что Лексей оставлял ему свое детище со спокойной душой, насколько то было возможно накануне предполагаемого столкновения с заклятым врагом.

Отправился в столицу из Новороссийска с небольшим запозданием — в конце июня, — на двух скоростных шхунах, построенных только что на собственной верфи, в них еще сохранился запах сосны. Кроме семьи и нужного в пути скарба, взял с собой доставленные из Екатеринбурга десятипудовую партию ценного металла и еще два пуда серебра — он шел побочным продуктом в золотых месторождениях. Через две недели в Северске пополнили запас золота почти настолько же, набрали еще полный трюм пушнины. Щекотливую ситуацию для самого Лексея создало прибытие на борт флагманской шхуны его второй семьи. Надя и Тома знали о существовании друг друга и их детей, но прежде не виделись, от того пикантной стала первая встреча. Сам мужчина пытался ее избежать, когда долганка заявила, что не останется здесь без него и поедет за ним куда угодно. Уговаривал жить если не здесь, то на своей родине — в Таймыре, — но та ни в какую не соглашалась, твердила свое:

— Мне и детям твоим нужен ты, а с твоей женой как-нибудь уживусь — она будет старшей, а я буду помогать ей, как полагается младшей!

Правда, тут же проявила норов: — А почему она старшая, я ведь первая твоя жена! — но под суровым взглядом своего мужчины поправилась: — Ладно, буду младшей...

Дабы не ущемлять детей от Томы принял ее просьбу, вернее, настояние, взять их на свою шхуну, а не другую — чем они хуже таких же от первой жены, тоже хотят быть с родным отцом! Встретились женщины на палубе — можно считать, на глазах всего экипажа, — обе в окружении своих чад. Лексей, поднявшийся по трапу первым, наскоро представил каждую из них и детей: — Надя, познакомься, пожалуйста — это Тома, вот Лексей, Максим и младшенькая Катя. Тома, вот моя жена Надя и дети — Миша, Маша, а эта малышка Оля. Вы пока побудьте здесь, я скоро вернусь.

Самому Лексею нужно было немедленно отлучиться — отдать распоряжения командиру корабля, — но заметил краем глаза, уже уходя, как замершие женщины обменивались оценивающими и напряженными взглядами, будто дуэлянты перед барьером, как бы стараясь узнать — что можно ожидать от противника. И все же полагал от них мирного исхода и здравомыслия ради стоявших рядом детей, да еще на глазах любопытствующих матросов. Вернулся минут через десять, застал оба своих семейства в более непринужденной обстановке — матери беседовали между собой о чем-то, приглядывая за малышами, а те затеяли возню, невзирая, кто чей. Старший сын Лексей, уже четвертый год ходивший юнгой на разных кораблях, показывал Мише оснастку на носу шхуны и что-то объяснял, а тот слушал и переспрашивал, рассказывал свое — понятно было без слов, что им интересно общение.

Хотя шхуна строилась по заказу с дополнительными каютами для гостей, но места в них хватило впритык для двух немалых семейств. Старшие мальчики, в первый же день облазившие судно, нашли для себя закуток — пустовавшую кладовку рядом с трюмом, — с позволения капитана перешли туда. Сам Лексей расположился в специально предназначенной для него каюте — небольшой, но достаточно просторной для занятий с документами и картами, здесь же на топчане отдыхал. Не дублировал работу штурмана, да и не вмешивался в действия экипажа, но самому было спокойнее знать текущую обстановку на маршруте. Свободное время отдавал семьям, правда, они перемешались, непоседливые малыши не могли усидеть на месте и ходили друг к другу в гости, играли и носились по тесным коридорам, путаясь у взрослых под ногами. Иногда их выводили на палубу подышать свежим воздухом, но под строгим надзором матерей — не дай боже куда-то залезут или помешают матросам!

Шли довольно скоро, опережая обычный график по северной части пути. Тому способствовали как ходовые качества новых шхун, так и благоприятная ледовая обстановка — льдины встречались не часто, а поля разошлись на выбранном курсе, — да и шторма лишь пару раз побеспокоили и то без серьезных последствий. В середине августа миновали без остановки Таймыр — стоявшая у борта с детьми Тома прослезилась, прощаясь с родной землей, — в конце октябре обогнули Скандинавию и вышли в Северное море. С той поры от Лексея потребовалось больше внимания и прямое вмешательство, чтобы избегать ненужных встреч с чужими кораблями. Хотя экипажи шхун были готовы к самому худшему варианту — вооруженному столкновению как с одиночным противником, так и с целым соединением, — но все же старались не допускать лишнего риска, в открытом море обходили стороной, а проливы миновали тайком, прячась в тумане и шхерах.

Длящаяся уже шесть лет война между Францией и Англией и их союзниками сказалась на судоходстве в Северном и Балтийском морях — оно заметно снизилось, особенно торговых судов. Да и как позже выяснилось, в это время основные морские силы противостоящих сторон сосредоточились в Средиземное море, где между ними состоялось ставшее известным сражении при Абукире, принесшее победу английскому флоту под командованием адмирала Нельсона. Правда, русским шхунам довелось стать свидетелями небольшого боя, происшедшем перед самыми датскими проливами, в котором против трех английских кораблей выступили столько же французских и два датских. Держались от воюющих соперников подальше, на самой границе горизонта, потому, собственно, кроме пушечной канонады и каких-то маневров, больше ничего важного в той схватке не заметили, да и через пару часов те разошлись, оставшись, по-видимому, при своих — никого не потеряли, заметных издали повреждений также избежали.

На подходе к своим берегам встретили два сторожевых корабля, совершавших обход перед завершением навигации. Обменялись приветственными сигналами и разошлись, после до самого порта назначения больше других не обнаружили — по-видимому, ушли на зимнюю стоянку. Входили в Невскую губу уже в середине декабря, но льда на ней не было, как и в устье реки, да и мороз стоял слабый, лишь снегопад напоминал о наступившей поре. Встали у причала на Стрелке Васильевского острова, экипажи судов занялись перегрузкой пушнины из трюмов на склады, а самый ценный груз отправили под охраной в Казначейство Петропавловской крепости. Сам Лексей с обоими семействами на нанятых экипажах переправился на Адмиралтейскую сторону через Большую Неву по наплавному мосту. Его еще называли плашкоутным — опору под настилом составляли барки-плашкоуты, — наводили на период навигации, перед ледоставом убирали. Хотя с недавних пор укладывали и зимой, так что по сути он стал круглогодичным, с небольшими перерывами во время ледохода и ледостава.

Разместились на втором этаже особняка свободно, только понадобилась небольшая перестановка — Надя с детьми заняла одно крыло, Тома соответственно другое, средние две комнаты стали игровыми для мальчиков и девочек. Лексею пришлось перенести свой кабинет на первый этаж, в мастерскую, но в том особого неудобства не испытывал, зато все под рукой и обе семьи не в обиде. Да и вроде они за минувшие в пути полгода сладили, во всяком случае, конфликтов между ними не замечал, если не считать какие-то детские разборки из-за игрушек или внимания родителей. Сам Лексей старался не обделять малышей лаской и заботой, утешал, если кого-то невзначай обидели, увлекал в общие игры, да и они сами втянулись, проводя почти все время вместе. Старшие сыновья также нашли общий язык, несмотря на пятилетнюю разницу в возрасте, их объединило увлечение морским делом. Со всем усердием выполняли несложные и посильные работы, которые им поручали на корабле вахтенные офицеры — о том похлопотал отец, стараясь занять непоседливых юнцов, — что сблизило если не до дружбы, то, по крайней мере, взаимной привязанности.

Утром следующего после приезда дня отправился пешком в Зимний дворец — решил прогуляться по городу, в какой-то мере, соскучился по нему за минувшие восемь лет. Ловил на себе недоуменные, даже осуждающие взгляды прохожих — важному мужу, каким он казался в форменном камзоле и уборе, приличествовало передвигаться в экипаже или хотя бы на коне! Не обращал на них внимания, не спеша, за час, добрался до императорской резиденции, в сопровождении дежурного офицера прошел в приемную перед личными покоями. Долго не пришлось ждать, минут через десять секретарь пригласил пройти в кабинет, в котором прежде не раз бывал, еще при матушке-государыне. Здесь впервые воочию встретил царствующего брата и невольно поразился тому, насколько внешне они разные — Павел оказался на голову ниже и какой-то тщедушный, казалось — дунь на него и он улетит. Конечно, не показывал виду, даже намека на разочарование, но тот все равно почувствовал и не обиделся. Лишь усмехнулся и проговорил с заметной иронией: — Да, брат, вот такой я неказистый, хотя мать у нас одна, — затем, уже без улыбки, произнес: — Присаживайся, Лексей, дело не ждет, нам о многом надо переговорить. И еще, давай без чинов — у нас не прием, а важный разговор родных людей.

Насколько стало понятно из объяснений Павла, дела в северном флоте действительно складывались не очень важно. Если на Черном море усилиями адмирала Ушакова еще как-то поддерживалась сносная боеготовность, то на Балтике за последние годы она заметно упала — как из-за недуга императрицы, так и нераспорядительности руководства флота. Насколько новый император ценил Чернышева, но почти сразу после вступления на престол вынужден был отправить одряхлевшего вице-президента в отставку, а заменивший его адмирал Голенищев-Кутузов особым усердием себя не проявил. За последние пять лет построили лишь два линейных корабля и тройку фрегатов, а те, что сохранились еще со времен войны со шведами, обветшали, да и уступали по мощи новым британским линкорам. С выучкой моряков также обстояло не лучшим образом — редко выходили на учения, больше времени отсиживались на базах. Когда четыре года назад часть русского флота ходила в Северное море блокировать Францию совместно с английскими кораблями, то разница между ними в классе была очевидна любому непредвзятому наблюдателю и с той поры она лишь усилилась.

Возможно, император рассчитывал на какие-то таланты Лексея как утопающий на соломинку, когда вызвал его из далекой Америки в столицу. Ведь тот прежде никогда не командовал не то что флотом, а даже эскадрой, хотя и совершил в последней войне невероятное, заставив со своей скромной группой сдаться во много крат большее соединение противника. Наверное, сей подвиг и еще успехи в освоении дальней земли подвигли Павла призвать брата, а не вдруг воспылавшие родственные чувства. Понятно, что ему никак не хотелось терять тамошние богатства, да и не питал приязнь к наглым британцам, потому искал любую возможность избежать такого исхода. Как бы то ни было, Лексей принял поручение как должное, без страха и сомнения в новом для него деле, да и кое-какие задумки уже роились в голове. Основывались они на двух важных недостатках британского флота, да и других европейских государств — слепом следовании линейному строю и слабом пользовании малыми кораблями. Стоило сломать линию линкоров и пустить на их добивание юркие суда, те же миноносцы — тогда появлялся реальный шанс одержать победу даже над превосходящим противником.

В тот же день, получив на руки указ о назначении президентом Адмиралтейств-коллегии, Лексей приступил к новой службе. Принял дела от Голенищева-Кутузова, оставшегося вице-президентом, выслушал его отчет о состоянии Балтийского и Черноморского флотов, Охотской и Беломорской флотилий, других соединений военно-морских сил России. По-видимому, тот решил немного приукрасить реальную ситуацию, по его словам обстояло с флотом не так уж плохо — кораблей в нем достаточно, уступает по численности лишь Англии и Франции, моряки обучены и дух их крепок, готовы к ратным подвигам на благо отчизны. Лексей не стал высказывать сомнения — следовало сначала самому разобраться, прежде чем судить кого-либо. Собрал еще на совет всех членов коллегии, обязал их в краткий срок представить справку по их ведомствам— воинскому комиссариату и трем экспедициям.

Первые две недели прошли в работе с документами и отчетами, выяснял дотошно едва ли не каждую цифру — такой подход Лексей выработал еще в бытность генерал-губернатором и люди его знали о том, готовились к проверкам со всей тщательностью. В коллегии же, как говорится, конь не валялся, отчетность была настолько запущена, что ответственные чины не знали — что у них числится и в каком оно виде. Путались даже с количеством линкоров — по одним документам их сорок, по другим сорок два, — также с артиллерией и боеприпасом, об ином снаряжении по сути гадали — сколько в наличии и надобность в нем. Не стал устраивать разнос, дал еще срок для наведения порядка в учете и предупредил о последующем увольнении нерадивых без выходного пособия.

Сразу после Нового года вместе с командующим Балтийским флотом адмиралом Крузом и другими высшими чинами объехал морские базы в Кронштадте, Выборге, Ревеле и Риге. Впрочем, в Выборге пришлось оставить старого адмирала — у него отказали ноги, не мог ходить. Дальше компанию Лексею составил адмирал Пущин, командовавший гребной флотилией — возрастом постарше Круза, но еще довольно бодрый, во всяком случае, на немощь не жаловался. Вообще, командный состав на Балтике в большей части представляли перезрелые, если так можно выразиться, адмиралы, считая того же Голенищева-Кутузова или Чичагова. Правда, Павел уже продвигал более молодых Кушелева и Мордвинова, дал им первые адмиральские чины за какие-то заслуги, мало кому известные. Не настаивал, как бы советовал обратить внимание на свои протеже, если Лексей надумает менять руководство флота — все же сам оговорил, что тот вправе поступать так, как посчитает нужным.

Не поленился облазить все корабли, по крайней мере, линкоры и фрегаты, впечатление осталось не столь печальное, как ожидал. Конечно, какие-то из них можно было смело пускать на слом — остов практически сгнил, — но таких оказалось не так много, где-то пятая часть. Остальные после небольшого ремонта, а главное — замены устаревших орудий, — еще годились для полноценного сражения. Отобрал также среди малых судов два десятка получше, их наметил для переоборудования под миноносцы, все требуемые переделки по ним и другим кораблям передал командующему и старшим офицерам. Обязал немедленно после начала навигации перегнать судна на верфи, участвовать со своими экипажами в восстановительных работах, а после их завершения выводить в море на учения. Пообещал, что сам прибудет на отработку новых приемов и маневров, пока же передал им отпечатанные в типографии инструкции для изучения личным составом.

Лексей лишний раз убедился в истине — старые генералы готовятся к старой войне. Бывалые адмиралы с заметным скептицизмом слушали наставления новоявленного стратега, не удосужившимся обсудить их с ними, не раз водившими эскадры в жаркие битвы. Лишь привычная дисциплина удерживала от колких замечаний, а в душе, наверное, костерили 'морским языком'. Офицеры помладше отнеслись серьезнее, пытались хоть как-то разобраться в новой тактике, задавали вопросы, вслух высказывали сомнения, нередко резонные. Лексей сам понимал возможность огрехов в своей разработке — мог что-то упустить или даже не знать, все же реальной практики флотоводца и больших сражений не имел. Потому выслушивал моряков без предубеждения в своей правоте, что-то из их предложений принял и внес поправки в проект. Не побоялся признать допущенные им ошибки, чем как-то смягчил старых чинов, уже было подумавших о новом президенте — наломает же дров и как только император поставил над ними этого сумасброда!

Остаток зимы, весна и начало лета прошли в хлопотах, готовили полномасштабное переоснащение и ремонт кораблей. Лексей и чины Адмиралтейства не раз объезжали верфи от Або (*Турку, Финляндия) до Риги, оружейные и пороховые заводы в Сестрорецке и Охтинске, Пушечный Литейный двор, фабрики и мануфактуры, занятые производством корабельного снаряжения. Буквально из-под палки выбивали нужные орудия и припасы, ломали бюрократические препоны чиновников и нежелание важных особ лишний раз напрячься ради каких-то спешных дел. Лексею порой приходилось обращаться к правящему брату, чтобы надавить на поставщиков из смежных ведомств — Военной и Мануфактур-Коллегий, если не мог прийти к компромиссу с их руководителями — генерал-фельдмаршалом Салтыковым и сенатором Саблуковым, — нажив тем самым влиятельных при императорском дворе недругов.

Великими усилиями удалось к середине лета вывести в море основной состав флота и началась новая маета с боевыми учениями. Уже на первых пробах выявилась слабая выучка экипажей — работали невлад, путались даже в простых упражнениях по смене галса, не говоря о поддержании общего строя и совместных маневрах. Пришлось Лексею прибегнуть к радикальным мерам — понизил в должности и отправил в отставку немалую часть высших чинов и капитанов кораблей, не способных воспринять новые требования, а также откровенно бездарных — таких тоже хватало, по-видимому, с их назначением не обошлось без протекции. Другим адмиралам и офицерам, допустившим не столь серьезные огрехи, вынес порицание с конкретным объяснением — за что именно. С другой стороны, назначил на освободившиеся должности новых людей, проявивших себя на учениях лучшим образом. Поставил командующим Балтийским флотом вице-адмирала Траверсе, его заместителем совсем еще молодого Чичагова — сына старого адмирала. Сменил и вице-президента — эту должность занял Кушелев, протеже императора, показавший немалые административные способности с тем же переоснащением кораблей.

Учения длились до конца августа, когда сторожевые корабли, стоявшие с дозором у датских проливов, принесли весть о подходе вражеской эскадры. К тому времени экипажи и их командиры приобрели самый минимум навыков, нужных в предстоящем сражении — так посчитал Лексей, сам получивший какой-то опыт руководства флотом. Прекрасно понимал, что реальный бой может сложиться непредсказуемо, потому предпринял все возможные усилия не только в достижении достаточной выучки личного состава, но и умении правильно действовать в самых разных вариантах противоборства с грозным неприятелем. Для того привлек свои знания и способности в прогнозировании битвы, те же предвидение и интуицию, давал командующим соединений, отдельных групп и флагманских кораблей вводные команды, нередко ставивших их в трудные, казалось даже безвыходные ситуации.

Именно с такими задачами не справлялись те командиры, что привыкли действовать по уставам и наставлениям, прежним шаблонам. С ними Лексей обходился без какой-либо нерешительности, невзирая на чины и возможные связи в высших кругах, не заботясь о том, что наживает лишних недругов. Вместо них за эти два с небольшим месяца учений отобрал лучших, на кого мог положиться и они оправдывали его намерения. Особо пришлось похлопотать за Баратынского и Чичагова-младшего, подвергшихся опале при новом императоре — тот с заметным неудовольствием, но все же согласился вызвать их из отставки, а после присвоить адмиральский чин и поставить на высшие должности. Некоторое сомнение у Лексея вызвал Крузенштерн, когда назначал командиром одного из фрегатов. Тот только недавно вернулся из кругосветного плавания в составе английской экспедиции и не скрывал симпатий к морякам неприятельской державы. На прямой вопрос: — Готов ли сражаться против тех, с кем провел не один год, — капитан замялся, но все же после ответил: — Присягу я не нарушу, исполню честно приказ.

Основная часть Балтийского флота базировалась на занятой три года назад Курляндском побережье западнее Рижского залива. Отсюда выходила в море, возвращалась после учений и пополняла припасы. Здесь же в незамерзающем круглый год порту Либава (*Лиепая, Латвия) разместился временный штаб ударной группировки, сюда приходили донесения с дозорных кораблей, отправлялись распоряжения и приказы во флотские подразделения. Почти все время после выхода в море Лексей проводил в этой части Балтики, лишь дважды за лето возвращался в столицу и то вызову императора. Павел не пытался скрывать беспокойство, его все больше тревожило предстоящее столкновение с Англией и ее союзниками, впрочем, и другие связанные с ними страхи. Не выдержал давления и угрозы англичан начать войну на Черном море, пошел у них на поводу и отправил Ушакова с частью флота в Средиземное море — освобождать вместе с османами занятые французами прибрежные районы Греции и Италии.

Хотя еще два года назад отказал в подобной помощи, теперь своей непоследовательностью показал слабость перед врагом, тот же недавно предъявил ультиматум с новым требованием — отправить сухопутные войска на помощь австрийцам, упомянул и незамедлительный возврат незаконно занятой Америки. Такую неприкрытую ничем наглость Туманного Альбиона невозможно было представить еще совсем недавно, в правление императрицы Екатерины II. По-видимому, на Темзе решили проверить на крепость нового русского правителя, не пользующегося в своей вотчине достаточной властью — собственно, Павел добился короны лишь благодаря поддержке ограниченного круга влиятельных лиц. А если тот заартачится, то могут найтись другие важные особы, которые с щедрой заморской помощью отправят несговорчивого самодержца вслед за своим отцом по тому же пути. А преемника им найти несложно — того же наследника, Александра, благо тот не против, да и к Британии расположен не в пример лучше родного батюшки.

Такой весьма возможный исход не составлял тайны многим сведущим в дворцовых интригах людям, а Павлу выпала трудная доля переломить судьбу в свою пользу, вот он метался в поисках лучшего решения. Отчасти поделился думами и тревогами с братом, надеясь найти в нем опору, но в то же время не доверялся полностью, как, впрочем, к кому-либо другому. В последней встрече высказался более откровенно, наверное, не находил иного выхода:

— Знаешь, Лексей, иной раз меня страшит не столько Британия — уже верю, что с твоей помощью справимся с нею, да и вижу, сколько трудов ты приложил к тому. Есть важные люди, которые плетут за моей спиной заговоры, ждут-не дождутся моей погибели. И ведь не отличишь их, в глаза они самые верные и преданные, а отвернешься — не преминут вонзить нож в спину. А руки у меня связаны — тронешь кого-либо, даже явного недруга, так навалятся всем скопом и ведь не отобьешься!

Собственно, Павел предрекал свою будущую гибель, но во многом сам был повинен в том. Не имея реальной опоры и силы, учинил своими указами притеснение дворянства — от введения физических наказаний, лишения чинов даже за малую провинность до обложения налогами и обязательной службы. А пресловутая прусская муштра добавила ненависти в армии, особенно в избалованной прежними правителями гвардии. Именно гвардейские офицеры, науськиваемые организаторами заговора Паниным и Паленом не без участия английского посла, удавили своего императора. Никто — ни в дворянстве, ни среди простого народа, — не выразил недовольства смертоубийством, люди даже приняли как избавление от сумасбродного государя, позабыв о всем добром, что он предпринял для них. Такие мысли витали в голове Лексея, когда он выслушивал жалобу несчастного брата, а после раздумывал — как помочь ему и стоит ли вообще. Пока же решил для себя — надо сначала с Британией разобраться, а дальше судьба подскажет.

— ... вышла из пролива эскадра неприятеля в составе 76 кораблей, из них 12 линкоров первого ранга, 20 второго и третьего, 18 тяжелых фрегатов ...

Лексей слушал доклад командующего, стараясь сохранять невозмутимость — названные цифры вражеского соединения невольно вызывали если не трепет, то уважение к его мощи. Больше тридцати линейных кораблей — почти треть от всего количества в британском флоте, причем самых крупных! В том же прошлогоднем сражении при Абукире против французов в эскадре Нельсона их насчитывалось вдвое меньше, так что без слов было понятно намерение противника подавить волю русского командования и самого императора одним видом многопушечных монстров. Да во всем Балтийском флоте не набиралось столько, разве что по малым судам и давно устаревшим галерам имели преимущество, но они в линейном бою не имели существенного значения — попадания даже одного 32-фунтового ядра вполне хватало для их потопления. Так что стратеги на Темзе действовали наверняка — самому не сведущему в морском деле дилетанту казался очевидным исход противоборства, если вдруг эти непредсказуемые русские надумают сопротивляться!

Выслушав отчет по собственным силам, базирующимся на портовом рейде, отдал распоряжение Траверсе: — Иван Иванович, выводите флот, пойдем наперехват, — после небольшой паузы добавил: — Я иду с вами, на флагмане, под вашим флагом, — давая тем самым знать, что оперативное командование остается за вице-адмиралом и в то же время оставляя за собой право на экстренное вмешательство.

Как ни странно, страха Лексей не испытывал, лишь волнение, подобное азарту игрока, когда на кону огромная ставка. Собственно, таким он себя чувствовал, на кураже — как ни грозен враг, но все равно справится с ним! И эта уверенность шла не от пренебрежения противником, а от знания его и своих возможностей, в чем сила и слабость каждой стороны и как именно их использовать. Да и в своих моряках не сомневался — того, чему они научились, достаточно для выполнения на первый взгляд нереальной задачи — не только выдержать битву против превосходящего силой неприятеля, а разгромить его, чтобы потом тот не раз подумал, прежде чем снова идти с войной. Внутреннее же чутье не подавало признаков тревоги, но и не привносило благодушия — мол, все будет хорошо, что бы в бою ни случилось! Так что не расслаблялся и полагался больше на себя и своих людей, чем на везение и какое-либо удачное стечение обстоятельств.

Сразу после выхода в море разделились на две походные колонны, в каждой кроме прочих кораблей по дюжине линкоров, из них лишь два первого ранга — с тремя пушечными палубами и сотней орудий, — они и стали флагманами под командованием Траверсе и Чичагова. Шли параллельным курсом с боковым интервалом в два кабельтова (*кабельтов — 1/10 морской мили или 185 метров), по сигналу с флагманского корабля совершали перестроение, повороты и другие маневры, лишний раз отрабатывали слаженность в группах и всей эскадры. Двигались без остановок и ночных стоянок, идя навстречу вражеской эскадре — о его курсе заранее предупредили корабли из сторожевой группы, они сопровождали неприятеля от самого пролива. Вышли на предполагаемый маршрут с небольшим запасом времени и легли в дрейф, готовя орудия и прочее снаряжение к бою — в этом командующий и его заместитель последовали распоряжению Лексея, указавшему конкретное место расположения. Среди прочих мер к предстоящему бою миноносные суда выложили минное поле с буйками по периметру позади общего строя — на него планировалось заманить линкоры противника после ложного отступления.

Кроме того, наряду с парусными минами приготовили еще одну новинку — подводную лодку с подрывными зарядами. Прототип подобного устройства — 'Черепаха' Бушнелла, — применялся в войне США за независимость двадцать с лишним лет назад. Лексей его переработал для экипажа из трех моряков, ввел ножной привод с гребным винтом, воздушные баллоны, воздухозаборник, минный отсек с пусковым каналом. Первый образец изготовили еще весной, два месяца устраняли выявившиеся дефекты, пока не получили худо-бедно приемлемый аппарат. Только его применение ограничивалось малым сроком в подводном положении — самое большее на полчаса, — потом приходилось всплывать и закачивать воздух через воздухозаборную трубу. Да и сильного волнения не выдерживал из-за недостаточной прочности тонкостенного корпуса, мог применяться на небольшом расстоянии от судна-носителя. Но при всех данных недостатках показал на учениях неплохой результат за счет скрытности подхода к объекту атаки. Успели к этому времени изготовить три аппарата и обучить экипажи, Лексей ожидал от них немалой отдачи уже в предстоящем сражении.

Флот неприятеля заметили издали, едва ли не за десяток миль, он шел точно по прогнозируемому курсу. Впереди строя двигались самые крупные корабли, по обе стороны от них фрегаты и суда поменьше, по-видимому, исполнявшие дозорную службу. Приблизившись еще на несколько миль, противник начал перестроение из походного ордера в боевой, не снижая скорость и не собираясь останавливаться. Практически он следовал своей излюбленной манере — не теряя время на рекогносцировку и лишние маневры, шел на сближение с вражеским строем вплоть до кабельтова или даже меньше и огнем в упор из многочисленных орудий наносил серьезные повреждения. Когда же в линии противника образовывался разрыв, то вламывался в него, разделяя на разрозненные части, громил их по-отдельности и такая тактика вкупе с превосходной выучкой английских моряков приносила им успех в сражениях с любым неприятелем. В какой-то мере противостоять на равных еще недавно могли французы, но после своей революции потеряли лучших морских офицеров, покинувших родину из-за гонений, а с ними и былую силу. Будет кстати сказать, что русский командующий, Траверсе, также из французского флота, во время смуты перешел на службу императрице Екатерине II, с той поры почти десять лет честно трудится во славу Андреевского флага.

Но в этом сражении русские поступили вопреки канонам линейной тактики — вместо единого кильватерного строя линкоров пошли контркурсом двумя группами по обе стороны от неприятеля, притом вперед выступила какая-то мелочь, лишь за ними более серьезные корабли. Случившийся казус, похоже, смутил британского командующего — флагманский линкор, а за ним и остальные заметно снизили скорость, лишь через добрую четверть часа из-за основной линии выдвинулись легкие фрегаты и корветы наперехват русским судам, взявшим в клещи английскую эскадру. К тому времени основные силы противоборствующих сторон сблизились уже на милю — достаточную дистанцию для дальнобойных орудий, но слишком большую для уверенного поражения. Англичане не выдержали, с обеих бортов линкоров открыли огонь по приближающимся юрким целям, чувствуя неладное от них. Конечно, о точности выстрелов не могло быть и речи, стрельба шла больше для собственного успокоения, чем в надежде поразить противника, лишь однажды удалось краем зацепить русскую шхуну, да и то без реального накрытия — та ушла своим ходом, четко, без промедления, совершив сложный поворот оверштаг (*против ветра).

Русское командование бросило в первую атаку практически весь свой малый флот — почти полсотни кораблей, от корветов до галер, — хотя реальную угрозу для вражеских линкоров представляли лишь миноносцы. Остальным ставилась задача отвлечь на себя внимание неприятеля, а также прикрыть ударную группу от кораблей охранения, чем, собственно, и занялись, пользуясь численным превосходством — вступили в противоборство, атакуя вдвоем и даже втроем вражеский корвет или фрегат. Тем временем миноносцы сблизились до упора, пошли впритирку вдоль борта и, сбросив бомбы, свернули перед носом громадин. Требовалась едва ли не филигранная точность действий экипажей с риском собственной гибели и большая их часть справилась успешно — пошел подрыв дредноутов. А когда они встали из-за пробоин днища, пусть и не критических, последовала повторная атака миноносцев с применением парусных мин, причинивших больший ущерб врагу — три линкора пошли на дно, еще пять практически вышли из боя, их экипажам не оставалось иного, как спасать судна от потопления и пожара.

Миноносная группа потеряли почти треть своего состава — большей частью от прямых попаданий вражеских снарядов, два корабля погибли от взрыва собственных зарядов, — но выполнила задание с лихвой, нанесла неприятелю ощутимый урон, а также практически разрушила его строй и порядок. Вступили в бой русские линкоры, воспользовавшиеся если не паникой, то нарушением управления в эскадре противника. Подошли на достаточную дистанцию и открыли сосредоточенный огонь по выбранным целям. Пусть и не потопили их, но за то время, пока враг восстанавливал строй, сумели учинить существенные повреждения, заметно снизивших его боеспособность, сами при том серьезно не пострадали. После же ушли в сторону дружным маневром, не вступая более в перестрелку со все еще грозным противником, взяли обратный курс к минной ловушке. Ожидаемо поступил британский командующий — оставив вышедшие в буквальном смысле из строя суда, бросился с остальными вдогонку, очевидно, жаждя реванша за неудачное начало сражения.

Группы Траверсе и Чичагова обошли с обеих сторон минное поле и встали за ним в едином строю — по центру линкоры, остальные на флангах, — ожидая несущегося на всех парусах неприятеля. Почти перед самым невидимым врагу заграждением флагманский линкор стал забирать в сторону, поворачиваясь бортом, так и вошел на поле, за ним остальные. Далеко не прошли — не дойдя до русского строя двух кабельтов, стали подрываться один за другим. Двигавшиеся сзади корабли обходили вставших лидеров, выдвигаясь дальше, пока не наталкивались на очередную мину. Лишь когда уже десяток линкоров попали в ловушку, командиры остальных поняли неладное и принялись уводить свои суда. Вдогонку за ними отправились малые корабли и фрегаты, свою лепту внесли экипажи подводных лодок, вставшие на пути отступающего противника — каждый из них нашел свою цель и задержал подрывом до подхода основных сил.

Завершающая часть баталии прошла уже в сумерках, когда русский флот сумел остановить и окружить остатки вражеских сил, вступил в огневую схватку всеми орудиями практически борт о борт, доходило и до абордажа. В конечном итоге из этого сражения смогла уйти лишь треть британской эскадры, остальные корабли были потоплены либо сдались на милость победителя в виду бесполезности дальнейшего сопротивления. Захватили в плен самого командующего — адмирала сэра Джона Джервиса (жаль, что не Нельсона!), вызволив его поврежденный флагман с минного поля, впрочем, как и другие попавшие в ловушку линкоры. Счет потерь в произошедшей битве оказался разгромным для вражеской стороны, особенно по линейным кораблям — потоплено пять и захвачено почти два десятка, тогда как русские не потеряли ни одного, причиненный неприятелем ущерб не вывел безвозвратно из строя. По другим судам, в большей мере миноносцам, не обошлось без серьезных жертв, но они воздались сторицей великой победой российского флота над сильным врагом.

В конце октября флот с трофейными судами прибыл на базу в Либаве и остался здесь на зиму для полного ремонта и переоснащения. Лексей же с командующим без лишней задержки отправился на легком фрегате в Санкт-Петербург, оставив руководить восстановительными работами Чичагова. В столице уже знали о победе русской эскадры — весть о ней доставил отправленный сразу после боя курьерский корабль, — встретили героев пушечным салютом на рейде Кронштадта и почетным караулом у Адмиралтейского причала. Так — в сопровождении императорской лейб-гвардии и бой барабанов, — прошли к Зимнему дворцу, у парадного входа их встретили сам государь и высшие чины Сената. Лексей доложился кратко: — Ваше Величество, враг разгромлен, победа за нами, — Павел же, в нарушении протокола, обнял его, проговорив негромко: — Благодарю, брат, твое деяние неоценимо...

Уже потом, наедине, после завершения торжественной церемонии в честь победителей, самодержец империи разоткровенничался брату: — Стыдно признаться, Лексей, и все же скажу — я струхнул до дрожи в коленках, когда узнал из донесения об идущей к нам британской эскадре в таком превосходящем составе. Тогда передумал многое, даже кошмары стали сниться с самым худшим исходом, а ведь такое могло произойти наяву! Прежде считал себя в немалой мере образованным, но с того дня стал верить в приметы и вещие сны как старая бабка — можешь посмеяться надо мной, так оно и было!

Павел прервался недолгим смехом, а после продолжил, его лицо помрачнело от высказываемого: — Не только у меня закрались мысли о неизбежной беде, видел на многих за льстивой маской злые ухмылки — мол, недолго тебе осталось править! Нет у меня теперь ни к кому больше веры, вокруг одни враги! Но я не отступлюсь, вот где они будут у меня, — сжав свой кулак, с грозным видом потряс им перед собой.

Лексей видел перед собой перепуганного параноика, запутавшегося в мнимых и реальных угрозах. От такого правителя следовало держаться подальше — неизвестно, какая блажь взбредет ему в голову в следующую минуту! Останавливало понимание того, что от этого человека зависит судьба страны и его самого, притом он не самый худший для России государь — намерения благие и умом не обделен. Разве что слишком круто берет, иной раз с перекосом, подобно прадеду, не имея той силы и поддержки ближников, какими обладал Петр I. Насколько знал Лексей о наследнике, вряд ли тот будет лучшим выбором, скорее напротив, особенно в отношении к заклятому врагу из Туманного Альбиона. Следовало бы помочь нынешнему самодержцу, только ведь тот сам роет себе яму, а как остановить и поправить — неизвестно. Как-то сама собой пришла мысль вмешаться в душу брата — возможно, в ней живут еще с детских лет какие-то страхи и наваждения, до сих пор не дающие покоя и толкающие на безрассудные поступки.

Не стал откладывать надолго, да и нельзя было упускать редкий случай, когда царственный брат открылся перед ним — проговорил осторожно, стараясь не нарушить доверительную связь между ними:

— Павел, ты мой брат и я хочу помочь тебе. Возможно, не только в делах государственных, как в прошедшей компании, но и с тобой самим. Прими мои слова не в обиду, нет у меня корысти и злости, только скажу прямо — не все у тебя ладно, вижу, что-то гложет твою душу, не дает покоя. Ведь оно так, брат?

Павел вскинулся, в его глазах отразились недовольство и гнев — мол, кто ты такой, чтобы требовать от меня исповеди! Но через мгновение остыл, по-видимому, вспомнил, чем обязан тому. Почти минуту молчал, вглядываясь в глаза Лексею, лишь после ответил глухо, нехотя выдавая свою тайну: — Да, брат, ты прав. Мне иногда становится плохо, вот здесь давит, — показал пальцем на свою грудь и продолжил: — И при том пробирает до дрожи что-то тягостное и мерзкое, от того не хочу ни видеть, не слышать никого, лишь бы не трогали меня. Через силу заставляю себя превозмочь, если дело требует того. Благо еще, что происходило такое редко, но в последние годы, как взошел на престол, уже чаще.

Из всего сказанного Лексей предположил, что у брата предрасположенность к нервным кризам и причиной могли стать пережитые душевные травмы, особенно в раннем детстве. Прежде не приходилось иметь дело с таким случаем, да и старался лишний раз не влезать в чужие души, только по серьезной нужде. Посчитал ситуацию с братом-государем возможным для вмешательства, конечно, соблюдая осторожность, высказал тому свое предложение: — Павел, ты слышал о неких моих способностях, которых нет у других. Так вот, есть среди них внутреннее видение, которым я могу узреть если не душу, то ее проявление в каждом из нас. Если не против, то проверю тебя — что же у тебя неладно, — возможно, получится исправить. Обещать в том не в праве, но приложу все старания. Как ты, готов? — после согласного кивка брата объявил: — Тогда приступим немедля.

Первый сеанс не принес желаемого успеха, единственно, что удалось выявить — наличие темных пятен в психической структуре пациента. Лексей не смог выяснить их природу, чем они были вызваны, а тем более устранить. Промучился с трудной задачей два часа, сам выбился из сил и Павла утомил — пришлось прерваться, тот не выдержал столь долгого напряжения, которое требовалось для эмоционального контакта между ними. Хорошо еще, что согласился на повторную попытку через пару дней, поддался убеждению брата — недуг найден, надо с ним разобраться и постараться справиться во что бы ни стало. Во второй раз получилось пробиться в серую мглу изъянов, подобно раковой опухоли пожирающих внутреннюю силу организма. Большим напряжением воли и своих умений оторвал присосавшего паразита и развеял его, так справился лишь с малой частью пораженных участков. Потребовалось еще трижды проводить невидимые операции, пока не удалил полностью всю нечисть.

После Лексею самому пришлось долго излечиваться от слабости — по-видимому, в какой-то мере зараза перешла на него, — лишь к наступлению зимы сумел перебороть недуг и пойти на поправку. Результат же от столь титанических трудов стоил пережитых мучений — Павел заметно ожил, стал спокойнее и общительнее, с ним гораздо легче можно было обсуждать какие-то дела и проблемы. Мог уже здраво воспринимать критику, признавать, пусть и с трудом, прежние огрехи. Да и внешне изменился, пополнел, а лицом уже не напоминал высушенную воблу, даже с виду помолодел. Практической отдачей от произошедших с ним перемен стала отмена самых одиозных указов и наставлений, прежде всего в армии — слепого копирования прусских порядков и формы, физических наказаний как дворян-офицеров, так и рядовых солдат, а также смягчил взыскания за малые проступки. С другими нововведениями, тем же налогообложением и обязательной службой дворян, не поддался, стоял на своем, не видя в них ущерба — мол, так будет лучше для державы.

В эту зиму Лексей довольно часто встречался с братом, больше по государственным делам — тот ввел его в Государственный совет, только что созданный взамен прежнего, оставшегося от императрицы Екатерины II, Совета при дворе. Это учреждение несло теперь не только совещательные функции, но и получило некоторые полномочия от имени императора в его отсутствие или прямому поручению. Одним из таких заданий стало проведение ревизии в столичном гарнизоне и гвардейских полках, выявившей почти повальное казнокрадство их командования и офицеров, усугубившееся круговой порукой сверху до низу. Именно Лексею довелось руководить расследованием, а после и подавлением попытки мятежа части самых проворовавшихся воинских чинов. Пришлось привлечь силы флота — поднятые по тревоге экипажи сумели заблокировать воинские поселения ненадежных полков, затем задержали и доставили в Шлиссельбургскую крепость зачинщиков беспорядка.

Дальше с ними занялась тайная экспедиция, выявившая нити будущего заговора против государя, которые вели к высшим кругам. Комплот еще не приобрел четкую структуру, но организаторы и основные исполнители уже определились, прорабатывали планы отрешения действующего императора от власти или даже убийства. Кстати сказать, что на Павла уже дважды готовились покушения, в Смоленске группе офицеров едва не удалось добиться своей цели. Нынешний же заговор задумывался гораздо основательнее, в него были вовлечены высшие чины — вице-канцлер Панин, военный губернатор Санкт-Петербурга Пален, адмирал Дерибас (бывший воспитатель Лексея, служивший до недавних пор в Адмиралтейств-коллегии), командиры гвардейских полков, а также немалая часть их офицеров. Собственно, у них имелись реальные шансы добиться успеха, в стране и армии император пользовался дурной славой, многие считали его самодуром или даже сумасшедшим, припоминая неразумные выходки — с тем же предложением к правителям воюющих стран встретиться в личной дуэли или Папе Римскому Пию VII переехать в Россию после занятия Италии французами, предписанием в какое время вставать и когда ложиться спать.

Среди причастных к тайному сговору упоминался наследник престола, Александр, правда, без явного соучастия с его стороны — был не против стать преемником, если вдруг с отцом случится беда. По сути стал пособником заговорщиков — ведь понимал, когда давал согласие, отчего с ним завели подобные речи. Мягкий, послушный и в то же время самолюбивый, практически пошел на поводу лиходеев, считавших его более удобным, нежели самодур-отец. Государь, прознавший о роли старшего сына в готовящемся злодеянии, не предпринял к нему суровых мер, разве что отстранил от наследования и отправил в Царское Село в дарованное еще бабкой-императрицей имение без права возвращения в столицу без особого дозволения. Взамен назначил цесаревичем второго сына Константина, которому только что исполнился двадцать первый год. Впрочем, тот не высказывал тягу к государственным делам, его больше увлекала воинская служба, но не стал перечить отцу, принял безропотно полагающиеся статусом обязанности.

Задержание и заключение под стражу заговорщиков вылилось в войсковую операцию, по поручению императора ею занялся Лексей, ставший по сути палочкой-выручалочкой — собственно, на других чинов Павел уже не мог положиться. Прежде, несмотря на свою подозрительность, питал почти полное доверие к Палену, теперь же выяснилось, что тот главный злодей, замышлявший убийство государя. Вначале даже отказывался верить Макарову, главе Тайной экспедиции, считал ошибкой или наветом доводы обвинения, пока сам не убедился в их неопровержимости. В сердцах пригрозил смертной казнью зачинщикам покушения, позже, поостыв, велел заточить в Шлиссельбургскую крепость до скончания их века, а английского посла Уитворта, финансировавшего заговорщиков, выслать из страны.

В глубокой тайне Макаров с Лексеем и их ближайшие помощники спланировали совместную операцию с привлечением флотских экипажей, в назначенное время в самую глухую пору ночи окружили особняки и полковые городки. Когда же пошли на захват преступников, не обошлось без жертв — в Семеновском и Измайловском полках встретили ожесточенное сопротивление с применением оружия. Пришлось брать штурмом казармы и штабные отделения, использовали ручные гранаты, подобные морским бомбам, только с меньшим зарядом и фитилем вместо ударного механизма. Лексею позже не раз довелось слышать обвинение от доброхотов в излишней жестокости, многочисленной гибели гвардейцев, но не сомневался в справедливости отданного тогда приказа — не жалеть снарядов, пусть погибнет десяток мятежников, чем один его матрос.

Тем временем, пока в России справлялись со смутой, в мире происходили события, повлиявшие на многих. Важнейшим из них стал переворот во Франции, состоявшийся в конце прошлого, 1799, года. Власть узурпировал Наполеон, разогнавший Парламент и свергнувший республиканское правительство — Директорию. Тем самым завершился революционный период в истории этой страны, длившийся ровно десять лет после взятия Бастилии. Пришел черед новой монархии Наполеона Бонапарта — кликой своих сторонников был утвержден Первым консулом из трех, но фактически всю полноту власти взял в свои руки. Назначил послушное ему правительство и Государственный совет, принял нужные ему законы, среди них разрешающий дворянам занимать государственные посты. Твердой рукой с помощью верных ему соратников и армии ввел в стране по сути диктаторский порядок, подавил сопротивление сторонников прежних вольностей и демократии. Главное, за недолгое время ему удалось смирить народ, устранить в нем разброд и брожение, сплотить в единую силу, представляющую угрозу другим державам.

В начале весны 1800 года французский посол Дюран передал русскому императору послание от Первого консула с предложением мира между двумя странами. 'Франция и Россия созданы географически, чтобы быть тесно связанными между собой, — говорилось в нем, — Франция может иметь союзницей только Россию, а вместе наши державы могли бы положить предел стремлению Англии к безраздельному мировому владычеству'.

Павел поддержал стремление к союзу, в ответном письме писал: — 'Что касается сближения с Францией, то я бы ничего лучшего не желал, как видеть ее, прибегающей ко мне, в особенности как противовесу Англии и Австрии'.

Далеко не все в окружении государя разделяли переориентацию на нового союзника, но причины у каждого разнились. Кто-то считал лучшим налаживание испортившихся за последние годы отношений с Британией, другие, среди них и Лексей, придерживались мнения о невмешательстве России в чужие дела — что, мол, нам до войны где-то в Европе, нас ведь она не касается! Были и те, кто горел порывом помочь единоверцам на Балканах, изнывающим от османского гнета, призывал идти на выручку грекам, сербам и прочим болгарам. Павел же стоял на своем, в переговорах с Наполеоном они уже строили прожекты с разделом Порты, совместным походом двух армий в Индию и другие английские колонии, а также нападением объединенным флотом на базы и соединения врага в Средиземном и Северном морях. Прошлогодняя победа русской эскадры произвела на французского правителя чрезвычайное впечатление — год за годом флот его страны неизменно терпел поражение от британского Роял нави (*Royal Navy королевский флот), а тут уступающая в силе сторона разгромила непобедимую прежде армаду!

Как бы то ни было, в середине мая Лексей получил от брата-государя предписание вести флот в Северное море уже в этой навигации, совместно с французами нанести поражение британским морским силам, а после высадить десант на побережье противника. Для этой цели в его распоряжение передавался пехотный корпус с приданными артиллерийским и драгунским полками, инженерными и саперными подразделениями в общем составе около двадцати тысяч бойцов. В качестве транспорта немалого войска дозволялось наряду с использованием флотских грузовых судов привлечь и гражданские вплоть до их реквизиции за государственный счет. На доводы Лексея, что времени не хватит для организации и проведения столь масштабной экспедиции, Павел лишь ответил: — Так нужно, брат. Бонапарт настойчиво просит оттянуть на себя больше английского флота, иначе ему не справиться на юге, где Нельсон не дает ему прохода, да и тот вполне может занять Корсику и Мальту, а они слишком важны в этой компании.

По всей видимости, именно возможный захват Мальты англичанами сподвиг Павла настолько спешить — два года назад он стал магистром Мальтийского ордена и слишком болезненно воспринял угрозу для него. А обязательства перед новым союзником хотя и имели весомое значение, но все же второстепенное. Пришлось Лексею впрягаться в полной мере, чтобы в самые краткие сроки исполнить наказ. Как ни торопил своих людей, но на проработку детального плана экспедиции и подготовку нужных средств им понадобилось более двух месяцев. Лишь в конце июля огромное соединение из семисот кораблей вышло с мест базирования в море. Львиную их долю — более пятисот, — составил грузовой транспорт, но и боевых также хватало. За счет восстановления трофейных судов выставили три десятка линкоров, чуть больше фрегатов и сотню малых кораблей. Галеры не стали привлекать, да собственно как боевая сила они перестали существовать — часть переделали в грузовые, а те, что получили повреждения в прошлом сражении, пошли на разборку пригодного материала и слом.

Шли медленно — не более пяти узлов (*узел — одна морская миля в час), — из-за тихоходного транспорта, лишь через месяц достигли датских проливов. При том еще, что Балтика не доставила особых хлопот, обошлось без серьезных штормов и штилей. А вот в Северном море, едва они вошли в него, хорошо потрепало, попали в сильный шторм, длившийся два дня. Потеряли десяток грузовых судов, в большей мере из обветшавших купеческих — благо, что в них везли снаряжение и припасы, а не воинский контингент. Почти неделю собирали разбросанные на десяток миль группы и отдельные судна, после нагоняли отставание. Основная часть боевых кораблей самым скорым ходом отправилась на встречу с французской эскадрой в районе Гавра, транспорт сопровождали лишь два десятка из них для охраны. Лексей и его командующие — Траверсе и Чичагов, — пошли на такой риск, посчитали его допустимым. От командира дозорного судна противника, захваченного на выходе из пролива, они узнали, что все свои силы в Северном море англичане стянули к своим базам, готовясь к отражению нападения русско-французского флота, оставив в море лишь корабли-разведчики.

Во второй половине сентября 1800 года русская и французская эскадры встретились у нормандских берегов севернее Гавра. Кораблей у союзника оказалось заметно меньше, тех же линкоров двенадцать, по другим примерно также. Основная часть его флота осталась в Средиземном море, где боевые действия велись гораздо активнее, правда, в нынешнем году обошлось без серьезных морских баталий с англичанами. Здесь же, на севере, французы, по сути, заперлись в своих базах в Дюнкерке, Гавре и Кале, боясь лишний раз выйти в открытое море — страх перед превосходящим противником удерживал их от любой авантюры. Русское командование прекрасно знало о подобной ситуации и предпочло бы обойтись без такого ненадежного напарника, но тут сказалась высокая политика — монархам двух стран надо было продемонстрировать всему миру, а главное недругам, свое единение. Так что пришлось Лексею и его людям скорректировать планы и тактику предстоящего сражения с привлечением союзника хотя бы на вторых ролях.

На общем совещании командования двух сторон, состоявшемся на русском флагманском линкоре, Лексей высказал прямо, без каких-либо дипломатических уверток, французскому командующему вице-адмиралу Буве:

— Ваша эскадра, адмирал, не имеет ни сил, ни достаточных навыков для противоборства с противником. Потому, как командующий объединенными силами, предписываю вашему соединению находиться в резерве и вступать в сражение лишь по моему сигналу. Во избежание каких-либо недоразумений и для координации с основным флотом с вами будут мои офицеры. Настоятельно прошу, адмирал, придерживаться их советов.

Обошлось без обиды французов, по крайней мере, не высказали ее. После разбора всех важных деталей совместного похода они отбыли на свои корабли, с ними русские советники, вскоре объединенный флот отправился на неприятельскую сторону через пролив Ла-Манш. В недолгом пути врага не встретили, лишь в отдалении видели его дозорные суда. Столкновение противоборствующих сторон произошло уже в Портсмутском бассейне у острова Уайт близ главной морской базы Британии. Противник уступал союзникам в численности кораблей, но не собирался отступать в бухту, встал сплошной стеной перед ее входом с открытыми орудийными портами на обращенной к приближающемуся флоту бортах линкоров. Не было и намека на перестроение в линию нападения, привычную для англичан, они практически ушли в глухую оборону. Возможное объяснение подобной тактики Лексей видел в ограниченности сил неприятеля или в том, что он извлек урок из прошлого сражения, когда атака с ходу привела к поражению. Но была еще какая-то причина, подспудно чувствовал скрытую угрозу от застывших вдали кораблей противника, но понять, в чем она, не получалось. Приблизившись на милю от вражеского строя, дал команду остановиться и выслать вперед дозорную группу на разведку.

Враг применил мины — то стало ясно после подрыва одного из трех сторожевиков, когда он прошел половину расстояния до противника. Остальные немедленно остановились, после осторожно подобрались к тонущему собрату, сняли с него моряков и благополучно вернулись к своим. В какой-то мере британцы удивили русское командование — за небольшой срок сумели не только воссоздать подрывной снаряд, не имея готового образца, лишь по собственной догадке, но и довольно грамотно его применить. Следовало ожидать от столь смышленых учеников и прочих сюрпризов, тех же миноносцев и парусных мин, применявшихся против них год назад. Идти вперед наобум, конечно, было бы полным безрассудством, но и стоять на месте или идти в другое место, имея за спиной серьезную вражескую силу, представлялось далеко не лучшим выбором. Лексей созвал на совет командующих эскадры и оперативных групп, среди них французского адмирала и его командоров. От них последовали самые разные предложения по обезвреживанию или обходу минного поля, другие возможные пути продолжения операции. После не очень долгих споров и размышлений приняли наилучший, как многим показался, вариант, приступили к его исполнению.

Миноносцы и часть малых кораблей занялись поиском и подрывом мин — их работа осложнялась тем, что снаряды были притоплены и не видны над водой, да еще привязаны тросом к лежащему на дне грузу. Потому пришлось для их обезвреживания взрывать над ними собственную бомбу с малым зарядом. Подтянули вперед на буксире платформу с французским изобретением — плавучим фортом, представляющим собой хорошо укрепленную 32-фунтовую орудийную батарею, прообраз будущих броненосцев. Мог выдерживать долгий бой с линкорами противника, но из-за слабой подвижности и маневренности не был принят к производству. Изготовили только пробный образец и то как несамоходную платформу — без парусов и ветряных двигателей, как предусматривалось проектом. Вот такую монструозную конструкцию вывели на огневую позицию, канониры начали пристрелочную стрельбу, а потом залп за залпом отправляли солидные снаряды в сторону неприятеля. Большая их часть уходила мимо цели, но даже редкие попадания вызывали заметные издали повреждения. А ответный огонь вражеских линкоров практически не давал результата, ядра не могли пробить толстые стены цитадели, вязли в них.

И все же Нельсон напал на транспорт с конвоем, до Мальты оставались лишь два дня пути, когда с двух сторон наперехват вышли линкоры противника. Еще за несколько часов до того Лексей почувствовал беспокойство, немногим позже перешедшим в явное предвидение угрозы. Подал команду лидирующей группе снизить скорость, а когда подтянулись транспортные суда, велел усилить боковое охранение линкорами и тяжелыми фрегатами, малые же суда отправил дозорами по обе стороны на несколько миль вперед. Они и обнаружили скрывающиеся за грядой островов корабли неприятеля, позволили своему флоту своевременно подготовиться к обороне. Так что встретили неприятеля во всеоружии, не позволили ему приблизиться и открыть огонь по беззащитному транспорту. А именно его пытались поразить вражеские линкоры, не вступая в противоборство с равным по классу противником. К удивлению Лексея и его командиров, англичане в начинающемся сражении отказались от привычной атаки всем строем с последующим прорывом — нападали наскоками на разных участках, как бы выискивая слабое место. Положение же русских кораблей осложнялось тем, что им приходилось защищать вытянувшийся почти на милю транспорт, не могли оставить его и самим идти в атаку, лишь держали оборону.

Последней соломинкой, переломившей стойкость британцев и заставившей их отступить, стало применение двух аэростатов. Еще в прошлом году Лексей задумался о собственной разработке воздушного аппарата, первые образцы которого уже создали французские изобретатели. Они отличались подъемным средством — теплым воздухом, как у братьев Монгольфье, и газом легче воздуха Шарля, — но оба варианта не устраивали. В монгольфьерах, так назвали свой аппарат братья, слишком много места и веса занимало топливо — солома и шерсть, — да и с пожарной безопасностью у них обстояло неважно. В шарльерах же применялся взрывоопасный водород, гелий химики еще не освоили, да и не скоро тот будет.

Лексей принял как более практичный тепловой принцип, использовал для сжигания винный спирт из ячменного солода и горелку с регулируемым расходом топлива. О керосине или сжиженном природном газе мог лишь мечтать за неимением оного, так что воспользовался тем, что есть. Много времени ушло на создание безопасной и надежной горелки, не раз полностью переделывал ее конструкцию, пока в опытовой мастерской при верфи изготовили реально действующий образец. С тканью оболочки также пришлось повозиться, как с выбором легкого и прочного материала, так и его пропиткой противопожарным средством. Пришлось остановиться на дорогом шелке вместо холста, как у Монгольфье, и пока еще редком каучуковом латексе в смеси со скипидаром.

Испытания нового аппарата проходили на базе в Кронштадте — подальше от лишних глаз, — в первом пробном полете Лексей сам управлял им, не мог отказать порыву вновь, через долгие годы или века, ощутить себя птицей в небесах. Позже работали уже в море, запускали с корабля сначала на тросе, после в свободном парении с отработкой посадки на борт. Назначенные экипажи учились еще бомбометанию, попадать с различной высоты в движущуюся цель. И вот в этой схватке у британских берегов им выдалась возможность показать на деле свою выучку. Поднялись до потока воздуха, идущего дневным бризом к берегу, встали точно над вражеской линией и, удерживаемые на месте связывающим с кораблем-носителем тросом, принялись метать пудовые бомбы на линкоры.

Бомбардировка с неба нанесла ущерб неприятелю не столько реальными повреждениями, а больше его духу — паника охватила моряков, они метались по палубе, ища спасение хоть в каком-либо укрытии. Когда запас снарядов закончился, экипажи аэростатов поднялись выше и обратным воздушным потоком вернулись к своему кораблю. Дважды повторили налет на врага и он не выдержал удара с неба и моря, отступил в бухту, оставив всю береговую акваторию союзному флоту.

Без помех, не опасаясь обстрела с вражеских линкоров, завершили с обезвреживанием минного моля. Правда, не так далеко, меньше мили, в горловине бухты по обе ее стороны находились форты, закрывавшие проход к морской базе. Но с них не открывали огонь по малых судам, возможно, берегли заряды для более крупных целей. К тому времени день уже заканчивался, в наступавших сумерках подтянули ближе орудийную платформу, французские канониры приступили к обстрелу вражеских укреплений. Продолжали даже когда вечер сменился ночью, впрочем, без особого успеха — ядра вязли в толще куртины (*крепостной стены-вала), а ответный огонь орудий в казематах и бастионах не становился слабее. Собственно, того и не требовалось, лишь для отвлечения внимания противника, брать цитадели собирались другим путем. Из-за встречного бриза не могли воспользоваться аэростатами, да и вряд ли они серьезно могли помочь своими сравнительно маломощными бомбами. Привлекли же для ночной вылазки подводные лодки и десант из бойцов особого назначения.

Еще в ходе подготовки к походу Лексей дал приказ о формировании специальных отрядов для десантных операций, они вводились в штатный состав флота на каждой базе и могли привлекаться морским командованием наравне с экипажами кораблей. Прежде приходилось при нужде в пехотных подразделениях обращаться к сухопутному начальству, а оно решало кого им дать и сколько. Зачастую они подходили лишь для простых команд типа — бери ружье и иди в атаку, — да и море не все переносили, к тому же напрямую не подчинялись флотским командирам. У Лексея давно сложилось убеждение в необходимости собственного десанта на постоянной основе, а не только для разовых операций, но как-то не доходило до ее практической реализации на высшем уровне. Теперь же, пользуясь нуждой брата-государя в заморской экспедиции, среди прочих мер провел с его согласия и это нововведение. Позже специально назначенные командиры и помощники-инструктора отобрали из приданных пехотных полков самых ловких и хватких бойцов, обкатали их в море, а уже после готовили к новой службе на полигонах и учениях.

Основная часть десанта на переоборудованных для него кораблях отправилась для высадки на берег ближе к фортам. Сотню бойцов разместили в подводные лодки, к этому времени построили уже два десятка аппаратов. Нагрузили их до предела, люди сидели буквально друг на друге, заняли даже минный отсек. Направились малым ходом в горловину бухты с открытыми люками, иначе воздуха не хватило бы для всех, прокрались мимо фортов. Чуть поодаль от них разделились на две группы, каждая направилась к своему берегу, там тихо высадили бойцов со всем снаряжением. Впрочем, из-за продолжающейся канонады никто их не услышал, даже если бы они изрядно шумели. В условленный час высадившийся с кораблей и лодок десант одновременно пошел на приступ обоих фортов с тех сторон, где не ждали нападения. Лучшие верхолазы взобрались наверх по крутому скату куртины, за ними по веревочным трапам поднялись остальные. Вскоре пошел ночной бой с защитниками крепостей, застигнутыми врасплох, но после недолгой растерянности они оказали отчаянное сопротивление. Почти в кромешной тьме не обошлось без неразберихи, стрельбы практически наугад и все же лучшая выучка бойцов десанта сказалась, через несколько часов оба форта полностью перешли к ним.

На рассвете, едва только стало светать, союзный флот вступил в бухту. По всей видимости, его появление стало полной неожиданностью для британцев, стоявших неподалеку от входа, не предполагали, что можно одолеть, да еще так скоро, неприступные форты — так посчитал бы любой сведущий в фортификации моряк! Стояли на якорях, даже паруса были опущены — как говорят в простонародье, поймали со спущенными штанами или, в более изысканной речи — вы нас не ждали а мы приперлися... Видно было, как переполошились на кораблях неприятеля, забегали матросы, стали поднимать паруса, но стоило идущим впереди русским линкорам дать залп чуть в сторону от них, так вскоре те одумались, а на флагмане вывесили сигнал о переговорах. Для вящей убедительности русская эскадра двумя колоннами взяла их в кольцо, а выход из бухты закрыли французы со своим плавучим фортом. Вот так, практически без всякого сражения, захватили свыше шестидесяти английских судов — такого, наверное, не случалось в морской истории, тем более с сильным флотом!

Еще неделя ушла на взятие и зачистку береговых укреплений Портсмута — собственно, серьезного сопротивления они не оказали, хватило нескольких залпов с линкоров и орудийной платформы. Больше времени заняла подготовка плацдарма для французского корпуса — за ним уже послали в Гавр. Дальше пути союзников разошлись — российская эскадра направилась на восток к берегам Шотландии и Северной Англии, а французы на запад к Плимуту, второй по значимости британской базе. Трофейные корабли разделили справедливо — две трети достались русским, а адмирал Буве, наверное, был рад тому, что ему хоть что-то перепало. В устье Темзы захватили форты Приттлвел и Нор, находившаяся здесь флотилия не стала вступать в сражение и отступила в сторону Лондона. Взяли крепости также, как в Портсмуте, ночным десантом при отвлекающем обстреле линкоров. Потеряли треть бойцов, но теперь открылась прямая дорога в столицу для экспедиционного корпуса. Дождались прихода транспорта и высадки войска, после продолжили путь на север.

Дальнейший поход по сути стал пиратским, брали почти без сопротивления порты на восточном побережье, загружали в транспортные суда награбленное со складов и мануфактур добро — оборудование, ценное сырье и материалы. Конечно, мародерства и бесчинств к населению старались не допускать и все же они порой случались среди матросов и десантников. Лишь после публичного трибунала над насильниками, вынесшего суровые наказания вплоть до расстрела, стали гораздо реже. Закончили рейд и вернулись к Темзе в конце ноября, к тому времени корпус уже вернулся и ждал их здесь. Особых успехов не достиг и главной задачи — захвата Лондона, — не добился, напротив, потерпел поражение под стенами вражеской столицы. Хорошо еще, что командование корпуса не допустило разгрома, сохранило большую часть личного состава, а потом организованно отступило. Враг не стал преследовать, но атаки его отдельных отрядов продолжались на всем обратном пути, даже здесь, в лагере у морского побережья, они не прекращались. Пришлось спешно загружать полки на транспорт и подобру-поздорову уходить к французскому берегу.

Отправляться в родную сторону не имело смысла — навигация на Балтике уже завершалась, просто застряли бы во льдах. Пришлось идти на зимовку к союзнику — такой возможный вариант с ним оговаривался. Только огромный флот, да еще с целым корпусом на борту, не мог разместиться на одной базе, пришлось его дробить и распределять по трем — в Гавре, Дюнкерке и Кале. И все равно при том возникла проблема с обустройством и питанием почти пятидесяти тысяч матросов, солдат и офицеров, даже теплой одежды не хватало на всех. Французская сторона далеко не сразу смогла обеспечить им приемлемые условия, несмотря на то, что русское командование готово было оплатить расходы из своей казны. Пришлось напрячь своих интендантов и квартирмейстеров, договариваться с местными властями о постое и пропитании, вот так худо-бедно устроили всех.

Где-то через месяц после прибытия русского флота во Францию в Гавр, где находилось командование соединения, приехал посланник Первого консула с приглашением в Париж. Отказать главе союзной державы, конечно, не могли, втроем — Лексей, Траверсе и генерал-лейтенант Дохтуров, командующий корпусом, — отбыли одним экипажем в сопровождении охранного отряда из морского десанта. Благо еще, что полковник — посланник Наполеона, — озаботился конями для них в кавалерийском полку, — так что преодолели сравнительно небольшой путь — чуть более двухсот верст, — меньше, чем за неделю, причем не спеша, останавливаясь на ночь в городских тавернах. Наслушались в пути о разбойниках на большой дороге, особенно расплодившихся после революции. Много рассказывали о шайке шофферов, прославившейся своей жестокостью и многочисленностью — в ней насчитывалось более тысячи бандитов, они охватили своей сетью практически всю страну. Шесть лет наводили ужас на всех, их боялись не только обыватели, но и представители власти и только в этом году большую часть шайки вместе с вожаком поймали и посадили за решетку. Правда, на русский отряд никто не напал — наверное, остереглись внушительной охраны, — доехали без подобных приключений.

Во дворце Тюильри — резиденции Первого консула на берегу Сены в самом центре Парижа, — русских адмиралов и генерала приняли радушно — разместили в гостевых апартаментах, подали ужин, обошлись со всей обходительностью. Правда, самого Наполеона не застали — он уже уехал в загородный дворец Мальмезон, принадлежащий его жене Жозефине Богарне, вернется завтра пополудни. К нему послали курьера, так что знает о прибытии важных гостей. Утром еще устроили небольшую экскурсию на шлюпе по Сене, показали мимоходом самые известные достопримечательности на набережной — Лувр, Елисейские поля, Собор Парижской Богоматери, Сорбонну, Парижскую оперу.

Прежде Лексею не доводилось бывать в столице Франции, но то, что видел сейчас, отнюдь не внушало симпатии к этому городу. Узкие мрачные улицы, везде грязь и гниль, даже в центре, надо было смотреть под ноги, чтобы не угодить в кучу дерьма и прочих отходов. Горожане не утруждали себя заботой о чистоте, выбрасывали мусор прямо на улицу, нередко на голову прохожих. Да и нужду справляли где им вздумается, впрочем, в городе не имелось ни одного общественного туалета. Та же Сена выглядела не лучше, ее берега и русло были загажены преотвратно. А смрад от всех нечистот стоял удушающий, как в скотобойне или на свалке. Так что удовольствие от прогулки получил сомнительное, не помогло даже зрелище архитектурных красот. Невольно сравнивал с Санкт-Петербургом, вновь отдавал должное Великому Петру, создавшем на пустом месте прекрасный во всем город.

После обеда секретарь из приемной пригласил на аудиенцию — консул только что прибыл и ждет их в личном кабинете. Не стали долго задерживаться, переоделись в парадную форму и отправились с провожатым. В небольшом помещении — видно, для конфиденциальных разговоров, — русских гостей встретил совсем еще молодой, чуть за тридцать, правитель. Не важничая и не чинясь, вышел из-за стола и направился навстречу. Выглядел довольно привлекательно — слегка худощавый, среднего роста, лицом далеко не урод, а серые умные глаза смотрели с нескрываемым интересом и приязнью. Совсем не напоминал злобного карлика, каким показывали на карикатурах недруги, те же англичане. Пожал каждому гостю руку и пригласил за стол, только когда все расселись, сел сам. После положенной этикетом приветственной речи принялся расспрашивать о минувшем походе к английским берегам. Лексей отвечал на вопросы кратко, больше по морской части, притом не раскрывая свои секреты, о действиях пехотного корпуса рассказывал его командующий.

Беседа продолжалась уже полчаса, а консул все не переходил к делу, собственно, из-за которого вызвал занятых людей. Наконец, по-видимому, выяснив для себя все важное, высказал причину их встречи:

— Я передал вашему императору свое предложение и он принял его — недавно получил ответное послание, вот оно, можете ознакомиться. Суть его в том, чтобы привлечь вас к компании на юге, в Средиземном море. Вы успешно справились с флотом британцев здесь, теперь просим помощи против эскадры Нельсона. Скажу прямо, наших сил в Тулоне и Марселе недостаточно для войны с ним, да и наши адмиралы не могут похвалиться такими победами, как вы. С императором Павлом мы уговорились, что ваш флот возьмет Нельсона на себя, а корпус генерала Дохтурова освободит Мальту — о том он особо настоял. Со своей стороны обеспечим вас всем нужным — провиантом, порохом, другими припасами и вооружением, готовы дать своих людей, если они понадобятся. Ремонтом также не задержим, ваши корабли примут на верфи первыми. Только нужно уже через два месяца выходить в море — с Тулона мне прислали донесение, что весной англичане готовят нападение, просят срочно отправить подмогу.

На вопрос Лексея: — Какими силами располагает Нельсон? — будущий диктатор дал подробный ответ: — Двадцать два линкора, из них пять первого ранга и восемь второго, восемнадцать фрегатов, среди которых десять тяжелых, двухпалубных. Всего в эскадре около семидесяти кораблей, порты базирования — Неаполь и на острове Минорка. Есть сведения, что к ней может присоединиться часть Тихоокеанского флота, но это лишь предположение, да и состав группы неизвестен.

Русские командующие задали еще ряд уточняющих вопросов, на которые получили детальные разъяснения, после недолгого обсуждения вместе с французским правителем приняли решение разделить флот. Направлять в Средиземное море все имеющиеся силы, более, чем в два раза превосходящие противника, посчитали избыточным, даже с учетом возможного подкрепления неприятельской эскадры. Потому треть своего состава надумали вновь направить к Англии, только теперь на западное побережье. Вести эту группу поручили Траверсе, ему будет придана эскадра вице-адмирала Буве и французский экспедиционный корпус, уже участвовавший в захвате (считай — ограблении) южных земель Британии.

Их задачей ставили разгром оставшихся здесь флотилий, захват морских баз в Портленде, Клайде и Лондондерри, нанесение максимального ущерба в портах и прибрежных городах. Особо упомянули помощь ирландским повстанцам в завоевании независимости своей страны от Лондона — как в подавлении пунктов обороны противника, так и снабжении оружием, боеприпасами и прочим снаряжением. Тут уж двойная польза — помочь добрым людям в благом деле и извечному врагу досадить, так что пойти на некоторые расходы Франция может. Об этом вслух не говорили, да и без слов были понятны мотивы консула, с готовностью принявшего предложение русского командования еще раз потрепать британцев на их родном острове.

Как только вернулись в Гавр, все вокруг завертелось, закружилось. Те чины, что прежде ссылались на недосуг, сейчас стелились перед русским командованием, стараясь исполнить все его пожелания. Нашли провиант и место в казармах, свозили в портовые склады бочки с порохом, орудийные ядра, спешно ставили в стапеля на верфях поврежденные корабли, меняли паруса, такелаж и прочую оснастку. Любо-дорого было наблюдать за тем, как люди трудятся, пусть не на совесть, а страх, по-видимому, из столицы передали самые строгие наказы — вынь да положь, но чтобы флот был готов в срок, иначе за саботаж голова полетит с плеч на новомодной гильотине! Наверное, знали, что новый правитель способен на самые крутые меры к нарушителям его воли, железной рукой наводил в стране порядок после революционной смуты и безвластия. Верные ему люди пришли во все департаменты, а полиция получила чрезвычайные полномочия, рьяно выпалывала чертополох в чиновничьих рядах.

Как бы то ни было, но уже в начале марта флот и экспедиционный корпус вышли из северных портов и отправились в неблизкий путь к Средиземному морю. Состав кораблей по сути сохранился таким же, каким выходил из Санкт-Петербурга, разве что линкоров стало больше — тридцать пять. Командующие сочли нужным усилить мощь ударных кораблей против эскадры Нельсона, тогда как они не особо понадобятся у берегов Англии, где уже практически выбили линейный флот, остались считанные единицы, максимум десяток. Недостающий экипаж — часть людей перевели на трофейные корабли, — восполнили моряками-добровольцами, пожелавшими служить русскому флоту по найму на оговоренный контрактом срок. На удивление, таких оказалось немало, смогли набрать с запасом, притом отказывали кандидатам явно криминальной наружности и поведения. Французы, немцы, голландцы, поляки — кого только не было среди новобранцев, — всех обязали строгой дисциплине и знанию русского языка, даже ввели премию за его освоение. За оставшийся срок до выхода в море новичков обкатали в учениях, добились хотя бы минимальной их слаженности со всем экипажем, остальную науку оставили на время похода.

Расстояние в полторы тысячи миль до Гибралтара преодолели за месяц с небольшим, шли кратчайшим маршрутом, оставив в стороне Бискайский залив. В порты не заходили, лишь раз останавливались в испанской Ла-Корунье набрать свежего провианта и питьевой воды. Океан на всем пути серьезно не беспокоил, да и сезон выпал удачный для плавания, без штормов и продолжительных штилей. Неприятельских кораблей не встретили, разве что близ Лиссабона видели на горизонте португальский флот, но он не рискнул помешать русскому соединению, так и разминулись с союзником британцев. А вот в Гибралтарском проливе навстречу вышла группа английских сторожевиков, покрутилась вокруг и ушла в сторону своей базы под защиту фортов. Не стали идти за ними, оставив на будущее захват этого важного опорного пункта противника на входе в Средиземное море. Взяли курс к французскому побережью — следовало взять его под защиту, а потом искать неприятельскую эскадру. Прибыли к портам назначения — Марселю и Тулону, — в конце апреля, местное начальство встретило русский флот с нескрываемым облегчением, в самом скором времени ожидало вражеского нападения.

Английская эскадра не пришла — прошел месяц, а ее все не было. Чичагов, командовавший средиземной группировкой, отправил дозорные суда на разведку сначала в окрестностях, после вдоль всего французского и испанского побережья, но те не обнаружили даже следа неприятеля. На базах в Неаполе и Минорке также не застали, лишь сторожевые корабли. Ломали голову — куда же подевалась столь заметная цель, ведь не иголка в стоге сена, хотя, конечно, в Средиземном и его внутренних морях закоулков хватало. Никто из русского командования не считал Нельсона и его офицеров трусами, прячущимися от превосходящего силами противника. Резонно полагали, что хитромудрый адмирал не полезет напролом, выжидает удобный момент, нападет тогда, когда посчитает нужным и в том месте, где преимущество русских не окажется столь значимым или его не будет вовсе. А ведь такой вариант вполне вероятен — тот же экспедиционный корпус не может вечно находиться во французских портах, должен идти в Мальту на другом краю моря, а с ним немалая часть боевых кораблей для сопровождения транспорта. Оставлять же без защиты французов также нельзя, так что придется дробить флот, как бы того не хотелось.

В начале июня поредевшая больше чем на треть эскадра вышла в море вести транспорт с корпусом на Мальту. Командование ею принял на себя Лексей, поручив Чичагову оборону союзника. Тот было напросился идти с ним, предполагая большую вероятность нападения противника на конвой, чем укрепленные базы. Лексей же отказал, пояснив при том — от непредсказуемого Нельсона следует всего ожидать, может сначала напасть на меньшую группу, а когда выведет ее из строя, спокойно дождется и встретит остальную часть русской эскадры. Впрочем, сам разделял мнение молодого командующего, да оно казалось вполне очевидным и логичным, но все же допускал неожиданный ход британского адмирала, так что постарался внушить Павлу Чичагову серьезность угрозы именно здесь, вблизи французских баз. Уже позже, все больше отдаляясь от ставшего в какой-то мере родным берега, стал испытывать все большую тревогу, ему уже чудилось, что сомнения оправдались и Нельсон напал на Тулон или Марсель, бьет по частям французские и русские корабли. Подобные мысли подтверждались еще тем, что прошли две трети пути, а вражеская эскадра все не появлялась, даже наитием не чувствовал ее.

Бой длился уже час, а ситуация у флота складывалась все хуже. Главное — стали терять транспорт, получили повреждения и затонули уже десяток судов, а каждый из них нес роту или больше русских солдат. Боевые корабли подставляли борта под огонь вражеских линкоров, но, растянувшись вдоль сбившегося в кучу транспорта, перехватить все снаряды не могли — они пролетали между ними и нередко находили свою цель. Малые корабли, те же миноносцы, помочь не сумели — стоило им выйти навстречу линкорам неприятеля, как они тут же переводили огонь на приближающиеся цели со всех орудий, ставя сплошную стену разрывов, а из-за их строя выходили перехватчики, не подпускали редких прорвавшихся для закладки мин. Потеряв несколько миноносцев и сопровождавших их кораблей, пришлось отказаться от подобных атак. Уже всем стало понятно, что враг знает об оружии и тактике русских, сумел найти успешные контрприемы и сейчас умело пользуется ими. Небольшое преимущество в составе кораблей не выручало, они были связаны защитой транспорта, который практически лишил их маневра, тогда как противник имел неограниченную свободу, а инициатива полностью перешла к нему.

Следовало найти какое-то решение, которое смогло бы хоть немного облегчить положение своего флота и спасти десятки тысяч солдат и матросов. Лексей уже с самого начала боя видел неблагоприятное его развитие, но изменить не смог, отдал лишь приказ держать оборону. С невольной досадой честно признался, что Нельсон переиграл его, устроил ловушку, в которую он попался. А сейчас спешно искал выход, чтобы избежать разгрома, но ничего вразумительного в голову не приходило. Практически все корабли флота стояли на месте, представляя статичную мишень, несли потери, а сами не могли поразить отлично маневрирующего противника — отдавал должное его мастерству. Наверное, от безысходности, но все же решился на шаг, который до этого момента считал чрезмерно рисковым и малоэффективным — отдал приказ выпустить все подводные лодки и оба аэростата — в надежде, что хоть кто-то из их экипажей сумеет поразить свою цель. Понимал прекрасно — слишком малая вероятность у тихоходных аппаратов перехватить скоростные корабли, — но то ли от отчаяния, то ли слепой веры в чудо, пустился на такую авантюру.

И чудо случилось — два вражеских линкора, идущих в очередную атаку справа, вдруг вздрогнули и стали резко замедляться, а после вовсе остановились, разрушив строй следовавших за ним кораблей. Одним из них оказался флагман с адмиральским вымпелом на грот-мачте (*центральная мачта), по нему немедленно открыли огонь русские линкоры на этом фланге обороны. Аэростаты также навели на подранков, их экипажи забросали палубы своими бомбами. Довершил разгром целей пожар, захвативший сначала палубные надстройки, а после проникший вниз и вызвавший взрыв пороховых зарядов на деках (*орудийные палубы). И все это произошло настолько быстро, что с соседних кораблей не смогли помочь, даже снять экипажи с гибнущих лидеров, да и продолжающиеся залпы не давали приблизиться без риска собственного поражения. Так и горели свечой два самых сильных корабля противника, вызвав всеобщий восторг и крики 'Ура' русских моряков, а также солдат, высыпавших на палубу транспортных судов.

Главный же результат столь удачной вылазки подводных и воздушных аппаратов наряду с поражением линкоров вскоре стал очевиден — хотя неприятель продолжил атаки, но они потеряли остроту и силу. Экипажи кораблей уже опасались приближаться настолько близко, как прежде, их действия представлялись более предсказуемыми, так что вовремя могли принять против них свои меры и даже поражать, пусть не настолько губительно. Да и миноносцы теперь стали гораздо полезнее — успели поставить в предполагаемых местах вражеской атаки заградительные закладки, на которых подорвались несколько целей. Сражение продолжалось еще несколько часов — враг упорно продолжал попытки вернуть прежнее превосходство, но после потери линкора и десятка других кораблей все же унялся и убрался восвояси. Русская эскадра также пострадала, особенно с транспортными судами, но с полным основанием могла считать себя победителем в столь трудной битве, оставив за собой поле боя и сохранив основные свои силы.

Задержались здесь почти на неделю, по мере возможности устраняли многочисленные повреждения кораблей. Где-то трети из них требовался капитальный ремонт на стапелях, обошлись же временными латками и заменой из подручных средств, лишь бы дойти до конечного пункта маршрута, благо что он находился совсем рядом. Подошли к Мальте через три дня почти черепашьим ходом, встали на рейде на солидном удалении от фортов, закрывавших проход к главному городу-порту Валлетте. Собственно, весь остров представлял собой крепость, возведенную более двух веков назад орденом иоаннитов, позже названным Мальтийским. Три года назад остров захватили французы, но в прошлом их выбили англичане с помощью повстанцев из местного населения, восставших против тирании оккупационных властей. Правда, джентльмены из Туманного Альбиона оказались не лучше, устроили здесь морскую базу и не собирались возвращать ордену, как обещали, тем более аборигенам.

Захват крепости, особенно его главного города, выглядел непростой задачей даже по первому взгляду на мощные стены и бастионы, стоил немалых усилий и потерь. Да и брали их прежде за счет предательства изнутри, чем силой осаждавших. Так что спешить со штурмом не стали, начали с разведки, вернее осмотра всех его укреплений сверху, с аэростатов. Использовали оба, взобрались в гондолы как командование корпуса, так и Лексей со своими помощниками. Невиданные устройства вызвали у защитников крепости очевидный интерес — кто-то остолбенел, глядя вверх, другие замахали руками, показывая на них. Нашлись и более решительные — открыли стрельбу из мушкетов, стараясь поразить воздушную цель. Конечно, безуспешно — аппараты не опускали ниже двухсот ярдов, этой высоты хватало с лихвой для безопасного полета. Сбросили еще пенал с ультиматумом к британскому комиссару адмиралу Боллу о незамедлительной передаче крепости русскому командованию по воле Магистра Ордена императора Павла I, хотя не сомневались — тот наверняка откажется.

Как и ожидалось, в ответном послании комиссара последовал отказ с мотивировкой: — ... Соединенное Королевство не признает права русского императора на Орден и остров Мальту. Великобритания приняла остров под свой протекторат по договору с Национальным собранием и всеми своими силами защитит сей народ от любого посягательства...

Болл практически открытым текстом посылал русских далеко-далеко, отказывая в легитимности их притязаний. А отмазка выглядела у него превосходной — мол, по просьбе местных жителей берем остров под свою защиту и никому не отдадим этот жирный кусок в стратегически важном районе Средиземного моря! А полезете — получите леща и на весь мир ославим как бандитов и захватчиков...

Лексею, собственно, все эти дипломатические нюансы были до одного места — у него есть приказ и он исполнит его. Да и как будущая база русского флота остров представлял большую ценность и упускать его не имел права. В оговоренный час отдал приказ о начале бомбардировки как артиллерией линкоров, так и с аэростатов. Огонь вели днем и ночью почти без перерыва в течении трех суток, а после в самый темный час отправил на подводных лодках в несколько заходов десант к фортам с приказом занять и удержать до подхода корпуса. Операция прошла успешно, да и у бойцов еще с прошлого года появился достаточный опыт, в считанные часы захватили орудийные батареи и зачистили от неприятеля укрепления фортов. По их сигналу весь флот вместе с транспортом двинулся вперед и уже на отмели прямо в воду ступили полки и один за другим проходили через проемы и проломы на занятый плацдарм.

Враг пытался удержаться на своих позициях, даже переходил в контратаку, но все же трехкратное превосходство в живой силе и мужество русских солдат позволило переломить сопротивление, в течении остатка ночи и наступившего дня вытеснили британцев из города. Еще неделя ушла на занятие других поселений и всей территории острова, довольно значительной — почти три десятка верст с северо-запада на юго-восток и полтора десятка в поперечине. После же перешли через неширокий пролив и почти без сопротивления взяли соседние острова — Комино и Гозо, — вместе с Мальтой образующих архипелаг, принялись возводить новые и восстанавливать прежние укрепления, показывая всем — русские встали тут надолго. А как ужиться с местным населением, пока нейтрально отнесшимся к новым постояльцам на их земле — в том забота коменданта и его администрации. Флот же с частью корпуса отправился в обратный путь к берегам Франции, оставив поврежденные корабли и их экипажи для ремонта и последующего несения службы на новой базе.

Вернулись к французским портам уже в сентябре, сразу после прибытия провели общее совещание командования флота и капитанов кораблей с одним вопросом — что им дальше предпринять? Возвращаться домой не имело смысла, просто не успеют до конца навигации. Идти в Северное море также представлялось не лучшим решением — в Атлантике сейчас начинается сезон штормов и длиться он будет до самой весны. Так что для всех было понятным — до той поры придется остаться здесь. Только прохлаждаться в портах все это время никто хотел, особенно те, кто остался здесь охранять французов — рвались в бой поквитаться с англичанами. А то, что через пару месяцев сюда придут циклоны, а с ними штормы, их не пугало — мол, семи смертям не бывать, у каждого есть свой срок и его не избежать, сидишь ли на месте или идешь ветрам вопреки. В конце концов надумали отправить группу Чичагова в рейд — пусть пройдется до Неаполя и разберется с главной базой неприятеля. В усиление передали несколько линкоров и фрегатов, большую часть миноносцев, подводных лодок, а также десанта, так что состав группы складывался в полноценную эскадру.

Сам Лексей с остальными кораблями также не собирался отсиживаться, только путь держал гораздо ближе — к острову Минорка, на нем располагалась еще одна английская база. Ее он также предполагал занять для контроля западной части моря, хотя о том в предписании Павла не упоминалось. Впрочем, лет двадцать с небольшим назад здесь уже находилась стоянка русских кораблей, британцы даже собирались передать остров России в обмен на поддержку в войне против Соединенных Штатов. Что раньше было — проросло быльём, сейчас же Лексей не мог упустить такую возможность. Генерал Дохтуров нисколько не воспротивился захватническим намерениям командующего, с готовностью согласился взять остров под свою руку. Так и поступили, отправились с оставшейся частью корпуса на юго-запад к Балеарским островам — к ним относилась Минорка или Менорка, как называли испанцы этот остров, прежде владевшие им. Уже через неделю достигли его и заблокировали бухту у главного города Маон с находившимися там несколькими вражескими кораблями.

Укрепления базы намного уступали тем, что выстроили на Мальте, лишь два форта на входе в бухту, а крепостной стены, опоясывающей остров, не имелось в помине, лишь вокруг города. Так что высадили полки корпуса на милю севернее, там где выход на берег не преграждали скалы, а глубина позволила транспортным судам подойти ближе. Им предстояло занять немалый остров, больше Мальты в два раза, а после строить укрепления на всех важных участках побережья. Эскадра же, вернее, оставшаяся от нее часть, приняла на себя захват главных опорных пунктов противника в Маоне и Сьюдаделе, вторым по значимости городе. Задача не представлялась сложной, тем удивительней оказалось упорство защитников фортов, стоявших практически насмерть, когда сопротивляться не оставалось смысла. Так обстояло в крепостях обоих городов, почти никто из английских солдат не сдался в плен, лишь те, кто из-за ран не мог вести бой. Чуть позже выяснили, что они из непальских гуркхов, с недавних пор призванных в колониальные войска и уже прославившихся бесстрашием, фанатичной стойкостью. И насколько рациональными по сравнению с ними выглядели моряки на захваченных в бухте кораблях — после предупредительного выстрела с линкора незамедлительно подняли флаг капитуляции.

Долго в Минорке не задержались, сразу после передачи взятых крепостей комендантам отправились к Гибралтару занимать самую западную базу англичан в Средиземном море. Путь выпал недолгий, да и без транспортных судов, оставшихся в бухте Маона, двигались намного скорее. На подступах к проливу перехватили и задержали сторожевое судно противника, от его капитана узнали важные сведения как об укреплениях и силах гарнизона крепости, так и эскадре Нельсона. Впрочем, уже не его — в том памятном сражении близ Мальты славный британский адмирал погиб в огне, но не покинул свой корабль. Тогда командование принял его заместитель — контр-адмирал Коллингвуд, — после сражения увел эскадру в Неаполь, где и находится до сих пор, восстанавливая на тамошней верфи серьезно поврежденные корабли. От этой новости у Лексея похолодело сердце — ведь туда он послал молодого Чичагова, талантливого командира, но прежде самостоятельно не проводившего большие сражения.

Штурм и захват британской крепости обошелся большими жертвами обеих противоборствующих сторон — Лексею пришлось снять с кораблей почти треть экипажей в помощь немногочисленному десанту и именно матросы, не обученные близкому бою на суше, несли основные потери. Потом сам же передал русской кровью заплаченную цитадель союзникам — испанцам, — прежде не раз и безуспешно пытавшимся вернуть этот стратегически важный опорный пункт в самой горловине пролива. По сути, на блюдечке преподнес испанскому командованию столь ценный подарок, правда, высказал еще, что его флотом захвачена английская база в Минорке и ее он оставляет за собой. На претензию генерал-капитана Мануэля Годоя, что остров тоже их и надо отдать, Лексей ответил жестко, не побоявшись возможных дипломатических сложностей в будущем:

— Мы взяли эту землю в бою с нашим общим неприятелем без какой-либо вашей помощи и вправе считать его своим. С вас довольно, что вернули Гибралтар и ни один испанский солдат не погиб при том. А если не согласны — попробуйте отнять, думаю, вряд ли у вас получится!

Уже позже, зимой, Лексей получил послание от государя, переданное через Первого консула, с полной поддержкой принятых им мер с небольшим дополнением:

— Флоту нашему в Средиземном море быть, посему считаю нужным сохранить за собой не только Мальту, но и Минорку. С испанцами не без помощи французского друга договорился, заплатил Карлу IV отступные, теперь остров наш по законному праву. Оставляй эскадру и корпус Дохтурова на наших базах — они теперь будут здесь постоянно, — сам возвращайся скорее, не позднее весны, слишком много дел для тебя накопилось. О них сообщу по прибытию, лишняя огласка ни к чему.

Так что пришлось Лексею спешно передавать эскадру Чичагову и собираться в дальнюю дорогу. Прежних сомнений в отношении новоиспеченного вице-адмирала, назначенного императорским указом командующим Средиземным флотом, не осталось после удачно проведенной им баталии в бухте Неаполя. Быстро и четко заблокировал корабли противника в бухте, застав их врасплох, после перекрыл выход минными полями, на которых подорвались те, кто пытался прорваться в море. Удачно использовал не только миноносцы, но и подводные лодки — они тайно проникли в гавань и повредили часть стоящих на рейде вражеских линкоров. А после захвата фортов пробились к ним всем соединением, в прямом противоборстве тяжелых кораблей одолели с заметным преимуществом, хотя не обошлось без своих потерь. Наиболее пострадавшие суда — как собственные, так и трофейные, — затопили на рейде, они просто не выдержали бы обратный путь до французских портов в начавшемся сезоне штормов, с остальными в конце ноября вернулись в Тулон.

Выехал в дальний путь — более двух с половиной тысячи верст или полторы тысячи миль, как привычно Лексей переводил в морскую меру, — в конце декабря конным экипажем под охраной десятка десантников. Сопровождал их эскорт из полуэскадрона французских гусар, предоставленный местным командованием по прямому указанию консула в знак признательности за заслуги в южном море. Все хлопоты, выпавшие в дороге, приняла на себя французская сторона вплоть до границы с Пруссией. Как ни спешил Лексей, но приходилось останавливаться в крупных городах на несколько дней — местные власти устраивали чествование победителя неприятельской эскадры со званными ужинами и даже балами, а отказывать им не позволяла высокая политика, да и не хотелось лишать праздника уставших от бесконечных войн людей. Так что путь до Нанси — крайнего города перед Пруссией, — растянулся больше, чем на два месяца. Оставалось проехать почти столько же, а время уже поджимало, да и могли попасть в распутицу и не успеть к условленному сроку.

По немецким землям проехали почти без задержки, лишь в Берлине пришлось ждать аудиенции у короля Фридриха Вильгельма III. Пусть даже будучи проездом, но как официальное лицо — глава коллегии и член Государственного совета, — Лексей обязан был оказать почтение монарху союзной России державы. Так что провел в этом городе целую неделю в ожидании вызова в Шарлоттенбург — резиденцию прусских королей, объездил между делом его достопримечательности — старые замки и дворцы, городскую ратушу, Берлинскую оперу, церкви Святой Марии и Святого Николая, неспешно, сойдя с экипажа, прошел бульвар Унтер-ден-Линден от Бранденбургских ворот до реки Шпрее. Видел немало общего в их стиле с французскими строениями, впрочем, как и во всей Европе этого времени — везде царил пресловутый барокко с его вычурностью и роскошью, правда, в той же Франции все популярней становился более строгий классицизм. Лексея архитектурные тонкости особо не занимали, просто отдавал должное уважение мастерам, создавшим эти замечательные сооружения и здания.

Встреча с прусским правителем прошла в малом зале дворца скромно, тот вообще избегал помпезности и роскоши в отличие от своего отца, любителя женщин и разгульной жизни. Да и воинственностью молодой король не отличался, старался поддерживать с соседями нейтральные отношения. У Лексея после недолгого разговора с ним осталось какое-то неопределенное впечатление, даже заподозрил, что тот не от мира сего — уж слишком благочестивый и тихий, совсем не такой, каким должен быть глава государства, еще со времен Фридриха Великого подминавщего под себя все германские земли. Не проявил интереса к военной компании минувшего года, противоборству Англии и Франции, лишь проговорил с осуждением о длящейся уже более десяти лет войне в Европе:

— Люди предали забвению божьи заповеди, множат зло новым злом. Написано Матфеем — Возлюби ближнего твоего, как самого себя, не возжелай ему зла. Мы же идем войной на соседа, убиваем, грабим, а он отвечает нам тем же и нет тому конца.

С подобным пацифизмом среди монархов Лексей встречался впервые, даже не знал, что сказать Фридриху Вильгельму — не спорить же с ним о справедливых и несправедливых войнах! Да и посчитал, что тот сам прекрасно понимает о реальной жестокости мировой политики, больше лукавит или, что вернее, придуривается перед русским гостем, только зачем — не понимал. Постарался не задерживаться лишней минуты и скоро распрощался с этим чудаком, жалея о потерянном времени. А через две недели на землях бывшей Польши, теперь ставших прусскими, невольно вспомнил короля-пацифиста, когда столкнулся с его солдатами, грабившими небольшую деревеньку неподалеку от Познани. Не знал, чем провинились ее жители, возможно, за какие-то недоимки, но солдаты в буквальном смысле отбирали у них последнее, вплоть до ветхой одежды, обрекая их умирать в холодную зиму. Вмешиваться на чужой земле не имел права, так и проехал мимо, не сказав ни слова, а потом долго не мог отойти от злости и досады.

Раздел Речи Посполитой 'союзом трех черных орлов' (*на гербах России, Пруссии и Австрии изображался черный орел, тогда как у Польши белый орел) Лексей воспринимал негативно, особенно к участию в нем своей страны. Не из-за каких-то идеалов свободы польского народа или сочувствия к нему, а больше своим представлением о целесообразности и выгоде, вероятно, не всем в этом мире понятным. Возвращение западных земель Украины и Белоруссии считал справедливым, но то, что полезли дальше — уже ошибкой, следствием великодержавных амбиций государыни и ее окружения. Формально по договору с союзниками остановились на границе исконно русских земель, но по факту пытались держать под своей рукой гораздо большую часть литовско-польского государства — от Курляндии до Силезии. В результате получили большой геморрой с недружественным народом при весьма сомнительных благах для России.

Как-то пытался объяснить матери, но даже намек на свое мнение в польском вопросе вызвал у нее резкое отторжение, высказалась с заметным в голосе раздражением: — Ты уже взрослый муж, да и разумом не обделен, а не понимаешь самого простого — не возьмем мы, возьмут другие, а нам то надо? Подумаешь, пшеки не довольны, эка печаль — заставим, никуда они не денутся!

Возможно, у нее появились какие-то сомнения в последние годы, особенно после восстания Костюшко, охватившим практически все занятые земли и доставившим русским войскам много хлопот и большие потери, но о том Лексей лишь предполагал. Во всяком случае, не стала удерживать за собой Варшаву и центральные воеводства, наиболее яростно оказавшие сопротивление, передала их Пруссии при последнем, уже третьем разделе страны за год до ее смерти. С преемником, Павлом, речь на эту тему не заводил, не видел смысла — насколько тот выступал противником принятых матерью мер, а с Польшей оставил как прежде. Именно он вместе с союзниками четыре года назад принятой тогда Петербургской конвенцией поставил последнюю точку в истории Речи Посполитой как государства — она перестала существовать даже формально. Вот так, в раздумьях о своенравном народе в несчастной стране, проехал эти земли, дальше путь пролегал на родной стороне, за два года на чужбине даже соскучился по ней.

Прибыл в Санкт-Петербург позже, чем планировал — в середине апреля, — застрял в распутицу на Порховской дороге, построенной по указу императрицы лет пятнадцать назад. По ней добирался от самой Варшавы через Гродно и Динабург (*Даугавпилс), бывшие польско-литовские города, ставшие теперь российскими. Хотя этот тракт считался имперского значения — с почтовыми ямами, казенным содержанием и ремонтом, — но все же пришлось ждать две недели в маленьком городишке перед Псковом, пока хоть немного высохнет грязь. В родном доме встретили слезами и объятиями, обе семьи стосковались за долгое отсутствие мужа и отца. Дети заметно выросли, а самый старший, Лексей, стал совсем взрослый — ему уже исполнилось двадцать. В следующем году закончит морской корпус — тамошнее начальство не отказало президенту Адмиралтейств-коллегии в приеме внебрачного сына, так же, как когда-то приняли его самого в шляхетский корпус по тайному ходатайству матери-государыни. Впрочем, в том же заведении вместе со старшим братом учился второй сын, Миша, которому пошел шестнадцатый год, вымахал с отца, только силенок маловато, уж больно худой!

День Лексей отдал семье, а на следующий отправился в Михайловский замок — новую резиденцию царственного брата на островке в месте слиянии Мойки с Фонтанкой. Туда Павел переселился в прошлом году сразу по окончании строительства, сам рисовал его эскизы, следил за постройкой своего детища. Встретились душевно, Лексей, собственно, не ожидал от обычно не щедрого на чувства брата такой горячности — тот обнял его, а глаза даже заблестели от влаги, как будто вот-вот расплачется. У самого тоже защипало на сердце, прижал к себе, так они простояли минуту без слов, как самые близкие люди после долгой разлуки. Уже позже, отойдя от первой радости, принялись рассказывать друг другу о всем важном, что пережили за минувшие годы. После же Павел высказал наболевшее и в чем ожидал помощи:

— Есть много того в нашей державе, что мне не нравится, стараюсь поменять, а все выходит впустую! С тем же дворянством — хочу привязать к делу, чтобы была польза от каждого, ан нет, так и норовят вывернуться, лишь о себе заботятся, а на государственную нужду им наплевать! В коллегиях бардак, сам черт ногу сломит и никто толком не знает. Или вот с армией — с дисциплиной и порядком неладно, на учениях из рук вон справляются, хоть увольняй каждого второго, начиная с генералов. Хоть с флотом неплохо, вот как ты поднял его — бьем на раз даже англичан, уж раньше о таком подумать не мог! Вот, Лексей, надобно тебе взяться за новое дело, думаю, даже уверен, что никто лучше не справится. Назначу канцлером с подчинением тебе всех коллегий — как штатских, так и воинских, — выше тебя никого не будет и за всех отвечаешь ты. Что да как — мы еще разберем, но главное сейчас скажи — готов ли взяться за столь тяжкий труд, подставить мне плечо?

По сути Павел признался в своем бессилии, неспособности справиться с поставленными перед собой задачами и намерениями. Притом взялся с самого начала круто, пытаясь скорее справиться, а в результате за минувшие годы практически ничего не добился или сделал только хуже. В своем нетерпении напоминал прадеда, но не имел его силы и напористости, теперь сдался и звал на помощь удачливого брата. Лексей реально оценивал свои возможности, при всем желании не мог исполнить возлагаемые на него надежды, о том аккуратно попытался донести:

— Я готов подсобить тебе, брат — в том можешь не сомневаться. Но скажу прямо — всего сразу не добиться, как бы ни хотелось и не требуй того от меня. Будь хоть семи пядей во лбу и семи жил, но всю громаду не сдвинуть, надо обойтись как-то иначе, о том следует не раз подумать. Возможно, по шагу, сделав его, перейти к другому, но не бежать, сломя голову. Взять ту же армию — она такая, какая есть, с тем же русским мужиком, в большинстве необразованным и по природе нескорым, к которому нужен пусть и строгий, но вдумчивый подход, требующий немало времени и терпения. Или вот с новыми землями в Малороссии — там люди не один век жили под чужой властью и верой, а сейчас требуем от них такого же повиновения, как в других губерниях. Гадать не хочу, но более, чем вероятно, обернется лишь смутой и мятежом. Мне самому довелось видеть, с какой злобой смотрели простые селяне на проходившие мимо маршем русские войска. Еще долго для них мы останемся чужаками, если не врагами, надо кропотливо делом и доброй волей доказывать им, что принесли мир и достаток, а не разор и угнетение.

— Хорошо, поступай, как считаешь нужным, Лексей — высказался брат-государь покладистым тоном, но в нем чувствовалась нотка обиды от невольного обвинения в непродуманности и поспешности его прежних действий. После добавил, как бы объясняя свое согласие: — Ты не раз доказывал делом успех своих начинаний, надеюсь, на новом посту будет не хуже. И еще, за заслуги в поднятии флота, нанесение поражения сильному врагу издам указ о жаловании тебе чина генерал-адмирала, дарую дворец на Галерной и поместье в Курляндии, рядом с базой в Либаве.

После небольшой заминки улыбнулся и проговорил с лукавинкой: — А дворец тебе нужен, в прежнем особняке наверняка тесно стало — и как ты им со своим большим семейством довольствуешься! Злые языки говорят — даже не одной... Уж не обессудь за любопытство, давно хотел спросить — у тебя в любовницах тунгуска и как она уживается с законной супругой, да еще в одном доме? У меня вот с Екатериной Ивановной (*Нелидовой) все тайно, вроде как бы дружим, а Мария Федоровна (*императрица) принимает за правду, по крайней мере, мне слова против не сказала ...

Сорокалетний юбилей выпал в пути, да и Лексей позабыл о нем в дорожных хлопотах. Отпраздновал уже дома в кругу семьи — настояла жена, а дети, особенно малыши, поддержали ее с удовольствием. Заодно отметили добрую новость о скором новоселье в большом дворце, где у каждого будет своя комната и целый зал для игр! Еще через неделю, как только получил грамоту о праве на владение, глава семейства повез домочадцев знакомиться с новым приобретением. Он находился неподалеку, на том же Адмиралтейском острове, занимал немало места — почти весь квартал от Галерной улицы до набережной Мойки и Адмиралтейского канала. Прежде здесь находились два особняка, пока очередной владелец не скупил их оба и перестроил, призвав архитектора-швейцарца. С северной стороны, от улицы, обустроили главный вход с чугунными литыми воротами, а на южной, к набережной, разбили смешанный сад с плодовыми и лесными деревьями, газоны и цветники, между ними проложили аккуратные дорожки, мощенные каменной плиткой, по углам поставили беседку и небольшой фонтан.

Новая обитель привела всех в восторг — жены обходили залы и комнаты, а после садовый участок в немом восхищении, дети же носились без удержу, пока их мамы не пришли в себя и не приструнили малышей. Лексей лишь улыбался, глядя на родных, никого не одергивал, дал возможность нарадоваться столь богатому дару. Собственно, сам он вряд ли пошел на такое приобретение, хотя деньгами давно не был стеснен. Просто купил бы больший, чем прежний, особняк — об этом уже задумывался, ведь дети растут и надо им больше места. А тут два зала и огромные гостиные, рассчитанные на устройство званных вечеров и балов с приглашением множества важных людей. Ни сам, ни Надя, тем более Тома не испытывали тягу к светским приемам, хотя и не избегали, когда требовалось по статусу — в том же Зимнем дворце. Воспринимали подобные сборы больше как обузу, чем развлечение, старались не выглядеть белыми воронами, особенно Надя — провинциальное воспитание все еще сказывалось на ней, никак не могла принять непринужденность потомственных аристократов.

В начале мая 1802 года государь созвал в Михайловском замке большой совет с участием всех высших чинов страны — членов Государственного совета, генерал-прокурора и директоров Сената, глав всех десяти коллегий и казначейства, генерал-губернатора столицы. Со вступительной речью не затягивал, как прежде не раз бывало, высказался кратко:

— Нам предстоит поменять многое в государственной власти. То, что ввел почти век назад Петр Великий, сейчас в большей мере уже устарело — время другое, мир вокруг совершенно иной. Ныне действующие коллегии, департаменты, экспедиции и конторы распускаются, взамен учреждаются министерства и их ведомства. Создается высший орган — Совет Министров, возглавит его канцлер, на которого возлагается право и ответственность за ведение дел по всем нуждам государства, в том числе военным. Им назначается генерал-адмирал Бобринский Алексей Григорьевич, добившийся немалых успехов как на флоте, так и в правлении нашими землями в далекой Америке. У меня нет сомнения, что исполнит гораздо больше для всей державы и сегодняшний зачин считаю важным тому доказательством. Выслушайте доклад канцлера со всем вниманием, он коснется каждого из вас. Не перебивайте, если возникнут вопросы или неясности, спросите после завершения реляции.

Обернулся к Лексею, сидевшему справа у овального стола, кивнул ему со словами: — Приступайте, господин канцлер.

Лексей встал так, чтобы видеть всех присутствующих мужей, быстрым взглядом оглядел, как бы оценивая их реакцию на его назначение. После неспешно, давая время вдуматься в сказанное им, озвучил не раз отрепетированную речь:

— Новый век требует от нас более скорых решений важных вопросов. Если мы не хотим отстать от ведущих держав, той же Англии или Франции, то нужно самим меняться и в первую очередь во власти. Коллегиальное управление с долгими согласованиями и обсуждениями затягивает дело, слишком много теряется времени, а общая ответственность расхолаживает чиновников, покрывает безделье или ляпсусы нерадивых. Такой расклад нам не приемлем, потому вместо коллегий вводим министерства. В них устанавливается единоначалие и личная ответственность на всех уровнях — от министра до последнего секретаря. Притом каждый руководитель обязан отвечать не только за порученное дело, но и за своих подчиненных. Если кто-то из них допустит промашку, то первым накажут старшего, а уж потом прямого виновника.

Прервался на несколько секунд, окинув взором сидящих за столом мужей — после такого вступления у многих из них лица помрачнели — наверное, представили себя в роли страдальцев не только за свои грехи, но и подчиненных разгильдяев. Дальше перешел к изложению профиля и структуры каждого из десятка новых министерств, назвал их руководителей — в большинстве президентов или их заместителей в прежних коллегиях, — но и новые имена появились. Лексей еще до совета не раз обсуждал с братом-государем как сами министерства, так и кандидатуры их глав. В чем-то уступил, но все же в большей мере отстоял тех, к кому испытывал интуитивное доверие хотя бы по минимуму в ходе прежних встреч и разговоров на подобных советах. После доклада битый час объяснял новоназначенным министрам их функции и задачи, регламент ведения дел и отчетности, меры взысканий и еще многие прочие детали и нюансы.

Конечно, не обошлось без обиды у тех, кого обошли или понизили, некоторые, особенно из влиятельных родов, не постеснялись прямо в лицо Лексею высказать свое недовольство — тот же князь Гагарин, бывший президентом Коммерц-коллегии, а теперь оставшийся без хлебного места. Обратился напрямую к государю, сверкнув злобно глазами на новоявленного канцлера:

— Ваше Величество, дозвольте спросить — чем же я хуже графа Румянцева, почему министром коммерции, то бишь финансов, назначили его? Служил Вам верой и правдой в коллегии, а теперь как вшивого пса выбросили вон!

Павел же перевел обвинение нахального вельможи в несправедливости на Лексея — сам он предлагал оставить Гагарина, уступил лишь под давлением брата, сославшегося на подозрение в мздоимстве князя. С заметной долей нерешительности и сомнения ответил: — Всеми делами с новыми министерствами ведает канцлер, я в них не вмешиваюсь. Так что свой вопрос, Гавриил Петрович, задайте Лексею Григорьевичу, полагаю, у него есть причины.

Гагарин не воспользовался этим советом государя, промолчал, но никто не сомневался, что ничего хорошего от него ожидать обидчику не стоит, непременно устроит козни. А возможности у него и его рода вовсе немалые, свои люди как во дворе, так и во многих важным ведомствах. Да и в высшем свете Гагарины пользовались немалым влиянием, им по силам выставить изгоем любого — даже всесильная императрица с ними считалась, не говоря уже о нынешнем правителе. Так что по общему мнению присутствующих чинов новый канцлер заполучил большую занозу. А вот справится ли с ней или нет — еще неизвестно, у удачливого адмирала, наверное, есть свои козыри, коль пошел на обострение с сильным противником.

Реорганизация прежних коллегий и прочих ведомств в новые министерства проходила ожидаемо туго, многие чины не видели в ней смысла и восприняли скептически — мол, жили не тужили, а тут на тебе, оказывается не гоже! Потому отнеслись спустя рукава, по сути игнорировали и ничего не меняли, разве что название — были президентами, стали министрами, — пока не получили строгие взыскания, а кто-то лишился синекуры. Притом такая закоснелость пропитала властные учреждения насквозь — от главы до последнего писаря или курьера, — лишь грызня и интриги за теплые места как-то всколыхнули чиновничье болото. По новым штатам их численность сокращалась почти на треть, убрали разные комиссии, управы и конторы, расплодившиеся во множестве за последние годы, да и дублирующие друг друга или общего профиля ведомства. Казначейство, коммерц— и камер-коллегии свели в министерство финансов, Адмиралтейств— и военную коллегии в министерство обороны.

Вводились новые учреждения, прежде самостоятельно не существовавшие — образования и науки, государственной безопасности и внутренних дел, морских, речных и дорожных коммуникаций под общим названием транспорта, — с ними выпало гораздо больше мороки, по сути начинали на пустом месте. День за днем Лексей и созданные им службы в Совете Министров со всей скрупулезностью и неотступностью вели намеченные преобразования — от надзора в ведомствах до реального участия в их воплощении, — сначала в столице, а затем и губерниях. Во многом его нынешняя работа напоминала ту, что исполнял в Адмиралтейств-коллегии сразу после назначения ее руководителем, разве что без того аврала перед скорым нападением грозного врага. Но и сейчас не расслаблялся, трудился практически день и ночь — в семь утра проводил совещания с ответственными за конкретное дело чинами и службами, после выезжал на важные объекты или в государственные учреждения, а вечерами, уже дома, работал с документами и отчетами, нередко засиживаясь над ними заполночь.

Как ни странно, такой режим Лексея не изматывал, напротив, бодрил, не давал скучать от рутины. Да и чувствовал в себе достаточно силы, чтобы справляться с принятой на себя нагрузкой, в свой сороковник ощущал также, как когда-то в юности. Та усталость, что накапливалась за работой, уходила бесследно в коротком сне, не более трех-четырех часов. Времени оставалось и на обе семьи — игрался и занимался с детьми, женам уделял заботу и ласку, — так что на нехватку внимания никто из родных не жаловался. В выходной же день не сидел дома, выезжал с ними за город на озера или в лес, водил детей на цирковые представления заезжих трупп (*своего цирка в это время в столице не имелось), аттракционы. Иногда приводил в замешательство почтенную публику, стоило кому-то из зевак узнать в заботливом отце семейства, запросто стоявшем с малышами на руках среди других зрителей у балагана или возившимся с ними на качелях, столь значимую особу, да еще без свиты, лишь с малой охраной.

Нередко баловал жен спектаклями в имперском или, как еще его называли, Большом театре, открытым для доступа не только дворянского сословия, но и другой публики. Надя, а с нею и Тома, приохотились к такому развлечению, не пропускали ни одной премьеры, невзирая на любопытствующие взгляды и перешептывание за спиной великосветских кумушек, по всей вероятности, осуждающих простушку-жену и любовницу-тунгуску канцлера. Лексей же сопровождал их, как бы ни был занят, даже забронировал отдельное ложе, воспользовавшись протекцией в дирекции театра. Новоиспеченные театралки следили за действом на сцене, затаив дыхание, порой вздыхали и даже плакали, переживая за судьбу персонажей. Себя же Лексей к любителям тамошнего искусства не относил, лишь терпел снисходительно незамысловатые, рассчитанные на неприхотливых зрителей постановки и слабую игру актеров, о которой мог сказать — не верю! Редким исключением среди них признавал Рахманову и Дмитревского, молодого Яковлева, сожалел, что не застал знаменитую Жемчугову, переставшую выступать три года назад из-за болезни.

После первых и очевидных всем успехов в реформе органов власти у Лексея возникли недоразумения со старшим братом, их отношения заметно стали осложняться. Вероятно, сказалась ревность — то, что не удавалось тому за годы правления, младший же достиг всего за полгода, хоть и в зачатке, к тому же великим трудом и терпением, чем сам Павел похвалиться не мог. Да и наветы обиженных чинов из знатных родов, вероятно, повлияли, а таких оказалось немало, так что составили во дворе довольно влиятельную оппозицию канцлеру-реформатору. Пока обходилось лишь недовольством государя по каким-то принятым Лексеем мерам — все таки понимал нужду в энергичном и решительном помощнике. Но не менее отчетливо осознавал и другое — сам он все больше отстраняется от власти, практически все важные для державы дела и вопросы переходят к брату, пусть тот и согласовывает с ним. А такой расклад все больше раздражал Павла, в воспалившемся от подозрений воображении явственно представлялась картина заговора против него и будущего свержения призванным им самим узурпатором.

В конце осени случилось то, что должно было когда-то при подобном складывании отношений — братья поссорились, между ними произошел разрыв. В тот злосчастный для обоих день Лексей прибыл с докладом в Михайловский замок, лишь приступил к речи о необходимости увольнения министра иностранных дел Воронцова и вскрывшихся фактах его тайных связей с недружественными державами — Англией и Османской империей, — как государь перебил, даже не дослушав:

— Ты с ума сошел, Лексей, порочишь честнейшего мужа, верой и правдой служащего мне с первого дня! А уж обвинять его в отношениях с Англией — глупейший оговор, нет более ярого противника, чем он. Еще скажу прямо — не будь тебя, именно его собирался поставить канцлером. Думаю, в том твои козни — ты убираешь верных мне людей и ставишь своих, — вижу измену против меня, наверняка хочешь стать узурпатором по примеру своего дружка Бонапарта — уж я знаю, как вы с ним спелись, якшаетесь за моей спиной! Все, больше слушать не хочу, сегодня же напишу указ о твоем увольнении! А тебя самого с твоими выродками и распутными бабами отправлю в ссылку, не смей без моего дозволения вернуться в столицу. Лишаю воинского чина, от милости своей оставляю награды и имущество. Но если узнаю, что продолжаешь строить против меня заговор, то отберу все, пойдешь на каторгу — в том слово мое твердое!

Лексей слушал разгневанного государя и молчал, даже не пытаясь оправдаться — слова бесполезны, никакие доводы не исправят дело. У Павла сейчас, по сути, помрачнение разума и истерия, прежние страхи и беспочвенные подозрения возобладали в нем. Признался себе, что в том немалое его упущение — ведь видел, что не все ладно с братом, но не принял меры, занятый своими заботами. Да и тот доверительный контакт между ними, без которого невозможно хоть как-то вмешаться, незаметно растаял, сменился раздражением и недовольством. Страха или злости не испытывал, лишь обиду на себя, что напрасно доверился родному по крови, но не душе человеку, потратил столько сил и душевных стараний ради того, кто этого недостоин. Тут же одернул — не ради Павла, а родины, именно для ее блага приложил свои способности и знания. Выслушал до конца брата-государя, после, сказав лишь: — Честь имею, — покинул ставшую чужой и неприятной императорскую резиденцию.

Из чувства долга продолжал исполнять служебные обязанности, пока через неделю его не сменил новый канцлер — тот самый Воронцов, — еще увидел на лице преемника торжествующую ухмылку и злорадство — по-видимому, Павел сообщил о предъявленных тому обвинениях. А вскоре получил из императорской канцелярии указ о понижении воинского чина до вице-адмирала и предписание о ссылке в Тверь, по месту его первого имения. В принципе, Лексей ожидал худшего, вплоть до ссылки в Сибирь или какую-нибудь Тьмутаракань, но, по-видимому, чуть поостыв, государь сам понял несуразность подобной меры — по голому подозрению без каких-либо доказательств обвинять в государственной измене героя победы над флотом Англии было бы чересчур. А так выходит опала, самодержец удалил из столицы за какую-то провинность, что нередко случалось прежде с другими мужами и ничего особого в том нет. Ведь милость правителя изменчива, как погода в марте — сегодня ты в опале, а завтра снова на коне. Дать чин ниже вице-адмирала Павел не мог по уложению о статусе кавалера ордена Андрея Первозванного, лишать же сей награды не решился — вызвал бы совсем не нужный ему скандал.

Лексей не скрывал от родных случившийся конфликт с государем и его последствия — пусть лучше узнают от него, чем от досужих языков, да еще со всякими домыслами. Восприняли без особых причитаний, хотя без них не обошлось по понятной причине — к хорошему быстро привыкаешь и терять его нелегко. В большей мере это относилось к Томе — она на удивление быстро освоилась в столичной жизни, по-видимому, сказались природный ум и бойкий нрав. Уже не пугалась шума и многолюдья крупного города, даже почувствовала вкус к его благам, от домашних удобств вроде ватерклозета или прислуги до всевозможных магазинов и зрелищ. Сейчас и не скажешь, что эта важная дама еще пять лет назад довольствовалась прокопченным чумом и даже не ведала о достоинствах цивилизации. С присущей ей непосредственностью высказалась Лексею:

— Ты наш муж и мы пойдем за тобой куда угодно, хоть обратно в тундру. Правда, я здесь уже привыкла, да и дети наши тоже, не знаю, как им будет на новом месте. Надеюсь, что твой брат не обойдется с нами плохо, иначе бог покарает его за несправедливость!

Тут вмешалась Надя — всплеснув руками, проговорила с укоризной: — Так нельзя, Тома, государь помазанник божий, а ты его хулишь! Может быть, он не прав, как с Лексеем, но желать ему зла грешно. Мы можем только молиться за просветление разума, коль он помутился — тьфу на меня, что я горожу! Это ты меня, Тома, с толку сбиваешь, наводишь на грех!

Обе рассмеялись, а потом уже более спокойно одна за другой поддержали мужа:

— Тома: — Лексей, не тужи, мы будем вместе, чтобы ни случилось!

— Надя: — Твоей вины нет и все будет хорошо, бог заступится за нас!

В предписании срок не оговаривался, но тянуть с отъездом Лексей не стал. За неделю завершил срочные дела, среди них самое важное — уговорил начальство кадетского корпуса оставить старших сыновей. Их уже собирались отчислять как лиц не из дворянского сословия, лишь после немалой мзды и некоторых обязательств в будущем пошли навстречу опальному адмиралу. Отправился в дорогу перед самым ненастьем с последним обозом из Твери, рискуя застрять где-то на тракте, но оставаться еще месяц в ожидании санного пути не желал. И без того смурное от невольной обиды состояние не хотел усугублять лишними переживаниями от злопыхательства тех, кто еще недавно лебезил, а сейчас норовил досадить больнее. Даже родной брат — уж что ему неймется, — велел выставить пост у его ворот, как будто он под домашним арестом!

На третий день пути начались дожди, но пока моросящие и то временами. Дорогу еще не развезло, сильные кони тянули нанятые Лексеем тяжелые дормезы без особого труда. Обоз шел спешно, в день проходили два перегона — возничие не жалели ни себя ни лошадей, стараясь пройти как можно больше до распутицы. В какой-то мере повезло, ливни застали почти в самом конце пути, в паре десятков верст от Твери. Преодолели их немалым трудом, люди помогали друг другу, вытягивая повозки из вязкого грунта. Лексей трудился наравне с другими, нисколько не чинясь, вызывая удивленные взгляды и перешептывание попутчиков, знавших от кучеров, что тот важный барин. Один из купцов как-то осмелился подойти и заговорить, когда общими усилиями вытянули обоз из очередной грязевой каши и дали небольшой отдых лошадям:

— Дозвольте спросить, барин, вы к нам в Тверь надолго?

Под недоуменным взглядом пусть и перемазавшегося в грязи, но явно важного господина поправился: — Виноват, не назвался — я купец второй гильдии Морозов Савва Васильевич.

Лексей назвал свое имя, не упоминая чин и титул, после кратко ответил бойкому купцу, с виду еще молодого: — Возможно, надолго, — и сам спросил: — У вас есть ко мне дело, Савва Васильевич?

Тот вначале замешкался, наверное, смутившись прямым вопросом с понятным подтекстом — что, мол, пристаешь с праздным любопытством, — но быстро справился и объяснил:

— Пока нет, Лексей Григорьевич, только думаю, что скоро будет. Вижу, как вы относитесь с уважением к простым людям и готов вам подсобить, если в чем возникнет нужда. Меня в городе многие знают, хотя не так давно здесь — чуть более трех лет. Сам из Московской губернии, решил открыть тут прядильную мануфактуру, теперь промышляю своим товаром. Вот отвез последнюю партию в столицу, сбыл заморским купцам не без прибытка.

Вот так свела дорога Лексея с основателем знаменитой династии купцов и промышленников, а знакомство привело к многолетнему сотрудничеству и даже дружбе, насколько она была возможна между людьми из разных сословий и круга интересов. Тем временем с великими трудами преодолели последние версты, завершая двухнедельный путь — весь промокший от непрекращающегося дождя и в грязи с ног до головы, Лексей добрался со своим семейством в родную усадьбу.

Тяжелая поездка в холодную и сырую погоду не обошлась даром — еще в пути занедужила Надя, а вслед за нею два малыша. По приезду же в поместье у них поднялся жар, кашель перешел в хрипы, дети впали в горячечный бред. Вызванный из города лекарь толком не помог, Лексей даже выгнал его, стоило тому подступиться к больным с подозрительным снадобьем, больше похожим на птичий помет, да еще собрался наложить пиявок на грудь — мол, они высосут дурную кровь. Не рассчитывая более на подобных невежд и шарлатанов, сам взялся за лечение. Снял жар влажным протиранием, смазал грудь и спину топленным гусиным жиром с тертым луком, а после, когда занемогшим стало легче, отпаивал настоями и отварами, парным молоком с медом, полоскал воспаленные горлышки, отпаривал ноги в теплой ванне. Надю и Олю вылечил, а вот с самым младшим, Ванюшей, которому только недавно исполнилось два года, не удалось, несмотря на все старания — тот не вышел из горячки и сердце его не выдержало, остановилось.

Прежде Лексею не приходилось переживать такое горе — хоронить собственных детей, — они пошли в отца отменным здоровьем, даже в северной стуже хворь их не брала. Сейчас же мучился не только от потери сына, но и сознания своей вины в случившемся несчастье. Ведь именно из-за него выехали в самое неподходящее для дальних поездок время, вот и не выдержали испытания самые слабые родные люди. Не показывал виду никому о переживаемых страданиях, когда предавал земле маленькое тельце рядом с первой женой. Лишь после, оставшись наедине, выпил одним махом чарку неразведенного спирта, так, сидя за столом, впал в сумрачное забвение, провожая душу невинного младенца. Пришел в себя через день уже в постели, не сразу понял, что же случилось с ним и как оказался в спальне. Отчасти даже испугался, когда пришла мысль — ведь он мог уйти в тот мир за сыном и не вернуться, — а затем что-то изнутри подсказало — нет, здесь остались родные души, они призвали его обратно. От того стало спокойнее на сердце, боль в нем уступила печали и убеждению в своем долге — надо жить дальше ради самых близких людей.

Места в усадьбе для большого семейства явно не хватало — даже пришлось младших детей селить в общую комнату, пусть и самую просторную, там же и игрались, а не в отдельном зале, как во дворце. Недели через две после приезда, когда выпал снег, а земля схватилась морозом, справив к этому времени самые важные нужды по хозяйству и в поместье, Лексей надумал отправиться в Тверь и подыскать там подходящий особняк. Жены, конечно, согласились — пусть город не столичный, но все же лучше, чем вдали от него. Та же Надя, прежде не скучавшая в поместье, вовсе не отказалась от городских благ, да и заметила, что к стареньким родителям будет ближе и сможет чаще видеться с ними. Вот сей довод Лексею не показался привлекательным — сразу вспомнилось, как тесть, а в большей мере теща, допекали в имении своей назойливостью. Резонно посчитал — вряд ли за прошедшие годы их наклонности изменились, разве что к худшему, — потому сразу заявил жене:

— Не прими в обиду, Надя, но лишний раз в своем доме принимать твоих родителей не желаю. Надеюсь, причины в том объяснять тебе не надо. Сама навещать их можешь сколько угодно, только, пожалуйста, детей бери с собой лишь при их согласии — не удивлюсь, если откажутся!

Надя понимающе улыбнулась, потом высказалась: — Как бы то ни было, они мои родители и вырастили меня в любви и ласке. Ответить неблагодарностью и чураться их не могу, исполнить дочерний долг обязана. Постараюсь объяснить без обиды твое пожелание, но прошу тебя — будь снисходительнее при встрече с ними!

Все же невольно Лексей выбирал новое жилище подальше от родичей жены, по другую сторону Волги. Вот тут вспомнил о дорожном знакомце — купце Морозове, так что сразу направился к нему — адрес свой тот оставил еще в прошлой встрече. После недолгого блуждания в ремесленной части города нашел купца в конторе мануфактуры. Тот сразу вспомнил прежнего попутчика, встретил радушно, даже отдал распоряжение секретарю принести лучшие блюда из ближайшего трактира. В ожидании обеда разговорились на общие темы, не касаясь самого дела, приведшего гостя сюда. После же, когда секретарь убрал за ними и освободил стол, Лексей кратко высказал свою нужду:

— Савва Васильевич, мне требуется помощь в приобретении достойного особняка на правобережье. Цена значения не имеет, конечно, если она разумная. Вы как-то высказались, что знаете многих в городе, возможно, найдете того, кто согласится уступить мне за хорошие деньги. Ваша услуга будет оплачена, готов отдать немедленно после заключения уговора между нами.

Не ошибся с Морозовым — тот действительно знал многое о важных людях города, сразу высказал три варианта, представлявших интерес. По одному из них собственность бывшего владельца сбывалась на торгах за долги — они уже начались, но особняк с обстановкой еще не продали. Второй собственник также испытывал нужду, но пока у него не дошло до судебных взысканий и описи имущества. В последнем же случае продавался дом, полученный в наследство от умершей недавно старой барыни — наследники решили продать его и разделить деньги между собой. Купец предложил не терять время и объехать их немедленно — хорошие дома в городе пользуются спросом и долго не задерживаются. После сам сопровождал, сводил с продавцами, высказывал резонные замечания, даже отчасти поучаствовал в торге.

В конце концов остановился на усадьбе старой барыни — привлек большим дворовым участком, да и особняк выглядел внушительно — добротный, в два этажа, построенный из камня на века. Правда, в немалой мере запущенный, во многом требовался серьезный ремонт и другие работы — от прохудившейся черепичной крыши до заросшего бурьяном сада, да и выглядел старомодно, с узкими оконными проемами и невзрачным фасадом. К тому же цена для здешних мест казалась завышенной, почти на столичном уровне, но после торга с поверенным стряпчим, имевшим доверенность от новых владельцев, пришли к согласию и ударили по рукам. В тот же день оформили сделку в судебной палате, Лексей расплатился векселем Дворянского банка и стал законным владельцем солидной усадьбы. Почти месяц занял текущий ремонт дома — его реконструкцию оставил на лето, — после переселился сюда всем семейством.

После всех хлопот с ремонтом и переездом в новое жилище Лексей занялся следующим делом. Праздная жизнь местных дворян не привлекала его, хотя за компанию в эту зиму сходил с ними пару раз на охоту, да и жен водил на спектакли городского театра. Размышления о том, чем ему заняться, не были долгими — коль его отлучили от моря, то выбрал другую стихию, отдал все свободное время воздухоплаванию. Решил воссоздать здесь строительство аэростата, а уже потом перейти к более серьезной разработке, никому еще неизвестной — дирижаблям. По памяти восстановил чертежи ранее изготовленных воздушных аппаратов и привлек тех, кто мог справиться с его заказами. С шелком и пошивом оболочки обратился к Морозову, не стал скрывать от него, для чего это нужно. Беспокойная душа молодого негоцианта не удержалась от любопытства и возможных выгод — Савва загорелся новым проектом, сам напросился:

— Лексей Григорьевич, позвольте мне участвовать в вашем деле как компаньон — вижу в нем немалые доходы от той же публики, что захочет за небольшую для начала плату подняться в небо и обозревать сверху город и его окрестности. Потом можно наладить производство для других городов — наверняка там захотят завести подобную диковинку, быть не хуже соседей. Да и известность мне принесет, в той же Москве и даже столице — мол, это тот самый Морозов, что промышляет новомодными аппаратами!

Весной 1803 года Лексей с Саввой создали и зарегистрировали в управе города акционерную компанию 'Воздухоплавательные аппараты'. К тому времени в специально подготовленной и оборудованной мастерской при мануфактуре Морозова уже собирали первый аэростат, а на выкупленном участке за городом ставили причальные мачты, построили ангар и склады для нужных принадлежностей. Еще через месяц начались полеты аппарата — сначала на тросах, а после в свободном плавании. Первые пробы доставили горожанам и жителям окрестных сел и деревень немалые переживания — от удивления и восторга до недоумения и даже страха, те же крестьяне зачастую крестились и плевали через плечо как от нечисти. Со временем народ привык, да и Савва догадался призвать батюшку (за немалые пожертвования храму!) и освятить небесное творение. А когда по городу распространили листки с приглашением самых смелых испытать себя и бесплатно полетать на воздушном шаре, то такие объявились — сначала забубенные головы, которым сам черт не брат, а за ними и другие, наслушавшиеся восторженные рассказы первооткрывателей нового развлечения.

Всю организационную работу и ведение коммерческого проекта принял на себя Морозов, за Лексеем же осталась техническая сторона — от разрешения производственных вопросов и проблем до обучения набранных пилотов и техников. По известным обстоятельствам он не мог выезжать в другие города без согласия полицеймейстера или особого дозволения самого губернатора, так что помощь пробивного и хваткого компаньона была весьма кстати. С распределением затрат и будущих доходов условились с ним на равных паях, в последующем планировали привлечь средства акционеров, когда в том возникнет нужда. Правда, Морозов сразу не понял — зачем им нужны еще пайщики, если сами способны справиться. Лишь после разъяснений старшего компаньона уяснил преимущества и выгоды акционирования по сравнению с известными товариществами. Впрочем, многие русские предприниматели не воспринимали новую организацию крупного дела, можно сказать, не доросли до нее. Тогда как в той же Англии или Голландии, да и в других европейских странах, уже не один век применялась — взять те же Ост— или Вест-Индские компании.

После освоения первого воздушного аппарата компаньоны планировали на следующий год перейти к производству уже партии, тем более, что их детищем заинтересовались возможные покупатели из Москвы, Ярославля и Нижнего Новгорода. Прислали своих представителей разузнать о товаре и условиях поставки, а уже осенью поступил заказ от нижегородского купеческого сообщества, даже передали задаток — по-видимому, желали скорее поразить диковинкой гостей на своей ярмарке. Немногим позже заключили сделку с другими клиентами, причем в Москву заказали два аппарата — кроме городской управы его захотел приобрести известный негоциант Прохоров, владелец Трехгорной мануфактуры. Благо, что цена представлялась вполне доступной богатому купцу — чуть более тысячи рублей, — зато мог утереть нос конкурентам своим приобретением! Следовало ожидать подобных запросов в будущем, высшая знать и нувориши не жалели на престиже — кто-то ради куража, но больше тех, кто знал реальную отдачу от него.

Тем временем Лексей озаботился сопутствующим проектом — заменой топлива на более подходящее для аэростатов, а в последствии и дирижаблей. Вместо винного спирта надумал использовать продукты из нефти, прежде всего, керосин, только сложность представляли мизерные его поставки, больше для аптекарских нужд, да и цена не слишком привлекала. Сама же нефтепереработка в это время пребывала в зачаточном состоянии, малые объемы производства не оправдывали расходы. Перегонные заводы на реке Сок близ Казани и Ухте дышали на ладан, что уж говорить, если один из зачинателей нефтяного дела Федор Прядунов закончил жизнь в долговой тюрьме, а его завод пошел по рукам. Выход из этой проблемы Лексей видел в многократном увеличении спроса и, следовательно, производства, только ясно осознавал — вряд ли его аппараты в том смогут помочь, даже если будут выпускаться десятками. Требовалось иное решение, гораздо более массовое, и первое, что пришло в голову — смастерить и пустить на поток несложные осветительные и нагревательные приборы, те же керосиновые лампы, примусы или керогазы. Заодно выкупить убыточный завод и самому наладить переработку сырья с большим выходом нужной продукции, чем в существующих перегонных устройствах.

Непросто придумать то, что вживую не видел, лишь на картинках и то в общих чертах. Тем интереснее казалась задача, Лексей принялся за нее, засучив рукава. Волнения или страха неудачи не испытывал, лишь уверенность в том, что он справится. Браться за все разработки не стал, решил идти последовательно от одной к другой. Первой выбрал керосиновую лампу, как наиболее ходовую — спрос в ней в каждой семье, будь то крестьянская или из знати. А цена должна выйти им посильная — в том видел реальную возможность и это в его силах. Набросал по памяти на листке бумаги общую компоновку — вот корпус с емкостью для керосина, над ним горелка с фитилем, сверху стеклянная колба, — что уж сложного, проще некуда! Но когда приступил к детальной ее проработке, возникли во множестве вопросы — от безопасности конструкции до удобства и простоты содержания. Ведь надо было рассчитывать на самого безграмотного потребителя, который смог бы пользоваться лампой без чьих-либо разъяснений и при том не сломать что-то в ней, тем более устроить пожар.

Месяц ушел на разработку проекта — продумывал разные варианты, ломая голову над очередной закавыкой, пока не находил что-то более-менее приемлемое и так случалось с каждой деталью. После немало времени затратил на изготовление пробного образца — частью в своей мастерской, более сложные вещи заказал в других, лучше приспособленных для подобных работ. Изделие получилось на редкость удачное, понадобились лишь небольшие переделки и уже к осени можно было считать придуманную лампу готовой к производству. Попутно занимался будущим заводом — от поиска участка за городом до подбора и заказа нужного оборудования. Во многом помог Морозов, но он же предложил привлечь нового компаньона, более сведущего в заводских делах, свел с одним из чинов в фабричной инспекции городской управы. Степан Ковалев, тоже еще молодой человек — ровесник Саввы, — работал до недавних пор в собственной мастерской, пока его дядя не составил протекцию и перевел под свое начало. Инженер по образованию, закончил с отличием Московское техническое училище, умница и трудяга, с ним можно смело вести дело — расхваливал своего протеже Савва, в чем довольно скоро Лексей сам убедился, доверившись младшему компаньону.

Почти в то же время озаботился нефтеперегонной базой — ведь к началу выпуска керосиновых приборов следовало обеспечить покупателей топливом для них. Порой Лексей, а с ним и его помощники, разрывались между тремя делами — разработкой прибора, пусть и одного, подготовкой его производства и наконец снабжении топливом. Едва ли не самым важным с ним стал поиск знающего и надежного человека, которому могли доверить столь значимый проект. В Твери такого специалиста просто не было, пришлось двум молодым компаньонам отправиться в Москву и там разыскивать подходящую кандидатуру среди выпускников технического училища и химиков университета, хоть как-то связанных с нефтепереработкой, а после еще уговорить войти в их предприятие и отправиться в глухомань.

У самого Лексея имелось лишь смутное представление о перегонке сырья на составные фракции — бензин, керосин и солярку, получающихся при выпаривании и последующей конденсации, — без каких-то конкретных данных этого процесса. Только отчетливо понимал — существующая примитивная технология не позволит получить достаточно топлива из-за малой производительности перегонных установок, измеряющейся пудами, тогда как нужны тонны за день. И без того небольшая отдача ухудшалась еще тем, что использовался только керосин, а остальные продукты практически выбрасывались на ветер — их выливали в отхожие ямы или сжигали, да и основной компонент получали не чистым, а со всякими примесями, намного ухудшающими качество. Так что следовало решить все эти проблемы, причем в самом скором времени.

Даже тех малых знаний, оставшихся в памяти, хватило искать выход по нескольким путям — менять печь на подобную в кузнях с мехами и регулируемым нагревом, сам бак для сырья сделать гораздо большего объема и герметичным для увеличения давления в нем, и, последнее, самое важное — вместо обычного змеевика в охлаждающей бочке использовать ректификационную колонну, пусть самую простую. Все эти меры собирался обсудить со знающим человеком, пусть они будут в новинку для него, но должен разобраться — насколько реально их применить на действующем предприятии. Да и с выбором конкретного завода надо было определиться, пока Лексей предполагал два варианта — на Ухте близ Печоры бывший промысел Прядунова или на Соке нефтезаводчика Посошкова. Не отбрасывал и Бакинское месторождение, но оно еще не принадлежало России, там хозяйничали персы. Впрочем, государь еще в прошлом году собирался прибрать эти земли, видать, руки до сих пор не дошли.

Инженера-нефтяника нашли, только оказался он слишком юным — едва за двадцать. Василий Петраков лишь год назад выпустился из училища, но уже имел немалые познания в нужном деле — с малых лет помогал отцу, мастеру на заводе Посошкова, — так что с ним в какой-то мере повезло. Да и сладили быстро — согласился за приличное для молодого специалиста жалование и процент от прибыли предприятия самому взяться за организацию нового производства. Когда же Лексей показал ему схему нефтепереработки по своему представлению, то повел себя довольно рассудительно — не поспешил высказать какую-нибудь глупость, мол, сие невозможно, призадумался, после задал несколько толковых вопросов по существу предлагаемого процесса. Лишь затем выразил свое суждение, впрочем, с немалой долей сомнения:

— Можно спробовать, Лексей Григорьевич, но уж больно дело мудреное, особенно с этой колонной. Приложу все старания, только ручаться за то, что справлюсь, не могу. Ну, а если же получится, то выгоды несомненные — во много крат больше получим продукта, да и чище, без всякой смеси.

Условились, что сначала изготовят макет всей установки здесь, в мастерских, после его испытания будет ясно — стоит ли рассчитывать на нововведение или как-то приспособить старое устройство. Насчет выбора завода Василий, разумеется, высказался за ему знакомый — места те знает превосходно, сызмальства обошел их не раз, да и ведает, где еще есть богатые нефтью источники, там тоже можно вести добычу. Так и поступили, Савва принял на себя все заботы с выкупом завода и регистрацией права разработки на представляющей интерес местности. Пришлось ему не раз съездить в Казанскую губернию для узаконивания сделки, а потом в столице обивал пороги горно-рудного департамента, пока не оформил права компании.

Как и предполагал молодой инженер, с ректификационной колонной вышли слишком большие сложности, так и не удалось добиться в ней чистого разделения на фракции. После многих месяцев проб и неоднократной переработки образца пришлось отказаться от нее, да и время поджимало, вернулись к обычной схеме дистилляции, только с более сложным змеевиком и интенсивным его охлаждением проточной водой. Но даже притом с новой печью и переделанным кубом предполагалось по крайней мере вдвое увеличить выход керосина, а в качестве топлива для печи смогли использовать солярку, а не дрова или уголь. Для этого приспособили горелку аэростата, после небольшой переделки она прекрасно справлялась с распылением и сжиганием подаваемой жидкости в потоке воздуха от мехов.

В марте 1804 года пришла весть из столицы о покушении на государя — его пытались застрелить двумя выстрелами в упор глухой ночью, когда он спал. По слухам, шедшим в городе, а потом распространившимся по всей стране, заговорщики подкупили кого-то из дворцовой охраны, а тот сразу после злодейства скрылся, по-видимому, не без помощи соучастников. У всех прибежавших на шум придворных не вызывал сомнения фатальный исход ранений императора — он не подавал признаков жизни, спешно вызванный дворцовый лекарь уже собирался признать его умершим. Вдруг тот застонал, зашевелился, что-то пытался сказать, а затем вновь ушел в беспамятство, но хоть дышал, пусть и с трудом. После доходили слухи, что государю стало лучше, но что-то у него повредилось — встать не может, даже рукой пошевелить, да и с речью неладно, лишь мычит. На время его недуга по уложению должен был править наследник, но призвали не Константина, а старшего, Александра, до сих пор находившегося в опале, презрев тем самым волю отца. Злые языки толковали, что в том не обошлось без вмешательства канцлера, коль оный наследник решает мало-мальски важные дела с ведома Воронцова, по сути ставшим его пастырем.

После своей отставки Лексей не следил за событиями в столице, да и особо они не интересовали, коль напрямую не касались его самого и семьи. К тому же иные заботы поглотили внимание, отдался новым проектам, потребовавшим немалых трудов и времени. Лишь прибывший прошлым летом на побывку после выпуска из Морского корпуса сын Лексей-младший как-то отвлек от них, когда поведал об известном ему раскладе в императорском окружении и правительственных учреждениях. С подачи нового канцлера Павел вернул во власть знатных вельмож, от которых Лексей в свое время избавился — того же Гагарина, а также Архарова, Котлубицкого и прочих мужей, пользовавшихся благосклонностью государя. Тех же чинов, кого выдвинул опальный канцлер, отправил в отставку или задвинул на запятки — быть на подхвате у важных особ, исполнять за них черновую работу. Ничего хорошего от таких перемен Лексей не ожидал, но особо тем не опечалился — что толку в том, если не в его силах хоть что-то исправить!

Вести о ранении брата и разбившем его параличе внесли в сердце Лексея тревогу и жалость. Он уже простил обиду от родного человека, понимал, что вызвана она неуверенностью в людях, да и неуживчивым характером. Теперь искренне сочувствовал тому в постигшей беде, представляя — как же сейчас Павлу плохо, даже высказать свою боль не может! И еще предчувствовал — скоро и тому придет конец, вряд ли злодеи остановятся, пока не уберут мешающего им монарха. Особой тайны в том, кто стоит за заговором, Лексей не видел — тут явно проглядывался британский интерес, именно джентльменам с Туманного Альбиона больше других наступил на мозоль русский император. А кто у них стал подручным — то не столь важно, вчера Панин, сегодня Воронцов, а завтра какой-нибудь Дашков — да не счесть таких, желающих злата и другие блага, готовых продать родину тому, кто заплатит больше! Не менее ясно осознавал, что со смертью Павла для него самого наступят тревожные времена — ведь закулисным хозяевам он доставил не меньше хлопот и вряд ли спустят ему свои обиды. Бежать куда-то, спасаясь от грядущей мести, не имел никакого желания — здесь его корни, семья, люди, которые ему дороги. Но и безропотно подставлять под удар свою голову также было бы глупо, так что искал приемлемый выход — без ущерба его совести и вреда семье.

В одну из бессонных ночей, когда Лексей сидел у себя в кабинете в нерадостных мыслях и как-то задумался, вспоминая их общее с братом время и такое нерадостное расставание, в сердцах чертыхнулся, обращаясь к тому: — Эх, Павел, что же ты наделал — пригрел змею на груди, даже не одну, а я ведь тебя предупреждал! Теперь они готовы продать нашу родину злейшему врагу и не в моих силах им помешать, да и твоих тоже!

Сначала не поверил, услышав непонятно откуда идущий слабый голос, еще подумал: — Вот уже мерещится невесть что, наверное, устал. Надо идти спать, пока умом не тронулся!

Уже было собрался встать, когда где-то внутри него раздался тот же голос, только более отчетливо: — Лексей, не уходи, это я, твой брат!

Давно уже не практиковал чтение чужих мыслей, да и со временем эта способность почти пропала, а тут услышал, притом как будто совсем рядом, а не за пятьсот верст. Наверное, произошло то случайно, ведь прежде между ними такого не происходило, если не считать их внутренней связи во время сеансов. Но как-бы ни было, сейчас старался сохранить внезапно появившийся контакт, напряжением своего сознания передал ответ, а потом вел мысленный разговор:

— Я не ухожу, слушаю тебя, брат.

— Уж не первый день вспоминаю тебя, Лексей, и сегодня ты услышал меня! Хочу просить прощенья за то, что напрасно обидел когда-то. Послушался наушников, что твердили про твою измену. А теперь они бросили меня, никто и носу не кажет. Полагаю, они даже рады моей немощи и творят что угодно, чего раньше убоялись бы!

— Думаю, с ними хуже, чем ты предполагаешь — ведь именно они составили заговор против тебя, лишь по случайности ты остался жив. За их же спиной стоят те, кто люто нас ненавидит и о которых долго гадать не придется. Уверен, что скоро они предпримут новую попытку, а помешать им вряд ли у нас получится.

— Знаю, что ты прав, но я не хочу умирать! Да и отдавать нашу державу врагу на поругание также невозможно, надо что-то придумать, Лексей!

После недолгого раздумья предложил парализованному брату:

— Хорошо, я приеду, только тайно, по твоей же милости — не удержался от подколки Лексей, затем продолжил: — Мне надо пробраться к тебе, но так, чтобы никто меня не увидел, есть такая возможность?

Услышал в ответ: — Есть тайный ход, о котором, кроме меня и моей супруги, никто в замке не знает. Вход со стороны пруда, сразу за акацией, нажмешь на камень справа от нее — он и откроется, ведет в мою спальню. Как знал, что может пригодиться!

Лексей всем нутром чувствовал, что на счету каждый день, вот-вот случится с Павлом непоправимое, а потом и с ним. Ждать, когда просохнут дороги, не оставалось времени, а ехать на экипаже не имело смысла — далеко не уедет, завязнет. Вот и пришлось выезжать темной мартовской ночью на коне, впервые за многие годы, вспоминая былые навыки верховой езды. Женам не стал говорить, куда и зачем он едет, лишь о том, что у него спешное дело и займет оно две недели, а может быть и месяц. Компаньонов тоже предупредил, велел начинать без него — у них уже ранее были оговорены ближайшие планы и могли справиться сами. Лишь попросил держать его отъезд в тайне — ни к чему кому-то знать, что он выехал без спросу. Еще сменил личину, нарядился под купца средней руки, а вместо приказчика взял с собой крепкого молодца, служившего у него в особняке охранником.

Вот так, вдвоем, добирались по тракту в столицу почти неделю. Жалели коней, вязнущих в густом месиве, добрую треть пути шли на своих ногах. Им изредка встречались такие же бедолаги, по каким-то своим надобностям терпящие трудности распутицы. Ночевали в постоялых дворах, почти пустых в это время, а на рассвете поднимались и следовали дальше. Благо еще, что обошлось без встречи с лихими людьми, нередко промышлявших разбоем на тракте. Впрочем, были готовы к тому — каждый прихватил с собой пару кавалерийских карабинов, притороченных к седлу в кобурах, и пистолеты за поясом, запас патронов к ним, достаточный для боя с небольшой шайкой. Пару раз довелось пережить нападение стай оголодавших волков, но отбились, перебив десяток из них, а те, что прорвались к ним вплотную, отвернули перед вставшим на их пути Лексеем.

Уже перед самым городом остановили на заставе — старшему караула показалась подозрительной подорожная, выписанная на имя тверского купца, стал придираться к ней, что она не той формы, да и к самим путникам, мол, они схожи с бродягами, которым не место в стольном граде. Пришлось Лексею показать бдительному стражу гильдейскую грамоту, которую, как и подорожную, Савва спешно выписал у секретаря управы на вымышленное имя за немалое вознаграждение. Ею и доказал, что он честный купец, а не весть кто перекати поле, подкрепив свое слово достаточной мздой. В какой-то момент забеспокоился, когда капрал всматривался в него уж очень пристально, как бы пытаясь узнать в нем кого-то знакомого, но не выдал себя, вел по-прежнему обходительно, без тени волнения. С каким-то заметным сомнением тот все же пропустил и путники проехали неспешной рысью в город.

За время в пути Лексей как-то вжился в образ купца, да и вид принял подходящий тому — стрижка кружком, борода, пусть небольшая, на голове картуз с нависающим над глазами козырьком, серый кафтан из грубого сукна. Так что с первого взгляда вряд ли узнали бы в нем прежнего вельможу, но все же сторожился в городе, избегал те места, где мог случайно встретить знакомых. Остановился со своим спутником в постоялом дворе на южной окраине, сразу поднялся в снятую комнату, велев прислуживавшей девице принести туда воды помыться и ужин. А когда стемнело, отправился окольными путями к острову в месте слияния Мойки и Фонтанки, на нем и располагался замок Павла. Обходил стороной посты будочников, впрочем, особо не утруждавших себя обходом участка, но собаки, которых нижние чины полиции нередко заводили, могли поднять лишний шум. У самого острова прошелся вдоль берега Фонтанки, подыскивая средство переправы через реку — идти по мосту не имело смысла даже ночью, уж императорский дворец с проходом к нему охранялся не в пример бдительнее.

Нашел небольшой плот почти на версту выше дворца — его вытащили на берег и не удосужились приковать цепью, как лодки, даже шест оставили рядом. На нем и переправился через реку, стараясь плыть тихо, не поднимая плеска. Вслушивался к каждому звуку, приближаясь к цели, но вокруг стояла тишина — по-видимому, все уже улеглись, да и время подошло к полуночи. Пристал к берегу чуть выше ограды замка, обошел ее до места напротив пруда, а когда перелезал через нее, зацепился полой кафтана за острый наконечник решетки и повис в метре от земли. Чертыхаясь про себя и кляня брата за вынужденные приключения, кое-как высвободился из пут одежды и спустился, оставив ее на ограде. Потом долго искал в почти полной темноте потайной вход, а затем отпирающий его камень и наконец вошел в обложенный камнем проход, голова же упиралась в низкий свод. Зажег прихваченную с собой свечу, после, пригнувшись, медленно двинулся вперед, оглядывая серые стены и пол, невольно ожидая какой-то опасности, возможной ловушки. Хотя о подобных подвохах Павел не упоминал, но все же перестраховался — береженого бог бережет, особенно с таким братом!

Похоже, что Лексей напрасно грешил на паранойю родственничка — ни ловчих ям, ни проваливающегося пола не обнаружил, также как и взведенных самострелов или ружей. Да и ход не длился долго, метров через тридцать уперся в узкую дверь с таким же камнем-ключом. Правда, открывалась туго, со скрежетом, видно, петли вообще не смазывали. Попал в какой-то чулан, почти пустой, лишь пара шкафов и умывальник стояли вдоль стены, да еще в углу за ширмой виднелся стульчак с горшком — по-видимому, здесь у Павла находилась уборная. Следующая же дверь вела в опочивальню, еще от входа увидел лежащего в постели брата — он не спал, его блестящие в свете свечи глаза смотрели на Лексея, а иссохшее за время болезни лицо сморщилось в гримасе, наверное, от радости при виде родного человека, а не какого-нибудь татя, пришедшего совершить свое черное дело.

Оглядевшись и не увидев стула, Лексей подошел ближе и присел на краешек кровати, взял в свою руку горячую ладонь брата и проговорил негромко, почти шепотом: — Вот я приехал, а как же ты?

Тот лишь замычал, пытаясь что-то сказал, после чуть покачал в стороны головой и уставился в глаза, явно ожидая от Лексея не слов, а другого. Настраиваться на связь с ним долго не пришлось, уже через минуту услышал: — Лексей, мне плохо — все болит, даже спать не могу и никто мне не поможет. В последнюю неделю даже лекарь не заходит, наверное, ждет, когда я сам подохну!

Также мысленно передал брату: — Павел, держись, тебе нельзя помирать — пока ты жив, недруги еще боятся натворить бед. Давай, я посмотрю тебя, может быть, смогу помочь.

После согласного кивка взял того за плечи, так, глядя в упор друг другу в глаза, слились душами и сердцами. Чувствовал всю ту боль, что захватила брата, его страдания и отчаяние, они уже растворились в нем самом, как будто именно он умирал. Сознание уходило в мир мрака, всей оставшейся волей воспротивился тому покою, что тянула в сладкое небытие. Давно уже не испытывал такого душевного напряжения, отчасти размяк, сейчас же рвал внутри себя жилы, но не сдавался. Потерял счет времени, минуты и часы складывались в годы, а боль все не уходила, накатывалась волна за волной, как будто старалась утопить в своей пучине безвозвратно. А когда уже воля почти покинула его, держался лишь на крохах духа, вдруг резко все поменялось — боль внезапно ушла, ее сменила огромная усталость и Лексей отдался ей, отпустил брата и упал рядом с ним в беспамятстве.

Сколько времени прошло — не знал, но когда очнулся, в спальне было темно, рассвет еще не проглядывал через зашторенное окно. Свеча погасла, в темноте не видел почти ничего, лишь рядом слабо различалась накрытая одеялом фигура Павла. Тот спал, слышалось тихое посапывание, иногда прерываемое хрипом и стоном, потом снова затихал. Похоже, что боль его отпустила, вот и заснул, только кошмары временами беспокоят. Сам же Лексей чувствовал в себе еще слабость, но она уже не казалось настоль подавляющей, не мешала спокойно думать о происшедшем с ним. Как-то пришла мысль, что контакты с братом обходятся для него уж слишком накладно, буквально отдает тому свои жизненные силы. Ладно еще, если от того будет польза, но почему-то казалось, что с Павлом лишь временное улучшение — ведь повреждения в организме никуда не делись, надо лечить их, но как — не знал. Но не рассчитывать на здешнего лекаря — да лучше самому, по крайней мере, причинит меньше вреда!

Лексей не стал беспокоить спящего больного, тихо покинул его и отправился в обратный путь — полагал, что тот проспит до вечера, за это время сам успеет что-то еще предпринять. Свои планы связывал с командующим Балтийским флотом Траверсе, рассчитывал на его честь и чувство долга, да и с полным основанием полагал, что вряд ли тот причастен к заговору против государя. Сразу после замка направился к особняку адмирала, находившемуся неподалеку, прокоротал остаток ночи у ворот, чтобы не упустить его выезд. Долго не пришлось ждать, едва стало рассветать, когда ворота распахнулись и показался экипаж с парой запряженных коней. Он уже проезжал мимо вставшего у проема Лексея, но остановился, когда тот окликнул хозяина: — Иван Иванович, подождите. Вы узнаете меня — это я, Бобринский!

Траверсе не сразу признал в заросшем мужчине, одетом в невзрачную одежду, своего бывшего начальника. Лишь когда тот снял надвинутый на глаза картуз, а затем расстегнул кафтан и показал под ним Андреевскую звезду, воскликнул в недоумении:

— Лексей Григорьевич, вы ли это?! И почему в таком виде или в бегах?

Поспешил успокоить встревоженного адмирала: — Нет, не в бегах, Иван Иванович, а по вызову нашего государя, Павла Петровича. Почему в таком виде — объясню чуть позже, в приватной обстановке, нам еще многое надо обсудить...

Уже в кабинете командующего Лексей рассказал свою версию происшедшего заговора, причастности к ней высших чинов и о своей недавней встрече с государем. Ошеломленный услышанным, Траверсе долго молчал, а после спросил:

— Лексей Григорьевич, что вы намерены предпринять и чем я смогу помочь вам?

В словах адмирала все же чувствовалось сомнение, потому ответил:

— Возьмите роту десанта для охраны замка — ее сейчас практически нет, сам в том убедился, жизнь же государя в опасности от нового покушения. Вместе отправимся туда, вы получите дальнейший приказ от Его Величества.

— Но, насколько мне известно, государь не может говорить и писать — как же он отдаст приказ? — недоуменно заметил командующий, не отрывая пытливого взгляда от Лексея.

— Скажу я, а Павел Петрович подтвердит глазами или головой — двигать ими он может. Я вам уже говорил, что мы с ним понимаем друг друга без слов, вот и озвучу за него. Или у вас есть сомнение в моей чести?

Во второй половине дня, дождавшись подхода десантной роты из базы в Кронштадте, командующий и его гость направились в замок. Вооруженный отряд, в полной выкладке бежавший за каретой от Адмиралтейства, вызывал любопытство прохожих — те останавливались, глядя вслед, после оживленно переговаривались, обсуждая необычное зрелище. Так, оставляя за собой шлейф общего внимания, меньше, чем, за час добрались к мосту через Фонтанку. Здесь, не останавливаясь, проскочили мимо караулки с дежурившими кавалергардами, те даже не пытались задержать. Спешно расступились, когда скачущий впереди адмиральский адъютант на ходу им выкрикнул: — Дорогу командующему со срочной оказией к Императорскому Величеству!

Как только экипаж остановился у парадного входа, оттуда навстречу выбежал гвардейский офицер, за ним еще трое воинов дворцовой охраны. Вытянулся перед вышедшим из кареты адмиралом и отчеканил как подобало по службе: — Ваше Превосходительно, поручик лейб-гвардии кавалергардского полка Корнеев — честь имею! Дозвольте спросить — по какой надобности прибыли в замок?

Спустившийся следом за командующим Лексей уже в морской форме — ее одолжил Траверсе, примерно одной с ним комплекции, — выступил вперед и произнес твердым командным голосом: — Поручик, мы к Его Величеству по срочной надобности — ему угрожает опасность, нужно немедленно усилить охрану. С нами прибыла рота — она закроет все подступы по периметру замка, поможете бойцам занять нужные позиции. Приступайте, поручик!

После, обернувшись к командиру роты, дал тому указание: — Штабс-капитан, без моего дозволения никого в замок не пропускать, независимо от чина, будь даже наследник-регент. Также и не выпускать — возможно, в замке есть доносчики злодеев, нельзя дать им возможности сообщить о происходящем здесь. В случае неповиновения разрешаю применить силу, а при опасности жизни бойцов — открыть огонь на поражение. Вам понятно, штабс-капитан?

В сопровождении небольшой охраны оба адмирала вступили во дворец, по пустынным залам и коридорам проследовали в покои государя. Никто им навстречу не вышел, даже прислуга, как будто с недугом хозяина здесь никого не осталось. Лишь в комнате перед спальней дремала на лавке средних лет женщина в скромном платье с белым фартуком и воротничком — по-видимому, сиделка. Услышав шаги, она соскочила и замерла, глядя испуганными глазами на вошедших мужчин. Лексей, шедший первым, махнул ей успокаивающе рукой, после произнес: — Можете присесть, если понадобитесь — вас вызовут

Охрану оставили в приемной комнате с тем же приказом — никого не пропускать, сами втроем — с адъютантом, прошли в спальню. Павел еще спал, на его лице сохранялось безмятежное выражение, позволившее судить, что боль к нему еще не вернулась. Рядом на невысокой скамейке сидела государыня — Мария Федоровна, — увидев нежданных гостей, она привстала, оглядывая их недоуменным взглядом. Через некоторое время слабая улыбка тронула ее строгое лицо — по-видимому, узнала деверя. Лексей прежде несколько раз встречался с невесткой, между ними сложились если не дружественные, то, по крайней мере, приветливые отношения. Ему нравились спокойный нрав и радушие хозяйки замка, ее интерес к людям и происходящим вокруг нее событиям, разительно отличаясь в том от своего мужа. Даже внешне супруга была полной противоположностью, ее статная и крупная фигура выглядела особенно величаво рядом с неказистым Павлом.

Лексей приветствовал императрицу не по предписанной форме, с большей приязнью и сочувствием: — Доброго дня, Мария Федоровна, рад видеть вас в здравии и, надеюсь, приятном расположении духа!

Ответила она так же приветливо: — Доброго дня, Лексей Григорьевич, рада вашему прибытию после долгого отсутствия! Только вот с Павлом Петровичем неладно, да вы, наверное, знаете о случившейся с ним беде.

Постарался как-то успокоить переживавшую за мужа государыню: — Я для того и прибыл, чтобы помочь брату. Виделся с ним ночью, кое в чем нам удалось продвинуться. Да вы и сами, думаю, заметили, что сейчас ему легче — спит спокойно, не мучаясь от боли.

После ее согласного кивка продолжил: — Чуть позже предприму возможное лечение, пока же должен побеспокоить — есть спешное к государю дело, важное как для него, так и державы. Позвольте представить вам Ивана Ивановича, командующего флотом, он здесь для получения приказа. А сейчас мы приступим, вы можете присутствовать при том, если желаете, только прошу не тревожиться — хуже Павлу Петровичу не станет, уж я прослежу за тем.

Мария Федоровна не скрывала тревоги, но противиться не стала, лишь пересела чуть поодаль, освободив место Лексею. Тот взял в свою руку ладонь брата, потянулся к его сознанию и позвал: — Павел, просыпайся, ты нужен мне!

Еще постарался передать идущее изнутри тепло — посчитал, что оно поможет больному принять его силу и добрый настрой. Прошла целая минута, когда получил отклик: — Лексей, это ты? Что случилось?

Тут же ответил: — Конечно, я. Настало время нам действовать, ты же хотел помочь себе, да и на пользу державе. Открывай глаза и осмотрись, кто рядом с тобой. А затем объясню, зачем мы здесь и что следует предпринять, разумеется, согласно твоей воли, я лишь выскажу ее.

Все, кто находился в спальне, не отрывали взгляда от Лексея, сидевшего с закрытыми глазами перед государем. Он не проронил ни слова вслух, только чувствовалось идущее от него напряжение — от его замершего тела, крупных рук, бережно удерживающих исхудавшие ладони больного, какого-то отрешенного выражения лица, как будто прислушивался к себе. В какой-то момент расслабился, откинулся назад, а потом повернулся к стоявшему за спиной командующему и проговорил тому: — Иван Иванович, подойдите ближе, Его Величество будет обращаться к вам. Он знает о цели нашего прихода, я ему уже рассказал о наших намерениях.

Дальше происходил перевод с немого на ясный язык, если так можно было назвать общение с потерявшим дар речи императором. Лексей говорил, останавливаясь после каждой фразы, тот же кивал согласно или закрывал глаза, иногда мычал, как будто протестуя против сказанного.

— ... ради недопущения новых бесчинств повелеваю отстранить от исполнения службы и взять под стражу канцлера Воронцова, генерал-прокурора Лопухина, министра обороны Вязмитинова, министра финансов Гагарина, генерал-губернатора Толстого ...

— ... отстраняю от правления сына моего Александра, поручаю исполнение высшей власти, а также командование всеми военными силами на время моей болезни генерал-адмиралу Бобринскому Алексею Григорьевичу...

— .... Командующему Балтийским флотом адмиралу Траверсе вывести личный состав для обеспечения порядка в столице, со всей решительностью пресекать неповиновение, если оное случится..

— ... в случае моей кончины преемником на престоле назначаю сына своего Великого князя Константина, канцлером при нем в течении трех лет будет Бобринский — в том моя воля сыну...

Все высказываемые вслух указания адъютант по поручению адмирала записывал на листы с имперским вензелем — их передала Мария Федоровна по воле мужа, он даже подсказал где взять вместе с печатью. После же завершения записи указа немалым трудом поставил дрожавшей рукой закорючку вместо подписи, велел еще вызвать начальника придворной канцелярии для заверения документа и его копий и последующей передачи названным в нем чинам для исполнения.

Следующие дни стали жаркими в прямом и переносном смысле. Наступивший апрель принес теплый воздух с запада, растапливая последний лед на Неве, люди одевались по-весеннему легко, самые смелые уже перешли на летнюю одежду. А для Лексея и его помощников наступила горячая пора — вычищали сеть заговорщиков и иностранных агентов. Она за последние два года опутала практически все столичные ведомства и правительственные учреждения, гвардейские полки, проникла даже в органы безопасности и полицию — многие их высшие чины оказались втянуты в чуждые замыслы и козни. Призвал тех, в ком был уверен по прежней службе, проводил с ними самую настоящую боевую операцию с захватом врага и даже вооруженными столкновениями. В первую же ночь подняли по тревоге десантный полк, разбили его на оперативные отряды и под руководством назначенных Лексеем комиссаров отправили на задержание самых важных недругов.

Позже их доставили в Шлиссельбургскую крепость, здесь дознаватели только что учрежденной Чрезвычайной Комиссии провели допросы с пристрастием, которые большинство арестантов не выдержали и выдали подельников, те в свою очередь новых, так начальная цепочка привела к раскрытию широко разветвленной сети. Обошлось без полномасштабного мятежа гвардейских и других воинских частей, замешанных в заговоре. Своевременно блокировали силами флотских экипажей, включенные в их состав особые команды стрелков без всякого предупреждения отстреливали тех офицеров, что пытались вести свои подразделения на прорыв. И такая жесткая мера отрезвила остальных очень скоро, ни один мятежный полк не вышел с оружием из своего расположения. В городе же сохранялся обычный порядок, многие жители даже не подозревали о происходящих вне их ведома событиях, лишь патрули вооруженных моряков привлекали внимание, да и то ненадолго — на следующий день они уже стали привычными.

Павла спасти не удалось, через две недели Лексей потерял родного человека. Все его старания возможными средствами лишь облегчили агонию, сделали ее менее мучительной, но остановить воспалительный процесс в пострадавшем теле не смог. Дважды оказывался в сумрачном мире, вытягивая оттуда уходящую душу, рискуя самому остаться там, сдался, когда растаяла последняя надежда справиться с болезнью и стало очевидным — жизнь брату уже не сохранить. В последнюю ночь после соборования позвал государыню и старших детей проститься с мужем и отцом — правда, тот уже впал в горячечный бред и не узнавал никого, но отдали дань своему долгу и проводили душу усопшего в семейном кругу. Похоронили в императорской усыпальнице Петропавловского собора, рядом с прахом матери и отца. На всем пути от замка до храма провожали покойного государя колокольным звоном, народ высыпал на улицы, больше любопытствуя, чем в скорби, но все прошло чинно, без давки и каких-либо происшествий или инцидентов.

На следующий день в Зимнем дворце провозгласили нового императора — Константина, — все приглашенные на церемонию особы принесли ему клятву в верности. Своим первым указом объявил назначения в правительстве и Сенате, начав с канцлера — им по завещанию отца назвал Лексея, собственно, по его списку огласил имена высших чинов. До этого дня еще при жизни Павла встречался с наследником несколько раз, имел с ним недолгие беседы. Впечатление тот оставил неоднозначное — вроде не глуп и нет в нем чванства или пренебрежения к окружающим, но не чувствовал от него той силы духа или воли, которая притягивала бы к нему и внушала уважение, если не желание подчиняться, да тот и не отличался каким-либо особым честолюбием.

Можно сказать, не видел в молодом правителе, не достигшему еще четверти века, задатков той харизмы, которой обладали настоящие монархи, даже его отец, уж насколько тот не мог похвалиться здравомыслием. По-видимому, Павел осознавал слабость наследника и озаботился привязать к нему своего рассудительного брата. Лексею же не оставалось иного, как принять волю ушедшего из этого мира государя, да и сам осознавал — юный император может натворить по незнанию или неразумению столько бед, что потом долго всем придется расхлебывать. Кроме прочих забот поставил для себя задачу научить Константина государственной мудрости, насколько ему будет по силам, прежде всего, разбираться в людях — кому можно доверять, а кого не допускать на пушечный выстрел.

Последующая работа с Константином шла даже слишком легко — тот принимал все предложения наставника — каким, по сути, стал для него Лексей, — без какого-нибудь сомнения в их правоте, очень редко высказывал свое мнение, еще реже настаивал на нем. Подобное исключение произошло с судьбой брата — Александра, — вопреки пожеланию канцлера о продолжении ссылки бывшего цесаревича в Царском Селе с неожиданным упорством стоял на своем — нужно разрешить тому вернуться в столицу и даже допустить к воинской службе, если, конечно, того возжелает. Объяснял свое сочувствие к старшему брату какой-то справедливостью — мол, тот уже столько лет терпит опалу, надо дать ему возможность послужить родине. А то, что дважды стал орудием заговорщиков, пытавшихся править за его спиной, не посчитал столь опасным — ведь то случилось без злого умысла самого Александра, просто так сложились обстоятельства.

Лексей уступил воле юного государю, воспылавшего родственным чувством, справедливо решив — давление на него вызовет недовольство, а им надо сохранить между собой доверие. А если Александр вновь спровоцирует смуту, то сам должен понять опрометчивость своего поступка и извлечь урок, если сможет. Лексею же придется принять на себя лишние хлопоты и не оставлять без внимания старшего племянника — нужные люди проследят за ним и не допустят повторения опасных для страны интриг. Худшим же в Константине посчитал не его возможные ошибки, а нежелание заниматься государственными делами — брался за них с заметной неохотой, как за тяжкую обузу. Наверное, будь его воля, перевалил бы долг императора на чужие плечи, а сам занялся воинскими учениями — к ним питал гораздо большее пристрастие. С него станется, при оказии может передать власть кому-то из братьев, тому же Александру, младшим Николаю или Михаилу, когда они подрастут!

Со временем отношения с Константином стали портиться, в какой-то мере Лексей сам был в том повинен. Иногда, когда тот в очередной раз увиливал от спешного дела или затягивал с его рассмотрением под явно пустыми отговорками, не выдерживал и отчитывал, а тот, насупившись, глядел исподлобья отцовскими, навыкате, глазами и молчал, даже не пытаясь как-то оправдаться. Уходил в сердцах, едва сдерживая рвущиеся наружу матерные слова, вспоминал недобрым словом покойного брата, навязавшим непутевого сына. После, отойдя от раздражения, уже более спокойно обращался к затаившему обиду государю, пока не добивался от него хотя бы самого малого. Подобные конфликты, редкие в первый месяц, позже происходили все чаще, Лексей уже задумался об отставке, лишь долг удерживал от этого шага. Следовало найти другой выход, так дальше не могло продолжаться — в конце концов терпение у кого-то из них лопнет и чем обернется, остается только гадать, но вряд ли хорошим.

Отчетливо осознавал — Константин не тот император, который нужен державе, и никакими усилиями такую ситуацию не исправить. Да тот сам не пытался хоть что-то предпринять, как-то высказался Лексею в ответ на его справедливое, но обидное обвинение в лени и безответственности, особенно непростительных государю:

— Алексей Григорьевич, я не напрашивался в императоры и никогда того не хотел. Лишь по воле отца согласился, но сейчас уже понимаю — не по мне оно. Делаю то, что вы хотите, но не получается, все выходит не так. Не могу более нести эту обузу и принуждать себя к тому, что душе противно, прошу — увольте меня от того! Давайте переговорим с братом моим, Александром — знаю, что вы его не любите, но, может быть, что-нибудь придумаете с ним. Вот он справится лучше меня — я в том уверен, сам же готов отречься, хоть завтра!

Собственно, Лексей особо не удивился заявлению Константина — все шло к тому, ожидал нечто подобного, но не так скоро. Не прошло и трех месяцев со дня восшествия на трон, даже не короновался, все оттягивал процедуру — наверное, с самого начала не хотел признать себя государем. Впрочем, такое запоздание не было чем-то из ряда вон выходящим, отец его, Павел, также не спешил с коронацией, прошел его лишь через пять месяцев после смерти матери. Предложение назначить вместо себя Александра не вызвало у Лексея ни малейшего одобрения, ничего хорошего в том не видел, а для него самого представляло явную угрозу — каким бы смирным не казался опальный наследник, но непременно посчитается с тем, кто дважды вставал на его пути. Так что такую кандидатуру не мог допустить, но ответил Константину уклончиво:

— Ваше Величество, мне надо подумать, постараюсь в самое скорое время найти приемлемый выход из вашей ситуации. Пока же нам нужно работать дальше, слишком много у нас срочных дел, чтобы терять время напрасно...

Выход нашел действительно скоро, причем со своим прямым участием — назначить императором малолетнего Николая, а до его совершеннолетия будет править регент, вдовствующая императрица Мария Федоровна, а по сути Лексей — знал, что без его помощи она не обойдется. Подобные казусы уже прежде случались, с тем же Петром Первым, ставшим царем вместе с братом Иваном в десять лет — регентом при них стала старшая сестра Софья. А вопросы с тем, что обошли Александра, снимались грамотой покойного императора, отстранившего его от наследования трона. В долгий ящик не стал откладывать, уже на следующий день навестил в Михайловском замке государыню-мать, повел разговор о предстоящей смене правителя страны:

— Мария Федоровна, ваш сын, Константин, пожелал отречься от престола, государева служба его отвращает и нет у него мочи дальше ее нести. Сам вижу, что у него не ладно и надо пойти ему навстречу. Предложить Александру взойти на трон мы не имеем права по завещанию вашего мужа, да и скажу прямо, как ни горько вам слушать о нем — он пособствует врагам нашей державы, нельзя давать ему волю править страной.

Прервал речь ненадолго, пристально вгляделся в глаза сидевшей напротив женщины в траурном платье, как будто читая ее мысли, после продолжил:

— Нужно ваше согласие на ту перемену, что сейчас изложу. Предлагаю возвести на престол одного из ваших младших сыновей, Николая, регентом же при нем стать вам, государыня. Можете рассчитывать на мою всемерную помощь на посту канцлера или другом, где посчитаете нужным...

В конце июля 1804 года император Константин издал манифест об отречении от престола в пользу Великого князя Николая и назначении регентом вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Для многих, даже близких к вершине власти людей он прозвучал громом среди ясного неба — никто не ожидал такой скорой перемены на императорском троне, да и ничто не предвосхищало ее. Молодой и пышущий здоровьем правитель вдруг ни с того ни с сего отказывается от власти, хотя досужие языки поговаривали о конфликте с канцлером, мол, не обошлось без его вмешательства. Вроде кто-то даже слышал, как высший государственный чин едва ли не прилюдно отчитывал молодого государя исконным русским языком, тот же молчал, прикусив язык! А некоторые кумушки шепотом передавали слухи о некоем наваждении, насланным канцлером-чародеем, наверняка якшаемся с потусторонними духами!

Как бы то ни было, смена власти, кроме сплетен и пересудов, каких-либо серьезных волнений не вызвала. Даже гвардейцы — уж насколько не обходились без них подобные пертурбации, — без громкого ропота приняли назначение малолетнего императора, не достигшего десяти лет, а после присягнули ему. Возможно, тому способствовали караулы десантников, занявших в тот день ключевые посты столицы, а также отряды моряков вблизи расположения неблагонадежных полков. Да и особых перемен в обыденной жизни горожане не заметили — как было ранее, так и осталось. Также в государственных органах — назначенные при прежнем государе чины продолжали служить как ни в чем ни бывало. Лишь в высшем свете с большей опаской стали относиться к всемогущему канцлеру, фактически принявшего на себя обязанности правителя страны — регентство императрицы никого не вводило в заблуждение, все понимали, кто стоит за ее спиной.

Теперь Лексей имел практически полную свободу в выборе и воплощении серьезных преобразований, до сих пор же довольствовался восстановлением прежних структур в министерствах и ведомствах, пострадавших за прошедшее после его отставки время. Следующий проект представлялся намного сложнее, требовал гораздо больше сил и средств для его реализации, также и по сроку — возможно, многие годы, — но считал его чрезвычайно важным и необходимым, без которого остальные планы оказались бы эфемерными прожектами. Ни много, ни мало, замахнулся на крепостное право, связавшее путами по рукам и ногам какую-нибудь реальную перспективу. Ведь для новых дел и развития страны нужны были рабочие руки, которыми могли бы свободно маневрировать, направлять на самые важные проекты — создание собственной промышленности не хуже, чем в европейских странах, строительство дорог, внедрение культурного земледелия, освоение Сибири и Дальнего Востока.

Пока же рабочая сила пребывала в неволе у своих хозяев, государство не могло привлечь для своих нужд крепостных крестьян, составлявших подавляющую часть населения страны. В той же Европе рабство к этому времени отменили в большей части развитых стран в прошлом и даже позапрошлом веках, во многом их успехи, особенно, в промышленном производстве обеспечили свободные руки. Следовало коренным образом переломить такую ситуацию в стране, дать свободу людям, пусть не сразу, а в разумные сроки и продуманно, без ненужной поспешности. Лексей думал об этой проблеме не один день или месяц, еще со времен ссылки, постепенно у него сформировался более-менее проработанный план раскрепощения, рассчитанный, как минимум, на десять лет. Наметил даже примерные сроки каждого этапа, от выкупа крестьян и предоставления им личной свободы до наделения землей и равными с другими сословиями гражданскими правами.

Тем временем в Европе происходили события, имевшие довольно серьезное значение для России. Недолгий мир между английской и французской коалициями грозился вот-вот прерваться, прежде всего, амбициями Наполеона. По-видимому, не довольствовался занятой в последней войне частью провинций Австрии, Баварии и Италии, в минувшем году двинул свои армии в принадлежавший английскому королю Ганновер и захватил его, а после подмял под себя швейцарские кантоны, установив там свой протекторат. Разумеется, противная сторона не смирилась с новыми завоеваниями Франции, спешно стала готовиться к войне и искать союзников, впрочем, французы тоже. К Павлу еще до покушения на него один за другим зачастили послы противоборствующих стран, ему хватило здравомыслия — отказался присоединиться к какой-либо коалиции. Когда же власть принял Александр, то не без участия своего окружения он дал согласие Англии встать на ее стороне, но не успел заключить официальное соглашение. Естественно, после его низложения переговоры с англичанами были свернуты, от имени Павла всем заинтересованным сторонам отправили грамоты о нейтралитете России.

Едва же император скончался и на трон взошел Константин, начался новый тур уговоров европейских монархов, получив отказ, кто-то из них перешел на угрозы, правда, завуалированные — идти на прямой конфликт с сильной державой никто не решился. Та же Англия вначале соблазняла какими-то преференциями, торговыми льготами и инвестициями, после же отворота заговорила другим тоном — о замораживании торговых и прочих сделок, введении эмбарго на вывоз своей продукции и оборудования, отзыве специалистов, даже полном разрыве отношений с Россией как ею, так и ее союзниками. Какие-то основания у них имелись, довольно значительная часть торговли и поставок сложного оборудования приходилась на Англию, Австрию, Швецию, Голландию, Испанию и другие страны антифранцузской коалиции. Впрочем, Наполеон повел себя не лучше оппонентов, тянул на свою сторону как посулами, так и возможными неприятностями — мол, если вы не со мной, то не ждите от меня помощи, когда вас прижмут или вдруг возникнут проблемы, — явно смахивающими на шантаж.

Лексей испытывал серьезное давление обеих сторон как от них самих, так и их сторонников среди влиятельных вельмож. Но никому ни на йоту не поддался, даже заполучил за глаза прозвище — Железный канцлер (или чугуноголовый, как называли самые недовольные из них). Находились такие, кто пытался обойти его и обращался непосредственно к молодому императору, тот же просто отказывал в аудиенции и отсылал к канцлеру, а самых упорных, допекавших где угодно, даже в уборной, крыл нецензурными словами явно армейского происхождения. Лексею же приходилось высказываться более дипломатично, но суть его ответа оставалась прежней — России чужая война не нужна даже за самые сладкие коврижки, а брать ее на испуг — кишка тонка! Ясно осознавал возможные убытки страны, если недруги решатся принять против нее какие-то санкции, попытаются взять на измор, но считал, что не стоят они ни единой капли напрасно пролитой крови русских солдат. Да и родная держава стала намного сильней той, что была еще двадцать лет назад, в том без ложной скромности признавал свой существенный вклад.

Та же Русская Америка приносила почти треть доходов казны, там добывали не только большую часть золота, серебра и драгоценных камней, но и цветные металлы, редкие легирующие присадки, качественную сталь. Да и пушнина давала немалый привесок, во много крат окупая издержки на нее. Военную же мощь страны испытали в баталиях против самого грозного неприятеля, причем с более, чем убедительным исходом. Враг теперь не раз подумает, прежде чем лезть на рожон, тем более начинать войну. Правда, самим нельзя почивать на лаврах, каждому — рядовому солдату или адмиралу, — нужно трудиться неустанно на своей службе, а государству дать ему лучшее оружие и довольствие. Тогда никто не сможет диктовать им свою волю, в том и его, Лексея, задача, наверное, самая важная из множества принятых на себя. Пока же с полным основанием мог сказать — недругам долго придется стараться, чтобы хоть как-то серьезно ослабить страну. Принудить же вредить себе самому вряд ли кому удастся, если только изменой, как чуть было не случилось с Александром, не вмешайся он.

В начале осени произошло событие, серьезно осложнившее отношения с Францией — средь бела группа людей в гвардейской форме напала на экипаж посла графа д'Едувиля, заколола шпагами его самого и жену, а потом скрылась. Спешно начатое следствие не нашло виновных в злодейском убийстве, свидетели происшествия, среди них и оставшийся в живых кучер посла, не смогли опознать кого-либо из подозреваемых в Семеновском полку, чью форму использовали убийцы. По-видимому, организаторы провокации — а именно ею представлялось столь демонстративное нападение на французского дипломата, — прибегли к уловке с чужим обличием для увода следствия на ложный след, главное же — создать конфликт между двумя странами. И они своего добились — прибывший спустя месяц в российскую столицу новый посол генерал Савари передал Лексею ноту от правителя Франции едва ли не ультимативного характера. Даже закралась мысль — а не сам ли Бонапарт, объявивший себя императором весной этого года, зачинщик провокации? Уж больно скоро, не дожидаясь окончания расследования, тот предпринял такой шаг и использовал как повод для давления на Россию.

Предъявленные в ноте требования отчасти можно было признать справедливыми — выплату компенсации как семьям убитого посла и его жены, так и Французской империи, но не столь же запредельно высокой, в миллионы франков! С другими обстояло еще хуже, в них выражались условия, вряд ли нормальные для обращения между дружественными странами — от выдачи преступников и предания их суду Франции, а не страны, в котором совершено злодеяние, до предоставления флота и сухопутного войска, пусть на определенный срок и по найму с оплатой. По сути Наполеон выражал свою волю как сюзерен если не вассалу, то младшему союзнику, вроде той же Датско-норвежской унии или Италии. В случае же неисполнения грозился разрывом всех отношений — от торговых до дипломатических, — задержанием морских судов и грузов в портах коалиции, даже блокадой баз в Средиземном море. Похоже, новоиспеченному императору вскружила голову череда блестящих побед на европейском театре боевых действий — мало ему прежних противников, готов рискнуть и против России!

Государственный совет, созванный канцлером в Зимнем дворце из-за сложившейся чрезвычайной ситуации, вела вдовствующая императрица. Мария Федоровна редко присутствовала на правительственных заседаниях, лишь когда по протоколу требовалось ее формальное участие как регента малолетнего государя, да и не вмешивалась в распоряжения Лексея. Но на этот раз он сам пригласил, уж слишком важный вопрос ставился на совете — возможное втягивание страны в военный конфликт, притом, вероятнее всего, против Франции — самого сильного государства в Европе, по крайней мере на суше. Отсидеться в стороне, как в недавней войне между двумя коалициями, вряд ли теперь удастся, о том канцлер во вступительной речи поведал высшим чинам страны:

— Нам не нужна чужая война, о том мы неуклонно заявляли всем, кто пытался втянуть нас на чьей-либо стороне. Но вот неймется кому-то, не дает покоя наш нейтралитет, дошло уже до провокации — убийства французского посла. Кто замешан в нем — еще не ясно, следствие до сих пор не нашло виновных, — только очевидна заинтересованность обеих сторон, каждая из них может быть причастна. Новый посол Франции передал ноту от своего императора, я вам сейчас зачитаю ее, но скажу сразу — Наполеон нагло воспользовался случившимся несчастьем и пытается надавить на нас.

Медленно, останавливаясь на каждом важном моменте, Лексей читал меморандум французского императора, а все присутствовавшие в Овальном кабинете чины слушали молча, никто не перебивал ни словом. Когда же закончил, сделал паузу, давая время осознать услышанное. Первой высказалась императрица, в ее голосе явно звучала тревога:

— Скажите, Алексей Григорьевич, что нам следует ожидать от Бонапарта, неужели начнет войну?

Лексей отвечал ей и всему совету на злободневный вопрос, из-за которого, собственно, собрались:

— Полагаю, что не пойдет на нас войной, по меньшей мере, в ближайшие годы — мы же на него не нападаем, а вот английская коалиция наверняка, так что ему сначала с ней надо справиться. Но навредить может — перехватом наших судов в море и портах, конфискацией грузов, задержанием или даже заточением торговых людей и моряков, да и на блокаду баз способен. Оставить без отместки недружественные деяния мы не вправе, нам нужно хорошо продумать ответ как на присланную ноту, так и последующие меры. Только должны понимать — не следует вступать в войну без крайней нужды, но готовиться к ней обязаны. И еще, ни в коем случае нельзя идти в коалицию с Англией — не хватало нам своими руками помогать худшему врагу!

Когда же приступили к обсуждению ответных действий на французскую угрозу, то руководителями ведомств высказывались во многом различающиеся мнения. Министр иностранных дел Вейдемейер (*православного происхождения с немецкой фамилией!) ожидаемо осторожно призвал не обострять отношения с Францией, главным противником Англии. Наверное, исходил из двух древних истин — враг моего врага мне друг и худой мир лучше доброй войны. С той же нотой предложил пойти на какие-то уступки по незначительным претензиям — дать запрашиваемую компенсацию, пообещать выдать преступников, если, конечно, их найдут, помочь с поставкой оружия и боеприпасов. С другими поступить дипломатичнее, без резких выражений и прямого отказа — мол, надо все взвесить, просчитать свои возможности, в общем, протянуть время, а там будет видно.

Министр обороны генерал от инфантерии Барклай-де-Толли высказался более прямолинейно, по принципу — какой привет, такой и ответ! Коль против нас применят силу, то и мы поступим подобно — посмотрим, кому будет хуже! Как ни странно, его поддержал адмирал Траверсе, недавно назначенный главой морского департамента — сам француз, а предложил пойти против своих сородичей. По его суждению, следовало вывести корабли Балтийского и Средиземного флотов на патрулирование важных морских коммуникаций и сопровождение торговых караванов. В случае же прямой угрозы вступить в бой с неприятелем, кем бы он ни был — француз или англичанин, либо кто-то еще. Другие министры предлагали нечто среднее между двумя крайними мерами с общим смыслом — не лезть на рожон, но и в обиду себя не давать. Итог обсуждения подвел канцлер, выразил свое решение, а императрица, разумеется, полностью с ним согласилась и утвердила.

В тот же день Лексей составил послание императору Франции и передал послу Савари. В нем он выказал сожаление по случившемуся между их странами недоразумению и готовность разрешить его миром. Согласился выплатить компенсацию за убитого посла и его жену, пообещал предпринять все возможные меры для розыска убийц, а затем выдать их имперскому правосудию. Также предложил помощь в снабжении современным оружием и боеприпасом по приемлемой цене, строительстве боевых кораблей, обучении французских экипажей, если в том будет нужда. Но предоставить свой флот и войска для участия в боевых действиях отказался прямо, без лукавых уверток. Впрочем, тут же оговорил, что гарантирует невмешательство и на стороне противника, еще раз подтверждая нейтралитет своей страны. В конце послания выразил надежду, что мудрый Император не прибегнет к высказанным в ноте угрозам, иначе России ради защиты своих интересов придется выступить против них, чего бы она не хотела.

Тем временем в стране произошло событие, вызвавшее в обществе несравненно больше толков, чем конфликт с Францией. В октябре после довольно бурных споров в правительстве, Сенате и Священном синоде, нередко доходивших до оскорблений и обвинений в корысти, а иногда и рукоприкладства между государственными мужами, все же приняли Манифест о земельном переустройстве. В нем прямо высказывалась цель освобождения крепостных и казенных крестьян от любой неволи и предоставлении каждой семье земельного надела по числу душ, считая женщин и детей. Подробно расписывался каждый шаг и сроки его исполнения в каких-то пределах в зависимости от обстоятельств в конкретных губерниях и наместничествах. На первом этапе, вводимом со следующего месяца, государство гарантировало крестьянам право на жизнь — помещик теперь не имел права убивать своих крепостных или наносить им увечья, а ответственность назначалась та же, что и за свободного ремесленника или иного работного человека. Оговаривались другие послабления — количество дней барщины, величина оброка и податей, запрет на продажу семьи по отдельности, отнимание детей от родителей и родных.

Так же детально давался расклад последующих мер — от полной свободы крестьян и компенсации владельцам их стоимости государством, до выкупа земельных угодий и предоставлении землепашцам сначала в аренду, а после передачи в их собственность за установленную для каждой земли цену. Сказать, что Манифест вызвал в стране бурные эмоции, будет слишком слабым сравнением. Ожидаемо возмутились дворяне, владельцы поместий — мол, нарушаются исконные их права, установленные еще при царе Горохе, то есть не один век назад! А компенсации за крестьян и выкупная цена земель курам на смех — она почти вдвое меньше, чем на торгах! Правда, лукавили при том изрядно, беря для сравнения стоимость самого крепкого и мастеровитого мужика и лучших земельных наделов. От дворянских собраний и части губернаторов поступали заявления о неправомерности лишения собственности уважаемых в обществе людей, кратном увеличении выкупных цен, да и сроков — предлагали растянуть до полувека! Недовольство Манифестом перешло в армию и флот, особенно в гвардейских полках — немалая часть офицеров и генералов в открытую подняла ропот, потребовала отмены нового закона.

Подобную реакцию Лексей и его ближайшее окружение ожидали — странно, если бы ее не было! Накануне обнародования Манифеста предприняли ряд мер, позволяющих им контролировать ситуацию — во все губернии направили комиссаров с довольно обширными полномочиями, вплоть до введения чрезвычайного положения и отстранения от власти местных чинов. Кроме того, приказом министра обороны объявили в войсках и на флоте повышенную боеготовность, любое неисполнение распоряжений высшего командования и верховной власти считать мятежом, а зачинщиков — государственными преступниками. А уже после официального вступления закона в силу специально назначенные агитаторы провели пропаганду о его необходимости стране и пользе для простого народа. Немалую помощь оказала православная церковь, по воле своих архиереев проповедовавшая прихожанам любовь к бедным и униженным. Результатом стала поддержка реформы подавляющей части населения, даже тех же дворян, а в воинских подразделениях мятежные офицеры оказались в меньшинстве, да и не успели организовать более-менее реальное сопротивление, были арестованы службами собственной безопасности за измену государству.

Те же дворянские собрания указом вдовствующей императрицы распустили, сместили губернаторов, попустительствовавших противникам реформы. Всеми решительными мерами и своевременным пресечением мятежа удалось избежать серьезных волнений в народе и в войсках. А гвардейские полки, вновь оказавшихся замешанными в интригах против действующей власти, расформировали, зачинщиков же смуты отдали под трибунал. Так перестали существовать рассадники измены и заговоров, давно уже переставшие быть 'сберегателями царскими', как называл их когда-то Петр Первый. Для нейтрализации и обезоруживания мятежных полков провели настоящую боевую операцию — накануне их роспуска скрытно подтянули к столице один из самых боеспособных корпусов под командованием молодого генерал-лейтенанта Багратиона, его части окружили и заблокировали все подступы к гарнизонам. После истечения установленного для сдачи времени пошли на штурм казарм и баррикад, применили кроме обычного стрелкового оружия ручные гранаты, только недавно поступившие в пехотные подразделения по образцу флотского десанта. Не обошлось без жертв с обеих сторон, особенно у гвардейцев, заметно уступавших в боевой выучке — их просто не жалели, перебили почти треть, бойцы выместили злость на избалованного привилегиями противника.

Разумеется, недовольство крепостников никуда не делось, только приняло скрытую форму — тайно собирались в чьем-либо поместье или особняке, строили козни на будущее от саботажа реформы вплоть до формирования собственных отрядов и защиты с оружием своих интересов. Наиболее организованным и опасным стал заговор столичной знати, в него втянулись даже высшие чины правительства, не смирившихся с введением нового закона. Объектом покушения избрали ненавистного канцлера, справедливо полагая, что с его устранением можно многое поменять — перехватить власть и призвать на трон Александра, а уж тот поступит так, как им нужно. Да и он сам выразил заговорщикам согласие, уж любви у него родной дядя не вызывал ни капельки, 'благодаря' тому прозябал на вторых ролях в министерстве обороны, а мог бы и в ссылке, лишь заступничество брата Константина позволило остаться в столице. Организаторы сговора не стали откладывать надолго исполнение своего плана, не без основания опасаясь его раскрытия органами безопасности, перед самым Новым, 1805 годом предприняли задуманное покушение.

Лексей допустил серьезнейший просчет, после осенних треволнений расслабился во вроде наступившем покое. Крестьянская реформа начала уже действовать, прошли первые суды над помещиками, измывавшимися над своими крепостными, показавшим всем суровость нового закона невзирая на титулы и богатство виновных дворян. Специально назначенные инспектора земских служб проверяли исполнение установленных в Манифесте уложений по барщине и оброку, накладывали солидные штрафы на нарушителей. Казалось, принятые меры давали очевидный результат, владельцы поместий уже гораздо осторожней обращались со своими рабами, а те наконец поверили в защиту государства.

Да и с Наполеоном удалось договориться миром, тот выторговал еще некоторые уступки и угомонился. Среди них Россия обязалась передать образцы прежних новинок — миноносцев, мин различных типов, аэростата собственной конструкции, подводной лодки, ручных и пушечных гранат с разрывным запалом и ударным детонатором. Да и особой тайны они уже не составляли, за прошедшие годы ведущие державы обзавелись собственными аналогами, мало в чем уступавшим прототипам. Впрочем, сама Россия не стояла на место, совершенствовала первые образцы, начала производить новые боевые средства и их, конечно, никому не передавала, сохраняя в особой тайне, так что могла удивить будущего противника не одним 'сюрпризом'.

Тот день ничем не предвосхищал угрозы, проходил у Лексея как обычно — совещания, отчеты, прием визитеров, встречи с нужными людьми. Разве что во второй половине планировал выезд за город на артиллерийский полигон, там проводились заключительные перед началом производства испытания нового орудия — бомбической пушки, рассчитанной на стрельбу разрывными снарядами большого калибра (*бомбами) по настильной траектории. Прежде в обычных пушках применялись ядра и их поражающая способность, особенно против линкоров, считалась слишком малой, даже десятки попаданий не выводили корабль из строя — ядра просто вязли в бортах метровой толщины, не нанося серьезного ущерба. С недавних пор стали применять бомбовые гаубицы, но из-за низкой точности стрельбы по навесной траектории (*угол возвышения ствола свыше 20 градусов) на флоте не использовались, их устанавливали в крепостях и фортах для поражения наземных целей по пристрелянным ориентирам.

Испытания пушки прошли успешно, ее 60-фунтовый снаряд разнес в щепки деревянную мишень заданной толщины с дистанции двух кабельтовых — реальной для линкоров в морском сражении. Цель же на вдвое большем расстоянии также поразил, проделав в ней солидную брешь, так что ведомственная комиссия приняла орудие к производству без каких-либо оговорок и замечаний. Лексей в полной мере разделял такое мнение, собственно, с его подачи и разработали пушку на базе уже существующей, меньше чем за полгода довели до ума. Конечно, в ходе реальных стрельб в море могли выявиться какие-то огрехи, но считал их вполне допустимыми, главное же — у русских моряков появилось новое средство поражать врага считанными попаданиями или даже первым, причем на достаточно большой дистанции от кораблей противника.

Выехал с полигона в довольном расположении духа, тем более, что руководство артиллерийского управления обрадовало новостью о скорой готовности еще одной новинки — боевой ракеты с пороховым зарядом и движителем, подобной известной шутихе, но со специальной пусковой установкой и стабилизаторами полета. Насколько стало известно от зарубежных агентов из подкупленных чинов военных ведомств, подобную разработку вел британский полковник Конгрив с сыном и даже провел первые испытания. Нельзя было допустить превосходства англичан в перспективном оружии, потому еще весной дал задание специально созданной группе инженеров и мастеров при пушечном заводе срочно начать собственные работы, дал для начала некоторые наводки по принципу действия и конструкции снаряда. Так что услышанная новость оказалась вдвойне приятной для Лексея, за себя и своих людей, добившихся поставленной цели.

Перед самой заставой дорогу преградил воз с рассыпавшейся копной сена, рядом с ним возились два мужика в серых зипунах, деревянными вилами закидывали выпавший груз обратно. Увидев приближавшийся экипаж с конвоем, они отошли ближе к саням и замерли в поклоне, но как только карета поравнялась с ними вплотную, объезжая воз, выхватили что-то из копны и бросили под колеса, тут же метнулись за сани и бросились в лес, подступивший в этом месте к самой дороге. Через считанные секунды один за другим раздались взрывы, карету подбросило на добрый метр, а потом она рухнула на снег, разваливаясь на части. Охрана на какое-то время оцепенела, после, по команде старшего, частью бросилась к развороченному экипажу, несколько стражников соскочили с коней и побежали вдогонку за беглецами.

Лексей в захвативших его думах не видел, что происходило на дороге, но внезапно возникшее чувство тревоги как-то встряхнуло внимание, посмотрел в дверное окно в тот момент, когда лжекрестьяне метнули свои снаряды. Среагировал почти мгновенно, рванул в противоположную сторону, почти вырвал дверь и вылетел из кареты практически одновременно с первым взрывом. Последовавшая волна подбросила на несколько метров, кусками корпуса поразила голову и спину Лексея, а потом с огромной силой ударила о мерзлую землю, ломая его плоть и выбивая дух.

Сколько времени прошло в забытье и где блуждала его душа — о том не ведал, очнулся в полной темноте, лишь едва различимые звуки подсказывали, что он в бренном мире, а не потустороннем, да и острая боль, охватившая все тело, не давала усомниться в том. Чуть погодя уже более отчетливо воспринимал происходившее вокруг — слышал чьи-то голоса, всхрапывание лошадей, скрип снега под полозьями, чувствовал всплесками боли потряхивание на неровностях — по-видимому, его везли на санях. Только ничего не видел, как ни старался хоть что-то разглядеть — вокруг вся та же черная мгла, потом пришло понимание, а с ним страх, что он ослеп. Оставалось надеяться, это временно, от контузии, и когда-нибудь зрение вернется, иначе не представлял — как жить ему слепым!

Сознания Лексей больше не терял, терпел боль, сжав волю в кулак, лишь иногда невольно стонал, когда становилась особенно острой. При том она не лишала ясности воспоминаний о случившемся с ним, помнил все до последнего мгновения после взрыва. Отчетливо осознавал, что попал в подстроенную кем-то ловушку, испытывал кроме понятной досады на себя также тревогу — добром покушение на него не закончится, враги непременно предпримут следующие шаги, какие именно — в том не стоило большого труда догадаться. Мысль не допустить такого поворота ситуации захватила Лексея полностью, на какое-то время забыл о своем недуге, продумывал экстренные меры, возможные в его состоянии, каким бы отчаянным оно ни было. Тихим шепотом — громче не хватило сил, — окликнул того, кого он узнал по голосу из находившихся рядом бойцов: — Сержант, подойдите ближе...

Услышали его не сразу, лишь после третьей попытки прозвучал ответ: — Ваше высокопревосходительство, вы звали меня?

Передал вызванному сержантом помощнику-секретарю срочные инструкции, тот галопом отправился к нужным людям, еще несколько гонцов направил в ведомства с приказом о немедленной связи их руководителей с Адмиралтейским госпиталем — туда, собственно, его везли. В лечебном учреждении важному пациенту организовали срочную помощь — после осмотра главным лекарем поместили в отдельную палату, здесь под его наблюдением обработали наружные раны, наложили корсеты и лубки в местах перелома (*гипс в это время еще не применялся), дали отвары для лечения внутренних органов. К тому времени в госпиталь прибыли один за другим вызванные министры и главы департаментов, получали указания и отбывали в спешке — тут каждый час на счету, опасность грозит всей их власти, на самого канцлера устроили нападение!

Пока отдавал распоряжения своим людям, старался не показывать недомогания, держался уверенно и твердо, после же, оставшись один, впал в забытье от изнеможения — напряжение последних часов не прошло для его изломанного организма бесследно. Что происходило после, выпало из сознания, пришел в себя лишь на вторые сутки и первое, что почувствовал — боль в теле стала терпимой, не пронизывала острыми приступами. Вслед пришло ощущение кого-то рядом, даже не видя его — зрение так и не вернулось. Как-то неожиданно возникло чувство того, что представляет окружающее как будто воочию. Оно было сродни видению каких-то объектов, каким он пользовался прежде, но стало более четким и конкретным, уже не смутным образом. Стоило Лексею чуть сосредоточиться, тут же понял — у его постели находится жена или, как окружающие воспринимали Тому, любовница или сожительница. Семью свою перевез в столицу недавно, чуть более месяца назад, когда стало свободнее со временем, да и острота происшедших событий спала. В минувшие полгода разлуки отправлял родным письма и подарки, вместе же с ним жили старшие сыновья, оба морские офицеры — разумеется, если не уходили в плавание.

Минуту Лексей всматривался — если так можно было назвать внутреннее восприятие, — в облик родной женщины, различал черты лица, даже цвет ее глаз. Казалось, сама природа пожалела его — отняв обычное зрение, воздала другим, в чем-то, несомненно, уступавшим, но не столь удручающе, как могло быть. Да и надежда вернуть утерянное не покидала, пусть и через долгие годы, так что не позволял себе унывать — главное, он жив и, в большей мере, здоров, как бы ни хотели навредить его недруги! Позвал жену, обращаясь как когда-то в молодости, стараясь унять заметную в ней тревогу: — Ласка моя, не волнуйся — со мной все в порядке, правда!

Пробыл Лексей в госпитале почти месяц, пока не зажили раны. Благо еще, что обошлось без серьезных внутренних повреждений — были опасения с легкими, когда отходили мокроты с кровью, да и под грудиной беспокоили боли, по-видимому, вызванные переломом ребер. Помогли справиться чудо-отвары главного лекаря, уже через неделю стало заметно легче, спустя несколько дней они прекратились. Правда, со зрением обстояло гораздо хуже, хотя зрачки остались целы, повредилось где-то внутри, но что именно и можно ли излечить — лекарь лишь недоуменно качал головой и уповал на милость божью, сам он бессилен помочь. Впрочем, Лексей не держал обиду, напротив, считал, что ему повезло с врачевателем, действительно знающим лечебное дело, насколько в то время было возможно, а не каким-либо шарлатаном, подвизающимся на людских страданиях.

Все это время не прекращал работу, в первое время лежа в больничной койке, а потом и за столом. Читать документы, конечно, не мог — в том ему помогал секретарь, с утра до вечера находившийся рядом, — а в остальном нисколько не было заметно, что он не видит. Да и гости обращались к нему как обычно — рассказывали о происшедшем за минувшее время, выслушивали указания, с горячностью спорили и пытались переубедить, если в чем-то не соглашались, забывая о недуге обитателя больничной палаты. Накал первых дней после покушения постепенно спал, жизнь постепенно возвращалась в привычную колею, иной раз Лексею казалось все происходившее тогда привидевшимся ему кошмаром — нападение на него, вооруженные столкновения поднятых по тревоге полков с какими-то неопознанными отрядами, захват мятежниками Зимнего дворца, последующее его освобождение подразделениями спезназа и пленение лидеров смуты, среди них Великого князя Александра, которого заговорщики уже провозгласили императором.

Как выявило следствие после подавления мятежа, его организаторам удалось собрать довольно внушительную военную силу — почти тысячу бойцов, из них треть составили офицеры и солдаты расформированных гвардейских полков, тайно покинувшие свои новые части не без попустительства начальства. Почти столько же набрали среди наемников, подвизавшихся в охране купеческих обозов, а остальные представляли собой уголовников, готовых за деньги убить кого угодно. В условленное время они выступили из сборных лагерей в поместьях заговорщиков, подступили к городу, а потом по команде своих вожаков спешно направились на захват оговоренных каждому отряду важных объектов — Зимнего дворца, Михайловского замка, правительственных учреждений, воинских арсеналов. По сути, им ставилась задача обезглавить действующую власть, сместить малолетнего императора и назначить своего.

Отчасти заговорщикам удалось реализовать задуманный план — взяли императорскую резиденцию, возвели на трон Александра, тут же издавшего заранее подготовленные указы о принятии верховной власти и отставке правительства во главе с канцлером. Захватить Михайловский замок и добиться от вдовствующей императрицы отречения малолетнего Николая мятежникам не вышло — им помешала охрана и подоспевшая ей на помощь рота десанта. Да и с нейтрализацией руководства силовых министерств также — вовремя предупрежденные гонцами от раненого канцлера министры и их помощники успели вызвать на подмогу дежурные подразделения, а затем поднять по тревоге боевые части. С Лексеем у заговорщиков также выпала неудача, наверное, самая значимая в их провале — не сумели покончить с ним или хотя бы обезвредить, тот слишком быстро пришел в себя и предпринял все возможные в его состоянии контрмеры.

Следствие шло недолго, как и суд над мятежниками, их вина представлялась очевидной и не требовала дополнительных доказательств — куда уж яснее, когда схватили с поличным, да те и не пытались скрыть свою причастность, разве что больше доносили на других, выгораживая себя. Трибунал над военными преступниками вынес суровые приговоры, почти двум десяткам смертную казнь, многим тюремное заключение на различные сроки, лишь единицам из офицеров удалось обойтись разжалованием или увольнением. Гражданский суд обошелся гораздо мягче — лишением дворянства и конфискацией имущества, кому-то назначил ссылку на поселение в Сибирь и Дальний Восток вместе со своей семьей, уголовную же братию приговорил к бессрочной каторге.

С Александром вышел особый прецедент — наверное, впервые в истории Российского государства члену правящей семьи присудили пожизненное заключение. Из-за такого приговора у Лексея состоялся трудный разговор с императрицей — та пыталась отстоять старшему сыну какую-либо свободу, пусть даже в ссылке, доводы деверя об опасности для страны и власти подобной снисходительности не убеждали ее. Уступила лишь прямому шантажу от него — пригрозил отставкой, а дальше пеняет на себя! После между ними долгое время сохранялись далеко не лучшие отношения, Мария Федоровна не скрывала обиду. Старалась избегать общения с ним, а если уж приходилось вступать в разговор, то с явной неохотой, без тени прежней задушевности. Лишь к следующей весне сменила гнев на милость, да и сложившиеся к тому времени обстоятельства как-то сблизили их.

В эту зиму в Российскую столицу зачастили гости из двух немецких земель — Пруссии и Баварии. Объектом их внимания стала одна из дочерей Марии Федоровны — Великая княжна Екатерина Павловна. Ей пошел семнадцатый год, входила в самую пору девичьей красы и немало пользовалась ею. Самая непоседливая среди детей, общая любимица, выросла шаловливой и бойкой девицей, уже в столь юном возрасте свела с ума не одного молодого человека из самых знатных семейств, на балах и дворцовых приемах блистала своей красотой и изяществом. Великосветские кумушки шептались о вольных нравах юной княжны, ее романах с князем Долгоруким, графом Толстым, генералом Багратионом и еще невесть с кем. Благо, что девице хватало здравого ума открыто не демонстрировать любовные увлечения, а уж то, что вытворяла в своих и чужих альковах под покровом ночи — ее личное дело, да еще матери (как бы дочь не принесла в подоле!).

По-видимому, слава о красоте заневестившейся барышни дошла до чужеземных монархов, имевших взрослых отпрысков, решили породниться с императорской семьей одной из самых могучих держав. Первым озаботился герцог Максимилиан Баварский для своего сына Людвига, вскоре и прусский король Фридрих Вильгельм II послал сватать за принца Генриха. Между конкурирующими правителями пошли интриги за ценный приз с охаиванием претендента противной стороны и восхвалением своего, подкупом влиятельных сторонников, даже отправили в русскую столицу сыновей на свидание с будущей невестой и завоевание ее благосклонности. А та (вот бестия!) стала флиртовать с ними обоими, подавая надежду каждому, пока дело не дошло до греха — громкой ссоры между молодыми людьми, закончившейся вызовом на дуэль. Возник международный скандал, грозившийся обратиться большими сложностями между двумя немецкими государствами, а с ними и Российской империи, в какой-то мере повинной в том из-за своей легкомысленной княжны!

В тот мартовский вечер Лексей только что вернулся со службы и сел ужинать с семьей, когда вошел привратник и доложил о посланце князя Куракина по срочному делу. Пришлось оставить нетронутым ужин и выйти в прихожую комнату, здесь застал стоящего у входа слугу со снятым с головы убором. Тот поклонился, а потом передал сложенный лист бумаги, торопливо проговаривая:

— Ваше высокопревосходительство, его сиятельство просит скорее подойти, беда может приключиться!

В небольшой, на пол-листа, записке прочел написанный крупными буквами текст — такие Лексей уже мог различать: ' .... принц Генрих и граф Людвиг повздорили на балу из-за княжны Екатерины Павловны. Принц вызвал графа на дуэль немедленно, тот согласился и они уже собрались выйти биться на шпагах. Я едва успел их задержать и поместил в разные комнаты до вашего прихода... '.

Лексей знал о приезде отпрысков немецких монархов, их матримониальных планах, но не счел нужным как-то вмешиваться, мол, княжна сама должна разобраться — кого избрать в мужья, — да и для того у девушки есть родная мать! Не предполагал, что между претендентами на руку и сердце красавицы могут возникнуть подобные раздоры, угрожающие жизни, теперь придется спешно разрешить возникшую проблему. Не теряя ни минуты, переоделся в служебную форму, велел еще срочно отправить экипаж за вдовствующей императрицей, передав кучеру листок князя со своей припиской. Сам же с небольшой охраной направился пешком к дворцу Куракина — он находился рядом, на соседней улице, — уже через десять минут был на месте.

Сразу за парадным входом Лексея ждал князь, почти побежал навстречу, семеня короткими ножками, с заметным в голосе облегчением воскликнул:

— Слава богу, Вы пришли, Ваше высокопревосходительство! А то молодые люди уже двери разбивают, требуют немедленно выпустить их, грозят всякими карами и ругаются нехорошими словами!

Не стал выспрашивать у хозяина подробности случившегося конфликта, лишь сказал тому:

— Александр Борисович проведите меня в какое-нибудь свободное помещение и доставьте горячих молодцев туда, потолкую с ними. И еще, пригласите виновницу происшествия, пусть побудет в соседней комнате до приезда императрицы — я послал за ней экипаж.

Куракин, старый дипломат, сейчас служивший в министерстве иностранных дел вице-министром, заслуживал похвалы — своим своевременным и решительным поступком не дал свершиться непоправимой беде с наследниками двух монархий. Лексей приобнял встревоженного князя и проговорил успокаивающе: — Не беспокойтесь, вы действовали правильно, благодарю за службу!

Уже через несколько минут в личный кабинет хозяина дворца ввели двух молодых людей, притихших в присутствии могущественного канцлера, только обращенные друг на друга злобные взгляды напоминали о стычке между ними. Лексей начал разговор строго:

— Вы учинили прилюдно склоку, расстроили светскому обществу праздник, что не делает чести благородным офицерам, коими вы являетесь. Более того, вы собрались устроить дуэль, а это по законам нашей империи считается преступлением. Напомню вам, если не ведаете в том — участники сего безобразия подлежат разжалованию, виновные же в убийстве лишаются свободы в тюремном заключении или на каторжных работах. Вы же, молодые люди, как иностранные подданные из монарших семей, будете высланы из империи без права возврата, а вашим родителям будет отправлена нота о недостойном поведении. Вам ясно сказанное, господа?

Поведение виновников происшествия различалось заметно — принц Генрих Прусский не опустил глаза под взором канцлера, смотрел без тени раскаяния или сожаления, напротив, с явным недовольством, мол, по какому праву вы смеете меня отчитывать! Людвиг же смутился, покраснел и опустил голову, наверное, переживал, как примет отец его позор. Да и по возрасту еще не успел огрубеть — ему только восемнадцать, младше принца на пять лет. Лексею хватило одного пристального взгляда, чтобы понять если не душу, то примерный нрав каждого претендента на руку княжны и что ожидает ее с ними. Генрих явно превосходил властной харизмой, отчетливо видел в нем задатки жестокого и амбициозного монарха, способного ради достижения цели пойти на любое преступление — как с дуэлью в случившемся конфликте. Уж такого жениха он точно не пожелал бы племяннице, но почти не сомневался, кого же она выберет — сильные личности чаще привлекают неискушенных девиц, да и выглядел более мужественно, чем юный граф.

После недолгого перерыва Лексей продолжил:

— Мы можем пойти на некоторое исключение, имея в виду цель вашего пребывания здесь. Сделаем так — скоро сюда прибудет мать-императрица, с нею княжна Екатерина Павловна, тот из вас, кого она изберет в женихи, останется, другой же немедленно, завтра утром, отправится к себе на родину. Проследит же за тем конвой, проводит до границы — так будет наверняка, не даст возможности совершить еще какую-нибудь глупость!

Прождали дам не очень долго, где-то с полчаса, все это время мужчины находились в той же комнате, храня молчание, единственно, Лексей разрешил молодым людям присесть на стульях по обе стороны рабочего стола. Так и сидели, отвернувшись друг от друга, иногда поглядывая на сурового канцлера, дремлющего в хозяйском кресле — тот действительно прикорнул от накопившейся за день усталости. Но едва у входа в комнату раздались шаги, тут же открыл глаза и встал, а когда в дверях появилась Мария Федоровна, пошел ей навстречу, после приветствия поклоном проводил до стоящей у стены софы, подождал, пока она не присела, юная княжна встала рядом с матерью под ее строгим взглядом. Разумеется, при появлении дам встали принц и граф, вытянувшись по стойке, после не отрывали взгляда от юной особы, скромно притупившей очи.

Лексей не спеша вернулся к креслу и присел, после неторопливо, твердо выговаривая каждое слово, произнес:

— Ваше Величество, между присутствующими здесь господами произошла ссора с последующим вызовом на дуэль. Неизвестно, чем бы она закончилась, не вмешайся князь Куракин. Мы не можем оставить без наказания данное преступление, я уже предупредил дуэлянтов о мерах, которым они будут подвергнуты. Единственно, что нужно решить с Вашим участием, то поручение, с которым они прибыли к нам. Пожалуйста, определитесь с княжной, кого из них желаете избрать для дальнейшего знакомства и возможной помолвки, другой же завтра покинет столицу и отбудет на родину. Мы сейчас выйдем, оставим вас одних — подумайте, обсудите, но сказать надо сегодня, даже в сей час, нам нельзя потворствовать разрастанию скандала. Если же не сможете остановиться на ком-либо одном, то вышлем обоих и назад они более не вернутся.

Как ни удивительно, дамы выбрали младшего кавалера — графа Людвига, — о том приглашенным обратно мужчинам сообщила мать княжны. Лексей подозревал, что именно она повлияла на выбор дочери — судил по не очень довольной физиономии девушки, — но как бы ни было, отпустил юношу со словами: — Вы свободны, граф, но впредь не совершайте глупости — в следующий раз легко не отделаетесь! А сейчас сопроводите императрицу и княжну до замка — думаю, вас не затруднит такое поручение.

Уже через два дня провели помолвку, по просьбе матери невесты Лексей предстал перед гостями в роли отца, благословил молодых на совместную жизнь. От имени родителей жениха выступил посол Баварского курфюршества барон фон Монтгелас, с ним оговорили обручение через месяц в главном католическом храме Санкт-Петербурга — недавно возведенной базилике (*храм с продольно вытянутым залом — нефом) Святой Екатерины. К этому сроку княжне следовало сменить конфессию, пройти катехизацию (*постижение основ веры) и крещение, о том условились со священником базилики, принявшим на себя наставничество над новообращаемой девицей.

Хотя православная церковь не одобряла смену вероисповедания, но для будущей королевы германского государства сделала исключение — Святейший синод дал официальное разрешение. Свадьбу планировали провести этой осенью в Мюнхене, родном городе жениха, конечно, если тому не помешает война, грозившая вот-вот разразиться в Европе. В отличии от той же Пруссии, сохранявшей нейтралитет, Бавария вступила во Французскую коалицию, так что боевые действия могли затронуть ее земли, а рисковать жизнью княжны ее родичи не позволили бы. Пока же юный граф не спешил расставаться с невестой, да и родители его не торопили — скрепление союза с могущественной державой государственное дело, ни в коем случае нельзя пускать на самотек!

Происшедший с молодыми кавалерами скандал удалось замять без серьезных последствий, если не считать некоторые сложности с королевской семьей Пруссии — самим монархом и его наследником. Вероятнее всего, они обиделись не столько за наказание дуэлянта, впрочем, вполне законное, а на выбор княжны в пользу претендента из соседнего государства. В ответной ноте Фридрих Вильгельм II вроде выразил сожаление случившимся инцидентом, но не преминул добавить: — ... было бы справедливым равное взыскание молодых людей, а не только нашего сына. К тому же не вижу довода в предпочтении Людвига, сына моего брата Максимилиана, позволю себе считать, что Генрих ничуть не хуже...

Неуважение прусского короля к воле русской императорской семьи не могли оставить без должной отповеди, в переданном его послу письме почти открыто послали далеко-далеко: — ... Российская империя поступает так, как считает нужным, по своим законам и целесообразности. При всем почтении к Вашему Величеству не приемлет каких-либо назиданий в свой адрес...

На этом, собственно, закончилось общение между правителями по данному недоразумению, внесшее на долгие годы отчуждение между ними. История же с повздорившими наследниками из германских земель и ветреной русской красавицей стала известна в столице, а потом разошлась по стране и Европе, став в эту весну едва ли не самой излюбленной темой у светских сплетниц, обрастая новыми, порой пикантными подробностями.

Сами же виновники происшествия невольно оказались в центре внимания столичного общества, их приглашали на всевозможные приемы и званные вечера, стали завсегдатаями литературных и музыкальных салонов, театральных премьер. И жених и невеста проявили довольно изысканный художественный вкус, обладали неплохими способностями в игре на разных инструментах, Людвиг же еще сочинял драматические пьесы, писал стихи, по мнению знатоков, вполне сносные. Молодые люди сблизились между собой, можно было предположить даже романтичное чувство. Во всяком случае, от прежнего недовольства княжны выбором матери не осталось и следа.

Невольное участие Лексея в судьбе племянницы имело последствия в отношениях с семьей покойного брата — сначала вдовствующая императрица, а затем и ее дети все чаще обращались к нему со своими заботами и проблемами. По сути, заменил им отца, особенно младшим Николаю и Михаилу — разрешал споры и обиды, учил жизненному опыту сообразно малому возрасту, прививал навыки и интерес к различным занятиям, тому же спорту, обращению с конем, вырезанию поделок. Свел мальчиков со своими младшими детьми — Максимом, Катей и Олей, — их ровесниками, теперь они нередко гостили у дяди, даже учились вместе, после бегали во дворе, играли в саду, благо места там хватало с лихвой.

Летом 1805 года началась новая война двух европейских коалиций. Хрупкий мир, продержавшийся лишь три года, прервал неугомонный Наполеон — его войска вторглись в прирейнские немецкие земли, пополнились корпусами союзных Бадена, Вюртемберга и Баварии, а затем вошли в нейтральную Пруссию, превратив ее в плацдарм для дальнейшего наступления на Австрийскую империю. Король Фридрих Вильгельм II не имел ни возможности, ни средств противостоять непрошенным гостям, а те вели себя как победители на захваченной территории, не гнушались реквизициями и даже прямыми грабежами. Диктатор в который уже раз продемонстрировал Европе свою позицию силы и пренебрежение к суверенитету соседних государств по принципу — кто не со мной, тот против меня, а врагам пощады не будет! Когда же боевые действия перенеслись в Австрию, в войну вступили ее союзники — Британия, Швеция, Португалия, Османская империя и иже с ними Неаполь, Сицилия, Сардиния, прочие малые княжества.

Россия держалась в стороне от возникшей в Европе заварухи, но все же от греха подальше перебросила к западным границам из центральных районов дополнительные силы. Тем временем на южной стороне — в Кавказе, — складывалась ситуация, уже напрямую касавшаяся ее интересов. В июне войска персидского шаха Фетх-Али вторглись в Грузию, находившейся под российским покровительством еще со времен Екатерины Великой. Персов поддержали горские ханства Аварии, Кабарды, Черкесии, выступившие против гяуров под флагом ислама. Они и прежде совершали набеги на приграничные казачьи станицы вдоль Кубани и Терека, теперь напали на русские части в Кахетии и Имеретии. Возникла угроза потери этих земель, подкрепления с Кубани и терских казаков явно не хватало, тогда и принято было решение отправить регулярные полки в составе трех корпусов с задачей не только отбить вторжение в Грузию, но и обезопасить весь Северный Кавказ и Закавказье. Командование группировкой поручили генералу Багратиону, родом из этих мест — уж кому, как не ему лучше знать о войне в горах!

По донесениям командующего кавказской группировкой начало операции проходило успешно — в августе-сентябре оттеснили банды абреков южнее кордонной линии Кубань-Малка-Терек, полностью освободили Грузию, практически вернув статус-кво до начала вторжения. Дальнейшее продвижение корпусов, разделившихся по трем направлениям, заметно снизилось, ни одному из них за оставшийся месяц с небольшим до наступления снегопадов не удалось выйти на заданный рубеж Дербент-Эривань-Майкоп, при том понесли слишком большие потери, едва ли не треть от начального состава. Раз за разом попадали в устроенные горцами западни с огневыми ловушками, каменными и снежными обвалами. Каждые ущелье или горная тропа представляли опасность, нервное напряжение буквально поедало силы и волю бойцов, да и усталость от бесконечных подъемов и спусков сказывалась.

Хуже всего, что противник казался неуловимым, сделав пару-тройку залпов, он просто исчезал, как будто растворялся в камнях. Ответный же огонь не приносил почти никаких результатов, соотношение потерь составляло в лучшем случае один к пяти в пользу врага. Так и вернулись ни с чем на исходную линию — не зимовать же на продуваемых ветрами перевалах и долинах, — но и на обратном пути наскоки горцев не прекращались, лишь вбитая учениями дисциплина удерживала солдат от беспорядочного бегства, заставляла давать хоть какой-то отпор. Когда же добрались до зимних лагерей, никто не скрывал облегчения и радости от того, что вернулся живым из этих богом забытых гор. И не хотелось думать о предстоящем весной новом походе — ведь приказ никто не отменял, надо его исполнить во что бы то ни стало!

Уже потом, на военном совете в Зимнем дворце, Багратион признал свои просчеты в проведении операции, главной же причиной постигшей неудачи и больших потерь назвал неподготовленность пехотных полков к боевым действиям в горных условиях. Лексей, проводивший совет, осознавал справедливость нареканий командующего — в той спешке с отправкой войск в Грузию просто не оставалось времени на формирование и обучение егерских подразделений, а имевшиеся на южной границе горные части не справились с обширным фронтом наступления. Счел нужным принять предложение генерала об усилении группировки как минимум пятью егерскими полками, кроме того, в каждом пехотном создать отдельную роту из наиболее подготовленных бойцов, провести их обучение в горной местности, лишь потом продолжить операцию.

Всем высшим военным чинам, впрочем, и гражданским, приглашенным на совет, не представляло секрета то, что страна втягивается на Кавказе в настоящую войну, притом не на один год, с большими жертвами, как людскими, так и в финансах. Не видели какой-либо отдачи от захвата тамошних земель, лишь головную боль от населявших их диких горцев, покорение которых представлялось практически неисполнимой задачей. На протяжении многих веков, еще со времен киевских князей, много раз предпринимали походы в Кавказские горы, но реальных завоеваний не достигли, лишь построили оборонительные линии на подступах к ним для защиты от набегов абреков.

Имели какие-то временные успехи, тот же князь Потемкин, дошедший до Дербента, но вернулся ни с чем за кордонную линию. Переговоры же с местными шейхами и ханами ни к чему доброму не приводили — сегодня клялись в дружбе и мире, а завтра стреляли в спину. Кто-то из мужей даже задавался вопросом — на кой ляд нам этот чертов Кавказ? — но вслух о том никто не говорил. Понимали — если упустить из своих рук этот стратегический район, то вскоре нагрянут незваные гости с южных краев, те же персы или османы, а с ними и английские агенты, науськивающие подконтрольных им эмиров против России. Так что Кавказ представлял естественную крепость на пути недругов, но прежде следовало самим занять его.

Тем временем Наполеон одерживал новые победы в Европе, в битвах под Ульмом и Аустерлицем разгромил австрийцев и в самом конце 1805 года принудил императора Франца к кабальному Пресбургскому миру. Часть австрийских земель отошла к союзникам Франции, Баварии досталось графство Тироль, кроме того волею всесильного диктатора получила статус королевства, а ее правитель стал именоваться королем Максимилианом I. Соответственно сын его Людвиг приобрел титул наследного принца, а новобрачная супруга Екатерина Павловна, ставшая после крещения Катариной — принцессы. Их бракосочетание прошло осенью в российской столице — дожидаться перемирия и заключать в Мюнхене, как планировалось вначале, не получилось из-за интересного положения невесты.

Молодые не озаботились воздержанием до свадьбы, после обручения чуть ли не в открытую стали жить вместе в снятом Людвиге особняке, к осени же животик девицы заметно округлился. Пришлось ее матери и названному отцу — Лексею, — озаботиться скорейшим освящением союза юных сердец, пока невеста не родила. Без долгих приготовлений провели венчание в Базилике, довольно скромно отпраздновали торжество, а через два месяца, в самом начале нового года, молодожены обзавелись первенцем-сыном, названным в честь деда Максимилианом. Жили в подаренной матерью-императрицей усадьбе и по всему складывалось, что остановились они здесь надолго — с младенцем ведь не поедешь в дальнюю дорогу! Как членам императорской семьи им назначили немалый пенсион из казны, так что нужды ни в чем не испытывали, да и юный муж устроился на службу в департамент культуры, пока отец по весне не призвал его на родину для исполнения государственных обязанностей.

В конце зимы на Масленицу Лексей принял приглашение вдовствующей императрицы погостить с семьей в ее загородном Павловском дворце. Его только недавно восстановили после пожара, случившегося два года назад, Мария Федоровна решила переехать туда с младшими детьми подальше от городской суеты. Лексею идея отдохнуть на природе пришлась кстати — в делах выпала передышка, так что на неделю-другую мог оторваться от службы. Да и малышам будут в радость масленичные гуляния на просторе с теми же катанием на санях, плясками вокруг костра, штурмом снежного города, кулачными сражениями стенка на стенку и прочими утехами, которых в городе просто не увидишь. На приглашение отозвалась почти вся семья, разве что кроме старшего сына — у того были свои планы на праздник, собрался провести со своей невестой, скромной девицей из небогатой дворянской семьи.

Масленичная неделя удалась, ни дети ни взрослые не чинились, веселились с павловским и окрестным народом, в утехах не отставали от других. Сам Лексей, тряхнув стариной — сорок четвертый год на носу! — бился наравне с юнцами в молодецких забавах на льду речки. Ведомый им конный отряд пробился к снежному городу, столпившиеся перед воротами защитники не выстояли и под его могучим напором сдали 'крепость'. Не удержался от кулачного боя, правда, не в стенке — там требовались не столько собственные удаль и сноровка, а умение держать строй с другими бойцами подобно древнерусской рати. В перерыве между сходками стенок приглашали биться один на один желающих проверить свою силушку, вот Лексей и выступил против дюжего молодца лет тридцати, сбившего с ног всех предыдущих соперников. Схватки между ними проходили незамысловато — вставали напротив друг друга и молотили от все дури в плечи и грудь (по лицу и ниже пояса запрещалось), пока кто-то не упадет.

Скинул шубу стоявшей рядом Томе, потом крикнул распорядителю боев, уже дважды вызывавшего добровольца на следующий поединок, но все безуспешно: — Я буду биться, — и вышел из круга зрителей на площадку для схватки.

Сам поразился внезапно возникшему порыву, совершенно неподобающему серьезному мужу — ведь давно не юнец и должен контролировать свои эмоции! Тем более безрассудной, что лишь год с небольшим назад перенес ушибы и переломы, а теперь снова рискует здоровьем и было бы еще ради чего-нибудь стоящего, тут же для потехи публики! Только что уж жалеть — сказанное не воротишь, — оставив сомнения, Лексей твердой поступью приблизился к сопернику, гиганту почти в сажень ростом и в плечах ненамного меньше. Тот уже ждал, чуть пригнувшись и выставив перед грудью пудовые кулаки в кожаных рукавицах, оглядывал внимательным взором нового соперника, как бы оценивая опасность для себя. Наверное, Лексей не внушил ему особой тревоги — ниже на полголовы, в дородности тела тоже заметно уступал, — сразу после команды распорядителя: — Бей, — бросился навстречу и с широким замахом ударил.

Уклониться от убойного удара не стоило особой сложности — Лексей читал намерения противника как открытую книгу, — а когда тот провалился вперед, сам провел выпад под грудину в солнечное сплетение или, как называли в народе, под микитку. Даже в перчатке чувствовал, как кулак проваливается в мягкие ткани, хотя бил в среднюю силу — по-видимому, кулачный боец оброс жирком на животе вместо пресса. Еще через секунду тот согнулся пополам, после его стало рвать, так что о дальнейшем продолжении схватки не могло быть речи. Лексей же вернулся обратно в зрительский ряд, не дожидаясь объявления победителя, под восторженным взглядом жены-долганки и стоявших рядом детей надел шубу, вместе с ними продолжил зрелище новой сходки стенки на стенку. Прежнее недовольство собой растворилось в сладости скоротечной победы, чем-то схожей с давно не испытываемым чувством выигранного сражения. Подумал еще — наверное, в жизни полезно иногда совершать бездумные поступки, иначе она станет серой и скучной, потеряет привкус новизны. На мгновение захотелось все бросить, даже семью, и уйти в бескрайнее море хотя бы на месяц — соскучился по нему за минувшие пять лет!

Две недели в Павловске привнесли Лексею все краски окружающего мира — то ли благотворно повлияла живая природа, то ли пережитые с семьей радости совместного отдыха, но однажды, уже по возвращению в свой дворец-особняк, проснулся от ощущения какой-то перемены в нем. Что-то случилось, лежал минуту, прислушиваясь к себе, пытаясь понять — что же именно, — но тревоги не чувствовал, только идущее изнутри тепло и еще покой на душе, осознание — все будет хорошо! Когда же открыл глаза, стало ясно — увидел в живом цвете свою спальню, обстановку вокруг, утренний свет через зашторенное окно. К нему вернулось нормальное зрение, а он почти смирился с его утратой, как-то приспособился внутренним видением, пусть и в бледно-сером цвете, лишенным оттенков, но позволившим хоть что-то различать перед собой.

Теперь же любовался той палитрой красок, что вновь вбирал прозревшими глазами, почти полтора года не дававшими о себе знать. От нахлынувших эмоций они пропитались влагой, слезы выступили в уголках и потекли по щекам. Лексей вытер их уголком ворота, после прикрыл веки, так и лежал, пока взбаламутившиеся чувства не улеглись в душе. Позже еще не раз переживал возрождение — дома ли, во дворе или на улице, видя в привычных картинах окружающей жизни особую прелесть, которую может оценить лишь тот, кто потерял что-то очень важное, а потом обрел его вновь. Родные радовались за него не меньше, даже малыши, а Надя заплакала, впервые после смерти младшего сына, приговаривая:

— Бог милостив, Лексей, хотя и отнял нашего малыша. Теперь у тебя все будет хорошо, ты еще молодой и многого достигнешь. Мы гордимся тобою и любим, будем вместе и в горе и в радости до последнего дыхания, как обещали друг другу перед алтарем!

Однажды возникшая мысль уйти в море никак не забывалась, после не очень долгих раздумий Лексей все же решился уступить своей прихоти. Возможно, повлияла эйфория от вернувшейся способности жить полноценно, то ли другая причина, но возникло желание свершить нечто более грандиозное, чем простое плавание по много раз хоженым местам. Так и родился в голове проект с кругосветным путешествием по двум южным маршрутам, только в противоположных направлениях — один в западном, вдоль Южной Америки, другой на восток, вокруг Африки. Один из них, Африканский, выбрал для себя, другой же намеревался поручить кому-нибудь из знающих командиров — тому же Крузенштерну или Лисянскому. Они еще два года назад обращались в морской департамент с рапортом о подобном путешествии, но из-за известных событий со сменой власти до реального дела так и не дошло.

Следовало теперь не просто пройти по маршруту, а извлечь максимум пользы, в первую очередь — поставить свои базы на нем для последующих экспедиций и будущего регулярного мореплавания в коммерческих и военно-транспортных целях. А на юге Африки счел нужным занять часть восточного побережья вдоль Драконовых гор, а за ними междуречье Оранжевой и Лимпопо — здесь находились огромные месторождения золота и алмазов, пока еще освоенные. Правда, чуть южнее, в Капской колонии, уже более века назад обосновались голландцы, а недавно высадились англичане, отбили у хозяев столицу, сейчас продвигаются на север. Так что свою колонию придется надежно защитить от бриттов и местных зулусов — задача предстояла непростая, но доходы с нее должны были многократно перекрыть издержки, даже больше, чем в Русской Америке.

В марте 1806 года Лексей созвал Государственный совет, высказал перед самыми близкими сподвижниками о задуманном проекте:

— Страна должна развиваться, искать новые пути, осваивать мир, во многом нам неизвестный, иначе нас обойдут те, кто не сидит на месте, старается достигнуть большего. Потому предлагаю снарядить две морские экспедиции, каждая из которых должна пройти свой путь через весь свет. Вот на этой карте показан их маршрут — после этих слов Лексей повернулся к установленной на ножках доске, ткнул указкой в прикрепленную на ней карту с собственноручно начерченными линиями разного цвета.

Дав немного времени государственным мужам на осмотр продукта его творчества и размышлений, продолжил:

— Задачей экспедиций станет как изучение морских путей в восточном и западном направлениях, так и их освоение для наших будущих коммуникаций — выбор удобных мест для опорных баз и портов, строительство нужных сооружений, возведение фортификаций. Кроме того, имеет смысл занять земли, которые в скором времени нам могут пригодиться. Предполагаю вот на этих участках — показал Лексей на обведенные красным цветом кружки на юге Африки, Мадагаскаре, Малайзии, Цейлоне, Полинезии, — после добавил: — Сначала там надо укрепиться, поставить базы, а после можно будет думать о заселении или договариваться с местным народом.

Уже после совета состоялся разговор с императрицей, на ее вопрос — зачем самому ехать в столь долгое, на два года, путешествие, мог бы послать других, — не стал упоминать о тоске по морю — просто не приняла бы такого признания от почитаемой ей персоны, ответил иным доводом:

— Мне более других известны места, особо важные для нас, на словах же кому-то не передашь о них. Надо самому пройти и найти то, что другим неведомо, почему так, не объясню, просто чувствую нутром. Так было в Америке двадцать с лишним лет назад, полагаю, теперь также.

Подготовка экспедиций заняла почти четыре месяца, лишь в июле 1806 огромный флот с экспедиционным корпусом на борту вышел в море из главной базы в Либаве. Больше времени занял ремонт боевых кораблей и транспортных судов — их состоянием за последние пять лет особо не заботились, так что немалой части потребовались серьезные работы на верфях. К тому же снаряжения и припасов понадобилось немало, только на питание более, чем пятидесяти тысяч моряков и бойцов в течении двух лет потребовалось загрузить почти сотню фрахтеров (*грузовых судов). Всего же их в транспорте набралось около семисот, практически использовали все имеющиеся на Балтике средства, даже пришлось реквизировать у купцов и корабельных компаний. Военный же состав также представлял внушительную группировку из двухсот кораблей, среди них без малого три десятка линкоров, и вряд ли кто решился бы напасть на столь грозный конвой. Да и не забылась среди возможных противников слава русского флота, громившего не раз тех же британцев, все еще считавшихся лучшими в мире моряками.

Накануне выхода в море Лексей провел смотр боевых кораблей — сначала в парадном строе, потом уже на борту. Не сказать, что остался полностью им доволен — за мирные годы экипажи подрастеряли былую сноровку, а учениями их особо не утруждали, — но все же посчитал не столь уж печальным, в достаточной мере терпимым. Да и в походе можно наверстать, о том дал указание своим помощникам — Крузенштерну и Лисянскому, назначенным командующими обеих соединений. Выглядели же матросы и офицеры довольно браво в новой форме, введенной в этом году в армии и флоте. Прежние кафтаны сменили двубортные кителя с отложным воротником и погонами, а не эполетами, как в армиях европейских стран, притом различающимися по чину и роду войск, чего у других не имелось. Да и фуражки у офицеров, бескозырки матросов представлялись предпочтительнее новомодных шляп и киверов, во всяком случае, удобнее и легче для пошива. Сам Лексей в своем белоснежном адмиральском мундире и золотыми звездами на плечах смотрелся внушительно и молодцевато — высокий, крепкий, грудь колесом, — мечта всех дам, да и барышень!

В семье восприняли уход главы в долгое плавание как должное, без слез и упреков — коль так решил, значит нужно, дело того требует. Только Тома, все еще не утратившая норов, воспротивилась пожеланию мужа — заниматься детьми и ждать его возвращения дома как верная жена морского офицера. День и ночь донимала Лексея, пока не добилась своего — пойти с ним в поход, оставив все семейство на плечи Нади. Бабе уже сорок лет, а разумом подобна девице, причем своенравной — хоть кол на голове теши, все равно твердит о женской ласке и заботе в столь долгом пути! Конечно, никто из подчиненных офицеров и матросов слова против не скажет, но ведь подумают — адмирал, а со своей даже не женой, а любовницей справиться не может! Так что нелегко далось хозяину дома пойти на поводу любимой женщины, но, как ни странно, экипаж флагманского линкора принял единственную даму на борту довольно дружелюбно, без тени недовольства или неподобающих мыслей — уж в том Лексею не стоило труда убедиться.

Двигались малым ходом, доступным транспортном судам, через месяц с небольшим вышли из Балтики в Северное море. Попадавшиеся в пути отдельные корабли и группы расходились в сторону, завидев растянувшуюся на пару миль колонну. Да и шедшие впереди сторожевики вряд ли позволили им сблизиться, так тихим сапом миновали проливы между двумя враждующими странами и вышли в Атлантический океан. Вот он доставил немало хлопот, трижды попадали в серьезные штормы, потеряли больше сотни судов, да и другие немало пострадали, пришлось даже вставать на ремонт у далеко не дружелюбного португальского берега близ Порту. Открыто противиться местные власти не осмелились, но всеми доступными мерами саботировали просьбы незваных гостей с ремонтом, даже обещанная ими щедрая плата не помогла. Лишь после угрозы разнести этот чертов портовый город на щепки дело немного сдвинулось — нашлись нужные снасти и материалы, допустили самые пострадавшие судна на верфь.

В конце октября миновали Гибралтар, оставив его далеко в стороне, дальше шли вдоль западного побережья Африки. На этой стороне только недавно закончился сезон дождей, наступило самое благодатное время без ливней и палящего зноя. Встали на стоянку в лагуне мыса Кап-Вер (*Зеленый Мыс) — крайнем западном участке континента, — южнее устья Сенегала и возведенного французами портового города Сен-Луи. Когда-то, три с лишним века назад, эти земли открыли португальцы, построили на мысе открытый для всех кораблей порт. Двумя веками позже сюда пришли англичане, за ними французы, с той поры тяжба между ними не прекращалась, прежде всего за рынок рабов в Западной Африке. Князья местных племен нападали на соседей, захватывали пленников и продавали европейцам, а те вывозили в свои колонии. В обмен на живой товар работорговцы снабжали "поставщиков" огнестрельным оружием и боеприпасом, способствуя тем самым увеличению добычи.

За последние годы в этом районе побережья сложилось хрупкое равновесие между двумя враждующими сторонами — севернее мыса за французами, а юг за англичанами, сам он как бы на нейтральной полосе. И вот сейчас вломился еще один игрок — русский медведь, ничтоже сумняшеся заняв лакомый кусок. Собственно, Лексей не собирался встревать в чужие терки, но уж больно соблазнительным показался ничейный участок суши, представлявший немалую ценность как перевалочный пункт на пути от Африки в Южную Америку. Взвесив достоинства и возможные проблемы, все же решился построить здесь опорную базу и форт, оставить часть кораблей и один из полков. Тем и занялись всем миром, буквально за две недели возвели нужные постройки и укрепления, после же вышли в океан, но уже разделившись — эскадра Крузенштерна на запад к Латинской Америке, вторая на юг огибать африканский континент.

Экватор эскадра Лисянского с адмиральской четой на борту флагмана перешла в Гвинейском заливе — месте пересечения с нулевым меридианом Гринвича. Понятно, что не могли обойти существовавший не один век обычай с праздником в честь бога морей Нептуна. Начинался когда-то из-за суеверия, моряки просили у стихии благосклонности и милости, чтобы миновали их сильные штормы и не менее опасные штили, нередко случавшиеся в зоне экватора и длившиеся неделями. Теперь же обряд проводился больше для забавы, скрашивания плавания, но и вера в приметы у большинства матросов осталась. Особым еще знаком расположения высших сил приняли это место — 'пуп Земли', так нередко называли его, с нулевой широтой и долготой.

Собственно, праздник организовал молодой командующий — еще в юности, сразу после окончания кадетского корпуса, проходил стажировку на британских кораблях и не раз ходил в дальние походы, среди них и на юг, через экватор. Разве что немного смягчил бытовавшую в английском флоте довольно жестокую процедуру 'крещения', вроде порки линькой до крови и купания за бортом, иной раз заканчивавшихся увечьями или даже смертью 'посвященных'. Их сменил на символическое касание трезубцем и обливание забортной водой, а в остальном ритуал сохранил. Завершил праздник построением экипажа на палубе и салютом из ружей, доброй чаркой вина каждому матросу из выставленной по такому поводу бочки. Подобные церемонии провели и на других кораблях, разве что не коснулись транспортников, перевозивших бойцов из пехотных подразделений — они ведь не моряки и морские обычаи к ним не относятся.

В канун Рождества миновали крайнюю южную часть континента — мыс Доброй Надежды, — далее путь пролегал уже на восток, мимо Капской колонии. Останавливаться здесь не стали — эта некогда голландская территория совсем недавно была захвачена англичанами, а желания встречаться с ними русские моряки совершенно не испытывали. Так и прошли почти на половину поредевшим, но все еще внушительным караваном вдоль южного побережья, изрезанного хребтами Капских гор, проследовали мимо столицы колонии, когда-то именовавшейся Капстадом, а теперь Кейптауном. Стоявшие в бухте города корабли даже не пытались высунуть нос из гавани, лишь спешно поднятые на них паруса и сигнальные вымпелы свидетельствовали о поднятой экипажами тревоге.

На второй день обогнули южный берег и вышли в Индийский океан, далее повернули на север к своей будущей земле за Оранжевой рекой и Драконовыми горами. Миль через триста начались холмистые предгорья, немногим дальше — в устье реки с удобной бухтой, — оставили людей и материалы для возведения здесь форта и поселения, крайней южной базы для похода через горы. Следующую выбрали еще через сотню миль, в долине Натал (*Дурбан) — так назвал это место португальский мореплаватель Васко да Гама, — строили уже более основательно, как будущий центр колонии на побережье. Здесь имелся достаточный простор для большого города и хозяйственных угодий, плодоносная почва и благоприятный влажный климат обещали хороший урожай, да и гавань вполне подходила для крупного порта.

Часть кораблей с двумя полками и нужным снаряжением послали дальше к северному опорному пункту близ португальского поселения Лоренсу-Маркиш (*Мапуту) и Мадагаскару. Воевать с пиринейцами за занятую ими землю не собирались, но вот соседние брали под свою руку, причем с надежной защитой. Всего на африканском континенте оставляли половину экспедиционного корпуса — шесть полков и еще один на Мадаскаре. Этих сил по всем расчетам с лихвой хватало, даже с учетом возможных потерь от стычек с воинственными племенами банту, прежде всего зулусами, да и от местных болезней, той же тропической лихорадки. Сам Лексей также оставался, собственно, отправился в эту экспедицию именно для изыскания на этих землях ценных месторождений вместе с солидной группой ученых и горных специалистов.

Эскадра давно уже ушла на восток, а работы на побережье все продолжались — возводили укрепления, строили дома, казармы, хозяйственные сооружения. Много времени и сил затратили на расчистку территории от тропического леса — вырубали и корчевали вековые пальмы, кипарисы, эвкалипты, черное дерево, кустарники можжевельника, бамбука. Пришлось еще сторожиться местной живности — леопарда, носорога, кабана, змей, да и от обезьян хватало заботы, иной раз нападали на людей, забрасывая камнями и ветками. Главную же опасность представили обитавшие в этой местности зулусы, уже на следующий после прибытия день начались стычки с ними. Хотели обойтись миром, выкупить землю, чем-то соблазнить, но все попытки переговоров заканчивались безуспешно. Те просто не шли на контакт, метали свои ассегаи (*копье) в любого, кто приближался к ним даже с мирными намерениями.

Очевидна была бескомпромиссность их цели — изгнать пришельцев любой ценой, — вынудившая пойти на настоящую войну против них с полным отстрелом на окружающей территории. Сформировали рейдовые отряды из состава егерских подразделений, приданных каждому полку, вооружили более подходящими для ближнего боя огневыми средствами — карабинами, пистолетами, гранатами, зажигательными снарядами, — добавили в обмундирование маскировочные сетки и защитные жилеты с вшитыми стальными пластинами. Пока обычные подразделения несли охранную службу по периметру укреплений, эти отряды уходили до самых гор, выслеживали и уничтожали туземцев, где бы они не встречались. Нападали на их поселения, забрасывали гранатами и сжигали жилища, по сути устроив настоящий геноцид. Но поставленной командованием цели добились — зулусы ушли в горы и уже гораздо реже совершали вылазки против русского войска, слишком опасного для них.

В марте-апреле переждали сезон дождей, а потом большей частью высадившегося контингента отправились в поход через горы. Выходили бригадами из опорных баз, каждая в составе двух полков и вспомогательных подразделений — инженерно-саперной, санитарной, интендантской, а также артиллерийской батареи с мортирно-минометным взводом. Южной бригаде задали направление к истоку Оранжевой реки на плато Лесото, центральной к реке Вааль, а северная начала путь в устье Лимпопо немногим выше бухты Мапуту. Территорию, которую планировали занять, прежде никто не осваивал, если не считать небольшой участок побережья, так что стали первопроходцами в этих краях, постигали на себе тяготы и опасности неведомой земли. А их хватило с лихвой — сначала в горах, пусть не столь крутых и заснеженных, как на Кавказе, но все же доставивших немалые трудности с переходом.

Холмистые предгорья сменились скалами хребтов, становившимися все выше и круче, преодолевать которые непривычным к горам бойцам приходилось через силу, да и вьючным лошадям пришлось нелегко, иной раз несли на себе нелегкий груз, те же пушки и мортиры. Частые привалы особо не помогали, люди просто не успевали восстановить силы, так и шли до изнеможения, а потом падали будто подкошенные. Мало того, все чаще происходили нападения зулусов и, как ни береглись, несли от них потери. Тот месяц, что понадобился на горный переход, всем казался бесконечно долгим, а горы нескончаемыми. Когда же закончился последний спуск и вышли на равнину, командование вынужденно было устраивать трехдневную стоянку — бойцы настолько вымотались от физического и нервного напряжения, что и речи не могло быть хотя бы о самом минимуме их боеспособности и продолжении похода.

Лексей следовал в центральной группе со своими учеными помощниками. Нес груз наравне со всеми, даже более, притом хотя и уставал, но не настолько, как другие. Успевал еще следить за маршрутом, не раз подсказывал идущим впереди разведчикам о лучшем пути обхода, если натыкались на нагромождение скал или пропасть. С засадами обстояло хуже, но все же однажды помог избежать ловушки в ущелье, почувствовав угрозу от нависающих над тропой утесов. Посланные туда с тыла егери-скалолазы обнаружили затаившихся на вершине туземцев и груду приготовленных валунов — по-видимому, намеревались перекрыть путь колонне на узкой тропе и забросать ассегаями. В коротком бою уничтожили зулусов, только с той поры останавливались перед каждым подозрительным участком и пускали туда разведчиков. Чаще всего тревога не оправдывалась, но шли на такую потерю времени, по крайней мере, дважды смогли избежать подобных неприятностей.

Спустя две недели после выхода из гор на обширное плато центральная группа достигла искомого места в долине Вааль, где-то на сотню верст севернее Оранжевой реки. Еще столько же времени Лексей и его ученые с геологами обходили окрестности, рыли шурфы, брали пробы грунта и минералов на заинтересовавших их участках. Ожидания оправдались, уже на небольшой глубине, а в некоторых местах и на поверхности, нашли вкрапления алмазов, только их, как и золотой песок, следовало добывать из груды породы той же промывкой. Составили карту месторождений, разметили участки будущих рудников и поселений, затем, оставив большую часть людей на их обустройство, направились на север, к следующим залежам ценных материалов.

В изысканиях провели почти полгода, обошли все междуречье от Оранжевой до Лимпопо, на западе до границы с пустыней Калахари. Нашли еще месторождения алмазов в Претории и Лесото, золота, угля, железа и других металлов в горах бассейна Лимпопо. Эта река стала главной коммуникацией для доставки грузов и оборудования с береговых баз во внутренние районы. Южнее также имелись реки с выходом в Индийский океан, но они представляли проблемы для судоходства из-за порогов и перекатов, сложного рельефа с частыми и крутыми поворотами, да и пересыхали в засушливое время. Лишь в полноводье, после сезона дождей, можно было их использовать, притом риск разбить судно на стремнине о выступающие утесы оставался высоким. Засуха и каменистая почва вносили еще сложность с земледелием в горных районах и плато, более, чем на две трети занимавших осваиваемую территорию, так что задача с обеспечением урожаем перекладывалась на плодородное побережье.

Прозвали новые земли Русской Африкой со столицей Новороссийск на северной стороне, вблизи от открытых месторождений алмазов, золота и других полезных ископаемых. Собственно, этот город стал центром добывающей промышленности, именно здесь поставили перерабатывающие мастерские и заводы. Сюда свозили все добытое сырье, доставляли нужные грузы с побережья, а потом развозили по всем уголкам новообразованной колонии, раскинувшейся с севера на юг и с востока на запад более, чем на семьсот верст по прямой, а по реальному пути на всю тысячу. Конечно, об освоении этой немалой территории именно сейчас не могло идти речи. Пока лишь обозначили фортами и заставами на границах, притом на самых важных направлениях, откуда следовало ожидать незваных гостей. Построили еще два десятка поселений близ рудников и перевалочных баз между реками — основные транспортные потоки шли через них.

Непросто складывались отношения с обитавшими на этой земле племенами бату и бушменов. Самую многочисленную группу составляли коса, довольно воинственный народ, их в какой-то мере опасались даже злокозненные зулусы, без особой нужды старались не задевать. В большинстве занимались земледелием и скотоводством, весьма ревниво относились к посягательству на занимаемую им землю. Именно с ними русскому войску пришлось немало потрудиться, налаживая терпимые отношений. Поначалу нередко происходили стычки, нападения на поселения пришельцев, но все же как-то удалось договориться о выкупе земель и взаимной торговле. Вожди коса оказались в достаточной мере рассудительными, поняли выгоды мирного сосуществования с новоявленными соседями, война с которыми оказалась слишком кровопролитным для них самих.

Гораздо проще обстояло с бушменами, пусть и не всегда гладко, но больше миром, к тому же стали для них защитой от нападений зулусов и басуто. С более светлой кожей и низкорослые, они заметно отличались от воинственных бату, уступали им в силе и все дальше уходили на запад, к пустыне. Так что близ русских поселений чувствовали себя спокойней и оседали здесь, постепенно врастали в совместное обитание на одной земле, поменяв прежнюю полукочевую жизнь на более безопасную. Пригоняли скот, доставляли охотничью добычу — мясо и шкуры зверей, — съедобные клубни и ягоды, баловали любителей экзотики своим деликатесами — жареной саранчой и личинками насекомых. Некоторые семьи туземцев даже селились в поселках, строили свои круглые дома из веток и травы, кто-то соглашался на самые простые работы в рудниках в обмен на пропитание и нужные товары. Сам собой решался женский вопрос — старейшины семейств за богатые дары отдавали своих дочерей и внучек в наложницы белым пришельцам, а от их союза рождались дети, становившиеся со временем полноправными гражданами Русской Африки.

Лексей не задержался дольше нужного на южной земле, после крайнего объезда поселений, рудников и предприятий счел возможным покинуть ее и возвращаться в северную столицу. Дело постепенно налаживалось, первый этап с открытием месторождений и началом добычи ценных материалов прошел достаточно успешно. Весомым тому подтверждением стал увесистый мешочек каменьев в тысяч десять карат (*карат — 0,2 г), еще в отдельных футлярах хранилась дюжина самых крупных самородков, каждый весом больше знаменитого алмаза Орлова (*200 карат). Кроме того, в сундуках уложили мешочки с золотым песком на пять пудов, добытых буквально за пару месяцев — судя по всему, здешние месторождения в разы превосходили калифорнийские по содержанию золота в породе. Теперь предстояла важная задача переселить на эту землю свой народ и обжить ее, да и защитить от оравы любителей на чужое добро, которые обязательно объявятся, прослышав о найденных богатствах. У русских властей уже имелся подобный опыт, когда сумели отбиться от нашествия авантюристов в Калифорнии и на Аляске, так что должны справиться и здесь.

В начале следующего, 1808, года из порта Николаевска — так назвали главный город на восточном побережье в честь малолетнего императора, — вышла флотилия из полусотни боевых кораблей во главе с флагманским линкором и трех сотен транспортников. На них ровно год назад доставили пехотные части и грузы, теперь отправили обратно за переселенческим народом. Шли не порожние, загрузили местным сырьем и продуктами, от ценных древесных пород вроде черного дерева и розового умнини до тропических фруктов и плодов. Южное лето в этом году выпало довольно жарким, моряки маялись от зноя, лишь наступавшие муссоны отчасти приносили прохладу. Больше других на корабле страдала от жары Тома — уроженка сурового севера, — часами лежала в специально обустроенной для нее ванне с морской водой, лишь после заката солнца выходила на палубу под свежий ветерок. Наверное, в глубине души жалела о своей прихоти идти за мужем в самое пекло, но вслух о том не признавалась, в заботах о любимом мужчине стойко переносила все тяготы дальнего похода. Даже в горы ходила с ним, жила в палатке и шалаше, хотя Лексей не раз уговаривал ее остаться в уже обжитым местах.

Обратный путь проходил без особых волнений, если не считать встречу с английской эскадрой, остановившейся в гавани Кейптауна, да ливни, застигшие у западного побережья Африки. С теми же англичанами разошлись мирно, хотя были часы тревоги, когда часть их кораблей пошла наперерез каравану. До столкновения не дошло, в нескольких кабельтовых они повернули, несколько миль следовали параллельным курсом, а потом развернулись и отправились обратно. На русских кораблях приготовились к худшему, уже выставили в орудийных портах пушки, среди них и новые бомбические, готовясь к первым испытаниям в реальном бою. Когда же с флагмана передали команду отбоя, кто-то из орудийных расчетов высказал с досадой: — Эх, не дали спробовать пушечку, показали бы англам, почем фунт лиха!

Встали на пару дней у Зеленого Мыса, здесь за год построили настоящий порт и город-крепость, занявшие весь полуостров и обширную акваторию залива. Места хватило всему судам каравана, частью у причалов, остальные на якорной стоянке гавани. Комендант крепости доложил о состоянии дел на подконтрольной территории, перипетиях отношений с соседями. Не обошлось без провокаций как со стороны французов, так и англичан, пытались протестовать против пребывания русских на их земле и даже пробовали подступиться своими кораблями. Но пойти на прямое применение силы им не хватило духа или смелости — стоило русским баталерам дать предупредительный выстрел перед носом лидера, те немедленно отвернули и ушли к своим базам.

Были еще парламентеры уже с предложением союза против третьей стороны, но им без обиняков заявили о своем нейтралитете — мол, в чужие игры не вступим, нас не троньте и мы не полезем к кому-либо. Так год и прошел в шатком мире, ожидании подвоха от соседей, да еще обитавших в окрестностях племен волоф, предлагавших купить у них пленников в обмен на ружья и порох. Первую партию взяли для подсобных работ, от следующих отказались, как и от продажи оружия, предложили более мирный товар, а для себя заказали мясо и местные продукты. Хотя туземцы согласились, но можно было судить по их виду о некотором разочаровании и возможных осложнениях в будущем — могли пойти на поводу недругов и напасть всей своей массой, кстати, довольно многочисленной для этих мест.

Без лишних объяснений стало понятно, что база-крепость практически в полном окружении недружественных сил и нападения следует ожидать в любой день или ночь. Но уходить с этого стратегически важного участка побережья под чьим-либо давлением не могли прежде всего из-за престижа страны — коль встали здесь, то должны держаться, пусть даже весь мир ополчится против! Иначе, если враги почувствуют слабину, то наверняка постараются добить русских здесь, а потом при оказии и в других местах. О том Лексей и высказал коменданту — полковнику Скобелеву, командиру дислоцирующегося здесь полка:

— Павел Игнатьевич, ваша база единственная на всем западном побережье и терять ее мы не имеем права. Если вдруг кто-то нападет, то помощь к вам придет не скоро, потому можете надеяться только на себя. Людей у вас вполне достаточно для обороны, усилим еще дополнительно пятью кораблями с их экипажами. Но главное, передадим вам новые орудия — бомбические пушки и минометные мортиры с расчетами, — кроме того, тысячу бочек пороха и столько же ящиков патронов, ядер и бомб, да и продовольствия немало. Так что средств отбить нападения недругов как с моря, так и суши у вас хватит с лихвой, как минимум, года на два, к тому времени пришлем пополнение. А уж если случится баталия, то вы должны стоять на смерть, как бы ни был силен враг, но не отступить — в том ваша задача и должны донести ее до каждого бойца!

Оставив все нужное крепости, караван отправился дальше на север. У Гибралтара часть кораблей, среди них все линкоры, кроме флагманского, ушла к средиземноморским базам — за минувшие годы тамошний флот практически не обновлялся. Поредевшей более, чем наполовину боевой группе уже сложно было охранять транспорт, случись нападение крупной эскадры, то просто не справились бы с такой задачей. Лексей пошел на такой риск, полагаясь на занятость главных морских держав войной между собой, а с мелкими группировками справится оставшимися силами. Основания к тому имелись, на океанских просторах не встретили реальной угрозы. Разве что от стихии, дважды потрепавшей на всем пути, но обошлось без серьезного ущерба, лишь небольшим ремонтом судов и потерей времени. В самый разгар весны вошли в Северное море, миновали проливы на виду недружественного берега, а через неделю их настигли преследователи — пять английских линкоров при поддержке еще двух десятков небольших кораблей.

По-видимому, немалый состав транспортников и скромная охрана представились британцам легкой добычей, а искус поживиться чужим добром превозмог осторожность — ведь своим нападением по сути объявляли войну России, до сих пор сохранявшей нейтралитет. Похоже, ястребы в окружении Георга III сумели увлечь своего короля, вот он и пустился на авантюру, отдав приказ находившейся в это время в базе Портсмута группировке кораблей догнать русский караван и захватить его. Как бы там ни было, сторожевики арьергарда сумели вовремя заметить несущиеся на всех парусах громадины линкоров явно замышлявшего недоброе противника. По команде с флагмана транспорт остановился, а боевой состав выдвинулся навстречу и встал перед ним. За оставшиеся до столкновения пару часов заняли наиболее удобную позицию по вероятному направлению вражеской атаки и приготовились к бою, миноносцы выложили свои заряды, с авианесущих судов подняли в небо аэростаты.

Англичане осторожничали, не последовали безоглядно на сближение, несмотря на подавляющее огневое преимущество линкоров. Остановились за милю до русских кораблей, послали на разведку два небольших суденышка. А когда с них обнаружили минное поле, принялись за его обстрел с дальней дистанции. Снарядов не жалели, прекратили огонь лишь после подрыва последних мин, выслав еще раз разведчиков для проверки. Тогда вперед выдвинулись тяжелые корабли, перестроились в линию друг за другом и по широкой дуге левым бортом с наветренной стороны пошли в атаку. Все это время ни с русского флагмана, ни с других судов реакции не следовало, стояли на месте как привязанные — собственно, так оно и было, оставлять транспорт без прикрытия не могли. Но когда передовой линкор противника подошел ближе полумили, с флагмана и двух тяжелых фрегатов открыли огонь сначала обычными пушками для пристрелки, а затем бомбическими. Уже после второго залпа накрыли цели, бомбы разрывались не только перед ними, но и частью по бортам или в промежутках.

Попадания новых снарядов заметно сказывалось на вражеских линкорах — они вздрагивали, как будто по ним били огромным молотом, сбавляли ход, — но продолжали идти, стараясь прорваться на дистанцию поражения, не далее двух кабельтовых. Одному из них не удалось — после очередного попадания в борт у самой ватерлинии вода хлынула в огромную пробоину, в считанные минуты корабль опрокинулся набок и канул в пучину. Остальные четыре линкора в разной степени повреждений вышли на нужную позицию и накрыли залпами русский флагман, сосредоточив на нем огонь, не обращая внимания на другие суда. Чем их командиры воспользовались — тяжелые фрегаты добили разрывными снарядами еще один вражеский линкор, впрочем, без того едва державшийся на плаву, а кто-то отчаянный на миноносце пошел на таран и ценой жизни своего экипажа забрал с собой неприятеля. С аэростатов также добавили переполоху, забрасывая палубы бомбами и зажигательными зарядами. Дуэль оставшихся гигантов противника и флагмана закончилась вничью — они все ушли на дно. На этом нападение англичан завершилось — потеряв ударную силу, они спешно оставили поле боя и убрались восвояси.

Последнее, что осталось в памяти Лексея от боя — внезапный грохот, отчетливо различимый даже в шуме канонады, потом сильный удар в голову, поваливший его с ног, а дальше серая мгла небытия. Очнулся от резкого приступа боли в затылке, через несколько мгновений немного ослабшей, после услышал чьи-то крики, чувствовал, как кто-то обхватил его беспомощное тело и понес куда-то, затем снова удар, раздирающая сознание боль и спасительное забытье. Повторно пришел в себя почти в полной тишине, лишь негромкие голоса рядом с ним подсказывали о том, что он в живом мире, а не где-то по другую сторону. Вернулись и другие чувства — ощущение чего-то твердого под ним, запах лечебных снадобий, легкое покачивание, вызывавшее тошноту, а также слабость, резь в груди и еще где-то, сразу не мог понять. С трудом, как будто слиплись, поднял веки и увидел слабый свет горящей свечи, первое, что ощутил в тот миг — радость, глаза не перестали видеть, уж невозможно представить свое состояние, если бы вновь ослеп!

Уже после, пережив волнение любимой женщины и довольство лекаря, спасшего жизнь пациента, Лексей узнал от них о происшедших за последние часы событиях. Его, не раз раненого осколками и кусками обшивки, доставили на приспособленный под госпиталь грузовоз с тонущего флагмана вместе с женой на спасательной шлюпке. Не всех моряков удалось снять с корабля, частью утонули, бросившись в воду и угодив в воронку, образовавшуюся за стремительно уходящей в пучину громадиной. Немало погибло от многочисленных попаданий вражеских снарядов в неравном бою с превосходящим противником. Но их гибель не стала напрасной, отбили нападение врага, притом нанесли серьезные потери, выбив все его линкоры в обмен на один флагманский. Рассказали Лексею и о подвиге экипажа миноносца, отдавшего свою жизнь в самоотверженной атаке на неприятельский корабль. После ухода противника до самой темноты оставались на поле боя, искали на воде выживших моряков, подобрали и англичан, среди них немало офицеров вплоть до командиров линкоров.

Позже, оставшись наедине со своими мыслями, вспоминал минувший день и нападение вражеских кораблей. Признал свой просчет — недооценил меру жадности англичан, отринувших здравый разум ради наживы. Ведь война с сильной державой не нужна им более, чем России, сиюминутная выгода никак не могла оправдать будущие потери и возможное поражение. Вероятно, имелись и другие причины, побудившие британцев пойти на безрассудную операцию, прежде всего, желание поквитаться с тем, кто уже многие годы вызывал у них раздражение и, может быть, страх своей растущей силой и независимостью.

Как бы то ни было, следовало теперь хорошо подумать об ответе на вражескую акцию, о том, чтобы оставить безнаказанной подобную выходку, не могло быть и речи. Также, как и начинать полноценную войну со всей английской коалицией — а такой исход представлялся более, чем вероятным, стоило бы начать боевые действия против ведущей державы. Даже если и справятся с объединенной их силой, то такого рода победа будет пирровой с весьма сомнительными выгодами. Наверное, стратеги на Темзе предусмотрели и этот довод, когда надумали напасть на караван — мол, русские не решатся объявить войну, коль нет в ней прока.

После долгих раздумий, оценки возможных последствий остановился на мысли ответить неприятелю тем же макаром — без официального объявления войны топить корабли под английским флагом, причем вдали от лишних глаз, не оставляя каких-либо следов. Конечно, рано или поздно правда вскроется, но то будут лишь догадки, ведь реального подтверждения тому нет! А потери британцев на морских и океанских коммуникациях прежде всего ударят по ним, а не союзникам, вряд ли те станут вмешиваться в тайную войну, напрямую их не касающуюся. Вопли же обиженных о нарушении каких-то правил можно пережить, также как и призывы к мировому сообществу о наказании бесчестных русских. Тут самим следует разыграть козырную карту с подобным обвинением — ведь в их руках весомый аргумент, те же английские офицеры, захваченные в плен, куда уж нагляднее!

Дальнейший переход через Северное море и Балтику проходил без инцидентов, никто более не предпринимал попыток напасть или как-то помешать внушительному каравану. Напротив, встречавшиеся на пути отдельные суда или группы спешили уйти в сторону, держались на солидном удалении. Даже стихия присмирела, не доставляла особых хлопот, лишь однажды несильный шторм и последовавший за ним штиль задержали на неделю у датских проливов. Так неспешным ходом дошли до базы в Либаве, а оттуда Лексей на фрегате в сопровождении группы скоростных кораблей отправился в столицу. Прибыл туда в самый разгар лета ровно через два года после отбытия в дальнее плавание, собственно, как и обещал. В долгом странствии соскучился по родному городу, теперь с каким-то умилением вглядывался в знакомые места, где прошла большая часть его жизни.

Невольно вспоминал о том дне, когда уходил отсюда в крайний поход, своих планах и ожиданиях в то время. Сейчас мог сказать себе со всей откровенностью — во многом они сбылись как для него самого — сполна потешил свою душу на бескрайних просторах, — так и страны — открыл богатые земли на другой стороне света. Правда, вывезенные оттуда ценности пропали вместе с затонувшим флагманом — Тома захватила с собой лишь бывший при ней футляр с самыми крупными алмазами, иногда открывала и любовалась ими. Остальное богатство хранилось под замком в окованных металлом ларях и не оставалось времени как-то их вскрывать, ключи же от них держал при себе Лексей, в те минуты находившийся в спасательной шлюпке в беспамятстве. Хорошо еще, что самим удалось спастись с гибнущего корабля, так что об утрате особо не горевали — живы и на том слава богу!

Дома первыми встретили заметно выросшие дети — самым младшим Кате и Оле минуло двенадцать лет, а старшая дочь Маша вовсе стала красавицей-невестой, ей уже восемнадцать — пора замуж отдавать! Так Лексей и сказал юной девице, когда дошел до нее черед объятий и поцелуев в щеку. Та лишь зарделась и опустила глаза долу, а мать ее, Надя, улыбаясь, пояснила смущение девушки:

— Лексей, в прошлую осень к Маше уже сватался молодой офицер, сын графа Васильева. Он лейтенант, сослуживец Лексея-младшего — приходил с ним в гости, вот и приглянулась ему наша дочь. Только ему я сказала, что надо дождаться отца, без твоего благословения дочь не отдадим. Дозволила им встречаться, в каждую его побывку они вместе. Александр мужчина достойный, лишнего к Маше не позволяет, да и Лексей хвалит его.

Лексей улыбнулся дочери, все еще потупившей взор, приобнял ее и высказался: — Если мил он тебе, Машенька, то позови к нам знакомиться, тогда и о сватовстве поговорим. Не бойся, жениха не обижу, счастью твоему только рад.

После недолгого обеда настал черед обоюдных расспросов обо всем случившемся за два года, а затем Лексей с Томой принялись раздавать каждому экзотические подарки вроде вырезанных из дерева фигурок тропических зверей, оберегов-тотемов, шкуры леопарда, а главное — пары говорящих красноклювых попугайчиков в клетке из веток, вызвавших неописуемый восторг и интерес детей. Правда, произносимые ими слова не предназначались слуху юных душ, самыми невинными можно было считать выражения 'Боцман дурак' или 'Якорь тебе в ж...у' явно из матросского жаргона. Лексею даже пришлось накинуть платок на клетку, чтобы утихомирить разошедшихся птах, только почти не сомневался — оставшись одни, любопытные чада непременно пожелают прослушать весь соленый лексикон, а потом и сами начнут повторять.

Пару дней провел в неге родных людей, после вышел на службу и окунулся в море новостей за минувшее время. Самыми важными из них стали события на Кавказе и в Европе, в чем-то отрадных, но и тревожных также. Генералу Багратиону все же удалось за два года преодолеть горные кручи и выйти на границу с владениями осман и персов, теперь строил здесь кордонную линию с крепостями, заставами и пикетами. Усмирить оставшиеся за спиной племена горцев не пытался — сам из дагестанцев, отчетливо осознавал, что подобный план с вольнолюбивым народом нереален. Лишь договорился с горскими князьями о нейтралитете и взаимном невмешательстве — русские войска стоят на границе и самых важных опорных пунктах, на остальной территории их не должно быть, разве что в транзитном сообщении для передислокации воинских частей и доставки грузов. Заключенное осенью прошлого года соглашение в основном выполнялось, но все чаще происходили нарушения — нападения на русские патрули и конвои, — сначала абреками-разбойниками, а потом и молодняком из ближайших поселений, считавших лихостью подобные наскоки.

В Европе Наполеон ожидаемо громил коалицию противника — полностью подмял Пруссию и организовал подконтрольный ему Рейнский союз. Год назад вместе с испанским монархом Карлом IV покорил Португалию и поделил ее территорию с союзником. В этом же в который уже раз захватил Австрию и отщипнул от нее солидный кусок — Зальцбург и Галицию, — выйдя на южную границу с Российской империей. Практически вся западная Европа оказалась под пятой диктатора, отчасти и Скандинавия — Швеция присоединилась к французской коалиции, называемой сейчас континентальной системой. Да и Дания все более склонялась от нейтралитета на сторону победительницы многолетней войны. Главный противник оставался прежний — Британская империя, — но некоторые признаки подсказывали о возможном поползновении Бонапарта в восточном направлении. По донесениям наблюдателей и агентов, на всем протяжении рубежа с Россией от Кенигсберга до Буковины строили укрепления и сборные лагеря, подвозили какие-то грузы и складировали в приграничной зоне.

Создавалось впечатление о подготовке к большому наступлению на восток если не в этом, то в следующем году, хотя здравый разум отвергал такое предположение. Ведь должно же у Наполеона хватить мозгов не нападать на дружественную страну, оказавшей ему существенную помощь если не напрямую участием в боевых действиях, то в снабжении тем же оружием, боевыми кораблями и подводными лодками. Да и по мощи восточная держава далеко не Австрия или Португалия, чтобы рассчитывать взять за малое время, а долгая война ослабит саму Францию и тогда ей гораздо сложнее станет удерживать в повиновении захваченные уже земли. Но как бы то ни было, России надо быть готовой к такому повороту событий — возможно, у гениального стратега случилось головокружение от успехов, строит поистине наполеоновские планы! Подобное мнение разделяли сподвижники Лексея, в его отсутствии предприняли ряд мер — от возведения оборонительной линии на западной границе до передислокации нескольких корпусов.

На собравшемся немногим позже Государственном совете Лексей выслушал отчеты и предложения на будущее по наиболее важным для государства вопросам — крестьянской реформе, реорганизации армии и флота, переоснащении и развитии промышленности на Урале и в Сибири. Пришло время самого важного этапа в отмене крепостного права — выкупе подневольных крестьян и земель для них. Расходы предстояли огромные, для казны неподъемные при всем ее богатстве и немалых поступлениях. Потому решали — с каких районов страны начинать и в какие сроки, куда направить высвободившийся народ. Притом выкупать в первую очередь будут тех крестьян, кто согласится на переезд в новые края либо на время по найму, либо на постоянное жительство с бесплатным предоставлением земли и льготной ссудой на строительство дома и обзаведение хозяйством. Никакого принуждения не должно быть — если не хочет человек переезжать, то это его право, но придется пожить под барской властью еще лет пять, пока дойдет черед до него, да и за землю придется платить сполна, пусть и в рассрочку.

В вооруженных силах также планировались серьезные перемены — от отмены рекрутского набора до новой структуры воинских частей и соединений. Уже в следующем году будет вводиться призыв на пятилетнюю службу, после которой отставник волен во всем, даже если прежде был в крепостной собственности. Может продолжить служить, но уже по найму с достойным содержанием и платой, или заняться каким-то промыслом с обязательством каждые три года проходить месячные сборы в учебных лагерях. Вновь создавались гвардейские полки, но не по прежнему образцу и привилегиям, а за особые воинские заслуги и проявленную в боях доблесть. Притом они не выводятся из состава строевых частей, все также продолжат нести ратную службу, поощряться же будут продвижением в чинах и лучшем довольстве. Менялась система наград, впервые в мировой практике вводились медали и ордена для рядового состава — тот же Георгиевский крест четырех степеней, медаль 'За отвагу', почетный знак 'За боевые заслуги', — с привилегиями и дополнительным жалованием их кавалерам.

Едва ли не главным нововведением, вызвавшим немалые споры и сомнения среди государственных мужей, стала возможность продвижения в офицеры наиболее отличившихся солдат из простонародья, пусть и на младшие чины — прапорщика и мичмана, — дающим право на личное дворянство. Их же дети могли поступать в кадетские корпуса и впоследствии заслужить высокие чины с сопутствующими благами. Нарушалась почти вековая традиция, со времен после Петра Первого, в наибольшей мере укоренившаяся при Екатерине Второй, давшей дворянству особые льготы и привилегии. Ведь офицерами, как правило, за редким исключением, становились лишь урожденные в благородном сословии, а теперь какая-то чернь будет считаться равной им!

Лишь влияние канцлера и его авторитет как рассудительного деятеля позволили принять на совете столь неоднозначное решение, узаконившее новый порядок и грозившее в скором будущем вызвать толки и смуту. Кроме того, сказалась на воле сподвижников Лексея нынешняя ситуация в высшем свете — оголтелых реакционеров, способных реально противостоять реформам, вывели подчистую после прежних заговоров, а те, кто смог избежать гонений, затаились, боялись прилюдно высказывать свое недовольство. Да и служба безопасности не дремала, в светском обществе ходили слухи о новых ее жертвах из важных особ, добытых в пытках признаниях в государственной измене.

На совете также обсуждали итоги похода экспедиции в южные края, Лексей продемонстрировал самые крупные алмазы размером едва ли не с кулак, чем поразил более-менее смыслящих в каменьях мужей. Даже с учетом предстоящей огранки каждый из них по крайней мере вдвое превышал известные образцы, а что же тогда найдут в столь богатых месторождениях, когда начнут полномасштабную разработку! Добавил искуса рассказом о добытом золоте, так что с необходимостью скорейшего освоения африканской земли все согласились без малейшего сомнения. Когда же речь зашла о нападении английских кораблей, то тут вновь начались дебаты по ответному шагу. Кто-то из самых воинственных членов совета (кстати, не военных чинов!) высказался за немедленное вступление в боевые действия против Британии и союзе с Францией, другие предлагали обойтись ультиматумом с требованием выплаты изрядной компенсации за причиненный ущерб. Но вот намерение Лексея начать тайную войну на море вызвало замешательство среди важных особ — так ведь не делается между цивилизованными державами, это же настоящее пиратство!

Первым высказался граф Федор Растопчин, самый ближний по духу сотоварищ, в отсутствие Лексея именно он исполнял обязанности канцлера. С заметным в голосе недоумением обратился к другу:

— Лексей, рано или поздно правда вскроется и как мы будем смотреть в глаза людям? И чем оценить урон нашему престижу — ведь с полным основанием обвинят в бесчестии и корысти, мол, грабят транспорт с чужим добром! Да, англичане поступили подло, напали исподтишка на нейтральный караван. Но зачем же уподобляться им, можно же честно выдвинуть ультиматум и затребовать с них возмещения ущерба в кратном размере. А уж если не согласятся, то тогда будем вправе объявить им войну и тогда ни у кого не возникнет сомнений в справедливости наших намерений.

Не только Федор, но и остальные члены совета смотрели на Лексея, не отрывая взгляда, очевидно, ожидали от него пояснений на резонный вопрос. Не стал тянуть с ответом, проговорил спокойно, сдерживая идущее изнутри волнение — ведь от сказанных сейчас слов зависит понимание и доверие к нему ближних людей, а укор в бесчестии пачкает его самого:

— Война, как и любые отношения между державами далеки от благородства — в том у вас не должно быть заблуждений. Все вы мужи зрелые и не вам объяснять прописную истину — ради нужного дела можно пойти на то, что другие посчитают подлостью. В том наша доля, иной раз приходится поступиться своей совестью, коль того от нас требуют интересы державы. Конечно, ультиматум мы предъявим — это очевидно для всех, тех же англичан. Но согласятся ли они признать вину и выплатить компенсацию — в том у меня большое сомнение. Даже напротив, уверен, что обвинят нас в инциденте — мол, это мы первыми напали своим большим караваном на их небольшую группу, коль потопили у них пять линкоров, сами потеряли лишь один! Готов спорить на то, что так и будет, поставлю на кон вот этот сувенир из Африки. Называется он бумеранг — охотники используют его в саванне против мелкой дичи. Будет время — покажу, как им пользоваться.

Сидевшие за круглым столом мужи уставились на диковинный предмет, потом заулыбались, а их лица заметно расслабились после прежнего напряжения, с каким слушали Лексея. Дав немного времени людям перевести дух, продолжил:

— Британцам не хуже нас известна истина: лучшая оборона — это нападение. Непременно пойдут на поклеп, чтобы обелить себя, а то, что у нас в плену их люди — повернут в свою пользу, обвинят в коварстве и бесчеловечности по отношению к ним. Так что придется наказать наглов, невзирая на какие-либо приличия, притом надолго запомнили — нас лучше не задевать, самим же будет гораздо хуже!

Так, собственно, и случилось — на ультиматум, переданный английскому королю через посла графа Гренвиля, получили ответный с обвинением в навете и требованием возместить ущерб от потери линкоров с пятикратной неустойкой, немедленно вернуть захваченных моряков с выплатой им жалования за весь срок нахождения в плену. В дальнейшем произошел разрыв дипломатических и торговых отношений, но до объявления войны не дошло — ни той, ни другой сторонам она не была нужна. Началась же другая, тайная — в открытом море, вдали от посторонних глаз. Англичане приняли необъявленный вызов, в ответ на нападения на их корабли и транспорт сами последовали тому же. Практически каждая встреча — неважно, отдельных судов или соединений, — приводила к столкновению, разве что при неравном соотношении сил кто-то пытался скрыться в морских или океанских просторах, а преследователи бросались вдогонку.

У каждой из сторон имелись свои козыри в подобном противостоянии, дающие какие-то основания выстоять и даже победить. Британцы могли полагаться на преимущество в численности подвижного состава и огневой мощи, в какой-то мере и в выучке моряков. У русского же флота имелось лучшее оснащение, особенно в новых орудиях и ракетных установках, превосходили в тактике минных закладок и подводных атак вкупе с боевым применением аэростатов. Сражения складывались с переменным успехом, но уже к концу года все больше схваток заканчивались победой русских кораблей. Перелом же произошел в марте 1809 года после крупной битвы у южного берега Африки, в которой участвовали серьезные группировки боевых кораблей с обеих сторон, включая десятки линкоров.

Караван российских судов с первой партией переселенцев на борту уже огибал мыс Доброй Надежды, когда неожиданно им навстречу, буквально лоб в лоб, вышла вражеская эскадра. Времени на перестроение ни у той, ни у другой стороны не оставалось, изначальное преимущество оказалось на стороне англичан — русские корабли в походном строе разделились транспортом на несколько групп, авангард составляли лишь меньшая их часть. Но они сумели продержаться до подхода основных сил и не пропустили врага к беззащитным судам ценой потери одного линкора и серьезных повреждений остальных. Уже общими усилиями нанесли поражение противнику огнем бомбических орудий, а когда тот попытался уйти к своей базе, преследовали вплоть до самого Кейптауна. Подавили форты на входе в бухту, затем накрыли залпами реактивных снарядов гавань и портовые сооружения, довершая разгром неприятеля.

После той битвы ситуация в необъявленной войне двух флотов стала неуклонно ухудшаться для Британской империи. Она теряла жизненно важные морские коммуникации и прежде всего те, что связывали ее с колониями. Тот же путь вокруг Африки наглухо перекрыли русские корабли, базировавшиеся в Николаевске и Зеленом мысе. Да и в Тихоокеанском направлении далеко не все обстояло благополучно, выстроенные в Цейлоне и на одном из островов Полинезии российские базы доставили немало беспокойств торговым караванам Ост-Индской компании. Из-за нападений дислоцирующихся здесь кораблей вынуждены были значительно усиливать конвой или искать обходные пути, неся при том ощутимые убытки. Попытки же захватить эти базы закончились безуспешно, обернулись лишь новыми потерями в кораблях и людях, ослабляя и без того существенно пострадавший флот.

Кроме того, нашлись те, кто воспользовался слабостью британских морских сил, прежде всего Франция и ее союзники. Блокировали подходы к английским портам и базам, перехватывали торговые суда и караваны, без лишних помех перебрасывали воинский контингент по морю. В той же Капской колонии голландские поселенцы, называвшие себя бурами или африканерами, вернули отнятую у них территорию и столицу, вновь ставшей Капстадом. Английский же корпус без поддержки флота и снабжения нужными припасами сдался на милость победителей — отступать ведь теперь некуда! В других колониях обстояло немногим лучше, но и в них начались волнения туземцев, почувствовавших неуверенность гнетущего их режима. Власти на Темзе, по-видимому, осознали глубину ожидавшего их краха и, уняв вековую гордыню, пошли на попятную в противостоянии с Россией, через третьи страны — Швецию и Данию, — запросили мира, признав свою вину в произошедшем год назад конфликте.

Российская сторона не медлила с ответом, в самом скором времени приняла предложение неприятеля. Кроме того, что сама несла немалые потери в необъявленной войне, ей по политическим соображениям стало невыгодным чрезмерное ослабление Британской империи. В последние годы большую опасность для России представляла набравшая могущество Франция с неуемным диктатором, возомнившим себя повелителем мира. А его намерение пойти на Восток не составляло уже тайны, по донесениям агентов и дипломатическим каналам из третьих стран вызнали о принятом им плане Восточной компании, лишь сроки ее начала оставались неизвестными. Пока же Наполеон был занят давлением на извечного противника, дважды предпринимал экспедицию через Ла-Манш, но закрепиться на той стороне не удавалось. Потому следовало поддержать неприятельскую сторону в противовес захватническим устремления Бонапарта, летом 1809 года Россия и Британия заключили тайное соглашение о мире и военном сотрудничестве.

Официально английские власти меморандумом короля признали себя неправым в случившемся недоразумении между двумя странами, обязались выплатить неустойку. В качестве жеста доброй воли предоставили какие-то льготы, включая беспошлинную торговлю и передачу нужных для России оборудования и материалов, на вывоз которых прежде накладывали запрет. Она же ответила согласием в возобновлении прерванных отношений, приняла на себя издержки в их обеспечении, среди них сопровождение торговых караванов обеих сторон и транспортировку собственными средствами. По сути, брала на себя проблему с блокадой британских портов, ее флот совместно с королевским обеспечивал защиту морских путей от нападения третьих стран. Практически прежние враги становились союзниками, формально сохраняя нейтралитет, без обязательства вступления в коалицию и участия в боевых действиях против кого-либо, если нет прямой угрозы их сотрудничеству или безопасности своих людей и судов.

По поводу такой резкой переориентации внешней политики один из членов Совета высказался с грустной улыбкой: — У России нет постоянных союзников, есть лишь постоянные интересы, — Лексей же поправил: — У России есть два верных союзника — ее армия и флот...

Осенью, после опубликования в правительственном вестнике меморандума министерства иностранных дел о возобновлении дипломатических и прочих отношений между Российской и Британской империями, последовала реакция других стран. Профильные ведомства некоторых их них запросили какие-то разъяснения по интересующим их вопросам — от дипломатических до военных, — кто-то высказал поддержку (разумеется, из английской коалиции, заметно поредевшей в последние годы), ожидаемо резко отреагировали в Париже. Французский посол герцог Виченский вручил ноту министру Вейдемейеру, в которой почти неприкрыто выражалось недовольство заключенным с Лондоном соглашением. Немногим позже уже от самого Наполеона доставили срочную депешу, адресованную канцлеру, в которой прямо, без дипломатических ухищрений, тот по сути представил вопрос с выбором, за кого же Россия и возможные последствия:

— ... Британия почти у наших ног не без вашего участия, осталось приложить еще немного усилия и она непременно падет. Как же принять заключенный вами альянс с нашим общим неприятелем, в чем ваш умысел — мне непонятно. Не хочу подозревать в худших намерениях, но подобная акция с вашей стороны меня абсолютно не устраивает. Прошу немедленно дать разумное объяснения, иначе отношения между нами могут серьезно осложниться...

Так же прямо Лексей ответил: — ... Россия не видит нужды в подавлении Англии, прямой угрозы от нее не ожидает. Напротив, с вашей же стороны, Ваше Величество, предприняты отнюдь не дружественные действия — та же планируемая Вами Восточная компания, — дающие основания предполагать самые худшие намерения. Заключенное с Британией соглашение не предполагает военное участие России на ее стороне, лишь деловое сотрудничество, но если будет угроза от кого бы ни было, мы готовы решительно, без какого-либо сомнения, применить силу для защиты своих интересов...

Осенью до начала ледостава российский флот проводил несколько караванов к британским берегам, доставивших самые разные грузы — от продовольствия, в котором уже испытывало нужду островное население, до воинских припасов, в большей части пороха, свинца и чугуна для отливки пуль и ядер. Обратно везли станки, литейное и прочее промышленное оборудование, шерсть и сукно, качественные и недорогие товары повседневного спроса. Кроме казенных компаний привлекли к торговле с Англией частные предприятия, освободив их от ввозной пошлины, также ввели для них страхование грузов за счет государства. Если вдруг в море случилась бы какая-нибудь беда с их судном и товаром, то могли рассчитывать на компенсацию убытков из казны. Безопасность торговых караванов принимал на себя военный флот, предоставляя конвой на всем протяжении пути. Всеми этими беспрецедентными мерами удалось за краткий срок возобновить товарообмен между двумя странами, а в следующему году превысить в несколько раз прежний, существовавший до разрыва отношений.

Первому каравану из трех сотен транспортных судов пришлось буквально прорываться через блокаду у английского побережья, устроенную боевыми кораблями Франции и ее союзников — Голландии, Швеции, Пруссии, Испании. Впрочем, особых сложностей то не вызвало, при виде немалого сопровождения — целой эскадры с десятком линкоров, — противная сторона не решилась атаковать русский флот и расступилась, дав проход к устью Темзы. Позже большая часть соединения осталась здесь, встречая новые транспорты уже без столь солидной охраны. Серьезных столкновений между противостоящими силами не произошло, разве что провокации французов с опасным сближением, имитирующим атаку. Но и они прекратились, когда в ответ на один из таких выпадов группа русских кораблей во главе с двумя гигантами пошла в буквальном смысле на таран, лишь в считанных кабельтовых от строя опешившего противника сменила курс, проходя бортом с готовыми к залпу орудиями. А еще через месяц союзники сняли блокаду, их корабли ушли в море, наверное, к своим базам или на поиски более легкой добычи.

В июне 1810 года на Восточном фронте разразилась гроза — 500-тысячное войско континентальной коалиции перешло в наступление против русской армии, уступавшей в численности в полтора раза. Никогда еще прежде воюющая сторона не выставляла настоль огромную силу, притом большую ее часть, около трехсот тысяч, составляла Великая армия — так заслуженно прозвали французы свое победоносное воинство. К ней присоединились корпуса австрийцев, поляков, итальянцев, испанцев и германцев, собранные в лагерях на землях Пруссии, Варшавского герцогства, Галиции — именно отсюда планировались союзным командованием удары по трем направлениям.

Основная группировка сосредоточилась на севере и командование ею Наполеон принял на себя, предназначалась же для наступления по Прибалтийским землям с последующим захватом русской столицы. Центральная группа войск под началом вице-короля Италии Евгения Богарне. направлялась к Смоленску, а затем Москве, южной короля Вестфалии Жерома Бонапарта, брата Наполеона, ставилась задача выйти к Днепру и занять Киев.

Диктатору приписывались якобы высказанные им накануне вторжения слова: — Если я возьму Киев, я возьму Россию за ноги; если я овладею Петербургом, я возьму её за голову; заняв Москву, я поражу её в сердце...

Но более вероятной и прагматичной казалась иная задача восточного похода, которую Наполеон выразил в разговоре с австрийским монархом: — Я открою кампанию переходом через Неман. Закончу я её в Смоленске и Минске. Там я остановлюсь.

Собственно, Бонапарт не ставил целью покорение России, уж слишком необъятными представлялись ее просторы. Надолго завязнуть в этой стране не имел никакого желания, рассчитывал уже в нынешнем году до наступления осенней распутицы разгромить основные силы русской армии в одном-двух сражениях и принудить к миру на своих условиях. Самыми важными среди них считал подчинение правящего режима России его воле и возрождение подконтрольного польского государства, чтобы потом без помех продолжить войну с Британией и ее союзниками.

Русское командование еще в начале весны узнало о готовящемся вторжении, его сроке и примерных силах коалиции. Впрочем, особых трудов такая информация не стоила, да и трудно было бы утаить столь масштабное предприятие с участием десятка стран. За оставшиеся два с небольшим месяца успели провести передислокацию армейских корпусов из центральных районов страны на западные рубежи, мобилизацию резервистов и ополчения, их обучение хотя бы по самому минимуму. Завезли на прифронтовые склады нужные припасы и снаряжение, а также дополнительное вооружение — от стрелкового до артиллерийских орудий, — как из прежних запасов, так и новинок с оружейных заводов. Уже с прошлого года в строевые части стали поступать новые винтовальные ружья — винтовки, как их называли бойцы, — в чем-то подобных образцам Бердана и Винчестера в недалеком будущем и отличавшиеся от известных штуцеров и мушкетов с нарезными стволами целым рядом признаков.

Заряжались пулей не с дула с помощью шомпола, а в казенной части затвором, да и она сама не круглой формы, как пушечные ядра, а продолговатая по диаметру ствола с заостренным носом. В патронах впервые применили капсюли с бертолетовой солью и ударный боек в курке для воспламенения порохового заряда, многоразовые латунные гильзы, а не бумажные. Нарезка в стволе также отличалась, не из одного винтового канала, а двух, расположенных напротив. И еще оснастили сменным рожковым магазином с запасом патронов, позволившим вести практически непрерывную стрельбу, тем самым кратно увеличить скорострельность и плотность огня. Задание на разработку нового оружия Лексей выдал тульским мастерам еще до похода, за два года что-то у них получилось, но основную доводку выполнили уже при нем. Год назад запустили в производство одновременно на трех оружейных заводах — Тульском, Сестрорецком и Ижевском, только что построенном. Выпустили не столь много, как хотелось, — около ста тысяч винтовок, — но все же в каждом полку и роте ими снабдили лучших бойцов, а в гвардии и у егерей всех.

В довесок к обычному пехотному варианту на его основе создали карабин и пистолет с облегченным зарядом патронов, но с той же затворной конструкцией казенной части и магазином. Они предназначались для ближнего боя и шли на вооружение кавалеристов, моряков и артиллеристов, сразу оценивших достоинства многозарядного оружия и удобство пользования. Правда, не обошлось без сложностей в обхождении с ним, требовал аккуратного обращения и регулярной чистки-смазки после каждого пользования. Иначе случались заклинивание затвора, перекос патрона, осечки и прочие неприятности, которые могли подвести в бою. Потому первым вручали новое оружие более смышленым бойцам, проводили с ними наглядные уроки со сборкой-разборкой и пробными стрельбами. А уже затем дошел черед к другим, осваивали науку под руководством товарищей, так и перенимали требуемые навыки и сноровку. Для вящей ответственности каждого бойца ввели закрепление за ним винтовки с выбитым на цевье номером, в случае порчи, тем более утери накладывались взыскания вплоть до трибунала, а также вычеты из довольства. Подошедшие в конце августа после недельного марша полки основной группы взяли в кольцо предместья Парижа, затем принялись строить линии укреплений как от прорыва извне, так и нападений из города — в нем оставался гарнизон из двух тысяч гвардейцев, следовало еще добавить военизированные службы частных компаний и ополчение из жителей. Немногим позже, обустроив позиции и лагеря вокруг столицы, направили парламентера к французам, занявшим оборону у центральных ворот в Стене женераль Ferme, опоясывавшей город и предназначенной не столько для его защиты, а больше для сбора пошлин с ввозимых товаров. От имени русского командующего посланец передал ультиматум французским властям сдать город в течении одних суток, в противном случае приступят к обстрелу тяжелой артиллерией и последующему штурму. Милорадович, по сути, блефовал, брать город не собирался, но, к великому удивлению командования, на исходе установленного срока из ворот вышла делегация с поднятым белым флагом и направилась к русским позициям.

К началу вражеского вторжения по всей границе от Балтийского моря до Бессарабии возвели рубеж обороны в три линии по правилам современной фортификации. Хотя и она за последнее десятилетие существенно поменялась — вместо сплошной полосы укреплений стали строить оборонительные пункты на самых опасных участках с концентрацией сил для пресечения прорыва группировки неприятеля. Во многом на такую перемену повлияла тактика Наполеона, не раз преодолевавшего оборону противника сосредоточенными ударами в самых уязвимых местах, а затем, выйдя на стратегический простор, бившего по частям окруженные полки и целые армии. Новым дополнением в русской оборонительной системе стали две задумки, прежде никем не применявшиеся — минные поля на вероятном направлении атаки неприятеля и ограждения из колючей проволоки перед передовой линией, — разумеется, не без подсказки и прямого указания канцлера.

Северную часть Западного фронта прикрывала армия под командованием Барклая-де-Толли в составе шести пехотных и трех кавалерийских корпусов общей численностью 150 тысяч бойцов. Ей противостояла 250-тысячная группировка Великой армии и германских корпусов, к ней еще следовало добавить формируемые на прусской территории литовские полки, намеревавшихся вернуть родную землю с помощью войск коалиции. В центре располагалась 75-тысячная армия генерала Багратиона, ей следовало сдержать франко-польское войско из Варшавского герцогства численностью более 100 тысяч штыков. Южную часть линии обороны в Галиции занимала армия Тормасова против объединенного воинства из французских, австрийских и итальянских дивизий опять же с численным перевесом 120 тысяч против 80 в пользу коалиции. Кроме того, у обеих сторон в тылу оставались воинские части и подразделения, можно сказать, вспомогательного назначения — инженерных, хозяйственных и прочих служб, а также резервистов и ополченцев.

Главнокомандующим фронтом по представлению канцлера назначили генерала от инфантерии Кутузова, три года назад, в отсутствии Лексея, ушедшего в отставку по выслуге лет и возрасту — ему исполнилось шестьдесят. Так формально называлась причина увольнения, но, как утверждали сведущие люди, подоплека заключалась все же в другом — конфликте с министром обороны Барклаем-де-Толли. В прошлом году, когда стала очевидной угроза нападения французов, тот сам напросился на прием к Лексею и заявил:

— Ваше высокопревосходительство, не могу остаться в стороне, когда Родина в опасности. Бонапарт силен и армия его выучена побеждать, России трудно будет сладить, если тот нападет. Хочу вернуться в действующую армию кем угодно, за местом не гонюсь. Согласен на корпус, да хоть на дивизию, лишь бы быть полезным, а не отлеживать бока в имении.

Естественно, Лексей принял просьбу старого генерала, ответил ему:

— Рад вашему участию в заботе о нашей державе, помощь же от вас будет неоценимой — в том уверен без какого-либо сомнения, Михаил Илларионович! С местом службы могу предложить хоть сейчас, если вы согласны — принимайте дела на западном рубеже. Надо предпринять все усилия, но в кратчайшие сроки мы должны быть готовы к будущей войне. Давайте вместе обсудим, что для того нужно, а потом немедленно приступайте к исполнению — времени осталось слишком мало...

Кроме фронтовых соединений у русского командования еще имелся резерв из нескольких корпусов под Ригой и в Молдавии, но они предназначались для иных задач, лишь при крайних обстоятельствах могли быть переброшены на французский фронт. Им следовало дожидаться ситуации, когда все коалиционные силы завязнут в противоборстве с тремя русскими армиями, после же приступить к своей операции. Двум корпусам совместно с Балтийским флотом предстояло идти к северному побережью Франции и здесь развернуть боевые действия вплоть до наступления на Париж. Во всяком случае, нанести максимальный ущерб враждебной стороне и оттянуть на себя те резервы, которые могли быть направлены на русский фронт. Трем южным корпусам предписывалось пройти в Италию через владения османов — о том еще зимой уговорились с султаном Махмудом II не без участия Британии, — при поддержке Средиземноморского флота вынудить ее выйти из войны, а дальше приступить к захвату французских территорий в прибрежной зоне и на островах.

Первым начала наступление северная группировка коалиции — переправилась через Неман близ Ковно (*Каунас) частью на паромах и лодках, немногим позже по спешно возведенным мостам. Русские войска не препятствовали, лишь казачьи разъезды следили за концентрацией сил неприятеля на правом берегу пограничной реки. Не дожидаясь переправы всех своих корпусов, вражеский авангард подступил к городу-крепости и принялся за прорыв прилегающей линии обороны. После двухчасовой артиллерийской подготовки из более чем пятисот орудий в атаку рассыпным строем пошли стрелковые части, за ними уже в колоннах линейная пехота. Именно такую тактику наступления ввели французы под началом гениального стратега вместо прежнего многошереножного строя и она неизменно приводила их к успеху. Но вот на этот раз дала осечку уже в самом начале боя — застрельщики попали на минное поле. Один за другим подрывались на замаскированных зарядах, через сотню-другую метров не выдержали и бежали обратно.

К чести командования французов и их союзников, оно не стало бросать наобум основные силы, после недолгой их остановки перед неизвестной опасностью вернуло на исходную позицию. В течении еще двух дней наступавшее войско искало место для атаки на разных участках, но везде натыкалось на смертоносные ловушки — их русские не жалели, посеяли везде, где предполагалось движение вражеских колонн, разве что не в чащобах и болотах. Тогда по воле главнокомандующего — Наполеона, — насильно согнали три сотни местных жителей из ближайших селений и повели на убой через минное заграждение. Тех, кто не желал умирать и отказывался идти, расстреливали тут же, только под страхом неминуемой гибели мирный народ бросился в отчаянии к русским позициям, надеясь хоть там найти спасение. Следом же, прикрываясь живым щитом, пошла пехота неприятеля, пока не уперлась в следующую преграду — несколько рядов колючей проволоки.

Русские солдаты, стоявшие с оружием наготове в окопах передовой линии, долго не открывали огонь по скопившемуся перед проволочным ограждением противнику. Хотя условия к тому складывались благоприятные — вражеские бойцы скучились плотной стеной, да и дистанция до них вполне достаточная для уверенного поражения не только новыми винтовками, составлявшими только треть от общего стрелкового вооружения, но и старыми кремневыми ружьями. Лишь когда они пошли еще на одно злодеяние — добили оставшихся в живых литовцев, среди них даже женщин, и стали забрасывать трупы на проволоку, — с российской стороны раздались залпы, забирая жизнь нелюдей в солдатской униформе, тому не помешало густое облако порохового дыма. Выстрелы раздавались настолько часто и точно, без промаха, что впавшим в панику неприятельским воинам казалось — от смерти никуда не деться, — и бежали без оглядки, не разбирая пути и вновь попадая на разрывы из-под ног.

Но не зря Великая армия снискала славу лучшей в мире, ее командиры извлекли урок из первых неудач и нашли способ их преодолеть, пусть даже ценой немалых потерь и затрат. Артиллерия теперь вела огонь не только по огневым позициям и линии обороны, но и перепахивала поле перед ними, подрывая мины и разрывая проволочные ограждения. Правда, расход снарядов повысился вдвое и более, но накопленных за минувшие годы запасов пока оставалось с лихвой, так что на них не экономили, пользуясь почти двукратным превосходством в орудиях. Впрочем, неприятностей от русских нововведений все равно доставалось, каждый бой не обходился без огромных жертв и все больше становилось тех, кто жалел об участии в восточной авантюре, пока про себя, не высказывая вслух.

Злодейств к местному населению союзное командование больше не предпринимало, хотя и первого раза хватило — слух о том быстро распространился по литовской и другим землям, уже не так рьяно тамошний народ ожидал 'освободителей от русского ига'. Тем временем бои между двумя армиями на северном участке фронта разгорались все ожесточеннее, стратегическая инициатива постепенно переходила к превосходящим по численности и воинской выучке французам и их союзникам, правда, несли они при том гораздо большие потери. Русские войска после двух недель кровопролитных сражений оставили Ковно и организованно, худо-бедно справляясь с болезненными наскоками кавалерии Мюрата, отступили на сотню верст в направлении к Риге, здесь встали на новый рубеж обороны, подготовленный еще год назад.

На центральном и южном участках фронта русским армиям приходилось заметно легче, чем на севере — все же противник у них был слабее не только по численности, но и качественному составу. Те же поляки, австрийцы и итальянцы, составлявшие едва ли не половину наступавших здесь войск, явно уступали в воинском мастерстве и силе духа пруссам, не говоря о французах Великой армии. Да и несли они большие потери на минных и проволочных ограждениях, от огня скорострельных винтовок, шрапнельных и осколочных снарядов русской артиллерии. Занявшие оборону у Гродно на правобережье Немана и в Волыни за Западным Бугом армии Багратиона и Тормасова удерживали свои позиции до последнего, отступили лишь по приказу главнокомандующего фронтом Кутузова. Тот вынужден был пойти на такую меру из-за отхода русских войск на севере, Наполеон мог бросить в образовавшийся разрыв ударные корпуса Даву и Нея, кавалерию Мюрата.

Собственно, так оно и произошло, форсировав Западную Двину, северная группировка коалиции разделилась — германские корпуса продолжили наступление на Ригу, французы же неожиданно повернула на юго-восток, к Вильно (*Вильнюс) и захватила врасплох этот важный стратегический пункт на втором рубеже обороны. Теперь неприятелю открывалась прямая дорога к Витебску и Смоленску, далее на Москву. Русское командование поздно среагировало на маневр Наполеона, изменившего направление главного удара, пришлось спешно перебрасывать основные силы вслед за ушедшими в глубь страны вражескими соединениями. Тому же Багратиону передали приказ срочно идти к Минску наперехват прорвавшемуся неприятелю, если не удастся, то к Витебску. Тормасову же достался больший участок фронта, его армии поставили задачу сдерживать наступление не только южной группировки противника, но и отчасти центральной.

В конце июля передовые части армий Барклая-де-Толли и Наполеона встретились под Островно, небольшим городком неподалеку от Витебска. Вначале столкнулись кавалерийские полки генерала Остермана-Толстого и Мюрата, затем в разгоревшееся между ними сражение втянулись подошедшие основные силы. Обе стороны вступали в бой практически сходу, шли в открытую атаку, строй против строя, не оставалось времени на строительство каких-либо укреплений и позиционную борьбу, лишь на ограниченные маневры. Битва проходила весь день до самого заката, с огромными потерями и переменным успехом, но все же сказалось заметное превосходство французов в кавалерии и артиллерии, в конце концов оттеснили русское войско с поля боя в окружающие леса, а там и ночь подоспела, разведя противников из тесных объятий. Барклай-де-Толли не стал более рисковать своей армией, отступил к Смоленску, отбивая на всем пути частые нападения на арьергард. Там и встретил Багратиона, не успевшего нагнать неприятеля до Витебска по ряду серьезных причин, а также главнокомандующего Кутузова, прибывшего сюда из Могилева, где до сих пор находилась его ставка и штаб фронта.

Встреча командующих состоялась в ставке Кутузова, прошла непросто, в напряженной обстановке. Сказались прежние трения между ними и взаимные обиды, а также различные видения сложившейся ситуации. Каждый из них обладал сильным характером и не желал подстраиваться под мнение других, если не разделял его, к тому же имелась некая двусмысленность в их взаимоотношениях. Хотя чины у всех были равными — генералы от инфантерии, — но выше всех по должности находился Барклай-де-Толли, остававшийся министром обороны. На фронте же он находился в подчинении Кутузова, с которым и прежде не ладил, дело даже дошло до отставки одного из них. С Багратионом у него также происходили стычки, норовистый кавказец не стеснялся прямо в лицо выразить недовольство его приказами и распоряжениями при обсуждении, правда, после их утверждения исполнял безукоризненно — воинская дисциплина вбилась с юных лет.

Главный вопрос, который разбирали три генерала — защищать ли Смоленск или отступать дальше, — разделил их. Барклай предложил уходить дальше вглубь страны, считал, что нельзя подставлять армии вероятному разгрому — враг на данный момент все еще сильнее и недооценивать его никак нельзя. А так завязнет на большой территории, появятся сложности со снабжением нужными припасами, да и местные жители, разозленные грабежами и другими бесчинствами захватчиков, не дадут им покоя в тылу. В таком утверждении имелось серьезное основание — действительно, на захваченных землях все сильнее разгоралось пламя недовольства, крестьяне уходили в леса, спасая себя и свое добро, а после нападали на вражеские обозы, убивали незваных гостей при любой возможности.

Багратион же стоял на обороне города, предлагал дать решительное сражение на подступах к нему и остановить неприятеля, не позволить ему дальше разорять страну. Говорил разгорячено с явной убежденностью в правоте, почти не сдерживая свой темперамент, даже в этом отличался от хладнокровного шотландца, не выражавшего каких-либо эмоций. Кутузов внимательно, не перебивая, выслушал доводы оппонентов, после недолгого размышления вынес вердикт — отступать к Москве, притом не оставлять противнику никаких припасов, то, что невозможно унести или раздать местным жителям, уничтожить. Высказал еще с заметной в голосе болью:

— Мы Наполеона в прямой битве не победим, лишь всем миром можем одолеть. Люди поймут нашу правду, пусть не сразу, не осудят нас строго за допущенную слабость и обиду...

Тем временем экспедиционные корпуса выполняли свою задачу — терзать неприятеля на его же территории с севера и юга. В начале июля Балтийский флот вышел в море из Рижской и Либавинской баз с пехотными частями на борту, их пришлось размещать кроме транспортных также и на боевых кораблях. Набивали бойцов и их имущество везде, где возможно, не только на палубах и в трюмах, но даже орудийных деках и крюйт-камерах (*пороховой склад), спали посменно, на каждом месте по трое. Но никто — ни моряки, ни солдаты, — не жаловались на тесноту, духоту и прочие неудобства, все осознавали такую необходимость, терпели ради предстоящего похода. За почти месяц ожидания назначенного часа в базах и лагерях пропитались ненавистью к вторгшемуся на их землю неприятелю и желанием покарать его. Знали от своих командиров об ожесточенных боях на фронте, мужестве и героизме воюющих солдат, сами торопились вступить в сражение и доказать, что они не хуже. И когда пришел приказ из Верховной ставки, то все — от рядового бойца и матроса до командующих флотом и экспедиционной группировкой, — вздохнули с облегчением и, не теряя ни дня, отправились в неблизкий путь.

В поход вышел практически весь флот, от линкоров до вспомогательных судов, среди них и каботажных (*прибрежного назначения), как-то приспособленных для плавания в открытом море, а также реквизированных у частных компаний. Флотское командование вынужденно было пойти на существенный риск ради исполнения приказа — доставить в кратчайшие сроки к французским берегам два корпуса численностью пятьдесят тысяч бойцов со всем снаряжением, мало того, еще два артиллерийских и три драгунских полка с их громоздким грузом. Всего набралось более тысячи судов, нагруженных до предела, по крайней ватерлинии, серьезный шторм мог причинить им немалые беды. Как-то обнадеживало то, что в это время — середине лета, — подобное ненастье на Балтике и в Северном море происходило достаточно редко. И действительно, природа смилостивилась к русскому флоту, на всем полуторатысячемильном пути лишь дважды попадали в небольшие штормы, но и они доставили неприятностей — потеряли в морских просторах или пучине без малого три десятка судов.

Вооруженных стычек с морскими силами коалиции в пути не произошло, да они, по сути не встречались, лишь несколько раз видели вдали чьи-то паруса, но на сближение с огромной армадой никто не пошел. Разве что уже во французских водах у Дюнкерка заметили небольшую группу кораблей, только и они не решилась вступить в бессмысленное сражение, спешно ушли на запад в сторону проливов. Часть же русского каравана повернула к городу-порту, крайнему на северном побережье Франции, остальные направились дальше. Еще заранее до похода распределили силы по крупнейшим портам, поставили им задачи и цели, теперь пришел черед их исполнять. Самая большая группировка кораблей и транспорта с пехотными частями следовала в Гавр — кроме того, что он представлял сам по себе заманчивую цель как крупнейший порт на севере страны, так и отсюда шел кратчайший путь к столице, чуть более двухсот верст, по русским масштабам совсем рядом, меньше недели неспешным ходом с обозом. Именно на Париж нацелили целый корпус с приданными артиллерийскими и кавалерийскими полками, второму же поставили задачу нанести максимальный ущерб на побережье — если уж говорить прямо, то просто ограбить.

Возглавлял ударную группировку генерал от инфантерии Милорадович, один из самых молодых и перспективных военачальников, удачно сочетавший в себе дерзость и осторожность, а также жизненное здравомыслие. Последние два года успешно справлялся с присоединенными малоросскими землями на посту генерал-губернатора, во всяком случае, не допустил серьезных мятежей и недовольства местного народа. Именно его предложил Кутузов на военном совете командующим экспедиционным соединением — тот не один год служил под началом старого генерала, по доброй памяти составил ему протекцию. Вот и в Гавре действовал смело и осмотрительно — стремительным натиском и маневром прорвал защитную линию Национальной гвардии, прикрывавшей порт, после зачистил окрестности от вражеских отрядов. Не теряя ни дня, отправил скорым маршем к столице кавалерию и лучшие пехотные части, дав указание перекрыть ведущие к ней дороги, но в город не входить. Сам же с основными силами двигался следом, почти вдвое уступая авангарду в скорости из-за большого обоза и тяжелой артиллерии.

Как ни странно, власти Франции оказались не готовы к массированному удару с севера. Вроде должны были в этом направлении держать серьезные силы своей стотысячной Национальной гвардии, предназначенной именно для защиты от внешней угрозы, той же Британии, а уж затем от внутренних беспорядков. В реальности, кроме заслона на побережье, почти до самой столицы не встретили какого-либо существенного сопротивления противника, лишь редкие нападения конных отрядов и следовавшие вдали дозоры. По-видимому, неприятель не ожидал подобного выпада со стороны России, казалось бы, из последних сил сдерживающей наступление Великой армии. Да и столь скорый захват Гавра и немедленное выдвижение русской группировки к Парижу не дало ему времени на передислокацию необходимых сил из других районов страны и сосредоточение на пути к столице.

Во всяком случае, более-менее организованную оборону французов обнаружили лишь в предместьях города, притом с северной стороны, с других же довольно хлипкие укрепления вроде спешно вырытых рвов и редких редутов, а где-то одни баррикады на дорогах. Авангардные полки до подхода основных сил уже взяли под свой контроль все подступы к столице, но не стали штурмовать оборону противника, только заняли удобные позиции вблизи нее. В какой-то мере потеряли время и не воспользовались удобным моментом для атаки сходу и прорыва в город, пока она была практически беззащитна с каких-то сторон. Кроме приказа командующего, их сдерживал здравый смысл — в таком малом числе просто растерялись бы среди многочисленных улиц города с полумиллионным населением, даже для всего корпуса он был слишком велик.

Собственно, ударной группировке ставилась задача не захвата Парижа, а его блокады на достаточно долгое время и нарушение управления страны из центра с сопутствующим хаосом и беспорядками. Впрочем, командующему давалась свобода самостоятельно решать ситуацию сверх поставленной цели, если будет такая оказия, но без лишнего риска и ненужных потерь. Еще при планировании разбирались варианты операции в городе вплоть до захвата императорской резиденции — Дворца Фонтенбло, — и других государственных учреждений, но все же от них отказались, как чрезмерно опасных и практически нереальных. Да и мало кому в прежней истории удавалось брать Париж, в последний раз такое случилось аж четыреста лет назад, во времена Столетней войны!

Из донесений по дипломатическим и другим каналам высшее руководство знало о брожениях во французском обществе, нарастающем недовольстве простого народа слишком воинственной политикой Бонапарта на протяжении уже двадцати лет. В то же время диктатор все еще пользовался поддержкой влиятельных кругов страны, прежде всего в столице, получавших немалые дивиденды от расширения экспансии. Так что не ожидали от захвата Парижа серьезных перемен вроде отстранения императора от власти или нечто подобного, в принципе довольствовались осадой главного города неприятельской державы. Она уже сама по себе могла серьезно повлиять на воинский дух в Великой армии — ведь каждый ее солдат в далекой России невольно призадумается, узнав о происходящем на родине, стоит ли здесь воевать, когда дома неладно! А уж союзники тем более, побегут как крысы с тонущего корабля, едва почувствуют слабость гегемона.

Подошедшие в конце августа после недельного марша полки основной группы взяли в кольцо предместья Парижа, затем принялись строить линии укреплений как от прорыва извне, так и нападений из города — в нем оставался гарнизон из двух тысяч гвардейцев, следовало еще добавить военизированные службы частных компаний и ополчение из жителей. Немногим позже, обустроив позиции и лагеря вокруг столицы, направили парламентера к французам, занявшим оборону у центральных ворот в Стене женераль Ferme, опоясывавшей город и предназначенной не столько для его защиты, а больше для сбора пошлин с ввозимых товаров. От имени русского командующего посланец передал ультиматум французским властям сдать город в течении одних суток, в противном случае приступят к обстрелу тяжелой артиллерией и последующему штурму. Милорадович, по сути, блефовал, брать город не собирался, но, к великому удивлению командования, на исходе установленного срока из ворот вышла делегация с поднятым белым флагом и направилась к русским позициям.

Весь август 1810 года русское воинство отступало на восток, отбивая нападения неотступно преследовавшего противника. Армии Барклая-де-Толли и Багратиона, объединившиеся под Смоленском, шли по старой Смоленско-Московской дороге, против них выступили самые боеспособные корпуса Великой армии во главе с самим Наполеоном. Южнее, через Брянск и Тулу, двигалась армия Тормасова, сдерживая натиск коалиционных войск — австрийцев, поляков, итальянцев и прочих союзников, — под командованием вице-короля Италии Евгения Богарне. Основные силы противоборствующих сторон сосредоточились на Московском направлении — у французов после всех минувших сражений остались в строю около ста пятидесяти тысяч многоопытных бойцов, прошедших не одну войну, у русских числом почти столько же, но из них почти четверть приходилась на ополчение из числа присоединившихся к отступающему войску добровольцев, не пожелавших остаться во вражеском тылу. И уж если прямо признаться, кроме выучки русские солдаты уступали также в боевом духе — понимание того, что враг сильнее и приходится отступать, никак не могло воодушевить их на победу, вызывало лишь злость и обиду.

Оставили за спиной Дорогобуж, Вязьму, приближались уже к Можайску, а отступление все продолжалось, причиняя воинам боль в душе за оставленную землю, недовольство и даже ропот среди них — доколе же можно, Москва уже рядом, пора остановиться и дать бой врагу! Притом не только рядовых бойцов, но и командиров, что уж говорить, даже командующих. Тот же Багратион однажды не выдержал, напросился на прием к главнокомандующему и высказал тому без обиняков, пользуясь добрым к нему отношением:

— Михаил Илларионович, понимаю, что надо ослабить Наполеона всеми возможными мерами, но армия уже на пределе терпения! Надо дать бойцам возможность излить злость на врага, иначе она обернется смутой и беспорядками. Ко мне самому не раз подходили те, кто служил со мной прежде и высказывали все, что думают о нас. А я не мог им ответить разумно, лишь отговаривался — ждите, скоро решится и дадим бой Бонапарту!

Кутузов не стал отчитывать молодого генерала за проявленную им эмоцию и несдержанность, улыбнулся и проговорил успокаивающе:

— Ты прав, Петр Иванович, действительно скоро. Найдем подходящее для сражения место, там и встанем. Вот ты им займешься — отправь людей на рекогносцировку, после надо еще как-то подготовить позиции до подхода неприятеля...

Нашли такое место на достаточно просторном поле в пяти верстах от Можайска перед Чертановскими высотами. Располагалось в излучине Москва-реки, другой его край упирался в глубокий овраг речки Можайки, непроходимый для конницы. Выбрал его сам Багратион из двух предложенных разведчиками вариантов — здесь и пятнадцатью верстами ближе у села Бородино. Предпочел по двум причинам — лучшей позицией обороняющихся на прилегающей к полю возвышенности, притом защищенной по флангам природными преградами, а также близостью к городу, в котором располагались воинские склады с провиантом и оружием, госпиталь, а также формировалось ополчение из местных жителей. Вот их привлекли к строительству линии обороны, на помощь пришло почти все взрослое население Можайска и ближайших селений. Люди трудились без отдыха днем и ночью, никого не приходилось подгонять, понимали, что на кону их жизнь и свобода. За двое суток вырыли окопы и траншеи поперек всего поля, занявшего в ширину почти три версты, возвели по фронту редуты, реданы и флеши, на высотах оборудовали артиллерийские позиции.

Так что подошедшее войско встало здесь без лишних хлопот и потерь времени, пока арьергард удерживал наступающего противника. Еще через день в уже начавшемся сентябре состоялось генеральное сражение между войсками Кутузова и Наполеона, два гениальных стратега встретились в прямой схватке их разума и опыта, видения поля боя и предугадывания действий противника. Начали битву ранним утром французы, открыв огонь из более, чем пятисот орудий. С Чертановских высот и полковых редутов вступила в контрбатарейную борьбу русская артиллерия, на этот раз не уступавшая неприятелю ни в численности стволов, ни в плотности огня. В том сказались новые поставки со стратегических складов и непосредственно с артиллерийских заводов, тогда как у французов возникли серьезные проблемы с восполнением убыли как орудий, так и боеприпасов к ним. Сам по себе растянувшийся на тысячу верст путь от главных складов в Пруссии и Варшавском герцогстве до фронта представлял сложности со снабжением, усугубили же частые нападения партизанских отрядов на войсковые обозы, а также рейды легкой кавалерии и казаков из корпуса Платова по тылам противника.

Через час после начала артиллерийской подготовки под прикрытием усилившегося огня орудий вперед выдвинулись находившиеся по центру французские полки. Чуть погодя, начали наступление на левом фланге и, как стало понятно немногим позже, именно здесь враг нанес основной удар, бросив корпус маршала Даву против армии Багратиона. По всей видимости, Наполеон счел на этом участке наиболее возможным прорыв русской обороны с последующим выходом в тыл и захватом стратегически важных высот. Атаку же на центр предпринял лишь для отвлечения внимания командования противника, но так случилось, что она оказалась более успешной, чем фланговая. Кутузов и его командующие предвидели подобный маневр французов, сосредоточили наиболее боеспособные полки и дивизии, а также резервы в стороне от центра, оставив здесь лишь два корпуса на передней линии и ополчение за ними.

Правда, центр прикрывали своим огнем тяжелая полевая артиллерия на высотах, полковые пушки и минометы в редутах. С большим основанием можно было предположить, что Наполеон вряд ли решится бросить серьезные силы под новые шрапнельные снаряды и осколочно-разрывные бомбы, не раз в этой войне доказавших убойную эффективность против наступающих войск. Наверное, гений полководца проявляется именно в сложных ситуациях, когда очевидные шаги становятся вдруг непредсказуемыми, но тем не менее они приводят к перелому в противоборстве с противником и победе. Так и с Наполеоном, в какой-то момент перенес удар с фланга, где корпус лучшего маршала Франции завяз в кровопролитных схватках с дивизиями Багратиона, доходивших до штыковых атак, направил на центр русской обороны полки бесстрашного Нея. Его воины шли вперед со своим командующим, невзирая на разрывы снарядов, выбивающих их ряды десятками, а после ружейные залпы обороняющихся, неудержимой волной захлестнули траншеи и редуты, казалось, ничто уже не остановит их.

Спасли чрезвычайно опасную для русского войска ситуацию те, от кого не ожидали подобного подвига — необученные и плохо вооруженные ополченцы, прежде не нюхавшие пороха, но именно сейчас бесстрашно бросившиеся в отчаянную атаку. И вел их генерал Багратион, успевший оценить угрозу в центре — отдал команду резервным полкам идти на выручку, сам же с малыми силами личной гвардии бросился сюда со своего фланга. Соскочил с коня перед линией затаившихся в траншеях скоробранцев, громко, перекрикивая шум боя, воскликнул:

— Поднимайтесь, бойцы, не позволим французам опрокинуть нас и пройти на высоты к артиллерии! Терпеть поражения не имеем права, надо идти вперед — за мной, удальцы-храбрецы!

Выхватил из ножен саблю, в другую руку взял пистолет и с коротким кличем 'Ура!' направился шагом в сторону неприятеля, уже захватившего первую линию обороны. Шел не сгибаясь, выпрямившись во весь рост и вражеские пули не брали его — казалось, сама судьба берегла героя для подвига. Через долгие секунды один за другим встали ополченцы, преодолевая объявший их ужас, а потом, невольно сплотившись плечом к плечу, побежали вдогонку за отчаянным генералом, повторяя за ним протяжным 'Ура-а-а!'. Минуту-другую спустя две атакующие силы столкнулись, пошли схватки накоротке кто чем мог — штыками и старинными багинетами, прикладами ружей, даже голыми руками. Постепенно более организованный строй французов стал преодолевать сопротивление новичков, но за ту четверть часа, что они продержались, подоспели регулярные полки из резерва, сумели остановить, а затем и отбросить прорвавшегося противника. Ополчение понесло огромные потери убитыми и ранеными — едва ли не каждого второго, — но их славное деяние осталось в памяти всего русского войска как должный пример самоотверженности и мужества. В последующих битвах бойцы равнялись по нему — коль смогли устоять в бою исконные мужики от сохи, то нам тем более невместно уступать!

После провалившейся атаки в центре французы еще не раз пытались прорвать оборону русских на разных участках фронта. Иной раз им это удавалось, но развить успех уже нет — вовремя переброшенные резервы закрывали бреши и отбрасывали противника на прежний рубеж. Так сложилось, что инициатива на протяжении всего сражении сохранялась за Великой армией, русское войско держало оборону, лишь изредка предпринимали контратаки, восстанавливая исходные позиции. Потери же складывались примерно равными, да и ситуация на поле боя также выравнивалась, начальное доминирование более опытных французов нивелировалось возросшей уверенностью противной стороны. Наверное, такой исход стал ясным для командования наступающих войск — к концу дня прекратили атаки и отвели корпуса на другой край поля.

Настало оглушающее затишье после шестнадцатичасовой битвы, обе стороны переводили дух перед новым сражением — в его неизбежности никто не сомневался. Разве лишь в том — кто его начнет и когда, — потому как противник стал также окапываться. По-видимому, ему понадобилось время для восполнения запасов, к концу боя испытывал недостаток в ружейных и орудийных припасах, судя по заметно снизившейся интенсивности огня. Соглашением сторон каждая из них озаботилась похоронами своих погибших воинов, русские еще по доброй воле вернули раненых французов, оставшихся на их позициях. Так в перемирии прошла неделя, за ним вторая, Кутузов с Барклаем и новым командующим Дохтуровым, заменившим Багратиона — тот получил серьезное ранение в памятной атаке и был отправлен в госпиталь Можайска, — уже планировали собственное наступление. Громом среди ясного неба стало переданное парламентером письмо Наполеона к русскому командованию с предложением о мире и обсуждение условий для его заключения.

Разумеется, командование заинтересовалось — с чего бы Наполеон стал запрашивать мир и какие он предлагает условия, — в тот же день в центре поля, можно сказать, на нейтральной территории, состоялась встреча двух главнокомандующих. Французы здесь поставили походный шатер, в нем и проходили переговоры тет-а-тет, без лишних глаз и ушей. Начал, конечно, Бонапарт как инициатор свидания, после обоюдных приветствий заявил:

— Ваша Светлость, имею намерение прекратить войну и избежать лишних жертв с обеих сторон. Вот мое послание канцлеру Бобринскому, прошу немедленно передать ему. Пока же, до получения ответа, готов с вами заключить перемирие, в знак доброй воли отдам приказ своей армии и войскам союзников отойти на те рубежи, о которых оговорено в послании. Могу вас уведомить, что в нем мы ставим условие возрождения Польского королевства на территории до раздела 1793 года и возврата Россией взятых ею земель — Инфлянтского воеводства, Литвы, Полесья, Подолии и Волыни в границах по Западной Двине, Бугу и Днестру. Также требую невмешательства России в наше противостояние с Британией, коль вы провозглашаете нейтралитет. Если же заключите с ней коалицию, то война между нами будет продолжена.

Собственно, Кутузова особо не волновали притязания на спорные земли — пусть о том болит голова у тех, кто поставлен блюсти иноземные интересы, — больше беспокоили вторгшиеся войска французской коалиции и возможные с ними боевые действия. Именно о том и повел речь:

— Я солдат, Ваше Величество, и не мне судить о высокой политике. С вами могу обсуждать в пределах данных мне полномочий. Считаю возможным ваш отход, но без насилия к местному населению и грабежей. Потому к каждому вашему полку командирую своего офицера, с ним и будете решать вопросы с необходимым провиантом и фуражом. В случае злого умысла с вашей стороны мое войско будет готово немедленно пресечь его и не допустит злодеяния. Если вы готовы пойти на эти условия, то можем подробно обсудить все детали совместного похода, дабы между нами не осталось недомолвок и недоразумений.

Лексей сидел за столом в своем рабочем кабинете, раздумывая над посланием Наполеона, доставленным фельдъегерем из ставки Главнокомандующего вместе с донесением о ситуации на фронте. Сам факт запрашивания мира честолюбивым диктатором говорил о многом и в первую очередь о том, что его Восточная компания провалилась. Последнее сражение безоговорочно показало — у него нет надежды победоносно завершить войну в кратчайшие сроки. Продолжать же дальше в отрыве от баз снабжения, да еще в преддверии непривычно холодной для французов зимы — явно вести компанию к поражению, возможно, потере всей своей армии. Тут даже не нужно глубоких познаний в воинской стратегии, вывод очевиден любому здравомыслящему человеку. Но, с другой стороны, продолжение войны не нужно и России — враг еще силен, будет нелегко его одолеть, лишние же жертвы совершенно ни к чему. Да и что выиграют русские, если одержат победу, разумеется, кроме тщеславия и удовлетворенной мести — по сути, ничего. Идти же самим в кишащую интригами и корыстью Европу в конечном итоге на выгоду той же Британии и ее союзников — нет уж, увольте!

Правда, выдвинутые французским императором притязания на отторгнутые Россией земли бывшей Речи Посполитой уж слишком чрезмерны! Ладно еще Литва и Инфлянтское воеводство, не шибко они нужны, тамошний народ волком смотрит на русских, но отдавать ту же Либаву и Балтийское побережье Курляндии — ни в жисть! Также и в Малороссии — западную ее часть можно вернуть, там поляков больше, чем белорусов и украинцев вместе взятых, так что границу можно провести если не по Неману, то Вильно, в крайнем случае Западному Бугу, но никак не по Двине и Днестру. Лексей нарисовал на карте крайнюю линию нужных России земель, возможные варианты для будущего торга, после откинулся на спинку кресла, расслабившись едва ли не впервые за три месяца — со дня, когда узнал о вторжении армии Наполеона. Еженедельные сводки и донесения, которые отправляли Кутузов и начальник его штаба генерал Беннигсен, лишь добавляли напряжения, когда же фронт прорвали и пришлось отступать, сердце болело за каждую оставленную пядь исконно русской земли, не в силах помочь своим участием.

Немногим позже от курьеров и из посольств нейтральных государств узнали о боевых действиях экспедиционных группировок на севере и юге Франции. Особо впечатляющим стал успех корпусов Милорадовича, захватившим не только все северное побережье, но и столицу, притом взяли ее практически без боя и долгой осады. Командующий не стал вводить войска в город, да и вообще вмешиваться в его жизнь, лишь патрули следили за порядком, а караулы взяли под охрану арсеналы и воинские склады. Даже не обезоружили гарнизон, так что гвардейцы продолжали нести службу, нередко встречаясь на улицах с дежурными нарядами русских. Единственно, в чем сказалось вмешательство незваных гостей — осаду не сняли, пропускали в город лишь обозы с провиантом, а обратно разрешали по пропуску военной комендатуры. Вскоре в изолированном от остальной страны Париже начались свои внутренние процессы, недовольство населения возникшими нуждами и проблемами вылилось в смуту и беспорядки, дошло до погромов и нападений на учреждения власти, а также патрули, пролилась первая кровь.

Когда же бунт вышел за пределы бедных кварталов и распространился по всему городу, местные власти потеряли контроль над сложившейся ситуацией и обратились к русскому командованию с просьбой ввести войска и подавить мятеж. Милорадович, отказал, заявив: — Мы не палачи, чтобы стрелять в безоружных граждан. С народом мы не воюем, здесь ради того, чтобы наказать диктатора, пославшего армию против нашей родины. Отрешите его от власти и мы уйдем, в том даю слово русского генерала!

Неизвестно, что произошло среди власть имущих, но уже через день собрался сенат и после бурных дебатов провозгласил Бонапарта низложенным, власть же передавалась Временному правительству до возвращения короля Людовика XVIII из эмиграции. Похоже, что смутой воспользовались те, кто таил недовольство к узурпатору, а таких в высшем органе власти оказалось достаточно, сумели еще переубедить колеблющихся сенаторов и протолкнуть нужное им решение. Милорадович не обманул, как только убедился в принятом меморандумом сената отрешении Наполеона, немедленно снял осаду и отдал приказ возвращаться в Гавр для отправки домой — время уже подходило к завершению навигации на Балтике. Так закончилась экспедиционная операция на севере вражеского государства с совершенно не предполагаемым итогом.

Южной — или Дунайской, как ее назвали, — группировке выпала задача сложнее. Ей предстояло пройти более тысячи верст через османские провинции — Бессарабию, Молдову, Валахию, Сербию, — после прорываться через французскую Иллирию и Италию для соединения со Средиземноморским флотом, а уже дальше совместно пройтись по южному побережью Франции. Собственно, весь путь пролегал по недружественным территориям, с теми же османами следовало быть настороже, несмотря на договоренность о пропуске русских войск через их земли. Отношения с ними находились на хрупкой грани между войной и миром, любой инцидент мог привести к вооруженному конфликту. И он едва не возник в самом начале похода, стоило полкам вступить в Бессарабию, как кто-то на этих землях воспринял их освободителями от османского ига и поднял восстание. Немало усилий понадобилось командирам, чтобы удержать своих бойцов от помощи повстанцам, когда на их глазах регулярные части Порты жестоко подавляли мятеж.

Однажды дошло до столкновения в одном из сел, проходивший через него полк вмешался в массовую казнь крестьян, которых янычары согнали в амбар и уже собрались заживо сжечь. Большим трудом командующему генералу Сабанееву удалось замять конфликт, вручив здешнему паше солидную мзду — бакшиш. После пришлось на день прервать поход и разъяснять всему воинству — у них своя задача, которую они обязаны выполнить во что бы ни стало, сорвать же ее суть предать отчизну. Придет еще час, тогда сквитаемся с ненавистными османами, а сейчас должны исполнить приказ. Дальше русские воины шли, стиснув зубы, проходя мимо творимых бесчинств, лишь про себя давали клятву отомстить злодеям, если военная судьба сведет их на поле боя.

Путь большей частью пролегал по Дунайской равнине, но дважды — в Валахии и Сербии, — преодолевали горные кручи Карпат и Балкан. Буквально на руках поднимали на заснеженные перевалы тяжелые орудия, проходили по кромке горные тропы, перебарывая страх и усталость. Трудностей и хлопот всем хватило с лихвой, не обошлось без жертв и ущерба. Обоз пришлось оставить, что-то из груза везли на вьючных лошадях, большей частью несли на себе. В середине августа завершили переход османских земель, дальше уже начиналась Иллирия — бывшая австрийская провинция, год назад присоединенная к Франции. Собственно здесь провели первую войсковую операцию против серьезных сил неприятеля, выстроивших более-менее основательную оборону на рубеже с Оттоманской империей.

Прорвали заслон на границе как раскаленным ножом сквозь масло — на французской стороне просто не были готовы к массированному удару шестидесяти тысячной группировки. После непродолжительной артиллерийской подготовки по укрепленным пунктам противника вперед пошли штурмовые отряды, вооруженные новыми винтовками и гранатометами, за ними остальная пехота. Уже через час подавили огонь гвардейских и линейных частей, вырвались на оперативный простор. За неделю пересекли всю провинцию, почти не встречая вооруженного сопротивления и, не снижая темпа, ступили на итальянскую территорию. Еще через две недели, пройдя Венецию и Верону, разделились — два корпуса продолжили марш на запад к границе Франции, третий повернул на юг к Генуе, крупнейшему городу-порту на северном побережье Италии. Ему ставилась задача с помощью кораблей флота нанести максимальный ущерб на побережье этой страны вплоть до самого юга — Сицилии, после захватить и разгромить военные базы на островах — Сардинии и Корсике.

Основным же силам группировки предписывалось идти в Монако, а уже оттуда с остальной частью флота пройти до Тулона и Марселя, наиболее защищенным городам на юге Франции. Собственно, их захват и разграбление ставились главной целью южной экспедиции, тот же Марсель представлял собой наряду с Гавром крупнейший торгово-промышленный центр страны. В Тулоне находилась главная военно-морская база, он также служил отправной точкой колониальной экспансии — отсюда уходили морские караваны к колониям в Африке, Америке, Юго-Восточной Азии, Тихоокеанском бассейне. Так что потеря таких важных городов, пусть даже на время, стала бы довольно ощутимой, а власти страны, тот же Бонапарт, должны были отреагировать — перебросить сюда резервы, предназначенные для Восточного фронта, возможно, даже снять оттуда часть войска. Задачи ставились, на первый взгляд, нереальные, с такими сравнительно малыми силами неосуществимыми, и все же они имели основания — Наполеон бросил лучшие силы на Восток, здесь оставались кроме Национальной гвардии лишь вспомогательные части и резервисты.

Сражения на побережье выдались непростыми, особенно на французском — против захватчиков встал местный народ. В том же Монако, заштатном городишке, пришлось брать боем каждую улицу или квартал, даже после его захвата из любой подворотни мог раздаться выстрел в спину. Принятый командованием приказ щадить гражданское население и не открывать огонь без крайней нужды привел к лишним потерям среди бойцов, пока его повсеместно не стали нарушать. Да и как удержаться, если в тебя норовят чем-то запустить — хорошо, если только помоями или г..ном из ночного горшка, а могут камнем или свинцовой пулей. Вначале русские воины остерегались проявлять жестокость, не отвечали на провокации, но когда дошло до гибели их товарищей от рук 'мирных жителей', то не выдержали, ответили не менее жестко. Применили оружие, могли даже забросить гранату во двор или окно, откуда произвели выстрел или бросили булыжник, не разбирая — есть ли там дети или женщины и кто именно напал на воинский патруль.

Так происходило во многих городках на Лазурном берегу, где проходили полки экспедиции, дело доходило до трибунала за излишнюю жестокость. Но она дала свои плоды — народ обозлился и в то же время убоялся, открытые нападения почти прекратились, лишь злыми глазами следили за безбашенными русскими, которых лучше не трогать — себе же будет хуже! В течении сентября корпуса группировки заняли французское побережье вплоть до Тулуза, еще одного важного порта на этой стороне. Во многом помогли корабли Средиземной эскадры, огнем своих дальнобойных орудий и ракетных установок накрывали оборону противника, портовые сооружения, отчасти прилегающие городские кварталы. Примерно также брали итальянские города и порты на Лигурийском побережье, особо не печалясь их сохранностью, главное — выполнить задание и сохранить жизнь своих бойцов. Позже в газетах и правительственных кулуарах европейских стран не раз осуждали диких русских, посмевших так жестоко обращаться с цивилизованными народами, но с открытыми угрозами официальные лица не выступили — проявленная сила внушила страх и невольное уважение к державе, переборовшей всю французскую коалицию!

В конце октября в Вильно состоялись прямые переговоры между канцлером России и французским императором. Собственно, они больше походили на торг — мы вам Литву и Галицию, а вы нам Полесье и Волынь с границей по Западному Бугу, Закарпатье с Ужгородом в обмен на Подолье и так по всем спорным территориям. Обоим лидерам не составляли тайны неравные условия в ведении переговоров — в принципе российский канцлер мог стоять на своем, даже в прежних границах, Наполеону же не оставалось ни времени, ни каких-либо ресурсов для давления на оппонента, даже полномочия представлялись сомнительными. По вердикту сената вроде уже не император, но сам он не признал низложения, да и армия все еще за него, так что ему следовало скорее восстановить статус-кво. Для того надо было заключить мир и лишь потом вести войско к Парижу, пока же оно стояло на обусловленных перемирием рубежах едва ли не в объятиях трех русских армий, а союзников уже след простыл.

Торг долго не длился, в тот же день, получив хоть какие-то уступки от российской стороны, Наполеон подписал договор о мире с секретными протоколами и уже на следующий день отбыл к своей армии, сократившейся более, чем вдвое в этой злосчастной компании. Лексей также долго не задержался в городе, ставшим теперь чужим, отправился в ставку главнокомандующего в Гродно. Здесь чествовал славных победителей только что закончившейся войны, от имени вдовствующей императрицы вручил высшие награды командующим, генералам и офицерам, поздравил Кутузова с присвоением чина генерала-фельдмаршала. Кроме того, передал приглашение доблестным героям на торжественный прием в Зимнем дворце в честь великой победы. На праздничном обеде, организованном командованием сразу после совещания, Лексей открыл его собственно сочиненным стихом, пусть не складным, но идущим из сердца:

— Вы свободу и счастье в боях отстояли

Герои великой, священной войны!

Народ навеки запомнит ваши имена

С благодарностью за политый кровью мир.

Вовеки Отчизна пускай процветает.

Успешным и светлым день будет любой.

И в праздник Победы

Россия новой звездой воссияет!

Единственно, для кого не закончилась война — южная группировка, в ноябре на обратном пути стала невольной участницей сербского восстания. Оно длилось уже шесть лет, то вспыхивая огнем по всей стране, то тлея после подавления властями эялет (*провинция). В последний раз случилось год назад, повстанцы захватили большую часть страны и объявили независимость от Порты. Призвали Австрию, но та отказалась взять их под свою защиту, обращение к России также не возымело успеха, там лишь помогли деньгами и устаревшим оружием. Восстание подавили, в битве на горе Чегар османы разгромили повстанческие отряды, а затем в назидание непокорным сербам поставили башню с тысячей вмурованных в стену голов мятежников.

Столкновение русского войска с оттоманами началось с малого — передовой казачий отряд натолкнулся на банду башибузуков, грабившую село. Тех же крестьян, кто пытался отстоять свое добро, рубили саблями, кололи штыками, поджигали их дома. Вот на дым и примчались казаки, а когда увидели творимое там бесчинство, не выдержали и бросились в атаку, позабыв о прежнем приказе. Кто-то из мародеров сумел убежать, позвал на помощь своих подельников, а когда с прибытием к бандитам подкрепления бой разгорелся не на шутку, в него вступил подошедший полк. Дальше больше — в сражение втянулись уже регулярные силы осман, у русских целый корпус с применением артиллерии и кавалерии. Когда же противник отступил, спешно принялись за возведение укреплений и всех средств фортификации как в настоящей войне — все, от командующего до рядового солдата, понимали, что миром уже не разойтись, никаким бакшишом не удастся откупиться.

В тот же день к русским полкам присоединялись группами и поодиночке те сербы, что горели местью за все чинимые обиды, просили оружие и вместе бить турков — так называли осман все, кто их ненавидел (*турок — дикарь, невежда). В последующие дни поток добровольцев все нарастал, их уже насчитывалось несколько тысяч. По приказу генерала Сабанеева из них формировали роты и полки под командованием русских офицеров, а инструктора из числа сержантов и капралов принялись учить азам воинской науки. Так и сложилось, что войсковая группировка переросла в повстанческую армию, после двух недель лагерного сбора перешла в наступление, выбивая турецкие гарнизоны на всей территории Сербии. Бросить же на произвол судьбы тех, кто доверился им, а самим уйти, воины считали предательством, да и вряд ли османы позволили. Практически выбора им не оставалось — биться с врагом на этой земле до последнего, — лишь надеялись, что отчизна не оставит в беде и придет на помощь.

— Эх, Иван Васильевич, растудыть твою в тудыть, давно уже взрослый муж, а подставил державу! — Лексей в сердцах поминал недобрыми словами командующего Дунайской группой войск Сабанеева. — Читал только что доставленную депешу Генерального штаба с донесением от командования Юго-Западного округа, в котором кратко излагались события, происшедшие с войсковой группировкой в Сербии. В приписке от себя командующий округом Тормасов добавил, что ведет переговоры с австрийскими властями о поставке через их территорию провианта, боеприпасов и оружия для оставшихся на Балканах русских войск. О том, чтобы выводить тем же путем экспедиционную группу, не переговаривал, на то имелась веская причина — вряд ли император Австрии Франц I разрешил бы нахождение в своей стране столь крупных сил недавнего противника, способных устроить какую-либо бучу. Да и в предстоящей, более, чем вероятной, войне с Османской империей группировка Сабанеева имела бы стратегически важный выход на юго-западные земли Балканского полуострова — Болгарию, Боснию, Черногорию, Македонию, — разве что следовало ее усилить горно-егерскими полками.

Лексей догадывался о замыслах своих генералов, пусть и не высказанных вслух — была бы их воля, ввязались в войну за освобождение братьев-славян от османского ига! Тот же Кутузов, в мудрости которого нет никаких сомнений, не прочь покуситься на Бессарабию и Молдову — о том объявил без обиняков, прознав о приключениях войск Сабанеева и возможной войне. Что уж говорить, самые ближние сподвижники шли на поводу каких-то идеалов, единственный довод, чем Лексей мог их переубедить — что от того будет иметь Россия, кроме головной боли, какая ей выгода?! Вот и в прошлом году, когда восставшие сербы позвали на помощь, большого труда стоило остановить соратников, даже грядущая война с французами и их сателлитами не охладила горячие головы — мол, надо идти и спасать братьев по вере от мученической смерти! Тогда едва удержался и не выговорил рвущиеся из сердца слова — да пусть турки перережут всех сербов, не стоят они жизни одного русского солдата!

На созванном в середине декабря Государственном совете после долгих споров и убеждений все же приняли предложение канцлера о мирном разрешении конфликта с Османской империей — предложить ей солидные откупные и вывести свои войска из Сербии. Если же власти Порты откажутся, то тогда ничего более не остается, как готовиться к войне — по всей видимости, ее следует ожидать весной или летом следующего года. Не только Лексей, но и остальные мужи осознавали — боевые действия с отчасти ослабшей за последний век державой, но все еще грозной, с огромными людскими и финансовыми ресурсами, обойдутся России в не меньшие траты и потери, чем с французской коалицией. Две подряд разорительные войны стали бы слишком серьезным испытанием для страны, потому согласились искать более мирный выход в сложившейся непростой ситуации и постараться сладить с обиженной стороной всеми возможными мерами, притом, конечно, не теряя собственного достоинства.

Почти вся зима прошла в переговорах с доверенными людьми султана Махмуда ІІ, два года назад свергнувшего прежнего правителя Мустафу IV. Казалось бы, дело складывалось к лучшему, османы сами не очень хотели войны с могучим противником, справившимся с непобедимым прежде Наполеоном, да и своих внутренних забот у довольно юного, едва достигшего четверти века, султана хватало. Уже стали договариваться о сумме откупных, как вдруг турки прервали переговоры, а главу русского посольства в Константинополе (*Стамбул) Италинского заключили в тюремную башню за надуманную попытку покушения на султана. Как позже удалось выяснить, не обошлось без козней британцев, подговоривших Махмуда наказать русских и обещавших свою помощь не только деньгами и оружием, но и прямым участием в сражениях. Впрочем, забегая наперед, участие англичан свелось к предоставлению инструкторов и советников для реорганизации и обучения регулярной армии по европейскому образцу.

В марте 1811 года посол Османской империи Кара Ахмет-паша вручил министру иностранных дел графу Румянцеву фирман (*указ) султана Махмуда ІІ, объявившему войну вероломной России. Уже через месяц начались боевые действия на Днестре, перешедшие вскоре в Бессарабию под натиском русских войск. Командовал ими фельдмаршал Кутузов, а армиями Дохтуров и Тормасов, поправившемуся к тому времени от ранения Багратиону поручили особое задание — начать наступление на османские земли в Закавказье, занять Эриван (*Ереван), а затем все армянские земли и Колхиду вплоть до Карина (*Эрзурум) и Трапезунда (*Трабзон). Как ни странно, османы, объявившие войну, сами не были готовы к ней — на Дунайском направлении против 80-тысячной группировки Кутузова выставили лишь 60-тысячное регулярное войско и еще тридцать из числа мусульманских волонтеров, а также вспомогательных войск провинций, силой набранных из местных христиан.

Равной с русским воинством боеспособностью не могли похвалиться даже янычары и сипахи (*регулярная кавалерия), составлявшие основу османских сил на линии фронта, а об остальных следовало выразиться одним словом — сброд. Да и к началу боевых действий противник просто не успел перебросить более обученные войска из Порты, они еще находились в долгом пути через Балканы. Кутузов сыграл на опережение, не стал дожидаться готовности неприятеля и сам ударил двумя клиньями под Сороками и в местечке Буджак на юге Бессарабии. Через неделю боев его армии прорвали оборону и стали громить по частям османское войско — от него осталась едва ли треть, сумевшая избежать окружения и уйти на запад. После стремительным маршем, обходя стороной турецкие крепости, прошли Бессарабию, в начале лета вышли к Пруту и Дунаю, здесь встали перед новой оборонительной линией осман на правом берегу, гораздо более укрепленной, чем на Днестре.

Собственно, русским армиям не ставилась задача освобождения балканских стран, слишком она была бы затратной и долгой по времени. Следовало в течении этого года нанести максимальные потери основным силам противника и, как вспомогательное, но не менее важное, значение придавалось соединению с группировкой Сабанеева и дальнейшие операции уже с ней. Потому две армии разошлись, северная под командованием Тормасова пошла на прорыв в Сербию через Молдову и Валахию, а южная генерала Дохтурова принялась разрушать Дунайскую линию осман и ее оплот — Измаил. Эту крепость уже не раз брали русские войска, последним отличился Суворов в 1790 году, притом взял ее малыми потерями. Тогда особо отметился нынешний командующий — Кутузов, так что для него подобный подвиг не в новинку.

Правда, за минувшие двадцать лет крепость существенно перестроили, сделали более неприступной, прежде всего от артиллерийского огня, но нет такой твердыни, которая устояла бы от русского солдата, да еще с таким командующим! Две недели потратили на осаду и подготовку к штурму, заготовили впрок фашины, веревочные и штурмовые лестницы, тросы с крючками, отобрали верхолазов-лазутчиков и специальные группы прорыва, провели тренировки на реальных макетах и стенках, приготовили всякие хитрости с подсказки фельдмаршала. После трое суток днем и ночью бомбардировали стены, бастионы и внутренние постройки как пробойными снарядами, так и разрывными и зажигательными, нанеся серьезные разрушения и пожары. В последнюю же ночь перед рассветом под шум продолжающейся канонады начали штурм, верхолазы со специальными крючками-когтями первыми поднялись на стены на разных ее участках. Дальше пришел черед групп спецназа, тихо снявших караулы и занявших наиболее важные позиции и подходы к ним, за ними пошли уже остальные бойцы из числа лучших в каждом полку.

К рассвету основные укрепления на стенах были уже в руках штурмующих практически без единого выстрела, а дальше пошла баталия, продолжавшаяся весь день. Выбивали осман из бастионов и башен, бои шли за каждый дом, шаг за шагом воины со всех четырех сторон сходились к центру крепости, пока не пал последний защитник. В плен никто не сдавался, то ли от фанатизма или иной причине, единственно, кроме раненых, кого застали живыми и сравнительно невредимыми — сидевших в зиндане заключенных, в большинстве христиан, среди них женщин и детей. Как позже выяснили, посадили их в подземелье за разные провинности — от несвоевременной уплаты податей до оказания сопротивления властям, кого-то из женщин за прелюбодеяние или, напротив, отказ от близости с важным чином. Оставили в Измаиле коменданта с гарнизоном наводить здесь порядок, остальная армия переправилась через Дунай, принялась зачищать другие крепости и укрепления на этой стороне.

Армии Тормасова выпала задача не легче — прорывать оборону противника на Пруте, а после идти почти шестьсот верст до границы Сербии по вражеской территории. Переплавлялись близ Яссы, столицы Молдавского княжества, османы на этом участке выстроили довольно мощную, ненамного уступавшей Дунайской, оборонительную линию. Да и войска здесь собрали изрядно — около шестидесяти тысяч, — против сорока русских. Сама переправа через реку вылилась в целое сражение — после часовой артиллерийской подготовки авангардные полки прорвались на правый берег в нескольких местах и заняли плацдармы, а затем по выстроенным саперами понтонным мостам перешли остальные. Наступление развивали по ширине и глубине, продвигались медленно, в день всего на несколько верст, ломая отчаянное сопротивление противника, в течении недели выбили в полосе выдвижения основные его силы.

В Яссы не заходили, миновали его южнее, оставив за спиной находившийся там османский гарнизон. Так и шли дальше, обходили стороной вражеские крепости, не вступая без нужды в сражения. Уже в Валахии близ Плоешти передовые полки столкнулись в горной долине с османским войском, идущим из метрополии. Бой почти сразу перешел в рукопашную схватку, в немалой мере нивелировав огневое преимущество русских солдат. Благо еще, что турки уступали числом вдвое, но все же потери были слишком большими, даже больше, чем на Пруте. Бойцы крепко усвоили полученный урок — на марше не расслабляться, особенно в горах, и не допускать близкого боя, — в последующем не теряли осторожность. Дальнейший путь пролегал через Карпаты, несколько раз сбивали заслоны противника на перевалах, брали штурмом Голубацкую крепость на Дунае, возведенную османами на границе между Валахией и Сербией. В середине августа, выйдя на Дунайскую равнину, армия Тормасова наконец-то соединилась с группировкой Сабанеева, завершив успешно столь долгий переход.

С заметным нежеланием Сабанеев подчинился приказу Главнокомандующего Кутузова о переводе его группировки в состав армии и выводе из Сербии. Еще высказал Тормасову свое беспокойство:

— Александр Петрович, без нас сербы не устоят, османы их сомнут, если навалятся большим числом! Они уже этим летом подступали с юга к Белграду, лишь с нашим участием удалось отбить. В этом году вряд ли, но в следующем неприятель непременно объявится и как мы будем смотреть людям в глаза, ведь скажут — бросили нас на погибель!

Тот же ответил сочувственно:

— Понимаю тебя, Иван Васильевич, ты за год уже сроднился со здешним народом. Но у нас есть приказ и мы должны его исполнить, нравится ли он нам или нет. Впрочем, могу тебя немного успокоить — как я слышал в ставке, канцлер, он же Верховный главнокомандующий, заверил, что Россия на произвол судьбы Сербию не оставит, возьмет ее под свой протекторат, пусть и на правах османской автономии. Если турки примутся за бесчинства, то мы обязательно вступимся — можешь эти слова передать своим людям, да и сербам. Хоть так им будет спокойнее, когда мы уйдем!

Тормасов ненадолго прервался, вглядываясь в глаза собеседника, как будто пытался прочесть его мысли, после продолжил:

— Да и с Валахией с Молдовой будем о том же договариваться, когда османы запросят у нас мира. А для того нам надо хорошо постараться и побить супостата крепко, тогда будет гораздо сговорчивее ...

Сабанеев задал давно беспокоивший вопрос, над которым не раз за минувший год задумывался:

— Александр Петрович, ты вот лучше меня знаешь, поясни — почему бы нам все эти земли не взять под свою руку, зачем османам оставлять? Как, к примеру, с той же Бессарабией — мы же ее не отдадим, ведь так?

И услышал ответ, не слишком его удовлетворивший:

— То политика, Иван Васильевич, в котором мы оба слабы. Есть другие страны, та же Австрия или Франция, да и Британия тоже, которые имеют здесь свой интерес, и с ними приходится считаться. Ладно еще, ближний кусок, как-нибудь переживут, а уж больше — ни-ни!

Тем временем происходили не менее важные события в Закавказье — армия Багратиона, наступавшая по двум направлениям, за лето и начало осени заняла все крепости на Черноморском побережье от Сухум-кале (*Сухуми) до Батума, на Армянском нагорье Эриван, Кумайри (*Гюмри) и Карс. Дальнейшее продвижение к Трапезунду и Карину стало невозможным из-за обильных снегопадов рано наступившей зимы, заваливших перевалы, да и османы перебросили сюда большие силы, не уступавшие в численности русской армии. Собственно, Багратион исполнил задуманные планы с лихвой, захват того же Карса стоил многих усилий прежде всего из-за его труднодоступности. Доставили тяжелые орудия по горным тропам практически на плечах бойцов, взяли ночным штурмом после недельной бомбардировки считавшейся неприступной твердыни, самой крепкой в азиатских владениях Османской империи.

Война затягивалась, ее не удалось завершить за один год, как планировали Лексей и его ближние люди. Султан Махмуд ІІ не торопился запрашивать мир, несмотря на немалые потери своих войск и существенной части земель на Балканах и Закавказье. Возможно, в том сказалась не объявленная поддержка Порты со стороны Франции, Британии и их союзников, на этот раз объединившихся против экспансии России. От них пошел поток денежных вливаний, поставок оружия и даже воинского контингента — инструкторов, советников, наемных отрядов из числа авантюристов и любителей больших вознаграждений. Правда, никто из заинтересованных монархов открыто не заявил о вступлении в войну на стороне Османской империи, но легче от того России не стало, по факту ей противостояла вся Европа, а оттоманы стали слепым орудием в руках сильных мира, точнее — пушечным мясом, пусть и щедро оплаченным. Самим же напрашиваться на заключение мира означало бы потерять уважение к себе и все достигнутое кровью своих людей.

Все отчетливее вырисовывалась отнюдь не радужная перспектива бессмысленной войны до победного конца или полного истощения ресурсов, вероятнее всего — своих, если трезво оценить возможности сторон. Собственно, случилось то, чего боялся Лексей, до последнего стараясь избежать войны на Балканах ради мифического славянского братства. Но судьба на сей раз повернулась неприглядной стороной и следовало найти хоть какой-либо приемлемый выход. Не раз обсуждал с важными людьми, вместе ломали голову, но толком ничего не придумали, кроме того, что придется воевать дальше. Однажды, уже зимой, в канун Рождества, в слабой надежде промелькнула мысль — а не устроить ли заводилам на Темзе и Сене Варфоломеевскую ночь, столкнуть их лбами, пусть бьются между собой и не лезут в чужие дела! Позже эта идея все крепла, наполнялась детальными схемами и вариантами, уже не казалась отчаянной авантюрой игрока, идущего ва-банк. Когда же построил более-менее реальный план многоходовой операции, вынес его на суд соратников, так вместе проработали до практического исполнения.

Начали в марте с дипломатических игр — важные чины русских посольств в Лондоне и Париже зачастили на приемы к первым лицам этих государств по различным поводам, тогда же через подкупленных агентов пустили слух — якобы ведутся тайные переговоры о присоединении России к какой-либо коалиции в обмен на невмешательство в ее отношения с Османской империей. На последовавшие официальные запросы в Министерство иностранных дел граф Румянцев и его помощники клятвенно заверяли, что ничего подобного нет, Россия неизменна в своем нейтралитете. Вместе с тем допускали такие намеки и оговорки, что знающие хоть немного дипломатическую казуистику люди понимали — дыма без огня не бывает!

Сыграли так правдоподобно, что многие поверили, среди них власть имущие в указанных державах — направили свои миссии для ведения настоящих переговоров. Их приняли радушно, даже перешли к предварительному обсуждению каких-то важных условий, но притом давали понять — пока еще не решено, с кем же будет Россия, так что от вас многое зависит, чтобы повернуть ситуацию в вашу пользу!

Почти одновременно запустили военную дубину — флоты на Балтике и Средиземном море приступили к учениям, но почему-то вблизи чужих берегов, как бы подсказывая — вот дадут нам приказ и кому-то станет плохо, если не сговорится и будет противничать. На сухопутных границах также затеяли маневры, приближенные к боевым, с сосредоточением воинской группировки, реальными ружейно-артиллерийскими стрельбами и прочими страшилками для предполагаемого неприятеля — той же Австрии или новообразованной Польши.

Финальным же аккордом убедительных мер стали серии террористических актов в столицах и других важных городах явно со следами участия противостоящей стороны — от убийства высших чинов до подрыва воинских складов, государственных учреждений и прочих важных объектов. И пусть обвиняемая страна заявляла о своей непричастности, но кто бы ей поверил, в коварстве ведь друг друга стоят! В конце концов случилось то, что хотели — в сентябре боевые действия между коалициями возобновились, ожидаемо первым нанес удар Наполеон, год назад восстановивший свою власть после возвращения в Париж и разгона Сената. Напал на Испанию, переметнувшуюся на сторону Британии, последняя не осталась в стороне, затеяла в Бискайском заливе морское сражение против французской эскадры, затем высадила десант на побережье, наверное, по примеру русских.

Как бы то ни было, единение европейских монархов против России распалось, взаимные обвинения и подозрения разрушили его. А иметь столь сильную державу в противниках никто более не захотел, один за другим отказались от вмешательства в отношения с Портой. Дольше других упорствовало в тайной поддержке осман британское руководство, но после недвусмысленной угрозы российской стороны вновь начать необъявленную войну на морских коммуникациях король Георг III не поленился лично написать послание вдовствующей императрице Марии Федоровне с заверением о мире и синергии (*сотрудничество). Предложил свою помощь и посредничество в улаживании конфликта с османским султаном на приемлемых обеим сторонам условиях, на что ему ответили согласием и готовностью вести переговоры.

Весной 1812 года после непростых и долгих споров и торгов Российская и Османская империи заключили мир, по сути закрепивший сложившуюся ситуацию на конец прошлого года. Разве что русские войска отводились в Бессарабию из занятых ими Сербии, Валахии и Молдовы, но при том оставляя военные консульства в столицах этих земель и комендатуры в округах и уездах как гарантов их безопасности. Сами же бывшие провинции стали теперь автономными княжествами, пользующимися гораздо большими правами, чем прежде — от избрания правителя и местных органов власти до содержания собственного войска и ведения хозяйственных дел на своей территории. Практически они становились самостоятельными государствами, формально оставаясь в составе империи, Россия же принимала на себя обязательство поддержания их особого статуса в случае посягательства со стороны Порты или иной державы.

Как ни желал Лексей избавить отчизну от совершенно не нужной ей обузы, но, втянувшись не по своей воле в балканскую авантюру, просто был вынужден принять подобные обязательства к освобожденным землям. То следовало даже из элементарной жизненной логики и сложившейся политической обстановки в мире и собственной стране, а не каких-то благих побуждений. Мы в ответе за тех, кого приручаем — эта истина вдвойне справедлива с балканскими народами, которых пришлось взять под свою опеку. Оставь их без покровительства — тут же найдутся те, кто захочет прибрать их земли, та же Австрия, если не Порта, а самим им не справиться с воинственными соседями. Притом прекрасно понимал далеко не лучшую сущность этих народов, за долгие годы и века выживания в неволе позабывших о чести и верности, не говоря уже о благодарности. Куда уж нагляднее пример с Прутским походом Петра Первого, которого предали валашские бояре, взмолившиеся о помощи в трудную минуту, а потом бросившие русское войско, едва для них самих создалась угроза.

Самим же теперь для сохранения престижа в глазах других держав и уважения собственного народа придется нести тяжкий крест защитника балканского славянства, неспособного постоять за себя! С такой грустной мыслью открывал торжества в столице по поводу победоносного завершения войны, вспоминал про себя цифры потерь русских войск — сорок с лишним тысяч погибших в боях, от ран и болезней, а сколько еще калек, воинов, потерявших здоровье! Слабым утешением могли быть втрое большие жертвы противника, но кому от того выгода — еще надо разбираться, но только не России. Одернул себя — надо жить дальше и разделить с людьми радость, какой-бы кровью она не далась, — после обратился с речью к собравшимся в Георгиевском зале героям закончившейся войны, от всего сердца чествовал их и награждал, после на праздничном обеде провозглашал здравицу и многие лета, вновь благодарил за доблесть и верность воинскому долгу.

Лексей устал, десять лет практически полной ответственности за страну, особенно в последние годы сказались на нем изматывающе. Недавно скромно, в кругу семьи, отметил пятидесятилетний юбилей, но чувствовал себя старше лет на десять, если не больше. Не столько физически — сил и здоровья еще хватало справляться со службой и домашними заботами, — как в душевном настрое. Почти разучился радоваться жизни — приходу весны или лета, первому снегу, вступлению подросших детей во взрослую жизнь, рождению первых внуков. То, что еще недавно доставляло приятные волнения, трогало сердце, сейчас оставляло равнодушным, лишь умом осознавал значимость каких-либо событий. Как нынче — вокруг люди радуются одержанной победе в войне и наступившему миру, а у него самого нисколько не шелохнулось, разве что облегчение как после тяжкой обузы. Незаметно для себя зачерствел душой, стал тем, кем его считали окружающие люди — циничным прагматиком, ищущим только выгоды, пусть не для себя, а ведомой им страны.

Его состояние не осталось незамеченным для жен, особенно Нади, как-то вечером зашла к нему в кабинет и с заметным беспокойством спросила:

— Лексей, что с тобой случилось? Извини, но ты как будто стал чужим, тебя не трогают наши дети и внуки. Да и к нам с Томой стал холоден — не приласкаешь, слова лишнего не скажешь, а уж о близости в постели не упомню, когда было в последний раз!

Ответил почти сразу — сам уже задумывался над разладом в своей душе, только важные заботы не давали возможности заняться собой:

— Знаешь, Надя, наверное, у меня что-то надломилось — нет, не со здоровьем, с ним как раз все в порядке. Что именно — не знаю, где-то там в глубине. Думаю, мне надо отрешиться от всего и постараться разобраться в себе. Собираюсь передать на время все дела по службе и уехать куда-то, где никто не побеспокоит. О том хотел тебе и Томе сказать, ты не против, если я расстанусь с вами где-то на год, может быть, больше?

Разумеется, супруга ответила согласием, нисколько не сомневаясь в разумности решения мужа: — Поступай, как считаешь нужным, Лексей, мы же будем ждать тебя и молиться о божьей милости твоей душе!

Через две недели, завершив все спешные дела, Лексей уже было собрался выехать в Тверь, свое имение — именно здесь в тиши и уединении намеревался провести вынужденный отпуск. Последний раз побывал тут лет пять назад зимой вдвоем с Надей — ее мать занемогла и отправила дочери письмо с просьбой приехать проститься, по-видимому, предчувствовала свою кончину. Выехали немедленно, оставив детей и хозяйство на попечение Томы, но все равно не успели — старушку уже погребли на городском кладбище рядом с мужем, скончавшимся два года назад. Тогда жена сильно горевала, потеряв мать, да еще в дороге простыла, так и слегла в горячке. Лишь через месяц переборола хворь и хоть как-то набралась сил для обратной дороги. И все это время Лексей находился рядом с ней в усадьбе поместья — не мог оставить одну, хотя по службе следовало вернуться, но посчитал жизнь и покой родной души дороже.

В последнюю перед отправлением ночь приснился Лексею чудный сон — таких прежде не видывал, разве что в далеком детстве. Как будто летел высоко в небе словно птица, а вдалеке внизу проносились леса, поля и реки. Вскоре появились горы, он уже пролетал над ними, а они становились все выше и наконец встали непреодолимой преградой на его пути. Сил подняться выше не хватало, отвернуть же обратно не мог, что-то внутри подсказывало — ему надо непременно по ту сторону гор. Искал промежутки между вершинами и не находил, казалось, они возвышались сплошной стеной. Уже выбился из последних сил, от подступившего отчаяния готов был удариться о холодные камни и закончить мучения, но продолжал лететь на остатке воле и еще каком-то исконном инстинкте жить. В какой-то миг заметил крошечный разрыв в стене и как-то сумел протиснуться в него, затем едва ли не на ощупь в полной тьме пройти бесконечную толщу скал.

Яркий свет и чистое изумрудно-голубое небо стали наградой за терпение и преодоленные мучения, а в душе пробудился давно не испытываемый восторг, от которого даже проснулся, а потом пытался вспомнить то счастливое мгновение. Долго лежал в одинокой постели — уже не один год обходился без женского тепла, так ему было покойнее, — размышлял, к чему же этот сон. Потом пришло озарение — ведь виденное в нем подсказка из самой его сути, надо выдержать трудное испытание, за гранью человеческих возможностей — лишь тогда душа пробудится! Какое именно и как его пройти — то неизвестно, но оно непременно должно случиться, иначе будет прозябать до скончания века. С такой мыслью вновь ушел в объятия сна разума, надеясь увидеть в неяви более ясное предначертание. Встал ранним утром и тихо ушел, весь день бродил неприкаянно по городу, сидел на лавке у бегущей воды и все думал, пока забрезжившая еще ночью идея не стала реальной целью.

Утром следующего дня Лексей распрощался с родными людьми с внезапно возникшим предчувствием, что, возможно, больше никогда их не увидит. Старался не выдать свое смятение, обращался как обычно — ровно, без особых эмоций, — но, по-видимому, все же что-то передалось им. Даже младшие дети-подростки притихли, глядя на него с какой-то тревогой или испугом, а Тома вдруг бросилась к нему, обхватила за плечи и во весь голос, не сдерживаясь, запричитала:

— Лексей, не уходи! Не хочу накликать беду, но чую сердцем — что-то неладное ожидает тебя, прошу, останься! Или возьми меня с собой, если надо идти...

Ушел с твердо высказанным намерением, а у самого сердце изнывало от боли, лишь пообещал на прощание, что непременно вернется. Отправился в неизвестный путь один, не стал брать охрану, даже от экипажа отказался. На небольшой парусной яхте, нанятой еще вчера на Василеостровской стрелке, после недолгого плавания добрался до острова Валаам в Ладожском озере. Здесь встретился с настоятелем монастыря архимандритом Никодимом, еще не старым — примерно одного с Лексеем возраста, — иерархом православной церкви. Не скрывал от него ни своего чина, ни цели, с какой прибыл в обитель, тот же принял радушно, предложил жить в гостевых покоях, сам провел в храм и другие доступные мирским людям заведения. После Лексей не раз имел беседы с радушным хозяином, вели речи о спасении души верующих, происшедших здесь чудесах с паломниками, самой обители, стоящей на этой земле с незапамятных времен. А о расположенном неподалеку острове Дивном, интерес к которому гость проявил едва ли не в первый день, высказался с недвусмысленным предостережением:

— Место там странное, издревле служило языческим капищем. Хотя освящено три века назад и крест поставлен боготворящий, но до сих происходит то, что разумом не понять. Неизвестно откуда может появиться какое-то чудище, а потом вновь исчезнуть, да и с людьми происходит всякое, от мороки и безвредных наваждений до измора, даже гибели или вовсе может пропасть. В последний раз случилось год назад — человек ушел туда здоровым, а через неделю нашли бездыханным, а кожа его побледнела, словно упыри выпили досуха. Потому настоятельно советую — без крайней нужды ходить туда не следует, слишком опасно!

Остров Дивный заметно выделялся из цепи Валаамовского архипелага крутыми скалистыми берегами высотой с пятиэтажный дом. Небольшого размера, примерно в два футбольных поля, его плоская вершина густо заросла сосновым лесом и кустарником. Стены берега имели разные оттенки, от золотисто-рыжего до серого, местами испещрялись изъеденными временем раковинами и трещинами, поросшими разноцветными лишайниками и мхами. Лексей на взятой у келаря (*заведующий монастырским хозяйством) лодке объехал остров по кругу, высматривая подходящее для подъема место. Нашел его на южной стороне, противоположной от Валаама, пристал к берегу с небольшим каменистым уступом у самой воды. Вытащил лодку повыше и после недолгого отдыха принялся преодолевать стену с вырезанными кем-то узкими площадками, похожими на лестничные ступеньки. Прижимался к камню, аккуратно переставлял руки и ноги, каждый раз проверяя то место, куда собирался ступить. И все же дважды опора осыпалась под его весом, но удержался, крепче ухватившись пальцами рук за выступы или щели в стене.

Лишь через полчаса после начала подъема перевалил через край, а потом лежал несколько минут, переводя дух от перенесенного страха и напряжения. Затем поднялся и неспешно обошел вершину острова — сначала по краю, затем в середине. Долго разглядывал выложенные кругом камни, по-видимому, в месте древнего капища, водруженный в самом его центре огромный крест высотой в три человеческих роста. Здесь Лексей чувствовал поток какой-то темной энергии, идущей из глубины, на поверхности она растекалась по всей вершине и уходила в воздух, как будто испарялась. По-видимому, именно ею вызывались у находившихся на острове людей всякие видения, страх, беспокойство и прочие неприятные ощущения. С такими очагами негативной энергетики Лексей уже встречался, старался их избегать или скорее покинуть опасную зону. Сейчас же остался, решив пройти тут испытание воли, собственной сущности, которую мог еще назвать личностью. Сможет ли выдержать и не сломаться — уверенности в том не было, но твердо знал, да и наитие подсказывало, что от этой участи ему не уйти, какой бы мучительной она не была, ради спасения самого себя, своей души.

Прошел в каменный круг и присел на невысоком помосте у основания креста, после нескольких глубоких вдохов как будто перед погружением в пучину закрыл глаза и отдался идущим изнутри ощущениям. Вначале ничего необычного не чувствовал, кроме понятного волнения и страха, а потом незаметно впал в забытье вечного покоя. Стихли идущие извне звуки — щебетание птиц, шелест сосновых веток под порывом свежего ветра, плеск волн, ударяющихся о скалы, — пропал даже густой смолистый запах, пропитавший воздух над зеленым островком посредине водного простора. Как будто отключилось восприятие внешнего мира, видел только серую мглу вокруг, через бесконечное время она вдруг стала таять и перед Лексеем предстал лес. Не такой, как прежде, в нем вековой дуб в три обхвата соседствовал со стройной березой и раскидистым вязом, густые заросли лещины и шиповника между деревьев образовали труднопроходимую чащобу. А потом увидел мальчика, в котором, приглядевшись, узнал себя или, по крайней мере, очень похожего на него в детстве.

Щупленький, в домотканой ветхой одежде и босыми ногами, тот бежал куда-то стремглав, не разбирая пути, но как-то умудрялся не запнуться о выступающие корни деревьев и протиснуться через колючий кустарник. За ним в шагах десяти мчался верзила с шипастой на конце дубиной в руке, явно желавший схватить беглеца отнюдь не с добрыми намерениями. Расстояние между ними все увеличивалось, злодей не поспевал за шустрым мальчишкой, обходя заросли, в какой-то момент остановился и метнул вдогонку свое оружие. Чуть не попал, дубина пролетела совсем рядом и упала в кусты, малец же добавил ходу, свернув немного в сторону. Бежал еще минуту, потом, оглянувшись и не заметив преследователя, ступил еще несколько шагов и замер, по-видимому, прислушался. После осторожно направился обратно, время от времени останавливаясь, так дошел до кромки лесной поляны и, спрятавшись за зарослями орешника, стал разглядывать небольшую деревеньку из десятка изб, часть из них ярко пылала в охватившем огне.

Лексей видел как бы со стороны происходившие вокруг мальчика события, разве что без всякого звука, но и без него было понятно — что произошло. По всей видимости, на родную деревню напала банда грабителей, они сейчас тащили добро из подворий к реке, протекавшей неподалеку. Там у берега стояло какое-то старинное судно с прямым парусом, похожее на русскую ладью или норманнский кнорр, на него уже вели связанных за руки пленников — очевидно, жителей захваченной деревни. Похоже, что мальчик оказался единственным, кому удалось убежать, у горящих изб еще лежали тела убитых, правда не много, меньше десятка — грабители старались взять невредимым живой товар, сразили лишь тех, кто противился им с оружием в руках. Невольный свидетель злодеяния наблюдал со своей скрытой позиции до самого отхода судна, после направился к пепелищу избы на окраине. Упал на колени перед телом еще молодого на вид мужчины — по-видимому, отца, — плакал, о чем-то говорил, потом принялся собирать остатки несгоревшей древесины и складывать вокруг покойного. Из тлевших еще головешек распалил щепки и сухую траву, возжег костер и долго, не отрывая глаз, смотрел на сгорающее тело, пока огонь не погас.

В следующей картине мальчик предстал уже повзрослевшим воином, в каких-то доспехах из кожи и мечом на поясе, в правой руке нес длинное копье, а в другой щит. Он с отрядом из таких же ратников шел куда-то по степи, впереди же на коне с украшенной золотом сбруе ехал вожак в сверкающих на солнце латах и шлеме, его оружие было приторочено к седлу. Откуда-то слева из распадка внезапно выскочила конная группа и на всем ходу помчалась к отряду. По команде вожака воины спешно перестроились в две линии и закрылись щитами от летящих стрел степняков, те же, не сближаясь вплотную, помчались по кругу, продолжая огонь из своих небольших луков. Один за другим ратники падали оземь, пораженные вражеским оружием, собственные лучники, находившиеся во второй линии, не справлялись с нападавшими, хотя и поразили некоторых из них. Сам юноша, за которым наблюдал Лексей, пока еще держался в строю, на его щите висели где-то десяток стрел, часть пробили насквозь, выглядывая острым жалом. В какой-то момент степняки пошли в прямую атаку, разогнавшись, направили своих коней на ощетинившуюся копьями линию. И именно на острие атаки тяжелой конницы оказался юноша, поразил всадника, а его скакун сбил юного воина с ног и ударом копыта выбил дух.

Острая боль затопила сознание Лексея, казалось, это ему конь пробил грудь, не мог ни дышать, ни думать хоть о чем-то. Через мгновение ушел в забытье, но и в нем сохранился отголосок той связи с погибшим юношей. Опять наступила серая мгла, растворившая последние крохи мыслей и чувств, а потом наступило новое пробуждение, но уже в другом обличье. Увидел себя уже в более зрелом возрасте в крестьянской избе, что-то ладил за столом, по-видимому, игрушку — сидевший рядом малыш уставился на поделку в руках отца и о чем-то расспрашивал. В углу на лавке сидела довольно миловидная молодая женщина в длинной белой рубахе с глубоким вырезом и кормила грудью младенца, ее волосы закрывал повойник (*полотняная шапочка), украшенный золотистой тесьмой. Похоже, здесь он глава собственной семьи и вроде в доме у него лад и покой.

Внезапно открылась дверь и в избу ввалились трое — впереди важный господин, судя по богатой одежде, сзади дюжие молодцы в кафтанах вроде старинного жупана и саблями на поясе. По команде первого подручные схватили хозяина дома за руки и рывком выволокли из-за стола, после тот что-то требовал, а потом избивал, по-видимому, недовольный ответом. Но не остановился на этом, подошел к замершей от испуга женщине и вырвал из ее рук ребенка. Задрал подол рубахи и надругался над ней, а та в оцепенении не могла даже шелохнуться. Муж вырвался из рук стражников, в два шага добрался до насильника и уже замахнулся на него рукой со сжатой в кулаке деревянной игрушкой, когда удар острым оружием бросил его вниз лицом на земляной пол и последнее, что услышал — вопль очнувшейся жены.

И опять Лексея корежило от боли, а еще больше страдания доставляла смертная обида на себя за то, что не смог уберечь любимую женщину от беды. Так повторялось раз за разом — уходил в серый мир, а потом вновь переживал мучения тех, в ком видел себя. Не оставалось сил выносить на себе бесконечный ужас, готов уже был крикнуть: — Довольно! — и уйти в вечный покой. Только отчетливо осознавал, когда приходил в себя — возврата тогда не будет, ни в наполненные болью видения, ни в свой реальный мир. Потерял полностью представление о времени, казалось, сводящие с ума кошмары продолжаются тысячелетия, но все еще держался, пока в какой-миг не понял — он весь, до отказа, пропитался пережитыми эманациями, ничто более не переменит, какими бы чудовищными они ни были. И именно тогда после очередного пробуждения увидел перед собой в наступивших сумерках уже позабытые сосны, круг камней, крест за спиной, долго не мог поверить, что он вернулся, выдержал испытание!

Восторг, упоение настоящей, а не выдуманной жизнью охватили Лексеем, соскочил с места и чуть было не запрыгал от радости, как в детстве. Прошла не одна минута, пока буря испытываемых эмоций как-то улеглась и смог более спокойно осмыслить происшедшее с ним и разобраться в нынешнем состоянии. Пришло осознание того, что он перенес чувственную встряску, боль переживаний за себя и тех, кто оказался рядом, та скорлупа беспристрастности, черствости, которой покрылась его душа, лопнула на мелкие кусочки. И еще понимал — теперь все будет по иному, в чем-то сложнее — с волнениями, тревогой, даже страхом, — но оттого только полнее станет жизнь, с ее печалями и радостями, успехом и разочарованием. Переосмысливал прежние отношения с родными, близкими людьми и отчетливо видел свою отстраненность от их надежд и желаний, довольствовался лишь малым в совместном существовании — есть где жить и на что, а большего мне не надо!

Настала уже ночь, когда Лексей привел свои мысли и чувства в порядок, вернулся к окружающему миру. Следовало бы покинуть этот дивный остров и возвращаться домой, но с первым побуждением пришлось повременить — не спускаться же с кручи почти в полной темноте, когда средь белого дня едва не сорвался! Так что не было иного выбора, как ждать здесь рассвета, хотя настоятель при прощании настойчиво советовал вернуться до заката и ни в коем случае не оставаться на ночь — именно в это время наступает буйство привидений. После пережитых волнений Лексей посчитал не столь важным предвещание архимандрита, да и чувствовал от здешней среды не угнетение и страх, а напротив — приток сил и воодушевление. И идущая из глубин энергия не представлялась теперь угрожающей, просто она особая, к ней надо привыкнуть, многие же люди не могут ее переносить, от того и пошла недобрая молва о здешних чудесах. Присел на прежнее место у подножья креста, расслабился и незаметно для себя уснул обычным сном, а не прошлыми видениями.

Приснился какой-то странный мир, но боли в сердце знакомый, пока не понял — это его прежний, не Лексея, а Романа! Вокруг многоэтажные дома, широкие улицы, автомобили, множество людей, даже всплыло из памяти название города — Воронеж. Сам он еще совсем юный, бежит в свою школу — не услышал звонок будильника и проспал, зачитавшись ночью книжкой о настоящем человеке. Может быть, именно тогда мечта стать летчиком переросла в твердое намерение, хотя и прежде мысли о том возникали — ведь у него отец служил в штурмовой авиации, — но как-то наивно, по детски. Учился неплохо, шалил как все мальчишки, занимался спортом — футболом, хоккеем, в старших классах занялся прыжками с парашютом. Первая любовь в девятом классе к своей однокласснице, прогулки по городу, свидания под луной, поцелуи, объятия, а потом расставание. Вот он курсант летного училища, штудирует матчасть и аэродинамику, отрабатывает пилотаж на тренажере. Бессонная ночь перед первым полетом на втором курсе, восторг, когда инструктор передал управление учебной Сессной и он сам полетел, самостоятельные вылеты на третьем и четвертом. В двадцать два после выпуска из училища начал службу в штурмовом полку и честно нес ее до последнего задания в Сирии.

Прежде в общем сознании мальчика и взрослого человека эти воспоминания оставались втуне, в тайниках души Романа, разве что тот бой, закончившийся его гибелью, когда он перенесся в тело Лексея. Старший не подавлял своей волей и жизненным опытом, дал возможность мальчику стать сильнее и настоящим мужчиной. Теперь же раскрылся, наверное, из-за происшедшего перерождения, его память, тайные мечты всплыли в восприятии Лексея. Боль и тоска по прежней жизни, жене и дочери, старым родителям — эти чувства стали собственными и возникло истовое желание вернуть утраченное. И тут сквозь сон пришла мысль, неизвестно каким образом возникшая — ведь то возможно, именно здесь, где не только прорыв энергии из глубин огромной живой массы, но и выход во Вселенную и его миры. Это место служило своеобразным порталом, отсюда можно было перенестись в невообразимые дали, только следовало четко знать куда и осознанное намерение в том. Но вот с возвращением обратно обстояло сложнее, требовался такой же портал в том мире и достаточная энергетика для переноса, с чем далеко не всегда складывалось благополучно. Так что предстояло сделать выбор — остаться здесь или уйти навечно...

Пробуждение произошло незаметно, еще мгновение назад видел сон как чью-то историю и тут же приходит понимание, что уже не спишь. Лексей открыл глаза и осмотрелся — только начало рассветать, небосвод на востоке заалел и можно было разглядеть предметы вокруг пусть и в сумрачном свете. Чувствовал себя неплохо, разве что шея и спина затекли от долгой неподвижности — спал сидя, прислонившись к каменному основанию креста. Хотя ночь выдалась достаточно прохладная для середины августа, но не продрог, да и сам камень казался теплым — еще потрогал его, действительно так! Встал, немного размялся, снимая онемение затекших мест, а после принялся раздумывать о виденных во сне картинах и навеянных мыслях, особенно о возможности переноса в другие миры. Откуда они взялись — конечно, не знал, лишь предполагал, что не обошлось без воздействия идущей отсюда неизвестной энергии. Если говорить языком будущего, то она несла информационную матрицу, а его подсознание как-то подстроилось под нее и восприняло образами и какими-то знаниями, пусть и в самой малости.

Но как бы то ни было, поверил в них без капли сомнения, теперь принимал для себя решение — что же ему предпринять. Прежде нисколько бы не колебался — здесь его семья, дом, служба, да и нужен для отчизны, всему народу. Теперь же предстояло думать и переживать за того, кто многие годы разделял с ним заботы, буквально вел его за руки на первых порах, а потом не раз выручал с какими-то задумками и подсказками, не требуя взамен ничего. Вот и сейчас, поделился своими воспоминаниями и болью утраты, но выбор оставил за ним, хотя мог бы надавить на него при желании — в том Лексей не сомневался. Думал долго, пришла даже мысль — а не разделиться ли им с Романом и отправить его в свой мир, а самому остаться и не будет никакой проблемы! Почти тут же получил ответ от неведомого источника — нет, они слились воедино, можно лишь разрушить их общую душу, так что придется выбирать что-то одно. Правда, его никто не торопит, а время относительно — здесь он прожил целую жизнь, а в том мире прошел только миг. Но и терять напрасно также нельзя, лишь при здравом рассудке и духе возможен переход, иначе останется где-то в небытие в вечной неприкаянности.

Дав зарок себе обязательно вернуться, когда наступит нужное время, Лексей направился к месту спуска. Уже достаточно рассвело, так что прошел без помех к краю берега, здесь чуть помедлил, набираясь решимости, после приступил к преодолению небезопасного участка. Ступал еще осторожнее, чем на подъеме, не раз останавливался, переводя дух, так понемногу дошел до нижней каменной плиты. Столкнул с нее в воду лодку, перебрался аккуратно, стараясь не покачнуть и не упасть нечаянно, оглянулся напоследок наверх и неспешно погреб к Валааму. У причала главного острова несмотря на ранний час ожидал сам настоятель вместе с келарем и еще двумя монахами — наверное, беспокоился за важного гостя. Не успел Лексей пристать и подняться на подмостки, как тот воскликнул, шагнув навстречу: — Слава Богу, вы вернулись, я уже собрался отправить за вами людей!

Позже, оставшись наедине, монастырский пастырь признался:

— Уж не чаял видеть вас в здравии и рассудке — Господи, прости меня грешного за деяния недостойные и мысли! Надеюсь, с вами не случилось какой-либо напасти, о том молился во всенощном бдении, просил о милости в спасении вашей души ...

В тот же день, возблагодарив настоятеля искренним словом признательности за проявленное участие к нему и щедрым подаянием монастырю, Лексей отбыл из дивного края в город-крепость Шлиссельбург на другой стороне Ладоги. Здесь надолго не задержался, ближайшим судном отправился по Неве в столицу, через несколько часов неспешного хода — ветер дул встречный, потому шли на веслах, — его доставили к Адмиралтейскому причалу. Прошелся пешком вдоль набережной Невы и Галерного канала, как бы открывая снова красоту родного города, так и добрался до своей усадьбы в сопровождении матроса, несшего за ним небольшой багаж. Уже настал вечер, когда вошел во двор, из распахнувшихся входных дверей навстречу выбежала Тома, вслед за ней торопливым шагом семенила Надя. После долго стояли, обнявшись, будто после долгой разлуки, жены плакали, Лексей сам чуть не прослезился, прижимая к груди самых дорогих ему людей.

Не сказать, чтобы размяк совсем после испытания на острове — в твердости принимаемых решений и требовательности в исполнении то не сказалось. Разве что острее воспринимал чувства окружающих людей, в большей мере сопереживал им, потому судил не так строго, прощал малые провинности, помогал словом и делом, если считал необходимым. Перемену в душевном складе Лексея заметили многие, особенно родные и ближние к нему соратники, тот же Федор Растопчин, оставшись наедине с ним после заседания правительства, высказался с заметным недоумением:

— Извини, Лексей, если скажу что-то не так, но тебя я не узнаю, ты стал каким-то другим! Вот сегодня, к примеру, не учинил спрос Великанову за растрату денег на выкуп земель в Рязанской губернии. Мы же вместе на Совете утвердили расценки, а он самовольно превысил их! Прежде за такое нарушение ты взыскал бы строго, а нынче лишь пожурил, предложил еще Земельной комиссии пересмотреть цены!

Нисколько не обидевшись на друга — понимал, что тот переживает за государственное дело, — терпеливо объяснил тому свои доводы:

— Федор, мы тоже можем ошибаться и здесь именно такой случай, с теми же расценками. Ведь брали одинаковыми для соседних губерний и упустили, что в Рязанской они должны быть выше — земля там богаче, чем во Владимирской или Пензенской. Ведь дело дошло до распрей между землевладельцами и арендаторами, хорошо еще, что не до стычек или даже бунта, потому нам следует быть осторожнее и лучше продумывать свои решения. Конечно, председатель комитета по земельной реформе превысил свои полномочия, за то и получил замечание. Но по сути он прав — следует признаться в том, — да и лучше нас разобрался на месте, когда там начались волнения и не оставалось времени на долгие обсуждения и согласования.

Дома тоже многое поменялось в отношениях с родными, в них вернулись теплота и участие друг к другу, и дети и жены теперь не боялись лишний раз потревожить главу семьи своими заботами и помыслами. Лексей сам проявлял внимание к их нуждам, больше времени проводил с ними, а не в своем рабочем кабинете. Жен же еще ублажал в постели едва ли не каждую ночь, да и днем бывало, когда находился дома, в нем будто пробудилась былая юношеская сила. Тома как-то высказалась ему с улыбкой, утомленная любовными ласками:

— Лексей, ты надумал взять нас на измор своими утехами? Ведь мы же не молоденькие девочки, чтобы часами выдерживать твои экзерциции, да еще не по разу!

Немного помолчав, поправила себя: — Нет, уж лучше так, чем прежде, когда неделями не трогал! — Лексей подумал еще с усмешкой: — Бабам не угодить, как бы ни старался! — сам же приступил к новому штурму женской крепости ...

Шли годы, дети выросли и покинули родительский дом, у каждого из них появилась своя семья. Теперь вместо них резвились внуки, зачастую гостившие в усадьбе, их счет перевалил за два десятка. Среди них хватало сорванцов, нередко они устраивали в усадьбе такой тарарам, что дед и бабушки только за головы хватались. Могли залезть на самую макушку деревьев или затеять шумные игры во дворцовых покоях, переворачивая в них вверх дном, совершали уму непостижимые шалости в своей буйной детской фантазии. В общем, с ними скучать не приходилось, ласка и забота о малышах наполняли жизнь заметно постаревших хозяев дома. Лексей иной раз в свободное от службы время сам вступал в их забавы или предлагал свои, даже устроил для них игровую площадку с качелями, горками, домиками и песочницами. Вечерами рассказывал сказки, какие-то поучительные истории и притчи, а после укладывал спать. Как-то получилось, что вкладывал во внуков больше души и ласки, чем в родных детей, одна из дочерей даже высказалась со скрытой обидой: — Папа, а ведь ты с нами никогда так не игрался!

На службе отечеству за эти годы под его руководством и прямом участии произошли немалые перемены, самым главным из них считал завершение земельной реформы и полное освобождение от крепостного права. Правда, вместо запланированных десяти лет на них ушли все пятнадцать, в том сказались войны, засуха и дважды случившиеся эпидемии — чумы, пришедшей из Бессарабии, и холеры, занесенной из Европы. Кроме того, мог поставить себе в заслугу промышленное перевооружение, на российских заводах и фабриках пользовались собственным оборудованием, не уступавшим по качеству и производительности английским и французским образцам, хотя когда-то начинали с них. Особым успехом стало массовое применение паровых двигателей в промышленном оборудовании, а позже создание первых паровозов и пароходов, прокладка железнодорожных путей пока на самых загруженных трактах, но сеть их с каждым годом заметно увеличивалась. Лексей все же исполнил свою давнюю мечту, по его заданию, а после надзором создали дирижабль с паровым двигателем высокого давления, работающим на солярке. После испытаний и доводки выпустили несколько сотен аппаратов для собственных нужд, часть продали иностранным заказчикам.

Тем временем подрос юный император, с шестнадцати лет Лексей стал учить его премудростям управления страной. Сначала разъяснял текущие дела, давал несложные поручения, а после брал Николая на заседания правительства и Государственного совета, выезжал с ним в губернии, обходил предприятия, вел речи с народом. Не сказать, что юноша проявил серьезную заинтересованность и усердие в изучении дел, но, во всяком случае, не отлынивал от них, как когда-то случилось с Константином, и Лексей надеялся, что со временем тот станет не самым худшим императором России. В двадцать официально принял власть, по сути же все продолжал рассчитывать на мудрого канцлера, что тот найдет выход из любой ситуации, какой бы сложной она не была. Когда же Николаю исполнилось двадцать пять, Лексей заявил о своей отставке и на все просьбы юного правителя ответил отказом — мол, уже стар и сил не хватает трудиться в полную меру, да и надо дать дорогу молодым, даже подсказал, кого именно имел в виду.

Между другими делами Николай женился, вернее, мать-императрица выбрала ему невесту, а он, как послушный сын, согласился. Было несколько кандидатур из немецких и датских земель, в конце концов Мария Федоровна остановилась на дочери прусского короля Фридриха Вильгельма III Шарлотте. Предварительные переговоры через посольства прошли успешно, после будущий жених съездил знакомиться к нареченной, как-то между собой они сладили и девушку посватали. Как того требовали каноны, она приняла православную веру, назвали Александрой Федоровной и летом 1817 года молодых обвенчали. Лексей не вмешивался в происшедшие брачные процедуры, полагался на житейскую мудрость вдовствующей императрицы. Невеста ему понравилась — скромная, разумная, да и лицом недурна, — так что полностью поддержал сноху в ее выборе. После нередко встречал юную правительницу на приемах, приходилось беседовать с ней, лишний раз утверждался в мысли, что царствующему племяннику с женой повезло.

На седьмом десятке лет Лексей овдовел — сначала тихо ушла Тома, растаявшая за полгода от неведомого недуга, а еще через два похоронил Надю, сгоревшую в лихорадке, несмотря на все предпринятые меры. И вот тогда, потеряв самые близкие души, надумал уходить, ничто его более на этой земле не держало. Дети давно стали самостоятельными, внуки выросли, кто-то из них сам уже стал отцом или матерью, так что проживут без него, а утрата не велика — поплачут немного и утешатся. Собственно, мог бы еще протянуть годков пять или даже десять — сил пока хватало, — но не хотел доживать в немощи, да и чувствовал — пришла пора исполнить данное себе обещание уйти в другой мир, родной для второй половинки его души. Созвал однажды детей, пришли все, кроме самого старшего — сын Лексей со своей эскадрой сейчас находился в дальнем плавании на другой стороне света. Объявил им, что пришел его час и он их покидает, зачитал завещание и, обнявшись, простился с каждым.

Задержал лишь второго сына, Михаила, попросил его проводить в последний путь, а затем похоронить рядом с любимыми женами. Сын исполнил волю родителя, взял на службе отпуск и на своей адмиральской яхте доставил Лексея к Дивному острову. Помог взобраться на вершину и пройти к вырезанному из камня кресту, после стоял за пределами круга и, глотая слезы, смотрел, как уходит отец. Тот сидел на каменной плите, закрыв глаза и запрокинув голову в небо, а лицо его светилось улыбкой, вовсе не печальной, напротив, можно сказать, счастливой, будто перед долгожданной встречей с самыми близкими людьми. В какой-то миг вытянулся и замер, через минуту его тело сложилось и безвольно распростерлось на земле у основания креста. Подбежавший Михаил с одного взгляда понял — жизнь покинула отца, — долго сидел, обняв его, и шептал едва слышно: — Где же ты теперь, папа, как живется тебе там?

Эпилог

Сознание возвращалось медленно, а с ним и все возрастающая боль, в какой-то миг она стала нестерпимой и вновь наступило небытие. Так повторялось раз за разом, будто душа упорно пыталась, но не могла выбраться из омута серого безмолвия. Неизвестно, сколько времени продолжались эти мучения, пока однажды воля и желание выжить во чтобы то ни стало все же преодолели тот невидимый барьер между жизнью и вечным покоем. В очередном пробуждении кроме той боли, ставшей уже привычной, возникли какие-то отголоски чувств, совсем еще слабые, едва ощутимые, но как-то дававшие знать об окружающем мире. Да и мысли, вначале бессвязные, мечущиеся от одной к другой, позже вызревшие в одну — я жив! После по крохам, с трудом пробиваясь через забвение, вернулась память о происшедшем с ним, да и о нем самом.

Со временем Лексей (или все же Роман в этом мире!) узнал, что находится в одном из московских госпиталей, куда его тяжелораненым доставили бортом из Сирии. После того памятного боя сирийские бойцы, подоспевшие к месту происшествия почти к самому окончанию, передали его тело спасательной группе, прибывшей на вертолете. Посчитали уже погибшим, когда кто-то из врачей на базе не заметил едва различимые признаки жизни — слабое сердцебиение, чуть заметную реакцию в зрачках. Провели срочную операцию, извлекли несколько осколков, а после ближайшим рейсом вывезли на Большую землю. Несколько раз с ним случалась клиническая смерть, но каким-то чудом возвращался к жизни, врачи еще поражались способности его организма выходить из критических ситуаций, тогда как обычно они заканчивались летальным исходом. Да и в самом госпитале он долгое время — почти месяц, — находился в реанимации, даже впал в кому, но все закончилось благополучно, теперь шел на поправку.

Осенью после завершения лечения в госпитале и реабилитации в ведомственном санатории Роман прошел летно-экспертную медицинскую комиссию. Его долго обследовали во всевозможных тестах и на тренажерах, в конце концов признали негодным к летной службе — все же ранение сказалось на его здоровье, врачи посчитали вредным перегрузки, нашли еще отклонения в вестибулярном аппарате. Сам же бывший летчик чувствовал себе вполне здоровым, но переубедить строгую комиссию у него не получилось, вот так в самом расцвете сил лишился любимого дела. Пусть и назначили ему солидную пенсию при увольнении, выделили квартиру в родном городе из резервного фонда Министерства, еще наградили высоким орденом Мужества, но все же чувствовал себя неприкаянным, какая-то пустота в душе не давала покоя. Пробовал искать разные занятия, устраивался на работу в коммерческие и другие предприятия, но все было не то, не находил себе места в них.

В семье также складывалось неладно, первая радость от встречи с любимой женой и маленькой дочерью постепенно угасла, сменилась разочарованием. Как-то невольно сравнивал Татьяну с женщинами из прежней — в другом мире, — жизни и все отчетливее понимал, не такая ему нужна жена. Раньше как-то особо не придавал значения ее сварливости — мол, поворчит и перестанет, от меня не убудет, в постели же хороша, еще та выдумщица! Да и хозяйка неплохая, в доме чистота и порядок, готовит на объедение — казалось бы, вот мужику выпало счастье, куда уж более! Теперь же ее склоки по любому поводу выводили Романа из себя и, как ни пытался сдерживать свое раздражение, все чаще между ними случались шумные скандалы, жена даже распускала руки. Долго — почти два года, — терпел неурядицы ради Оли, дочурки, но когда добрые люди донесли о шашнях Татьяны с каким-то хахалем, а после сам убедился в ее измене, подал в суд иск о разводе. Оставил бывшей жене и дочери квартиру и большую часть сбережений, сам же, простившись со старыми родителями, уехал из родного города практически куда глаза глядят.

В конце лета 2020 года Роман рейсом из Воронежа прилетел в Санкт-Петербург. Собственно, до последнего дня он точно не знал, куда ему ехать и чем там заняться, желал лишь подальше, а там видно будет. Когда же настало время брать билет в конкретное место, вот тогда и выбрал Северную Пальмиру. Возможно, повлияла прежняя память, какая-то ностальгия по прошлой жизни, хотя уже давно знал, что этот мир иной, не тот, в котором прожил долгие годы. Здесь слыхом не слыхивали о канцлере Бобринском, а Россия в те времена не была могучей и независимой от кого-либо державой, да и все другие приметы говорили о том. И все же захотелось именно сюда — пройтись по когда-то родным улицам и набережным, вдохнуть тот воздух, просто вспомнить былое. Город встретил сыростью и моросящим дождем, серое от сплошной пелены туч небо вовсе не делало его приветливым. Вот в такой промозглой погоде провел не один день в поиске отклика в душе, но напрасно. Вроде бы знакомые места, сохранилось многое из его воспоминаний, но все вокруг казалось холодным и чуждым, искусственной декорацией к прошлой жизни.

А потом к Роману пришло понимание — дело в нем самом, нет ему места в этом мире, где он мог бы найти лад с собой. Не сказать, что он опостылел, мог бы и дальше жить, как-то привыкнуть, только что-то внутри не давало покоя, душа просила иного. Однажды решился, нанял катер и отправился в Ладогу к памятному острову, прекрасно осознавая, что обратного пути не будет. Как когда-то в прошлой жизни, поднялся на стену по ступеням, кем-то подправленным и огражденным страховочным тросом — по-видимому, сюда хаживали любители острых ощущений, да и любопытные гости, прослышавшие о здешних чудесах. На вершине кое-что поменялось — от каменного круга не осталось следа, поставили лавки, прибрали лес и проложили дорожку к каменному кресту, все также возвышающемуся в центре острова. Роман прошел к нему и присел у подножья, вдохнул всей грудью несколько раз, а затем, отринув прежние заботы и мысли, растворился в потоке, несущим куда-то во Вселенную...

Конец