Пока удалось спасти только одного человека, и кажется невероятным, чтобы кто-то еще остался в живых. Среди жертв немало выдающихся представителей религиозных и светских учреждений: кардиналы и епископы, государственные советники, многие именитые гости со всей Европы.

О загадочном событии писали все газеты, да так много, что обзор результатов последних встреч по футболу сократили вопреки обычному до нескольких строк. Небывалая катастрофа получила всестороннее освещение:

Кто оказался в числе жертв?

Как такое вообще могло случиться? В чем причина несчастья? Ущербная конструкция здания?

Кажется, многие соглашались с данной версией, хотя прямо, конечно, о вине архитектора не писали и не говорили, но намеков все же было предостаточно. Сам архитектор не мог опровергнуть это по той простой причине, что лежал вместе с другими погребенным под обломками собственного сооружения.

Строительство новой церкви в Перудже вот уже несколько лет привлекало к себе внимание общественности. С самого первого дня, как только заложили фундамент. Передачи по телевидению, статьи в газетах, снова и снова, об одном и том же. Нетрудно было заметить, что с новым проектом связывали особые надежды — восстановление связи с Богом.

Творцом новой церкви является, вернее сказать, являлся тот, кого считали восходящим светилом в области архитектурного искусства; знаменитость в мире информации и рекламы. С тех пор как проект новой церкви в Перудже получил признание и одобрение на каком-то конкурсе, лицо архитектора то и дело мелькало на экранах телевизоров и на газетных полосах. В многочисленных интервью он без устали повторял, что строительство церкви многое значило для него лично — он хотел наладить отношения между Богом и человеком. «Эта церковь как бы призвана подтвердить любовь Бога к нам и нашу веру в Него», — говорил он.

С легкостью необыкновенной, словно между прочим, он принял на себя миссию Божьего вестника. Как сейчас вижу — в одном телевизионном интервью он пояснял свои программные замыслы: в смелую конструкцию сводов вложен глубокий религиозный смысл. Мне он показался тогда высокомерным и спесивым.

Теперь, после этой ужасной трагедии, начали пережевывать все сызнова.

Церковь в Перудже была ультрасовременной в своих формах. Еще задолго до строительства, когда она существовала лишь в чертежах, раздавались протесты, в особенности со стороны пожилых людей, что она, дескать, не похожа на храм Господень. Тогда в прессе разгорелась настоящая битва. Но пока вопрос всесторонне обсуждался, церковь между тем строили и строили, и наконец все сошлись во мнении, что она весьма необычна. Время шло, и постепенно большинство присоединилось к суждению некоего автора, заявившего однажды, что архитектор гениальным образом обновил церковную архитектуру — создал своды, которые в своей дерзновенности превзошли границы возможного.

Тюремный надзиратель приносит мне еду, и я на какое-то время покидаю причудливый мир прессы. Читал ли он? Надзиратель только пожимает плечами. До Перуджи, мол, далеко, да и среди погибших нет его знакомых. Он выходит и запирает дверь камеры.

Маленькими глотками я пью принесенный мне жиденький, но огненно-горячий кофе. Перед моими глазами первая страница сегодняшней газеты Иль Пололо, на ней огромными буквами написано: «ЕДИНСТВЕННЫЙ ОСТАВШИЙСЯ В ЖИВЫХ, ИНТЕРВЬЮ С НИМ СМОТРИ ШЕСТУЮ СТРАНИЦУ ГАЗЕТЫ».

Спасенным оказался молодой ремесленник, плотник по специальности. Недвусмысленно давали понять, что он находится в шоковом состоянии.

И тут я увидел такое, что глаза на лоб полезли. Читал, не отрываясь.

Сердце учащенно забилось от рассказа молодого плотника.

Он рассказывал, что церковь была переполнена уже с раннего утра. Ему удалось протиснуться через боковую дверь и встать в проходе, вдали от алтаря.

До начала торжественной службы оставался целый час. Он спокойно стоял, разглядывая все вокруг, и обратил внимание на картину — изображение девы Марии с младенцем. Появилось ощущение, словно Мария неотрывно смотрела на него и как бы призывала его смотреть на нее. И еще он заметил, что несмотря на толчею и давку в церкви царило приподнятое настроение.

Но как только церковная процессия начала свой торжественный ход по центру церкви, произошло, по словам молодого плотника, нечто несусветное.

Словно по сигналу все члены общины внезапно встали и начали петь. К своему удивлению он заметил, что тоже поет вместе со всеми. Слов, однако, он не мог разобрать. И не понимал их. Это была латынь, а песнь звучала подобно древнему заклинанию. Сначала едва слышно, но потом все сильнее, все мощнее, все громче выпевались незнакомые слова.

Пение как бы заполнило все здание, он ощущал вибрацию звуковых волн. Вибрации уплотнялись, превратились в один мощный звуковой поток, и вдруг он словно взорвался. В смятении молодой человек устремил свой взгляд на картину с Мадонной.

Ему показалось, что на миг все будто застыло, а потом стены вздрогнули и начали рушиться. Всего несколько секунд — и церковь превратилась в руины, похоронив под собой семьсот человек. Только он остался в живых, для него свершилось чудо. Он очнулся, когда уже лежал на траве, перед грудой обломков. А вокруг — тишь и безлюдье.

Врачи больницы, куда доставили молодого плотника, установили, что единственный свидетель всей трагедии остался цел и невредим, без единой ранки или царапинки, только слух его оказался полностью поврежденным.

Однако, специально подчеркивалось, что молодой человек все еще находится в состоянии шока.

Взволнованный до глубины души, я снова и снова перечитываю текст. Нет, о картине ни строчки больше.

Ну что ж, за год до описанной здесь катастрофы я лично обнаружил в Ватикане эту удивительную картину Марии с младенцем. После долгих препирательств было решено подарить картину новой церкви в Перудже. Таким жестом правители Ватикана хотели убить двух зайцев: сделать подарок церкви и одновременно обратить внимание на последовательно проводимую политику католической церкви — в новом всегда должно присутствовать старое.

Здание новой церкви также было в некотором роде даром, пожертвованием одного очень богатого банкира, озабоченного своей посмертной славой. Злые языки утверждали, будто она ему уже обеспечена наживой огромного состояния таким путем, что и говорить стыдно. Его связи с мафией ни для кого не были секретом. Но церковные служители делали вид, будто ничего не ведали об этом.

Ватикан желал видеть свой подарок в качестве алтарной картины в новой церкви, но архитектор категорически воспротивился этому. Старинная картина, по его мнению, нарушила бы современный стиль церкви. Да к тому же для алтаря была уже изготовлена иная картина, некая стилизация — парящий в небесной лазури голубь. Было решено, что картина неизвестного художника, изображающая Мадонну с младенцем, по всей вероятности, написанная в пятнадцатом веке, будет висеть в боковом продольном нефе.

Только на следующий день я нашел то, что искал все время. В статье газеты Иль Мессажеро сообщалось, что при внезапном обрушении церкви картина полностью повреждена, равно как и вся остальная утварь. Я обратил внимание на имя журналиста. Да, тот самый, который красочно описал убийство, совершенное мною прошлой осенью.

Но я знаю больше любых газет и всяких журналистов. Говоря откровенно, я сам — часть этой истории. В ней корни моей трагедии. Вот почему я решил воспользоваться свободным временем здесь, в тюрьме: упорядочить весь материал, описать все, что я знаю и что я лично пережил. Нестерпимо больно, когда тебе не верят.

Но если я решился рассказать правду, значит приходится рассказать о себе. Честно говоря, делаю это неохотно, поскольку никогда не любил выставлять напоказ свою персону. Считаю себя ординарным ученым сухарем, или, как это модно сейчас говорить, я — без харизмы.

Отец исчез из моей жизни до того, как я успел народиться, а матушка моя умерла, когда мне было семь лет. Она страшно раздражалась, когда заходил разговор об отце, поэтому, возможно, он мне и запомнился. Неуемный фантазер и неудачливый изобретатель — так думала она о моем отце. Единственное, что я получил от него в наследство, была папка с несметным количеством копий патентных заявлений, каждое было снабжено официальным ответом патентной конторы, где торжественно сообщалось, что заявка рассмотрена и отклонена.

Самое последнее, сотое изобретение, касалось способа, с помощью которого можно было вызвать дождь. Из патента было видно, что отец воспользовался некими древними знаниями, полученными им от отца. Изобретение было датировано 4-м августа 1935 года.

Я был зачат в тот самый день и в тот самый год. А случилось это вот как. Отец был настолько взбудоражен своим открытием, что ему необходимо было с кем-то поделиться. Он примчался в книжную лавку, где работала моя матушка, выманил ее оттуда и потащил в постель. Такие штучки он проделывал с нею и раньше во время отдельных своих набегов на лавку, но, по словам матушки, в этот день, в первый и последний раз, все получилось по-настоящему хорошо. Если не считать двух часов в конце сентября. В тот день они поженились, и отец был сразу же отправляй воевать в Эфиопию.

Больше я ничего о нем не знаю. Знаю еще, что он дезертировал.

Это случилось так. Он сидел вместе с товарищами по оружию и обедал. Разглагольствовал о новом своем открытии, которое должно изменить весь мир. Но неожиданно замолк на полуслове, в глазах его появилось отсутствующее выражение. Он встал и пошел прочь из лагеря, ни разу не обернувшись. С тех пор никто его больше не видел.

Мне пятьдесят три года, я библиотекарь по специальности. Двадцать лет проработал в отделе рукописей Ватикана, последние два года в качестве заведующего небольшим научно-исследовательским отделом. Справедливости ради должен признаться, что постепенно я приобрел репутацию знатока древних рукописей. Моя докторская диссертация, посвященная произведению египетского отшельника Пахомия Великого о правилах монастырской жизни (320 год), принесла мне авторитет в научных кругах.

Я в полном смысле слова с головой погружен в старые рукописи. У них ведь своя особая жизнь, у этих манускриптов, и они чудным образом стали частью моего существования и в какой-то мере управляли мной.

Сейчас, задним числом, я понимаю, что на некоторое время пришло спасение от этой рукописной лавины, когда я встретил женщину, ставшую моей женой. Она была на шестнадцать лет моложе меня. К тому времени я уже свыкся с мыслью, что мне придется коротать свой век холостяком, ведь работа с древними манускриптами заполняла до отказа все мое бытие, включая досуг. Кроме того, я был ужасно застенчивым от природы, особенно в обращении с женщинами, а специфика работы только усугубляла эту мою черту.

Впервые я встретил ее в гостинице «Шератон» на пресс-конференции, организованной «Мондадори». Издательство выпустило роскошно оформленное факсимильное издание одной древней рукописи. Задолго до публикации книги я написал большую статью об этой рукописи, и поэтому меня попросили сочинить предисловие к изданию. На пресс-конференции меня представили журналистам, мне задавали вопросы, а я должен был отвечать. Ситуация для меня не совсем привычная, и я чувствовал себя, как всегда, чрезвычайно неловко.

Вот тут-то я и встретился глазами с молодой женщиной, которая стояла прямо передо мной. Она улыбалась и выглядела уверенно и независимо. И я неожиданно успокоился и сумел найти нужные и подходящие слова.

После официальной части разносили белое вино и закуску. Женщина подошла ко мне и назвала себя. Она сказала, что представляет здесь рекламное бюро, услугами которого издательство всегда пользуется для распространения и сбыта своей новой продукции. Вскоре из разговора я понял, что она сама и есть это рекламное бюро, она его основала и несмотря на молодость уже снискала уважение в деловом мире.

Само собой, я не упустил случая, чтобы тотчас же не пролить вино на ее платье, когда пытался ее приветствовать, держа в одной руке бокал с вином, а в другой тарелку с едой. Она только слегка улыбнулась на все мои извинения, произнесенные с запинками и невнятным бормотанием.

Спустя день она позвонила мне и сказала, что ей нужны дополнительные сведения о рукописи. Мы вместе пообедали, и я почувствовал внутреннее беспокойство и волнение, охватившее нас обоих.

Позже мы стали довольно часто встречаться. Ходили в театры, посещали концерты. Инициатива всегда исходила от нее, я мало что смыслю в музыке. Но тогда я был увлечен, влюблен и не смел признаться ей в прозаичности собственной натуры.

Я сидел в концертном зале и чувствовал себя на седьмом небе от счастья лишь от того, что сижу рядом с ней. Но даже в такой ситуации я не решался дотронуться до нее, хотя бы до ее руки. Я не мог преодолеть застенчивость. Робкий поцелуй в щеку при встрече и прощании — вот все, что я себе позволял. Так продолжалось до того дня, когда она пригласила меня на обед к себе домой.

Через неделю взволнованный реставратор позвонил мне. Я бросил все, что было в руках, и помчался к нему в мастерскую. На его рабочем столе стояла прислоненная к стене картина, очищенная от грязи и пыли. Я увидел то, что он подтвердил словами.

«Шедевр, но, к сожалению, имя мастера и время не указаны».

Мы застыли на месте, завороженные видом картины. От нее исходило непонятное, необъяснимое волшебство.

Даже я, далекий от искусства заурядный посетитель музеев, пользующийся обеденным перерывом, чтобы побродить и мимоходом взглянуть на сокровища Ватикана, был потрясен увиденным. Я ни капли не сомневался — перед нами была Мадонна с младенцем, написанная так, как мы никогда ранее не видели: живая женщина, но в то же время возвышенно неземная, глаза — выражение полнейшей чистоты, однако с пониманием земных горестей. Женский образ, трогательно волнующий и обаятельный, совершенно непривычный. Хотелось плакать, хотелось молиться.

Кто мог создать подобное? Даже реставратор, эксперт в сакральных искусствах, спасовал. И ему не доводилось ранее видеть ничего подобного. Композиция, перспектива, цвет, кисть — все, все говорило о работе гения, оставшегося почему-то в безвестности. Единственное, что реставратор мог утверждать с определенной точностью, это что картина, должно быть, написана в период после Джотто.

Тогда мы решили обратиться за помощью к самому почитаемому в Ватикане знатоку искусства, почетному доктору нескольких университетов. Он встретил нас угрюмо и неприветливо. Сразу видно было, что ему не раз и не два приходилось проводить экспертизу картин из несметных собраний Ватикана.

Реставратор завернул картину в бумагу, и мы с интересом наблюдали за выражением лица знаменитого искусствоведа, когда он распаковывал нашу картину. От равнодушного выражения не осталось и следа.

Угрюмость перешла в удивление, а удивление тотчас же сменилось нескрываемым восхищением. Римский темперамент взял верх. Плотный приземистый человек буквально преобразился на наших глазах, его словно наэлектризовали. Тело прямо-таки заходило ходуном. Движения рук стали размашисты, энергичны и выразительны. Глаза пристальны, а мимика лица не поддавалась описанию.

«Дайте мне несколько дней на размышление. Сейчас нет слов, совершенно сбит с толку, я в замешательстве. Нужно решить вопрос об эпохе написания, выяснить контекст. Перед нами — шедевр, это точно, но нужны подробности. Я, к сожалению, не в силах ничего объяснить, пробел в моих знаниях здесь очевиден».

Выражение восхищения сменилось огорчением, казалось, он перебирал запасы знаний в поисках ответа и ничего не обнаружил. Состояние не из приятных, особенно для человека, известного своей всеобъемлющей эрудицией в мире искусства.

«Картина мне незнакома, — сказал он задумчиво, — и все же у меня такое чувство, что я где-то ее уже видел».

Он снова схватил картину и неотрывно всматривался в нее, покачивая головой.

О нас он забыл.

Когда мы, как договорились, пришли к нему через неделю, мы нашли нашего знатока в хорошем расположении духа, уверенным в себе, в собственных знаниях и собственной правоте. Он, казалось, позабыл о недавнем своем поражении.

В потоке восторженных комментариев по поводу картины он почти радостно заметил: имя художника ему по-прежнему неизвестно. И не только имя. У него есть сомнения, и весьма большие, относительно времени написания картины и ее стиля.

«Время несложно определить с помощью рентгена, результат исследования ждать недолго», — сказал он.

Он придерживался первоначального своего суждения, что картина написана настоящим мастером. Но все мастера в его понимании обладали своей, только им присущей техникой письма, которая повторялась в каждой картине. Представленная же картина не имела каких-либо особых примет, не укладывалась ни в какие известные рамки.

«Вы несомненно правы в вашем предположении, что картина написана после Джотто», — согласился он с реставратором, слегка покрасневшем при этих словах.

Доктор искусствоведения прокашлялся. Мы представляли, что нас ожидало. Доктор читал по телевидению лекции о сокровищах Ватикана. Эти многочисленные передачи принесли ему известность и уважение. Он не только отлично знал свой предмет, но обладал еще способностью находить самые подходящие слова для описания достоинств художественных произведений. Правда, нередко случалось, что он забывался и вместо изложения реальных данных начинал фантазировать. Собственное красноречие увлекало его за собой. Но как раз за это публика его и любила.

«Фактически, мои познания не столь уж велики, — сказал он. — Но интуиция подсказывает мне, что эта Мадонна с младенцем, по всей вероятности, написана в пятнадцатом веке.

Однако как специалист я несколько озадачен, так как совершенно ответственно беру на себя право утверждать, что задник картины, безусловно, написан в конце девятнадцатого века, то есть в период импрессионизма. Но что еще интереснее, в то же время мне кажется, что Мадонна и задний план, по всей вероятности, создавались одновременно.

Картина написана темперой, такой, какой пользовались пять-шесть веков тому назад. Она состоит из трех частей, склеенных вместе, что типично для того времени. Далее, я твердо убежден, что не может быть и речи о поздней подделке в любой форме. Да, такое случается, и нередко. Но копируют известные картины известных мастеров. Ведь именно это приносит огромные барыши.

В нашем случае мы, напротив, имеем дело с картиной незнакомого мастера. Гений не оставил ничего после себя, никакого следа. Неведом остался его талант, неведом для всего мира. Если бы о картине было известно в период ее создания, она произвела бы революцию в живописи, в истории искусства такое удавалось немногим произведениям.

В картине объединяются традиция и новаторство в области живописи. Фигуры на картине — жизненны и правдивы, в них подчеркнуто земное начало, как и у великого Джотто: в манере Джотто, игрою света и тени, переданы человеческие тела и движение. Та же уверенность в сочетании красок и в композиции, та же потрясающая гармония. В пределах моей компетенции могу сказать, что эта часть картины создана где-то в пятнадцатом веке.

Но вот что любопытно. Другая часть картины полностью опровергает это мое заключение.

Я говорю о пространстве вокруг фигур, но, прежде всего, это задний план. Здесь чувствуется иной прием, опережающий свое время и предвосхищающий то направление в живописи, которое окончательно оформилось к концу прошлого столетия. Эта картина написана не по принципу окна, не с точки зрения линейной перспективы, то есть, не так, как делали наши итальянские живописцы к началу пятнадцатого века. Напротив, мы наблюдаем здесь черты импрессионистского письма: заметно смягчение мотива, мерцающая пестрота мазков, цветовые пятна — так достигается размывание внешней реальности. О нейтральности заднего плана, как в эпоху Джотто, заполненного охрой или синим цветом, здесь и речи нет.

Но больше всего в этой картине поражает ее кажущаяся разностильность, которая, однако, воспринимается как нечто целое, нераздельное. И эта неразрывная цельность исполнена огромного накала. Картина — уникальное произведение, никто из художников не писал такого, никто и никогда. Это произведение в наши дни может дать много нового и самим живописцам, и всему мировому искусству.

Давайте попытаемся взглянуть на это произведение как на алтарную картину глазами людей той эпохи, тогда, если я не ошибаюсь, в ней прежде всего видели чистоту Марии и младенца. Ее просветленный лик. Хотя почти невозможно не заметить оттенок горечи и страдания в ее образе.

Затем невольно внимание переключается на то, что окружает Марию. Фон, именно фон, подчеркивает вечную ее чистоту, но не как обязательное дополнение, а создавая контраст, ужасающий и провоцирующий.

Задний план — о нем можно сказать все что угодно, только не то, что он нейтрален. Гениальность художника в том, что ему удалось передать противоположность добра — само зло. Мерцание мазков и внезапная смена цветовых пятен отражает это вечное соперничество двух сил, живущих в каждом человеке.

Картина написана с таким накалом чувств, что прямо кричит о личном переживании художника. Тот, кто сумел средствами живописи передать зло в человеке, не мог не испытать его сам лично. Но образом Марии художник подчеркивает иллюзию веры в добро, тем самым достигая единства, гениального отображения двойственности человеческой природы — одновременного существования добра и зла.

Но сказать, кто автор шедевра, я не могу. Честно говоря, мне как религиозному человеку хочется думать, что эта картина отмечена печатью самого Господа Бога».

Я медленно шел к траттории. Опустошенный физически, но в полном согласии с собой. Я сделал первый трудный шаг на пути к самому себе.

Изучая картину, где изображена Дева Мария с младенцем, я понял ее тайну, потому что она была и моей личной: это вечное неразделимое соединение добра и зла.

Хорошо, конечно, что картина не останется в церкви, где она была написана. Иначе это была бы не она. Как и всякое произведение высокого искусства она должна освободиться от груза действительности, так сказать, от истории собственного возникновения. А этого никогда не произойдет здесь, в торгашеском городке на берегу моря.

Но в каком-то другом месте эта картина может спокойно находиться до тех пор, пока не наступит день, когда будет признано ее совершенство.

Мария — грешница. Сил нет пойти в церковь и посмотреть правде в глаза. Грешница, изображенная посредственным художником.

Нет, ноги моей в церкви больше не будет.

Рассказчик взглянул поверх столпившихся перед ним людей. В его глазах мелькнуло неодобрение.

Когда подошло время свадьбы, она вела себя, как подобает невесте. Недрогнувшим голосом сказала свое «да» зардевшемуся жениху. Были, правда, среди гостей люди, которые уже тогда поговаривали, что предсказатель погоды получил не только невесту, но и кое-что впридачу. Сам же он ничего не замечал, заботился больше о том, чтобы придать лицу значительный горделивый вид, краснел и благодарил невесту с тем же пафосом, с каким он имел обыкновение возвещать о погоде.

До свадьбы предсказатель погоды жил скромной непритязательной жизнью. Жилище его было маленькое и неприметное. Настоящая развалюшка. Он сам себе готовил еду, раз в неделю приходила женщина и убирала в двух комнатушках. Теперь же все должно было стать иначе. Прежде чем приблизиться к своей красивой жене, он вынужден был дать ей обещание — купить соответствующий их положению дом. Влюбленный супруг незамедлительно согласился. Он собирался на следующий же после свадьбы день заняться поиском нового дома.

Предсказатель погоды, однако, не особенно заботился о том, что пообещал. На уме у него было одно — ее прекрасное тело. Он дал слово и получил ее в свое обладание. А потом, удовлетворенный, заснул счастливым сном праведника.

Утром следующего дня, пробудившись ото сна, он не нашел жену свою в постели. Но вожделение его было при нем, и он позвал ее.

Однако он не получил того, что страстно желал. Его попросили одеться и выйти к столу, который был уже накрыт к завтраку.

Здесь напомнили ему о ночном обещании, и еще солнце не успело закатиться, как он купил огромный роскошный дом.

Она пожелала его перестроить. Его перестроили. После этого они въехали в дом и зажили в нем.

Так и пошло у них в супружеской жизни. Прежде чем возлечь на супружеское ложе, он должен был обещать ей выполнить ее новое желание. Желаниям не было конца. И дом постепенно наполнялся — мебелью, слугами, а также лошадьми, чтобы впрягать новые экипажи.

Супруг потакал всем прихотям своей супруги. Обсуждать не приходилось. Желание его мучительно росло, и день казался ему целой вечностью.

Так прошел первый год их супружеской жизни. Ни единого разу не удалось предсказателю погоды взять жену свою просто так. Хочешь обладать — выполняй каприз.

Предсказатель погоды попал в ловушку. Точно ручная собачонка, он удовлетворял теперь малейшее пожелание супруги, которое она подчас не успевала даже досказать. Поэтому он не нашел ничего странного, когда она попросила выделить ей отдельную комнату в доме.

«Хочу проводить послеобеденное время с моими подружками наедине», — сказала она.

Ослепленный страстью супруг и в мыслях не держал ничего плохого. Он велел рабочим оборудовать отдельную комнату в доме рядом с их спальней. Мебель была доставлена в комнату по желанию жены, и он несказанно радовался, что исполнил ее каприз.

Однако, вскоре дело приняло иной оборот. Как только комната была готова, с наступлением вечера она вошла в эту комнату и заперлась на ключ. Ошеломленный, охваченный вожделением супруг оказался перед запертой дверью. Он шепотом уговаривал ее открыть ему, опасаясь, что слуги увидят его в таком жалком состоянии.

После он плакал и умолял ее выйти к нему. Но она была непреклонна, и ему в конце концов ничего не оставалось, как уйти несолоно хлебавши. Эту ночь он провел в одиночестве.

На следующее утро жена встретила его с нежностью, ни словом не обмолвившись о ночных передрягах. Весь день он умасливал ее, ходил за ней по пятам и пытался подольститься.

«Что я могу для тебя сделать? — спрашивал он, — только скажи».

И вот что из этого вышло. Когда наступила ночь и подоспело время укладываться в постель, она сказала ему, что готова разделить с ним ложе, только если он выполнит ее просьбу.

«Говори», — сказал он.

«Для тебя это не составит труда, — сказала она. — Я желаю, чтобы завтра на базарной площади ты во всеуслышанье возвестил непогоду, шторм и дождь».

Предсказатель погоды не выдержал. Он изумленно уставился на нее. Неужели она и вправду этого хотела? Хотела, чтобы он стал всеобщим посмешищем?

«Моя профессия, возможно, древнейшая на свете, — сказал он, — она дается избранным, сам Бог говорит моими устами. Я не позволю шутить над Ним или над собой».

Она не ответила, только пожала плечами, давая понять, что собирается уединиться в своей комнате.

«Кроме того, сейчас просто невероятна резкая перемена погоды, — продолжал он. — Сейчас самый спокойный период года. Всегда солнечно».

«Как хочешь, — был ее ответ, — тогда мне остается только пожелать тебе покойной ночи».

Он снова пытался ее уговорить, а сам лихорадочно искал выход из положения. Но выход был один-единственный. И он сдался, мысль о ночном одиночестве приводила его в отчаяние.

Он сам себе не поверил, когда услышал свое обещание жене: да, завтра он пойдет на базарную площадь и предскажет непогоду.

Все же впервые за много лет супружеская ночь была ему не в сладость, а скорее в тягость, думы о завтрашнем дне терзали душу.

Наступил день, и он отправился на площадь, еле тащился, позабыв о своей жеманной походке. Он слабо передвигал ногами, понимая, что идет навстречу своей погибели. Все приметы говорили о том, что быть солнцу, теплу и ясной погоде. Народ страшно взволновался, когда он возвестил непогоду, может, потому и поверили, что говорил он обычным человеческим голосом, забыв о своих прежних выкрутасах.

Неужто это он всерьез? Он слышал ропот, который становился все громче и громче, и поспешил покинуть площадь. Посрамленный, он пробрался домой и средь белого дня забился в постель, спрятавшись под одеяло. Впервые за много лет он забыл о жене своей, когда опустился вечер.

Ночью разразился небывалый шторм. Вовсю хлестал дождь и свирепствовал ветер. Предсказатель погоды всматривался во тьму кромешную и не верил глазам своим. Чудеса, да и только! Вне себя от радости выскочил он в чем мать родила на улицу. Стоял под дождем в ночи, блаженствуя и ликуя.

Когда предсказатель погоды осознал, что его честь спасена, поначалу преисполнился он смиренной благодарности. Он пал на колени и возблагодарил Господа.

Дома он обнял свою жену, полный благодарности ей.

О смирении он вскоре позабыл.

Лишь только забрезжил рассвет, к нему гурьбой ввалились Старейшины, поздравляли и восхваляли его. Они принесли подарки. Многие выдающиеся городские мужи позже пришли с дарами и поздравлениями.

В тот день его путь на базарную площадь был подобен триумфальному шествию. Несмотря на шторм люди высыпали на улицу. Они радостно приветствовали его и бежали за ним вслед. Когда он прибыл к своему законному месту на площади, там уже собралась настоящая толпа.

Первым, как водится, взял слово предводитель Старейшин и предложил именовать отныне предсказателя погоды делателем погоды.

С восторгом встретила это предложение толпа:

«Делатель погоды, делатель погоды», — кричали все в один голос. Под такие возгласы возвратился он домой.

Дома его ожидала супруга. Она, как и другие, с поклоном назвала его делателем погоды.

Ночью делатель погоды видел во сне Бога.

«Среди людей ты самый близкий мне, — сказал Он, — через тебя я буду посылать мою волю. Жена твоя, не ведая этого, есть орудие моей воли».

Супружеская жизнь вошла в обычную колею. Он относился к работе с еще большим рвением. Быстро привык и к новому званию, и к новым почестям. Слава опьяняла его. Настолько опьяняла, что места сомнениям не оставалось.

Он грелся в лучах собственной славы и наслаждался своей красивой женой. Но кое-что оставалось по-старому: она отдавалась ему только тогда, когда исполнялись ее просьбы.

Так она поддерживала в нем постоянный огонь желания. Привычное и легкодоступное, как известно, быстро приедается. Кроме того, он был богат и ему не составляло большого труда удовлетворять все ее просьбы. Дары текли к нему со всех сторон, от знакомых и незнакомых. Жизнь ему улыбалась, и он был счастлив.

Я должен найти другие слова. Когда через день после нашей встречи я отправился на базарную площадь, у меня было намерение рассказать о внутренней сущности любви, рассказать историю о том, какое чудо может произойти, если не ограничивать себя предвзятостью.

Я рассказал о том, что однажды произошло на базарной площади в моем родном городке. Эта история бессмертна, история о том, как двое встретились и полюбили друг друга с первого взгляда. История о настоящей любви.

Но я не сказал о том, насколько близко я теперь подошел к самому себе, что эта история была в действительности моей собственной встречей с любовью. Никогда прежде я не рассказывал ничего подобного.

Я надеялся, что он поймет, что случилось чудо, когда они сблизились, он и Мария.

Базарная площадь в моем городе ничем не отличается от таких же площадей в других городах. Женщины приходят сюда за покупками, а мужчины, чтобы встретиться с другими мужчинами. Здесь передаются из уст в уста городские новости, равно как и сплетни.

Три человека имеют на базарной площади свои постоянные места, каждому — по углу, никто иной не имеет права здесь располагаться.

На западе сидит рассказчик. Он появляется на площади каждый день в четвертом часу после полудня. Он приносит с собой коврик. Разворачивает его и садится, скрестив ноги. Он рассказывает свои истории, связуя день сегодняшний с тем, что случилось в прошлом.

На восточной стороне — место того, кто предсказывает погоду. Предсказатель погоды не сидит, он всегда стоит. Он приходит на площадь, когда солнце находится в зените. Он становится в своем уголке и выкрикивает свое предсказание. Исполнив свой долг, он покидает площадь и появляется здесь снова на следующей день.

Предсказатель погоды, как и рассказчик, пользуется большим уважением в городе.

Однако более других уважают мудреца. Он также располагается сидя на коврике, его уголок — в северной части базара. Он недвижно сидит на своем коврике и тогда, когда солнце начинает только всходить, и тогда, когда солнце начинает заходить, медленно погружаясь в море.

К мудрецу идут все, кому нужен совет. К нему идут больные, соседи, начавшие вдруг враждовать. К нему поспешает отец, который хочет выгодно выдать свою дочь замуж, или тот, кто спрятал кошелек с деньгами и забыл куда. Здесь каждый получает совет и помощь.

Никто не знает, сколько лет мудрецу. Волосы и борода у него длинные, а одеяние порядком изношено. Он так давно сидит на своем посту, что только самые старейшие из старейших помнят, когда он пришел в город. Но никто не знает, откуда он явился, здесь у него нет родственников. Живет он в сарае за городской чертой.

«Когда в мужчине пробуждается чувственность, заглушить ее почти невозможно», — сказал рассказчик и испытующе взглянул на слушателей.

«И, — продолжал он, — мужчина к тому же был юн и неопытен, так что только провидение могло помочь ему. Чаще всего оно появляется в образе женщины, но иногда — что бывает реже — в образе мужчины», — добавил он несколько помедлив.

Он смотрел на окруживших его юношей, еще не вполне взрослых, но далеко уже не детей, и изучающе повел глазами по их молодым лицам, полыхающим огнем. И они искали его взгляда, с нетерпением ожидая услышать нечто сокровенное. Алая краска на щеках выдавала. Краска и стесненное дыхание. Оно пульсировало толчками в молодых телах будто кровь. Они, сами того не желая, выказывали свое собственное неизведанное еще ими вожделение, но пытались скрыть его, горя от стыда и сомнения.

С грустью и нежностью смотрел рассказчик на своих слушателей. Он понимал их скрытое, выбивавшееся наружу волнение. Может быть, ему представилось, как такое же волнение пришло ночью к юноше, возлежавшему на его собственном ложе. Пришло во сне, словно ласковое дуновение нежного летнего ветерка и словно безудержное желание скакать по бескрайним просторам, подобно коню. Словно обещание и требование, но прежде всего, это был шквал чувств, которым он не находил названия или объяснения.

Словно бессмысленное безрассудство, подумал я, и вспомнил себя. В этот момент печальная улыбка пробежала по лицу рассказчика. Он умолк, похоже было, будто он встретился с мыслью о своей давней молодости.

Но вот он снова взял себя в руки и продолжал свой рассказ. Однако слова падали замедленно, как шаги стареющего путника, бредущего по местности, которую он видел только в пору своей молодости.

Ростовщик был маленького роста, а с возрастом еще неимоверно располнел. «Грехи распирают его», — говорили люди. Он не был женат и замкнуто жил в красивейшем доме города. Ростовщику не привыкать, когда не особенно лестно говорят в его адрес. Ему было наплевать на это. Он был достаточно толстокожим, как того и требовало его занятие.

Заемщик был молодой неопытный торговец, родом из хорошей семьи. Его отец довел свое предприятие до высот солидной фирмы. Когда он скончался, сын унаследовал все состояние и хотел дальше вести его дело. К сожалению, он не очень хорошо был подготовлен к решению такого рода задачи.

Однако в одном он весьма преуспел: женился на женщине, которая была не только молода, но и необыкновенно красива. У нее был веселый нрав и верная душа. Это она посоветовала мужу заняться делом.

Купец любил свою жену и с большим мужеством и прилежанием приступил к ведению семейного предприятия.

Вскоре выяснилось, что одного желания было недостаточно. Нельзя сказать, что он был глуп, но опыта и знаний ему не хватало. Он знал об этом, но думал, что все не так уж страшно, так как рядом с ним был ближайший помощник его отца. Долгие годы он был правой рукой отца и торговое дело знал назубок. Теперь ему приходилось учить сына хозяина и помогать ему. Такая перспектива его ничуть не устраивала. У него были свои собственные планы на будущее.

Помощник никому не рассказывал об этих планах и тайного желания своего — сделать все, чтобы сыну хозяина пришлось плохо — никому не доверил.

Нет, он всегда приходил с советами. Советы не всегда бывали разумными, позже люди даже поговаривали, что вроде нечист он был на руку. Во всяком случае, пришел день и купец разорился, но у помощника оказалось достаточно средств, чтобы купить предприятие.

Но пока до этого не дошло, молодой торговец несколько лет работал не покладая рук. Однако уже по истечении первого года помощник озадаченно заявил ему, что денег в кассе недостаточно. Проезжий торговец стоял с товарами под дверью и требовал причитающейся ему платы. Дело уладили. Торговец был знакомый, много лет работал с этой компанией и потому решил уступить и согласился на отсрочку платежей.

Молодой купец был спасен на время, но хорошо понимал, что ненадолго. Те же самые проблемы встали перед ним.

Тогда молодой человек обратился за советом к помощнику, с этого и начались все несчастья.

«В наши дни не так уж редко крупная торговля попадает в затруднительное денежное положение, — сказал помощник отца. — Это случается, когда все поставщики товаров наезжают в одно и то же время и все требуют платы. Ты можешь взять краткосрочный кредит, как заведено».

Молодой хозяин ухватился за предложение, как утопающий за соломинку.

«Кто может одолжить мне деньги?» — спросил он поспешно.

Помощник немного помедлил с ответом, а затем назвал имя городского ростовщика. Он напрасно опасался. Молодой хозяин был в этом деле профан, не знал никого и понятия не имел, как это делается. А знать бы следовало.

Уже на следующий день он стучался в дверь к ростовщику. Молодой человек старательно готовился к встрече, он понимал, насколько важно произвести хорошее впечатление.

Со знанием дела и очень неспешно, как посоветовал ему помощник, рассказывал молодой купец о своем торговом деле. Он говорил о товарах, о ценах и о качестве. Он назвал всех поставщиков и покупателей. Он дал прейскурант на все товары, хранящиеся на его складах, и список товаров, заказанных покупателями. Он не преминул упомянуть, что потеря покупателей у него была совсем незначительная.

Время от времени ростовщик задавал вопросы. Он уяснял картину создавшейся ситуации. Он делал вид, что интересуется платежными ведомостями и балансами, но у молодого купца появилось смутное ощущение, что на уме у ростовщика было что-то совсем другое.

В заключение молодой человек сказал, что ему нужен краткосрочный кредит.

Повисла тишина. Молодой человек беспокойно ерзал на стуле. Ростовщик сделал каменное лицо и наслаждался ситуацией.

«Хорошо, — сказал он, — я одолжу тебе деньги на обычных условиях». Кратко и деловито он обрисовал ему, в чем состояла суть этих условий. Процентная ставка и сроки погашения долга соответствовали той смете, какую составил помощник, поэтому молодой человек удовлетворенно кивал и соглашался со всеми пунктами договора.

«Но есть еще один момент. Собственно говоря, пустая формальность, курьез давних времен, но он касается нашей сделки», — сказал ростовщик и как-то странно хихикнул. Но молодой человек, довольный тем, что быстро уладил дело, не особенно прислушивался.

«В долговом письме стоит пометка, что заимодавец в случае отсутствия у должника денег может потребовать от него вместо возврата долга в качестве залога любую часть его тела.

Чистая проформа, — сказал заимодавец скороговоркой. — Я не помню еще ни единого случая, чтобы дело приняло такой оборот».

Задним числом легко говорить, что молодой человек, разумеется, должен был бы сказать «нет», что он не согласен на такие условия. В равной мере легко говорить, что он вообще не должен был бы занимать деньги, и лучше было сразу же закрыть дело. Но такие мысли не для того, кто пытается спасти свою торговлю. Он рассуждает иначе: мне нужна небольшая передышка, тогда я справлюсь со всем. Прежде чем наступит срок платежей, я приведу дела в полный порядок.

Так и рассуждал молодой торговец. Поэтому он снова удовлетворенно кивнул головой и согласился.

Теперь ростовщик взял в свои руки весь ход событий. Хорошо натренированной рукой он привычно составил долговое обязательство, высушил чернила и протянул бумагу молодому купцу.

«Читай внимательно, — сказал он, — чтобы потом не было недоразумений».

Хлопком в ладоши он вызвал слугу, который должен был засвидетельствовать подпись.

Юноша взял долговое письмо и почувствовал, как дрожит его рука. Он читал текст, не вникая в содержание. В голове пронеслось — надо немедленно покончить с этим неприятным для него делом. Он подписал договор.

Ростовщик выхватил у него документ и передал его слуге. Слуга поставил подпись в качестве свидетеля.

В комнате на отдельном столе стоял ящик с огромным висячим замком. Ростовщик торжественно открыл замок, поднял крышку ящика и отсчитал требуемую сумму золотом. Потом положил долговое письмо в ящик и снова закрыл его с большой тщательностью.

В конторе ожидал помощник, которому не терпелось узнать, получил ли он кредит. И на каких условиях? Молодой купец рассказал о сроках выплаты и о процентах, но ни словом не обмолвился он о личном залоге, который потребовал ростовщик.

Об этом он не сказал и своей жене, когда в тот же вечер рассказывал ей о своем визите к ростовщику, он успокоил ее, уверив, что все проблемы теперь решены.

Но все пошло совсем не так, как задумывалось, как желалось. Не прошло и двух-трех недель, а помощник опять стоял перед ним и докладывал, что не хватает денег для текущих расходов.

С того дня события развивались стремительно и пошли они всем известным образом. Когда денег не хватает, то на короткий срок всегда найдется выход. Но после затруднения только множатся. Поставщики становятся все нетерпеливей и постепенно перестают доверять. В конце концов, они опасаются, что не вернут свои собственные денежки. И через какое-то время они собираются все вместе, в один день и час, перед твоим порогом.

Совсем запутавшись, молодой купец искал выход из положения на единственном известном ему пути. Ростовщик владел своим ремеслом в совершенстве. Он по-прежнему был любезен, но непреклонен. Полчаса спустя молодой человек стоял на улице, не получив денег, так как ему вежливо напомнили о том, что день выплаты не за горами.

Наступили тяжелые времена. В день платежа он снова стоял в комнате ростовщика. Из ящика достали долговое письмо и положили перед ним. Ростовщик, кажется, чувствовал себя неловко, никогда раньше, говорил он, подобного с ним не случалось, но он просто вынужден требовать залог. Из принципа.

Должник, однако, не выглядел жалким юнцом. Он хорошенько обдумал свое положение. В бесконечные ночи это долговое письмо видилось ему в кошмарных снах. Теперь-то он понял, что этот ужасный пункт договора не был простой проформой и что милосердия ему не ждать.

Он смирился с этим. Молодой человек считал, что он достаточно боролся с собой и теперь преодолел страх. Бледный, но полный решимости стоял он перед ростовщиком. Спокойно закатал он рукав рубашки на левой руке, протянул ее перед собой и предложил ростовщику в качестве залога. Но ростовщик только с изумлением смотрел на него.

Юноша смутился. Он что-то не так понял?

Да, еще секунда — и он узнает страшную правду. Ростовщик взял долговое письмо и прочел его вслух:

«Должник отдает в качестве залога за неуплаченный долг какую-либо часть своей плоти, и по выбору заимодавца эта часть будет отсечена».

«Нет, — промолвил он чуть улыбаясь, — было бы слишком дешево отрубить тебе руку. Но поскольку согласно договору право выбора принадлежит мне, я хочу получить твою мужскую красу, ночной инструмент, если я смею так иносказательно выразиться о твоем пенисе».

Спокойствие молодого человека, с таким трудом приобретенное в пору бессонных ночей, мгновенно улетучилось. Жестокая правда буквально парализовала его. На коленях молил он ростовщика пощадить его. Ростовщик брезгливо оттолкнул несчастного, цепляющегося за его штаны.

Ростовщик забегал по комнате, заметался, а потом начал говорить. Он обязан разъяснить свою собственную ситуацию. Это же он пострадал. Из лучших побуждений он одолжил ему деньги и теперь их потерял. Да еще вдобавок ему предстоит пренеприятная операция по осуществлению залоговых обязательств, но исключительно из принципиальных соображений. Он смеет надеяться, что другая договорная сторона выкажет определенное достоинство и не отступится от подписанных пунктов их соглашения.

Молодой мужчина продолжает молить о пощаде. Все что угодно, только не это. Он готов выполнить все, что ростовщик пожелает, но только не это.

Старец потирает руки и продолжает играть роль сомневающегося, чтобы еще немножко помучить свою жертву. Разве тебе можно теперь доверять? — спрашивает он.

«Испытай меня», — молит молодой купец в полной растерянности.

Теперь ростовщик держит себя иначе. Дружелюбно просит он бедолагу подняться с колен и присесть на стул.

«Я думаю, мы найдем выход из этой некрасивой ситуации, — говорит он, — конечно, с обоюдного согласия».

На мгновение жертва его воспрянула духом.

«У тебя молодая и красивая жена, — говорит ростовщик. — Я имел удовольствие не раз лицезреть ее на базарной площади».

Он помолчал.

«Я предлагаю тебе, дабы покончить раз и навсегда с нашими денежными счетами, вот что. Твой долг должна заплатить твоя жена, она будет посещать меня в моем доме. Сто раз она должна сделать это, каждый раз в последний день недели с наступлением темноты.

Ты сам знаешь, почем стоит такого рода работа. Если ты к тому же посчитаешь и примешь во внимание, что мне тоже нужно иметь с моих денег кое-какой доход, ты поймешь, что такое решение вопроса подходит для нас обоих».

Ростовщик изложил все это настолько убедительным образом, что не оставалось сомнений — свой план он продумал заранее.

Молодой купец сознает всю глубину своего несчастья и понимает, в какую игру ростовщик играл с ним с самого первого дня. Беспомощно взглядывает он на старца. Потом приходит в ярость, но слуга тут как тут и крепко держит его.

«Я думаю, мы договорились, — говорит ростовщик. — Мое предложение твердо. Если ты согласен, мы больше с тобой не увидимся. Если же ты отклоняешь его, мы вынуждены будем встретиться еще раз, чтобы я получил принадлежащий мне по праву залог. Я жду ответа в последний день на этой неделе».

Фигуру распятого Христа я поставил на пол. Я подозревал, что священник сам вырезал ее из дерева, очевидно, в свой первый оптимистический период, полный надежд.

Он не творец и не художник, это ясно. Теперь время покажет, по-прежнему ли он священник.

Я возвратился назад в его комнату и лег, стараясь не шуметь, на полу, укрывшись своим пальто. Мне было не очень удобно, но главное я чувствовал — успокоение пришло ко мне.

Когда я проснулся на следующее утро, священника в комнате уже не было. Я заглянул в нетерпении в церковь. Он стоял на коленях перед алтарем и молился. Я оставил его одного и пошел прибрать в его комнатушке. Потом я поставил на стол еду, которую вечером принес с собой из таверны.

Мне пришлось долго ожидать. Я слышал, как он ходил по церкви, и понял, что произошло именно то, на что я надеялся.

Глаза его сияли, еще сильнее, чем тогда, в первый раз. Он весь как-то распрямился. Не прятал лицо.

«Произошло чудо, — сказал он, — Бог говорил со мной. Впервые за много лет. Он дал о себе знать».

Он потянул меня в церковь и указал на картину. Он укрепил на ней крючок и повесил ее высоко на стене так, чтобы свет падал прямо на нее. В этом освещении картина сияла, искрилась, как бы возвещая торжество веры, победу света над мраком, добра над злом.

Ему и в голову не пришло спросить меня, имел ли я какое-то отношение к картине. Нет. Он пережил необъяснимое, чудо, и он поверил в него. Зачем ему факты, реальные подтверждения, домыслы. Чудо свершилось — вот и все. Он не нуждался в объяснениях.

Он хотел верить.

Через час зашла в церковь пожилая женщина, одна из немногих верующих в селе. И она увидела чудо, появившееся над алтарем. Так новость эта разошлась по всему селу.

Не каждый поспешил в церковь, но вскоре она все равно оказалась переполненной. Прихожане не хотели расходиться, пока священник не отслужит мессу. Под пение непонятных им латинских слов склонили они головы и благодарили за сотворение чуда. Дрожащий голос священника едва слышно звучал в дряхлом церковном помещении с растрескавшимися стенами.

Но вдруг пение как бы вынеслось на свободу из каменной темницы и взметнулось благодарением к небу. Вначале осторожно и как бы пробуя, но затем громогласно. Вся община запела, восторженный мощный хор латинских слов вздымался в небесную высь.

И тут произошло нечто, чему нет объяснения. Трепещущие звуковые волны уплотнялись и поднимались куполом над головами собравшихся. Низкая крыша церквушки как бы исчезла. Звуки хора неслись прямо в открытое небо, которое радужным сводом нависло над ними. Недолго продолжалось это видение, а потом они почувствовали, что небо снова опускается и растворяется в их пении.

Было ли это знаком Божьим мне самому? Знаком прощения? Как еще иначе это нужно толковать, если убийца сотворил чудо.

Я не осмеливался смотреть на священника, пока говорил. Но теперь я смотрю ему в глаза. И читаю в них: священник не принял моей исповеди от имени Бога. Он принял ее как исповедь друга. Он понял, что я еще не готов, внутренне не готов принять отпущение греха.

Гораздо спокойнее я продолжал. Я пытался описать страшное мгновение, когда я снова овладел собой, склонился над мертвым телом юноши с кинжалом в руке. Я не хотел более видеть этот кинжал. Но я не отбросил его. Он был не простой, с рукояткой, украшенной драгоценными камнями. Если его найдут у трупа, найдут и преступника. Я должен забросить его подальше.

Мысль о том, где спрятать кинжал, овладела мной. Лихорадочно, без определенного плана, я искал место, где можно было бы надежно его припрятать. Я нашел такое место. Фонтан был построен на четырехугольном цоколе со ступеньками по сторонам. Цоколь состоял из отдельных блоков. Кое-где между блоками образовались расщелины.

На восточной стороне фонтана я нашел такую расщелину. Она была шире других. Без труда смог я засунуть руку, почти до локтя. Там я и спрятал свой кинжал, почувствовал некоторое облегчение, но потом снова пришло отчаяние.

Я оставил труп там, где он лежал. Утром его найдут. Тогда я уже буду далеко-далеко. Я представил, как меня разыскивают. Возбужденная толпа рыщет всюду, идет охота на убийцу. Я думал и о том, насколько невыносимо для меня видеть снова свою жену. Тогда, и после того, долго, очень долго я винил ее в моем несчастье.

Моя жена регулярно посещала церковь, каждое воскресенье она шла к мессе и каждый четверг — на исповедь. Я сам, хотя и являюсь членом церковной общины, довольно пассивно отношусь ко всем церковным установлениям. Несколько раз я, однако, сопровождал ее к мессе.

В этот четверг я собрался идти с нею на исповедь. Я заметил, что это ей не понравилось, но она ничего не сказала.

Я сидел один в почти пустой церкви, в то время как моя жена вошла в исповедальню. Когда я сидел и ждал, мне вдруг нечто почудилось в полумраке. Из высокого окна сноп света упал на картину у алтаря. Я ясно различил женщину, недвижно сидящую там и ребенка у нее на руках.

Я оторопело уставился на нее. Она была во всем черном, и это была та самая женщина, которая что-то кричала мне во сне с мостков. Ее лицо было обращено в сторону, и я не смог хорошо его разглядеть. Да к тому же она почти сразу исчезла. Когда моя жена подошла ко мне, ее духовник следовал за ней и дружелюбно приветствовал меня. Снова я заметил, что ей неприятно стоять в церковном проходе между своим духовником и мужем.