Автомобиль остановился на углу Шестнадцатой улицы и другой, грязноватой с виду. Из него вышла дама. Мужчина и девочка остались в машине.

— Я скажу им, что стоить он должен не больше двадцати долларов, — произнесла дама.

— Хорошо. Чертеж у тебя с собой?

— Да. — Она потянулась за сумочкой, лежавшей на заднем сиденье. — Теперь — да.

— Dites qu’il ne faut pas avoir les forts placards, — сказал мужчина. — Ni le bon bois[2].

— Хорошо.

— Послушайте, перестаньте говорить по-французски, — сказала девочка.

— Et il faut avoir un bon «высота». L’un des Murphys était comme ça[3].

Он поднял руку на пять футов от земли. Дама вошла в дверь с надписью «Мебельная мастерская», поднялась по небольшой лесенке и исчезла.

Мужчина и девочка выжидательно переглянулись. Дома вокруг были из красного кирпича — безликие, тихие. Несколько темнокожих фигур занимались чем-то непонятным дальше по улице, время от времени проезжал автомобиль. Стоял погожий ноябрьский день.

— Послушай, — сказал мужчина девочке. — Я тебя люблю.

— Я тебя тоже люблю, — отозвалась она, воспитанно улыбнувшись.

— Послушай, — продолжил мужчина. — Видишь вон тот дом, вон там?

Девочка посмотрела. Речь шла о квартире на задах какого-то магазина. Обзор с улицы почти полностью заслоняли занавески, однако за ними угадывалось какое-то невнятное движение. На одном из окон каждые несколько минут постукивала, то открываясь, то закрываясь, плохо закрепленная ставня. Ни мужчина, ни девочка в жизни раньше не видели этого места.

— Там, за занавесками, Прекрасная Принцесса, — сказал мужчина. — Ты ее не видишь, но она там, ее туда запрятал Людоед. Знаешь, кто такой Людоед?

— Да.

— Так вот, Принцесса очень красивая, с длинными золотистыми волосами.

Они некоторое время смотрели на дом. В окне мелькнуло — но лишь краешком — желтое платье.

— Это она, — сказал мужчина. — Люди, которые там живут, сторожат ее по поручению Людоеда. А Короля и Королеву он держит в плену в десяти тысячах миль под землей. И им ни за что не выбраться оттуда, пока Принц не отыщет три… — Он запнулся.

— Чего, папуля? «Три» чего?

— Три… Смотри! Вон она снова!

— Так «три» чего?

— Три… три камня, которые освободят Короля и Королеву.

Он зевнул.

— И что потом?

— Потом он приедет сюда, стукнет по три раза в каждое окошко, и Принцесса выйдет на волю.

Из верхнего окна мебельной мастерской высунулась голова дамы.

— Он занят! — крикнула она вниз. — Боже ты мой, какой дивный день!

— И что, папуля? — спросила девочка. — Почему Людоед ее там держит?

— Потому что его не пригласили к ней на крестины. Один камень Принц уже отыскал в коробке с воротничками у президента Кулиджа. Теперь ищет второй в Исландии. Каждый раз, как он находит очередной камень, комната, где держат Принцессу, озаряется синим светом. Ого!

— Ты что, папа?

— Ты отвернулась на секундочку, и комната как раз озарилась синим. Значит, он отыскал второй камень.

— Ого! — сказала девочка. — Гляди! Она еще раз озарилась синим, а это значит, что Принц нашел третий камень.

Войдя в азарт, мужчина опасливо поозирался и добавил голосу таинственности.

— Ты видишь то, что вижу я? — осведомился он. — Вон кто идет по улице — Людоед собственной персоной, только замаскированный: он изменил внешность, как старая Момби в «Стране Оз».

— Помню.

Оба вгляделись. Маленький мальчик — необычайно маленький, но шагающий очень широко, подошел к дверям квартиры и постучал; никто не ответил, но он, похоже, этого и не ждал, а потому не очень расстроился. Вытащил из кармана мелок и принялся что-то рисовать под звонком.

— Чертит магические знаки, — прошептал мужчина. — Для того чтобы Принцесса уж наверняка не сумела выйти в эту дверь. Видимо, он знает, что Принц освободил Короля и Королеву, а скоро доберется и сюда.

Том Сквайрс зашел в аптеку купить зубную щетку, банку талька, жидкость для полоскания рта, туалетное мыльце, английскую соль и коробку сигар. Он уже много лет жил в одиночестве, и это сделало его методичным; дожидаясь, когда его обслужат, он держал в руке список покупок. Шла рождественская неделя, Миннеаполис накрыл полуметровый слой бодрящего, постоянно обновляющегося снега; кончиком трости Том стряхнул две чистые ледышки с галош. А потом поднял голову и увидел ту самую блондинку.

Она была редкостной блондинкой, даже для этой обетованной земли всех скандинавов, где красивые блондинки совсем не редкость. Ее щеки, губы и розовые ладошки, которыми она заворачивала порошки, отливали теплым цветом; волосы, заплетенные в длинные косы, обернутые вокруг головы, блестели внутренней силой. Тому показалось, что он в жизни не видел столь несказанной чистоты; когда он шагнул ближе и заглянул в ее серые глаза, у него перехватило дыхание.

— Баночку талька.

— Какого?

— Любого… этот подойдет.

Она посмотрела на него без всякого явственного смущения; список тут же растаял, а сердце, от этого самого смущения, пустилось галопом.

«Я еще не стар, — хотелось ему сказать. — В свои пятьдесят я помоложе большинства сорокалетних. Я вас совсем не интересую?»

Она же всего лишь произнесла:

— А жидкость для полоскания какую?

Он ответил:

— А что бы вы порекомендовали?.. Эта подойдет.

Чуть ли не с болью он оторвал от нее взгляд, вышел и сел в свой двухместный автомобильчик.

«Если бы эта юная дурочка только представляла, сколько всего может сделать для нее выживший из ума старикан вроде меня, — подумал он шутливо. — Какие я бы мог открыть ей миры!»

Пока машина катила сквозь зимние сумерки, он довел эту мысль до совершенно беспрецедентного заключения. Возможно, подстегнуло его к тому время суток, поскольку магазинные витрины, мерцавшие сквозь стужу, бубенцы на санях, доставлявших подарки, белые блестящие следы от снеговых лопат на тротуарах и немыслимо далекие звезды вернули его к мыслям о других ночах, тридцать лет назад. На миг девушки, которых он знавал тогда, выскользнули, точно призраки, из своего нынешнего скучного обрюзглого облика и заскользили мимо, заливаясь обворожительным морозным смехом, — пока по спине не поползли приятные мурашки.

«Юность! Юность! Юность!» — скандировал он, сознательно чураясь оригинальности, и, будучи властным и не знающим жалости мужчиной, лишенным каких-либо моральных устоев, уже подумал было, не вернуться ли в аптеку и не спросить ли адрес блондинки. Впрочем, это было не в его стиле, так что побуждение угасло, даже не оформившись; мысль, однако же, осталась.

— Юность! Господи боже мой, юность! — повторял он вполголоса. — Хочу, чтобы она была рядом, чтобы она была вокруг; хотя бы еще один раз, пока я не одряхлел настолько, что мне уже будет все равно.

Был он высок, худощав и хорош собой: обветренное загорелое лицо спортсмена, чуть тронутые сединой усы. Когда-то он считался одним из самых завидных ухажеров в городе — организатор котильонов и благотворительных балов, пользовавшийся успехом и у женщин и у мужчин, причем у представителей нескольких поколений. После войны он внезапно почувствовал, что обеднел, занялся бизнесом и за десять лет обзавелся почти миллионом долларов. Том Сквайрс не был склонен к интроспекции, однако сейчас явственно ощутил, как колесо его жизни повернулось вновь, возвратив ему забытые, но знакомые мечты и чаяния. Войдя в дом, он ни с того ни с сего бросился к стопке приглашений, которыми обычно пренебрегал: ему хотелось выяснить, не зван ли он нынче на танцы.

Ужинал он в одиночестве в Центральном клубе; на протяжении всей трапезы глаза его оставались полуприкрыты, на лице блуждала слабая улыбка. Он тренировался — дабы, если понадобится, без заминки и боли расхохотаться над самим собой.

— Я даже не знаю, о чем на танцах принято говорить, — признался он. — Они там все обжимаются; крупный брокер отправился на вечеринку-обжималочку с дебютанткой. Да и что такое — вечеринка-обжималочка? Там подают еду? Там всех заставляют осваивать саксофон?

Все эти вопросы, которые в последнее время были от него так же далеки, как и упоминания о Китае в кинохронике, вдруг сделались насущными. При этом они были серьезными. В десять вечера он поднялся по ступеням Студенческого клуба, где проходила частная танцевальная вечеринка, с тем же чувством, что он вступает в совершенно новый мир, какое когда-то испытывал в 1917-м, отправляясь в учебный военный лагерь. Он переговорил с официанткой, принадлежавшей к его поколению, и с ее дочерью, явственно принадлежавшей к совсем иному, а потом уселся в углу, дабы немного освоиться.

Долго он в одиночестве не пробыл. Юный болван по имени Лиланд Жак, который жил от него через улицу, обратился к нему с любезным приветствием и подошел, дабы скрасить ему одиночество. Лиланд был на удивление пустым юнцом; в первый момент Том ощутил досаду, однако тут же сообразил, что юнец может ему пригодиться.

— Приветствую, мистер Сквайрс. Как поживаете, сэр?

— Недурно, благодарю, Лиланд. Ничего себе вечеринка.

Как и подобает светскому человеку, находящемуся в обществе другого светского человека, мистер Жак уселся, точнее, улегся на кушетку и закурил три или четыре сигареты разом, вернее, так показалось Тому.

— Жаль, что вас тут вчера не было, мистер Сквайрс. Вот это была вечеринка так вечеринка! Колкинсы устраивали. До половины шестого!

— А что это за девушка, которая то и дело меняет партнеров? — спросил Том. — Нет, вон та, в белом, как раз мимо дверей проходит.

— Энни Лори.

— Дочь Артура Лори?

— Да.

— Похоже, она пользуется популярностью.

— Почитай, самая популярная девушка в городе — на танцах уж всяко.

— А не на танцах?

— Там тоже, но она напрочь приклеилась к Рэнди Кэмбеллу.

— Которому Кэмбеллу?

— Который в защите играет.

Похоже, за последние десять лет в городе появились новые имена.

— У них романтические отношения. — Явно довольный этой ремаркой, Жак попытался повторить ее: — Этакие романтические-романтические отношения… — Не справившись, он закурил еще несколько сигарет, загасив предыдущие об колени Тома.

— Она пьет?

— Не особо. Я, по крайней мере, чтобы в стельку, ее ни разу не видел. Вон, как раз Рэнди Кэмбелл к ней подъехал.

Они составляли красивую пару. Красота ее ярко лучилась на фоне его высокой, сильной фигуры; они плыли по залу невесомо, грациозно, будто два человека, погруженные в приятный, радостный сон. Они скользнули ближе, и Том восхитился легким налетом пудры поверх ее свежести, сдержанной нежностью ее улыбки, хрупкостью ее тела, которое природа просчитала до миллиметра: намек на бутон и обещание цветка. Ее безгрешные восторженные глаза были, наверное, карими, однако в серебристом свете казались почти фиалковыми.

— Она в этом году начала выезжать?

— Кто?

— Мисс Лори.

— Да.

Хотя красота девушки и заинтересовала Тома, он не смог представить себя членом внимательной и благодарной свиты, которая перемещалась вслед за ней по залу. Лучше уж встретиться с ней, когда закончатся праздники и большая часть этих юнцов разъедется по колледжам, «где им самое место». Том Сквайрс был зрелым человеком и мог подождать.

Он прождал две недели, а город тем временем погрузился в нескончаемое северное средьзимье, когда серое небо выглядит ласковее отливающего металлом синего, а сумерки, когда яркие огни становятся обнадеживающим залогом непрерывности человеческого веселья, уютнее полудней с их бескровным солнечным светом. Снежные пластроны измялись, загрязнились и обтрепались, колдобины на дорогах смерзлись; некоторые большие особняки на Крест-авеню обезлюдели — их жители отправились к югу. В один из таких вот холодных дней Том пригласил Энни и ее родителей посетить в качестве его гостей последний Бал холостяков.

Лори были одной из старинных семей Миннеаполиса, после войны несколько оскудевшей и измельчавшей. Миссис Лори, ровесница Тома, не удивилась, когда он послал и матери, и дочери орхидеи и угостил их в своей квартире роскошным ужином со свежей икрой, перепелами и шампанским. Энни различала его смутно (так юность обычно взирает на старость), — ему, по ее понятиям, не хватало жизненной силы; однако чувствовала его интерес и старательно выполняла перед ним древний ритуал юной красавицы — улыбки, вежливое внимание, широко раскрытые глаза, профиль, старательно демонстрируемый в таком и этаком освещении. Он дважды танцевал с ней на балах, и хотя ее за это подняли на смех, самой ей льстило, что этакий светский лев — она теперь мысленно называла его так, а не просто стариком — выбрал именно ее. На следующей неделе она приняла его приглашение на симфонический концерт, полагая, что отказать будет невоспитанно.

Воспоследовало несколько подобных «милых приглашений». Сидя с ним рядом, она подремывала в теплой тени Брамса и думала о Рэнди Кэмбелле и прочих романтических туманностях, которые еще могут возникнуть завтра. Однажды днем, ненадолго размякнув, она спровоцировала Тома на поцелуй по дороге домой, однако, когда он взял ее руки в свои и горячо произнес, что, похоже, влюбляется, ей захотелось рассмеяться.

— Но как такое может быть? — запротестовала она. — Право же, не нужно говорить такие глупости. Я тогда больше никуда с вами не буду ходить, и вы еще об этом пожалеете.

Через несколько дней мать обратилась к ней — Том ждал снаружи в своей машине:

— Кто это, Энни?

— Мистер Сквайрс.

— Прикрой-ка дверь. Ты часто с ним видишься.

— И что?

— А то, дорогая, что ему пятьдесят лет.

— Мамочка, но все остальные-то разъехались.

— Ты, главное, не увлекайся всякими глупыми мыслями.

— Не волнуйся. Если честно, мне с ним почти все время до смерти скучно. — И тут она внезапно приняла решение: — Больше я не буду с ним видеться. Просто сегодня совсем неудобно было отказаться.

И в тот же вечер, когда она стояла у своей двери — талию ее обвивала рука Рэнди Кэмбелла, — Том и его единственный поцелуй для нее не существовали вовсе.

— Я так тебя люблю! — прошептал Рэнди. — Поцелуй меня еще раз.

Их холодные щеки и теплые губы встретились в морозной мгле, и, глядя на льдистую луну над его плечом, Энни поняла, что обязательно будет принадлежать ему; нагнув к себе его голову, она поцеловала его снова, трепеща.

— Когда же ты выйдешь за меня замуж? — шепнул он.

— А когда ты… мы сможем себе это позволить?

— Почему бы тебе не объявить о нашей помолвке? Знала бы ты, как я страдаю, когда ты встречаешься с другими и они за тобой ухаживают!

— Ну, Рэнди, ты слишком многого хочешь!

— Так ужасно расставаться с тобой. Можно, я войду на минутку?

— Да.

Сидя бок о бок, словно в трансе, перед гаснущим трепетным пламенем, они понятия не имели, что пятидесятилетний человек, лежащий в горячей ванне всего в нескольких кварталах, хладнокровно решает их общую судьбу.

То, как подчеркнуто любезно и отстраненно Энни вела себя в тот день, показало Тому Сквайрсу, что он не сумел ее заинтересовать. Он еще раньше пообещал себе, что при таком развитии событий бросит это дело, однако сейчас настроение его переменилось; он не хотел брать ее в жены; он просто хотел встречаться с ней, побыть с ней немного; до того самого ласково-небрежного, полустрастного, но лишенного пылкости чувств поцелуя он с легкостью бы отказался от нее, ибо давно вышел из романтического возраста; а вот после поцелуя одна мысль о ней заставляла его сердце подскочить на несколько дюймов в груди, после чего оно билось уже в новом месте, размеренно и учащенно.

«Однако кончать с этим надо прямо сейчас, — сказал он самому себе. — Я старше; я не имею права вторгаться в ее жизнь».

Он вытерся, причесал перед зеркалом волосы и, положив расческу, решительно произнес: «Все кончено». Почитал часок, щелкнул выключателем лампы и повторил вслух: «Все кончено».

Иными словами, совсем ничего не было кончено; материальный щелчок не положил конец Энни Лори, ведь она не была деловым вопросом, который можно разрешить, постучав карандашом по столу.

«Попытаюсь еще немного», — сказал он себе примерно в половине пятого, а придя к этому решению, повернулся на бок и погрузился в сон.

К утру она слегка отступила на задний план, однако к четырем часам дня уже снова была повсюду: телефон существовал лишь для того, чтобы позвонить ей, женские шаги за дверью его кабинета были ее шагами, снег за окном, возможно, в этот момент летел прямо ей в разрумянившееся лицо.

«На крайний случай всегда есть план, который я вчера придумал, — сказал он себе. — Через десять лет мне стукнет шестьдесят, и тогда не видать мне уже ни юности, ни красоты».

Поддавшись своего рода панике, он взял листок писчей бумаги и сочинил крайне выдержанное письмо к матери Энни, испрашивая разрешения ухаживать за ее дочерью. Вышел в вестибюль, но у самой щели почтового ящика разорвал послание и выбросил обрывки в плевательницу.

«Не к лицу мне подобные фокусы, — сказал он себе. — В моем-то возрасте».

Впрочем, рано он себя поздравлял, потому что еще до того, как уйти с работы, написал письмо заново и отправил.

На следующий день пришел ожидаемый ответ — он заранее знал, что в нем будет, до последнего слова: краткий возмущенный отказ.

Заканчивалось послание так:

«А теперь, — хладнокровно рассудил Том, — посмотрим, что на это скажет сама девушка».

Он написал Энни записку. В ней говорилось, что письмо ее матери стало для него сюрпризом, однако, учитывая то, как к этому относится миссис Лори, им, пожалуй, действительно лучше больше не встречаться.

Следующая почта принесла ему возмущенный отклик Энни: «У нас тут не средневековье. С кем хочу, с тем и встречаюсь». Она назначила ему свидание на следующий день. Недальновидность матери подарила ему именно то, чего он не смог добиться впрямую: Энни уже, можно сказать, решила с ним порвать, но теперь даже и не помышляла ни о чем подобном. Необходимость соблюдать тайну, дабы не вызвать неудовольствия домашних, придала их отношениям изюминку, которой им до этого не хватало. Февраль отвердел, отлитый в форме глубокой, торжественной бесконечной зимы, — и теперь она виделась с ним часто, да и в ином ключе. Иногда они ездили в Сент-Пол — сходить в кино или поужинать; иногда останавливались в его двухместке на каком-нибудь дальнем бульваре — и изморозь постепенно покрывала непрозрачным слоем лобовое стекло и опушала горностаем уличные фонари. Он частенько приносил с собой какую-нибудь особенную выпивку — достаточно, чтобы поднять ей настроение, но всегда аккуратно соблюдая меру, ибо к прочим его чувствам примешивалась отеческая тревога.

Настал момент, когда он выложил карты на стол и рассказал, как именно ее мать, сама того не осознавая, подтолкнула ее к нему, но Энни лишь рассмеялась его двуличию.

С ним ей было веселее, чем с кем-либо из ее знакомых. Молодым людям свойственна была эгоистичная требовательность, он же относился к ней с неизменной учтивостью. Ну и что, если глаза его поблекли, щеки слегка обвисли и покрылись сосудистой сеточкой, — зато воля его была сильной и по-настоящему мужской. Более того, его жизненный опыт стал для нее окном, через которое она смотрела на новый мир, обширнее и богаче прежнего; на следующий день, оказавшись рядом с Рэнди Кэмбеллом, она чувствовала, что тут о ней меньше заботятся, меньше ценят, меньше сознают ее уникальность.

Зато Том начал испытывать смутное неудовольствие. Он получил то, чего добивался: юность ее была с ним рядом, — и теперь чувствовал, что заходить дальше будет ошибкой. Свобода была ему дорога, а кроме того, он мог предложить ей всего лишь десяток лет — потом он станет слишком стар; при этом она сделалась так ему дорога, что он чувствовал: тянуть дальше — нечестно. А потом, в конце февраля, все вдруг сразу решилось.

Они возвращались из Сент-Пола и решили заехать в Студенческий клуб выпить чаю; вдвоем пробились через сугробы, наметенные на дорожке и громоздившиеся перед дверью. Дверь была вращающаяся; из нее как раз вышел молодой человек, и, шагнув на его место, они почувствовали запах лука и виски. Когда они вошли, дверь крутанулась еще раз, и молодой человек вновь оказался внутри, лицом к ним. Это был Рэнди Кэмбелл; лицо у него было красное, глаза — тусклые и суровые.

— Привет, красотка, — сказал он, подходя к Энни.

— Держись подальше, — одернула она его без нажима. — От тебя луком пахнет.

— Ишь какие мы вдруг стали разборчивые.

— Не вдруг. Я всегда была разборчивой. — Энни сделала крошечный шажок в сторону Тома.

— Не всегда, — неприятным голосом заявил Рэнди. И повторил еще более подчеркнуто, кинув короткий взгляд на Тома: — Не всегда. — Произнеся эту фразу, он будто бы слился с неприветливым внешним миром. — И скажу тебе еще одну вещь, — продолжал он. — Там, внутри, твоя матушка.

Ревнивое бурчание представителя иного поколения едва доходило до ушей Тома, будто то были детские капризы, а вот от этого нахального предупреждения загривок у него встал дыбом.

— Идем, Энни, — кратко скомандовал он. — Войдем внутрь.

С трудом оторвав взгляд от Рэнди, Энни вошла вслед за Томом в залу.

Там было довольно безлюдно; возле камина сидели три пожилые дамы. Энни отпрянула было, но потом зашагала к ним.

— Здравствуй, мама… миссис Трамбл… тетя Кэролайн.

Две последние дамы откликнулись; миссис Трамбл даже слегка кивнула Тому. Зато мать Энни без единого слова поднялась — в глазах лед, губы сжаты. Один миг постояла, в упор глядя на дочь, потом резко развернулась и вышла.

Том и Энни сели за столик на другом конце залы.

— Ужасно, правда? — сказала Энни, громко дыша.

Он ничего не ответил.

— Она уже три дня со мной не разговаривает. — Тут ее вдруг прорвало: — Какие же люди бывают противные! Я должна была петь главную партию на концерте Младшей лиги, а вчера кузина Мэри Бетс, президент лиги, подошла ко мне и сказала, что петь я не буду.

— Почему?

— Потому что девушка, которая не слушается своей матери, не имеет права представлять лигу. Можно подумать, я какой-то расшалившийся ребенок!

Том уставился на чашки, выстроившиеся в ряд на каминной полке, — на двух-трех было написано его имя.

— Возможно, она права, — внезапно произнес он. — Я начал мешать тебе жить, а значит, пора все это прекращать.

— Ты это о чем?

В голосе ее прозвучало такое потрясение, что в тело его хлынула из сердца какая-то теплая жидкость, однако ответил он сдержанно:

— Помнишь, я говорил тебе, что собираюсь на юг? Так вот, я уезжаю завтра.

Воспоследовал спор, однако он остался неколебим. На следующий вечер на вокзале она плакала и цеплялась за него.

— Спасибо за самый счастливый месяц за очень многие годы, — сказал он.

— Но ты же вернешься, Том.

— Я проведу в Мексике два месяца; потом на несколько недель поеду на Восточное побережье.

Он пытался говорить так, будто полон приятных предвкушений, и все же ему казалось, что покидает он не замерзший город, а город в цвету. Ее ледяное дыхание распускалось в воздухе точно бутон, и сердце его упало, когда он понял, что снаружи дожидается некий молодой человек, который отвезет ее домой в машине, увешанной цветами.

— До свидания, Энни. До свидания, милая!

Два дня спустя, в Хьюстоне, он провел утро с Хэлом Мейгсом, своим однокашником по Йелю.

— Повезло тебе, старикан, — сказал Мейгс за обедом, — я сейчас представлю тебе такую симпатичную спутницу, какая тебе и не снилась; а едет она до самого Мехико.

Упомянутая барышня откровенно обрадовалась, когда выяснила на вокзале, что возвращаться будет не одна. Они с Томом поужинали вместе в поезде, а потом целый час играли в «пьяницу»; однако когда, в десять часов вечера, она внезапно обернулась к нему от дверей его номера люкс с определенного рода взглядом, откровенным и недвусмысленным, и долгий миг стояла там, задержав на нем этот взгляд, на Тома Сквайрса внезапно нахлынуло совсем не то чувство, которое от него ожидалось. Ему отчаянно захотелось увидеть Энни, позвонить ей на минутку, а потом уснуть, зная, что она юна и чиста, как звездочка, и мирно спит в своей постели.

— Спокойной ночи, — сказал он, стараясь тоном не выдать отвращения.

— А!.. Спокойной ночи.

На следующий день он прибыл в Эль-Пасо, пересек на автомобиле границу и добрался до Хуареса. День был солнечный и жаркий; оставив чемоданы на вокзале, он зашел в бар выпить чего-нибудь со льдом; пока он потягивал напиток, из-за столика за его спиной раздался тягучий девичий голос:

— Вы м-мериканец?

Он, еще входя, заметил, как она сидит, навалившись на стол; теперь он обернулся — перед ним была девица лет семнадцати, откровенно пьяная, однако явно из благовоспитанных, судя по речи, пусть запинающейся и невнятной. Бармен-американец доверительно наклонился к нему.

— Прямо не знаю, что с ней делать, — поведал он. — Явилась сюда часа в три с двумя юнцами — один, похоже, ее мил-дружок. Они поругались, юнцы удалились, а она с тех пор так тут и сидит.

Тома передернуло от отвращения — какие же все-таки у этого поколения отвратительные, низменные нравы. Девушка-американка сидит пьяная, брошенная в сомнительном иностранном городке, — если подобное возможно, такое может произойти и с Энни. Он посмотрел на часы, поколебался.

— Счет она оплатила? — спросил он.

— Должна за пять порций джина. А если ее дружки вернутся?

— Скажете, что она в отеле «Рузвельт» в Эль-Пасо.

Он подошел, положил руку ей на плечо. Она подняла глаза.

— Вы похожи на Санта-Клауса, — произнесла она отрешенно. — Но вы ведь не Санта-Клаус, да?

— Я отвезу вас в Эль-Пасо.

— Ну… — Она призадумалась. — С виду вы безобидный.

Она была совсем юной — розочка, промокшая насквозь. Ее дремучая неосведомленность о древних фактах и древних угрозах бытия чуть не довела его до слез. Размахивает нетвердым копьем на пустом ристалище, а соперников-то давно нет. Такси слишком медленно продвигалось сквозь ночь, внезапно наполнившуюся ядом.

Объяснив, что к чему, недовольному ночному портье, он вышел из гостиницы и отыскал телеграф.

«Отказался от поездки по Мексике, — отстучал он. — Уезжаю завтра. Пожалуйста встречай поезд на вокзале в Сент-Поле в три часа и поезжай со мной до Миннеаполиса, не могу без тебя больше ни минуты. С любовью».

Так он, по крайней мере, сможет присматривать за ней, давать ей советы, следить, как она распорядится своей жизнью. Ах, как же глупа ее мать!

В поезде, пока пролетали мимо спекшиеся тропические пейзажи и зеленые луга, а Север подступал все ближе — сперва островки снега, а потом целые поля, порывы ледяного ветра в тамбуре, темные, впавшие в спячку фермы, — не в силах усидеть на месте, он бродил по коридорам. Когда поезд подошел к вокзалу Сент-Пола, он соскочил с подножки, будто юнец, и принялся рыскать взглядом по платформе — однако найти ее не мог. А он так рассчитывал на эти несколько минут между двумя городами; они уже успели стать символом ее верности их дружбе, и когда поезд тронулся вновь, он принялся обыскивать его, от первого вагона до последнего. Однако отыскать ее не удалось, ему же стало ясно, что он сходит по ней с ума; от мысли, что она вняла его совету и начала крутить романы с другими, его одолела обморочная слабость.

Когда поезд подошел к Миннеаполису, пальцы у него дрожали так, что пришлось подозвать носильщика и попросить его затянуть ремень на чемодане. А потом было бесконечное ожидание в коридоре, пока багаж выгружали, а он стоял, притиснутый к какой-то девушке в отороченном беличием мехом пальто.

— Том!

— Господи, неужели…

Она обвила руками его шею.

— Том, да я же тут, в вагоне, от самого Сент-Пола!

Трость его упала на пол, он очень нежно притянул ее к себе, и губы их слились, точно изголодавшиеся сердца.

Новая близость, следствие официальной помолвки, наградила Тома чувством молодого счастья. Зимними утрами он просыпался с ощущением, что комната заполнена некой незаслуженной радостью; встречаясь с молодыми людьми, он пытался сравняться с ними телесной и умственной доблестью. Жизнь внезапно обрела смысл и фон; он ощущал полноту и гармонию бытия. В мартовские послеобеденные часы, когда она привычным шагом входила в его квартиру, к нему возвращались неизменные спутники юности: восторженность и острота чувств, бесконечно трагическое противоречие между смертным и вечным; с некоторым удивлением он ловил себя на том, что самый лексикон молодых романтических порывов вызывает у него восторг. Впрочем, он был куда рассудительнее молодого поклонника; Энни казалось, что он «все обо всем знает», что он стоит, распахнув перед ней ворота, ведущие в подлинно золотой мир.

— Сначала мы поедем в Европу, — говорил он.

— Ну, мы ведь часто будем туда ездить, да? Давай проводить зимы в Италии, а весны — в Париже.

— Но, Энни, малышка, я же должен вести дела.

— Ну, давай, по крайней мере, уезжать когда сможем. Я терпеть не могу Миннеаполис.

— Ну что ты. — Он был слегка ошарашен. — Миннеаполис — неплохой городок.

— Когда ты здесь — терпеть можно.

Миссис Лори в конце концов смирилась с неизбежным. С несколько кислой миной признала помолвку и попросила лишь об одном: отложить свадьбу до осени.

— Целая вечность, — вздохнула Энни.

— Не забывай, я твоя мать. Я разве многого прошу?

Зима выдалась долгой, даже по меркам этих краев долгих зим. Весь март бушевали вьюги, а когда почудилось, что мороз вроде бы отступил, закружили метели, из последних сил не сдавая своих рубежей. Люди выжидали; их воля к сопротивлению уже иссякла, они, как и погода, держались из последних сил. Заняться было особо нечем, общее беспокойство выливалось в бытовое недоброжелательство. И вот наконец в начале апреля лед раскололся с долгим вдохом, снег впитался в землю и из-под него вырвалась зеленая, стремительная весна.

Однажды они ехали по размокшей дороге под свежим, влажным ветерком, овевавшим малокровную травку, — и Энни внезапно расплакалась. Ей случалось плакать без всякого повода, однако на сей раз Том резко остановил машину и обнял ее:

— Почему ты плачешь? Ты несчастна?

— Да нет, нет! — запротестовала она.

— Но вчера ты тоже плакала. А почему — не сказала. А мне очень важно знать.

— Да ничего, это просто весна. Запах такой прекрасный, а с ним приходит столько грустных мыслей и воспоминаний.

— Это наша с тобой весна, любовь моя, — сказал он. — Энни, не будем больше ждать. Поженимся в июне.

— Но я дала маме обещание; если хочешь, давай в июне объявим о нашей помолвке.

Теперь весна наступала стремительно. Тротуары промокли, потом высохли, дети катались по ним на роликах, мальчишки играли в бейсбол на мягкой земле незастроенных участков. Том устраивал изысканные пикники для сверстников Энни, поощрял ее к тому, чтобы играть с ними в теннис и в гольф. И вот в один миг, после последнего, победоносного рывка природы, наступил разгар лета.

Дивным майским вечером Том подошел к дому Лори и уселся рядом с матерью Энни на веранде.

— Какая прекрасная погода, — сказал он. — Я подумал, что нам с Энни сегодня стоит пройтись пешком, а не ехать в автомобиле. Я хотел показать ей смешной дряхлый домишко, где я родился.

— На Чемберс-стрит, да? Энни вернется через несколько минут. Она после ужина поехала покататься с молодежью.

— Да, на Чемберс-стрит.

Тут он глянул на часы в надежде, что Энни вернется еще засветло, когда можно будет разглядеть все подробности. Без четверти девять. Он нахмурился. Накануне вечером она тоже припозднилась, а вчера днем он прождал целый час.

«Будь мне двадцать один год, — сказал он про себя, — я устраивал бы сцены и мучил бы нас обоих».

Они с миссис Лори беседовали; теплая ночь явилась на смену невнятной прохладе вечера, смягчив их обоих; впервые с тех пор, как Том начал оказывать Энни внимание, всяческое недружелюбие между ним и миссис Лори исчезло. Постепенно паузы в разговоре становились длиннее, нарушали их лишь чирканье спички и поскрипывание дивана-качалки. Когда вернулся домой мистер Лори, Том удивленно отбросил вторую сигару и глянул на часы; время было за десять.

— Энни задерживается, — констатировала миссис Лори.

— Надеюсь, с ней ничего не случилось, — тревожно проговорил Том. — С кем она уехала?

— Отсюда они двинулись вчетвером. Рэнди Кэмбелл и еще одна пара — кто именно, я не заметила. Собирались просто выпить по содовой.

— Надеюсь, с ними ничего не приключилось. Может быть… как вы думаете, стоит мне за ней съездить?

— По нынешним понятиям десять вечера — это не поздно. Вы еще поймете… — Тут она вспомнила, что Том Сквайрс собирается жениться на Энни, а не удочерить ее, а потому удержалась и не прибавила: «Вы к этому привыкнете».

Муж ее, извинившись, ушел спать; разговор сделался еще более вымученным и безрадостным. Когда церковные часы в конце улицы пробили одиннадцать, оба смолкли, прислушиваясь к ударам. Через двадцать минут, когда Том нетерпеливо загасил последнюю сигару, по улице промчался автомобиль и замер перед дверью.

С минуту ни на веранде, ни в автомобиле не происходило никакого движения. А потом Энни, со шляпой в руке, вылезла и стремительно зашагала к дому. Машина рванула прочь, оглашая ревом ночную тишину.

— А, привет! — воскликнула она. — Прости меня! Который час? Я ужасно опоздала?

Том не ответил. Свет уличного фонаря подкрасил ее лицо винным цветом, наложив на щеку тень, от которой румянец стал только ярче. Платье было измято, волосы — буйно, многозначительно взлохмачены. Но не из-за этого, а из-за странных легких запинок ее голоса ему сделалось страшно говорить, и он отвел глаза.

— И что такое случилось? — беззаботно поинтересовалась миссис Лорри.

— Ой, мы прокололи шину, и еще что-то произошло с мотором, а потом мы заблудились. Что, уже ужасно поздно?

И тут — она стояла перед ним, все еще держа в руке шляпу, грудь ее слегка вздымалась, широко открытые глаза сияли — Том вдруг с обмиранием сердца понял, что он и ее мать, люди одного поколения, смотрят на человека, принадлежащего к другому. Сколько он ни старайся, он не сумеет полностью отмежеваться от миссис Лори. Когда она извинилась и собралась уходить, он едва подавил желание сказать: «Ну, куда же вы? Вы же просидели здесь целый вечер!»

Они остались наедине. Энни подошла и сжала его руку. Никогда красота ее не казалась ему столь ослепительной; влажные руки были в росе.

— Ты ездила кататься с молодым Кэмбеллом, — сказал он.

— Да. Только не сердись на меня. Мне сегодня… мне было так грустно.

— Грустно?

Она села, тихо всхлипывая.

— Я ничего не смогла с собой поделать. Ты только не сердись. Он так звал меня прокатиться, и вечер был такой чудный, вот я и решила поехать на часик. А потом мы разговорились, и я потеряла счет времени. Мне так его было жаль.

— А как ты думаешь, что при этом чувствовал я? — Он тут же внутренне осекся, но слова уже были произнесены.

— Не надо, Том. Я же сказала, мне было очень грустно. Я хочу лечь.

— Я понимаю. Спокойной ночи, Энни.

— Том, пожалуйста, ну не надо так. Разве ты не понимаешь?

Он все понимал, и это было самое ужасное. Отвесив галантный поклон — поклон иного поколения, — он спустился с веранды и шагнул в стирающий все контуры лунный свет. Через миг он превратился в тень, мелькающую в свете фонарей, а потом — в чуть слышные шаги на улице.

Тем летом он часто совершал по вечерам долгие прогулки. Ему нравилось постоять минутку перед домом, где он родился, а потом перед другим, где он жил в детстве. Его привычные маршруты были помечены и другими реликвиями девяностых годов — преображенными вместилищами давно канувших радостей: пустая оболочка Ливрейных конюшен Йенсена, старый каток Нушка, где отец его каждую зиму сворачивался калачиком на ухоженном льду.

— Жалко просто до чертиков, — бормотал он. — Жалко до чертиков.

А еще у него вошло в привычку проходить мимо освещенных витрин одной аптеки, поскольку ему казалось, что именно там скрывается зерно, из которого вырос другой, недавний проросток прошлого. Один раз он зашел туда и между делом справился о продавщице-блондинке: выяснилось, что она вот уже несколько месяцев как вышла замуж и переехала в другое место. Он выяснил ее имя и, во внезапном порыве, отправил ей свадебный подарок «от безгласного воздыхателя»: ему казалось, он обязан вознаградить ее за свое счастье и свою боль. Он проиграл битву с молодостью и весной и заплатил дань горя за непростительный грех старости — нежелание умирать. Но просто истаять и уйти во тьму, не дав никому собою попользоваться, — нет, это не для него; в конце концов, он ведь хотел единственного — разбить свое сильное, много пожившее сердце. Само по себе это противостояние оказалось ценностью, никак не связанной с победой и поражением, и эти три месяца — они остались с ним навеки.

На рубеже нового тысячелетия какой-нибудь гениальный педагог напишет книгу, которую будут дарить каждому молодому человеку в день утраты им иллюзий. Произведение это вберет в себя дух «Опытов» Монтеня и записных книжек Сэмюэля Батлера[9], а еще понемногу от Толстого и Марка Аврелия. Ни приятной, ни оптимистичной книга не будет, однако в нее войдет множество примеров искрометного юмора. А поскольку первоклассные умы никогда ничего не принимают на веру без доказательств, значимость этого опуса будет сугубо относительной… все, кому за тридцать, будут говорить, что он «наводит тоску».

Это вступление к рассказу о молодом человеке, который, как и вы, и я, жил до написания этой книги.

Поколение, к которому в числе прочих принадлежал Брайан Далиримпл, выплыло из отрочества под громкие звуки фанфар. Брайан сыграл звездную роль в истории, в которой, помимо него, фигурировали пулемет «льюис» и девятидневная вылазка за откатывающуюся вспять линию немецкого фронта, так что удача, восторжествовав, и чувства, всплеснувшись, даровали ему целую связку медалей, а по возвращении в Штаты ему сообщили, что по значимости своей он уступает разве что генералу Першингу[10] и сержанту Йорку[11]. Удовольствий из этого вышла масса. Губернатор его штата, блудный конгрессмен, а с ним вместе гражданский комитет приветствовали Далиримпла на причале в Хобокене улыбками от уха до уха и бравыми маршами; тут же находились репортеры и фотографы, которые говорили: «Не затруднит ли вас…» и «Не будете ли вы любезны»; а в родном городе его ждали пожилые дамы, глаза у которых во время разговора с ним окантовывались красным, и барышни, которые успели подзабыть его с тех пор, как бизнес его отца вылетел в трубу в девятьсот двенадцатом.

А когда вся эта шумиха приутихла, он вдруг осознал, что уже месяц живет гостем в доме у мэра, что всех денег у него четырнадцать долларов и что «имя, которое будет жить вечно в анналах и легендах нашего штата» уже там и живет, очень тихо и незаметно.

Однажды утром он допоздна залежался в постели и услышал, как служанка, приставленная к комнатам второго этажа, беседует с поварихой. Служанка сообщила, что миссис Хокинс, супруга мэра, вот уже неделю пытается тонкими намеками выставить Далиримпла из дома. В одиннадцать он съехал в полном смятении чувств, попросив отправить его чемодан в пансион миссис Биб.

Далиримплу было двадцать три года, он еще никогда нигде не работал. Отец оплатил два года его учебы в местном университете и скончался примерно в момент той самой девятидневной вылазки, оставив сыну в наследство несколько предметов викторианской мебели и стопочку сложенных листков бумаги, оказавшихся на поверку счетами от бакалейщика. Юный Далиримпл обладал проницательным взглядом серых глаз, складом ума, который вызывал восхищение у армейских психологов, умением сделать вид, что он уже читал это — что бы «это» ни было, — и хладнокровием, не изменявшим ему в самые жаркие минуты. Впрочем, все эти достоинства не спасли его от последнего протестующего вздоха, когда он осознал, что должен найти работу — причем незамедлительно.

Вскоре после полудня он уже вошел в рабочий кабинет Терона Д. Мейси, владельца самого крупного оптового продуктового магазина в городке. Пухлый, процветающий, лучащийся любезной, но совсем не веселой улыбкой, Терон Д. Мейси встретил его весьма любезно.

— Ну, как там жизнь, Брайан? Чего у тебя нынче на уме?

Для самого Далиримпла, который все еще не смирился с неизбежным, собственные его слова прозвучали точно завывание нищего араба, выпрашивающего подачку.

— Да это… я ищу место, где работать. («Место, где работать» ему почему-то казалось чуть более завуалированным, чем просто «работу».)

— Работать? — По лицу мистера Мейси прошла едва заметная рябь.

— Видите ли, мистер Мейси, — продолжал Далиримпл, — я понял, что попусту трачу время. Нужно уже чем-то заняться. С месяц назад у меня было несколько предложений, но они, похоже… уже не действительны…

— Так-так, — перебил мистер Мейси. — И что это были за предложения?

— Ну, сначала губернатор говорил, будто бы есть какая-то вакансия у него в штате. Я некоторое время вроде как на это рассчитывал, а потом узнал, что он отдал это место Алену Греггу — ну, сыну Д. П. Грегга, вы его знаете. Губернатор, похоже, забыл, что обещал его мне, похоже, это были просто слова…

— В таких делах нужно проявлять настойчивость.

— Потом была какая-то инженерная партия, но оказалось, что им нужен специалист по гидравлике и они не смогут меня взять, разве что я заплачу за участие.

— Ты сколько в университете отучился, год?

— Два. Но я не изучал ни математику, ни физику. Ну а когда был парад батальона, мистер Питер Джордан упомянул что-то такое про место в его магазине. Я к нему сегодня зашел и выяснил, что ему нужен своего рода администратор… А поскольку вы тоже что-то такое говорили… — Он примолк, ожидая, что собеседник подхватит разговор, однако тот лишь чуть заметно поморщился, поэтому Далиримпл продолжал: — Что у вас вроде как тоже есть место, вот я и решил к вам зайти.

— У меня было место, — без особой охоты подтвердил мистер Мейси, — да вот только оно уже занято. — Он еще раз прокашлялся. — Долговато ты размышлял.

— Да, пожалуй. Просто мне все говорили, что спешить некуда, да и предложений было довольно много.

Мистер Мейси разразился тирадой о синице в руке и журавле в небе, но тирада эта полностью пролетела мимо сознания Далиримпла.

— У тебя есть какой-нибудь опыт работы?

— Я два лета работал на ранчо загонщиком.

— А, ясно. — Мистер Мейси деликатно закрыл эту тему и продолжил: — А на что, как ты думаешь, ты способен?

— Понятия не имею.

— Ну, вот что, Брайан: так уж и быть, дам тебе шанс.

Далиримпл кивнул.

— Платить буду немного. Начнешь с изучения товарного ассортимента. Потом немного поработаешь в конторе. А там пойдешь на повышение. Когда можешь начать?

— Например, завтра.

— Хорошо. Приходи на склад, к мистеру Хэнсону. Он тебе все покажет.

Он не сводил с Далиримпла взгляда, пока тот не осознал, что беседа закончена, и не встал со стула, причем довольно неловко.

— Это, мистер Мейси… я вам премного обязан.

— Да ладно. Рад, что могу помочь, Брайан.

После краткого колебания Далиримпл оказался в коридоре. Лоб его был мокрым от пота, хотя в кабинете не было так уж и жарко.

— Какого черта я поблагодарил этого сукина сына? — пробормотал он.

На следующее утро мистер Хэнсон холодно сообщил Далиримплу, что рабочий день начинается в семь утра и время прихода фиксируется, а потом отвел его на инструктаж к опытному сотруднику, некоему Чарли Муру.

Чарли было двадцать шесть лет, и вокруг него витал смутный аромат слабости, который часто ошибочно принимают за миазмы злобы. Не нужно было быть профессиональным психологом, чтобы понять: в лень и избалованность он соскользнул с той же непосредственностью, с какой скользнул в жизнь — и с какой выскользнет из нее обратно. Был он бледен, одежда пропахла дымом; он любил бурлески, бильярд и стихи Роберта Сервиса[12] и вечно либо вспоминал свою предыдущую интригу, либо обдумывал следующую. В молодости он отличался пристрастием к крикливым галстукам, но сейчас оно, похоже, сошло на нет, равно как и его жизнелюбие, и сменилось склонностью к бледно-сиреневым самовязам и невыразительным серым воротничкам. Чарли без особого энтузиазма вел и регулярно проигрывал постоянную борьбу с духовной, нравственной и физической анемией: на нижней закраине среднего класса борьба эта не прекращается никогда.

В первое утро он вытянулся на поставленных в ряд коробках с сухими завтраками и с дотошностью перечислил все недостатки фирмы Терона Д. Мейси.

— Душная лавочка. Видел бы ты, какие гроши мне тут платят. Еще пара месяцев — и я отсюда свалю. Вот счастье-то — валандаться среди этих придурков!

Такие Чарли Муры вечно говорят, что через месяц поменяют работу. И действительно меняют — раза два за всю свою сознательную жизнь, после чего долго сидят и сравнивают предыдущую работу с нынешней, отнюдь не в пользу последней.

— А сколько ты получаешь? — поинтересовался любознательный Далиримпл.

— Я? Шестьдесят. — Сказано не без вызова.

— С самого начала?

— Я? Нет, сначала я получал тридцать пять. Он сказал, что повысит мне зарплату, как освоюсь с ассортиментом. Он всем так говорит.

— И давно ты тут? — поинтересовался Далиримпл; сердце у него упало.

— Я? Четвертый год. И чтоб я сдох, если застряну еще и на пятый.

Далиримпла совсем не восхитило присутствие дежурного детектива, как не восхитила и фиксация времени прихода. С детективом он столкнулся почти сразу же — по причине того, что в магазине запрещено было курить. Этот запрет немедленно стал ему как кость в горле. Он привык выкуривать по три-четыре сигареты за утро и, продержавшись без них первые три дня, не вынес и отправился вслед за Чарли Муром кружным путем — по черной лестнице — на балкончик, где можно было спокойно затянуться. Однако долго это не продлилось. В начале второй недели детектив перехватил его в закутке на лестнице, когда он спускался вниз, и строго предупредил, что в следующий раз доложит обо всем мистеру Мейси. Далиримпл чувствовал себя нашкодившим школьником.

Ему открылись и другие неприятные факты. В подвале магазина обитали «пещерные люди», которые проработали там по десять-пятнадцать лет, получая шестьдесят долларов в месяц: с семи утра до половины шестого вечера они катали бочки и таскали ящики по влажным бетонированным коридорам, теряясь в гулкой полутьме; как и Далиримпл, несколько дней в неделю они вынуждены были работать до девяти.

В конце месяца, отстояв очередь, он получил на руки сорок долларов. Заложив сигаретницу и полевой бинокль, он умудрился существовать дальше — есть, спать и курить. Впрочем, надо сказать, что с большим трудом: пути и способы экономии были ему решительно неведомы, и когда через месяц жалованье ему не прибавили, он забил тревогу.

— Ты пойди потолкуй со стариной Мейси, может, он тебе и накинет, — посоветовал Чарли, отнюдь не обрадовав его таким ответом. — Но мне он первую прибавку сделал только к концу второго года.

— Мне нужно как-то жить, — напрямик ответил Далиримпл. — Рабочим на железной дороге я получал бы больше, но мне, черт возьми, хочется работать там, где есть надежда на продвижение.

Чарли скептически покачал головой, да и ответ мистера Мейси на следующий день был немногим более воодушевляющим.

Далиримпл зашел к нему в кабинет перед самым концом рабочего дня.

— Мистер Мейси, я хотел бы с вами поговорить.

— Говори, раз надо. — На лице показалась безрадостная улыбка. В голосе сквозила неприязнь.

— Я хотел поговорить о прибавке к жалованью.

Мистер Мейси кивнул.

— Ну… — сказал он неуверенно. — Я не вполне представляю себе, чем ты занимаешься. Я переговорю с мистером Хэнсоном.

Он прекрасно знал, чем Далиримпл занимается, и Далиримпл знал, что он знает.

— Я работаю на складе, и… сэр, раз уж я к вам пришел, хочется узнать, долго ли мне еще там оставаться.

— Ну, этого я сам точно не знаю. На то, чтобы изучить ассортимент, нужно время.

— Вы говорили мне то же самое два месяца назад, когда я поступил на работу.

— Да. Ладно, я побеседую с мистером Хэнсоном.

Далиримпл помялся.

— Спасибо, сэр.

Через два дня он снова появился в кабинете — принес результаты инвентаризации, которую попросил сделать мистер Гессе, счетовод. Мистер Гессе был занят, и Далиримпл, дожидаясь его, начал от нечего делать перелистывать конторскую книгу на столе у стенографистки.

Он рассеянно перевернул страницу и увидел свое имя; то был список выплат.

За это имя взгляд его и зацепился:

Получалось, что Том Эверетт, племянник Мейси с безвольным подбородком, начал свою карьеру с шестидесяти долларов, а через три недели был переведен из упаковочного отдела в управление.

Вот оно что! А он теперь сиди и смотри, как другие прыгают через его голову: сынки, племяннички, дети друзей, вне зависимости от их способностей, а он бегай шестеркой и гляди на вывеску «Пойдешь на повышение», которая болтается у него перед носом, а от него тем временем отделываются стандартными фразочками: «Поглядим. Я разберусь». Может, к сорока он дорастет до счетовода, как старина Гессе — уработавшийся, ко всему равнодушный Гессе, давно и прочно погрязший в скучной рутине и скучных разговорах с соседями по пансиону.

Вот в этот самый момент фее и следовало бы сунуть ему в руку специальную книжку для молодых людей, утративших иллюзии. Только книжка еще не была написана.

В груди у Далиримпла всколыхнулся протест, переходящий в бунт. Полузабытые идеи, нахватанные и воспринятые без всякого разбору, хлынули ему в голову. Двигаться вперед — таково главное правило в жизни, и точка. Как именно — не важно, главное — не превратиться в Гессе и Чарли Мура.

— Ни за что! — выкрикнул он вслух.

Счетовод и стенографистки в изумлении подняли на него глаза:

— Что?

Мгновение Далиримпл таращился в пустоту, а потом подошел к их столу.

— Вот сводка, — сказал он отрывисто. — Я не могу больше ждать.

На физиономии мистера Гессе отразилось изумление.

Не важно, как именно он поступит дальше, главное — вырваться из этой дыры. Точно во сне, Далиримпл вышел из лифта в помещение склада и, дойдя до неиспользуемого ряда стеллажей, сел на какой-то ящик и закрыл лицо руками.

В голове кружился мучительный вихрь: он только что открыл для себя пределы своих возможностей.

— Я должен отсюда выбраться, — произнес он вслух, а потом повторил: — Должен выбраться отсюда.

Причем он имел в виду не только оптовый склад мистера Мейси.

В пять тридцать он вышел на улицу; шел проливной дождь, однако он двинулся в направлении, противоположном пансиону, где жил; холодная влага, медленно просачивавшаяся под старый костюм, наполняла его неожиданной свежестью и бодростью. Он хотел оказаться в мире, где все будет таким, как эта прогулка под дождем, пусть он и не видел сейчас далеко вперед, а судьба загнала его в мир складских помещений и коридоров мистера Мейси. Сперва его просто обуревала жажда любых перемен, потом в воображении постепенно начали прорисовываться смутные планы.

— Поеду на Восточное побережье… в большой город… познакомлюсь с новыми людьми… влиятельными людьми… они мне помогут. Должна где-то быть интересная работа. Черт, да не может ее не быть.

Тут он с тоской осознал, что не очень-то силен по части заведения знакомств с новыми людьми. Уж если и есть место на земле, где он мог снискать известность, и снискал ее, и даже славу, пока не скрыли его воды забвения, — так это его родной городок.

Понятно, значит, нужно искать обходные пути. Зацепки… связи… выгодная женитьба…

На протяжении нескольких миль все это крутилось у него в голове, а потом он вдруг заметил, что в густо-серых сумерках дождевые струи сделались плотнее и потеряли прозрачность, а дома постепенно отступают. Район многоквартирных зданий, потом — крупных особняков, потом разрозненных домишек — все это осталось позади, с обеих сторон простирались завешенные туманом поля. Идти сделалось тяжело. Вместо тротуара под ногами оказался проселок, по которому мчались, ярясь, коричневые ручейки, они хлюпали и рассыпались брызгами вокруг его ботинок.

Обходные пути — слова вдруг начали разваливаться на куски, обращаясь в странные сочетания, в мелкие раскрашенные клочки самих себя. А те сбивались в предложения, и в каждом из них звучало что-то знакомое.

Пойти обходным путем значило отказаться от усвоенных в детстве принципов: что успех есть результат верности долгу, что зло всегда бывает наказано, а добродетель — вознаграждена, что честная бедность приносит больше счастья, чем неправедно нажитое богатство.

А значит, нужно быть твердым.

Эта фраза ему понравилась, ее он повторял снова и снова. Чем-то она была связана с мистером Мейси и Чарли Муром — их методами, их подходом к жизни.

Далиримпл остановился, ощупал одежду. Она вымокла до нитки. Он огляделся и, выбрав у изгороди место под кроной дерева, уселся там.

«Когда я еще был очень доверчив, — думал он, — мне твердили, что у зла грязноватый оттенок, как у испачканного воротничка, но теперь мне кажется, что зло — скорее производная от неудач, или наследственности и среды, или от „а тебя застукают“. В метаниях идиотов вроде Чарли Мура зла не меньше, чем в нетерпимости всяких там Мейси, а делаясь более ощутимым, оно превращается в ярлык, который мы произвольно навешиваем на то, что нам не нравится в чужих поступках.

Строго говоря, — заключил он, — гадать, что есть зло, а что — нет, совершенно бессмысленно. Добро и зло не являются для меня заданными категориями; они могут, так их и этак, спутать все карты, когда мне что-то требуется. А если что-то требуется мне очень сильно, здравый смысл говорит: „Пойди и возьми — и не попадись при этом“».

И тут Далиримпл вдруг понял, что ему требуется в первую очередь. Пятнадцать долларов, чтобы погасить долг за жилье.

Всплеск энергии сбросил его с изгороди, он сорвал пальто и карманным ножиком вырезал из черной подкладки квадрат со стороной сантиметров в десять. У краев квадрата он проделал две дырки, а потом приложил его к лицу и закрепил, заправив край под шляпу. Поначалу ткань нелепо взмывала, но потом намокла и прилегла ко лбу и щекам.

Так, а теперь… сумерки сгустились в шуршащую дождем тьму… совершенно непроглядную. Он стремительно зашагал назад к городу, не потрудившись снять маску, едва разбирая дорогу через дырки с рваными краями. Никакого напряжения он не чувствовал… Если что и щекотало нервы, так желание как можно скорее покончить с задуманным.

Вот он ступил на первый тротуар, прошагал до ближайшей зеленой изгороди, расположенной подальше от фонаря, и затаился за ней. Не прошло и минуты, как послышались шаги, другие… он выжидал… женщина… затаив дыхание, он дождался, когда она пройдет… потом мужчина, рабочий. Он почувствовал, что следующий прохожий как раз и будет что надо… шаги рабочего замерли на залитой дождем улице… снова шаги, все ближе, и внезапно — громче.

Далиримпл приготовился:

— Руки вверх!

Прохожий остановился, нелепо хмыкнул и задрал пухлые ладони к небу.

Далиримпл обыскал его жилет.

— Так, слизняк, — сказал он, показным жестом опуская руку в брючный карман, — а теперь — бегом, да топай погромче! Услышу, что шаги смолкли, — выстрелю в спину!

А потом он стоял, пытаясь сладить с внезапным приступом хохота, пока звук явственно перепуганных шагов растворялся в ночи.

Через минуту он сунул пачку банкнот в карман, сорвал с лица маску и, стремительно перебежав через улицу, рванул в какой-то проулок.

Впрочем, несмотря на все умозрительные доводы, которые Далиримпл придумал в свое оправдание за недели, последовавшие за принятием этого решения, он пережил немало неприятных моментов. Мощная волна чувств и врожденных амбиций все пыталась разметать его новую философию. Он терзался нравственным одиночеством.

На следующий день после своего первого дела, в полдень, он перекусывал с Чарли Муром в маленькой столовой; он проследил, как тот разворачивает газету, и ждал, какова будет реакция на новость о вчерашнем ограблении. Но то ли газета не упоминала об ограблении, то ли Чарли не проявил к нему интереса. Он вяло перевалился на спортивную страничку, впитал все замшелые банальности доктора Крейна, ознакомился с редакционной статьей об амбициях — при этом челюсть у него слегка отвисла, а затем устремился прямиком к Мэту и Джефу[13].

Бедняга Чарли, с его невыразительной аурой зла и мозгами, неспособными сосредоточиться; Чарли, обреченный вечно раскладывать скучный пасьянс неосуществленных проделок.

Впрочем, Чарли находился на другой стороне изгороди. В нем легко было пробудить пыл и неистовство праведности; он способен был рыдать над утраченной невинностью героини пьесы, мысль о бесчестии могла вызвать у него благородное негодование.

А на моей стороне изгороди нет никаких укрытий, подумал Далиримпл; сильный преступник охотится в том числе и на слабого преступника; тут у нас сплошная партизанская война.

«Что со мной в итоге станется? — размышлял он настойчиво, до изнеможения. — Или вместе с честностью из жизни уйдут и все краски? Иссякнет ли мое мужество, притупится ли мой ум? Впаду ли я в бездуховность — ждут ли меня в итоге опустошение, укоры совести, крах?»

Всплеснувшаяся ярость заставляла его разум кидаться на преграду — и замирать там, посверкивая клинком гордости. Другие люди, преступившие законы правосудия и человеколюбия, лгали всему миру. Он, во всяком случае, не станет лгать самому себе. Он перешагнул планку байронизма: он не духовный бунтарь Дон Жуан; не философский бунтарь Фауст; он новый психологический бунтарь своего века, восставший против исконных сентиментальных стереотипов, заложенных в его сознание.

А хотел он просто счастья — медленно нарастающего удовлетворения всех нормальных потребностей — и был при этом твердо убежден, что материю счастья, если не его духовное наполнение, вполне можно купить за деньги.

И вот настала ночь, когда он повторно вышел на дело, и, шагая по темным улицам, он ощущал в себе что-то кошачье — гибкость, подвижность, изворотливость. Мускулы гладко и послушно двигались под слоем здоровой, без всяких излишков плоти — его посетило абсурдное желание проскакать по улице, пробежаться, лавируя, под деревьями, покрутить сальто на мягкой траве.

Погода была не то чтобы студеная, но воздух казался слегка терпким и скорее бодрил, чем холодил.

— «Луна зашла; не знаю, сколько пробило!»[14]

Он восторженно рассмеялся, приветствуя строку, которую детская память наполнила скрытой чарующей красотой.

Он миновал прохожего, потом, метров на триста дальше, еще одного.

Он оказался на Филимор-стрит, там было очень темно. Мысленно поблагодарил городские власти за то, что они не поставили новые фонари, хотя это и было прописано в очередном бюджете. Вот краснокирпичная резиденция Стернера, от которой начинается широкий проспект; вот дом Джордона, особняки Эйзенхауров, Дентов, Маркемов, Фрейзеров; дом Хокинсов, где он гостил; дальше — дома Уиллоби и Эверетта (в прихотливом колониальном стиле); домишко, где обретаются старые девы Уотт, затиснутый между двух величественных фасадов — Мейси и Крупштадтов; Крейги…

А! Вот оно! Он замер, вздрогнув, — в дальнем конце улицы появилось пятно: шел человек, возможно полицейский. По прошествии бесконечной секунды он обнаружил, что бежит по лужайке, придерживаясь зыбкой, клочковатой тени фонарного столба, низко пригнувшись. А потом замер в напряжении, не дыша и не нуждаясь в этом, в тени известнякового укрытия.

Вслушивался до бесконечности — вдали взвыла кошка, поблизости другая демоническим ревом подхватила тот же гимн; он почувствовал, что сердце камнем летит вниз, образуя противоударную защиту для разума. Были и другие звуки: тишайший отголосок пения где-то вдалеке; натужный, ехидный смех с заднего крыльца на другой стороне проулка; а еще сверчки — сверчки так и заливались в клочковатой, полувытоптанной, залитой лунным светом траве двора. В доме же залегло зловещее молчание. Он был рад, что не знает, кто там живет.

Легкая дрожь застыла, как сталь; сталь размягчилась, и нервы сделались податливыми, как сыромятная кожа; схватив сам себя за руки, он с благодарностью обнаружил, что они не утратили гибкости, и, вытащив нож и плоскогубцы, взялся за ставни.

Он был абсолютно уверен в том, что его никто не видел, и, оказавшись через минуту в столовой, высунулся наружу и захлопнул ставни, проследив, чтобы они не раскрылись самопроизвольно, но и не стали серьезным препятствием в случае внезапного бегства.

После этого он сунул нож, не складывая, в карман пальто, вытащил фонарик и на цыпочках обошел комнату.

Там не оказалось ничего полезного — он и не рассчитывал ничем поживиться в столовой: городок слишком мал, серебро не продашь.

Собственно говоря, планы у него и вообще были довольно туманные. Он уже понял, что, имея такие мозги — щедрые на выдумку и интуицию, способные мгновенно принимать решения, — проще действовать, наметив лишь основной очерк кампании. Этому его научила та история с пулеметом. Он боялся, что, если все будет спланировано заранее, в самый ответственный момент у него сложатся две точки зрения — а две точки зрения неизбежно ведут к промедлению.

Он слегка задел стул, затаил дыхание, прислушался, пошел дальше, обнаружил прихожую, обнаружил лестницу, двинулся наверх; седьмая ступенька заскрипела под ногой, потом девятая, четырнадцатая. Счет он вел механически. После третьего скрипа он замер на целую минуту — и в эту минуту испытал одиночество, какого не испытывал еще никогда. Даже когда он выходил в дозор на нейтральную территорию, даже когда выходил один, он имел за спиной нравственную поддержку полумиллиарда людей; теперь же он был один на один со все тем же бременем нравственности, и он был преступником. Никогда он еще не испытывал подобного страха — и подобного возбуждения.

Ступени кончились, показалась дверь; он вошел, вслушался в ровное дыхание. Шаги его были экономны, тело чуть покачивалось, когда он тянулся и шарил по письменному столу, запихивая в карманы более или менее многообещающие предметы: через десять секунд он уже сбился со счета. Он ощупал стул — не окажется ли на нем брюк, под руку попало что-то мягкое: дамское нижнее белье. Уголки губ искривила механическая улыбка.

Еще одна комната… снова дыхание, которое оживил единственный всхрап, и от этого сердце его вновь пустилось в странствие по всей груди. Что-то круглое — часы, цепочка, пачка банкнот, булавка, два кольца, — он вспомнил, что на другом столе тоже взял какие-то кольца. Он двинулся к выходу, вздрогнул, когда перед лицом мелькнула тусклая вспышка — прямо перед лицом. Черт! — но то блеснули его собственные наручные часы на вытянутом вперед запястье.

Вниз по лестнице. Две скрипучих ступеньки он перешагнул, но нашлась еще одна. Теперь все в порядке, он почти в безопасности; у подножия лестницы его настигла легкая скука. Он шагнул в сторону столовой, подумал про серебро, снова решил не связываться.

Вернувшись в свою комнату в пансионе, он осмотрел новообретенную собственность:

В 1918 году, за несколько дней до Перемирия, Кэролайн Мартин из Дерби в штате Виргиния сбежала от тетки с ничем не примечательным лейтенантом из Огайо. Они обвенчались в некоем городке за границей штата Мэриленд и жили там, пока Джордж Коркоран не был уволен в запас, — а потом отправились к нему на родину, на север.

То был отчаянный, безрассудный брак. Когда Кэролайн исчезла из теткиного дома вместе с Коркораном, человек, который до этого разбил ей сердце, понял, что заодно разбил и свое; он бросился к телефону, но ее уже не было, и все, что ему оставалось в эту ночь, — это лежать без сна и представлять себе, как Кэролайн ждет его во дворе перед домом, впитывая стекающую на нее красоту магнолий и всего вечереющего мира, вспоминать, как он подходит к ней в парадной форме, начищенных сапогах и с безграничным эгоизмом в сердце, который от стыда обернулся жестокостью. На следующий день после этого он узнал, что она сбежала с Коркораном, что он потерял ее, как того и заслуживал.

Горе захлестнуло Сидни Лахая, а более всего ему были омерзительны мелочные причины собственного поступка, неспособность отказаться от других вариантов будущего: долгое кругосветное путешествие или холостяцкая квартирка в Нью-Йорке с четырьмя однокашниками по Гарварду; а возможно, то был страх потерять свободу, попасть в кабалу. Ведь в путешествие они могли бы поехать и вместе. Холостяцкая квартирка — она за одну ночь распалась на голые холодные фрагменты. Потерять свободу? Так ведь он этого и хотел — оказаться ближе к ее свежести, навеки утратить свободу в ее юных руках.

Он всегда был эгоистом, выращенным в любви к себе самовлюбленной матерью; в тот день он впервые познал страдание. При этом он, как и его компактное, мускулистое, красивое тело, обладал удивительной цельностью, и реакции его никогда не были тривиальными. Он отродясь не отрекался от своих поступков, а сейчас вдруг понял, что поступил глупо и бессердечно. Он повсюду носил с собой свое горе, и оно в конце концов сделало его лучше. А внутри осталась — непереваренной, не встроенной в его цельность — память об этой девушке.

А тем временем Кэролайн Коркоран, бывшая первая красавица маленького городка в Виргинии, расплачивалась в полутрущобе Дейтона, штат Огайо, за роскошь пойти на поводу у собственного отчаяния.

Она провела в Дейтоне три года, и положение ее сделалось невыносимым. Выросла она в районе, где все были довольно бедны, где разве что одно-два платья из пятидесяти, надетых на танцы, стоили больше тридцати долларов, поэтому денежная скудость сама по себе не особенно ее мучила. Дело было в другом. Она оказалась в мире, где к безысходной бедности добавлялись грубость и пошлость, с которыми ей доселе сталкиваться не приходилось. Именно в этом смысле Джордж Коркоран ее и обманул. К моменту их знакомства он где-то обзавелся тонким налетом хорошего воспитания и в те времена не говорил и не делал ничего такого, что подготовило бы ее к встрече с его матерью, в чью двухкомнатную квартирку он привел молодую жену. Кэролайн с ужасом осознала, что шагнула сразу на несколько этажей вниз. У этих людей не было решительно никакого общественного положения; Джордж ни с кем не водил знакомств; она в полном смысле слова оказалась одна в незнакомом городе. Миссис Коркоран сразу невзлюбила Кэролайн — невзлюбила ее хорошие манеры, ее южные замашки, груз новых забот, вызванных ее появлением. Гонору-то много, а в семью ничего не принесла, вот разве что, в должный срок, ребенка. Джордж тем временем нашел работу, они перебрались в квартиру попросторнее, однако свекровь переехала с ними, поскольку считала сына своей собственностью, — и для Кэролайн потянулись невообразимо тоскливые месяцы. Поначалу стыд и безденежье мешали ей вернуться домой, однако в конце года тетка прислала ей немного денег на поездку, и она вместе с маленьким сыном провела месяц в Дерби; там она гордо умалчивала о своих невзгодах, однако часть правды все же всплыла в разговорах с друзьями. Кто-то из друзей преуспел больше, кто-то меньше, но так низко, как она, не пал ни один.

Прошло три года, сын ее стал посамостоятельнее, и когда последние следы приязни к Джорджу истерлись, его очаровательные манеры полностью заслонились его же недостатками, а при этом ее невостребованная красота все еще терзала ее из глубины зеркала, она поняла, что близится разрыв. Никаких конкретных надежд на счастье у нее не было — она уже смирилась с мыслью о том, что погубила свою жизнь, способность мечтать покинула ее в тот ноябрьский вечер три года назад, — однако и нынешнее существование было невыносимым. Предвестником разрыва стал голос в телефонной трубке — голос, который был памятен лишь тем, что давным-давно нанес ей смертельное оскорбление.

— Алло? — произнес голос — сильный голос, с напряженной ноткой. — Миссис Джордж Коркоран?

— Да?

— А раньше вас звали Кэролайн Мартин?

— Кто это?

— Вы меня уже сто лет не видели. Сидни Лахай.

После паузы она ответила, другим тоном:

— Да?

— Я уже давно хотел с тобой повидаться, — продолжал голос.

— А какой в этом смысл? — без затей поинтересовалась Кэролайн.

— Я хочу с тобой повидаться. По телефону никак.

Миссис Коркоран одними губами спросила из соседней комнаты: «Кто это?» Кэролайн слегка качнула головой.

— Я не понимаю, зачем нам видеться, — сказала она. — И вообще, я совсем не хочу тебя видеть.

Дыхание ее участилось — старая рана открылась вновь, вспомнилось оскорбление, превратившее ее из счастливой влюбленной юной девушки в невнятное звенышко в порядке вещей, которым она теперь стала.

— Прошу тебя, не вешай трубку, — сказал Сидни. — Я крепко все обдумал, прежде чем тебе позвонить. Я слышал, дела у тебя не очень.

— Это неправда. — Кэролайн отчетливо осознавала, как миссис Коркоран тянет шею. — Все у меня в порядке. И я не понимаю, кто дал тебе право вмешиваться в мою жизнь.

— Подожди, Кэролайн! Ты ведь не знаешь, что было в Дерби после твоего отъезда. Я в отчаянии…

— Да плевать я хотела! — выкрикнула она. — Оставь меня в покое, ясно?

Она бросила трубку. Ее душила ярость — по какому праву этот человек, которого она помнила только как виновника своего несчастья, снова лез в ее жизнь?

— Кто это? — вопросила миссис Коркоран.

— Один мужчина… которого я презираю.

— Кто именно?

— Так, старый знакомый.

Миссис Коркоран бросила на нее подозрительный взгляд:

— Это ведь не тот мужчина, а?

— Какой мужчина?

— Тот, о котором ты рассказала Джорджи три года назад, когда вы поженились, — он еще очень обиделся. Тот, в которого ты была влюблена, а он тебя бросил.

— Нет-нет, — ответила Кэролайн. — И вообще, это мое дело.

Она ушла в их с Джорджем общую спальню. Если Сидни не уймется и приедет сюда, будет просто ужасно — ведь она живет в такой дыре, на нищей улочке.

Когда Джордж вернулся домой, Кэролайн услышала, как мать что-то ему бормочет за закрытой дверью; она не удивилась, когда за ужином он сказал:

— Я слышал, тебе звонил какой-то старый приятель.

— Звонил. Ты его не знаешь.

— А кто это?

— Знакомый по старым временам; больше он звонить не будет.

— А я уверена, что будет, — встряла миссис Коркоран. — Про что ты ему сказала, что это неправда?

— Это не ваше дело.

Миссис Коркоран многозначительно взглянула на Джорджа, и тот изрек:

— По моим понятиям, если моей жене звонит мужчина и вяжется к ней, я имею право об этом знать.

— Ты ничего не узнаешь, и точка. — Она повернулась к его матери. — И вообще, зачем вы подслушивали?

— Я просто была рядом. И потом, ты жена моего сына.

— Вечно от вас неприятности, — тихо сказала Кэролайн. — Подслушиваете, подглядываете, а потом одни неприятности. А когда Джорджу все время названивает какая-то женщина, вы его покрываете.

— Вранье! — воскликнул Джордж. — И ты не имеешь права так разговаривать с моей матерью! И вообще, мне надоело, что ты вечно устраиваешь свары, — я вкалываю весь день, а потом прихожу домой и…

Он разразился неубедительной гневной тирадой, изливая на жену все накопившееся презрение к самому себе, а мысли Кэролайн обратились тем временем к пятидесятидолларовой банкноте, бабушкиному подарку, которая была припрятана под стопкой бумаги в ящике стола. Жизнь многое у нее отобрала за последние три года; она не знала, хватит ли у нее дерзости на побег, но знать, что деньги лежат там, было приятно.

На следующий день, сиявший весенним солнцем, все как-то наладилось — они с Джорджем помирились. Она была непоправимо терпелива, непоправимо добра и на целый час забыла все свои беды и предалась прежним чувствам — смеси страсти и жалости. Мать его рано или поздно покинет этот мир; сам он рано или поздно изменится к лучшему; а до тех пор у нее есть сын с его неповторимой милой и мудрой улыбкой, вон он переворачивает на солнечном ковре страницы тряпичной книжки. И когда душа ее погрузилась в беспомощную, чисто женскую апатию, состоящую из забот следующего часа, страха перед новой болью или непредсказуемыми переменами, по квартире раскатился звонок телефона.

Он звонил снова и снова, а она стояла, оцепенев от ужаса. Миссис Коркоран ушла на рынок, однако она боялась вовсе не старухи. Она боялась черного раструба, свисавшего с металлической рукояти, вновь и вновь оглашавшего солнечную комнату пронзительным дребезгом. На миг звон оборвался, заместившись буханьем ее сердца, а потом возобновился. Охваченная паникой, она метнулась в свою комнату, побросала парадные вещички маленького Декстера, свое единственное приличное платье и туфли в чемодан и переложила пятидесятидолларовую банкноту в кошелек. А потом, взяв сына за руку, поспешно вышла за дверь — пока она спускалась по лестнице, ее преследовал настойчивый зов телефона. Окна были открыты, и, останавливая такси и давая указания ехать на вокзал, она все еще слышала, как звонок оглашает тишину солнечного утра.

Два года спустя Кэролайн — выглядела она на два года моложе — рассматривала себя в зеркале; на ней было платье, купленное на собственные деньги. Она выучилась на стенографистку и работала в нью-йоркской фирме, занимавшейся импортом; они с юным Декстером жили на ее зарплату и на доходы с десяти тысяч долларов в ценных бумагах, завещанных ей теткой. Даже если жизнь и не сдержала всех своих обещаний, она опять стоила того, чтобы жить, а не состояла из одних мучений. Поняв наконец, что Кэролайн солгала ему в самый первый момент, Джордж даровал ей свободу и опеку над ребенком. Сейчас мальчик был в детском саду и мог спокойно оставаться там до половины шестого — тогда она зайдет за ним и заберет его в крошечную квартирку, которую, во всяком случае, ей ни с кем не приходится делить. Рядом с ней не было никакого источника тепла, однако вокруг был Нью-Йорк, а он предлагает развлечения на любой кошелек, обеспечивает друзьями всех одиноких, живет в своем стремительном столичном ритме любовей, рождений и смертей, которые даруют мечты лишенным воображения, приключения и драмы самым приземленным.

Однако хотя жизнь и была сносной, приемлемой ее назвать было нельзя. Работа была тяжела, крепким здоровьем Кэролайн не отличалась; к концу дня она уставала куда сильнее, чем другие служившие в том же отделе девушки. Ей приходилось задумываться о невеселом будущем, когда расходы на образование сына истощат ее средства. Вспоминая о семействе Коркоранов, она испытывала ужас от одной мысли, что когда-то будет зависеть от сына, и одновременно мучительно страшилась того дня, когда придется его от себя оттолкнуть. Она обнаружила, что интерес к мужчинам пропал у нее напрочь. Две неудачные попытки что-то такое с ней сотворили; она видела мужчин насквозь, и видела в темном цвете; эта часть жизни оказалась запечатанной, все сильнее истаивала из памяти, будто книга, прочитанная давным-давно. Больше никакой любви.

Кэролайн смотрела на все это с отстраненностью, хотя и не без некоторого, почти безличного сожаления. Несмотря на то что нежные чувства — естественное достояние красивой девушки, они-то уж точно были не для нее. К собственному своему удивлению, она не раз заявляла в присутствии сверстниц, что недолюбливает мужчин, а главное — сама при этом знала, что это правда. Фраза звучала нелепо, но теперь, оказавшись в почти совершенно прямолинейном мире, она с презрением вспоминала о компромиссах и уклончивостях своего брака. «Я ненавижу мужчин — я, Кэролайн, ненавижу мужчин. Я хочу от них одного: будьте почтительны и оставьте меня в покое. Да, в жизни моей чего-то недостает, но пусть так и будет. У других всего достает, а у меня — нет».

В тот день, когда она рассматривала в зеркале свое вечернее платье, она находилась в загородном доме на Лонг-Айленде — в доме Эвелин Мэрдок, сделавшей самую блестящую партию из всех ее виргинских подружек. Они случайно столкнулись на улице, и Кэролайн получила приглашение на уик-энд; и вот она оказалась в незнакомом чертоге роскоши, какую раньше и помыслить себе не могла, упоенная открытием, что в новом вечернем платье выглядит столь же молодой и привлекательной, как и другие молодые женщины — те, кому выпали в жизни более удачные карты. Как и всюду в Нью-Йорке, ритм уик-энда — зарождение, распланированные развлечения и заранее объявленный конец — следовал ритму жизни и в определенном смысле замещал ее. Нежные чувства давно покинули Кэролайн, но привычки остались. Гости, едва различимые на веранде, представлялись ей потенциальными поклонниками. Посещение детской служило обещанием того, что в будущем у нее родятся еще дети; выход к ужину был словно шествие по церковному нефу в день свадьбы, а платье ее казалось подвенечным нарядом с незримым шлейфом.

— Человек, который будет сидеть рядом с тобой, — твой старый приятель, — сообщила Эвелин. — Сидни Лахай, он служил когда-то в Кэмп-Розекрансе.

После минутного замешательства она обнаружила, что пережить это будет совсем нетрудно. За тот миг, в который они возобновили знакомство, — а миг был столь краток, что она даже не успела взволноваться, — она поняла, что его для нее больше не существует. Перед ней сидел невысокий привлекательный мужчина с пылающим смуглым лицом, щегольскими темными усиками и очень красивыми глазами. Она понимала: что прошло, то прошло. Она попыталась припомнить, почему он когда-то казался ей самым желанным человеком на свете, но вспомнила только одно: он ухаживал за ней, он заставил ее поверить в их неотвратимую помолвку, а потом повел себя очень подло и оттолкнул ее — прямо в объятия Джорджа Коркорана. Через много лет он позвонил ей, будто коммивояжер, вспомнивший мимолетную зазнобу в случайном городе. Когда они сели за стол, она не испытывала никаких чувств и вела себя совершенно естественно.

А вот Сидни Лахай не намерен был отступаться с той же легкостью.

— Я позвонил тебе в тот вечер в Дерби, — сказал он. — Звонил целых полчаса. Пока я возвращался в часть, все для меня переменилось.

— Красивые угрызения совести.

— Никакие это не угрызения совести, а чистый эгоизм. Я понял, что страшно тебя люблю. Я не спал всю ночь…

Кэролайн слушала с полнейшим равнодушием. Это даже ничего не объясняло, да и не вызвало у нее желания поплакаться на судьбу; речь шла о голом факте.

Он не отходил от нее ни на шаг. Больше она никого из гостей не знала, ни в одной из компаний для нее не было места. После ужина они беседовали на веранде, и она произнесла хладнокровно:

— В этом смысле женщины — хрупкие существа. Стоит один раз что-то с ними сделать — и потом уже не поправишь.

— Ты хочешь сказать, что ненавидишь меня.

Она кивнула:

— Да, если вообще испытываю к тебе какие-то чувства.

— Надо думать. Это ужасно, правда?

— Нет. Мне даже приходится сосредоточиться, чтобы вспомнить, как в тот вечер я дожидалась тебя в саду, держа в руках все свои мечты и надежды, будто целую охапку цветов, — во всяком случае, мне так казалось. Мне казалось, что я очень ничего. Я сберегла себя для этого мига, и я готова была отдать все это тебе. А потом ты явился и дал мне пинка. — Она недоверчиво рассмеялась. — Ты вел себя как совершенно ужасный человек. И хотя мне теперь все равно, для меня ты навсегда останешься ужасным человеком. Если бы даже ты и успел отыскать меня в ту ночь, я вовсе не уверена, что что-то еще можно было поправить. В подобных вещах прощение — всего лишь пустое слово.

Чувствуя, что в ее собственном голосе начинают звучать волнение и гнев, она поплотнее завернулась в плащ и произнесла обыденным голосом:

— Холодновато делается здесь сидеть.

— Одно последнее, прежде чем ты уйдешь, — сказал он. — Мне такое, вообще-то, несвойственно. До такой степени несвойственно, что последние пять лет я вспоминаю об этом каждую свободную секунду. И я не только не женился, я с тех пор не испытал ничего даже похожего на любовь. Каждую девушку, которая мне встречалась, я сравнивал с тобой, Кэролайн, — лицо, голос, скругление локтя.

— Я очень сожалею, что произвела на тебя такое разрушительное действие. Очень, наверное, неудобно так жить.

— Я не выпускал тебя из вида с того самого дня, как позвонил тебе в Дейтоне; я знал, что рано или поздно мы встретимся.

— Позволь пожелать тебе спокойной ночи.

Однако пожелать спокойной ночи оказалось проще, чем заснуть, и к моменту полного пробуждения в семь утра Кэролайн разве что на час забылась беспокойным сном. Уложив вещи, она написала вежливую, подобострастную записку Эвелин Мэрдок, объяснив, почему именно воскресным утром ей пришлось внезапно уехать. Уезжать было нелегко, отчего ее неприязнь к Сидни Лахаю еще немного возросла.

Через несколько месяцев Кэролайн улыбнулась удача. Некая миссис О’Коннор, с которой она познакомилась через Эвелин Мэрдок, предложила ей место личного секретаря и компаньонки по путешествиям. Обязанности оказались немногочисленны, в качестве путешествий предстояла, в самое ближайшее время, поездка заграницу, и Кэролайн, которая исхудала и вымоталась на своей работе, ухватилась за это предложение. Оно, кстати, с небывалой щедростью распространялось и на ее сына.

Кэролайн с самого начала озадачивал вопрос, что такого нашла в ней Хелен О’Коннор. Той было около тридцати лет, была она дамой сдержанно-расточительной, невероятно светской и, если не считать необъяснимой доброты в отношении Кэролайн, бесконечно эгоистичной. При этом жалованье оказалось щедрым, Кэролайн пользовалась той же роскошью, что и ее хозяйка, а относились к ней неизменно как к равной.

Следующие три года оказались настолько непохожими на все предыдущие, что Кэролайн казалось, будто они позаимствованы из чьей-то чужой жизни. Европа, куда перебралась Хелен О’Коннор, была землей не туристов, а сезонов. Самым стойким впечатлением от нее осталась фантасмагория имен и мест — Биарриц, мадам де Кольмар, Довиль, граф де Берм, Канны, Дерьемеры, Париж, мадридский замок. Жили они в мире казино и отелей, про который столь подробно пишут парижские газеты для американцев, — Хелен О’Коннор пила и не ложилась допоздна, и вскоре Кэролайн тоже приучилась пить и не ложиться допоздна. В те годы худоба и бледность были в моде, а в самых глубинах души Кэролайн нечто сбилось с пути и утратило смысл, впав в полное безразличие. Любви не было; она часто сидела с мужчинами за одним столом, внимала комплиментам, любезностям и легким заигрываниям; но едва проскальзывал первый намек на нечто большее, она немедленно цепенела. Даже под воздействием возбуждения и вина она чувствовала: становясь теснее, корсаж превращается в латы. В прочих же отношениях ее все сильнее одолевало беспокойство.

Поначалу Хелен О’Коннор подталкивала ее к выходам в свет; теперь же для самой Кэролайн не существовало напитков слишком крепких и вечеров слишком поздних. Хелен повадилась ее мягко журить:

— Это абсурдно. В конце концов, существует же такая вещь, как умеренность.

— Наверное, но только если вам действительно хочется жить.

— Но тебе-то хочется жить, и тебе есть ради чего жить. Будь у меня такая кожа, как у тебя, и такие волосы… Почему бы тебе не приглядеться к некоторым мужчинам, которые заглядываются за тебя?

— Жизнь недостаточно хороша, вот в чем все дело, — отвечала Кэролайн. — Некоторое время я старалась видеть в ней лучшие стороны, но теперь с каждым днем все отчетливее убеждаюсь, что она недостаточно хороша. Люди держатся на том, что чем-то заняты; сильнее всего повезло тем, у кого есть интересная работа. Я вроде как неплохая мать, но было бы непростительной глупостью с моей стороны по шестнадцать часов на дню сюсюкать над Декстером, чтобы из него вырос слюнтяй.

— А почему бы тебе не выйти замуж за Лахая? У него есть и деньги, и общественное положение, и все, чего можно пожелать.

Повисла пауза.

— Я сыта мужчинами. Пошли они все к черту.

Впоследствии она гадала, откуда взялась эта внимательность Хелен: она давно поняла, что ее нанимательница к ней совершенно безразлична. Даже вкусы у них были совсем разные: порой они открыто выражали взаимную антипатию и не виделись целыми днями. Кэролайн недоумевала, почему ее не увольняют, однако за эти годы она попривыкла к легкой жизни и не намерена была ворошить перышки, устилавшие ее собственное гнездо.

А потом, однажды вечером на Лаго-Маджоре, все изменилось в одночасье. Смазанный мир, увиденный с вращающейся карусели, вновь обрел четкие очертания; карусель внезапно остановилась.

В этот отель в Локарно они приехали ради Кэролайн. Вот уже много месяцев ее мучила несильная, но неотступная одышка, и они решили передохнуть перед развлечениями осеннего сезона в Биаррице. Им встретились друзья, и Кэролайн отправилась с ними в курзал поиграть по маленькой в буль, максимум по два швейцарских франка ставка. Хелен осталась в отеле.

Кэролайн сидела в баре. Оркестр играл какой-то венский вальс, и тут ей вдруг показалось, что ноты растягиваются сами по себе, что каждая из трех четвертей такта изгибается посередине, слегка подвисая и увеличивая длительность, пока наконец весь вальс, будто почти доигравший фонограф, не превратился в пытку. Она зажала уши пальцами, а потом вдруг закашлялась в платок.

И резко втянула воздух.

Мужчина, сидевший рядом, спросил:

— В чем дело? Вам нехорошо?

Она откинулась к барной стойке, воровато зажав в кулаке платок со следами крови. Ей показалось, что прошло целых полчаса, прежде чем она ответила: «Нет, спасибо, все в порядке», — хотя на самом деле, видимо, пролетело лишь несколько секунд, потому что мужчина не стал продолжать расспросы.

«Нужно выйти отсюда, — подумала Кэролайн. — Что же происходит?» Она уже раз-другой замечала на платке крошечные мазки крови, но подобного еще не было. Она почувствовала, что сейчас вновь закашляется и, похолодев от страха и слабости, стала прикидывать, сможет ли добраться до уборной.

Через некоторое время кровотечение остановилось и кто-то подзавел оркестр до нормального темпа. Не произнеся ни слова, она медленно вышла из залы, неся себя очень бережно, будто хрустальную вазу. До гостиницы было меньше квартала; она двинулась в путь по освещенной фонарями улице. Через минуту она поняла, что сейчас вновь закашляется; тогда она остановилась, задержала дыхание и прислонилась к стене. Это не помогло; она подняла платок к губам и через минуту опустила вновь, на сей раз намеренно спрятав от собственных глаз. А потом пошла дальше.

В лифте на нее вновь навалилась слабость, однако она сумела добрести до дверей своего номера и только там упала на диванчик в прихожей. Останься в ее сердце хоть немного места для каких-либо чувств, кроме ужаса, ее наверняка удивил бы диалог в гостиной, происходивший на повышенных тонах, но в тот момент все голоса казались ей порождением ночного кошмара; звуки не проникали в нее дальше ушной раковины.

— Я полгода провел в Средней Азии, а то бы давно уже был в курсе событий, — проговорил мужской голос.

Потом откликнулась Хелен:

— Моя совесть совершенно чиста.

— Да уж, похоже. А вот я корю себя за то, что выбрал именно вас.

— А могу я спросить, кто вам все это наплел, Сидни?

— Два разных человека. Один знакомый из Нью-Йорка, который видел вас в Монте-Карло и сказал, что весь год вы только тем и занимались, что поили всяких болванов и любителей дармовщины. Он еще удивился, кто же платит за ваши развлечения. А потом я встретил в Париже Эвелин Мэрдок, и она сказала, что Кэролайн все вечера проводит невесть как; что она совсем исхудала, а лицо у нее бледное как смерть. Поэтому я и приехал.

— Так, послушайте, Сидни. Не нужно меня отчитывать. У нас была четкая договоренность: я увожу Кэролайн за границу и обеспечиваю ей приятную жизнь, потому что вы в нее влюблены, или в чем-то перед ней виноваты, или уж не знаю. Вы наняли меня для этого, вы оплачивали мои расходы. А я в точности выполнила все ваши распоряжения. Вы хотели, чтобы она почаще встречалась с мужчинами.

— Да, именно так.

— Я собрала всех, кого могла. Но, видите ли, она к ним абсолютно равнодушна, а мужчины, как поймут это, сразу же сбегают.

Он сел:

— Вы что, не поняли, что я хотел ей помочь, а не навредить? Ей было просто ужасно; большую часть юности она провела, расплачиваясь за одну мою ошибку; я хотел по мере своих сил загладить вину. Я хотел, чтобы два года она предавалась удовольствиям. Я хотел научить ее не бояться мужчин, хотел, чтобы она наслаждалась теми радостями, которых я лишил ее обманным путем. Но по вашей вине она два года занималась бог знает чем… — Он осекся. — Что это? — спросил он потом.

Кэролайн вновь закашлялась и не могла остановиться. Когда они вышли в прихожую, глаза ее были закрыты, а дыхание оказалось учащенным и поверхностным. Пальцы разжались, платок упал на пол.

Через миг она уже лежала в своей постели, а Сидни быстро говорил что-то в телефонную трубку. Проникнув в ее замутненное сознание, его страстный голос заставил ее содрогнуться, и она слабо прошептала: «Не надо! Не надо!» Хелен расстегнула ей платье, сняла туфли и чулки.

Врач провел предварительный осмотр, а потом мрачно кивнул Сидни. Сказал, что им повезло: в отеле как раз остановился знаменитый швейцарский специалист по туберкулезным заболеваниям; он прямо сейчас пригласит того на консультацию.

Специалист явился в домашних туфлях. Осмотр он провел настолько тщательно, насколько позволял скудный набор инструментов. А после переговорил с Сидни в гостиной.

— Насколько я могу судить без рентгена, мы имеем скоротечное и масштабное поражение тканей с одной стороны — такое бывает, когда организм пациента сильно измотан. Если рентген подтвердит мои выводы, я бы порекомендовал срочный искусственный пневмоторакс. Единственное, что ее может спасти, — это полная изоляция левого легкого.

— Когда можно провести операцию?

Врач прикинул:

— Ближайший центр, где лечат это заболевание, находится в Монтана-Вермале, туда часа три на автомобиле. Если вы прямо сейчас двинетесь в путь, я позвоню туда своему коллеге; операцию можно будет провести завтра утром.

В большом, покойном автомобиле Сидни держал ее на коленях, заодно обняв руками многочисленные подушки. Кэролайн с трудом понимала, кто ее держит; мозг отказывался осознавать то, что она только что случайно услышала. Как, бывает, тебя кидает в жизни, и насколько же это утомительно. Она тяжело больна, возможно, скоро умрет, а ее это совершенно не волнует, вот разве что она хотела что-то сказать Декстеру.

Сидни держал ее и сознавал, что это наполняет его отчаянной радостью, хотя она его и ненавидела, хотя он и навлек на нее множество бед. Но в эти ночные часы она принадлежала ему — такая хрупкая и бледная; одни лишь его руки оберегали ее от толчков на неровной дороге, она наконец-то зависела от его силы, хотя сама этого не осознавала; она перепоручила ему ответственность, которой он когда-то давно испугался и о которой с тех пор мечтал. Сейчас только он стоял между нею и полным крушением.

Они миновали Доме-Доссолу, мрачный, тускло освещенный итальянский городок; миновали Бриг, где добродушный швейцарский пограничник вгляделся в его ношу и пропустил их, не спрашивая паспортов, в долину Роны, где поток, только еще набирающий силу, казался таким юным и мятежным в свете луны. Впереди — Сьерр и их пристанище, горный приют, в двух милях вверх по вертикали, туда, где сияют снега. Фуникулер уже дожидался: Кэролайн тихо вздохнула, когда он вынес ее из машины.

— Благодарю тебя за все эти хлопоты, — прошептала она церемонно.

Три недели она неподвижно пролежала на спине. Она дышала, смотрела на цветы в палате. У нее беспрерывно измеряли температуру. После операции она бредила и в бреду снова видела себя виргинской девчонкой, которая поджидает во дворе своего возлюбленного. Пусть платье для него останется неизмятым, пусть все пуговицы будут на месте, пусть цветет магнолия, пусть воздух будет чист и прекрасен. Вот только в образе любовника представал не Сидни Лахай, не какой-то абстрактный мужчина, а она сама; ее утраченная молодость поджидала ее в этом саду, несостоявшаяся, невоплощенная; в сновидениях она ждала, околдованная вечной надеждой, ждала возлюбленного, который никогда не придет, который уже не имеет для нее никакого значения.

Операция прошла удачно. Через три недели она смогла сидеть, через месяц температура упала и ей разрешили ежедневно совершать короткие часовые прогулки. Именно этот момент доктор-швейцарец, который ее оперировал, и выбрал для серьезного разговора.

— Я должен сообщить вам одну вещь касательно Монтана-Вермалы; то же относится и ко всем подобным местам. Один из широко известных симптомов туберкулеза состоит в том, что эта болезнь способна сломать человеческий дух. Некоторые из тех, кого вы встретите на здешних улицах, приехали в третий раз — обычно он и последний. Болезнь превратилась для них в этакое возбуждающее средство: они приезжают сюда и живут почти так же весело, как и в Париже: видели бы вы, какие в нашем санатории случаются счета за шампанское. Да, конечно, воздух им полезен, да и мы, в свою очередь, осуществляем над ними своего рода негласный контроль, но люди этого сорта никогда не излечиваются, потому что, несмотря на внешнюю бодрость, они не хотят возвращаться в обычный мир с его бременем ответственности. Если дать им выбор, нечто у них внутри выберет смерть. С другой стороны, нам теперь известно куда больше, чем двадцать лет назад, и каждый месяц мы отправляем людей с твердым характером домой — полностью излеченных. У вас тоже есть такая возможность, потому что случай ваш довольно прост: правое легкое у вас не затронуто. Выбор за вами: можете вливаться в эту толпу и продержаться здесь года три, а можете через год уехать — скорее всего, навсегда.

Собственные наблюдения Кэролайн подтвердили замечания врача. Деревушка напоминала шахтерский поселок: наспех возведенные зыбкие постройки, над которыми нависали зловещие тяжеловесные силуэты четырех-пяти санаториев; когда на снегах играло солнце, городок выглядел чистеньким и бодрым, когда сквозь угрюмые сосны просачивался холод, он тоже делался угрюмым. Контрастом этому были оживленные хорошенькие девушки в парижских туалетах, которых она встречала на улицах, а также щеголевато одетые мужчины. Трудно было поверить, что они ведут битву не на жизнь, а на смерть, — хотя многие, если верить врачу, ее и не вели. Всюду царил дух потаенного озорства — любимой шуткой было посылать новоприбывшим миниатюрные гробики; никогда не скудела сокрытая струя всяческих скандалов. Вес, вес, вес — все только и говорили что про вес: кто сколько фунтов набрал за последний месяц или потерял за предыдущую неделю.

Она сознавала, что вокруг царит смерть, но при этом чувствовала, что чистый животворный воздух день ото дня возвращает ей силы, и знала, что не умрет.

Через месяц пришло запинающееся письмо от Сидни. Там говорилось:

Письмо это нагнало на Кэролайн тоску. Она чувствовала, как на нее все тяжелее наваливается бремя признательности этому человеку — так, будто она должна быть признательна негодяю, покушавшемуся на ее жизнь, за то, что он потом перевязал ее раны. Первое, что она теперь должна сделать, — это заработать денег и вернуть ему долг. От одной мысли об этом на нее навалилась усталость, но мысль эта постоянно сидела у нее в подсознании; стоило о ней забыть, она являлась во сне. Кэролайн написала:

Он явился через неделю, полный здоровья и жизнерадостности, которые сейчас досаждали ей не меньше, чем налет грусти, который иногда мелькал в его глазах. Он ее обожал, а ей его обожание было решительно ни к чему. Впрочем, самым сильным ее чувством все-таки был страх — когда-то Сидни заставил ее невыносимо страдать; он может заставить ее страдать снова.

— Тебе от моего присутствия не легче, поэтому я уезжаю, — сказал он. — Врачи вроде как полагают, что к сентябрю ты поправишься. Я вернусь, чтобы в этом убедиться. А после этого уже никогда не стану тебе докучать.

Если он надеялся ее разжалобить, то зря.

— Я вряд ли смогу быстро вернуть тебе все долги, — сказала она.

— Это из-за меня ты здесь.

— Нет, я сама виновата… Прощай, и спасибо тебе за все.

Таким голосом благодарят за коробку конфет. Его отъезд принес ей облегчение. Ей хотелось только покоя и одиночества.

Прошла зима. В конце она начала понемногу вставать на лыжи, а потом нахлынула весна, клиньями сползая с горных склонов и выбрасывая зеленые ростки. Лето выдалось грустное — две подруги, которые у нее завелись, скончались в одну и ту же неделю, она проводила их гробы на иностранное кладбище в Сьерре. Для нее опасность миновала. Больное легкое расправилось вновь; на нем остались шрамы, однако болезнь прошла; температура не поднималась, вес вернулся в норму, а на щеках появился яркий высокогорный румянец.

Отъезд ее был назначен на октябрь, и по мере приближения осени желание снова увидеть Декстера стало делаться невыносимым. Настал день, когда из Тибета прибыла телеграмма от Сидни: он писал, что направляется в Швейцарию.

Однажды утром, несколько дней спустя, дежурная сестра заглянула к ней в комнату и оставила экземпляр «Пэрис геральд»; Кэролайн скользнула глазами по строкам. А потом внезапно села в постели.

Кэролайн вскочила с постели, подбежала с газетой к окну, посмотрела наружу, потом снова в газету.

— Черное море, — повторила она, будто это было самой важной частью случившегося. — В Черном море.

Она стояла, окруженная бескрайней тишиной. Топот ног, бегущих вдогонку, который постоянно грохотал в ее снах, умолк. Вокруг было ничем не нарушаемое, звенящее молчание.

— Аххх! — сказала она.

Кэролайн взволнованно заговорила сама с собой.

— Я должна одеться, — сказала она. — Должна дойти до телеграфа и выяснить, все ли возможное было предпринято. Начать нужно с этого. — Она заметалась по комнате, хватая одежду. — Аххх! — шептала она. — Аххх! — Надев одну туфлю, она упала ничком на кровать. — О Сидни, Сидни! — воскликнула она, а потом снова, протестуя против этого ужаса: — Аххх! — Вызвала звонком сестру. — Сперва мне нужно поесть и набраться сил, потом — выяснить, как ходят поезда.

В ней пробудилась такая жизненная сила, что она чувствовала, как части ее тела, которые до этого дремали, свернувшись клубком, разворачиваются. Сердце поймало ровный, сильный ритм, будто повторяя: «Я тебя не брошу», а нервы разом содрогнулись, едва истаял прежний страх. Она вмиг повзрослела, будто исковерканное девичество отлетело прочь, и перепуганная сестричка, явившаяся на звонок, оказалась лицом к лицу с человеком, которого никогда раньше не видела.

— Как все просто. Он любил меня, я любила его. Вот и все. Я должна добраться до телефона. Должен же там где-то быть консул.

На малую долю секунды она попыталась возненавидеть Декстера за то, что он не был сыном Сидни, однако запасов ненависти у нее не осталось. Она была теперь рядом с возлюбленным, живым или мертвым, он крепко сжимал ее в объятиях. В тот миг, когда смолкли его шаги, исчезла угроза, он ее нагнал. Кэролайн поняла, что берегла как зеницу ока совершенно бессмысленную вещь — какую-то там девчонку в саду, какое-то мертвое, обременительное прошлое.

— Ладно, я все могу вынести, — сказала она вслух. — Все — даже утрату его.

Доктор, которого переполошила сестра, торопливо вошел в комнату.

— Пожалуйста, миссис Коркоран, успокойтесь. Какие бы там до вас не дошли новости, вы… Посмотрите сюда, может, это как-то прояснит дело — в дурную или в хорошую сторону.

Он вручил ей телеграмму, но ей не хватало решимости ее вскрыть, она молча протянула ее обратно. Доктор надорвал конверт и поднял послание к ее глазам:

Телеграмма расплылась, врач тоже. Паника накрыла ее будто волна — она почувствовала, как былая броня вновь замыкает ее в себя. Переждала минуту, еще минуту; доктор сел.

— Не возражаете, если я на минутку присяду к вам на колени? — спросила она. — Я ведь больше не заразная, да?

Прижавшись головой к его плечу, она набросала его вечным пером текст телеграммы, на обороте той, которую только что получила. Там значилось:

Если вам доведется просматривать подборки старых журналов, выпущенных в первые годы текущего столетия, то в них, между рассказами Ричарда Хардинга Дэвиса[17], Фрэнка Норриса[18] и иных давно почивших в бозе авторов, обнаружатся произведения некоего Джефри Кертена: романчик-другой да три-четыре десятка рассказов. Если они вас заинтересуют, можно проследить их до, скажем, 1908 года: после этого публикации внезапно прекращаются.

Прочитав их от первого до последнего, вы убедитесь, что шедевров среди них нет: довольно занятно, теперь уже — несколько старомодно, однако в те времена они вполне годились для того, чтобы скоротать тоскливые полчаса в приемной у дантиста. Писавший явно был неплохо образован, талантлив, речист, скорее всего, молод. Его произведения вызовут у вас разве что поверхностный интерес к причудам повседневности — никакого глубинного внутреннего смеха, никакого чувства бессмысленности бытия или привкуса трагедии.

Прочитав их, вы, скорее всего, зевнете и положите номер на место; а потом, если находитесь в читальном зале, возможно, решите для разнообразия заглянуть в какую-нибудь газету того же времени — посмотреть, не взяли ли уже япошки Порт-Артур. А дальше, если вам повезет и вы выберете номер за нужное число и случайно откроете его на театральной странице, нечто на ней тут же притянет и задержит ваш взгляд, и по крайней мере на минуту вы забудете про Порт-Артур — с той же поспешностью, с какой забыли про Шато-Тьерри. Считайте, что вам улыбнулась удача: перед вами портрет изумительно красивой женщины.

То были дни «Флородоры» и секстетов[19], затянутых талий и пышных рукавов, недоделанных турнюров и полноценных балетных пачек, но здесь перед вами, вне всякого сомнения, прекраснейшая из всех бабочек, пусть и замаскированная непривычной для нас громоздкостью и старомодностью костюма. Перед вами — все бурное веселье того периода: винная поволока на глазах, песни, берущие за душу, тосты и букеты, балы и приемы. Перед вами — Венера эпохи конных экипажей, идеальная американка в расцвете своей красоты. Перед вами…

…перед вами — можете сами это выяснить, взглянув на подпись под фотографией, — некая Роксана Милбэнк, танцовщица кордебалета и дублерша в «Венке из маргариток» (блистательно выступив, когда ведущая актриса занемогла, она получила главную роль).

Вы взглянете на нее еще раз — и призадумаетесь. Почему вы ни разу о ней не слышали? Почему имя ее не осталось в популярных песенках, в водевильных репризах, на сигарных коробках и в памяти этого вашего развеселого дядюшки — наряду с именами Лилиан Рассел, Стеллы Мэйхью и Анны Хелд?[20] Роксана Милбэнк — что с нею сталось? Какая потайная дверь, распахнувшись, поглотила ее без следа? В последнем воскресном приложении, в списке актрис, вышедших замуж за британских аристократов, имя ее отсутствует. По всей видимости, она умерла, бедняжка, и ее забыли.

Слишком уж многого я хочу. Мало того что я заставил вас разом натолкнуться и на произведения Джефри Кертена, и на фотографии Роксаны Милбэнк. Предположение, что вам попадется еще одна газета, вышедшая на полгода позже, и вовсе лишено правдоподобия: а в ней содержится маленькая заметка, пять на десять сантиметров, оповещающая о том, что мисс Роксана Милбэнк во время турне «Венка из маргариток» очень тихо обвенчалась с мистером Джефри Кертеном, известным писателем. Далее заметка сообщает сухо: «Миссис Кертен решила оставить сцену».

То был брак по любви. Он был достаточно избалован, чтобы очаровать. Она — достаточно находчива, чтобы выглядеть неотразимой. Точно два бревна столкнулись на быстрине во время лесосплава, сцепились и дальше понеслись вместе. Впрочем, даже если бы Джефри Кертен продолжал творить еще лет двадцать, он не сумел бы измыслить сюжетный ход более странный, чем тот, который приключился в его собственной жизни. Даже если бы Роксана Милбэнк сыграла еще тридцать ролей и дала пять тысяч спектаклей с полным аншлагом, ей никогда бы не досталась роль столь счастливая и столь трагическая, как та, что выпала на долю Роксаны Кертен.

Целый год они прожили в отелях, перекочевывая из Калифорнии на Аляску, во Флориду, в Мексику, чередуя обожание с мелкими размолвками, купаясь в лучах его остроумия и ее красоты, — они были молоды и пылали нешуточной страстью; они требовали друг от друга всего, а потом отдавали все обратно в приливах самопожертвования и гордости. Она любила стремительные переливы его голоса и его бурную, беспочвенную ревность. Он любил ее сумрачное сияние, яркие белки ее глаз, теплую, лучезарную силу ее улыбки.

— Она вам нравится? — вопрошал он одновременно взволнованно и застенчиво. — Разве она не чудо? Видели ли вы когда-нибудь…

— Да, — отвечали ему с ухмылкой. — Она — чудо. Вам так повезло…

Прошел год. Они устали от переездов. Они купили старый дом и участок в двадцать акров рядом с городком Марло, в получасе езды от Чикаго; обзавелись маленьким автомобильчиком и въехали в новое жилище в первооткрывательском помрачении, которое посрамило бы самого Нуньеса де Бальбоа[21].

— А твоя комната будет здесь! — кричали они по очереди.

А потом:

— А моя здесь!

— А тут будет детская, когда заведем детей!

— И построим веранду, где можно ночевать, — ну, через год.

Они вселились в новый дом в апреле, а в июле к ним приехал на недельку ближайший друг Джефри, Гарри Кромвель, — они встретили его в дальнем конце длинного газона и в упоении потащили к дому.

Гарри тоже был женат. Его жена полгода как родила и все еще оправлялась у матери в Нью-Йорке. Со слов Джефри Роксана поняла, что жена Гарри вовсе не столь обаятельна, как сам Гарри: Джефри однажды виделся с ней и счел ее «пустоватой». Тем не менее Гарри прожил с ней уже почти два года и, судя по всему, был счастлив; в итоге Джефри заключил, что она, видимо, все-таки ничего.

— Я пеку печенье, — серьезным тоном сообщила Роксана. — Твоя жена умеет печь печенье? Мне кухарка как раз показывает, как надо. Я считаю, что каждая женщина должна знать, как печь печенье. Потому что это звучит совершенно обезоруживающе. Женщина, которая умеет печь печенье, никогда…

— Знаете, а переезжайте-ка сюда, — сказал Джефри. — Купишь вам с Китти домик в деревне, как у нас.

— Ты плохо знаешь Китти. Она ненавидит сельскую жизнь. Ей подавай театры и водевили.

— Привози ее сюда, — настаивал Джефри. — Устроим тут настоящую колонию. У нас уже есть замечательные соседи. Приезжайте!

Они успели дойти до крыльца; Роксана отрывистым жестом указала на какую-то развалюху справа.

— Гараж, — пояснила она. — А через месяц там будет рабочий кабинет Джефри. А еще — ужинать будем в семь. А еще — до того пойду сделаю нам коктейли.

Мужчины поднялись на второй этаж — вернее, поднялись наполовину, потому что на первой площадке Джефри стукнул об пол чемоданом своего гостя и из уст его вылетел полувопль-полувопрос:

— Ну, Гарри, и как она тебе нравится?

— Пойдем наверх, — откликнулся его гость. — И прикроем дверь.

Через полчаса, когда оба они сидели в библиотеке, из кухни показалась Роксана; она несла миску с печеньем. Джефри и Гарри поднялись.

— Оно получилось очень красивым, дорогая, — несколько натянутым тоном произнес ее супруг.

— Просто изумительным, — пробормотал Гарри.

— Попробуй. Я к нему не прикасалась, хотела, чтобы ты сперва посмотрел, а теперь будет просто ужасно тащить его назад, так и не узнав, какое оно на вкус.

— Истинная манна, дорогая.

Мужчины одновременно поднесли печенье к губам и принялись задумчиво жевать. Одновременно попытались сменить тему разговора. Однако обмануть Роксану было не так легко: она поставила миску и тоже схватила печенье. Через секунду на всю комнату прозвенел ее окончательный вердикт:

— Невероятная дрянь.

— Право же…

— А я не заметил…

Роксана расхохоталась.

— Какая я безрукая! — воскликнула она сквозь смех. — Гони меня прочь, Джефри, от меня никакого толку. Я ничего…

Джефри обнял ее за талию:

— Милая, я с радостью съем твое печенье.

— Все равно на вид очень красиво, — не сдавалась Роксана.

— Вышло… крайне живописно, — высказался Гарри.

Джефри бросил на него восторженный взгляд:

— Вот именно! Крайне живописно. Настоящие шедевры. Сейчас найдем им применение.

Он метнулся на кухню и вернулся с молотком и гвоздями.

— Да, Роксана, найдем! Мы сделаем из них фриз.

— Не надо! — жалобно вскричала Роксана. — Наш красивый домик…

— Да бог с ним. Тут все равно обои переклеивать в октябре. Ты разве не помнишь?

— Ну…

Бум! Первое печенье пригвоздили к стене; оно немного подрожало, будто живое.

Бум!

Когда Роксана принесла по второму коктейлю, все печенья, ровно дюжина, висели в ряд на стене, будто коллекция доисторических наконечников.

— Роксана! — воскликнул Джефри. — Ты — прирожденный художник! Зачем тебе еще и готовить? Ты будешь иллюстрировать мои книги!

Пока они ужинали, закат догорел, превратившись в сумерки, а потом снаружи раскинулась усеянная звездами тьма, которую населяло и заполняло невесомое великолепие Роксаниного белого платья и ее низкий переливчатый смех.

«Какая она еще девочка! — подумал Гарри. — Гораздо моложе Китти».

Он мысленно сравнил их. Китти — нервная, хотя и не чувствительная, темпераментная, но лишенная темперамента, женщина из тех, что высекают искру, но не пламя, — и Роксана, юная, как весенняя ночь, вся, до последней черточки, воплощенная в своем подростковом смехе.

«Самая подходящая жена для Джефри, — подумал он дальше. — Два совсем молодых человека, из тех, что останутся совсем молодыми, пока вдруг не обнаружат, что состарились».

Этим мыслям Гарри предавался вперебивку со своими нескончаемыми мыслями о Китти. Поведение Китти его угнетало. Ему представлялось, что по здоровью она давно уже в состоянии вернуться в Чикаго и привезти их сына. Смутные мысли о Китти крутились у него в голове и когда он говорил «спокойной ночи» жене своего друга и ему самому у подножия их лестницы.

— Вы — первый наш настоящий гость! — крикнула Роксана ему вслед. — Не забудьте испытать гордость и восторг!

Когда гость скрылся за поворотом лестницы, она повернулась к Джефри, который стоял рядом, положив руку на край перил.

— Устал, мой ненаглядный.

Джефри потер пальцами середину лба:

— Немного. Как ты догадалась?

— Думаешь, я не все про тебя знаю?

— Голова болит, — сказал он угрюмо. — Просто раскалывается. Пойду приму аспирин.

Она протянула руку и щелкнула выключателем; он обнял ее за талию, крепко прижал к себе, и они вдвоем поднялись по лестнице.

Неделя в гостях миновала. Гарри возили по сонным проселкам, они все вместе блаженно бездельничали на лужайках и берегах озер. По вечерам, в доме, Роксана играла им, и пепел медленно выцветал до белизны на огненных кончиках их сигар. Потом пришла телеграмма от Китти с просьбой к Гарри приехать за ней за восток, после чего Роксана и Джефри остались в уединении, которым, казалось, совсем не тяготились.

«Уединение» обернулось новым блаженством. Они бродили по дому, и каждый явственно ощущал присутствие другого; сидели по одну сторону стола, будто во время медового месяца; они были совершенно поглощены друг другом и совершенно счастливы.

Городок Марло, несмотря на свою довольно длинную историю, лишь в недавнем прошлом обзавелся «обществом». Пятью-шестью годами раньше две-три молодые пары, любители отдельных домиков, отлепились от дымной туши Чикаго и перебрались сюда; за ними потянулись их друзья. Когда приехали Кертены, здесь уже имелся сложившийся «круг», готовый принять их в свои ряды: местный клуб, танцевальная зала и группа любителей гольфа так и жаждали заполучить их в свои завсегдатаи, а кроме того, к их услугам были вечеринки с бриджем, и вечеринки с покером, и вечеринки, на которых пили пиво, и даже вечеринки, на которых вообще ничего не пили.

Именно на одной из вечеринок с покером они и оказались через неделю после отъезда Гарри. Там стояло два стола, и почти все молодые жены курили и выкрикивали ставки и вообще вели себя очень смело и не по-женски — по тогдашним понятиям.

Роксана довольно рано встала из-за стола и принялась бродить по дому; зашла в кладовую, налила себе виноградного сока — от пива у нее начинала болеть голова, — а потом принялась перемещаться от стола к столу, заглядывая через плечи в карты, посматривая на Джефри, чувствуя покой и умиротворенность. Джефри, страшно сосредоточенный, сгребал к себе все больше разноцветных фишек, и, глядя на углубившуюся морщинку у него не переносице, Роксана поняла, что он с головой ушел в игру. Она любила, когда он погружался с головой во всякие мелочи.

Тихонько подойдя, она села на подлокотник его кресла.

Там она просидела минут пять, прислушиваясь к отрывистым замечаниям мужчин и болтовне женщин — звуки поднимались от стола, как негустой дым, — и при этом едва слыша и то и другое. А потом, совершенно беззаботно, она подняла руку, чтобы положить ее Джефри на плечо; почувствовав касание, он вдруг вздрогнул, коротко всхрапнул и, яростно двинув назад предплечьем, нанес ей скользящий удар по локтю.

Все так и ахнули. Роксана поймала равновесие, тихо вскрикнула и стремительно поднялась на ноги. Такого потрясения она еще никогда не испытывала. Такое, да еще от Джефри — воплощенной доброты и заботы; этот инстинктивно-жестокий жест.

Аханье переросло в молчание. Десяток глаз обратились к Джефри, у которого был такой вид, будто бы он увидел Роксану впервые. На лице его медленно проступило недоумение.

— Как… Роксана… — проговорил он с запинкой.

В десятке мозгов мелькнуло подозрение, мысль о скандале. Неужели за внешней маской нежно влюбленной четы скрывается некая тайная неприязнь? А что еще может означать этот гром среди ясного неба?

— Джефри!

В голосе Роксаны звучала мольба, смешанная с ужасом и испугом; впрочем, она прекрасно знала, что это недоразумение. Ей и в голову не пришло укорить мужа или обидеться. Она произнесла его имя с дрожью увещевания. «Скажи мне все, Джефри, — звучало в этом слове. — Скажи Роксане, своей любимой Роксане».

— Как, Роксана… — повторил Джефри. Изумление на лице сменилось болью. Судя по всему, он испугался не меньше, чем она. — Я не специально, — продолжал он. — Ты меня напугала. Мне… мне показалось, что на меня напали. Я… господи, какой идиотизм!

— Джефри! — В голосе снова звучала мольба, воскуренная к некоему неведомому богу сквозь эту новую непроницаемую тьму.

Потом оба поднялись, оба распрощались — с запинками, с извинениями, с пояснениями. Сделать вид, что ничего не случилось, никто не пытался. Это выглядело бы святотатством. Джефри в последнее время не очень хорошо себя чувствовал, рассуждали оба. Часто нервничал. Но фоном для всех этих мыслей оставался необъяснимый ужас этого удара — изумление от того, что на миг между ними разверзлась эта пропасть, его гнев и ее страх, а теперь вместо этого — обоюдное чувство вины, безусловно недолговечное, но требующее, чтобы мостик через него перебросили незамедлительно, пока еще не поздно. Что за бурные воды несутся прямо у них под ногами, откуда этот ярый блеск из безвестной бездны?

В машине, в свете полной луны, он сбивчиво заговорил. Это… он и сам не в состоянии это объяснить, сказал он. Он думал про покер, полностью погрузился в игру, и когда она коснулась его плеча, он решил, что на него напали. Напали! Он отчаянно цеплялся за это слово, прикрываясь им как щитом. То, что прикоснулось к нему, вызывало у него ненависть. А когда он взмахнул рукой, все прошло — вся эта нервозность. Больше ему сказать было нечего.

Глаза у обоих наполнились слезами, и они зашептали слова любви, прямо там, под распростертым покровом ночи, — а мимо проносились примолкшие улицы Марло. Позднее, уже в постели, оба успокоились. Джефри возьмет неделю отпуска — побездельничает, отоспится, погуляет по округе; глядишь, нервозность и пройдет. Когда это решение было принято, Роксану объяло чувство защищенности. Подушка под щекой сделалась мягкой и приветливой, кровать показалась широкой и белой и совершенно надежной в рассеянном свете, лившемся в окно.

Пять дней спустя, когда в конце дня повеяло прохладой, Джефри схватил дубовый стул и швырнул его в окно собственной веранды. А потом свернулся на кушетке, точно маленький ребенок, жалобно плача, призывая смерть. Кровяной сгусток размером с бусину разорвал сосуд в его мозгу.

Бывает такой кошмар наяву, который настигает после одной-двух бессонных ночей, чувство, которое приходит на рассвете вслед за сильной усталостью: будто бы вся жизнь вокруг разительно переменилась. Речь идет о совершенно отчетливом убеждении, что нынешнее твое существование — это боковой побег жизни и связан он с этой жизнью так же, как связана картинка на экране или отражение в зеркале: люди, улицы и дома — всего лишь проекции смутного бессистемного прошлого. Именно в таком состоянии и пребывала Роксана в первые месяцы болезни мужа. Спала она только тогда, когда падала с ног от изнеможения; просыпалась в каком-то тумане. Долгие, полные рассудительности консультации, неявная аура болезни в коридорах, внезапные шаги на цыпочках по дому, где раньше раздавался веселый топот, а самое главное — бескровное лицо Джефри на фоне подушек в той самой постели, где когда-то они спали вдвоем: все эти вещи пригасили ее жизнерадостность и необратимо прибавили ей лет. Врачи не лишали ее надежды — но не более того. Долгий отдых, говорили они, полный покой. В итоге все житейские хлопоты легли на Роксанины плечи. Она оплачивала счета, следила за состоянием его банковских вкладов, переписывалась с издателями. Почти не выходила из кухни. Выучилась у сиделки, как готовить мужу еду, и месяц спустя взяла на себя весь уход за больным. Сиделку пришлось отпустить из соображений экономии. Одна из двух ее горничных-негритянок примерно тогда же взяла расчет. Роксана постепенно поняла, что до того они жили от публикации одного рассказа до публикации следующего.

Чаще всего ее навещал Гарри Кромвель. Новость ошарашила его и повергла в глубокое уныние, и хотя жена уже перебралась к нему в Чикаго, он несколько раз в месяц находил время для визита. Роксану утешало его сострадание — в нем была нотка собственной печали, прирожденная грусть, благодаря которой она не тяготилась его обществом. В самой Роксане неожиданно открылись новые глубины. Порой она думала о том, что, потеряв Джефри, потеряет и собственных детей — детей, которых ей сейчас особенно не хватало, которых, конечно, надо было завести раньше.

Только через полгода после начала болезни, когда кошмар несколько притупился, испарившись не из старого мира, а из нового, куда более серого и холодного, она познакомилась с женой Джефри. Так случилось, что она оказалась в Чикаго, у нее был час до поезда, и она решила из чистой вежливости нанести им визит.

Едва она перешагнула порог, ей сразу же показалось, что квартира очень похожа на какое-то давно ей знакомое место, — почти мгновенно вспомнилась пекарня за углом из времен ее детства, пекарня, где рядами стояли покрытые розовой глазурью кексы: удушливый розовый, съедобный розовый, розовый всепоглощающий, вульгарный, невыносимый.

Квартира эта была именно такой. Розовой. Она даже пахла розовым!

Миссис Кромвель, в розово-черном пеньюаре, лично открыла дверь. Волосы у нее были светло-русые, подцвеченные, как решила про себя Роксана, еженедельной добавкой пероксида к воде для ополаскивания. Глаза у нее были восковато-водянистого голубого цвета; была она хороша собой и подчеркнуто грациозна. Любезность ее отдавала одновременно и натянутостью, и задушевностью, враждебность так плавно перетекала в гостеприимность, что начинало казаться, будто и та и другая существуют лишь в выражении лица и тоне голоса, не трогая и не затрагивая глубин скрытого под ними эгоизма.

Впрочем, для Роксаны все это почти не имело значения: глаза ее сразу и надолго приклеились к пеньюару. Он просто вопиял об изумительном неряшестве. Сантиметров на десять от подола он был откровенно перепачкан голубоватой пылью с пола; еще сантиметров пять были серыми, и только дальше проявлялся естественный — то есть розовый — цвет. Грязными были и рукава, и воротник — а когда хозяйка квартиры повернулась, чтобы проводить Роксану в гостиную, Роксана увидела, что и шея у нее грязная.

Начался разговор, пустой и односторонний. Миссис Кромвель перечислила, что она любит, а что нет, поведала о своей голове, желудке, зубах, квартире, с дотошной бездушностью отъединяя Роксану от нормальной жизни, будто как-то само собой разумелось, что, перенеся такой удар, Роксана предпочитает замкнуться в собственном пространстве.

Роксана улыбнулась. Ну и кимоно! Ну и шея!

Минут через пять в гостиную притопал малыш — чумазый мальчуган в замызганном розовом комбинезончике. Мордочка у него была вся заляпанная — Роксане сразу захотелось подхватить его на руки и вытереть ему нос; да и вообще, все окрестности его головы нуждались во внимании, а крошечные башмачки просили каши. Просто позор!

— Какой славный малыш! — воскликнула Роксана, лучезарно улыбаясь. — Ну, иди ко мне.

Миссис Кромвель холодно посмотрела на сына:

— Вечно он перемажется. Вы только посмотрите на его физиономию! — Она наклонила голову набок и критически обозрела упомянутое личико.

— Боже, какое чудо! — повторила Роксана.

— Вы на комбинезон посмотрите, — нахмурилась миссис Кромвель.

— Нам нужно переодеться, да, Джордж?

Джордж уставился на нее в изумлении. По его представлениям, словом «комбинезон» обозначался предмет одежды, которому надлежит быть грязным, вот как этому.

— Я утром попыталась привести его в порядок, — пожаловалась миссис Кромвель с видом человека, терпение которого на пределе, — но оказалось, что чистых комбинезонов не осталось; так чем ему бегать голышом, я надела старый, а лицо…

— А сколько у него комбинезонов? — спросила Роксана, пытаясь изобразить вежливое любопытство. С тем же успехом она могла бы поинтересоваться: «А сколько у вас вееров из страусиных перьев?»

— Ну… — Миссис Кромвель призадумалась, наморщив красивый лобик. — Пять, кажется. Уж точно хватает.

— Они продаются по пятьдесят центов за штуку.

В глазах миссис Кромвель отразилось удивление — с легким налетом превосходства. Кого интересует цена комбинезонов!

— Правда? Я и понятия не имею. Да у него их достаточно, просто мне всю неделю было некогда отправить белье в стирку. — Засим она отмела этот предмет как недостойный обсуждения. — Дайте-ка я вам кое-что покажу…

Они встали, и, вслед за хозяйкой, Роксана проследовала мимо открытой двери ванной: пол, заваленный одеждой, подтверждал, что в стирку ту не отсылали довольно давно; они оказались в еще одной комнате, так сказать, розовой до мозга костей. Это была комната миссис Кромвель.

Хозяйка открыла дверцу шкафа, продемонстрировав Роксане сногсшибательную коллекцию нижнего белья. Тут были десятки изумительных вещиц из кружев и шелка — все чистые, без единой морщинки, как будто к ним ни разу не прикасались. Рядом висели на вешалках три новеньких вечерних платья.

— У меня есть кое-какие красивые вещи, — проговорила миссис Кромвель, — только надевать их мне почти некуда. Гарри не любит никуда ходить. — В голосе зазвенела обида. — Считает, что с меня довольно изображать няньку и горничную весь день и любящую супругу по вечерам.

Роксана снова улыбнулась:

— У вас замечательные туалеты.

— Еще бы. Сейчас покажу…

— Замечательные, — оборвала ее Роксана, — но, боюсь, мне надо бежать, а то опоздаю на поезд.

Она чувствовала, что руки ее дрожат. Хотелось вцепиться ими в эту женщину и встряхнуть ее — встряхнуть хорошенько. Хотелось запереть ее где-нибудь и заставить драить полы.

— Замечательные, — повторила она, — но я зашла всего на минутку.

— Жалко, что Гарри не оказалось дома.

Они пошли к двери.

— А, да, — не без усилия произнесла Роксана — при этом голос ее не утратил мягкости, а улыбка не сошла с губ, — комбинезоны можно купить в «Эрджайле». Всего хорошего.

Только доехав до вокзала и купив билет в Марло, Роксана поняла, что впервые за эти полгода на целых пять минут перестала думать про Джефри.

Через неделю Гарри явился в Марло: приехал без предупреждения в пять вечера, прошел по дорожке и в изнеможении опустился в кресло на веранде. У Роксаны тоже выдался непростой день, она очень устала. К половине шестого ожидались врачи, с ними должен был приехать знаменитый невролог из Нью-Йорка. Она была одновременно возбуждена и глубоко подавлена, но увидела в глазах Гарри нечто такое, что заставило ее сесть рядом с ним.

— Что случилось?

— Ничего, Роксана, — попробовал отпереться он. — Заехал узнать, как там Джеф. Не обращай на меня внимания.

— Гарри, — не отставала Роксана, — я вижу — что-то случилось.

— Ничего, — повторил он. — Джеф как?

Лицо ее омрачилось.

— Ему немного хуже, Гарри. Сейчас должен прийти доктор Джуит из Нью-Йорка. Они рассчитывают, что он скажет мне что-то определенное. Он попробует установить, связан ли паралич с тем первым тромбом.

Гарри встал.

— Прости, пожалуйста, — проговорил он прерывающимся голосом. — Я не знал, что ты ждешь врачей на консультацию. Я бы тогда не приехал, я думал, просто посижу часок в качалке на веранде.

— Сядь, — скомандовала она.

Гарри заколебался.

— Садись, Гарри, дружок. — Из нее так и хлынула доброта — и затопила его. — Я вижу: что-то случилось. Ты белый как простыня. Пойду принесу тебе бутылку холодного пива.

Он тут же рухнул в кресло, закрыв лицо руками.

— Я не могу дать ей счастья, — проговорил он медленно. — Я пытался снова и снова. Сегодня утром мы повздорили из-за завтрака — я в последнее время завтракал в городе и… в общем, как только я отправился в контору, она ушла из дома и уехала на Восточное побережье к матери, забрав Джорджа и прихватив чемодан кружевного белья.

— Гарри!

— И я не знаю…

Захрустел гравий — к дому подъезжала машина. Роксана вскрикнула:

— Доктор Джуит!

— Тогда я…

— Подожди, ладно? — отрешенно перебила она; он понял, что его проблема уже канула в зыби на взбаламученной поверхности ее ума.

Последовала неловкая интерлюдия — невнятные, сбивчивые представления; потом Гарри вслед за остальными вошел в дом и глядел им вслед, пока они поднимались по лестнице. После этого прошел в библиотеку и сел на большой диван.

Целый час он следил, как солнечный свет карабкается вверх по узорчатым складкам ситцевых занавесок. В полной тишине жужжание осы на внутренней стороне оконной рамы казалось надсадным гулом. Время от времени сверху доносилось другое жужжание, — казалось, там бились об оконную раму несколько ос покрупнее. До него долетали тихие шаги, позвякивание бутылок, плеск переливаемой воды.

Что такого они с Роксаной совершили, что жизнь решила так жестоко их наказать? Наверху происходило дознание по делу о душе его друга, а он сидел в тихой комнате, слушая плач осы, — это напомнило ему детство, когда строгая тетка заставляла по часу сидеть на стуле в наказание за какой-нибудь проступок. Но кто заставил его сидеть здесь? Какая безжалостная тетка склонилась к нему с небес и наказала его — за что?

По поводу Китти он испытывал гнетущую безнадежность. Слишком дорого она стоила — и это было непоправимо. Вдруг накатила ненависть к ней. Хотелось швырнуть ее на пол и пинать ногами, высказать ей, что она обманщица и тварь, что она неряха. И еще — что она должна отдать ему сына.

Он встал и принялся расхаживать по комнате. И сразу же услышал, как кто-то идет по коридору у него над головой, точно в том же темпе. Он так и гадал, до конца ли они пройдут в ногу, пока тот, над головой, не добрался до прихожей.

Китти уехала к матери. Ну, помогай ей Боже — маменька у нее еще та. Он попробовал вообразить себе сцену встречи: оскорбленная супруга падает матери на грудь. Вообразить не получилось. Невозможно было поверить, что Китти способна на глубокие переживания. Он уже успел привыкнуть к мысли, что она бесчувственна и бездушна. Разумеется, она получит развод, а потом снова выйдет замуж. Он стал размышлять об этом. За кого она выйдет? Он горько рассмеялся, потом оборвал смех; перед глазами мелькнула картинка — Китти обнимает мужчину, лица которого ему не разглядеть; Китти прижимается губами к чужим губам с неподдельной страстью.

— Боже! — выкрикнул он. — Боже! Боже! Боже!

А потом картинки пошли стремительной чередой. Китти, которую он видел этим утром, исчезла; грязное кимоно свернулось и растаяло; надутые губки, вспышки гнева, горючие слезы — все это смыло. Перед ним опять была Китти Карр — Китти Карр с рыжеватыми волосами и огромными младенческими глазами. И она когда-то любила его, она его любила.

Через некоторое время он сообразил, что с ним что-то не так и это никак не связано ни с Китти, ни с Джефом; что-то совсем в ином роде. И тут вдруг до него дошло: он проголодался. Как все просто! Зайдет-ка он на минутку в кухню, попросит кухарку-негритянку сделать ему бутерброд. А потом пора и в город.

Он задержался у стены, схватил что-то круглое и, рассеянно пощупав, сунул этот предмет в рот, попробовал на зубок, как дети пробуют яркую игрушку. Зубы сжались — ах!

А свое кимоно, это грязнущее розовое кимоно она оставила. Воспитания не хватило даже на то, чтобы забрать его с собой, подумал он. И теперь оно будет висеть в доме, будто труп их ущербного брака. Он бы его, наверное, выбросил, вот только знал, что никогда не заставит себя к нему прикоснуться. Потому что оно ведь как Китти — мягкое и податливое и совершенно неотзывчивое. К Китти не прикоснешься, до Китти не дотянешься. Да и не к чему там прикасаться. Это он прекрасно понимал, причем понял уже давно.

Он потянулся к стене за еще одним печеньем и, поднатужившись, вытянул его вместе с гвоздем. Аккуратно снял с гвоздя, рассеянно гадая, не проглотил ли гвоздь с первым. Да не могло этого быть! Он бы заметил, гвоздь-то огромный. Ощупал свой живот. Видимо, он совсем оголодал. Подумал — припомнил — вчера он не ужинал. У служанки был выходной, а Китти весь день пролежала в комнате, поглощая шоколадные драже. Сказала, что ей «неможется» и его присутствие ей просто невыносимо. Он сам выкупал и уложил Джорджа, а потом прилег на кушетку, чтобы чуть-чуть передохнуть, а уж после этого приготовить себе ужин. Да так и заснул, а проснулся около одиннадцати и обнаружил, что в холодильнике нет ничего, кроме ложки картофельного салата. Его он съел, потом съел несколько шоколадных драже, которые обнаружились на письменном столе у Китти. Нынче утром он торопливо позавтракал в городе по дороге в контору. А в полдень, разволновавшись, как там Китти, решил съездить домой и сводить ее пообедать. После этого была записка на его подушке. Ворох нижнего белья из шкафа исчез, а еще она оставила указания, куда отправить ее сундук.

Он подумал, что никогда еще не испытывал такого голода.

В пять вечера, когда приходящая сиделка на цыпочках спустилась по лестнице, он сидел на диване и таращился на ковер.

— Мистер Кромвель?

— Да?

— Миссис Кертен не сможет выйти к ужину. Она неважно себя чувствует. Она просила вам передать, что кухарка что-нибудь приготовит, а еще в доме есть свободная спальня.

— Вы говорите, она нездорова?

— Она лежит у себя в комнате. Консультация только что закончилась.

— Они… они сказали что-нибудь определенное?

— Да, — тихо отозвалась сиделка. — Доктор Джуит пришел к выводу, что надежды нет. Мистер Кертен, скорее всего, проживет еще долго, но ни видеть, ни двигаться, ни думать он уже не сможет никогда. Только дышать.

— Только дышать?

— Да.

И тут сиделка заметила, что из дюжины странных кругляшек рядом с письменным столом — ей всегда казалось, что это какие-то диковинные настенные украшения, — осталась только одна. На месте остальных виднелись дырочки от гвоздей.

Гарри тупо проследил за ее взглядом, потом поднялся:

— Пожалуй, я не останусь на ночь. Кажется, еще есть поезд в город.

Она кивнула. Гарри взял шляпу.

— До свидания, — вежливо проговорила она.

— До свидания, — ответил он, будто разговаривая сам с собой; движимый какой-то внутренней потребностью, он помедлил, прежде чем шагнуть к двери; на глазах у сиделки сорвал с гвоздя последнюю кругляшку и сунул ее в карман.

А потом открыл рейчатую дверь, спустился по ступеням с веранды и пропал из виду.

Время шло, свежая белая краска на доме Джефри Кертена достигла достойного компромисса с многомесячным летним солнцем: сохранила верность долгу, но сделалась серой. А еще она начала отставать от стены — огромные шершавые ломти отгибались назад, будто старцы, занимающиеся некой нелепой гимнастикой, и в конце концов падали и умирали сырой смертью в разросшейся траве. Краска на колоннах у входной двери пошла пятнами, с левого столбика свалился белый шар, зеленые шторы сперва потемнели, а потом и вовсе утратили цвет.

Люди чувствительные обходили их дом стороной («тот самый, где живет миссис Кертен с этим живым трупом»), плюс какая-то церковь приобрела под кладбище участок, располагавшийся по диагонали, что придало всему участку дороги потусторонний оттенок. Впрочем, бросить Роксану не бросили. К ней приходили и мужчины и женщины, они же встречались с ней в центре городка, куда она ездила за покупками, они подвозили ее в своих автомобилях и заходили к ней на минутку — поговорить и понежиться в искрометной жизнерадостности, которая все еще играла в ее улыбках. Однако мужчины, с ней незнакомые, более не провожали ее на улице восхищенными взглядами; тусклое покрывало упрятало ее красоту, уничтожив ее живость, однако не обезобразив ни морщинами, ни лишним весом.

Она сделалась своего рода местной достопримечательностью — о ней рассказывали всякие истории: например, когда однажды зимой все вокруг замерзло и нельзя было никуда доехать ни в автомобиле, ни на телеге, она научилась кататься на коньках, чтобы побыстрее добираться до аптеки и бакалеи и не оставлять Джефри одного надолго. Ходили слухи, что с тех пор, как его парализовало, она каждую ночь спит на маленькой кровати рядом с его кроватью, держа его за руку.

О Джефри Кертене говорили так, будто его уже не было в живых. Годы шли, те, кто знал его, умерли или переехали в другие края — от былой компании, в которой когда-то пили коктейли, называли чужих жен по имени и считали, что Джеф — один из самых остроумных и талантливых жителей Марло за всю его историю, осталось человек пять. И теперь для случайного посетителя он был только лишь причиной того, что миссис Кертен время от времени, извинившись, спешно поднималась наверх; он превратился в стон или вскрик, доносившийся в молчаливую гостиную сквозь душный воздух воскресного полудня.

Двигаться он не мог; он полностью ослеп, оглох и ничего не чувствовал. Весь день он лежал в постели, вот разве что по утрам Кэролайн ненадолго перемещала его в инвалидное кресло, чтобы прибраться в комнате. Паралич медленно подползал к сердцу. Поначалу — в течение первого года — иногда, когда Роксана держала его руку, она чувствовала легчайшее пожатие, а потом и это прекратилось, закончилось однажды вечером и не возобновилось, и после этого Роксана две ночи пролежала без сна, глядя в темноту и гадая, что еще ушло, какая отлетела частица его души, какой последний гран восприятия, который раньше разбитые, покалеченные нервы еще могли донести до мозга.

И после этого надежда умерла. Не будь ее неусыпной заботы, слабый огонек угас бы уже давно. Каждое утро она брила и умывала его, сама, без помощи, перемещала с кровати в кресло и обратно. Она неотлучно находилась в его комнате — подавала лекарство, поправляла подушки, разговаривала с ним, как разговаривают с сильно очеловеченной собакой, без надежды на понимание или отклик, лишь в виде дани привычке: молитва после того, как утрачена вера.

Довольно многие, и в их числе признанный специалист-невропатолог, явственно давали ей понять, что все ее заботы расточаются втуне: если бы Джефри мог еще что-то понимать, он пожелал бы смерти; и дух его, который, верно, витает в неких иных пространствах, никогда бы не принял такой ее жертвы, он просил бы об одном: чтобы его наконец окончательно отпустили из темницы тела.

— Но, понимаете ли, — отвечала она, тихо покачивая головой, — когда я выходила за Джефри, я обещала быть с ним, пока… пока не разлюблю.

— Но вы же не можете любить это, — обычно возражали ей.

— Я люблю то, чем оно когда-то было. Что мне еще остается?

Специалист передернул плечами и уехал, а потом рассказывал всем, что миссис Кертен — удивительная женщина, да и прекрасная как ангел, однако, добавлял он, это же просто ужасно:

— Должен же быть хоть один мужчина — а может, и целый десяток, который отдал бы все, чтобы взять на себя заботы о ней.

Время от времени такие появлялись. То один, то другой подступался к ней в надежде — а потом отступался в благоговении. В женщине этой не осталось любви, кроме, как это ни странно, любви к жизни, к людям, живущим в мире, — от бродяги, которого она подкармливала, хотя сама жила скудно, до мясника, который передавал ей кусок дешевой вырезки через испачканный кровью прилавок. Иная стадия ее жизни осталась погребенной где-то в глубинах этой бесстрастной мумии, которая лежала, непрестанно обращая голову к свету с той же неизбежностью, с какой поворачивается стрелка компаса, и тупо дожидалась, когда последняя волна омоет сердце.

Одиннадцать лет спустя он умер глухой майской ночью, когда над подоконником витал запах сирени и ветерок доносил снаружи голоса лягушек и цикад. Роксана проснулась в два часа ночи и, вздрогнув, осознала, что вот она и осталась в доме одна.

После этого она долгие дни сидела на своей обшарпанной веранде, глядя куда-то через поля, которые медленно и размеренно спускались к бело-зеленому городу. Она пыталась понять, что ей теперь делать со своей жизнью. Ей исполнилось тридцать шесть, она была красива, сильна, свободна. Годы подъели страховку Джефри; ей пришлось, превозмогая неохоту, расстаться с акрами справа и слева от дома и даже заложить сам дом, правда не полностью.

После смерти мужа ее одолело великое физическое беспокойство. Ей не хватало привычных утренних забот о нем, не хватало торопливого похода в город, кратких и потому исполненных значимости встреч с соседями у мясника и бакалейщика, не хватало необходимости готовить на двоих, измельчать и перетирать ему пищу. В один из этих дней она выплеснула избыток энергии — пошла и перекопала весь сад, чего не делала уже много лет.

А по ночам она оставалась одна в комнате, которая видела все волшебство и всю боль ее брака. Чтобы воссоединиться с Джефом, она возвращалась мыслями к тому незабвенному году, к страстной, безграничной поглощенности друг другом — это было лучше, чем думать о сомнительной встрече в ином мире; часто она просыпалась и лежала без сна, мечтая вновь ощутить рядом это присутствие, лишенное души, но не дыхания, все еще остававшееся Джефом.

Однажды в середине дня, через полгода после его смерти, она сидела на веранде в черном платье, которое лишало ее фигуру даже малейших признаков полноты. Стояло бабье лето, вокруг все было золотисто-бурым; тишину нарушало шуршание листьев. Солнце, которое в четвертом часу начало клониться к западу, заливало пылающее небо потоками красного и желтого света. Почти все птицы уже улетели, только воробей, устроивший себе гнездо на капители колонны, непрерывно чирикал, и голос его прерывало лишь подрагивание акации над головой. Роксана переставила свой стул так, чтобы наблюдать за воробьем; мысли ее прилегли в сонном безделье на грудь предвечерья.

К ужину должен был приехать из Чикаго Гарри Кромвель. После своего развода лет восемь тому назад он сделался частым посетителем. У них установилась своего рода нерушимая традиция: приехав, он поднимался наверх взглянуть на Джефа; садился на край кровати и сердечным голосом спрашивал:

— Ну, Джеф, дружище, как нынче твои дела?

Роксана, стоявшая рядом, внимательно смотрела на мужа, мечтая, чтобы по поверхности его искалеченного мозга скользнуло хоть смутное воспоминание о старом друге, — но бледная, точно высеченная из камня голова лишь медленно поворачивалась единственным своим движением в направлении света, будто слепые глаза пытались нащупать некий иной свет, который уже давно погас.

Визиты эти продолжались в течение восьми лет — на Пасху, Рождество, День благодарения; частенько Гарри приезжал и по воскресеньям, заходил к Джефу, а потом подолгу разговаривал с Роксаной на веранде. Он был ей предан. Он не старался завуалировать и не пытался видоизменить их отношения. Она была его лучшим другом, так же как и плоть, простертая на кровати, когда-то была его лучшим другом. В ней был мир, в ней был покой, в ней было прошлое. Лишь она одна знала о его собственной трагедии.

Он приехал на похороны, но вскоре после этого фирма, на которую он работал, перевела его на Восточное побережье, и вот наконец дела службы привели его ненадолго в окрестности Чикаго. Роксана написала ему, приглашая заехать, когда сможет, — проведя вечер в городе, он сел в поезд.

Они обменялись рукопожатиями; он помог ей сдвинуть поближе два кресла-качалки.

— Как Джордж?

— Да вроде ничего. Похоже, в школе ему нравится.

— Полагаю, выбора не было, кроме как послать его туда.

— Не было.

— Ты по нему очень скучаешь, Гарри?

— Да, скучаю. Он забавный мальчуган.

Он долго говорил про Джорджа. Роксане это было интересно. Пусть Гарри обязательно привезет его на следующие каникулы. Она ведь видела его всего раз в жизни, и тогда он был карапузом в перемазанном комбинезончике.

Она оставила Гарри читать газету и пошла приготовить ужин — четыре котлетки и осенние овощи из ее огорода. Поставив их на плиту, она кликнула его, и, сидя рядом, они продолжили разговор про Джорджа.

— Если бы у меня был ребенок… — начинала она.

Потом Гарри, как мог, проконсультировал ее насчет вложения капитала, они прогулялись по саду, останавливаясь то тут, то там: здесь когда-то стояла бетонная скамья, а здесь был теннисный корт…

— Ты ведь помнишь…

И после этого хлынул поток воспоминаний: день, когда они наснимали кучу фотографий — например, Джеф верхом на теленке; набросок, который сделал Гарри: Джеф и Роксана лежат, раскинувшись, на траве, головы их почти соприкасаются. Они собирались построить закрытую галерею, которая соединяла бы рабочий кабинет в бывшем гараже с домом, чтобы Джефу легче было туда попадать в дождливые дни, — строительство начали, но от галереи ничего не осталось, кроме покосившегося треугольного фрагмента, который по-прежнему лепился к дому и напоминал поломанную клетку для цыплят.

— А мятные напитки!

— А записная книжка Джефа! Помнишь, Гарри, как мы хохотали, когда нам удавалось стибрить ее у него из кармана и зачитать вслух его наброски? И как он бесился?

— С ума сходил! Он так трясся над своими сочинениями.

Они немного помолчали, а потом Гарри сказал:

— А мы ведь тоже собирались здесь поселиться. Помнишь? Мы хотели купить соседние двадцать акров. И какие предполагали закатывать пирушки!

Новая пауза, на сей раз ее прервал тихий вопрос Роксаны:

— Ты о ней хоть что-нибудь знаешь, Гарри?

— Ну… да, — ответил он сухо. — Живет в Сиэтле. Вышла замуж за какого-то там Хортона, крупного деревообработчика. Насколько понимаю, он ее много старше.

— И как она себя ведет?

— Нормально — ну, судя по тому, что я слышал. Видишь ли, теперь у нее есть всё. А с нее ничего не требуют, только наряжаться для этого типа к ужину.

— Понятно.

Он без всяких усилий сменил тему:

— Ты не собираешься продавать дом?

— Вряд ли, — ответила она. — Я столько здесь прожила, Гарри, что переезжать будет слишком мучительно. Я подумывала выучиться на медсестру, но тогда, разумеется, придется ехать в другое место. Мне больше нравится идея пансиона.

— В смысле, ты там хочешь жить?

— В смысле, я хочу его держать. Что такого аномального в том, что женщина держит пансион? Ну, я в любом случае найму негритянку, у меня будет человек восемь жильцов летом и два-три — зимой, если повезет. Разумеется, дом придется перекрасить и заново отделать изнутри.

Гарри обдумал эту мысль:

— Роксана, но почему… нет, разумеется, тебе виднее, но меня это все равно ошарашило. Ведь ты приехала сюда невестой.

— Наверное, — сказала она, — именно поэтому меня и не тяготит мысль, что я останусь здесь в качестве хозяйки пансиона.

— Мне вспоминается то печенье.

— А, печенье! — воскликнула она. — Знаешь, мне ведь рассказали, с каким аппетитом ты его слопал: выходит, не такая уж была гадость. У меня в тот день было скверное настроение, и все же, когда сиделка мне про это рассказала, я засмеялась.

— Я обратил внимание, что эти двенадцать дырок от гвоздей, которые забил Джеф, все еще там, в библиотеке.

— Да.

Уже совсем стемнело, воздух посвежел; порыв ветра сорвал с веток последние листья. Роксана поежилась:

— Пойдем в дом.

Он посмотрел на часы:

— Уже поздно. Мне нужно ехать. Завтра я возвращаюсь на Восточное побережье.

— А задержаться не можешь?

Они чуть-чуть постояли у самой двери, глядя, как луна, кажущаяся оснеженной, всплывает вдалеке, у самого озера. Лето кончилось, бабье лето — тоже. Трава холодна, ни тумана, ни росы. Попрощавшись с ним, она вернется в дом, зажжет газ и закроет ставни, он же зашагает по садовой дорожке, а потом к деревне. Жизнь у них обоих была стремительной и скоротечной, а по себе оставила не горечь, но сожаления; не разочарование, но одну только боль. Луна уже светила вовсю, когда они пожали друг другу руки, и каждый увидел в глазах другого скопившуюся там доброту.

Добротный величественный бульвар был уставлен — на благородном расстоянии друг от друга — новоанглийскими колониальными особняками; и никаких вам моделей парусников в прихожей. Когда жители перебирались сюда, модели парусников наконец-то отдавали детям. Следующая улица являла собой исчерпывающий каталог испанско-одноэтажной фазы развития архитектуры Западного побережья; а еще через улицу цилиндрические окна и круглые башенки 1897 года — меланхоличные древности, в которых ютились свами, йоги, предсказатели, портнихи, учителя танцев, искусствоведы и хироманты, — теперь взирали на деловитые автобусы и троллейбусы. Прогулочка по кварталу — если вы вдруг почувствовали приближение старости — могла окончательно испортить настроение.

На зеленых обочинах современного бульвара детишки с коленками, помеченными красными пятнами меркурохромовой эры, играли с развивающими игрушками — конструкторами, которые пробуждают инженерные задатки, солдатиками, которые учат мужеству, куклами, которые учат материнству. Стоило кукле поистрепаться — так что она уже не похожа была на настоящего младенца, скорее просто на куклу, — и детишки начинали испытывать к ней приязнь. Все в этом краю — даже мартовское солнышко — было новеньким, свежим, исполненным надежды и утонченным; чего и следует ожидать в городе, где за последние пятнадцать лет население утроилось.

Слуг в то утро в виду было совсем немного, и среди них — смазливая молодая горничная, которая подметала крыльцо самого большого дома на всей улице. Была она крупной простецкой мексиканской девахой, наделенной крупными и простецкими амбициями, свойственными тому времени и тому месту; она уже в полной мере сознавала, что являет собой предмет роскоши: в обмен на личную свободу она ежемесячно получала по сто долларов. Подметая, Долорес то и дело поглядывала на лестницу внутри дома, поскольку машина мистера Ханнафорда уже ждала его и он вот-вот должен был спуститься к завтраку. Впрочем, началось сегодняшнее утро с проблемы, и состояла проблема вот в чем: исполняет Долорес свои обязанности или делает одолжение, помогая няне-англичанке спустить с лестницы детскую коляску? Няня-англичанка постоянно твердила «пожалуйста» и «большое спасибо», однако Долорес ее ненавидела и не отказалась бы отлупить до полусмерти — без всякого особого повода. Как и большинство латиноамериканцев, попавших под воздействие американского образа жизни, она порой испытывала неодолимые позывы к насилию.

Впрочем, на сей раз няне удалось спастись. Ее голубой капор высокомерно уплыл вдаль — как раз в тот момент, когда мистер Ханнафорд, тихо спустившийся по лестнице, шагнул к входной двери:

— Доброе утро.

Он улыбнулся Долорес; был он молод и исключительно хорош собой. Долорес запнулась о швабру и рухнула со ступеней. Джордж Ханнафорд поспешно сбежал следом и протянул ей руку — она меж тем поднималась, в изобилии изрыгая мексиканские проклятия; он коснулся ее предплечья, пытаясь помочь, и произнес:

— Надеюсь, вы не ушиблись.

— Нет, что вы.

— Боюсь, это я виноват. Боюсь, я напугал вас, подкравшись так незаметно.

В голосе его звучало подлинное сожаление; брови сошлись от сочувствия.

— С вами точно все в порядке?

— Да точно.

— Лодыжку не подвернули?

— Да нет.

— Простите меня, ради бога.

— Да вы-то ни в чем не виноваты.

Когда она ушла в дом, он все еще хмурился; Долорес же, которая никак не пострадала и отличалась быстрой смекалкой, внезапно подумала, а не закрутить ли с ним роман. Она несколько раз оглядела себя в зеркале в кладовой, а потом, наливая кофе, встала с ним совсем рядом, однако он читал газету, и она быстро поняла, что этим утром больше ничего не будет.

Ханнафорд сел в машину и доехал до дома Жюля Ренара. Жюль был франко-канадцем по рождению, а еще — лучшим другом Джорджа Ханнафорда; они были очень привязаны друг к другу и много времени проводили вместе. Оба отличались простотой и утонченностью вкуса, а также образа мыслей, оба были от природы нежны, и в этом непостоянном, причудливом мире находили один в другом некое спокойное постоянство.

Жюля он застал за завтраком.

— Хочу поехать половить барракуду, — сразу же заявил Джордж. — Ты когда свободен? Я собираюсь нанять катер и отправиться в Нижнюю Калифорнию.

У Жюля под глазами залегли темные круги. Не далее как вчера он решил самую сложную проблему в своей жизни, сговорившись с бывшей супругой на двести тысяч долларов. Женился он слишком рано, и бывшая служанка из квебекских трущоб, не сумев подняться до его уровня, пристрастилась к наркотикам. Вчера, в присутствии адвокатов, она выкинула последний фортель: раздробила ему палец телефонным аппаратом. На некоторое время женщинами он был сыт по горло и очень обрадовался предложению отправиться на рыбалку.

— Как там малыш?

— Малыш прекрасно.

— А Кэй?

— Кэй не в себе, но я не обращаю на это внимания. Что у тебя с рукой?

— В другой раз расскажу. А что приключилось с Кэй, Джордж?

— Ревнует.

— К кому?

— К Хелен Эйвери. Ерунда это. Просто она не в себе. — Он встал. — Опаздываю, — сказал он. — Как освободишься, дай знать. Меня устроит любой день, только после понедельника.

Джордж вышел и поехал по бесконечному бульвару, который, сузившись, превратился в извилистую бетонку, а потом начал забирать к пригородным холмам. Посреди бескрайней пустоши вдруг возникла горстка зданий — постройка, похожая на амбар, ряд контор, большой, но без всяких изысков ресторан и полдюжины небольших бунгало. Шофер высадил Ханнафорда у парадного входа. Он вошел в здание, прошагал мимо целого ряда всевозможных помещений — каждое было помечено вращающейся дверью и содержало в себе стенографистку.

— Есть кто-то у мистера Шредера? — спросил он, остановившись у двери, на которой значилось это имя.

— Никого, мистер Ханнафорд.

В тот же миг взгляд его упал на барышню, которая что-то писала за стоявшим в сторонке столом; он помедлил.

— Доброе утро, Маргарет, — поздоровался он. — Ты как там, дорогая?

Хрупкая бледная красотка подняла лицо и чуть нахмурилась, все еще думая о работе. То была мисс Донован, помощница режиссера, давняя приятельница Джорджа.

— Доброе утро. Джордж, а я и не заметила, как ты вошел. Мистер Дуглас хотел бы днем поработать над сценарием.

— Хорошо.

— Вот изменения, которые мы решили внести в четверг вечером. — Она улыбнулась, подняв на него глаза, и Джордж в тысячный раз изумился, почему она не стала актрисой.

— Хорошо, — сказал он. — Ничего, если я подпишусь инициалами?

— Они у тебя те же, что у Джорджа Харриса.

— Так оно и славно, дорогая.

Едва он договорил, как Пит Шредер открыл дверь и поманил его внутрь.

— Джордж, заходи! — произнес он возбужденно. — Хочу, чтобы ты переговорил по телефону.

Ханнафорд вошел.

— Возьми трубку и скажи «алло», — распорядился Шредер. — Но не представляйся.

— Алло, — послушно повторил Ханнафорд.

— Кто это? — осведомился молодой женский голос.

Ханнафорд прикрыл микрофон ладонью:

— Что мне на это отвечать?

Шредер лишь ухмыльнулся, а Ханнафорд заколебался, скрывая улыбкой подозрения.

— А с кем вы хотели бы поговорить? — наконец выдал он в трубку.

— С Джорджем Ханнафордом я хочу поговорить. Это вы?

— Да.

— А, Джордж! Это я.

— Кто?

— Я, Гвен. Так трудно оказалось тебя разыскать! Мне сказали…

— Какая Гвен?

— Гвен… ты что, плохо слышишь? Из Сан-Франциско… вечером, в прошлый четверг…

— Простите, — прервал ее Джордж. — Вы, видимо, ошиблись.

— Это Джордж Ханнафорд?

— Да.

В голосе зазвенела обида:

— Ну, так это Гвен Беккер, с которой ты провел в Сан-Франциско вечер четверга. И нечего притворяться, что ты меня не знаешь, потому как все ты прекрасно знаешь.

Шредер взял у Джорджа телефонный аппарат и повесил трубку.

— Кто-то прикинулся мною во Фриско, — сказал Ханнафорд.

— Вот где ты, оказывается, был в четверг вечером!

— Знаешь, мне все это совсем не смешно — а после этой чокнутой Зеллер и подавно. Поди их потом убеди, что их надул какой-то негодяй, немного на меня похожий. Ну, чего новенького, Пит?

— Пойдем на площадку посмотрим.

Они вышли через заднюю дверь, прошагали по грязной дорожке, отворили тесный проход в длинной глухой стене здания студии и шагнули в полумрак.

То тут, то там из сумеречного света возникали фигуры, они обращали белые лица к Джорджу Ханнафорду, будто души в чистилище, следящие, как мимо шествует полубожество. То тут, то там звучали шепот и приглушенные голоса, откуда-то издалека доносились нежные трели маленького органа. Завернув за угол, составленный из декораций, они оказались в белом потрескивающем сиянии съемочной площадки, где неподвижно стояли два человека.

Актер в вечернем туалете (манишка, воротник и манжеты были выкрашены в ярко-розовый цвет) сделал вид, что хочет подать им стулья, но они покачали головами и стали наблюдать стоя. Довольно долго на площадке не происходило ничего — никто не двигался. Ряд прожекторов отключился со зловещим шипением, потом включился снова. Вдали жалобно постукивал молоток, словно прося, чтобы его впустили в никуда; в слепящих огнях мелькнуло голубоватое лицо и крикнуло нечто неразборчивое во мрак над собой. После этого тишину нарушал лишь отчетливый негромкий голос на площадке:

— Если хотите знать, почему я без чулок, загляните ко мне в гримерную. Я вчера уже испортила четыре пары, а сегодня утром еще две. В этом платье добрых два килограмма.

От группы зрителей отделился некий человек и уставился на коричневые ноги говорившей; то, что они ничем не прикрыты, совсем не бросалось в глаза, да и в любом случае по выражению ее лица было ясно, что она ничего с этим делать не собирается. Барышня явно пребывала не в духе, а выразительность ее черт была такова, что ей довольно было чуть-чуть закатить глаза, чтобы донести до всех этот факт. Была она смугла и красива, с фигурой, которая грозила расплыться раньше, чем то будет угодно ее обладательнице. Каковой уже исполнилось восемнадцать.

Произойди все это неделю назад, сердце Джорджа Ханнафорда и не дрогнуло бы. Отношения их находились именно на такой стадии. Он пока не сказал Хелен Эйвери ни единого слова, которое вызвало бы порицание у Кэй, однако на второй день съемок между ними возникло нечто, что Кэй уловила неведомым образом. Возможно, все это началось даже раньше, потому что, еще увидев первую пробу Хелен Эйвери, он сразу решил, что играть с ним рядом должна именно она. Его заворожили голос Хелен Эйвери и то, как она опускала глаза, закончив говорить, — будто изо всех сил старалась проявить сдержанность. Он еще тогда почувствовал, что оба они будто бы терпят что-то, что каждый владеет половиной некоей тайны, касающейся людей и жизни, и если они кинутся друг другу навстречу, между ними возникнет романтическая общность почти что небывалой силы. Именно этот элемент обещания, недосказанности витал над ним уже две недели, а теперь начал медленно рассеиваться.

Ханнафорду было тридцать лет, и фильмовым актером он стал лишь благодаря череде недоразумений. Отучившись год в маленьком техническом колледже, он устроился на лето в электрическую фирму и впервые вошел в съемочный павильон ради того, чтобы починить обойму клиговых прожекторов. Когда возникла такая необходимость, он снялся в эпизодической роли, и это удалось ему хорошо, однако в течение целого года он видел в этом лишь недолговечный эпизод своей жизни. Поначалу многое в мире кино его раздражало — почти истерическая самовлюбленность и несдержанность, прикрытые тончайшим покровом изысканного дружелюбия. Только в последнее время, когда в мире кино стали появляться такие люди, как Жюль Ренар, он начал усматривать для себя возможность честной, стабильной личной жизни — такой, какая ждала бы его, стань он преуспевающим инженером. Наконец-то успех подарил ему твердую опору.

С Кэй Томпкинс он познакомился в старой студии Гриффита в Мамаронеке[23]; свадьба их стала ничем не запятнанным очень личным событием, совсем не похожим на большинство киношных свадеб. После этого они безраздельно принадлежали друг другу, про них говорили: «Вот, смотрите, единственная актерская пара, которая умудрилась не развестись». Если бы они развелись, это многое бы отняло у многих людей — людей, которым само созерцание их брака придавало опору под ногами, — и любовь их, помимо прочего, укрепляло сознательное стремление не разочаровать этих людей.

Женщин он держал на расстоянии с помощью безыскусной вежливости, которая на деле зиждилась на твердости и осмотрительности; стоило ему почуять, что ветер дует в определенную сторону, он прикидывался чувственно-отсталым. Кэй ожидала, да и получала от мужчин куда больше, но и она носила рядом с сердцем надежный термометр. До того самого вечера, когда она обвинила его в повышенном интересе к Хелен Эйвери, ревности между ними, почитай, и не существовало.

Все еще поглощенный мыслями о Хелен Эйвери, Джордж Ханнафорд вышел из студии и зашагал через дорогу к своему бунгало. В голове у него, во-первых, бушевал страх, что нечто может встать между ним и Кэй, а во-вторых, сожаление, что эта самая возможность больше не выходит в его мыслях на передний план. А она ведь доставляла ему невероятное удовольствие, как те вещи, которые случились с ним по ходу первого его большого успеха, еще до того, когда он «состоялся» настолько, что впереди уже больше, почитай, ничего и не ждало; хотелось вытащить наружу и рассмотреть это нечто — новую и все еще загадочную радость. То была не любовь, поскольку многое в Хелен Эйвери вызывало у него нарекания, тогда как в Кэй ничто не вызывало никогда. Однако чувства, которые он испытал за последнюю неделю, были, безусловно, значимы и памятны, и вот теперь, когда все это прошло, он ощущал определенное беспокойство.

Днем они работали и почти не встречались, однако он сознавал ее присутствие и знал, что она сознает его присутствие.

В какой-то момент она долго стояла, повернувшись к нему спиной, а когда наконец обернулась, взгляды их скользнули один мимо другого, чуть соприкоснувшись, как птичьи крылья. В тот же момент он понял, что они в своем роде уже зашли очень далеко; он правильно поступил, когда поворотил обратно. Когда рабочий день почти закончился и за ней кто-то заехал, он обрадовался.

Переодевшись, он вернулся в контору и решил на минутку зайти к Шредеру. На стук никто не отозвался, и, повернув ручку, он шагнул в кабинет. Там ждала Хелен Эйвери, одна.

Ханнафорд прикрыл дверь, и они уставились друг на дружку. Лицо ее было юным и перепуганным. За один миг, который оба провели в молчании, стало ясно, что все это произойдет прямо сейчас. Чуть не с благодарностью он ощутил, как из сердца излился теплый поток и побежал по всем венам.

— Хелен!

Она пробормотала «что?» благоговейным тоном.

— Мне кажется, все это просто ужасно. — Голос его дрожал.

И тут она вдруг расплакалась; вся сотрясалась от громких, мучительных рыданий.

— У тебя есть платок? — спросила она.

Он протянул ей носовой платок. И тут снаружи послышались шаги. Джордж приоткрыл дверь и как раз успел остановить Шредера, чтобы тому не предстали во всей красе ее слезы.

— Тут никого нет, — произнес он шутливо. Еще на миг попридержал дверь плечом. А потом дал ей медленно отвориться.

Усевшись в лимузин, он подумал: поскорее бы уже Жюль собрался на рыбалку.

С двенадцати лет Кэй Томпкинс носила мужчин, точно кольца, на каждом пальце. Лицо у нее было круглым, юным, хорошеньким и волевым; волю подчеркивала отзывчивая игра бровей и ресниц вокруг ясных, блестящих карих глаз. Была она дочерью сенатора от одного из западных штатов, до семнадцати лет безуспешно охотилась за красивой жизнью в маленьком западном городке, а потом сбежала из дома и пошла в актрисы. Ей выпало стать одной из тех, чья слава сильно превосходит их достижения.

В ней чувствовалось постоянное возбуждение, которое, казалось, отражало возбужденное состояние окружающего мира. Она исполняла эпизодические роли в шоу Зигфельда[24], ходила на выпускные вечера в Йеле, а однажды, ненадолго сунувшись в фильмовую индустрию, познакомилась с Джорджем Ханнафордом, который уже сделался звездой нового «естественного» толка и как раз входил в моду. В Джордже она отыскала все то, к чему стремилась.

Сейчас она переживала так называемую опасную стадию. Целых полгода она жила совершенно беспомощной, в полной зависимости от Джорджа, но теперь сын их был сдан на руки строгой и властной няне-англичанке, и Кэй, вдруг обретя свободу, вдруг почувствовала, что должна вновь доказать свою привлекательность. Она хотела, чтобы все опять стало таким, каким было тогда, когда они только подумывали завести ребенка. А еще ей казалось, что в последнее время Джордж слишком уж многое считает само собой разумеющимся; кроме того, чутье настойчиво подсказывало, что он заинтересовался Хелен Эйвери.

В тот вечер, к моменту возвращения домой, Джордж Ханнафорд уже сумел внутренне свести к минимуму случившуюся между ними накануне ссору и искренне удивился ее прохладному приветствию.

— В чем дело, Кэй? — спросил он минуту спустя. — У нас что, и нынешний вечер будет как вчерашний?

— Ты знаешь, что мы сегодня приглашены в гости? — спросила она, уйдя от ответа.

— Куда?

— К Кэтрин Дэвис. Не знаю, захочешь ли ты пойти…

— Пойду с удовольствием.

— Ну, я же не знала, захочешь ты или нет. Артур Буш обещал за мной заехать.

Поужинали они в молчании. Не было у Джорджа на душе никаких тайных мыслей, в которые можно было бы обмакивать палец, как ребенок в банку с вареньем, и его это раздражало, а кроме того, он чувствовал, что в воздухе висят ревность, подозрительность и гнев. До последнего времени между ними сохранялось нечто драгоценное, что делало их дом одним из самых приятных в Голливуде. Теперь тот вдруг превратился в самый обыкновенный дом; Джордж почувствовал себя таким, как все, лишенным опоры. Он почти превратил нечто светлое и драгоценное в нечто дешевое и недоброе. Внезапная вспышка чувств заставила его пересечь комнату; он собирался было обнять жену, но тут зазвонили у двери. Через миг Долорес доложила о приходе мистера Артура Буша.

Буш был уродливым и популярным человечком, автором сценариев, а в последнее время еще и режиссером. Несколько лет назад они были для него героем и героиней, и даже теперь, когда он обзавелся собственным именем в мире кино, он безропотно соглашался выполнять поручения Кэй, подобные нынешнему. Вот уже много лет он был в нее влюблен, но любовь его, будучи, судя по всему, совершенно безнадежной, не доставляла ему особых мучений.

Они отправились на вечеринку. То было новоселье: пригласили гавайских музыкантов, а гости были по большей части «старожилами». Те, кто снимался в ранних картинах Гриффита — хотя они едва достигли тридцатилетнего возраста, — считались «старожилами»; они отличались от новоприбывших и прекрасно это осознавали. Были в них достоинство и прямота, проистекавшие из осознания того, что они работали в кино еще до тех дней, когда на кино пролился золотой дождь успеха. Несмотря на свой триумф, они хранили скромность, а потому, в отличие от нового поколения, которое принимало все блага за данность, не утратили связи с реальностью. С полдюжины примерно женщин особенно остро осознавали свою уникальность. Никто не пришел, дабы занять их места; то одно, то другое хорошенькое личико захватывало, примерно на год, воображение публики, но «старожилы» успели превратиться в легенды, не имеющие ни возраста, ни телесной оболочки. И при всем при том они были еще достаточно молоды, чтобы верить: это будет длиться вечно.

Джорджа и Кэй приветствовали с особой теплотой: гости раздвинулись, давая им место. Гавайцы играли, у рояля пела сестра Дункана. Едва увидев, кто сюда приглашен, Джордж сразу же понял, что Хелен Эйвери тоже здесь, — и факт этот вызвал у него раздражение. Он усматривал нечто неподобающее в том, что и она часть той компании, в которой они с Кэй привычно и спокойно вращались уже многие годы.

Приметил он ее, когда кто-то открыл раздвижную дверь на кухню; когда чуть позже она вошла и глаза их встретились, он совершенно отчетливо понял, что не влюблен в нее. Он подошел, заговорил с ней и с первых же слов распознал, что и с ней произошло нечто, полностью развеявшее дневные чары. Она получила важную роль.

— Я просто как в тумане! — воскликнула она счастливым голосом. — Я-то полагала, что шансов у меня ноль, и при этом ни о чем другом не думала уже год, с тех пор, как прочитала эту книгу.

— Замечательно! Я ужасно рад.

Впрочем, ему показалось, что следует взглянуть на нее с некоторым сожалением; невозможно в один прыжок перемахнуть от того, что было сегодня днем, к поверхностному дружескому интересу. Она внезапно залилась смехом:

— Ах, Джордж, какие же мы актеры — и ты, и я!

— Ты это о чем?

— Сам знаешь о чем.

— Не знаю.

— Конечно знаешь. Сегодня днем уж точно знал. Жаль, что там не было камеры.

Больше ему нечего было сказать — кроме как прямо взять и признаться в любви. Он ухмыльнулся, выражая согласие. Вокруг них сгрудились другие, поглотили их, и Джордж, чувствуя, что этим вечером нечто решилось, стал подумывать о возвращении домой. Восторженно-сентиментальная пожилая дама — чья-то мать — подошла и принялась рассказывать, как она всегда в него верила, он держался вежливо и любезно, как он один и умел, и терпел это целых полчаса. Потом он подошел к Кэй, которая весь вечер просидела рядом с Артуром Бушем, и предложил ехать домой.

Она неохотно подняла на него глаза. Она выпила несколько «хайболов», и факт этот, в общем-то, был заметен. Ей не хотелось уезжать, однако, после не особо горячего пререкания, она встала, и Джордж пошел наверх за ее пальто. Когда он вернулся, Кэтрин Дэвис сказала, что Кэй уже вышла к машине.

Толпа меж тем стала гуще; чтобы избежать прощания со всеми, он вышел через веранду на лужайку; метрах в пяти он увидел фигуры Кэй и Артура Буша, освещенные ярким светом фонаря; они стояли совсем рядом и смотрели друг другу в глаза. Он разглядел, что они держатся за руки.

Вздрогнув от изумления, Джордж инстинктивно развернулся, возвратился в дом, пересек комнату, из которой только что вышел, и с подобающим шумом явился через парадную дверь. Однако Кэй и Артур Буш продолжали стоять рядом; замедленно, с затуманенным взором они наконец обернулись и увидели его. А потом оба, казалось, сделали над собой усилие; они отпрянули друг от друга, будто бы преодолевая физическое сопротивление. Джордж с особой сердечностью попрощался с Артуром Бушем, и вот они с Кэй уже ехали домой сквозь ясную калифорнийскую ночь.

Он молчал, и Кэй молчала. Он не мог поверить. Да, он подозревал, что Кэй, возможно, раз-другой с кем-то целовалась, но сам он никогда этого не видел и никогда над этим не задумывался. Тут было другое: в этом эпизоде был элемент нежности, а кроме того, в глазах Кэй появилась поволока отчуждения, которой он никогда раньше там не видел.

Так и не проронив ни слова, они вошли в дом; Кэй остановилась у дверей библиотеки, заглянула туда.

— Там кто-то есть, — сказала она, а потом прибавила, не проявив ни малейшего интереса: — Я иду наверх. Спокойной ночи.

Она взбежала по ступеням, и тут человек, дожидавшийся в библиотеке, шагнул в прихожую.

— Мистер Ханнафорд…

То был бледный, тщедушный юноша; лицо его казалось смутно знакомым, но Джордж не смог вспомнить, где его видел раньше.

— Мистер Ханнафорд? — повторил молодой человек. — Я признал вас по фотографиям.

Он посмотрел на Джорджа не без некоторого благоговения.

— Чем могу служить?

— Не могли бы вы пройти сюда?

— А в чем дело? Я вас не знаю.

— Моя фамилия Донован. Я брат Маргарет Донован. — Лицо его слегка посуровело.

— С ней что-то случилось?

Донован указал в сторону двери:

— Пойдемте сюда.

Теперь голос его звучал уверенно, почти угрожающе.

Джордж чуть помедлил, а потом прошел в библиотеку. Донован вошел следом и встал по другую сторону стола, расставив ноги и опустив руки в карманы.

— Ханнафорд, — сказал он тоном человека, который пытается взвинтить себя до гнева. — Маргарет требует пятьдесят тысяч долларов.

— Что за чушь вы несете? — недоверчиво воскликнул Джордж.

— Маргарет требует пятьдесят тысяч долларов, — повторил Донован.

— Вы — брат Маргарет Донован?

— Да.

— Я вам не верю. — Впрочем, он успел различить их сходство. — А Маргарет знает, что вы здесь?

— Она меня сюда и послала. За пятьдесят тысяч она вернет вам эти два письма и не станет задавать никаких вопросов.

— Какие два письма? — Джордж не смог подавить усмешку. — Это очередная шутка Шредера, да?

— Никакая это не шутка, Ханнафорд. Я имею в виду письма, под которыми вы подписались сегодня днем.

Через час Джордж, будто в тумане, поднялся наверх. Вся эта афера была одновременно невероятной и совершенно бесстыжей в своей неуклюжести. Оттого что подруга, которую он знал уже семь лет, заставила его подписать бумаги, которые на деле были совсем не тем, чем должны были быть, все окружающее внезапно сделалось призрачным и лишенным основания. Даже и сейчас его больше волновало, почему это произошло, чем как из этого выпутываться; он попытался мысленно воссоздать все шаги, которые привели Маргарет к этому не то безрассудному, не то отчаянному поступку.

Она уже десять лет работала помощником режиссера в разных кинокомпаниях; зарабатывала поначалу двадцать, а теперь сто долларов в неделю. Была хороша собой и умна, в любой момент по ходу всех этих лет могла попроситься на пробу, но ей чего-то не хватало — не то инициативности, не то честолюбия. Не раз случалось и так, что высказанное ею мнение создавало или ломало чью-то карьеру. И тем не менее она по-прежнему ждала у режиссерского локтя, все отчетливее осознавая, как ускользает время.

Сильнее всего Джорджа поразило то, что именно его она выбрала в жертвы. Однажды, примерно за год до свадьбы, между ними вроде как возникло некоторое влечение; он свозил ее на бал в Мэйфере и, помнится, по дороге домой в тот вечер даже поцеловал в машине. Неделю примерно тянулся их спотыкливый флирт. Он не успел развиться ни во что серьезное — Джордж уехал на Восточное побережье и там встретил Кэй.

Молодой Донован показал ему копии писем, которые он подписал.

Они были отпечатаны на машинке, которую он держал в своем бунгало на студии, а составлены были аккуратно и убедительно. То были якобы любовные письма, из которых следовало, что он любовник Маргарет Донован, что он хочет на ней жениться и потому собирается подать на развод. Все это было совершенно невероятно. Наверняка утром кто-то видел, как он их подписывал; наверняка кто-то слышал ее слова: «Инициалы у тебя те же, что у мистера Харриса».

Джордж вымотался. На следующей неделе ему предстояло сниматься в сцене футбольного матча, и он к этому готовился, играя дублером в команде университета Южной Калифорнии; он привык ложиться и вставать вовремя. В самой середине проигрывания в мыслях путаного и отчаянного эпизода с участием Маргарет Донован и Кэй он внезапно зевнул. Механически поднялся наверх, разделся и лег в постель.

Перед самым рассветом в сад к нему явилась Кэй. Мимо него теперь протекала река, и суда, тускло освещенные зелеными и желтыми фонариками, медленно проплывали вдали. Нежный звездный свет моросью опускался на темное сонное лицо мира, на черные таинственные торсы деревьев, на безмятежно поблескивающую воду и на дальний берег.

Трава была сырой, Кэй шагала к нему стремительно; тоненькие ночные туфли промокли от росы. Она поставила ступни ему на ботинки, придвинулась ближе и подняла к нему лицо, как поднимают книгу, раскрытую на нужной странице.

— Подумай о том, как ты меня любишь, — прошептала она. — Я не прошу, чтобы ты всегда меня так любил, но я хочу, чтобы ты запомнил.

— Для меня ты всегда останешься такой.

— Нет-нет; но пообещай, что запомнишь. — Из глаз ее покатились слезы. — Я стану другой, но где-то очень глубоко внутри всегда останется та, которую ты видишь сейчас.

Сцена медленно угасла, Джордж выпутался из тенет сна. Сел в постели; уже настало утро. Он услышал, как во дворе перед домом нянька наставляет его сына в том, как подобает вести себя воспитанным двухмесячным младенцам. В соседнем дворе маленький мальчик прокричал загадочную фразу: «Кто напустил на меня этот барьер?»

Не снимая пижамы, Джордж пошел к телефону и позвонил своему адвокату. Потом вызвал слугу, и, пока его брили, из хаоса предыдущей ночи постепенно выкристаллизовался определенный порядок. Первое — разобраться с Маргарет Донован; второе — сохранить это в тайне от Кэй, которая в ее нынешнем состоянии способна поверить во что угодно; третье — полностью помириться с Кэй. Это представлялось ему самым важным.

Он почти оделся, когда внизу зазвонил телефон; чутьем угадав опасность, он снял трубку.

— Алло… А, да. — Подняв глаза, он убедился, что обе двери закрыты. — Доброе утро, Хелен… Да, спасибо, Долорес. Я буду говорить по этому аппарату. — Он дождался, когда внизу щелкнула положенная на рычаг трубка.

— Как ты там сегодня, Хелен?

— Джордж, я по поводу вчерашнего вечера. Ты просто не представляешь, как мне стыдно.

— Стыдно? За что тебе стыдно?

— За то, как я с тобой себя вела. Прямо не знаю, что на меня нашло, Джордж. Я всю ночь не спала, переживала из-за этого ужаса.

Во взвихренный разум Джорджа вкрался новый элемент хаоса.

— Не говори глупостей, — сказал он. А потом, к собственному отчаянию, услышал свой голос, который продолжал: — В первый момент я тебя не понял, Хелен. А потом сообразил.

— Ах, Джордж, — проговорила она через миг, совсем тихо.

Вновь молчание. Он начал застегивать запонку.

— Я не могла не позвонить, — сказала она после паузы. — Не могла все это вот так оставить.

Запонка упала на пол; он встал, чтобы поднять ее, а потом настойчиво произнес в трубку: «Хелен!», дабы скрыть тот факт, что на миг отвлекся.

— Что, Джордж?

Тут открылась дверь из прихожей, и в комнату, излучая легкое неудовольствие, вошла Кэй. Помедлила.

— Ты занят?

— Не особенно. — Несколько секунд он таращился на трубку.

— Ну, до свидания, — пробормотал он отрывисто и разъединился. Повернулся к Кэй. — Доброе утро.

— Я не намеренно тебе помешала, — произнесла она отчужденно.

— Ты мне не помешала. — Он запнулся. — Звонила Хелен Эйвери.

— Не мое дело, кто тебе звонил. Я пришла спросить, едем ли мы сегодня в Коконат-Гроув.

— Присядь, Кэй.

— Я не хочу говорить.

— Присядь на минутку, — произнес он нетерпеливо. Она села. — Сколько ты еще будешь это продолжать? — спросил он.

— Я ничего не «продолжаю». Просто между нами все кончено, Джордж, и ты знаешь это не хуже, чем я.

— Бред какой-то, — сказал он. — Всего неделю назад…

— Это не имеет никакого значения. Это надвигалось уже несколько месяцев, и вот теперь все кончено.

— Ты хочешь сказать, что больше не любишь меня? — Нельзя сказать, чтобы он сильно встревожился. Такие сцены бывали между ними и раньше.

— Не знаю. Наверное, в определенном смысле я всегда буду тебя любить. — Тут она вдруг разрыдалась. — Господи, как же это грустно. Он так давно в меня влюблен.

Джордж вытаращился на нее. Столкнувшись лицом к лицу с подлинным, по всей видимости, проявлением чувств, он не смог найти никаких слов. Она не злилась, не угрожала, не притворялась; она вообще о нем не думала, будучи полностью поглощена своими чувствами к другому человеку.

— Да ты о чем? — выкрикнул он. — Ты что, хочешь сказать, что любишь другого?

— Не знаю, — откликнулась она беспомощно.

Он сделал шаг в ее сторону, потом подошел к кровати и лег, уставившись с несчастным видом в потолок. Через некоторое время в дверь постучала служанка и сообщила, что внизу дожидаются мистер Буш и мистер Касл, адвокат Джорджа. Для него факт этот оказался лишенным всяческого смысла. Кэй ушла к себе в комнату, он встал и двинулся следом.

— Пусть им скажут, что нас нет дома, — проговорил он. — А мы куда-нибудь съездим и обсудим все это.

— Не хочу я никуда ехать.

Она уже была далеко и с каждой минутой делалась все загадочнее и отстраненнее. Вещицы на ее туалетном столике будто бы принадлежали чужому человеку.

Он заговорил — сухо, торопливо:

— Если ты что думаешь про Хелен Эйвери, так это вздор. Я никогда никем не интересовался, кроме тебя.

Они спустились вниз, в гостиную. Был уже почти полдень — очередной яркий, бесчувственный калифорнийский день. Джордж заметил, что в солнечном свете уродливое лицо Артура Буша выглядит бледным и изможденным; тот сделал шаг к Джорджу и внезапно остановился, будто ожидая чего-то — вызова, упрека, удара.

В один миг в голове Джорджа пронеслась сцена, которая вот-вот произойдет. Он просмотрел развитие своего характера в этой сцене, свою роль — бесконечное разнообразие ролей, но каждая вела к тому, что Кэй будет играть против него вместе с Артуром Бушем. И внезапно отверг все эти роли.

— Прошу меня простить, — произнес он быстро, обращаясь к мистеру Каслу. — Я вызвал вас, потому что некая помощница режиссера по имени Маргарет Донован пытается получить с меня пятьдесят тысяч долларов за некие письма, которые, по ее утверждению, я ей написал. Разумеется, все это… — Тут он осекся. Это уже не имело никакого значения. — Я зайду к вам завтра.

Он подошел к Кэй и Артуру, чтобы слышали только они.

— Не знаю, что именно вы собираетесь делать. Но прошу меня в это не впутывать; у вас нет никакого права заставлять меня все это терпеть, поскольку я ни в чем не виноват. Я не хочу становиться заложником ваших чувств.

Он повернулся и вышел. Машина дожидалась у крыльца, и он сказал: «Едем в Санта-Монику», потому что именно это название первым пришло ему в голову. Машина понеслась сквозь бесконечный, без намека на марево, солнечный свет.

Они ехали три часа: мимо Санта-Моники, потом, по другой дороге, к Лонг-Бич. Он воображал себе — будто речь шла о чем-то увиденном краем глаза, не привлекшем особого внимания, — как проводят этот день Кэй и Артур Буш. Кэй, видимо, будет много плакать, поначалу ситуация покажется им сложной, неожиданной; однако нежные сумерки приведут их к сближению. Их неизбежно потянет друг к дружке, а он все отчетливее будет представать им неким внешним врагом.

Кэй, видимо, хотела, чтобы он рухнул на колени, в грязь и пыль семейной сцены, и стал молить ее о пощаде. Не дождется; он вообще ненавидит сцены. Если он опустится до того, что станет мериться силами с Артуром Бушем в перетягивании сердца Кэй, будто каната, он перестанет быть самим собой. Он навсегда станет чем-то похож на Артура Буша; у них навеки появится нечто общее, вроде постыдной тайны. Театральности в Джордже было немного; миллионы глаз, перед которыми за эти десять лет успели промелькнуть его настроения и выражения его лица, не обманывались на этот счет. С того самого момента, когда он, двадцатилетний юнец на гриффитовской студии, обратил прекрасные глаза в воображаемую даль своего первого вестерна, зрители его на деле наблюдали за продвижением прямолинейного романтического тугодума по жизни, которая совершенно случайно оказалась исполненной блеска.

Его вина заключалась в том, что он слишком рано почувствовал себя в безопасности. Он внезапно сообразил, что Фэрбенксы[25], которые за столом всегда сидели рядом, вовсе не рисовались. Они лишь не оставляли ничего на волю случая. Ведь они жили, пожалуй, в самой непредсказуемой прослойке богатого, дикого, скучающего общества; чтобы брак в ней оказался успешным, нужно не ждать от будущего абсолютно ничего либо ни на миг не разлучаться. Он на один миг оторвал взгляд от Кэй и тут же сослепу попал в страшную беду.

Пока он обдумывал все это, пытаясь сообразить, куда ему теперь ехать и что делать, они оказались рядом с многоквартирным домом, который внезапно всколыхнул его память. Тот стоял на окраине — розовая страхолюдина, выстроенная, дабы представлять собой что-то, откуда-то, но в таком дешевом и расплывчатом виде, что архитектор, видимо, и сам давно позабыл, что именно пытался скопировать. И тут Джордж внезапно вспомнил, что именно сюда заезжал за Маргарет Донован в вечер того давнего бала в Мэйфере.

— Остановитесь у этого дома! — распорядился он в переговорное устройство.

Он вошел в подъезд. Чернокожий лифтер таращился на него, раскрыв рот, пока они поднимались на нужный этаж. Маргарет Донован сама открыла дверь.

Увидев его, она отпрянула, вскрикнув. Он вошел, закрыл дверь; она первой пошла в большую комнату. Джордж — следом.

Снаружи вечерело, квартира в полумраке выглядела гнетуще. Закатные лучи мягко ложились на безликую мебель, на роскошную галерею подписанных фотографий звезд экрана, занимавшую целую стену. Лицо ее было белым; глядя на него, она нервически тискала пальцы.

— Что за бред, Маргарет? — спросил Джордж, пытаясь говорить без тени упрека. — Тебе что, так нужны деньги?

Она неопределенно покачала головой, не сводя с него глаз, в которых застыло подобие ужаса. Джордж смотрел в пол.

— Полагаю, все это придумал твой брат. Я просто не в состоянии поверить, что ты способна на такую глупость. — Он поднял глаза, пытаясь сохранять строгую властность, — так говорят с напроказившим ребенком, но тут увидел ее лицо, и все чувства, кроме жалости, мгновенно улетучились. — Что-то я устал. Можно, я присяду?

— Давай.

— Что-то я совсем запутался, — проговорил Джордж минуту спустя. — Все сегодня будто специально на меня ополчились.

— А я-то думала… — На середине фразы в голос ее вкралась ирония. — Я думала, что тебя все любят, Джордж.

— Вовсе нет.

— Только я?

— Да, — произнес он отрешенно.

— Хорошо бы, если бы только я. Вот только тогда, конечно, ты бы был не ты.

Тут до него вдруг дошло, что она говорит совершенно серьезно.

— Это полный бред.

— В любом случае ты пришел сюда, — продолжала Маргарет. — Мне, наверное, надо радоваться даже этому. И я радуюсь. Я определенно радуюсь. Я часто представляла себе, как ты сидишь в этом кресле, именно в это время, когда уже почти стемнело. Я придумывала короткие одноактные пьески про то, что будет дальше. Хочешь, перескажу тебе одну из них? Начать придется с того, что я подхожу и сажусь на пол у твоих ног.

Раздраженный и одновременно зачарованный, Джордж все еще отчаянно пытался придумать реплику или жест, которые позволили бы сменить тему.

— Я так часто представляла себе, как ты сидишь там, что сейчас ты ничуть не реальнее, чем твой образ. Вот только шляпа с одной стороны примяла твои замечательные волосы, а под глазами у тебя не то темные круги, не то грязь. Да и вообще ты чего-то бледен, Джордж. Что, был вчера на вечеринке?

— Был. А вернувшись домой, обнаружил, что меня ждет твой брат.

— Да, Джордж, ждать он умеет. Его только что выпустили из тюрьмы Сан-Квентин, где он прождал последние шесть лет.

— Так это он придумал?

— Мы вместе. Я на свою долю собиралась съездить в Китай.

— А почему жертвой выбрали именно меня?

— Так выходило как-то реальнее. Однажды, пять лет назад, мне показалось, что ты того и гляди в меня влюбишься.

Бравада в ее голосе внезапно растаяла, а света было еще довольно, чтобы заметить, что губы ее дрожат.

— Я люблю тебя уже много лет, — сказала она. — С первого дня, когда ты приехал на Запад и вошел в старую студию «Реаларт». Ты так храбро обходился с людьми, Джордж. Кто бы перед тобой ни был, ты сразу подходил к ним, отодвигал что-то в сторону, будто оно стояло на твоем пути, и начинал с ними знакомиться. Я попыталась с тобой пококетничать, как и все остальные, но это оказалось непросто. Ты притягивал людей совсем близко, да там и держал, не пуская ни туда ни сюда.

— Все это одно воображение, — сказал Джордж, мучительно хмурясь. — И не в моей власти…

— Да, я знаю. Не в твоей власти сдерживать собственный шарм. Им невозможно не пользоваться. Волей-неволей приходится пускать в ход талант, раз уж он у тебя есть, и шагать по жизни, привязывая к себе людей, которые тебе совсем не нужны. Я же тебя не виню. Если бы только ты не поцеловал меня в тот вечер, после бала в Мэйфере. Видимо, всему виной шампанское.

Джорджу показалось, будто оркестр, который долгое время играл где-то вдалеке, внезапно придвинулся и занял место прямо под окном. Он всегда сознавал, что вокруг него происходят подобные вещи. Если вдуматься, он всегда знал, что Маргарет его любит, однако тихая музыка этих чувств, звучавшая в его ушах, вроде как не имела никакого отношения к реальной жизни. То были призраки, возникшие из ничего; он и вообразить себе не мог, что они способны воплотиться. Стоило пожелать — и они растают без всякого следа.

— Ты даже не представляешь, каково это было, — продолжила через минуту Маргарет. — Ты что-то говорил, а потом забывал, а я ночь за ночью убаюкивала себя этим воспоминанием, попытками выжать из этих слов еще хоть что-то. После того вечера, когда ты пригласил меня в Мэйфер, другие мужчины перестали для меня существовать. А ведь другие были, как ты понимаешь, и их было много. Но стоило мне увидеть тебя — как ты идешь по площадке, глядя в пол и слегка улыбаясь, будто с тобой только что произошло нечто очень забавное, как это тебе свойственно. А я проходила мимо, и ты поднимал глаза и улыбался по-настоящему: «Привет, дорогая!» «Привет, дорогая» — и у меня переворачивалось сердце. И происходило это раза по четыре на дню.

Джордж встал, она тоже мгновенно вскочила.

— Понимаю, тебе это наскучило! — воскликнула она тихо. — Я могла бы и понять, что тебе будет скучно. Ты хочешь домой. Погоди-ка, что там еще? А, да, лучше забери-ка эти письма.

Она вынула их из ящика стола, поднесла к окну и удостоверилась в свете лампы, что это именно они.

— Очень красивые письма. Каких ты и заслуживаешь. Наверное, ты прав, это было довольно глупо, но вот будет тебе урок — не подписывай что попало, да и вообще. — Она порвала письма на мелкие клочки и бросила в мусорную корзину. — А теперь ступай, — сказала она.

— А почему я должен уйти?

В третий раз за эти двадцать четыре часа ему пришлось стать свидетелем горестных, бурных рыданий.

— Уходи, пожалуйста! — выкрикнула она яростно. — А если хочешь — оставайся. Я — твоя, только попроси. И ты это знаешь. Тебе стоит рукой шевельнуть, и любая женщина на земле — твоя. Тебе как, будет со мной забавно?

— Маргарет…

— Ну, тогда ступай. — Она села и отвернулась от него. — А то через минуту, чего доброго, покажешься мне глупым. А ведь тебе это не понравится, верно? Вот и проваливай.

Джордж стоял, совершенно беспомощный, пытаясь поставить себя на ее место и сказать что-нибудь не слишком банальное; но слова не шли.

Он попытался приглушить собственное несчастье, растерянность, смутное чувство презрения, понятия не имея, что она следит за ним, все понимает и любуется отражением этой борьбы на его лице. Внезапно нервы у него сдали под бременем всего, что случилось за последние сутки, он почувствовал, что глаза заволокло, а горло сжалось. Беспомощно качнул головой. А потом повернулся — все еще не отдавая себе отчета, что она следит за ним и любит его так, что сердце вот-вот разорвется от любви, — и шагнул к двери.

Машина остановилась перед его домом; там было темно, лишь в детской и в прихожей на первом этаже теплился свет. Он услышал, как звонит телефон, но когда, войдя, он поднял трубку, никто не ответил. Несколько минут он блуждал в потемках, перебираясь со стула на стул, потом подошел к окну и долго смотрел в пустоту ночи.

Странно было находиться в одиночестве, чувствовать себя одиноким. Впрочем, в нынешнем его взбаламученном состоянии это было даже кстати. Как переживания вчерашнего вечера безнадежно отдалили от него Хелен Эйвери, так и разговор с Маргарет послужил своего рода катарсисом его собственного горя. Он знал, что оно вот-вот навалится на него снова, но сейчас мозг его был слишком утомлен, чтобы вспоминать, воображать, придавать значение.

Прошло полчаса. Он видел, как из кухни вышла Долорес, взяла со ступеней газету и отнесла на кухню для предварительного просмотра. Со смутной мыслью, что вот он сейчас сложит в сумку самое необходимое, он поднялся наверх. Открыл дверь комнаты Кэй и обнаружил ее в постели.

В первый миг он не заговорил, сместившись в ванную, расположенную между их комнатами. Потом снова вошел к ней и зажег свет.

— Что такое? — спросил он неназойливо. — Ты нездорова?

— Пыталась уснуть, — сказала она. — Джордж, эта девица что, сдурела?

— Какая девица?

— Маргарет Донован. Я в жизни не слышала подобной жути.

На миг ему показалось, что события приняли новый оборот.

— Пятьдесят тысяч долларов! — вскричала она возмущенно. — Да я бы не стала платить, даже если бы это было правдой. Ей место за решеткой.

— Ну, все не так страшно, — сказал он. — Просто у нее совершенно бесшабашный братец, он это все и придумал.

— Она на что угодно способна, — решительно заявила Кэй. — И если ты этого не понимаешь, ты просто дурак. Мне она никогда не нравилась. У нее вечно волосы грязные.

— Ну, так и что? — спросил он раздраженно, а потом прибавил: — А где Артур Буш?

— Уехал домой сразу после ленча. Вернее, это я его отправила.

— Ты решила, что все-таки его не любишь?

Она глянула на него чуть ли не с удивлением:

— Люблю его? А, ты про сегодняшнее утро. Я просто жутко на тебя сердилась, мог бы это понять. Вчера вечером мне сделалось его немного жаль, но, полагаю, это просто от коктейлей.

— А что ты имела в виду, когда… — Он осекся. Куда ни повернись, везде какая-то путаница; он принял решение просто ни о чем не думать.

— Господи боже мой! — вскричала Кэй. — Пятьдесят тысяч долларов!

— Да забудь ты об этом. Она порвала письма — сама же их и написала, так что все в порядке.

— Джордж.

— Да.

— Я надеюсь, Дуглас сразу же ее уволит.

— Ни в коем случае. Он никогда об этом не узнает.

— Ты хочешь сказать, что ты ее не выгонишь? После этого?

Он вскочил.

— Думаешь, она так подумала? — крикнул он.

— Как подумала?

— Что я заставлю их ее уволить.

— По-моему, ее необходимо уволить.

Он торопливо отыскал в телефонной книге ее имя.

— Оксфорд… — вызвал он.

После необычайно долгой паузы телефонистка ответила:

— Апартаменты «Бурбон».

— Мисс Маргарет Донован, пожалуйста.

— Но зачем… — Тут телефонистка осеклась. — Будьте добры, подождите минутку. — Он не стал разъединяться; прошла минута, потом другая. Потом раздался голос телефонистки: — Я не могла сразу вам все сказать. С мисс Донован произошел несчастный случай. Она выстрелила в себя. Когда вы позвонили, ее как раз провозили через вестибюль, забирали в больницу Святой Екатерины.

— Это… серьезно? — отчаянно спросил Джордж.

— Сперва они решили, что да, но теперь говорят, что она поправится. Ее будут оперировать, извлекать пулю.

— Спасибо.

Он встал, повернулся к Кэй.

— Она пыталась покончить с собой, — произнес он натянуто. — Мне придется съездить в больницу. Я нынче вел себя довольно неуклюже и, полагаю, частично в ответе за это.

— Джордж, — внезапно произнесла Кэй.

— Что?

— А тебе не кажется, что впутываться в это довольно неразумно? Люди могут подумать…

— Плевать я хотел, что они подумают, — ответил он грубо.

Он прошел к себе в комнату и начал машинально собирать вещи. Заметив свое отражение в зеркале, он закрыл глаза, тихо вскрикнул от отвращения и даже не стал приглаживать волосы.

— Джордж, — позвала Кэй из соседней комнаты, — я тебя люблю.

— Я тебя тоже люблю.

— Звонил Жюль Ренар. Что-то такое говорил про рыбалку и про барракуду. Как ты думаешь, может, соберем компанию? Чтобы и мужчины, и женщины…

— Мне не очень нравится эта идея. Вся суть охоты на барракуду…

Внизу зазвонил телефон, он вздрогнул. Трубку сняла Долорес.

Она сразу сообразила, что это та дама, которая в тот день звонила уже дважды.

— Мистер Ханнафорд дома?

— Нет, — без запинки откликнулась Долорес.

Высунула язык и повесила трубку — в ту же секунду спустился Джордж Ханнафорд. Она помогла ему надеть пальто, встав при этом как можно ближе, открыла ему дверь и вышла вслед за ним на крыльцо.

— Миссер Ханнафорд, — вдруг сказала она, — эта мисс Эйвери, она уже пять-шесть раз сегодня звонила. А я говорю, вас дома нет, а миссус я об этом ни слова.

— Что? — Он уставился на нее, пытаясь понять, много ли ей известно.

— Она только что опять звонила, так я сказала, вас нету.

— Хорошо, — ответил он отрешенно.

— Миссер Ханнафорд.

— Да, Долорес.

— Я не зашиблась нынче утром, когда упала с крыльца.

— Ну и хорошо. Спокойной ночи, Долорес.

— Спокойной ночи, миссер Ханнафорд.

Джордж улыбнулся ей — слабой мимолетной улыбкой разрывая висевший между ними покров, неосознанно обещая возможный пропуск в мир тысяч восторгов и чудес, ведомый только ему, находящийся под его владычеством. Потом он зашагал к поджидавшей машине, а Долорес присела на крыльце, потирая руки жестом, который мог означать и экстаз, и муку, и принялась следить за восходом бледной, ущербной калифорнийской луны.

Весь тот день Марион была счастлива. Она бродила по их крошечной квартирке, заглядывала в детскую, помогала молоденькой няньке кормить детей с ложек, с которых капало; потом немного почитала на новом диване — то была самая экстравагантная вещь, которой они обзавелись за пять лет брака.

Услышав в прихожей шаги Майкла, она повернула голову и прислушалась; ей нравилось вслушиваться в его поступь, всегда осторожную, как будто рядом спят младенцы.

— Майкл.

— А… привет.

Он вошел в комнату — рослый, широкоплечий, худой, тридцатилетний; высокий лоб и добрые черные глаза.

— А у меня новость, — сказал он с ходу. — Чарли Харт женится.

— Не может быть!

Он кивнул.

— И на ком?

— На одной из барышень Лоренс из его родного городка. — Майкл помедлил. — В Нью-Йорк она прибудет завтра; полагаю, нужно для них что-нибудь сделать, пока она здесь гостит. Чарли, почитай, мой чуть ли не самый давний друг.

— Давай пригласим их на ужин…

— Я бы хотел устроить что-нибудь позначительнее, — прервал он. — Например, сходить в театр. Понимаешь… — Он опять запнулся. — Хочется сделать Чарли приятное.

— Ну хорошо, — согласилась Марион. — Только не будем слишком тратиться: мне кажется, от нас этого никто не ждет.

Он удивленно посмотрел на нее.

— В смысле… — продолжала Марион, — мы в последнее время очень редко видим Чарли. Можно сказать, и вообще не видим.

— Ну, ты же знаешь, какова жизнь в Нью-Йорке, — начал оправдываться Майкл. — Он очень занят, как и я. Он ведь сумел сделать себе имя; его, полагаю, просто рвут на части.

О Чарли Харте они всегда говорили как о своем самом давнем друге. Пятью годами раньше, когда Майкл и Марион поженились, они втроем с Чарли приехали в Нью-Йорк из маленького городка на Западе. В течение года с лишним они видели Чарли почти каждый день, и всякое их семейное приключение, всякий всплеск надежд и мечтаний находили у него незамедлительный отклик. Каждый раз, когда он появлялся в тяжелую минуту, ему удавалось придать ситуации оптимистичную, юмористическую окраску.

Разумеется, когда у Марион родились дети, ситуация изменилась; вот уже несколько лет они не звонили Чарли по ночам, чтобы сообщить, что прорвало трубу или обвалился потолок; впрочем, это размежевание происходило настолько постепенно, что Майкл по-прежнему говорил о Чарли с особой гордостью — так, будто виделся с ним каждый день. Некоторое время Чарли ужинал у них раз в месяц, и темы для разговоров не переводились. Впрочем, при расставании больше не звучало: «Я тебе завтра позвоню». Вместо этого говорилось: «Приходил бы ты к нам ужинать почаще», а через несколько лет — «Ладно, увидимся».

— Что же, я с удовольствием устрою небольшой прием, — сказала Марион, задумчиво глядя по сторонам. — Ты уже решил, когда именно?

— В следующую субботу. — Его темные глаза блуждали по половицам. — Сходим в джазовый клуб или еще что в таком духе.

— Нет. — Марион качнула головой. — У нас будет ужин, очень официальный, на восемь персон, а потом будем играть в карты.

Она уже прикидывала, кого бы пригласить. Чарли ведь художник и наверняка каждый день встречается со всякими интересными людьми.

— Можно, например, Уиллоби, — предложила она с некоторым сомнением. — Она вроде как актриса или что-то в этом роде, а он пишет для кино.

— Нет, не пойдет, — возразил Майкл. — С такими людьми он, полагаю, каждый день общается и за обедами, и за ужинами, и они ему смертельно надоели. А потом, у нас ведь, кроме Уиллоби, нет таких знакомых. Я получше придумал. Давай соберем тех, кто переехал сюда из нашего городка. Они все следили за карьерой Чарли, и он, наверное, будет рад увидеть их снова. А мне приятно будет им показать, что он по-прежнему свойский парень и совсем не избалован.

После недолгого обсуждения они остановились на этом плане, и через час Марион уже беседовала по телефону с первым гостем.

— Повод — знакомство с невестой Чарли Харта, — объясняла она. — Чарли Харта, художника. Понимаешь, он один из наших самых давних друзей.

Она начала готовиться к приему, и энтузиазм ее по ходу только возрастал. Она наняла на вечер подавальщицу, чтобы все прошло без сучка без задоринки, и уговорила соседа-флориста лично прийти и украсить комнату. Все «друзья из нашего городка» с радостью приняли приглашение, и число гостей выросло до десяти.

— А о чем мы будем говорить, Майкл? — спросила она тревожно накануне праздника. — А вдруг все пойдет не так, все переругаются и разойдутся по домам?

Он рассмеялся:

— Не переживай. Эти люди ведь давно знакомы…

Тут ее прервал телефонный звонок; Майкл снял трубку:

— Алло?.. А, привет, Чарли.

Марион тревожно выпрямилась на стуле.

— Правда? Что же, сочувствую. Искренне сочувствую… Надеюсь, ничего серьезного.

— Так он не придет? — встряла Марион.

— Ш-ш-ш! — И опять в телефон: — Да, какая неприятность, Чарли. Нет, нам-то никакого беспокойства. Просто очень жаль, что ты заболел.

После чего Майкл обреченным жестом повесил трубку:

— Барышня Лоренс вчера срочно уехала домой, а Чарли в постели, у него грипп.

— Ты хочешь сказать, он не сможет прийти?

— Он не сможет прийти.

Лицо Марион вдруг перекосилось, глаза наполнились слезами.

— Он говорит, что врач просидел с ним весь день, — угрюмо пояснил Майкл. — У него высокая температура, ему даже не разрешали дойти до телефона.

— Мне наплевать, — прорыдала Марион. — По-моему, это просто свинство. Мы ведь всех пригласили ради него.

— Он же не виноват, что заболел.

— Виноват, — без всякой логики провыла Марион. — Если постараешься — никогда не заболеешь. А раз эта Лоренс еще вчера собралась уезжать, почему же они сразу нам не сказали?

— Он объяснил, что ей внезапно пришлось уехать. Вчера днем они еще были твердо уверены, что придут.

— По-моему, ему просто н-наплевать. Небось, радуется, что заболел. Не будь ему наплевать, он давно бы привел ее познакомиться. — Она резко встала. — Я тебе вот что скажу, — произнесла она решительно. — Я сейчас же всех обзвоню и отменю эту затею.

— Но, Марион…

Не слушая его довольно слабых протестов, она взяла телефонную книгу и принялась отыскивать там первый номер.

На следующий день они взяли билеты в театр, чтобы хоть чем-то заполнить зияющую пустоту вечера. Марион разрыдалась, когда в пять вечера явился флорист — его так и не успели перехватить; она поняла, что ей просто необходимо убраться из дома, который внезапно населили призраки. Они в молчании съели изысканный ужин, составленный из всего того, что она накупила ради приема.

— Еще только восемь часов, — сказал после ужина Майкл. — Думаю, будет красиво, если мы на минутку заскочим к Чарли.

— Ну, давай, — удивленно откликнулась Марион. — Я об этом как-то даже не подумала.

— По-моему, стоит. Если он серьезно болен, надо бы проверить, хорошо ли за ним ухаживают.

Она поняла, что он уже принял решение, а потому подавила инстинктивный протест; такси доставило их к высокой башне на Мэдисон-авеню, состоявшей из квартир-студий.

— Ты ступай туда, — нервно подпихнула мужа Марион. — Я лучше здесь подожду.

— Пойдем, ну пожалуйста.

— Зачем? Он же в постели; вряд ли он захочет, чтобы к нему заходила женщина.

— Наверняка он будет рад тебя видеть — его это подбодрит. А кроме того, он поймет, что мы не обиделись и вошли в его положение. По телефону он звучал совсем подавленно.

Он уговорил ее выйти из машины.

— Только мы на минутку, — напряженно прошептала Марион на пути к лифту. — Спектакль начинается в половине девятого.

— Вам направо, — сказал лифтер.

Они позвонили и стали ждать. Дверь отворилась, и они оказались прямо в просторной квартире-студии Чарли.

Та была набита людьми; из конца в конец протянулся длинный, залитый светом обеденный стол, украшенный папоротником и молодыми розами; над ним в слегка прокуренном воздухе витал веселый гул смеха и разговоров. Десятка два женщин в вечерних туалетах сидели в ряд по одну сторону, переговариваясь сквозь завесу цветов с двадцатью мужчинами; голоса звучали с оживлением, явно подогретым шипучим бургундским, которое лилось из многочисленных бутылок в тонкие охлажденные стаканы. На высокой узкой галерее, опоясывающей комнату, струнный квартет исполнял Стравинского — причем громкость звука была чуть-чуть ниже женских голосов, и музыка заполняла помещение как звучащее вино.

Дверь открыл один из официантов; он почтительно отступил в сторону, пропуская, как он полагал, двух припозднившихся гостей, — и в тот же миг импозантный молодой человек, сидевший во главе стола, вскочил, схватив салфетку, на ноги и замер, уставившись на новоприбывших. Разговор притих до полумолчания; все глаза последовали примеру Чарли Харта и устремились на пару, стоявшую в дверях. А потом заклятие будто развеялось, беседа возобновилась, с каждым словом набирая силу, — миг пролетел.

— Пойдем отсюда!

Тихий перепуганный шепот Марион долетел до Майкла из зияющей пустоты; на секунду ему показалось, что он находится во власти некоей иллюзии, что на самом-то деле никого, кроме Чарли, в комнате нет. А потом взгляд его прояснился и он увидел, что там полно людей — он в жизни не видел столько! Музыка внезапно разрослась в перебранку ударных и завывание духовых; они будто столкнулись друг с другом; Майкл с Марион, не оборачиваясь, разом вслепую шагнули назад, в вестибюль, разом потянув на себя дверь.

— Марион, я…

Она кинулась к лифту и теперь стояла, прижав палец к кнопке звонка: вестибюль наполнился звоном, будто еще не умолкла последняя нота звучавшей в квартире музыки. Тут дверь квартиры внезапно распахнулась, и в вестибюль выскочил Чарли Харт.

— Майкл! — вскричал он. — Майкл и Марион, дайте я вам все объясню! Заходите. Я вам все объясню, правда.

Он говорил возбужденно — лицо пылало, губы складывали еще какие-то слова, которые так и не вылились ни в один звук.

— Быстрее, Майкл, — раздался от лифта напряженный голос Марион.

— Дайте я вам все объясню, — отчаянно воззвал к ним Чарли. — Я хочу…

Майкл отшатнулся от него: как раз подъехал лифт, с грохотом распахнулась дверца.

— На вас посмотришь, так можно подумать, что я какой-то преступник. — Чарли шагал следом за Майклом через вестибюль. — Ты что, не понял, что все это вышло случайно?

— Ничего страшного, — пробормотал Майкл. — Я все понимаю.

— Ничего ты не понимаешь! — Голос Чарли взмыл от ярости. Он вгонял себя в гнев, направленный против них, чтобы хоть как-то выйти из этого невыносимого положения. — Вы сейчас уйдете, обидевшись на меня, а я попросил вас зайти и присоединиться к нам. Зачем вы приехали, если не собирались повеселиться с нами? Или…

Майкл вошел в лифт.

— Вниз, пожалуйста! — вскричала Марион. — Увезите меня отсюда, пожалуйста!

Дверца захлопнулась.

Они попросили таксиста отвезти их домой — оба чувствовали, что спектакль им в таком состоянии не высидеть. Пока они ехали от центра к своему дому, Майкл сидел, зарывшись лицом в ладони, и пытался смириться с мыслью, что дружба, которой он так дорожил, завершилась. Ему вдруг стало ясно, что на деле-то она завершилась довольно давно, что за последний год Чарли ни разу не зашел к ним по собственному почину; шок этого открытия перевешивал обиду за только что нанесенное оскорбление.

Когда они вернулись домой, Марион, не проронившая в такси ни слова, первой прошла в гостиную и жестом приказала мужу сесть.

— Я сейчас скажу тебе одну вещь, которую ты должен знать, — проговорила она. — Если бы не сегодняшнее событие, я бы, наверное, никогда тебе не открылась, но теперь я считаю, что ты должен знать всю правду. — Она чуть помедлила. — Во-первых, Чарли Харт вовсе не был твоим другом.

— Что? — Он тупо уставился на нее.

— Он не был твоим другом, — повторила она. — Не был им уже много лет. Он был моим другом.

— Погоди, но Чарли Харт…

— Я знаю, что ты скажешь: что Чарли был нашим общим другом. Это не так. Не знаю, как он относился к тебе поначалу, но года три-четыре назад он перестал быть твоим другом.

— Но… — Глаза Майкла изумленно засверкали. — Если это так, почему он все эти годы с нами общался?

— Из-за меня, — ровным голосом произнесла Марион. — Он был в меня влюблен.

— Что? — Майкл расхохотался, не веря. — Это все твое воображение. Я знаю, он иногда прикидывался, в шутку…

— Не прикидывался, — оборвала его она. — На деле — нет. Началось все в шутку, а кончилось тем, что он предложил мне сбежать с ним.

Майкл нахмурился.

— Продолжай, — произнес он тихо. — Полагаю, это правда — в противном случае ты не завела бы об этом разговор: но это звучит как-то невозможно. Он что, вдруг начал… начал…

Он умолк, не в состоянии выговорить эти слова.

— Началось это однажды вечером, когда мы втроем поехали танцевать. — Марион помолчала. — Поначалу меня это очень забавляло. У него особый дар подмечать вещи: подмечать платья, и шляпки, и какая у меня новая прическа. Он хороший собеседник. С ним рядом я чувствовала себя состоявшимся человеком, да и привлекательной женщиной. Ты только не подумай, что я предпочитала его общество твоему, — это не так. Я уже тогда знала, что он страшный эгоист, знала, как он непостоянен. Но я, наверное, даже поощряла его — я не видела в этом ничего такого. Чарли словно предстал мне в новом ракурсе и в этом ракурсе был чрезвычайно забавен, как и во всем остальном.

— Да, — с усилием согласился Майкл. — Он и правда был… невероятно забавен.

— Поначалу, несмотря ни на что, он очень хорошо к тебе относился. Ему и в голову не приходило, что он ведет себя некрасиво. Он всего лишь следовал своему естественному порыву. Но через несколько недель он начал тяготиться твоим обществом. Он стал приглашать меня на ужины отдельно от тебя — а это уже было невозможно. В общем, так оно тянулось год с лишним.

— А что потом?

— Потом ничего. Именно поэтому он и перестал у нас бывать.

Майкл медленно встал на ноги:

— Ты хочешь сказать…

— Подожди минутку. Если немного подумаешь, ты поймешь, что ничем другим это и не могло кончиться. Когда он понял, что я пытаюсь спустить все на тормозах, чтобы он так и оставался одним из наших самых давних друзей, он начал от нас отдаляться. Он больше не хотел быть одним из наших самых давних друзей, те времена прошли.

— Понятно.

— Ну… — Марион встала, нервно кусая губу, — вот и все. Я подумала, что эта сегодняшняя история не так сильно тебя заденет, если я опишу тебе общую картину.

— Да, — тусклым голосом проговорил Майкл. — Надо думать, это правда.

Дела у Майкла вскоре пошли в гору, и летом они смогли уехать за город, нанять небольшую старую ферму, где дети целыми днями играли на заросшем травой и деревьями клочке земли. О Чарли они больше не разговаривали; шли месяцы, и тема эта постепенно убралась в тень. Иногда, перед тем как заснуть, Майкл возвращался мыслями к тем счастливым временам пятилетней давности, когда им было так хорошо втроем; а потом иллюзию эту затмевала реальность, и он с почти физическим омерзением отшатывался от воспоминания.

Однажды теплым июльским вечером он лежал на веранде, подремывая в сумерках. Позади был тяжелый день в конторе, и теперь было так приятно передохнуть, глядя, как гаснет над землей летний закат.

Услышав гул автомобильного мотора, он лениво приподнял голову. В конце подъездной дорожки появился местный таксомотор; он остановился, из него вышел молодой человек. Майкл выпрямился с досадливым восклицанием. Даже в сумерках он опознал эти плечи, эту стремительную походку…

— Чтоб я провалился, — сказал он тихо.

Пока Чарли Харт шел по посыпанной гравием дорожке, Майкл окинул его взглядом и заметил, что тот выглядит непривычно расхристанным. Его красивое лицо выглядело усталым и осунувшимся, одежда была неглаженой; кроме того, было ясно, что он давно не высыпался.

Чарли подошел к крыльцу, увидел Майкла и улыбнулся — слабо, заискивающе.

— Привет, Майкл.

Ни тот ни другой не предприняли попытки обменяться рукопожатием; прошел миг — и Чарли буквально рухнул в кресло.

— Мне бы стакан воды, — произнес он хрипло. — Адская жара.

Майкл без единого слова пошел в дом и вернулся со стаканом воды; Чарли выхлебал ее большими шумными глотками.

— Спасибо, — сказал он, отдуваясь. — Я уж думал, в обморок хлопнусь.

Он огляделся, но было видно: он лишь делает вид, что подмечает окружающее.

— Симпатичное у вас тут гнездышко, — заметил он; потом глаза вновь обратились к Майклу. — Ты хочешь, чтобы я отсюда убрался?

— Да нет, отнюдь. Если устал — посиди отдохни. Вид у тебя вымотанный.

— Так и есть. Хочешь, расскажу?

— Совсем не хочу.

— Ну а я все равно расскажу, — решительно произнес Чарли. — Я именно за этим и приехал. Я попал в беду, Майкл, и, кроме тебя, мне обратиться не к кому.

— А к друзьям не пробовал пойти? — холодно осведомился Майкл.

— Я ходил уже почти ко всем — ко всем, к кому успел сходить. О господи! — Он провел ладонью по лбу. — Мне и в голову никогда это не приходило, как это тяжело — собрать две тысячи долларов.

— Ты приехал ко мне за двумя тысячами долларов?

— Погоди минутку, Майкл. Погоди, выслушай сначала. Все это — лишь доказательство того, во что можно вляпаться без всяких дурных намерений. Видишь ли, я казначей в одном обществе, которое называется Независимый фонд поддержки художников, — оно оказывает помощь нуждающимся студентам. Часть общественных денег, три с половиной тысячи долларов, уже больше года лежали на моем счету. Ну, как ты знаешь, я живу на широкую ногу: много зарабатываю и много трачу, — и примерно месяц назад я, при посредстве приятеля, занялся финансовыми спекуляциями…

— Я не понимаю, зачем ты мне все это рассказываешь, — нетерпеливо оборвал его Майкл. — Я…

— Погоди минутку, прошу тебя, — я почти закончил. — Он поднял на Майкла перепуганные глаза. — Порой я пускал эти деньги в оборот, даже не задумываясь, что, по сути, они не мои. Просто у меня и своих всегда было достаточно. До начала этой недели. — Он запнулся. — На этой неделе состоялось заседание общества, меня попросили вернуть деньги. Я пошел к одному, к другому, попросил дать мне взаймы — и стоило мне выйти за дверь, как один из них обо всем проболтался. Вчера вечером разразился страшный скандал. Они сказали, что, если я сегодня утром не верну им две тысячи долларов, меня посадят в тюрьму… — Голос его взмыл, он начал дико озираться. — На меня уже выписали ордер, и если денег достать не удастся, я покончу с собой, Майкл; Богом клянусь, что покончу. Я не сяду в тюрьму. Я художник, не бизнесмен. Я…

Он попытался унять дрожь в голосе.

— Майкл, — прошептал он, — ты мой самый давний друг. Кроме тебя, мне совершенно не к кому обратиться.

— Поздновато ты пришел, — произнес Майкл неловко. — Ты не вспоминал обо мне вот уже четыре года, с тех пор, как предложил моей жене сбежать от меня.

На лице Чарли отразилось искреннее изумление.

— Ты что, сердишься на меня за это? — спросил он озадаченно. — А я думал, ты обиделся, что я не пришел на вашу вечеринку.

Майкл промолчал.

— Надо думать, она уже давно тебе об этом рассказала, — продолжал Чарли. — Что до истории с Марион, я ничего не мог с собой поделать. Мне было так одиноко, а вы были вместе. Каждый раз, когда я к вам приходил, ты мне рассказывал, какая Марион замечательная, и в конце концов… я пришел к тому же заключению. Как же я мог в нее не влюбиться, когда она была единственной приличной девушкой, какая встретилась на моем пути за целых полтора года? — Он с вызовом глянул на Майкла. — Ну, так она же по-прежнему с тобой, верно? Я ее у тебя не увел. Даже не целовался с ней — зачем же растравлять мои раны?

— Послушай, — сказал Майкл резко, — а с какой стати я должен давать тебе эти деньги?

— Ну… — Чарли заколебался, потом принужденно захихикал. — Конкретной причины вроде бы нет. Я просто думал, что ты мне поможешь.

— С чего бы?

— Да ни с чего вроде бы, просто исходя из твоей сущности.

— В том-то и беда. Дать тебе эти деньги — значит показать себя мягкотелым слюнтяем. А как раз этого мне совсем не хочется.

— Ну ладно. — Чарли кривовато улыбнулся. — В этом есть своя логика. Если подумать, у тебя действительно нет ни малейших причин давать мне эти деньги. Что же… — Он сунул руку в карман пальто и, слегка закинув назад голову, будто бы стряхнул, точно шляпу, тему разговора. — В тюрьму я садиться не собираюсь; возможно, завтра ты взглянешь на ситуацию по-иному.

— Можешь на это не рассчитывать.

— Да ты не думай, больше я у тебя просить не стану. Я… совсем о другом.

Он кивнул, резко развернулся и зашагал по посыпанной гравием дорожке; вскоре его поглотил мрак. Там, где дорожка выходила на шоссе, шаги смолкли — будто бы он заколебался. А потом направились по шоссе к железнодорожной станции, до которой была миля пути.

Майкл откинулся на спинку стула и закрыл лицо руками. Услышал, как из дома вышла Марион.

— Я все слышала, — прошептала она. — Прости, я не хотела. Я рада, что ты не дал ему эти деньги.

Она подошла ближе и уселась было ему на колени, однако на него вдруг накатило почти физическое отвращение; он стремительно поднялся со стула.

— Я боялась, что он сыграет на твоих чувствах, а потом тебя одурачит, — продолжала Марион. Потом поколебалась. — Знаешь, он ведь когда-то тебя ненавидел. Желал тебе смерти. Я тогда сказала ему, что если он еще раз повторит такое при мне, то больше никогда меня не увидит.

Майкл мрачно поглядел на нее:

— Надо же, какая ты благородная.

— Но, Майкл…

— Ты позволяла ему говорить себе такие вещи — а теперь он приехал сюда, в тяжелый момент, у него нет ни единого друга, к которому он мог бы обратиться, — а ты рада, что я его прогнал.

— Потому что я люблю тебя, дорогой…

— Вовсе нет! — оборвал он ее яростно. — А потому, что ненависть в этом мире ничего не стоит. Вот все и отдают ее по дешевке. Господи боже мой! И какого, как ты думаешь, я теперь о себе мнения?

— Он не достоин таких чувств.

— Уйди, пожалуйста! — отчаянно воскликнул Майкл. — Я хочу побыть один.

Она послушно отошла, а он снова уселся на темной веранде; на него постепенно наползал ужас. Несколько раз он встал было, но всякий раз хмурился и снова садился. Потом, после еще одной долгой паузы, он внезапно вскочил; на лбу у него выступил холодный пот. Последний час, протекшие месяцы — все это куда-то смыло, он перенесся на несколько лет назад. Его давний друг Чарли Харт попал в беду. Чарли Харт, который пришел к нему потому, что ему некуда было больше пойти. Майкл заметался по веранде, разыскивая пальто и шляпу.

— Да Чарли же! — выкрикнул он.

Наконец пальто отыскалось, он с трудом напялил его и скатился вниз по ступеням. Ему казалось, что Чарли ушел всего несколько минут назад.

— Чарли! — выкрикнул он, выскочив на шоссе. — Чарли, вернись! Я сделал глупость!

Он замер, прислушиваясь. Никакого ответа. Слегка задыхаясь, он пустился трусцой по дороге; вечер выдался жаркий.

Было лишь половина девятого, но на заштатном шоссе стояла полная тишина, лишь в болотистой низинке, тянувшейся вдоль кювета, разливались лягушки. Небо слегка припорошили звезды, через некоторое время должна была выйти луна, однако дорога шла под темными деревьями, и Майкл видел всего метра на три вперед. Через некоторое время, взглянув на фосфоресцирующий циферблат наручных часов, он перешел на шаг: до очередного поезда на Нью-Йорк оставался еще целый час. Времени у него было навалом.

И тем не менее он снова перешел на неловкий бег и милю между домом и станцией преодолел за пятнадцать минут. Станция была маленькая, она скромно притулилась во тьме между сверкающими рельсами. Рядом с ней Майкл разглядел зажженные фары единственного такси, дожидавшегося очередного поезда.

На платформе не оказалось ни души; Майкл открыл дверь и заглянул в тускло освещенный зал ожидания. Пусто.

— Странно, — пробормотал он.

Он разбудил сонного таксиста и спросил, не дожидался ли кто-нибудь поезда. Таксист поразмыслил: да, ждал тут один молодой человек, минут двадцать назад. Некоторое время он расхаживал взад-вперед, куря сигарету, а потом ушел куда-то в темноту.

— Странно, — повторил Майкл. Сложил ладони рупором и крикнул в сторону леса за железнодорожными путям:

— Чарли!

Никакого ответа. Он крикнул еще раз. Потом вновь обернулся к шоферу:

— Вы не заметили, в каком направлении он ушел?

Шофер неопределенно ткнул куда-то в сторону шоссе на Нью-Йорк, которое тянулось вдоль железнодорожного полотна.

— Куда-то туда.

Майкл, тревога которого все нарастала, поблагодарил его и стремительно зашагал вдоль шоссе, которое теперь белело в свете луны. Теперь Майкл знал, знал с неоспоримой точностью: Чарли ушел, чтобы умереть в одиночестве. Он вспомнил выражение лица Чарли, когда тот отвернулся, вспомнил, как тот опустил руку в карман пальто, будто сжимая там что-то смертоносное.

— Чарли! — крикнул он страшным голосом.

Темные деревья не откликнулись. Он миновал с полдесятка полей, блестевших серебром в свете луны; каждые несколько минут он приостанавливался, кричал и настороженно ждал ответа.

Ему пришло в голову, что идти в этом направлении и дальше просто глупо: скорее всего, Чарли прячется где-то в лесу рядом со станцией. Впрочем, может, это только его воображение, может, Чарли до сих пор ходит по платформе, дожидаясь поезда из города. Однако некий бессознательный импульс гнал его дальше. Более того, несколько раз у него возникало чувство, будто кто-то шагает впереди, но намеренно скрывается от него на каждом повороте, скрывается от зрения и слуха, но оставляет за собой смутную трагическую ауру, по которой видно, что он только что здесь прошел. Один раз ему показалось, что он слышит шаги среди листвы, рядом с дорогой, но оказалось, это трепетал на слабом жарком ветру кусок улетевшей газеты.

Ночь была удушающая — горячие лунные лучи словно лупили по раскаленной земле. Майкл на ходу снял пальто, перекинул его через руку. Впереди показался каменный мост через пути, за ним тянулась бесконечная череда телефонных столбов: уменьшаясь в перспективе, они уходили к незримому горизонту. Ну что же, он дойдет до моста, и хватит. Он бы сдался и раньше, вот только мешало это наваждение: что кто-то очень легко и стремительно шагает впереди.

На мосту он присел на камень — сердце громко, устало бухало под намокшей рубахой. Да, затея безнадежная: Чарли исчез; скорее всего, ему уже ничем не поможешь. Вдали, за станцией, загудел на подходе поезд, проходивший здесь в половине десятого.

Майкл вдруг сообразил, что пытается понять, зачем он здесь оказался. То, что он здесь оказался, исполняло его презрения к себе. На какой слабой нотке его натуры сумел Чарли сыграть за эти несколько минут, заставив его пуститься в этот бессмысленный, жутковатый ночной забег? Они ведь обо всем договорились, и Чарли так и не смог привести ни одного довода, почему достоин помощи.

Майкл встал, решив вернуться, но, прежде чем зашагать назад, помедлил в лунном свете, глядя на дорогу. Вдоль полотна тянулась линия телефонных проводов; проследив ее взглядом, он услышал вновь — на сей раз громче и ближе — гудок нью-йоркского поезда, который с музыкальной четкостью нарастал и затихал в ночной тишине. И тут его глаза, скользившие вдоль полотна, остановились на одной точке в ряду столбов — до нее было примерно с четверть мили. То был столб вроде такой же, как и остальные, да все же не такой: было в нем нечто неуловимо отличное.

Пока он смотрел — так случается сосредоточить взгляд на элементе узора ковра, — в мозгу у него произошло нечто удивительное: в мгновение ока он увидел всю ситуацию в совершенно ином свете. Нечто долетело до него с шепотом ветерка, нечто, что изменило всю тональность произошедшего. А было это следующее: он вспомнил, что читал где-то, как давным-давно, в Средние века, некий человек по имени Герберт подвел итог всей европейской цивилизации. Майклу вдруг сделалось ясно, что он и сам только что оказался точно в таком же положении. На один миг, в единственной точке времени, все милосердие мира сосредоточилось в нем одном.

Он сообразил это за одну-единственную секунду, испытав страшное потрясение; и в тот же миг понял, почему должен был помочь Чарли Харту. Потому, что невыносимо будет существовать в мире, где к тебе никто не придет на помощь, где любой человек может оказаться таким же одиноким, каким оказался сегодня Чарли.

Ну да, конечно же, в этом все и дело: ему сегодня выпал особый шанс. К нему пришел человек, которому некуда было больше пойти, — а он его прогнал.

Все это время, весь этот миг, Майкл стоял совершенно неподвижно, уставившись на телефонный столб у железнодорожного полотна — тот самый, который показался ему не совсем таким, как остальные. Луна теперь светила так ярко, что он увидел на самом верху столба белую поперечину; он вгляделся, и ему показалось, что поперечина эта окружена пустотой, будто остальные столбы от нее отшатнулись.

И тут примерно в миле он услышал стук и лязганье электропоезда, отошедшего от станции; этот звук будто вернул его обратно к жизни: он коротко вскрикнул и, спотыкаясь, помчался по шоссе к столбу с поперечиной.

Еще один свисток поезда. Чух-чух-чух — поезд приближался: шестьсот, пятьсот метров; когда он вкатился под мост, Майкл уже бежал в ярком свете его прожектора. В мозгу у него осталось только одно чувство — ужас. Он знал только одно: что должен оказаться у столба раньше поезда, а до столба было еще пятьдесят метров, и он выделялся ярко, будто звезда, на фоне неба.

На другой стороне полотна, под столбами, дорожки не было, но поезд был уже совсем близко, он не мог больше ждать — иначе вообще не успеет перескочить через пути. Он метнулся прочь с дороги, в два прыжка перемахнул через рельсы и помчался по бугристой земле — поезд теперь буквально дышал ему в спину. Десять метров, пятнадцать — гул электрички превратился в рев. Майкл добежал до столба и всем весом навалился на человека, который стоял там, у самого полотна; от удара тот рухнул на землю.

В ушах загремела сталь, тяжело застучали колеса по рельсам, раздался рев воздуха — поезд девять-тридцать пролетел мимо.

— Чарли, — выдохнул Майкл бессвязно. — Чарли.

На него как из тумана глянуло белое лицо. Майкл перекатился на спину и лежал, отдуваясь. Жаркая ночь затихла — никаких звуков, лишь далекое бормотание уходящего поезда.

— Господи боже мой.

Майкл открыл глаза и увидел, что Чарли сидит, зарывшись лицом в ладони.

— Все хорошо, — выдохнул Майкл. — Все хорошо, Чарли. Дам я тебе денег. Я сам не знаю, о чем я думал. Да ты… ты же один из моих самых давних друзей.

Чарли покачал головой.

— Я не понимаю, — проговорил он прерывающимся голосом. — Откуда ты взялся и как сюда попал?

— Я шел за тобой. Почти по пятам.

— Я стою тут уже с полчаса.

— Очень хорошо, что ты выбрал именно этот столб — ну… чтобы подождать под ним. Я высмотрел его с моста. Он отличается от других из-за этой поперечины.

Чарли нетвердо поднялся на ноги, сделал несколько шагов и оглядел столб в свете полной луны.

— Как ты сказал? — проговорил он озадаченно минуту спустя. — Ты говоришь, на этом столбе есть поперечина?

— Да, конечно. Я долго на нее смотрел. Именно благодаря ей…

Чарли еще раз посмотрел вверх и, как-то странно поколебавшись, произнес:

— Там нет никакой поперечины.

Священник с холодными слезящимися глазами проливал в ночной тиши холодные слезы. Его слезы были о том, что теплые дни один за другим бесконечно клонились к вечеру, а он был не в силах достичь полного мистического единения с Господом нашим. Иногда около четырех часов по дорожке под окном проходила ватага девушек-шведок — он слышал шелест шагов, визгливый смех. Этот смех звучал для священника чудовищным диссонансом, принуждая во весь голос молиться, чтобы поскорее настали сумерки. В сумерках смех и болтовня стихали, но святому отцу часто приходилось идти мимо аптеки Ромберга, когда там зажигались желтые лампы и никелированные краны у сифонов с газировкой сверкали, и аромат дешевого туалетного мыла в воздухе казался ему безрассудно-нежным. Этим путем святой отец возвращался после исповедей субботними вечерами, и он предусмотрительно переходил на другую сторону, так что мыльный дурман улетучивался, не успев коснуться его ноздрей, и словно фимиам воспарял к летней луне.

Но не было спасения от жаркого безумия четырех часов пополудни. За окном, насколько хватало глаз, пшеница Дакоты толпилась в долине Красной реки. Смотреть на пшеничное изобилие было невыносимо, священник опускал истерзанный взор и, вперив его в орнамент ковра, мысленно блуждал в причудливых лабиринтах, всегда открытых неизбежному солнцу.

Однажды под вечер, когда он достиг точки, в которой разум останавливается, как старые часы, экономка привела к нему в кабинет красивого и впечатлительного одиннадцатилетнего мальчика по имени Рудольф Миллер. Малыш примостился в солнечном пятне, а священник за своим ореховым столом делал вид, что он очень занят. Святому отцу хотелось скрыть, как он рад, что хоть кто-то посетил его обитель, населенную призраками.

Вскоре он поднял голову и пристально взглянул в огромные скачущие глаза с мерцающими кобальтовыми точками. На миг выражение этих глаз потрясло святого отца, потом он понял, что его посетитель перепуган до смерти.

— У тебя губы дрожат, — сказал отец Шварц загнанным голосом.

Мальчик прикрыл ладонью трясущийся рот.

— С тобой что-то случилось? — допытывался отец Шварц. — Убери руку от лица и расскажи, в чем дело.

Мальчик — теперь отец Шварц узнал в нем сына своего прихожанина, фрахтового агента Миллера — неохотно убрал руку и обрел речь в отчаянном шепоте:

— Отец Шварц, я совершил страшный грех!

— Ты согрешил против целомудрия?

— Нет, отче… хуже.

Отец Шварц содрогнулся всем телом:

— Ты кого-нибудь убил?

— Нет, но мне страшно… — Мальчик пронзительно всхлипнул.

— Будешь исповедоваться?

Мальчик горестно тряхнул головой. Отец Шварц откашлялся, чтобы смягчить голос, подыскивая добрые, утешительные слова. В эту минуту нужно забыть собственные невыносимые мучения и вести себя так, как повел бы себя Господь на его месте. Мысленно он несколько раз повторил благочестивые строки, надеясь, что в ответ Господь наставит его.

— Расскажи, что ты натворил, — произнес его обновленный ласковый голос.

Мальчик посмотрел на него сквозь слезы, его укрепило ощущение нравственной гибкости, которое внушил ему смятенный священник. Всем сердцем доверившись этому человеку, Рудольф начал рассказывать:

— Три дня назад — в субботу то есть — отец сказал мне, чтоб я шел исповедоваться, потому что я уже месяц не был, все наши ходят каждую неделю, а я нет. Ну, я просто забыл, вылетело из головы. Вот я отложил это дело до после ужина, заигрался с ребятами, а отец спросил, ходил ли я, я сказал, что нет, и он взял меня за шкирку и велел: «Иди сейчас же!» Я сказал: «Ладно» — и пошел в церковь. А он орал мне в спину: «И не возвращайся, пока не исповедуешься!..»

В субботу, три дня назад…

Плюшевая занавесь исповедальни, ниспадавшая зловещими складками, приоткрывала лишь подошву старого стариковского башмака. Там, за завесой, бессмертная душа уединилась с Богом и преподобным Адольфусом Шварцем, настоятелем прихода. Зазвучал осмотрительный шепот, приглушенный и свистящий, временами прерываемый внятным вопрошающим голосом священника.

Рудольф Миллер опустил коленки на низкую скамеечку рядом с исповедальней и ждал, напряженно вслушиваясь в звуки, доносящиеся изнутри, впрочем, усилия его были тщетны. Его тревожил отчетливый голос священника. Рудольф был следующим, и трое или четверо ожидающих исповеди могли беззастенчиво подслушать, как он будет признаваться в нарушении шестой и девятой заповедей.

Рудольф никогда в жизни не прелюбодействовал, он даже ни разу не возжелал жены ближнего своего, но его грехи каким-то образом были связаны с этими заповедями, и думать об этом было особенно тяжко. Потому он разбавил исповедь менее позорными грешками, дабы создать серенький фон, на котором не так явственно проступили бы на его душе смоляные отметины сексуальных преступлений.

Рудольф старательно прикрыл уши ладонями, надеясь, что его нежелание подслушивать заметят и в свою очередь окажут ему такую же любезность, но кающийся в исповедальне вдруг резко пошевелился, и мальчик тут же спрятал лицо в сгибе локтя. Страх отвердел и водрузился где-то между сердцем и легкими. Следует изо всех сил сожалеть о своих грехах, но не потому, что он боится, а потому, что оскорбил Бога. Надо убедить Бога, что он раскаивается, но сначала надо убедить в этом самого себя. После напряженной внутренней борьбы мальчик проникся наконец щемящей жалостью к себе и понял, что теперь — пора. Если ему удастся отрешиться от всех прочих мыслей и сохранить это чувство нетронутым до того, как он войдет в этот большой, поставленный стоймя гроб, то он благополучно выдержит очередной кризис в своей духовной жизни.

Однако в какой-то миг им чуть не овладело бесовское наваждение. А что, если он сейчас, не дожидаясь своей очереди, вернется домой и скажет матери, что, мол, опоздал и священник уже ушел? Правда, при этом, к сожалению, его могут уличить во лжи. Еще можно соврать, что он исповедовался, но это значит, что назавтра ему придется прогулять причастие. Ибо облатка может обернуться ядом во рту нераскаявшегося грешника, и будет он извиваться в корчах, проклинаемый с алтаря.

И снова явственно послышался голос отца Шварца:

— И тебе…

Слова размазались в сиплом бормотании, а Рудольф взволнованно вскочил на ноги. Нет, он не может, не может исповедоваться сегодня. Мальчик замер, раздираемый противоречивыми чувствами. Потом из исповедальни донесся стук, скрип, продолжительная возня. Заслонка в окошке упала, и плюшевая занавесь дрогнула. Искушение пришло к нему слишком поздно…

— Благословите меня, отче, ибо я согрешил… я признаюсь Господу Всемогущему и вам, отец мой, что я грешен… с моей последней исповеди прошел месяц и три дня… я признаюсь, что упоминал имя Господа всуе…

Это был не грех, а грешок. Он и ругался только, чтобы покрасоваться, так что признание в богохульстве было в его устах чуть ли не хвастовством.

— …грубил старушке.

Смутная тень чуть шевельнулась за решетчатым окошком.

— Каким образом, сын мой?

— Старухе Свенсон. — Шепот Рудольфа ликующе вознесся. — Мы запулили ей в окно бейсбольный мяч, а она его забрала и не отдавала, так мы весь день кричали у нее под окном: «Бабка упала — юбку задрала». А потом часов в пять ее хватил припадок, и к ней вызвали доктора.

— Продолжай, дитя мое.

— И еще я… я сомневался, что я — сын своих родителей.

— Что? — Дознание явно опешило.

— Ну, я подумал, что я им не родной.

— Но почему?

— А, просто гордыня, — легкомысленно ответил кающийся.

— Ты решил, что слишком хорош для твоих родителей?

— Да, отче. — Ликование в голосе несколько померкло.

— Дальше.

— Я не слушался и обзывал мать. Чернил людей за глаза. Курил…

Рудольф исчерпал список мелких провинностей и приближался к греху, поведать о котором было смерти подобно. Мальчик прижал растопыренные пальцы к лицу, словно прутья решетки, он как будто старался выдавить меж ними стыд, заключенный в сердце.

— Я сквернословил, и меня посещали непристойные мысли и желания. — Голос его снова упал до шепота.

— Как часто?

— Я не знаю.

— Раз в неделю? Или дважды?

— Дважды.

— Ты противился этим желаниям?

— Нет, отче.

— Когда тебя посещало искушение, ты был один?

— Нет, отче, там были два мальчика и девочка.

— Разве ты не знаешь, сын мой, что следует избегать греховных мыслей не меньше, чем самого греха? Дурная компания ведет к порочным желаниям, а порочные желания становятся порочными деяниями. Где и когда это случилось?

— В сарае на заднем дворе у…

— Я не хочу слышать ничьих имен, — прервал его священник резко.

— Ну, мы были на чердаке сарая, и эта девочка, и… парень, они говорили, говорили всякие непристойности, и я остался.

— Тебе следовало уйти самому и девочку увести.

Уйти! Разве мог он признаться отцу Шварцу, как бешено пульсировали его пальцы, какое странное романтическое возбуждение овладело им, когда были сказаны эти невероятные слова. Возможно, в исправительных домах среди туповатых безжалостных девиц с тяжелым взглядом и найдутся такие, для которых возгорелось очистительное пламя.

— Ты больше ничего не хочешь мне рассказать?

— Кажется, нет, отче.

Рудольф почувствовал громадное облегчение. Пот выступил на ладонях, стиснутых в кулаки.

— А ты ни в чем не солгал?

Вопрос застал его врасплох. Как и всякий, кто лжет привычно и безотчетно, Рудольф испытывал огромное, благоговейное уважение к истине. Нечто внешнее, почти не связанное с ним, немедленно продиктовало ему роковой ответ.

— О нет, отче, я никогда не лгу!

На мгновение, подобно простолюдину-самозванцу на королевском троне, Рудольф вкусил от великолепия сказанного. А потом, пока священник бормотал обычные наставления, до мальчика вдруг дошло, что, героически отрицая свое вранье, он совершил ужасный грех — солгал на исповеди.

И на «теперь покайся» отца Шварца он машинально повторил, не вдумываясь в слова:

— Господи, я всем сердцем раскаиваюсь, что оскорбил Тебя…

Следовало тут же все исправить — свершилась чудовищная ошибка, но не успели Рудольфовы губы сомкнуться за последними словами молитвы, как раздался резкий звук — окошко захлопнулось.

Минутой позже, когда он вышел в сумерки, облегчение оттого, что он выбрался из удушливой церкви в открытый мир пшеницы и неба, помешало ему сразу полностью осознать, что он наделал. И вместо того чтобы расстроиться, Рудольф полной грудью вдохнул бодрящий воздух и принялся повторять про себя: «Блэчфорд Сарнемингтон, Блэчфорд Сарнемингтон».

Блэчфордом Сарнемингтоном был он сам, и эти слова звучали для него как песня. Превращаясь в Блэчфорда Сарнемингтона, он прямо-таки лучился учтивым благородством. Блэчфорд Сарнемингтон жил великими молниеносными триумфами. Когда Рудольф прищуривался, это означало, что Блэчфорд взял верх над ним, и на всем его пути слышался завистливый шепот: «Блэчфорд Сарнемингтон! Вот идет Блэчфорд Сарнемингтон!»

Он и теперь какое-то время оставался Блэчфордом, величественно шествуя домой по бугристой проселочной дороге, но когда дорога обросла щебенкой, чтобы стать главной улицей Людвига, возбуждение угасло, разум остыл и мальчика охватил ужас из-за того, что он солгал. Бог-то, конечно, уже все знает… но у Рудольфа в голове имелся укромный уголок, где Бог ему был не страшен. Там изобретались уловки, с помощью которых он частенько обводил Бога вокруг пальца. И теперь, хоронясь в этом углу, он раздумывал, как лучше избежать последствий своего вранья.

Кровь из носу он должен уклониться от завтрашнего причастия. Слишком уж велик риск разгневать Господа. Наверное, надо «случайно» глотнуть завтра утром воды, и тогда, по церковному уставу, причащаться ему будет нельзя. При всей зыбкости такой увертки, осуществить ее было легче всего. Зайдя за угол на перекрестке у аптеки Ромберга, откуда уже виднелся отцовский дом, Рудольф Миллер уже взвесил все возможные осложнения и сосредоточился на том, как бы все получше обставить.

Рудольфова отца, местного агента по перевозкам, выплеснула на берега Дакоты, что в штате Миннесота, вторая волна немецко-ирландской эмиграции. Теоретически это были место и время, когда перед энергичным молодым человеком простирались огромные возможности, но Карл Миллер не сподобился создать себе солидную репутацию ни среди начальства, ни у подчиненных — а ведь без этого невозможно достичь успеха в иерархической индустрии. Несколько вульгарный, он тем не менее не обладал достаточной долей практицизма и не умел воспринимать основополагающие взаимоотношения между людьми как данность и сделался подозрительным, неуживчивым и вечно встревоженным.

Единственными узами, связывающими его с красочной стороной жизни, были его католическая вера и его мистическое преклонение перед Основателем Империи Джеймсом Дж. Хиллом. Джеймс Дж. Хилл являлся апофеозом тех достоинств, которых так недоставало самому Миллеру, — проникновения в суть вещей, чутья, способности предугадать, куда подует ветер. А Миллеров мозг с опозданием трудился над давними решениями других, и ничего-то он не мог удержать в руках за всю свою жизнь. Его скучное, легкое, невзрачное тело дряхлело в огромной тени Хилла. Двадцать лет он прожил лишь с именами Хилла и Бога на устах.

В воскресенье Карл Миллер проснулся в безупречном покое шести часов утра. Преклонив колени у кровати, он уткнул свои соломенные, с проседью, кудри и пегую щетку усов в подушку и помолился несколько минут. Потом стянул с себя ночную сорочку — подобно всем мужчинам его поколения, он так и не смирился с пижамами — и облачил щуплое, белое, безволосое тело в шерстяное исподнее.

Он брился. Ни звука из соседней спальни, где в беспокойном сне металась его жена. Тишина за ширмой в углу гостиной, где среди книг Элджера[28], коллекции сигарных наклеек, изъеденных молью вымпелов «Корнелл», «Хамлин», «Привет из Пуэбло, Нью-Мексико» и прочего мальчишечьего личного имущества стояла кровать, на которой спал сын. С улицы доносилось пронзительное щебетание птиц, шумные куриные перебранки и контрапунктом — низкое, нарастающее «тудух-тудух» экспресса, отправившегося в шесть пятнадцать прямиком до Монтаны и зеленого побережья вдали. Ледяная вода капнула с мокрой салфетки ему на руку, и он вдруг встрепенулся и поднял голову — из кухни послышался слабый вороватый шорох.

Миллер-старший поспешно вытер бритву, натянул болтающиеся подтяжки на плечи и прислушался. Кто-то ходил по кухне, и эти легкие шаги никак не могли быть шагами его жены. Со слегка отвисшей челюстью он сбежал по лестнице и открыл дверь кухни.

У раковины, одной рукой держась за кран, из которого еще стекали капли, а другой — сжимая наполненный стакан, стоял сын. Мальчишеские глаза под все еще тяжелыми сонными веками встретили взгляд отца испуганной, укоризненной красотой. Он был бос, штанины и рукава пижамы закатаны.

Отец и сын застыли на мгновение — брови Карла Миллера сдвинулись вниз, а сыновние взметнулись вверх, как будто пытаясь уравновесить эмоции, переполнявшие обоих. Потом щетка усов родителя зловеще оползла, пряча рот, а глаза тем временем рыскали в поисках беспорядка.

Кухня была украшена солнечным светом, он отражался в кастрюлях, заливая гладкие половицы и стол желтым тоном, чистым, как у пшеницы. Это была самая сердцевина дома, где горел очаг, и миски помещались одна в другую, словно куклы-матрешки, и пар высвистывал весь день на тоненькой нежной ноте. Ничто не было сдвинуто, ни к чему не прикасались, кроме крана, где бусинки воды еще набухали и шлепались в раковину, рассыпая белые брызги.

— Ты что делаешь?

— Мне страшно захотелось пить, так что я подумал, почему бы не спуститься и не глотнуть…

— Я думал, ты собираешься сегодня причаститься.

По лицу мальчика разлилось глубокое изумление.

— Я совсем забыл про причастие.

— Ты попил воды?

— Нет…

Слово едва соскочило с языка, а Рудольф уже знал, что ответ неверен, но в линялых негодующих глазах, которые пристально глядели ему в лицо, истина просияла прежде, чем мальчик спохватился. И он понял, что не стоило ему спускаться, напрасно он для вящего правдоподобия решил оставить у раковины мокрый стакан, слишком дотошное воображение подвело его.

— Вылей немедленно! — приказал отец.

Рудольф в отчаянии перевернул стакан.

— Да что с тобой такое? — возмутился Миллер.

— Ничего.

— Ты ходил вчера на исповедь?

— Да.

— Тогда почему позволил себе пить?

— Не знаю… забыл.

— Может, твоя ничтожная жажда для тебя важнее, чем твоя религия?

— Забыл я. — Рудольф почувствовал, как глаза заволакивает слезами.

— Это не ответ.

— Да. Но я забыл.

— Смотри у меня! — Голос отца вознесся, в нем зазвучала настойчивая, инквизиторская нота. — Если ты настолько забывчив, что не помнишь свою религию, надо что-то делать.

Рудольф заполнил внезапную паузу:

— Да помню я ее.

— Сперва ты пренебрегаешь религией, — кричал отец, раззадоривая собственную ярость, — потом ты начнешь лгать и красть, а там докатишься и до исправительного дома!

Даже эта знакомая угроза не могла углубить бездну, разверзшуюся перед Рудольфом. У него оставался выбор — все рассказать сразу, отдавая плоть свою для того, что иначе как жестоким избиением не назовешь, или навлечь на себя кару небесную и принять тело и кровь Христовы, совершив святотатство. И из двух наказаний последнее казалось менее страшным — не столько побоев он боялся, сколько варварской жестокой ярости неудачника, готовой вырваться из глубин и выплеснуться на свою жертву.

— Поставь стакан на место и марш наверх одеваться, — приказал отец, — и когда мы придем в церковь, прежде чем причаститься, тебе стоит на коленях попросить у Господа прощения за свое легкомыслие.

Какое-то случайное ударение в этом приказе, подобно катализатору, усилило смятение и ужас Рудольфа. Неистовый горделивый гнев всколыхнулся в нем, и он страстно швырнул стакан в раковину.

Папаша издал какой-то сдавленный сип и бросился на сына. Рудольф увернулся, задел стул и попытался укрыться за кухонным столом. Мальчишка пронзительно взвизгнул, когда рука ухватила его за рукав пижамы, потом почувствовал тупой удар кулака по затылку и скользящие удары по спине, по плечам… Сын извивался ужом, пытаясь ослабить отцовскую хватку, то упираясь, то подпрыгивая, инстинктивно хватал карающую руку, испытывая жгучую боль, и все это — молча, лишь изредка тишину разрывали всплески его истерического хохота. Все это продолжалось меньше минуты, а потом внезапно оборвалось. Наступило затишье: отцовская рука продолжала крепко держать Рудольфа за шиворот, оба неистово дрожали и выкрикивали обрывки каких-то непонятных слов, а потом угрозами и тычками Карл Миллер загнал сына наверх по лестнице.

— Одевайся!

Рудольфа знобило и от холода, и от истерического возбуждения. Голова раскалывалась, длинная саднящая царапина, оставленная отцовским ногтем, алела на шее. Он одевался, всхлипывая и содрогаясь. Он знал, что в дверях стоит его расхристанная мать и ее морщинистое лицо сжимается и скукоживается, новая порция трещинок расползалась от шеи ко лбу… Бессильно презирая ее заботу, он грубо отшатнулся, когда мать попыталась смазать его разодранную шею настойкой гамамелиса. Торопливо, взахлеб он привел себя в порядок, а потом вслед за отцом вышел из дому и отправился в церковь.

Они шли молча, лишь изредка Карл Миллер машинальным кивком обозначал узнавание прохожих. Только сбивчивое дыхание Рудольфа нарушало раскаленную воскресную тишь.

У входа в храм отец намеренно остановился:

— Я решил, что ты должен снова исповедоваться. Пойдешь к отцу Шварцу, расскажешь, что ты натворил, и попросишь у Господа прощения.

— Ты тоже не сдержался, — пробормотал Рудольф, но отец шагнул к нему, и сын тотчас попятился. — Хорошо, я иду.

— Сделаешь, как я велел? — шепотом проскрежетал отец.

— Да!

Рудольф вошел в церковь и второй раз за сутки преклонил колени под решетчатым окошком исповедальни, и почти сразу же поднялась заслонка.

— Я хочу покаяться в том, что не молился по утрам.

— Это всё?

— Всё.

От распиравшего его ликования ему хотелось плакать. Никогда больше ему не удастся с такой легкостью поставить какую-то абстракцию выше собственной свободы и гордости. Он пересек невидимую черту и теперь осознавал свое одиночество — он знал, что одинок не только в ипостаси Блэчфорда Сарнемингтона, он понял, что весь его внутренний мир одинок. До сих пор такие явления, как «безумное» честолюбие, укоры совести и страхи, оставались лишь частностями, незаметными у трона его официально коронованной души. Теперь же он подспудно ощутил, что он сам и есть эти частности, а все прочее — лишь лепной фасад с традиционным флагом на нем. Окружающий мир вытолкнул его на затерянную тропку отрочества.

Мальчик опустил колени на скамеечку возле отца. Началась месса. Рудольф поднялся — оставшись без присмотра, он с размаха шлепнулся задом на скамейку, упиваясь острым мстительным торжеством. Рядом с ним отец молился о том, чтобы Господь простил Рудольфу его прегрешения и заодно простил ему самому неожиданный срыв. Он скосил глаза на сына и с облегчением увидел, что напряженное, необузданное выражение исчезло с его лица и что мальчик перестал всхлипывать. Милость Господня, заключенная в Святом причастии, довершит начатое, и, может быть, после мессы все уладится. В душе отец гордился Рудольфом и на этот раз уже искренне начал раскаиваться в содеянном.

Раньше сбор пожертвований был для Рудольфа важнейшим моментом службы. Если, по обыкновению, ему нечего было положить в ящичек, то он страшно смущался и низко опускал голову, притворяясь, что не замечает ящичка, а то Джин Брейди, сидевшая позади, увидит и заподозрит их семейство в нищете. Но сегодня он лишь равнодушно глянул в этот ящик, проплывающий у него перед глазами, — ничего интересного, просто кучка медяков…

И все-таки он вздрогнул, когда зазвонил колокольчик, призывающий к таинству евхаристии. У Бога были все причины остановить ему сердце. За последние двенадцать часов Рудольф совершил несколько смертных грехов подряд, один тяжелее другого, а теперь еще собирался увенчать их страшным святотатством.

— Domine, non sum dignus; ut interes sub tectum meum; sed tantum dic verbo, et sanabitur anima mea…[29]

В рядах началась суета, причастники пробирались между скамьями, опустив очи долу и молитвенно сложив руки. Самые набожные соединяли кончики пальцев, образуя подобие шпиля. Среди них был и Карл Миллер. Рудольф проследовал за ним к алтарным перилам и опустился на колено, машинально подтянув платок к подбородку. Пронзительно зазвонил колокольчик, и священник повернулся к алтарю спиной, воздев белую гостию над потиром:

— Corpus Domini nostri Jesu Christi custodiat animam meam in vitam aeternam[30].

Холодный пот выступил у Рудольфа на лбу, едва начался обряд причастия. Отец Шварц приближался к ним, двигаясь вдоль очереди прихожан, и сквозь подступающую тошноту Рудольф чувствовал, как слабеют по воле Господа клапаны его сердца. И казалось, что в церкви становится темнее и снисходит великая тишь, нарушаемая только неразборчивым бормотанием, объявлявшим приближение Создателя неба и земли. Мальчик вжал голову в плечи и ждал удара.

Потом он ощутил сильный тычок локтем в бок. Папаша толкнул его, чтобы заставить сесть, а не облокачиваться на перила, священник был уже в двух шагах.

— Corpus Domini nostri Jesu Christi custodiat animam meam in vitam aeternam.

Рудольф открыл рот и почувствовал на языке липкий восковой вкус облатки. Он задрал голову и не двигался, мгновение длилось вечность, а облатка не желала таять во рту. Отцовский локоть снова вывел его из ступора, и он увидел, как люди опадают с алтаря, точно листья, и, поникая невидящими взорами, оседают на скамьи, наедине с Богом.

А Рудольф остался наедине с самим собой, взмокший от пота и погруженный в глубины смертного греха. Он шел на место и явственно слышал стук своих раздвоенных копыт, зная, какую черную отраву несет в своем сердце.

Прекрасный маленький мальчик с глазами, похожими на кристаллики медного купороса, и ресницами-лепестками, распустившимися вокруг этих глаз, кончил исповедовать свой грех отцу Шварцу, а солнечный квадрат, в котором он сидел, передвинулся по комнате на полчаса вперед. Теперь Рудольф уже куда меньше боялся — сказалось то, что он сбросил с себя тяжкую ношу признания. Мальчик знал, что до тех пор, пока он находится в одной комнате со святым отцом, Бог не остановит его сердца, так что он спокойно сидел, ожидая проповеди.

Холодные слезящиеся глаза отца Шварца сосредоточились на узоре ковра с очерченными солнцем свастиками и плоскими худосочными виноградными лозами, окруженными блеклыми отзвуками цветов. Напольные часы настойчиво тикали к закату, а в неказистой комнате и за ее предзакатными пределами висела вязкая монотонность, то и дело нарушаемая многократно отраженным в сухом воздухе стуком далекого молотка. Нервы священника истончились до струны, а бусинки четок ползли, змейкой извиваясь на зеленом сукне стола. Святой отец никак не мог вспомнить, что же теперь ему следует сказать.

Из всего, что происходило в этом богом забытом шведском городке, больше всего святого отца тревожили глаза этого малыша — прекрасные глаза, с ресницами, которые как-то неохотно расходились из век и загибались назад, будто хотели снова хоть разок встретиться с ними.

Молчание продолжалось еще мгновение, пока Рудольф ждал, а священник силился ухватить мысль, ускользавшую все дальше и дальше, и часы тикали в обветшалом доме. Потом отец Шварц тяжело уставился на мальчишку и заметил чудным голосом:

— Когда множество людей собирается в наилучших местах, возникает сияние.

Рудольф вздрогнул и украдкой глянул в лицо отцу Шварцу.

— Я говорю… — начал священник и умолк, навострив ухо. — Слышишь, как стучит молоток, как тикают часы, жужжат пчелы? Так вот, ничего в этом хорошего нет. Только и нужно, чтобы много людей скопилось в центре вселенной, где бы он ни находился, и тогда… — его влажные глаза понимающе расширились, — появится сияние.

— Да, отче, — согласился Рудольф, уже побаиваясь.

— Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Ну, раньше я хотел стать бейсболистом, — нервно ответил Рудольф, — но теперь я думаю, что это не самая правильная мечта, так что я, наверно, пойду в актеры или в морские офицеры.

Снова священник пристально посмотрел на Рудольфа.

— Я понимаю, что именно ты хочешь сказать! — воскликнул он исступленно.

Рудольф ничего определенного сказать не хотел, и домыслы святого отца усилили его замешательство. «Это сумасшедший, — подумал он, — я его боюсь. Он хочет, чтобы я ему как-то помог, а я не хочу ему помогать».

— У тебя такой вид, словно все уже сияет! — вскрикнул отец Шварц. — Ты когда-нибудь бывал на празднике?

— Да, отче.

— А ты заметил, что все там одеты как подобает случаю? Именно это я и хочу сказать. Просто, когда приходишь на вечеринку, наступает момент… когда все подобающим образом одеты. Может, пара девчушек у входа, какие-то мальчики, перегнувшиеся через перила, и повсюду вазы, полные цветов…

— Я бывал на многих вечеринках, — сказал Рудольф, радуясь, что беседа потекла в ином русле.

— Конечно, — в голосе священника звучало торжество, — я так и знал, что ты со мной согласишься. Но моя теория такова: когда огромное множество людей собирается вместе в наилучших местах, то всегда возникает сияние.

Рудольф поймал себя на мысли о Блэчфорде Сарнемингтоне.

— Пожалуйста, послушай меня! — нетерпеливо приказал священник. — Хватит терзаться насчет того, что случилось в субботу. Апостасия подразумевает абсолютное проклятие только в предположении предшествующей безупречной веры. Это тебя успокоит?

Рудольф не понял ни единого слова, но кивнул, священник кивнул в ответ и снова погрузился в свое непостижимое состояние.

— Подумать только, — воскликнул он, — у них есть лампы, огромные, как звезды, можешь себе представить? Я слышал, что в Париже или где-то еще есть такие лампы — огромные, как звезды. И они есть у многих — у многих весельчаков. Чего только нет у них, и даже такое, что нам и не снилось. Послушай…

Он хотел подойти к Рудольфу, но мальчик отпрянул, и отец Шварц вернулся в свое кресло. Глаза его высохли, и взор его пылал.

— А ты когда-нибудь ходил в парк аттракционов?

— Нет, отче.

— Тогда сходи в парк аттракционов. — Священник неопределенно повел рукой. — Там как на ярмарке, только сияние гораздо ярче. Надо прийти вечером и стать в отдалении, в темноте — под темными деревьями. Ты увидишь, как крутится в воздухе большое колесо из лампочек, как длинные лодки соскальзывают с большой горки прямо в воду. Звучание невидимого оркестра, запах жареного арахиса — и мерцающие огоньки повсюду. Но, видишь ли, это ни о чем тебе не напомнит. Просто будет висеть в ночном воздухе, как яркий воздушный шар, как большой желтый фонарь на столбе.

Отец Шварц нахмурился, как будто вспомнил что-то.

— Только не подходи слишком близко, — предостерег он Рудольфа, — ибо, приблизившись, ты ощутишь только жар и пот. И жизнь.

Все эти речи казались Рудольфу такими странными и страшными, потому что звучали они из уст священника. Мальчик так и сидел в полуобмороке от ужаса и не сводил с отца Шварца своих прекрасных распахнутых глаз. Но подспудно, сквозь страх, он сообразил, что его собственные внутренние догадки подтверждаются. И где-то существует несказанное великолепие, которое не имеет ничего общего с Богом. Теперь мальчик знал, что Бог больше не гневается на него за вранье на исповеди, ведь Он наверняка понял, что Рудольф просто хотел лучше выглядеть в Его глазах, озарить тусклые свои признания словами лучистыми и благородными. В тот миг, когда он заявил о своей безупречной честности, где-то захлопотал на ветру серебряный стяг, заскрипела кожа, сверкнули серебром шпоры — и отряд всадников замер, встречая рассвет на пологом зеленом холме. Солнце зажигало звезды на их доспехах, как на картинке с прусскими кирасирами при Седане[32], которая висела дома на стенке.

Но священник вдруг забормотал бессвязные душераздирающие слова, и мальчишку обуял животный страх. Ужас явился внезапно из раскрытого окна, и атмосфера в комнате переменилась. Отец Шварц рухнул на колени и боком навалился на кресло.

— О Господи! — закричал он не своим голосом и сполз на пол.

Потом тирания человеческого восстала из поношенной одежды священника и смешалась с едва уловимым запахом вчерашней стряпни, висевшим по углам. Рудольф пронзительно закричал и в панике бросился вон… А распластанный человек лежал неподвижно, заполняя собой комнату, заполняя ее голосами и лицами, пока эхолалия не захватила все пространство, громко звеня назойливым визгливым смехом.

Приступы ярости — у кого их не бывает!

Это когда вы готовы сообщить соседской старушке — божьему одуванчику, что с такой-то рожей ей бы ночной сиделкой в интернат для слепых, или когда вас так и подмывает спросить у человека, которого вы ждете уже битых десять минут, не сильно ли он упрел, обгоняя почтальона, или когда вам хочется сказать официанту, что если из суммы счета удержать по центу за каждый градус, на который остыл принесенный им суп, то ресторан еще останется должен вам полдоллара, или — и это самый безошибочный симптом приступа ярости — когда чья-то улыбка действует на вас, как алое исподнее нефтяного барона действует на супруга коровы.

Но приступы проходят. Может, и останутся отметины на шкуре у вашей собаки, у вас на воротничке или на телефонной трубке, зато душа ваша плавно скользнет на привычное место между основанием сердца и верхушкой желудка и воцарятся мир и покой.

Однако бесенок, открывавший душ ярости, однажды слишком сильно крутанул горячий кран для тогда еще юного Сильвестра Стоктона, и нет чтобы вовремя спохватиться и прикрутить его! В результате ни один Первый Старик из любительской постановки викторианской комедии не натерпелся так от пращей и стрел повседневности[34], как Сильвестр в свои тридцать лет.

Как бы его описать? Очки, а за ними обвиняющий взор — несомненный признак крепколобости; этого, пожалуй, и хватит, поскольку не Сильвестр тут главное действующее лицо. Он лишь сюжет. Сквозная линия, связующая три истории в одну. Персонаж, подающий реплики в прологе и под занавес.

Предзакатное солнце радостно слонялось вдоль по Пятой авеню, когда Сильвестр, только что вышедший из отвратительной публичной библиотеки — ему надо было пролистать одну мерзкую книжонку, — так вот, Сильвестр сказал своему возмутительному шоферу (да-да, это правда, я сам смотрю на мир сквозь стекла его очков), что тот неумеха и больше в его бездарных услугах не нуждаются. Качнув тростью (которую он считал слишком короткой) в левой руке (которую следовало бы давным-давно отрубить, поскольку она постоянно вводила его во грех[35]), Сильвестр медленно двинулся по улице.

Гуляя вечером, Сильвестр обычно бросал взгляды по сторонам и часто оглядывался, а то еще кто-нибудь застанет его врасплох. Такая манера превратилась в назойливую привычку, и потому-то он никак не мог притвориться, что не заметил Бетти Тиэрл, сидевшую в машине напротив магазина «Тиффани».

На заре своего двадцатилетия, то есть давным-давно, он был влюблен в Бетти Тиэрл. Но его общество угнетало юную девушку. Он мизантропически препарировал каждое блюдо, которое им случалось съесть вместе, каждую совместную поездку на автомобиле и каждую музыкальную комедию, которую они посетили, а в те редкие минуты, когда Бетти пыталась быть с ним поласковее (ее мама считала Сильвестра весьма желательным кавалером), он подозревал какие-то скрытые мотивы и мрачнел сильнее обычного. А потом она ему сказала, что сойдет с ума, если он еще когда-нибудь явится выгуливать свой пессимизм на ее залитой солнцем террасе.

Похоже, с тех-то самых пор она и улыбается — напрасной, дерзкой, чарующей улыбкой.

— Привет, Сильво, — окликнула его Бетти.

— Бетти! Вот это да, сколько зим!

И зачем она зовет его Сильво — словно драную обезьянку или еще какую зверушку?

— Как дела у тебя? Не самым лучшим образом, полагаю?

— О да, — ответствовал он сухо, — но я справляюсь.

— Глазеешь, как толпа веселится?

— Да, черт бы ее побрал, — ответил он, озираясь. — Бетти, вот скажи, чему они радуются? Чему они все улыбаются? Что тут вообще веселого?

В глазах у Бетти заплясали лукавые искорки.

— Ну, Сильво, женщины, наверное, улыбаются, потому что у них красивые зубы?

— Ты улыбаешься, — цинично продолжил Сильвестр, — оттого, что удачно вышла замуж и завела двоих детишек. Ты воображаешь себя счастливой, вот тебе и кажется, что другие счастливы тоже.

Бетти кивнула:

— Не в бровь, а в глаз… — Шофер обернулся, Бетти кивнула и ему. — Пока, Сильво.

Сильво провожал ее завистливым взглядом, но зависть внезапно стала яростью, когда Бетти оглянулась и улыбнулась ему снова. Потом ее машина растворилась в автомобильном потоке, а он с увесистым вздохом оживил свою трость и продолжил прогулку.

Зайдя за угол, Сильвестр заглянул в табачную лавку и там наткнулся на Уолдрона Кросби. В те времена, когда Сильвестр был желанным трофеем в глазах дебютанток, он и для промоутеров являлся не менее лакомым куском. А Кросби, будучи тогда молодым биржевым брокером, не раз помогал ему взвешенным и разумным советом, чем сохранил ему немало денег. Сильвестр любил Кросби настолько, насколько он вообще был на это способен. Кросби вообще многие любили.

— Здорово, старый комок нервов, — сердечно заорал Кросби, — давай-ка выбери себе «Корону» побольше, уж она-то развеет тоску в дым!

Сильвестр тревожно рассматривал коробки, заранее зная, что снова купит не то.

— А ты, Уолдрон, так и сидишь в своем Ларчмонте?

— Ага.

— Как твоя жена?

— Лучше всех.

— Н-да, — заметил недоверчиво Сильвестр, — у вас, брокеров, вечно такие улыбочки, словно вы над чем-то посмеиваетесь в кулак. Веселая у вас, наверное, работа.

Кросби задумался.

— Ну, это когда как, — доверительно сказал он, — она переменчива, как луна или как цены на лимонад, но есть в ней и своя прелесть.

— Уолдрон, — сказал Сильвестр с нажимом, — как друга тебя прошу, пожалуйста, сделай одолжение, не улыбайся мне в спину, когда я уйду. Это выглядит как… как издевательство.

Рот Кросби растянулся в глупой ухмылке.

— Чего ты разбушевался-то, старый брюзга?

Но Сильвестр гневно всхрюкнул, развернулся на каблуках и скрылся из виду. Он продолжил прогулку. А солнце уже завершало свой променад и созывало последние бродячие лучи, что заплутали среди западных улиц. Проспект потемнел от роя рабочих пчел, высыпавших из универмагов, движение разбухло, то и дело возникали заторы, автобусы, спрессованные по четыре в ряд, возвышались как помосты над густой толпой, но Сильвестр, которому каждодневные превращения и преображения города казались убогими и однообразными, шел своей дорогой, то и дело зыркая по сторонам сквозь пасмурные свои очки.

Добравшись до гостиницы, он был доставлен лифтом в свой четырехкомнатный номер на двенадцатом этаже. «Если я пойду обедать в ресторан, — размышлял Сильвестр, — то оркестр непременно заиграет „Улыбайся, улыбайся“ или „Когда вы улыбнулись мне“. А в клубе я обязательно встречу всех своих развеселых знакомых, а если податься туда, где нет музыки, так там и еды достойной не сыщешь».

И он решил заказать обед в номер.

Часом позже, уничтожив презрением бульон, голубиное жаркое и салат, он бросил официанту полдоллара и предупреждающе воздел руку:

— Сделайте одолжение, не улыбайтесь, когда будете меня благодарить.

Слишком поздно, официант уже успел осклабиться.

— Не будете ли вы так любезны, — обратился к нему Сильвестр, — пояснить мне, чего ради вам так весело?

Официант задумался. Он не читал журналов и не знал в точности о повадках типичных официантов, но полагал, что от него ждут чего-то типично официантского.

— Ну, мистер, — ответил он, глянув в потолок со всей непосредственностью, какую он только смог сконцентрировать на своем вытянутом землистом лице, — физия у меня как-то сама расплывается при виде полтинника.

Сильвестр жестом отослал его прочь.

«Официанты счастливы, потому что ничего лучшего у них никогда не было, — подумал он, — им не хватает воображения, чтобы чего-то хотеть».

В девять часов, изнывая от скуки, он предался сну в своей невыразительной постели.

Как только Сильвестр покинул табачный магазин, Уолдрон Кросби вышел вслед на ним и, свернув с Пятой авеню на перекрестке, вошел в брокерскую контору. Из-за стола ему навстречу поднялся пухлый человек с подрагивающими руками:

— Привет, Уолдрон!

— Привет, Поттер, я просто заскочил, чтобы узнать худшее.

Толстяк нахмурился.

— Только что получили известия, — сказал он.

— Ну и что там? Опять понижение?

— Почти до семидесяти восьми. Мне жаль, старина.

— Фью-ю!

— Сильно погорел?

— Дотла!

Толстяк покачал головой, мол, как же он устал от такой жизни, и вернулся на место.

Какое-то время Кросби сидел неподвижно, затем вошел в кабинет Поттера и снял телефонную трубку:

— Дайте Ларчмонт восемьсот тридцать восемь.

Его соединили.

— Миссис Кросби дома?

Ему ответил мужской голос:

— Алло, Кросби, это вы? Говорит доктор Шипман.

— Доктор Шипман? — В голосе Кросби послышалась внезапная тревога.

— Да, я полдня пытался вам дозвониться. Ситуация изменилась, похоже, что ребенок родится сегодня вечером.

— Сегодня вечером?

— Да. Все идет хорошо. Но вам лучше приехать немедленно.

— Скоро буду. До свидания.

Кросби повесил трубку и направился к двери, но вдруг замер, будто его осенило. Он вернулся к телефону и набрал на этот раз манхэттенский номер:

— Алло, Донни, это Кросби.

— Привет, дружище. Ты меня удачно поймал, я как раз собирался…

— Погоди, Донни, мне позарез нужно место, срочно!

— Для кого?

— Для меня.

— Как это, что за…

— Не важно. Расскажу позже. Есть у тебя что-то для меня?

— Ну, Уолдрон, сейчас все не бог весть, разве что клерком. Может, в следующий…

— Сколько платят?

— Сорок, ну, сорок пять в неделю.

— Годится. Завтра же приступаю.

— Хорошо. Но скажи мне, старина…

— Извини, Донни, мне надо бежать.

Кросби выскочил из брокерской конторы, с улыбкой махнув Поттеру рукой. На улице он вытащил горсть мелочи, придирчиво ее пересчитал и подозвал такси.

— Центральный вокзал — быстро, — сказал он шоферу.

В шесть часов вечера Бетти Тиэрл закончила письмо, вложила в конверт и надписала на конверте имя мужа. Она вошла в его комнату и, поколебавшись мгновение, положила на кровать черную подушку, а на нее — белое письмо, так он просто не сможет его не заметить, когда вернется. Затем, окинув комнату скользящим взором, вышла в коридор и поднялась по лестнице в детскую.

— Клэр! — тихо позвала она.

— Мамочка! — Клэр бросила кукольный домик и стремглав подбежала к матери.

— Клэр, а где Билли?

Билли тут же вылез из-под кровати.

— А ты мне что-то принесла? — вежливо поинтересовался он.

Мама в ответ засмеялась, но вдруг поперхнулась, подхватила обоих детишек и осыпала их страстными поцелуями. Она заметила, что беззвучно плачет, и горячие детские щечки кажутся прохладными по сравнению с внезапным жаром, который охватил все ее тело.

— Береги Клэр, Билли… мальчик мой… всегда.

Билли смотрел на нее растерянно и с каким-то благоговейным страхом.

— Ты плачешь, — укорил он ее.

— Я знаю… знаю… да.

Клэр пару раз неуверенно всхлипнула, помедлила, а затем прижалась к матери и разразилась оглушительным ревом.

— М-мне плохо, мамочка, мне так плохо!

Бетти тихо утешала дочку:

— Мы больше не будем плакать, Клэр, детка, не будем.

Но когда она выпрямилась и собралась уходить, в ее взгляде, обращенном к Билли, сквозила немая мольба, напрасная мольба — она это знала, — ведь сын был еще слишком мал, чтобы понять.

Полчаса спустя она выносила к такси саквояж и вдруг остановилась в дверях и поднесла руку к лицу — в безмолвном признании, что вуали, скрывавшей ее от мира, больше нет.

«Я сама так решила», — печально подумала она.

Такси завернуло за угол, и она снова заплакала, борясь с искушением все бросить и вернуться домой.

— О боже мой! — шептала она. — Что я делаю? Что же я наделала! Что наделала!

Выйдя из номера Сильвестра, Джерри — тот самый узколицый бледный официант — отчитался перед старшим и сдал смену.

Он сел на метро и отправился на юг, высадился на Уильям-стрит и, миновав два квартала, зашел в бильярдную.

Через час он появился с сигаретой, поникшей в бескровных губах, и в нерешительности замер на тротуаре, будто собираясь с духом. Потом двинулся на восток.

Вблизи одного из домов он неожиданно ускорил шаг, а потом вдруг снова замедлил, словно ему хотелось пройти мимо, но какое-то магнитное притяжение неудержимо влекло его внутрь, и он внезапно передумал и свернул к дверям дешевого ресторанчика — то ли кабаре, то ли китайской забегаловки, — где ближе к ночи собиралась весьма разношерстная публика.

Джерри пробрался к столику в самом темном, самом укромном углу. Он сел в одиночестве, пренебрегая своим окружением, но это говорило о том, что Джерри не столько презирает его, сколько давно к нему привык, и заказал стакан кларета. Вечер был в разгаре. Дебелая пианистка выжимала последние соки из вдрызг заезженного фокстрота, а постный, безжизненный субъект подсоблял ей постной и безжизненной игрой на скрипке. Внимание посетителей обратилось к танцовщице в грязных чулках, явно злоупотреблявшей перекисью и румянами. Девушка готовилась выйти на эстраду, мимоходом любезничая с толстым воздыхателем за ближним столиком, который пытался поймать ее руку.

Из своего угла Джерри наблюдал за парочкой у помоста, и пока он смотрел, ему показалось, что потолок исчез, стены расступились и разрослись высокими зданиями, а эстрада превратилась в империал автобуса на Пятой авеню прохладным весенним вечером три года назад. Толстый поклонник испарился, коротенькая юбчонка танцовщицы удлинилась, румяна сами собой стерлись со щек — и вот он снова, как встарь, рядом с ней отправился в головокружительное путешествие: огни в окрестных больших домах приветливо подмигивают им, а голоса на улицах сливаются в приятный дремотный рокот и обволакивают их.

— Джерри, — говорит девушка на империале, — я сказала, что мы можем попытать счастья, когда ты будешь получать семьдесят пять. Но, Джерри, я же не могу ждать вечно!

Джерри молча смотрит на проплывающие номера домов, не решаясь ответить.

— Я не знаю, в чем дело, — говорит он обреченно, — меня не повышают. Вот если бы найти другую работу…

— Не затягивай с этим, Джерри, — говорит девушка. — Мне опротивело так жить. Раз я не могу выйти замуж, то я, пожалуй, пойду работать в кабаре — меня уже пару раз приглашали, может, буду выступать.

— Держись от них подальше, — торопливо говорит Джерри, — зачем тебе это, ну погоди месяц-другой.

— Я не могу ждать вечно, Джерри, — повторяет девушка, — я устала жить в нищете, одна.

— Это ненадолго, — говорит Джерри, и рука его сжимается в кулак, — я что-нибудь придумаю, ты только подожди чуть-чуть.

Но автобус уже растворялся, потолок снова обретал очертания, и рокот апрельских улиц заглушило дребезжащее пиликанье скрипки. Ведь все это было три года назад, а теперь он сидел здесь.

Девушка мельком взглянула на помост, они с унылым скрипачом обменялись безразличными металлическими улыбками, а Джерри забился поглубже в угол и не спускал с нее горящих глаз.

— Твои руки теперь принадлежат всякому, кто их пожелает, — беззвучно и горько кричал он, — какой я мужик, если не смог удержать тебя от этого! Какой же я мужик, господи? О господи!

Но девушка стояла у двери в ожидании своего выхода на сцену и продолжала забавляться с пальцами толстяка, ловящими ее руку.

Сильвестр Стоктон беспокойно ворочался в постели. Эта комната, такая огромная, душила его, а ветерок, проникший внутрь и принесший с собою осколок луны, казалось, был весь пропитан заботами того мира, с которым ему снова придется столкнуться завтра.

«Им не понять, — думал он, — они не в состоянии увидеть так же ясно, как вижу я, все это беспросветное, глубинное убожество. Пустопорожние оптимисты! Они улыбаются, потому что им кажется, будто их счастье вечно.

Ну что ж, — думал он сквозь дрему, — завтра поеду в Рай[36], а там тоже сплошные улыбки и сплошная жара. И так всю жизнь — улыбки и жара, жара и улыбки».

Когда Джон Андрос чувствовал себя старым, он утешался тем, что жизнь его продолжится в его ребенке. Мрачные трубы забвения стихали от топота детских ножек и нежного дочкиного голосочка, лепечущего какие-то дикие алогизмы в телефонную трубку. А по телефону он разговаривал с дочкой ежедневно — в три часа дня жена звонила ему в контору из пригорода, и он нетерпеливо предвкушал эти минуты, которые так скрашивали и оживляли его будни.

Джон не был стар телесно, но ему довелось пережить уже немало преодолений и крутых подъемов, так что к тридцати восьми годам, после долгой борьбы с недугами и невзгодами, он утратил большую часть иллюзий. Даже его чувства к маленькой дочке были неоднозначны. Это из-за нее оборвался страстный роман между ним и его женой, это из-за нее они переехали в деревню и расплачивались за свежий воздух бесконечными мытарствами с прислугой и изнурительной каруселью пригородных поездов.

Маленькая Эди интересовала Джона по большей части как представительница подрастающего поколения. Он любил, посадив дочку на колени, во всех подробностях исследовать ее душистый мягкий затылочек и глазки — синие, как ирисы поутру. Исполнив этот обряд, он с удовольствием отдавал дитя няньке. Ребенок был таким живым и непоседливым, что больше десяти минут Джон не выдерживал — начинал раздражаться. Он легко выходил из себя, если что-то ломалось или билось, а однажды в воскресенье, когда послеобеденный бридж сорвался из-за того, что шалунья куда-то спрятала пикового туза, он устроил такой скандал, что жена даже расплакалась.

Джон понимал, что ведет себя глупо, и стыдился своего поведения. Ну, в самом деле, с детишками это неизбежно, не могла же Эди безвылазно сидеть взаперти в детской наверху в то время, когда, как утверждала ее мама, она с каждым днем становится все более «самостоятельным человечком».

Ей было уже два с половиной года, и в тот вечер, к примеру, она была приглашена на детский праздник. Мама, Эдит-старшая, сообщила об этом по телефону и передала трубку маленькой Эди, чтобы та подтвердила информацию.

— Я сабияюсь на пьязник! — завопило дитя в папино ничего не подозревающее левое ухо.

— Когда приедешь, зайди к мистеру и миссис Марки, хорошо, дорогой? Повеселишься. Я наряжу Эди в новое розовое платье, — сказала мать, но тут в разговор неожиданно ворвался оглушительный треск, свидетельствовавший о том, что телефон со всего размаху грохнули на пол.

Джон рассмеялся и решил сесть на поезд пораньше, мысль о детском празднике, да еще не у себя в доме, его забавляла. «Представляю себе эту кутерьму! — весело думал он. — Собирается с десяток мамочек, и каждая видит только свое собственное дитятко. Детишки все крушат и ломают, ковыряют пальцами торт, а мамаши возвращаются домой с тайной мыслью о том, что всем прочим деткам далеко до их чад».

Настроение у Джона было прекрасное, все в жизни складывалось хорошо как никогда. Сойдя с поезда на своей станции, он отмахнулся от назойливого таксиста и зашагал сквозь хрустящие декабрьские сумерки по дороге, полого взбиравшейся на холм по направлению к дому. Было еще только шесть часов вечера, но луна уже выкатилась на небо и торжественно сияла, высекая бриллиантовые искры на легком снежке, будто сахаром присыпавшем окрестные лужайки.

Он шел, вбирая полной грудью морозный воздух, и радость его ширилась, а мысль о детском празднике увлекала его все сильнее. Джон прикидывал, как там Эди по сравнению с другими детишками ее возраста, а розовое платье — это, наверное, нечто совершенно взрослое. Он прибавил шагу и вскоре увидел свой дом, в окнах которого все еще сиял огнями остов осыпавшейся рождественской елки, однако Джон пошел дальше. Детский праздник устраивали их ближайшие соседи — семейство Марки.

Взойдя на кирпичное крыльцо, он позвонил. За дверью слышались голоса, и он обрадовался, что не слишком опоздал. Джон поднял голову и прислушался: голоса были явно не детские, и они звучали очень громко, на высокой гневной ноте. Можно было различить по крайней мере три голоса, и он сразу узнал один из них — тот, что взвился до истерического визга, — это был голос его жены. «Что-то там случилось», — мелькнула тревожная мысль. Джон толкнул дверь, та оказалась незапертой, и он вошел.

С Майрой знаком, наверное, всякий, кто в последние десять лет обучался в колледжах на Восточном побережье Америки: ведь все майры вскормлены этими колледжами, как котята — теплым молочком. В юности, пока Майре лет семнадцать, ее все величают «классной крошкой»; в годы расцвета (ну, скажем, к девятнадцати) ей делают тонкий комплимент, называя исключительно по имени; ну а потом… потом вот что: мол, «у этой-то на танцах столько партнеров…» или вообще: «А-а-а, та самая, Майра, всем берегам известная»…

В зимнюю пору, фланируя по вестибюлю нью-йоркского отеля «Билтмор», вы почти всегда найдете ее там после полудня. Обычно в окружении стайки второкурсников, которые только приехали из своих университетов, Принстонского или Нью-Хейвенского, и она как раз пытается решить, где сегодня лучше танцевать до упаду: в «Клубе двадцати» или в Красном зале отеля «Плаза». После танцев кто-нибудь из второкурсников непременно сводит ее в театр, а прощаясь, пригласит на ежегодный бал в своем колледже, в феврале, — и тут же кинется ловить такси, чтобы успеть на последний поезд.

С нею, разумеется, проживает ее вечно сонная мамаша, они снимают небольшую квартиру на двоих, на одном из верхних этажей отеля. Когда Майре уже почти двадцать четыре, она порой примется вспоминать всех этих милых юношей, за кого могла бы выскочить замуж, но повздыхает немного да и удвоит свои старания. Только, я попрошу вас, давайте без комментариев! Это ведь она дарила вам собственную юность; она благоуханным дуновением летала по всем этим бальным комнатам, услаждая столь многие взоры; это она вызывала романтические порывы в сотнях сердец юных язычников — кто после этого скажет, что ее не стоило принимать всерьез?

Ну а та Майра, про которую наш рассказ, обязательно займет особое место среди прочих майр. Горю желанием поскорей выложить все как есть.

В шестнадцать лет она еще жила в большом доме в Кливленде, посещала школу в Дерби, в Коннектикуте, и уже тогда стала появляться на танцевальных вечерах старшеклассников в частных школах — да и на студенческих балах. Годы войны она решила провести в Смит-колледже, но в январе, на первом же курсе, вдруг по уши влюбилась в молодого офицера-пехотинца, так что с треском провалила зимнюю сессию и бесславно ретировалась к себе в Кливленд. А юный офицер всего через неделю приехал следом за нею.

Майра уже почти поняла, что все-таки его не любит, но тут он получил приказ отправляться на фронт, в Европу, и чувства ее вспыхнули с новой силой, она даже вместе с матерью ринулась в порт — прощаться. Целых два месяца она каждый день писала ему письма, потом еще два месяца — раз в неделю и вот, в конце концов, написала еще только один разок. Правда, это последнее письмо он так и не получил: в то дождливое июльское утро его голову прошила пулеметная очередь. Может, оно и к лучшему, ведь письмо гласило: то, что между ними было, — это вовсе ошибка и что-то подсказывает ей, что они не были бы счастливы, — и так далее и тому подобное…

Это самое «что-то» носило сапоги и серебряные «крылышки», отличалось отменным ростом и смуглой кожей. Майра была уверена, что вот оно наконец то самое, но не успела в этом как следует убедиться, поскольку в середине августа, во время гонок на треке Келли, двигатель гоночной машины, за рулем которой был этот счастливчик, расплющил его грудную клетку.

В общем, она снова отправилась на Восточное побережье, несколько похудевшая, побледневшая, что, впрочем, было ей к лицу, хотя теперь под глазами появились тени. И весь 1918 год — год Перемирия — она оставляла свои окурки в небольших фарфоровых пепельницах заведений по всему Нью-Йорку: и в «Полночной шалости», и в «Кокосовой роще», и в «Пале-Рояле». Ей уже стукнул двадцать один год, и в Кливленде начали поговаривать, что пора бы матери заставить дочку вернуться домой — а то Нью-Йорк, ясное дело, вконец ее испортит.

Ну вот, хватит с вас и этого. Давно пора приступить к рассказу.

Последним в череде подсудимых в этот день оказался некий мужчина — вот разве что мужская порода в нем не слишком проявлялась, и было бы, пожалуй, куда вернее назвать его «субъект», а то и «субчик», однако числился он все же именно по мужской части, да и в судебном протоколе его обозначили именно так. В общем, это был, наверное, плюгавый, скукоженный, несколько пожухлый американец, который уже проскрипел на белом свете лет, наверное, тридцать пять.

Казалось, его тело по недосмотру оставили в костюме, отправляя тот в очередную глажку, так что тяжелый раскаленный утюг, прессуя брюки и пиджак, расплющил и его, доведя его черты до нынешней заостренности. Лицо у него было неприметное: лицо как лицо. Из таких и состоит толпа на улице: кожа землисто-серая, уши прижаты к голове, словно в страхе перед городским гомоном и гулом, глаза же усталые-усталые — глаза того, чьи предки последние пять тысяч лет были полными неудачниками. На скамье подсудимых он, зажатый меж двух здоровенных кельтов в синих мундирах, казался представителем какого-то давно вымершего племени, этаким изможденным морщинистым эльфом, арестованным за браконьерство в Центральном парке, едва он вздумал употребить один из тамошних лютиков.

— Фамилия?

— Стюарт.

— Полное имя?

— Чарльз Дэвид Стюарт.

Секретарь суда безмолвно занес эти сведения в свой реестр мелких преступлений и крупных проступков.

— Возраст?

— Тридцать.

— Кем работаете?

— Ночным кассиром.

Секретарь помедлил и взглянул на судью. Тот спросил, зевая:

— В чем обвиняя-а-ается?

— Обвиняется в… — секретарь заглянул в свои листочки, — в том, что нанес удар даме — в область лица.

— Вину признает?

— Признает.

На этом предварительные процедуры были завершены. Итак, Чарльз Дэвид Стюарт, на вид такой безобидный и неловкий, предстал перед судом по обвинению в оскорблении действием и в нанесении побоев.

Из показаний очевидцев, к немалому удивлению судьи, следовало, что дама, которой обвиняемый со всего размаха заехал по лицу, отнюдь не была его женой.

Мало того, пострадавшая даже не была с ним знакома — да и арестованный тоже никогда ее прежде не видел, ни разу в жизни. Причин же для оскорбления действием оказалось две: во-первых, дама разговаривала во время театрального представления, и, во-вторых, она без конца тыкала коленками в спинку его сиденья. В конце концов он вскочил, развернулся к ней и, без всякого предупреждения, двинул ей что было сил.

— Пригласите истицу, — потребовал судья, несколько приосанившись. — Послушаем, что она скажет.

Собравшиеся в зале суда — их было совсем немного в этот чудовищно жаркий день — вдруг оживились. Несколько мужчин с задних рядов пересели вперед, поближе к судье, а молодой репортер заглянул секретарю суда через плечо, чтобы поточнее записать имя подсудимого на обороте какого-то конверта.

Истица поднялась со своего места. У этой женщины, которая почти добралась до полувекового рубежа, было, пожалуй, чересчур решительное, властное лицо, обрамленное золотистыми с проседью волосами. Платье — благородного черного цвета, и всем почему-то показалось, что она в очках; начинающий судебный репортер, кичившийся своей наблюдательностью, мысленно описал ее именно так, но вскоре спохватился — очков на ее носу, тонком и крючковатом, точно не было.

Звали ее, как выяснилось, миссис Джордж Д. Робинсон, а жила она по адресу Риверсайд-драйв, дом 1219. Еще она сообщила, что она страстная театралка и потому иногда ходит на дневные спектакли. Накануне с нею были еще две дамы: ее кузина, они же вместе живут, и некая мисс Инглс; обе присутствовали и в зале суда.

Случилось же вот что.

Едва поднялся занавес, женщина, сидевшая сзади нее, потребовала, чтобы она сняла шляпу. Миссис Робинсон и сама собиралась это сделать, а посему столь неуместная просьба ее несколько раздосадовала — о чем она незамедлительно сообщила своим спутницам, мисс Инглс и кузине, притом с весьма пространными комментариями. Тогда-то она и обратила внимание на обвиняемого, который сидел в следующем ряду, как раз перед нею: он вдруг обернулся и смерил ее непозволительно дерзким взглядом. Она тут же про него забыла, но когда — уже под самый конец первого действия — она что-то сказала мисс Инглс, этот наглец вскочил с места, развернулся — да как трахнет ее по лицу…

— И сильно трахнул? — спросил судья.

— Что значит «сильно»? — возмутилась миссис Робинсон. — Еще как! Мне всю ночь ставили потом горячие и холодные компрессы.

— …всю ночь, всю ночь… на нос, на нос… — эхом прозвучало со скамьи, где сидели свидетельницы: эти две поблекшие дамы резко подались вперед и дружно закивали, подтверждая сказанное.

— А свет в зале был? — спросил судья.

Нет, сказала она, однако сидевшие рядом видели все это, и вот нашлись благородные люди — тут же схватили обидчика.

На этом выступление пострадавшей завершилось. Обе ее спутницы дали аналогичные показания, и присутствующие в зале суда четко представили себе картину произошедшего: это было действительно насилие над личностью, причем совершенное без всякого повода, — классический пример ничем не оправданной жестокости.

Единственное, правда, что всех как-то смущало, — это облик арестованного. Для мелкого мошенника вид у него был самый подходящий; но ведь всем отлично известно, что карманные воры обычно такие тихони, на рожон не лезут. Этот же субъект, хоть и напал на потерпевшую в переполненном театре, для роли бузотера и забияки совершенно не годился. У него и голос был не тот, и одет он был не так, и усы совсем не такие, какие бывают у тех, кто способен на подобные выходки.

— Чарльз Дэвид Стюарт, — обратился к нему судья, — вы слышали свидетельские показания против вас?

— Да, ваша честь.

— И вы признаете себя виновным?

— Да, сэр.

— Можете ли вы что-то сказать в свое оправдание, прежде чем я вынесу вам приговор?

— Нет.

Обвиняемый с обреченным видом покачал головой. Его ручонки подрагивали.

— Неужели вам совсем нечего сказать? Вот почему вы совершили это противоправное действие?

Подсудимый, похоже, призадумался.

— Ну же, — подбодрил его судья. — Скажите хоть что-нибудь в свое оправдание. Позже такой возможности не будет.

— Ну… это… — начал Стюарт, с трудом подбирая слова, — вот как она понесла про водопроводчика, что там у него из желудка…

В зале прошел шумок: все принялись перешептываться. Судья чуть наклонился вперед:

— То есть? Что вы имеете в виду?

— Ну, поначалу она им… вон тем дамам, — и он показал на кузину и на мисс Инглс, — про свой желудок рассказывала, что он у нее как переваривает, это бы еще ладно. А то как пошла чесать про желудок водопроводчика, тут уж я совсем того.

— Как это понимать? Что значит «того»?

Чарльз Стюарт беспомощно оглянулся.

— Не знаю, как и объяснить, — сказал он, и его усики дрогнули, — только когда она начала рассказывать, как у ее водопроводчика варит желудок, не… не слушать этого не было никакой возможности…

В зале захихикали. Миссис Робинсон и сопровождавшие ее дамы были явно шокированы. Один из стражей даже сделал шаг в сторону подсудимого, словно ожидая сигнала судьи, чтобы незамедлительно упрятать этого преступника в самую жуткую темницу Манхэттена.

Однако судья лишь поуютнее устроился в кресле. Страж был обескуражен.

— Вот и расскажите нам, как все было, Стюарт, — сказал судья почти по-дружески. — Все-все, с самого начала.

Эта просьба совершенно ошеломила подсудимого, и поначалу он явно был готов лучше уж оказаться в наручниках, чем все это объяснять… Растерянно оглядев зал, он оперся руками о край стола и тут же стал похож на фокстерьера, которого только что научили «служить». Чуть помешкав, он заговорил своим дрожащим, срывающимся тенорком:

— Ну, я, в общем, работаю ночным кассиром, ваша честь, это в ресторане у Кушмиля, на Третьей авеню. Человек я холостой, — тут он слегка улыбнулся, будто осознав, что все и так про это догадались, — и потому по средам и субботам хожу обычно в театр, на дневные спектакли. Самое милое дело, чтобы скоротать время до ужина. У нас, знаете ли, есть одна лавка, в ней чем только не торгуют, на некоторые представления в театрах можно поймать билеты всего за доллар и шестьдесят пять центов, так что я, как ни зайду туда, все что-нибудь да выберу. В самом-то театре цены — ой-ой-ой какие жуткие!..

Он даже слегка присвистнул и красноречиво посмотрел на судью.

— Ведь по четыре доллара за билет, а то и все пять… — уточнил он, и судья сочувственно кивнул.

— Ну вот, — продолжал Чарльз Стюарт, — мне билет обходится в этой лавке всего в доллар шестьдесят пять, но это тоже деньги, и я желаю увидеть за них что-нибудь стоящее. Недели две назад я пошел на одну из этих мист… мистерий, да? — там, значит, кто-то совершил преступление, а кто именно, неизвестно. Ясное дело: тут самый интерес — догадаться, кто же убийца-то. А прямо за мной сидела какая-то дама, которая пьесу уже видела, и она весь секрет выдала тому, с кем пришла. Это ж надо! — Он сокрушенно покачал головой. — Я чуть не помер там от злости. И как пришел к себе домой, все не мог успокоиться, даже снизу пришли: хватит, говорят, по комнате метаться, больно громко топаешь… Так ведь доллар-то шестьдесят пять — коту под хвост!.. Ну ладно, — снова заговорил он, — стал я дожидать среду: в театре в тот день шла пьеса, которую я давно хотел посмотреть. Уж несколько месяцев собирался. Все спрашивал в лавке, нет ли на нее билетов. Но все нет да нет.

Он помолчал.

— Ну, во вторник дай, думаю, рискну. Пошел прямо в кассу театра и взял билет там. А стоило мне это удовольствие два семьдесят пять!

Он кивнул и опять помолчал.

— Да-а, два семьдесят пять… Вот, прямо этими руками пустил я денежки на ветер… Но очень уж хотелось пьесу посмотреть.

Миссис Робинсон, сидевшая в первом ряду, вдруг поднялась со своего места.

— А какое, собственно, отношение все это имеет к тому, что произошло?! — заверещала она. — Какое мне дело, что он куда пустил…

Однако судья тут же грохнул по столу своим молотком.

— Попрошу сесть, — сказал он. — У нас тут судебное заседание, а не балаган.

Миссис Робинсон, стушевавшись, села, хотя при этом до того обиженно засопела, что явно давала кое-кому понять: так она этого не оставит… Судья вынул часы из нагрудного кармана.

— Продолжайте, — сказал он Стюарту. — И говорите сколько пожелаете.

— В театр я самый первый пришел, — взволнованно произнес Стюарт. — Еще никого не было, лишь я да этот парень, ну, он там у них прибирается. Потом собрались зрители, свет выключили и спектакль начался. И вот только я сел в кресле поудобнее, только настроился, слышу, позади меня — жуткая свара. Кто-то сказал этой даме, — он ткнул пальцем в сторону миссис Робинсон, — чтоб сняла шляпу, так, мол, полагается, а она почему-то раскипятилась. Все твердила своим спутницам, я, мол, не первый раз в театре и уж как-нибудь в курсе про шляпу-то… Минут пять не унималась, а после еще пуще: как про что-нибудь вспомнит, снова чуть ли не в полный голос — про свое. Ну, я в конце концов обернулся, хотелось же посмотреть, что это за птица такая, которой на всех наплевать. Я уже давно отвернулся, сижу, на сцену смотрю, а она теперь за меня взялась! Что я, мол, нахал каких поискать, а потом еще стала языком цокать, и дамы, которые с нею, те тоже зацокали, и тут я вообще перестал понимать, что же на сцене-то происходит, даже не слышал, что говорят действующие лица. И все, главное, как будто это я что-то ужасное сотворил. Ну, потом они все же утихомирились, а я постепенно разобрался, что к чему, да вдруг слышу: мое кресло — скрип! И спинка — то вперед, то потом опять — скрип! — и назад… Я тут же понял: эта дама уперлась в мое кресло коленками, она меня, ясное дело, решила совсем укачать. Ох, господи!

Он утер свой бледный узкий лоб, на котором даже выступил пот.

— Вот ведь напасть! Я уже и не рад был, что пошел в театр. Ей-богу, я сам тоже однажды так засмотрелся на сцену, что не заметил, как стал раскачивать чужое кресло, впереди которое, но тот человек меня, слава богу, по-хорошему предупредил, чтоб я прекратил… Ну а вот эта дама, сзади, она бы только начала, понятное дело, еще больше вредничать, если б я попросил ее не качать. Эта бы только еще сильнее мое кресло раскачивала.

Все сидевшие в зале уже некоторое время поглядывали украдкой на почтенную даму с золотистыми, тронутыми сединой волосами. Она вся пылала от гнева и была уже красная как рак.

— Дело шло к концу первого действия, — продолжал тусклый человечек, — я уж приладился к ее коленкам, то есть к тому, что она пихается так, что кресло мое ходуном ходит, но сам во все глаза на сцену гляжу… И вот тут ее снова прорвало. Ей, мол, операцию делали, и я точно помню, как она ругала своего врача: она-де так ему и заявила, что знает собственный желудок уж как-нибудь получше его… А в пьесе как раз самое интересное началось, мои соседи уже вытащили носовые платки и рыдали за милую душу, да и я сам едва не расчувствовался. Дама же вдруг принялась рассказывать подругам про водопроводчика, у которого несварение желудка, и про то, что она посоветовала ему делать… Это ж надо, а?!

И он опять покачал головой, его тусклые глаза невольно остановились на миссис Робинсон, хотя подсудимый тут же их отвел.

— Ее мне прекрасно слышно, все-все, а вот артистов — ни черта! То одно не разберу, то другое. В зале все засмеялись, а я в толк не возьму, что там на сцене такого смешного сказали… Ну, все отсмеялись, а эта, у меня за спиной, опять за свое. Потом зал просто взорвался от хохота, все за животы хватаются… никак не могут успокоиться, хохочут и хохочут, а я снова ни черта не услыхал. Тут дали занавес… и на меня вдруг что-то нашло, сам не знаю, как это приключилось. Видать, совсем перепсиховал, потому что вскочил, откинул сиденье, перегнулся назад и вот ей, даме этой, ка-ак вмазал…

Он умолк, а зал дружно выдохнул, как будто все, затаив дыхание, ожидали, чем же дело кончится. Даже судья и тот судорожно вздохнул, ну а все три дамы на свидетельских местах сразу же затараторили, и голоса их становились все пронзительней, все визгливей и все громче… Судья еще раз со всей силы грохнул молотком по столу.

— Чарльз Стюарт, — повышая голос, спросил судья, — это все, что вы хотели сказать в свое оправдание? Вы ведь подняли руку на женщину, да еще столь почтенного возраста!

Чарльз Стюарт сильно втянул голову в плечи, будто хотел спрятать ее в своем тщедушном теле.

— Да, сэр, я все сказал, — еле слышно пробормотал он.

Миссис Робинсон вскочила с места.

— Вы слышите, ваша честь! — взвизгнула она. — Он не только поднял на меня руку! Он еще и лжец, жалкий грязный лжец. Он только что сам заявил при всех, этот грязный, жалкий…

— Тише! — вскричал судья громовым голосом. — Разбирательство веду я, и я сам в состоянии сделать надлежащие выводы!

Последовала пауза.

— Оглашается решение суда в отношении Чарльза Стюарта… э-э, — он помешкал, заглянув в протокол, — Чарльза Дэвида Стюарта, проживающего на Западной Двадцать второй улице, дом двести двенадцать.

Зал притих. Начинающий репортер подался вперед в надежде, что приговор будет не слишком суровый — скажем, несколько дней тюрьмы на острове посреди Гудзона, — ну, чтобы избавить парня от денежного штрафа.

Судья откинулся назад в своем кресле и сунул большие пальцы под складки черной мантии.

— Обвиняемый оправдан, — сказал он. — В иске отказано.

Выходя из здания суда, тихий, невзрачный Чарльз Стюарт зажмурился от солнечного света и, на секунду задержавшись на пороге, воровато оглянулся, словно боясь, что вышло какое-то недоразумение, что судья попросту ошибся. Посопев немного — нет, не из-за насморка, а по неким не очень понятным причинам, заставляющим нас хлюпать или шмыгать носом, он медленно двинулся прочь, ища глазами ближайшую станцию подземки.

Остановился у газетного киоска, купил утреннюю газету; затем поезд подземки повез его к югу, на Восемнадцатую улицу, там он вышел и, прошагав некоторое время, теперь уже на восток, добрался наконец до Третьей авеню. Тут он и работал — в ресторане, открытом и днем и ночью, построенном из стекла и отделанном декоративной белой плиткой. Тут он просиживал за конторкой всю ночь до рассвета, принимая деньги и подсчитывая суточную прибыль владельца этого заведения, мистера Кушмиля. Именно здесь, в нескончаемые ночные часы, его взгляд — достаточно было слегка повернуть голову — всегда находил накрахмаленный полотняный фартучек мисс Эдны Шеффер.

Ей двадцать три года, у нее милое, нежное личико, хотя, сказать правду, волосы являли яркий пример того, как не стоит пользоваться хной. Ей это было невдомек, поскольку все ее знакомые только так хной и пользовались, и, видимо, поэтому ее не смущало, что ее волосы были почти красными.

Чарльз Стюарт давно уже привык к этому цвету — и, возможно, вообще никогда не замечал, что они какие-то не такие. Его куда больше притягивали ее глаза, а еще белые руки, которые проворно разбирали груды тарелок и чашек, хотя на самом деле были просто созданы для игры на рояле. Однажды он чуть не пригласил ее в театр — на дневное представление, однако когда она подошла к нему с усталой, но задорной улыбкой на чуть приоткрытых губах, то показалась ему такой прекрасной, что он сразу оробел и промямлил какую-то чушь.

Сегодня он появился на работе непривычно рано вовсе не ради Эдны. Он хотел встретиться с мистером Т. Кушмилем, узнать, не выставил ли тот его вон, поскольку прошлой ночью на работу он не явился, он же был в тюрьме. Мистер Т. Кушмиль стоял у прозрачной стены и с мрачным видом глядел наружу через толстое листовое стекло, и Чарльз Стюарт приблизился к нему с самыми дурными предчувствиями.

— Где был? — поинтересовался Т. Кушмиль.

— В одном месте, — уклончиво ответил ему Чарльз Стюарт.

— Значит, так: уволен!

Стюарт вздрогнул и поморщился:

— Прямо сейчас?

Кушмиль вяло помахал перед собой обеими руками:

— Если хочешь, поработай два-три дня, пока я найду кого-нибудь. А после, — он сделал жест, будто что-то выкидывал, — чтоб духу твоего тут не было…

Чарльз Стюарт устало кивнул. Он был на все согласен. И в девять вечера, после нескольких часов, заполненных воспоминаниями о предыдущей ночи, которую Чарльз провел в обществе полицейских, он вышел на работу.

— Здравствуйте, мистер Стюарт, — сказала Эдна Шеффер, медленно приблизившись к его конторке, явно заинтригованная. — Что у вас стряслось прошлой ночью? Может, в участок забрали?

И она засмеялась собственной шутке, весело, с хрипотцой, — она была само очарование, по его мнению.

— Вот-вот, — неожиданно для самого себя признался он. — И увезли в тюрьму на Тридцать пятой улице.

— Ну надо же! — с ехидцей воскликнула она.

— Но это правда. Меня вчера арестовали.

Ее лицо тут же стало серьезным.

— Да будет вам. За что ж арестовали-то?

Он помедлил.

— Я врезал кое-кому по физиономии.

Она вдруг захохотала, сначала тихо, потом все громче, чуть ли не до слез.

— Честное слово, — промямлил Стюарт. — Меня из-за этого чуть в тюрьму не упрятали.

Эдна, зажав рот ладонью, отошла и вскоре исчезла за дверью кухни. Чуть позже, притворившись, будто занят подсчетами, он услышал, как она пересказывает все двум другим официанткам.

Обычно ночь тянулась невероятно медленно. Посетители ресторана почти не замечали человечка в сероватом костюме и с сероватым лицом — не больше, чем жужжавший над их головами вентилятор. Они вручали человечку деньги, а он, точнее, его рука аккуратно выкладывала сдачу в небольшое углубление на мраморном прилавке.

Но самому Чарльзу Стюарту сегодняшняя ночь, последняя его ночь в этих стенах, стала казаться необыкновенно романтичной. И сотни проведенных тут, за кассой, ночей снова проплыли у него перед глазами, волшебно преобразившись. Он вспомнил, что полночь обычно была некой незримой чертой — позже обстановка в ресторане становилась более интимной. Посетителей становилось намного меньше, те, что появлялись, выглядели уставшими и подавленными: то случайно забредший оборванец попросит кофе; то зайдет нищий, который всегда торчит на углу их улицы, да закажет гору пирожков и бифштекс; или появится стайка уличных женщин, которые потом разбредутся по ночному городу; и еще к ним заглядывал краснолицый ночной сторож, он-то обязательно перебросится с ним несколькими фразами, призывая как следует беречь здоровье…

Сегодня полночь, казалось, настала раньше, чем всегда, а публика валом валила к ним до часу ночи. Когда Эдна уселась за столик возле кассы и начала складывать салфетки, его так и подмывало спросить: «А правда, время сегодня просто летит?» Он так мечтал произвести на нее впечатление, сказать ей что-нибудь особенное или еще как-нибудь выразить свое чувство, не важно как, лишь бы она навсегда его запомнила.

Она сложила наконец целую гору салфеток, водрузила ее на поднос и унесла прочь, что-то вполголоса напевая. Через несколько минут входная дверь распахнулась и вошли двое мужчин. Он тут же узнал их и весь запылал от ревности. Тот, что помоложе, был в отлично сшитом коричневом костюме, по последней моде — полы расходились прямо от пупа. Этот щеголь в последние десять дней часто у них появлялся. Всякий раз примерно в это время и всегда усаживался за столик, который обслуживала Эдна, чтобы неспешно, с вальяжной небрежностью, выпивать две чашки кофе. Сегодня он уже в третий раз пришел, но не один: с ним был какой-то грек, очень смуглый, с угрюмым взглядом, который нарочито громко диктовал заказ, а если что-то было не по нему, начинал скандалить, отпускал ехидные шуточки.

Однако Чарльза Стюарта куда больше раздражал щеголь, не спускавший глаз с Эдны. Ведь в последние два вечера он совсем обнаглел: без конца подзывал ее к своему столику, надо не надо, лишь бы она подольше около него постояла.

— Добрый вечер, крошка, — донеслось сегодня до Стюарта от их столика. — Как тут у вас делишки?

— Спасибо, хорошо, — вежливо, как полагается, ответила Эдна. — Что желаете?

— А что у вас есть? — заулыбался молодой человек. — Все, что хотите, да? А что вы сами порекомендуете?

Эдна не отвечала, глядя куда-то вдаль, поверх головы парня.

Тот наконец сделал заказ, вняв нетерпеливым требованиям своего спутника. Эдна отошла от столика, и Стюарт увидел, как молодой человек что-то прошептал греку, кивая в ее сторону.

Стюарт тревожно заерзал на стуле. Он терпеть не мог этого хлыща и страстно мечтал об одном: чтобы тот поскорее убрался прочь. Ведь, скорее всего, он работает здесь последнюю ночь, это его последняя возможность полюбоваться ею, может быть, даже удалось бы пару минуток поболтать, а этот тип лишил его этих светлых радостей, да и само его присутствие было невыносимо.

В ресторан забрели еще с полдюжины посетителей: трое рабочих, продавец газет из киоска напротив, — и Эдна теперь была слишком занята, так что щеголь некоторое время не мог докучать ей своими приставаниями. Тут Чарльз Стюарт почувствовал, что грек смотрит на него своими угрюмыми глазами, и не просто смотрит, а машет рукой, подзывая.

Несколько опешив, он вышел из-за конторки и направился к их с щеголем столику.

— Слышишь, парень, — сказал грек, — а когда у вас хозяин появляется?

— Ну… в два. Уже через несколько минут.

— A-а, понятно. Я с ним просто хотел кой о чем поговорить.

Стюарт догадался, что Эдна тоже подошла к столику, — по тому, как эти оба дружно к ней повернулись.

— Слышь, крошка, — сказал молодой. — А я хочу поговорить с тобой. Присядь-ка.

— Нам не полагается.

— Как это не полагается? Ерунда! Начальник тебе разрешает. — И он угрожающе посмотрел на Стюарта: — Ей ведь можно с нами посидеть, а?

Стюарт молчал.

— Слышь, говорю, можно ей с нами посидеть, а? — повторил молодой человек уже более напористо и добавил: — Что молчишь, дурень?

Стюарт продолжал отмалчиваться. Кровь в его жилах вдруг побежала быстрее. От страха. Уверенный тон всегда немного пугал его. Тем не менее он так и стоял как пень, не в силах сдвинуться с места.

— Тише ты! — сказал грек.

Но щеголь уже здорово разозлился.

— Слышь, ты, — процедил он сквозь зубы, — отвечай, когда с тобой разговаривают, не то схлопочешь у меня по роже… А ну, топай отсюда в свою конуру!

Стюарт по-прежнему стоял как вкопанный.

— Я кому сказал: вали отсюда! — угрожающе повторил парень. — А ну, живо катись!

И Стюарт «покатился». Живо, как только мог. Но не в свою конуру с конторкой, а вперед… Выставив руки перед собой, он ринулся на обидчика, и уже через секунду его ладони врезались в ненавистную физиономию со всей силой неполных шестидесяти килограммов — именно столько весил Чарльз Стюарт. Со столика полетела посуда, а противник опрокинулся вместе со своим стулом. Падая, он ударился головой о край соседнего столика и замертво свалился на пол…

Раздалось многоголосое «ах!». Эдна завизжала от ужаса, грек негодующе зарычал, посетители с криками выскочили из-за столиков. Тут распахнулась дверь, и в ресторан вошел мистер Кушмиль.

— Эх ты, дуралей! — возмущенно крикнула Эдна. — Хочешь, чтоб я из-за тебя без работы осталась?!

— Что здесь происходит? Что все это значит? — вопрошал мистер Кушмиль, подбегая к ним.

— Это мистер Стюарт ударил клиента по лицу! — воскликнула одна из официанток, сразу сообразив, что нужно спасать Эдну. — Ни с того ни с сего!

Все, кто был в ресторане, хлопотали вокруг лежавшего на полу. Его как следует опрыскали водой, под голову положили сложенную скатерть.

— Ты ударил нашего клиента?! — страшным голосом вскричал мистер Кушмиль, хватая Стюарта за лацканы пиджака.

— Вот, буянит тут, совсем сошел с ума, — рыдала Эдна. — Вчера ночью его в тюрьму забрали за то, что он женщину ударил, по лицу. Он сам мне про это рассказал!

Здоровенный рабочий подскочил к Стюарту и схватил его за дрожащую руку. Стюарт лишь безмолвно озирался, губы его дергались.

— Смотри, что ты натворил! — крикнул мистер Кушмиль. — Ты что, убить его собрался?

Стюарт содрогнулся от ужаса. И стал ловить ртом воздух. Потом с трудом выдавил из себя:

— Просто хотел двинуть ему в морду…

— В морду?! — воскликнул мистер Кушмиль, вконец взбешенный. — Да ты… ты… мордобойщик, вот ты кто!.. Погоди, мы вот тебе так двинем, что ты со своей мордой живо в тюрьме окажешься!

— Я… я не смог сдержаться, — выдохнул Стюарт. — На меня иногда накатывает… — Он заговорил громче, голос его срывался. — Я опасный человек, вяжите меня, а еще лучше заприте!

Он резко повернулся к Кушмилю:

— Я б и вам дал в морду, если б только вот этот руку мою отпустил! Точно! Ох, как бы я тебе… прямо в рожу!..

На миг все замерли от изумления, но вскоре раздался голос официантки, которая все пыталась что-то достать из-под стола.

— Ой, у этого парня чего-то из кармана из заднего выпало, когда он опрокинулся, — объяснила она, поднимаясь. — Да это… ух ты, это ж револьвер, и еще…

Она хотела сказать «носовой платок», но, разглядев, что у нее в руке, ошеломленно раскрыла рот и уронила этот предмет на столик. Небольшую черную маску размером с ладонь.

Если до того грек наблюдал за происходящим с тревогой и нервно переминался с ноги на ногу, то при виде пистолета и маски вдруг вспомнил про одно невероятно важное дело, о котором совершенно забыл… Обогнув столик, он кинулся к выходу, но тут дверь ресторана распахнулась и внутрь как раз вошло несколько посетителей. Услышав крики «Держи! держи его!», они услужливо растопырили руки. Поняв, что тут ему не прорваться, грек перемахнул через валявшийся на полу стул, потом через стойку с холодными закусками и ринулся на кухню — но уже в ее дверях оказался в крепких объятьях шеф-повара.

— Держи-и! Держи его! — все кричал мистер Кушмиль, уже сообразивший, в чем, собственно, дело. — Грабят! Кассу чуть не обчистили…

Усердные руки помогли греку перебраться обратно через стойку, теперь он уже стоял посреди ресторана, пыхтя и отдуваясь, и на него были устремлены две дюжины горящих от волнения глаз.

— Денег моих захотел, а?! — кричал хозяин ресторана, тряся кулаком перед носом пленника.

Мощный увесистый грек кивнул, переводя дух.

— Да мы бы все и забрали, — выдохнул он, — кабы не сморчок этот, мордобойщик ваш…

Две дюжины глаз тут же принялись искать сморчка. Но сморчок-мордобойщик просто-напросто исчез.

В это самое время нищий на углу было решил, что пора уже подмаслить полицейского и покинуть свое рабочее место, как вдруг почувствовал на плече чью-то маленькую дрожащую руку.

— Помогите страждущему на место в ночлежке, — автоматически заныл он, но тут признал в прохожем тщедушного кассира из ближайшего ресторана. — Здорово, брат, — сказал он, сразу переменив тон и довольно злобно на него посмотрев.

— А знаешь что?! — страшным голосом вскричал тщедушный кассир. — Я вот сейчас ка-ак дам тебе по морде!..

— Только попробуй! — огрызнулся нищий. — Совсем, что ли, спя…

Он и слова не договорил, как этот тщедушный псих бросился на него, выставив вперед кулаки, раздался резкий удар, и — шлеп! — нищий распластался на тротуаре.

— Жулик поганый! — орал Чарльз Стюарт. — Я ж тебе тогда целый доллар подал, когда только на эту работу устроился! Это потом я узнал, что у тебя… да у тебя денег раз в десять больше, чем у меня. И сам ты ни цента никому не дашь, никогда!

Какой-то тучный, чуть подвыпивший господин, чинно шагавший по другой стороне улицы, увидев эту расправу, тут же пересек улицу, чтобы заступиться за страждущего.

— Вы что это себе позволяете?! — Он был потрясен. — Подумать только, ударить этого несчастного, за что?..

Посмотрев на Чарльза Стюарта испепеляющим взглядом, он опустился на колено и стал поднимать нищего на ноги.

Тот перестал сыпать проклятиями и жалобно захныкал:

— Я бедный человек, капитан…

— Да это же… это… ужасно! — вскричал добрый самаритянин, и слезы выступили у него на глазах. — Позор! Полиция!! По…

Договорить и он не успел. Так же как и донести до лица сложенные рупором руки, — потому что совсем другие руки и с другой целью уже грохнули ему в щеки. Это были руки обладателя тщедушного шестидесятикилограммового тела! Доброхот тут же обмяк, рухнув прямо на живот нищему, и громкие проклятья тут же сменились стонами.

— Это он-то несчастный?! Да этот попрошайка отвезет тебя домой на собственной машине! — крикнул маленький кассир, глядя на поверженных. — Вон она, за углом.

И, задрав голову к небу, нависшему над городом узкой жаркой полосой, он засмеялся — поначалу довольно робко, потом громко и торжествующе, и в какой-то момент в этом заливистом смехе появились зловещие нотки, будто на тихой ночной улице очутился хохочущий эльф. Гулкое эхо этого хохота отражалось от стен высоченных домов, хохот становился все визгливее, даже в нескольких кварталах от этого перекрестка были слышны эти жуткие переливы, и редкие прохожие замирали на месте, прислушиваясь.

Не переставая смеяться, тщедушный человечек скинул пиджак, жилетку, потом торопливо сорвал с шеи галстук и накладной воротничок. Потом поплевал на ладони и с диким ликующим воплем помчался по темной улице.

Он вознамерился освободить Нью-Йорк от всякой нечисти и начать решил с полицейского на углу, который всех донимал своими придирками, да и вообще был полной дрянью.

Поймали его только под утро. Все, кто участвовал в погоне, были поражены, — злостный хулиган и дебошир оказался тщедушным человечком в конторских нарукавниках, который готов был расплакаться. В полицейском участке, слава богу, нашелся умный человек — велел дать ему лошадиную дозу снотворного и не стал отправлять в камеру для буйных, обитую войлоком. Наутро наш дебошир чувствовал себя уже куда лучше.

Незадолго до полудня в участок явился сам мистер Кушмиль в сопровождении перепуганной молодой дамы с огненно-рыжими волосами.

— Я тебя отсюда вытащу! — кричал мистер Кушмиль, с чувством тряся его руку, протянутую сквозь тюремную решетку. — Я поговорил с одним полицейским, он и остальным своим тут все-все растолкует.

— Мистер Кушмиль решил сделать тебе сюрприз, — нежно сказала Эдна, пожимая его левую руку. — У него золотое сердце… Он хочет перевести тебя в дневную смену.

— Отлично, — важно кивнул Чарльз Стюарт. — Но я только завтра смогу выйти.

— Почему только завтра?

— Потому что сегодня днем я иду в театр… с одной моей знакомой.

Он отпустил руку работодателя, а белые пальчики Эдны еще крепче сжали его пальцы.

— И еще, — продолжал он сильным, уверенным голосом, который ему самому был внове. — Если вы в самом деле хотите меня отсюда вытащить, сделайте так, чтобы дело не попало в суд на Тридцать пятой улице.

— Но почему?

— Да потому, — отвечал он не без самодовольства, — что к тамошнему судье я попал, когда меня арестовали в прошлый раз.

— Чарльз, — вдруг прошептала Эдна, — а что бы ты сделал, если бы я вдруг не пошла с тобой сегодня в театр?

Он весь ощетинился. Щеки его порозовели, и он вскочил со скамьи:

— Ну, я… да я бы…

— Ладно, ладно, будет тебе, — прервала она его, тоже вдруг слегка зарумянившись. — Только попробуй…

Когда Фифи впервые наведалась к двум своим тетушкам на Лонг-Айленде, ей было всего десять лет, но даже тогда, стоило ей уехать домой, в Нью-Йорк, работник их заявил, что дюны стали совсем не те, что только что были. А всё из-за их племянницы. Без нее в тех местах, у самого мыса Монток, все начало казаться каким-то унылым, никчемным, обшарпанным, дряхлым. Даже чайки выписывали над морем круги с меньшим задором, будто им не хватало этой загорелой, крепкой девчонки с огромными глазами, которая без устали гоняла босая по песчаному пляжу.

С годами загар побледнел, кожа Фифи снова стала нежно-розовой, однако эта девчонка по-прежнему умела разрушать очарование самых замечательных уголков природы, а заодно и жизненные планы множества перспективных молодых людей. Поэтому, когда в респектабельных газетах было наконец объявлено, что Фифи удостоила своим выбором джентльмена из семейства Вэн-Тайн, все прочие джентльмены даже обрадовались, ибо отныне безмерная тоска и неодолимые желания, обуревавшие их после знакомства с нею, станут донимать одну-единственную самоотверженную личность; в общем, новость эта, если не для самой этой личности, то хотя бы для тесного круга знакомых Фифи, была воистину благословенной.

О помолвке объявили, разумеется, не на спортивной странице и уж не в колонке «Требуется прислуга» — нет, бери выше: ведь родственники Фифи были членами «Общества охраны крупных состояний»; а мистер Вэн-Тайн как раз приходился отпрыском тому, кто, собственно, это общество и организовал, еще до Гражданской войны. Так что объявление угодило на страницу, предназначенную для сильных мира сего, причем украшала его фотография, на которой косоглазая юная особа держала под руку брутального джентльмена с четырьмя рядами зубов. Такой фотография стала в напечатанном виде, и читателям приятно было убедиться, что жених с невестой, при всем своем богатстве, страшны как смертный грех, — таким образом, все остались довольны. Редактор раздела светской хроники тут же тиснул заметку про то, как будущая миссис Вэн-Тайн отбывала в круиз на борту «Аквитании»[42], причем на ней был синий дорожный костюм из плотной шерсти и подобранная в тон шляпка с круглыми полями; в общем, Фифи, если не брать в расчет того обстоятельства, что повороты судьбы предугадать невозможно, к счастью, фактически обрела статус замужней дамы; впрочем, немало молодых людей упорно думали, что это вовсе несчастье.

— Невероятно блистательная партия, — заметила тетушка Кэл в канун свадьбы (та самая, у которой дом близ мыса Монток) и вырезала из газеты извещение о предстоящем событии — для кузин, живущих в Шотландии. И вдруг добавила: — И все простится…

— Что такое, Кэл?! — воскликнула вторая тетушка, Джозефина. — О чем ты? Что значит «все простится»?! Фифи тебе ни разу слова дурного не сказала.

— Вот-вот: ей за последние девять лет ни разу — ни разу! — не пришло в голову навестить нас, хотя мы без конца посылали приглашения.

— А я на нее не обижаюсь, — сказала тетушка Джозефина, которой исполнилось лишь тридцать один год. — Ну что, по-твоему, молоденькой, красивой девушке делать тут, среди куч песка?!

— Нам с тобой этот песок очень даже нравится, Джо…

— Да, но мы-то с тобой старые девы, Кэл, только курим да играем в маджонг, и то с воображаемыми партнерами, вот и все наши грехи. Ну а Фифи, естественно, обожает разные восхитительно-порочные развлечения. Ей сейчас хочется веселиться допоздна, в кости играть, и вообще всего такого, о чем мы с тобой только в книжках читаем… Она же совсем молодая. — И она выразительно помахала рукой. — Я нисколько не в обиде за то, что она сюда не выбралась. Ах, я бы на ее месте…

Однако какие именно дерзкие мечты бродили в голове у тетушки Джозефины, осталось неизвестным, поскольку на середине фразы входная дверь, неожиданно дрогнув, резко распахнулась и в гостиную впорхнула юная дама в платье, на котором будто было написано: «Paris, France».

— Добрый вечер, милые дамы! — воскликнула она, лучезарно улыбаясь. — А я к вам в гости, и даже сама не знаю как надолго… Хочу в песочек поиграть, на пляже.

— Фифи?!

— Фифи!!

— Ах, тетушки!

— Но, дитя мое! — всполошилась тетушка Джо. — У тебя же сегодня вечером, по-моему, свадебный банкет…

— Верно. — Фифи бодро кивнула. — Но я решила на него не идти. И на свадьбу тоже. И уже разослала всем свои извинения.

Тетушки были изрядно озадачены; и насколько они смогли уразуметь, молодой Вэн-Тайн не угодил их племяннице лишь тем, что был чересчур безупречен, — но что это означало, они так и не поняли. Наконец после настойчивых расспросов Фифи объяснила: он напоминал ей рекламный плакат с новым автомобилем…

— Автомобилем? — переспросила тетушка Кэл, выпучивая глаза. — Каким автомобилем?

— Каким угодно.

— A-а, ты вот что хочешь сказать… — И тетушка Кэл густо покраснела. — Я ваш этот новый жаргон не понимаю, но разве у автомобиля не бывает плохого… м-м… сцепления?

— Да нет, физически-то он мне нравится, — невозмутимо отвечала Фифи.

Тетушки, как по команде, вздрогнули.

— Просто… Ну, чересчур он идеальный и такой весь свеженький, чистенький, будто его на заводе долго отлаживали, а потом еще шторки особенные на окна повесили…

Тут тетушке Джо почему-то представился неотразимый красавец-шейх в костюме из черной кожи.

— …и шины самые лучшие, и всегда чисто выбрит, — не унималась Фифи. — По мне, тетушка Кэл, слишком уж он лощеный. — Она вздохнула. — А вот я другого замеса, мне весь этот лоск против шерсти.

Это ей-то! Их юная племянница была воплощением изящества, портрет юной истинной леди, такой не грех и на стенку повесить. Однако тетушки видели, что за этой веселой бравадой Фифи пытается скрыть свое состояние — а она была на грани истерики, потому они и продолжали думать, что на самом деле случилось что-то куда более конкретное и, вероятно, скандальное.

— Ничего подобного! — упорствовала Фифи. — О нашей помолвке объявили три месяца назад, и за это время ни одна девица из кордебалета не подала на Джорджа в суд… за то, что он нарушил обещание на ней жениться… Ни одна! Алкоголь он вообще не употребляет — только в виде тоника для укрепления волос. Да что там: за все это время мы даже ни разу не поссорились.

— Ты совершила серьезную ошибку, — констатировала тетушка Кэл.

Фифи кивнула:

— Боюсь, я разбила сердце самого чудесного мужчины в моей жизни, но делать нечего… Он абсолютное совершенство! Но тогда зачем стараться самой, если все равно за ним не угнаться — за своим идеальным мужем? А тактичный какой! Джордж мог бы представить мистера Троцкого мистеру Рокфеллеру, да так, что у них не возникло бы никаких трений… Правда, я боялась, что наступит такой момент, когда вся тактичность, без остатка, понадобится мне, я так ему и заявила. Мне еще никогда не приходилось бросать мужчину почти что на пороге церкви, перед венчанием, так что останусь-ка я у вас, пока эта история не подзабудется.

Она и вправду осталась — к немалому удивлению тетушек, которые были уверены, что Фифи уже наутро опрометью бросится назад, в Нью-Йорк, полная раскаяния. К завтраку она вышла спокойная, свежая и невозмутимая, словно всю ночь крепко спала, а день Фифи провела, нежась под красным пляжным зонтиком среди прогретых солнцем дюн, глядя, как с востока накатывают волны Атлантического океана. Тетушки успели перехватить вечернюю газету и тайком сожгли ее на костре: они почему-то решили, что о бегстве племянницы из-под венца будут оповещать красные заголовки на первой странице. Обе были довольны, что она теперь с ними и жизнь стала почти такой, как прежде, — правда, тетушка Джо иногда во время партии в маджонг теперь делала ход только за себя, а вот за воображаемого партнера забывала: все пыталась понять, что же это за существо — слишком идеальный мужчина. И все-таки кое-что изменилось, стало другим.

— Что там стряслось у вашей племянницы? — мрачно спросил садовник у тетушки Джозефины. — Зачем молодой красивой девушке прятаться в нашей глуши?

— Моей племяннице требуется отдохнуть, — холодно промолвила та.

— Если кто шибко устал, им наши дюны ни к чему, — возразил садовник, почесав затылок. — Больно они унылые, никакого разнообразия. Я вчера видал, как она схватила зонт и ну колотить им по песку, как сумасшедшая. Не ровён час, еще заметит, сколько его тут у нас, и вправду умом тронется. — Он фыркнул. — И что тогда, что будем делать?

— Так, будет болтать, Перси, — оборвала его тетушка Джо. — Займись-ка лучше делом. Мне нужно, чтоб ты затрамбовал в дорожку перед домом десять фунтов толченых ракушек.

— А как с зонтом-то быть? — спросил он. — Я подобрал что от него осталось.

— Зонт не мой, — сердито ответила тетушка Джо. — Можешь и его закатать в дорожку.

Но вот уж пролетел июнь, который должен был стать для Фифи медовым месяцем, а мокрые отпечатки ее резиновых тапочек по-прежнему каждое утро появлялись на пустынном пляже в этой глуши на краю света. Какое-то время одиночество было ей вроде бы на пользу, и морской бриз красил ее щеки здоровым багрянцем; однако вот еще неделя прошла, и тетушки заметили, что ей не по себе, а притворяться веселой еще труднее, чем в день приезда.

— По-моему, у тебя сдают нервы, дорогая, — сказала ей тетушка Кэл, когда задул крепкий ветер и заштормило. — Мы рады, что ты тут с нами, но у тебя такой грустный вид! Может, попросишь маму съездить с тобой на лето в Европу?

— Там у них в Европе чересчур все нарядное, — устало возразила Фифи. — Мне у вас нравится: все такое суровое, дикое, натуральное, будто на краю света. Если вы не против, я еще побуду.

Они, разумеется, были не против, а племянница становилась все печальнее, дни уносились прочь под сиплые, пронзительные крики чаек и прерывистый рокот мерцающих бликами волн. Но вот однажды, после самой дальней из своих дальних прогулок, когда уже начало темнеть, Фифи привела какого-то оборванца. Тетушкам достаточно было только раз взглянуть на него, чтобы понять: пророчество садовника сбылось, затворничество в конце концов свело Фифи с ума.

Оборванец этот — в общем-то, не мужчина, а так, не пойми что — возник в дверях их гостиной летним вечером и все щурился, глядя в глаза тетушке Кэл, — ни дать ни взять бродяга с побережья, который случайно прибрел к ним из какого-нибудь фильма про жителей островов на юге Тихого океана. В руках у него была суковатая палка, огромная, увесистая. Такой и убить ничего не стоит, один ее вид заставил тетушку Кэл в ужасе попятиться назад.

Фифи, плотно затворив за собой дверь, посмотрела на тетушек безмятежным взглядом.

— Это мистер Хопкинс, — сообщила она, но тут же обернулась к своему спутнику и спросила: — А может, Хопвуд?

— Хопкинс, — прохрипел тот. — Хопкинс.

Фифи довольно кивнула.

— Я пригласила мистера Хопкинса на ужин, — сказала она.

И тетушка Кэл, и тетушка Джозефина, живя рядом с гордыми морскими просторами, тоже обрели обостренное чувство собственного достоинства, и оно не позволило им выдать свое изумление. Этот человек — их гость, остальное не так уж важно. Однако обе были в полном смятении. Если бы Фифи приволокла домой многоглавое чудовище, выловленное из морской пучины, они были бы потрясены куда меньше…

— Может… мм… вы присядете, мистер Хопкинс, — с опаской предложила тетушка Кэл.

Мистер Хопкинс тупо на нее поглядел и издал свирепое бульканье. Потом шагнул к стулу и рухнул на его позолоченную хрупкость, будто собирался тут же обратить его в прах. Обе тетушки, разом обессилев, опустились на диван.

— Мы познакомились на пляже, — объяснила Фифи. — Мистер Хопкинс решил провести тут лето, поправить здоровье.

Мистер Хопкинс уставился на тетушек тусклыми глазами.

— Да, решил вот здоровье поправить, — подтвердил он.

Тетушка Кэл пискнула от ужаса, однако тут же взяла себя в руки и, посмотрев на тетушку Джо, тоже энергично закивала, как будто глубоко сочувствовала незваному гостю.

— Вот, значит, — бодро произнес он.

— Он решил, что морской воздух его подлечит и поможет восстановить силы, — уточнила Фифи. — Потому и выбрался сюда из города. Так ведь, мистер Хопкинс?

— В точку, сестренка, — кивнул мистер Хопкинс.

— Вот видишь, тетя Кэл, — улыбнулась Фифи, — не только вы с тетей Джо верите в целебные свойства здешней природы.

— Не только, — еле слышно пролепетала тетушка Кэл. — Теперь… теперь нас трое.

Тут слуга объявил, что ужин подан.

— А вы… вы… — собравшись с духом, тетушка Кэл посмотрела мистеру Хопкинсу прямо в глаза. — Вы бы не хотели помыть руки перед едой?

— Ничего, и так чистые. — Мистер Хопкинс небрежно помахал пальцами у нее перед носом.

В столовой тетушки тайком то подталкивали, то отталкивали друг дружку, желая оказаться как можно дальше от мистера Хопкинса, но вот все наконец расселись по местам.

— Мистер Хопкинс живет в лесу, — сообщила Фифи. — В хижине, совсем один, в глуши, сам себе готовит и стирает, уже несколько недель.

— Какая прелесть! — отозвалась тетушка Джо, пытливо высматривая в облике гостя черты чудаковатого ученого-затворника. — И давно вы у нас тут обосновались?

— He-а, не шибко давно. — Он свирепо на нее посмотрел. — Я счас того, на мели совсем. Глядишь, так тут и застряну, пока не подохну.

— А вы… эта ваша… хижина, она далеко отсюда? — Это уже тетушка Кэл спросила, одновременно прикидывая, за сколько бы удалось продать их дом в срочном порядке и смогут ли они с сестрой вообще пережить переезд в другое место.

— Ну, если по берегу, то всего в миле отсюда… А девка-то у вас — загляденье! — ни с того ни с сего добавил он, махнув ложкой в сторону Фифи.

— Ну да… а что?

И тетушки с тревогой взглянули на Фифи.

— А я ее вот как-нибудь поймаю да и увезу с собой, поминай как звали, — любезно пояснил бродяга.

Тетушка Кэл с неимоверным, героическим усилием исхитрилась сменить тему разговора. Оставив в покое племянницу, все принялись обсуждать лесную хижину мистера Хопкинса. Выяснилось, что живется ему там неплохо и, если б не всякие кусачие мелкие твари, было бы совсем замечательно.

После обеда Фифи и мистер Хопкинс вышли на крыльцо, а тетушки остались на диване: сидели бок о бок, медленно листая журналы, и время от времени скорбно переглядывались. Надо же: какой-то мужлан всего несколько минут назад сидел с ними за одним столом, а сейчас затворился с их племянницей на темной веранде — нет, таких скандальных приключений в их чинной, размеренной жизни не было никогда.

Тетушка Кэл решила, что ровно в девять — будь что будет! — она позовет Фифи в дом. Однако все обошлось — всего через полчаса эта проказница с невозмутимым видом вернулась в гостиную и сообщила, что мистер Хопкинс отправился к себе домой. Тетки с ужасом на нее посмотрели, ни слова не сказав в ответ.

— Фифи! — наконец простонала тетушка Кэл. — Бедняжка! Горе и одиночество довели тебя до безумия.

— Нам все понятно, душенька, — сказала тетушка Джо, прижимая носовой платок к глазам. — Это наша вина… напрасно мы позволили тебе остаться. Но ничего: месяц в санатории, где лечат покоем, а еще можно сходить в хорошее кабаре, и тогда…

— Вы о чем? — Фифи недоуменно смотрела то на одну, то на другую. — Вас не устраивает, что я пригласила мистера Хопкинса?

Щеки тетушки Кэл слегка покраснели, а губы плотно сомкнулись.

— «Не устраивает» — слишком мягко сказано: такого отвратительного мужлана не найти на всем побережье… И где только ты его выискала…

Тут она запнулась и вскрикнула. Дверь распахнулась, и в проеме возникла косматая физиономия.

— Я, это, палочку забыл.

Мистер Хопкинс в конце концов нашел свою кошмарную клюку в углу и удалился столь же бесцеремонно, как появился, с грохотом захлопнув дверь. Тетки Фифи не шевелясь сидели на диване, но как только его шаги затихли, тетушка Кэл метнулась к двери и задвинула щеколду.

— Надеюсь, он ночью не явится, чтобы нас ограбить, — мрачно сказала она. — Он же понимает, что мы будем начеку. Только я все-таки скажу Перси, пусть обойдет вокруг дома несколько раз.

— Грабить? Вас? — воскликнула Фифи, не веря собственным ушам.

— Тише, Фифи, не кипятись, — повелела тетушка Кэл. — Посиди вот в этом кресле, а я пока позвоню твоей матери.

— Я не хочу, чтобы вы ей звонили!

— Не стоит так нервничать, закрой глаза и попытайся… попытайся сосчитать овечек, которые прыгают через изгородь.

— Мне, что же, нельзя встречаться с мужчиной, если он не носит визитку? — вскричала Фифи, сверкая глазами. — У нас тут что: эпоха темного Средневековья или век… ну этого… Просвещения? Мистер Хопкинс среди моих знакомых, может, самый классный парниша.

— Мистер Хопкинс — варвар и хам! — отрезала тетушка Кэл.

— Мистер Хопкинс — смачный парниша!

— Сма… что-что?

— Смачный парниша.

— Твой мистер Хопкинс абсолютно… м-м-м… кошмарный парниша, — заявила тетушка Кэл, взяв на вооружение новое словечко.

— Просто он никого из себя не строит! — запальчиво крикнула Фифи. — Говорите что хотите! Для меня он очень даже ничего.

М-да, все было гораздо серьезней, чем они думали. Это не временное помрачение рассудка: проклятый дикарь явно приглянулся Фифи, и явно потому, что разительно отличался от ее жениха. Она призналась, что познакомилась с ним всего несколько дней назад и завтра у них опять свидание. Собрались на прогулку.

Но это было еще не самое страшное. Дело в том, что, когда Фифи с презрительной усмешкой отправилась спать, тетушка Кэл все-таки позвонила ее матери, но оказалось, та уехала на воды, в Уайт-Салфэр-Спрингс, и вернется только через неделю. Это означало, что вся ответственность за Фифи ложилась теперь на плечи тетушек, и буквально на следующий день ситуация обострилась до предела, когда в столовую, где все было накрыто к чаю, ворвался через кухонную дверь Перси.

— Мисс Марсден! Как хотите, а я от места отказываюсь! — Голос его был гневным и растерянным.

— Что такое, Перси?!

— Нет уж, хватит. Я здесь, на мысу, сорок пять лет прожил, а такого еще не видывал!

— Что случилось? — воскликнули обе дамы, вскакивая от ужаса.

— А вы пойдите к окну, сами посмотрите. Это чтобы средь бела дня целоваться с каким-то бродягой!.. Вон, мисс Фифи, прямо на пляже!

Уже через пять минут целомудренные тетушки неслись со всех ног к этой парочке, стоявшей на берегу; слившиеся воедино силуэты четко вырисовывались на фоне ясного послеполуденного неба. И только когда тетушки подбежали ближе, Фифи и мистер Хопкинс, поглощенные созерцанием друг друга, заметили их наконец и нехотя разомкнули объятья. Тетушка Кэл еще метров за десять до них крикнула:

— Ну-ка, живо домой, Фифи!

Та взглянула на мистера Хопкинса, а он успокаивающе тронул ее за руку и молча кивнул. И, словно загипнотизированная, Фифи покорно развернулась и, понурив голову, грациозной походкой направилась к дому.

— А вы, голубчик мой, — сказала тетушка Кэл, скрещивая руки на груди, — выкладывайте, что у вас на уме!

Мистер Хопкинс нагло на нее уставился. И хрипло расхохотался.

— Вам-то какое дело? — заявил он.

— Самое прямое! Мисс Марсден — наша племянница, вот и извольте избавить ее от ваших ухаживаний… премерзких к тому же.

Мистер Хопкинс было отвернулся.

— Ну, понесла… Валяй, чеши языком-то, чтоб он отсох, — пожелал он ей.

Тогда тетушка Кэл решила действовать иначе:

— А вам известно, что мисс Марсден психически неуравновешенна?

— Чего-чего?

— Она… она не в себе.

Он лишь презрительно улыбнулся:

— Это почему же? Может, потому, что я ей по сердцу?

— Это тоже симптом заболевания, — храбро парировала тетушка Кэл. — У нее была несчастная любовь, и рассудок у бедняжки не выдержал. Послушайте! — Она раскрыла сумочку, висевшую у нее на поясе. — Если я предложу вам пятьдесят… нет, сто долларов прямо сейчас, наличными, обещаете мне, что уедете отсюда, переберетесь миль на десять подальше? Договорились?

— У-у-уххх! — взревел он с такой злобой, что обе дамы в ужасе отпрянули.

— Даю двести! — воскликнула тетушка Кэл срывающимся голосом.

Он погрозил им обеим пальцем.

— Не купите! — прорычал он. — Я, что ли, хуже других? Сколько шоферов или еще каких работяг переженились на дочках миллионеров, чуть не каждый день про такое пишут… Потому как у нас свободная страна, А-м-м-мерика, одним словом. Ясно?

— Так ты… не отступишься? — сказала тетушка Кэл, с трудом выговаривая слова. — Так и будешь бередить ей душу, не уйдешь по-хорошему?

Он вдруг резко нагнулся, набрал в ладони песка и швырнул его вверх — но так, чтобы он потом упал на перепуганных тетушек. На мгновение их окутала густая завеса. А он, опять рассмеявшись — хрипло, нагло, — повернулся и во весь опор помчался прочь по песчаному берегу.

Сестры, уже в полуобморочном состоянии, стряхнули песок с плеч и гордым шагом направились к дому.

— Ты у нас, конечно, старшая, — твердым голосом сказала тетушка Джо, когда они добрались до гостиной. — Но теперь позволь и мне кое-что предпринять.

И, подойдя к телефону, она набрала какой-то нью-йоркский номер.

— Это приемная Росвэла Гэллапа? Можно поговорить с самим доктором Гэллапом?

Тетушка Кэл уселась на диван и с обреченным видом уставилась в потолок.

— Доктор Гэллап? Это мисс Джозефина Марсден… да, это Монток-Пойнт… Доктор Гэллап, у нашей племянницы возникли определенные трудности. Видите ли, она совершенно запуталась и попала на крючок одному… мм… совершенно… ну… кошмарному парнише.

Она судорожно вздохнула, выдавив из себя эти два слова, и потом уже в общих чертах описала, что у них творится.

— И я подумала: а вдруг психоанализ поможет? А то мы с сестрой уже не справляемся.

Доктор Гэллап проявил к ее рассказу самый живой интерес. Оказалось, он занимался именно такими случаями.

— Поезд отходит через полчаса, здесь вы будете в девять, — сказала тетушка Джо. — Поужинаете у нас и переночуете.

Она повесила трубку.

— Ну вот! В первый раз мы с тобой действуем в духе времени. Если не считать, конечно, того, что сменили бридж на маджонг.

Медленно таяли часы. В семь Фифи спустилась к обеду, абсолютно невозмутимая, словно не случилось ничего особенного; тетушки мужественно отмалчивались — не хотели ее беспокоить до приезда врача. После обеда тетушка Джо предложила поиграть в маджонг, но Фифи заявила, что хочет почитать, и уселась на диване с томом энциклопедии. Заглянув к ней через плечо, тетушка Кэл в ужасе обнаружила, что племянница изучает статью про австралийский буш…

В комнате стояла тишина. Фифи несколько раз поднимала голову, будто к чему-то прислушиваясь, один раз даже встала и, подойдя к двери, долго-долго вглядывалась в ночную тьму. Тетушки тут же приготовились догонять ее, если она вдруг надумает сбежать, но Фифи вскоре со вздохом закрыла дверь и вернулась на прежнее место. И вот в десятом часу по ракушечной подъездной дорожке зашуршали автомобильные шины: наконец-то приехал доктор Гэллап. У тетушек отлегло от сердца.

Это был невысокий полноватый мужчина с живыми черными глазами, очень энергичный. Войдя в гостиную, он быстро огляделся и весь засиял, увидев Фифи, — так обычно голодный смотрит на внезапно обнаруженную пищу. Фифи тоже с любопытством его разглядывала, явно не догадываясь, что этот господин явился сюда из-за нее.

— А, так вот о ком речь! — вскричал он, небрежно пожав тетушкам руки и резво устремившись к Фифи.

— Девочка моя, это доктор Гэллап, — улыбнулась тетушка Джо: она уже успокоилась и надеялась, что теперь все будет хорошо. — Он мой старый друг, он тебе поможет.

— Разумеется, а как же! — воскликнул доктор Гэллап, тут же к ней подбежав. — У меня она мигом придет в норму.

— Он знает все-все про наше сознание, — сказала тетушка Джо.

— Ну, не совсем все. — Доктор Гэллап скромно улыбнулся. — Однако врачей, пользующихся традиционной методикой, мы порой сильно удивляем…

Он обернулся к Фифи и, лукаво улыбнувшись, повторил:

— Да-да, милая моя леди, мы их частенько удивляем.

Он решительно хлопнул в ладоши и, подтянув к себе стул, уселся напротив Фифи.

— Ну-с! — воскликнул он. — Давайте разбираться, в чем дело. Для начала вы мне сами расскажете, как все это получилось. Я вас слушаю.

— Как все получилось, — сказала Фифи, позевывая, — вас вообще не касается.

— Как это не касается?! — снова воскликнул он, не веря собственным ушам. — Милая девочка, я же хочу вам помочь. Смелее, расскажите старому доктору все как есть.

— Пусть лучше мои тети расскажут, — холодно заметила Фифи. — Видимо, они знают лучше.

Доктор Гэллап нахмурился:

— Ваши тети уже обрисовали мне ситуацию в общих чертах. Тогда, может, я задам вам кое-какие вопросы?

— Ты ведь ответишь на вопросы доктора, а, дорогуша? — ласково спросила тетушка Джо. — Доктор Гэллап самый прогрессивный специалист во всем Нью-Йорке.

— А я девушка старомодная, — ехидно сказала Фифи. — И по-моему, совать нос в чужие дела — безнравственно… Но ладно уж, валяйте, я попробую отвечать, как в таких случаях полагается.

Доктор Гэллап сделал вид, что не заметил явную издевку в ее словах, и изобразил профессиональную улыбку:

— Итак, мисс Марсден, как я понимаю, вы примерно месяц назад приехали сюда, чтобы отдохнуть.

Фифи покачала головой:

— Нет, вовсе не для этого, мне просто было нужно ото всех спрятаться.

— Вам было стыдно, что по вашей вине расстроилась свадьба?

— Жутко стыдно! Бросить мужчину у самого алтаря… это же все равно что заклеймить его, а такое клеймо, оно ведь на всю жизнь.

— Но почему вы это сделали? — допытывался доктор.

— А почему бы нет?

— Никаких вопросов. Вопросы задаю я… Ну ладно, продолжим. Итак, вы сюда приехали. Чем вы занимались?

— В основном гуляла. По берегу моря.

— Так-так… и во время одной из прогулок вы и встретили этого… м-м-м… человека, про которого мне ваша тетя рассказала по телефону?

Фифи чуть покраснела:

— Да.

— А что он делал, когда вы его в первый момент увидели?

— На меня смотрел. С дерева.

Обе тетушки тут же в один голос что-то воскликнули, явственно прозвучало слово «горилла»…

— И он вам сразу понравился? — спросил доктор Гэллап.

— Нет, не особенно. Сначала я просто расхохоталась.

— Так-так… И, насколько я понимаю, он был очень… м-м-м… оригинально одет, верно?

— Верно, — подтвердила Фифи.

— И к тому же он был небрит?

— Да.

— Так-так! — И доктор Гэллап весь изогнулся, словно медиум, выходящий из транса.

— Мисс Фифи! — торжествующе воскликнул он. — Вы когда-нибудь читали книгу «Шейх»?[43]

— Даже не слышала о такой.

— А какую-нибудь другую книгу, в которой юную девушку преследует так называемый роковой мужчина или дикарь, пещерный житель?

— Не помню.

— Какая у вас была самая любимая книга в детстве?

— «Маленький лорд Фаунтлерой»[44].

Доктор Гэллап был явно разочарован. И решил испробовать другой подход.

— Мисс Фифи, и все-таки согласитесь, что никаких таких чувств вы на самом деле не испытываете, что все это — лишь фантазии, плод вашего воображения?

— Ничего подобного! — вдруг твердо заявила Фифи. — За этим кроется гораздо больше, чем все вы думаете. Этот человек в корне изменил мое отношение к жизни.

— Что вы имеете в виду?

Фифи собралась что-то объяснить, но вдруг ее прелестные глаза упрямо сощурились, и она промолчала.

— Мисс Фифи! — с пафосом произнес доктор Гэллап. — Слышали про дочь С. Т. Дж. Кэлхуна? Да-да, того самого, владельца компании по производству крекеров. Она еще влюбилась в таксиста и сбежала с ним. Вы знаете, что было дальше?

— Нет.

— Работает теперь в прачечной на Ист-Сайде, чтобы как-то свести концы с концами и прокормить ребенка.

Он пытливо на нее посмотрел. Лицо Фифи больше не было безмятежным.

— А Эстель Холидей, которая в двадцатом году сбежала из дома с помощником своего отца! Хотите знать, что мне недавно о ней рассказали? Она еле приковыляла в благотворительную лечебницу, вся в синяках: это пьяный муж избил ее до полусмерти.

Фифи уже тяжело вздыхала. Тетушки подались вперед. Доктор Гэллап внезапно вскочил на ноги.

— А ведь они рисковали куда меньше, чем вы! — рявкнул он. — Они не увивались за бывшим каторжником, чьи руки обагрены кровью.

Тут уже и Фифи вскочила со своего места: глаза ее метали молнии.

— Эй вы, поосторожней! — крикнула она. — Это клевета!

— Ничего подобного!

Сунув руку в карман, доктор извлек сложенную вечернюю газету и швырнул на стол.

— Вот, прочтите! Там подробно все описано: как четверо убийц три недели назад ворвались в банк в Уэст-Крэмптоне. Как они расправились с кассиром. И одному из них, самому свирепому и опасному, удалось уйти от погони. И еще вы узнаете, что эта горилла, эта гнусная тварь скрывается где-то тут, в окрестностях мыса Монток!

Тут раздался приглушенный крик — это тетушки, которые всегда все делали вместе, упали в обморок. И в тот же миг раздался громкий стук в парадную дверь, словно кто-то барабанил по ней здоровенной дубиной.

— Кто там? — вздрогнув, крикнул доктор Гэллап. — Отвечайте… не то стрелять буду!

Взгляд его скользнул по комнате, ища какое-нибудь оружие.

— А ты кто такой? — донеслось с крыльца. — Ну-ка, живо отпирай, не то я счас как стрельну — всю дверь разнесу…

— Как же быть? Что же делать! — вскричал доктор Гэллап, покрывшийся испариной.

Фифи, продолжавшая методично опрыскивать водой собственных тетушек, обернулась к нему со снисходительной улыбкой на губах:

— Это Перси, наш садовник. Наверное, решил, что вы грабитель.

Она подошла к двери и отодвинула засов. Перси с дробовиком наперевес осторожно заглянул в комнату.

— Все в порядке, Перси. Это специалист по психам из Нью-Йорка пожаловал.

— Нынче ночью все не слава богу, — испуганным голосом сказал Перси. — Мне уже целый час слышится плеск весел.

Тут веки у тетушек затрепетали, и они одновременно открыли глаза.

— Туман кругом, — продолжал Перси, словно сомнамбула. — И в нем голоса. На полметра ничего не разглядишь, но там лодки, честное слово. Я насчитал чуть ли не дюжину голосов, перекликаются, зовут друг дружку, не иначе как привидения вздумали устроить пикник на пляже…

— А это что за звук? — спросила тетушка Джо, садясь на полу.

— Дверь-то вы заперли, — пояснил Перси, — вот я и стучал в нее ружьем.

— Да нет, вот этот, только что.

Все прислушались. Через распахнутую дверь донесся низкий стон — из темной пелены тумана, который в самом деле окутал и море, и берег.

— Надо туда пойти и выяснить, в чем дело! — воскликнул доктор Гэллап, который снова обрел утраченное было душевное равновесие. Но тут снова раздался стон, будто там испускало дух какое-то морское чудовище, и доктор добавил: — По-моему, вам сегодня требуется совсем не психоаналитик. У вас в доме есть еще одно ружье?

Тетушка Кэл, поднявшись с дивана, вынула из ящика письменного стола маленький револьвер, инкрустированный жемчугом.

— Не можете же вы оставить нас одних, — твердо заявила она. — Куда вы, туда и мы.

Все четверо — Фифи вдруг куда-то исчезла — вышли на крыльцо, спустились по ступенькам на дорожку, стараясь держаться поближе друг к другу, но потом остановились, всматриваясь в непроглядную мглу, куда более опасную и непредсказуемую, чем темнота.

— Вон там, — прошептал Перси, поворачиваясь в сторону моря.

— Вперед! — проворчал доктор Гэллап, напрягшись. — Надеюсь, у вас просто шалят нервы, милейший…

Они медленно, стараясь тихо ступать, зашагали по песку, но в какой-то момент Перси вдруг схватил доктора за руку.

— Слышите! — просипел он.

Все застыли. Во тьме возникла едва различимая фигура — человек этот как-то слишком браво шагал вдоль берега, крепко прижав к себе что-то длинное, темное, свисавшее почти до земли. Он вскоре пропал во мгле, но следом за ним не менее бравым шагом двинулось еще одно привидение, оно тащило нечто белое, совершенно жуткого вида, тащило на спине, и ноша бессильно свисала с его плеч. А чуть позже всего метрах в десяти от четверки наблюдателей, там, куда только что прошествовали бравые призраки, возникло смутное сияние, источник которого находился за самой большой дюной.

Сгрудившись еще теснее, все было двинулись туда, но потом, немного помешкав, последовали примеру доктора Гэллапа: встав на четвереньки, начали осторожно карабкаться на ту сторону дюны, которая смотрела на море. Когда они добрались до верхушки дюны и их головы показались над ее гребнем, сияние усилилось, и глазам наблюдателей предстала такая картина.

При свете четырех сильных карманных фонарей, которые держали четверо матросов в безукоризненно белой форме, некий джентльмен, стоя прямо на песке, в одном спортивном белье… брился. Вышколенный слуга недвижно держал перед ним серебряное зеркало, в котором отражалось намыленное лицо. Справа и слева замерли еще двое слуг: у одного на руке висели смокинг и брюки, другой держал наготове белоснежную накрахмаленную сорочку, в манжетах блестели запонки, сверкавшие в лучах электрических фонарей. Кругом было тихо, и тишину эту нарушали только тихое поскребывание бритвы да время от времени долетавшие с моря утробные стоны.

Но вовсе не сама эта церемония, проводимая при весьма эксцентрических обстоятельствах, не пугающие тени и неровный свет фонарей вызвали у наших дам непроизвольный судорожный вздох. Нет, просто это лицо в зеркале, точнее, не побритая еще половина была им ужасно знакома, — и обе почти мгновенно поняли, кому она принадлежит: тому самому грубияну и варвару, который так нагло преследовал их племянницу и полуголый бродил по их пляжу.

Пока они все это осмысливали, он как раз добрил одну сторону лица, и к нему тут же приблизился лакей, который ножницами обстриг космы на другой щеке, так что теперь наконец симметрия была восстановлена, и все увидели молодое мужское лицо, несколько осунувшееся, но весьма привлекательное. Вот он взбил пену на небритой стороне, быстро провел по ней бритвой, потом помазал лицо лосьоном и с живейшим интересом стал его разглядывать. То, что он увидел, ему явно понравилось: он улыбнулся. По его сигналу первый слуга подал брюки, в которые он и облачил свои стройные ноги. Нырнув в сорочку, которую держал наготове второй, он вставил воротничок, привычным жестом нацепил черную бабочку и просунул руки в рукава смокинга. После этого превращения, случившегося прямо у них на глазах, тетушка Кэл и тетушка Джо узрели настолько безукоризненно элегантного и славного молодого джентльмена, что едва поверили собственным глазам.

— Уолтерс! — вдруг позвал он, четко, с безукоризненной дикцией.

Один из белоснежных матросов вышел вперед и отдал ему честь.

— Теперь можете вернуть шлюпки на яхту. Найдете без проблем, ориентируйтесь по ревуну.

— Есть, сэр!

— Когда туман рассеется, вам лучше выйти в открытое море. И еще отправьте в Нью-Йорк радиограмму, пусть пошлют сюда мою машину. К дому сестер Марсден, Монток-Пойнт.

Когда матрос повернулся, луч его фонаря скользнул по верхушке дюны, высветив на миг изумленные лица четырех зрителей, которые, как завороженные, наблюдали за этой невероятной сценой.

— Сэр, вон там, смотрите! — воскликнул он.

И теперь уже все четыре фонаря выхватили из темноты дружную компанию на гребне дюны.

— Руки вверх! Живо! — крикнул Перси, нацеливая ружье в самый центр слепящего света.

— Мисс Марсден! — с чувством воскликнул молодой человек. — Я как раз собирался нанести вам обеим визит.

— Ни с места! — рявкнул Перси; и тут же вполголоса спросил у доктора: — Что, стреляем?

— Ни в коем случае! — перепугался доктор Гэллап. — Молодой человек, вы действительно тот, за кого я вас принял?

Молодой человек почтительно поклонился:

— Джордж Вэн-Тайн, к вашим услугам…

И вскоре безукоризненный молодой человек пожимал руки обеим дамам — впрочем, окончательно сбитым с толку.

— Я так виноват перед вами, что никогда не смогу заслужить прощения, — рассыпался он перед ними, — за все, что вы перенесли из-за меня, по прихоти юной девы.

— Что за прихоть? — пожелала знать тетушка Кэл.

— Видите ли… — он запнулся, — как вам сказать… Я всегда уделял немало внимания так называемым тонкостям этикета: всевозможным деталям в одежде, в манерах, в поведении…

Он сконфуженно смолк.

— Продолжайте, — приказала тетушка Кэл.

— Точно так же и ваша племянница. Она всегда считала себя эталоном… м-м… культурности, воспитанности, пока… — тут он густо покраснел, — пока не встретила меня.

— Та-ак, понятно, — закивал доктор Гэллап. — Не хотела, значит, выходить замуж за человека, который оказался гораздо более — как бы это сказать? — эталонным, чем она сама.

— Именно, — сказал Джордж Вэн-Тайн, отвешивая ему безукоризненный поклон в духе восемнадцатого века. — Вот и пришлось доказать ей, что за… какой я…

— …кошмарный парниша, — подсказала тетушка Джозефина.

— …да, кошмарный… если уж очень надо… Это оказалось не очень просто, но преодолимо. Когда хорошо знаешь, как надо вести себя в обществе, одновременно знаешь и как не надо. Так что мне оставалось лишь вести себя как можно отвратительней… Очень надеюсь, что настанет день, когда вы все-таки меня простите… за ту сцену на пляже… обсыпал вас песком… я слишком вошел в роль…

Вскоре все направились к дому.

— До сих пор не могу поверить, что джентльмен способен стать таким… кошмарным, — вздохнула тетушка Джо. — А что теперь скажет Фифи?

— Ничего, — бодро отозвался Вэн-Тайн. — Фифи-то все знала, с самого начала. В первую же встречу — я тогда еще залез на дерево, — она вывела меня на чистую воду, умоляла меня… прекратить все это, но я не внимал ее мольбам и продолжал игру до тех пор, пока она меня не поцеловала, нежно-нежно, несмотря на бороду и прочее…

Тетушка Кэл вдруг остановилась как вкопанная.

— Это все, конечно, чудесно, молодой человек, — строго сказала она, — но, если уж вы у нас такой артистичный, откуда нам знать, кого еще вам случалось изображать. А вдруг вы тот самый убийца, который где-то тут прячется?

— Убийца? — спросил Вэн-Тайн, ничего не понимая. — Какой убийца?

— О, я вам все сейчас объясню, мисс Марсден, — сказал доктор Гэллап, виновато улыбаясь. — На самом деле не было никакого убийцы.

— Как — не было?! — И тетушка Кэл посмотрела на него с недоверием.

— Не было. Это я придумал: и про ограбление банка, и про убийцу, который спасся от погони, про все… Я просто понял, что вашей племяннице срочно требуется сильное лекарство…

Тетушка Кэл бросила на него уничижительный взгляд и обернулась к сестре.

— Все эти твои современные идеи, — многозначительно заметила она, — ничуть не эффективней маджонга.

Туман уже унесло ветром с берега на море, и когда вся компания подходила к дому, в темноте сияли его окна. На пороге их ждала безукоризненно прекрасная юная особа в сверкающем белоснежном платье, расшитом стеклярусом, который мерцал в свете только что народившегося месяца.

— Идеальный мужчина, — пробормотала тетушка Джо, краснея, — это, конечно же, тот, кто готов пойти на любые жертвы.

Вэн-Тайн не ответил ей: он в этот момент снимал с локтя невидимую соринку и, лишь устранив этот досадный изъян, наконец улыбнулся. Теперь во всем его облике не было ни одного дефекта — ну разве что сильное биение сердца несколько нарушало идеальную гладкость атласной отделки на смокинге.

По реке, сквозь эту летнюю ночь, совершенно как воздушный шарик, отпущенный на приволье небес в День независимости, четвертого июля, плыл прогулочный пароходик. На ярко освещенных палубах без передышки танцевали неугомонные пары, но самый нос и корма его таились во тьме; так что издали огоньки этого корабля почти не отличались от прихотливого скопления звезд на небе. Он плыл между черных отмелей, мягко разрезая неспешно набухавшую, темную приливную волну, наступающую с моря, и оставляя за собой тихие будоражащие всплески разных мелодий — тут и «Лесные крошки», ее играли без конца, ну и, разумеется, «Лунный залив». Позади уже остались беспорядочно разбросанные огни Покус-Лэндинга, где какой-то поэт из своего чердачного окошка успел все-таки высмотреть вспышку золотистых волос в быстром кружении танца. Вот и Ульм миновали, где из-за громадных корпусов котельного завода выплыла на небо луна, а вот и Уэст-Эстер, где она вновь скользнула за облако, и ни в ком это не вызвало сожаления.

Сияния палубных огней хватало и на трех юных выпускников Гарварда; все они изнывали от скуки и были в несколько сумрачном настроении, поэтому тут же поддались магии этих огней. Их моторку сносило течением, и очень велика была вероятность столкнуться с пароходиком, однако никто из них даже не подумал завести мотор, чтобы отплыть в сторону.

— Мне ужасно грустно, — сказал один из них. — Он так прекрасен, что рыдать хочется.

— Ну, поплачь, Билл, поплачь.

— А ты?

— Да, мы-то, само собой, тебя поддержим…

Его громкие притворные рыдания гулким эхом отозвались в ночи, и оно долетело до парохода — к поручням тут же устремилась толпа разгоряченных танцоров.

— Вон! Гляди! Моторка!

— А в ней какие-то парни.

Билл выпрямился, встав во весь рост. Между моторкой и пароходом оставалось уже не больше трех метров.

— Скиньте нам канат, — уговаривал он. — Ну… не томите, чего тут думать-то… Ну пожалуйста…

Раз в сто лет канат все-таки оказывается как раз под рукой. Это произошло именно той ночью. Кольцо тяжко ударило в деревянное днище лодки, и она тут же задергалась, завертелась, словно в кильватере у загарпуненного кита.

Полсотни парочек из числа выпускников средней школы перестали танцевать и теперь дружно протискивались поближе к поручню на корме, где происходило нечто ужасно интересное. Полсотни девиц испустили громкие первобытные крики, выражавшие приятное волнение и притворный испуг. Полсотни молодых людей даже перестали красоваться, хотя их легкое позерство до этого задавало тон всей вечеринке, и угрюмо наблюдали за храброй троицей, сумевшей уже произвести куда более яркое впечатление. Мей Пэрли тут же, не моргнув глазом, стала сравнивать одного парня из моторки с предметом нынешних своих грез, и незнакомец до смешного легко затмил собою этого Эла Фицпатрика. Она скорей положила руку на плечо Эла Фицпатрика и немного сжала его, но лишь потому, что уже совершенно о нем не мечтала, да только сообразила, что он мог бы это заметить… Эл же, стоявший с нею рядом и искоса наблюдавший за взятой на буксир моторкой, с нежностью поглядел на Мей и робко обнял ее за плечи. Однако Мей Пэрли и Билл Фротингтон, красивый, всем своим видом суливший самые восхитительные безумства страсти, уже впились друг в друга глазами, преодолев пролегавшее меж ними пространство.

Они уже ласкали, уже любили друг друга. В этот миг между ними возникла такая близость, на какую позже никто никогда не осмеливается. Их взгляд был теснее объятья, более властным, чем влечение. Словами этого не высказать. А если б такие слова нашлись и если бы Мей их услышала, она бы тут же убежала в самый темный угол дамской комнаты и зарылась лицом в бумажное полотенце.

— Нам бы туда, к вам! — крикнул Билл. — Продаем отличные спасательные жилеты! Не упустите! Может, подтянете нас к какому-нибудь борту, а?

Мистер Маквитти, директор школы, появился на корме слишком поздно и уже не мог ничему помешать. К тому моменту свежеиспеченные выпускники Гарварда: и промокший насквозь Элсуорт Эймс, который, сам того не ведая, напоминал сейчас лорда Байрона, с этими черными завитками, словно приклеенными ко лбу, и Хэмилтон Эббот с Биллом Фротингтоном, совершенно сухие и уверенные в себе, — все трое успели вскарабкаться на борт, и им уже помогали перелезть через поручень. А моторка по-прежнему болталась за кормой, подпрыгивая на кильватерной волне.

Испытывая невольное благоговение перед только что пережитым мигом, Мей Пэрли держалась в сторонке — но отнюдь не из-за неуверенности в себе, а как раз наоборот. Она знала: сам подойдет. Сложность была не в этом — с этим проблем никогда не было: главное, чтобы ее собственный интерес не пропал, в тот самый миг, когда она удовлетворит пусть острое, однако вполне легкомысленное любопытство собственных губ. Сегодня правда все будет не так, как обычно, ее ждет что-то удивительное. Она сразу это поняла, увидев, что он не торопится подходить; прислонился к поручню и пытается помочь нескольким оробевшим старшеклассникам обрести душевное равновесие, — а то бедняжки почувствовали себя совсем младенцами.

Он взглянул на нее всего лишь раз.

«Ничего, ничего, — говорили его глаза, тогда как лицо оставалось совершенно неподвижным. — Я все понимаю — так же, как и ты. Погоди, я сейчас, совсем скоро».

Жизнь так и кипела в них обоих; ну а пароход и все, кто там был, — это казалось до того далеким, окутанным пеленой тьмы… Да, это было оно, то самое.

— И я Гарвард закончил, — сказал мистер Маквитти, — только в девятьсот седьмом.

Молодые люди кивнули, вежливо и равнодушно.

— Как я рад, что мы опять выиграли лодочные гонки, — продолжал директор школы, изображая былой молодой азарт, которого он на самом деле никогда не испытывал. — Я там, в Нью-Лондоне, пятнадцать лет не был.

— Это у нас Билл, он второй номер, занимался академической греблей, — сказал Эймс. — На тренировки ходил.

— О, так вы были в команде, которая участвовала в гонках?

— Все, нет уже команды, — чуть раздраженно сказал Билл. — Была, да вся вышла.

— Ну что ж, все равно я поздравляю вас.

Вскоре они своей высокомерной холодностью заставили директора замолчать. Эти юнцы были, конечно, совсем не те, что прежние выпускники Гарварда; эти даже имени его не узнали бы, все четыре года. Впрочем, они, разумеется, были бы куда более вежливыми, если бы не сегодняшние танцы. Не для того ребята эти вырвались на волю, подальше от шумной компании однокашников и от родителей в Нью-Лондоне, чтобы вести пустые разговоры с директором заштатной школы из какого-то фабричного поселка.

— Можно и нам потанцевать? — нетерпеливо спросили они.

Через несколько минут Билл и Мей Пэрли уже прогуливались по палубе. Волны жизни уже захлестнули Эла Фицпатрика, пучина уже утянула его. В ночном воздухе звенели два молодых звонких голоса:

«Потанцуешь со мной?» — прозвучало с мягкой уверенностью, нежнее лунного света, а ответ: «С удовольствием!» — тут и говорить не о чем… даже если бы Эл Фицпатрик удвоил старания выглядеть парнем на все сто. Самой утешительной мыслью, посетившей Эла, была вот эта: может, еще удастся затеять драку?

…Что они тогда сказали друг другу? Ты слышал? Помнишь? Позже той же ночью ей вспомнились лишь его очень светлые волнистые волосы и длинные ноги, за шагом которых она старалась поспевать во время танца.

Она была тоненькая, похожая на ровно горящее пламя, прозрачное, но сильное. Улыбка ее появлялась медленно, но потом прорывалась наружу, из самой глубины души, и робкой и смелой, как будто жизнь ее миниатюрного тела на миг вся сосредоточилась в губах, а остальное было настолько эфемерным, что самый слабый ветерок мог бы унести ее прочь. Похожа на подкидыша, оставленного эльфами взамен похищенного ребенка. Ее облик то и дело менялся, прямо на глазах, только губы не были подвластны никаким метаморфозам… только губы были совсем-совсем настоящими.

— Ты где-то поблизости живешь?

— Всего в двадцати пяти милях от тебя, — сказал Билл. — Забавно, правда?

— Забавно, правда?

Они смотрели друг на друга, полные трепета перед лицом вдруг явленной им судьбы. Они стояли между двумя спасательными шлюпками на верхней палубе. Рука Мей покоилась на сгибе его локтя, и пальцы ее поигрывали ниточками, вылезшими из твидового пиджака. Они еще не поцеловались, но это вот-вот должно было случиться. Совсем скоро, в любой момент, как только чаша лунного, не обжигающего еще света их эмоций будет осушена до дна и отброшена прочь. Мей было тогда семнадцать лет.

— А ты рада, что я недалеко живу?

Она могла бы мило съязвить: «Ну прямо счастлива!» или «Еще бы!». Но лишь робко шепнула: «Да. А ты?»

— И зовут тебя Мей, почти как месяц май, — сказал он, хрипло засмеявшись. Вот, у них уже появилась собственная шутка. — Ты жуть какая красивая.

Она приняла его комплимент безмолвно, лишь заглянула в самую глубь его глаз. А он в ответ прижал ее к себе, притягивая за локоток, и это было бы недопустимой вольностью, если бы она сама не жаждала этого. Он и представить не мог, что они после той ночи снова увидятся.

— Мей. — Его шепот был властным и молящим. Ее глаза приблизились, расширились, расплылись, как озера, как глаза на экране в кино. Ее хрупкое тело было почти неощутимым.

Танец закончился. Все захлопали — чтобы сыграли на бис. А потом снова захлопали, чтобы еще раз на бис, и аплодисменты эти были досадной нелепой заставкой в промежутке между поцелуями. И снова они сомкнули объятья, и танец этот был едва ли дольше поцелуя. И он и она были наделены редким даром любить, и она и он успели поиграть в любовь, пококетничать с другими.

А у Эла Фицпатрика, на нижней палубе, ощущение неразрывности пространства и времени было уже таким сильным, что могло бы стать бесценным свидетельством для современных исследователей новейшей математики. Постепенно, штрих за штрихом, этот чудесный корабль обретал свой истинный вид: просто деревянное корыто, ярко освещенное сорокаваттными лампочками, набитое до отказа обыкновенными, ничем не примечательными оболтусами из обыкновенного, ничем не примечательного городка. Река была просто водой, а луна — обыкновенным плоским, бессмысленным кружком, прикрепленным к небу. Эла раздирали муки ада — ну, если выразиться банально. А если сказать точнее, он испытывал смертельный страх: в горле пересохло, уголки рта скорбно опускались, когда он пытался о чем-то разговаривать с другими ребятами — робкими, грустными мальчишками, которые все крутились на корме.

Эл был постарше остальных — ему двадцать два года, он уж семь лет жил самостоятельно. Работал на заводе Хэммакера и вечерами ходил на занятия — постигал школьную программу. Еще год, и ему светило стать помощником цехового мастера, а Мей Пэрли, с тем пылом, какой можно ожидать от такой своенравной девчонки, привыкшей все делать по-своему, почти пообещала, что выйдет за него, как только ей стукнет восемнадцать. Но чтобы хныкать и скулить, нет, не тот у него характер. И когда терпению Эла пришел конец, он ощутил потребность в действиях. А потому этот несчастный, дошедший уже до отчаянья, выбрался на верхнюю палубу, чтобы устроить там грандиозную бучу…

А Билл и Мей все стояли у спасательной шлюпки, молча прижавшись друг к другу, затаив дыхание и тая от счастья. Когда он приблизился, они немного отпрянули друг от друга.

— Мей, ты? — сурово окликнул ее Эл. — Чего не идешь вниз танцевать?

— Мы как раз собирались.

Оба, точно в трансе, двинулись в его сторону.

— Что вообще происходит? — охрипшим голосом спросил Эл. — Ты уже часа два тут торчишь.

От их безразличия боль стала еще острее, она прокатилась внутри, перекрывая дыхание.

— Ты знаком с мистером Фротингтоном? — сказала она, стыдливо усмехнувшись, когда выговаривала эту непривычную фамилию.

— Ну, — грубо ответил он, — чего это он тебя сюда затащил?

— Прошу прощения, — сказал Билл. — Мы нечаянно, мы даже не заметили.

— Ах, не заметили… Зато я заметил.

Его ревность рассекла незримые нити, все теснее их связывавшие. Да, все теснее, они выдали себя демонстративной поспешностью, показным равнодушием, стремлением загладить перед ним вину. А он, совершенно забыв о приличиях, поплелся за ними, и вскоре все трое стали свидетелями сцены, которая неожиданно разыгралась на нижней палубе.

Элсуорт Эймс, с улыбочкой, но слегка покрасневший, стоял, опираясь на поручень, а Хэм Эббот пытался что-то втолковать вконец обезумевшему юному здоровяку, который все пытался шмыгнуть мимо него, чтобы добраться до Эймса. Поблизости стояла разъяренная девица, которую успокаивающе обнимала за талию еще одна юная особа.

— В чем дело? — недолго думая спросил Билл.

Очумевший парень злобно уставился на него.

— Явились сюда, снобы поганые, чтоб всем только настроение испортить! — заорал он.

— Это он меня так невзлюбил, — небрежно бросил Элсуорт. — Я его девушку потанцевать пригласил.

— Да она и не собиралась вовсе с тобой танцевать! — кричал тот. — Думаешь, раз ты такой шустрый… а ты вот спроси у нее, хочет ли она вообще с тобой танцевать.

Девушка что-то пролепетала, а потом разрыдалась, тем самым сняв с себя всякую ответственность за происходящее.

— Ты наглец, вот ты кто! — продолжал ее защитник. — Я-то знаю, что ты ей наговорил, когда с ней до этого танцевал. Ты за кого наших девушек считаешь? Они ничем не хуже других, понял, да?

Эл Фицпатрик придвинулся ближе.

— А ну, давай скинем их с парохода, — предложил он, смущенно, но твердо. — Нечего им тут делать.

Робкие протесты прозвучали из толпы собравшихся вокруг, протестовали в основном девушки, и Эббот примирительно положил руку на плечо здоровяку. Но было поздно.

— Это ты-то меня скинешь? — ледяным тоном произнес Элсуорт. — Попробуй сунься, я тебе всю морду расквашу.

— Заткнись, Элли! — оборвал его Билл. — Очень надо связываться. Раз они так — мотаем отсюда.

Он подошел совсем близко к Мей и прошептал:

— Спокойной ночи. Не забудь, что я тебе сказал. Приеду после обеда в воскресенье — повидаться.

Он пожал ей руку, повернулся и тут же увидел, что парень, затеявший весь этот скандал, вдруг замахнулся на Эймса, правда, тот успел вовремя прикрыться левой рукой. Оба принялись яростно валтузить друг друга, сопя, сталкиваясь коленками, — на том узком пространстве, которое оставила им быстро прибывающая толпа. Билла тут же кто-то сильно дернул за рукав, и он оказался лицом к лицу с Элом Фицпатриком. Вся палуба мгновенно пришла в волнение. Попытку Эббота разнять Эймса с его противником истолковали превратно, и через миг его тоже вовлекли в драку. Глухие удары перекликались с канонадой ударов других пар, сражающиеся оскальзывались на мокрой палубе, врезаясь в тех, кто не принимал участия в битве, и в разбегавшихся во все стороны визжащих девушек. Еще он увидел, как Эл Фицпатрик вдруг рухнул на палубу и так и лежал там не шевелясь. Эббот услышал крики: «Директора! Где мистер Маквитти?» — а потом и его противник тоже рухнул от мощного удара, хотя нанес его не он, и голос Билла произнес: «Живо в лодку!»

Затем несколько минут творилась полная неразбериха. Стараясь не попадаться Биллу, чьи кулаки, как молоты, свалили двух лучших драчунов, выпускники все же пытались разделаться с Хэмом и Элли, так что осажденная троица к поручням на корме продвигалась медленно, едва успевая поворачиваться то влево, то вправо.

— Держим мяч! — выпалил вдруг Билл. — Я буду Гарднер, а вы — как Брэдли с Мэйаном[46], классно!

Встревоженное лицо мистера Маквитти возникло над полем битвы, и его писклявый голос, поначалу неслышный, в конце концов сделался пронзительным, охладив пыл противников.

— Как вам не стыдно! А ну, Боб… Сесиль… Джордж Роберг. Довольно, кому говорю.

Схватка тут же прекратилась, и воюющие стороны, залитые лунным светом, тяжко дыша, с деланым безразличием уставились друг на друга.

Элли, засмеявшись, вынул пачку сигарет. Билл отвязал канат и прошел вперед по борту, чтобы подтянуть лодку к пароходу.

— Они утверждают, что вы обидели одну из девушек, — неуверенно сказал мистер Маквитти. — Так нехорошо поступать, мы ведь вас к себе в гости пригласили.

— Вот ерунда, — все еще тяжко дыша, отрезал Элли. — Что такого? Я сказал, что хотел бы укусить ее в шею…

— Как же так? Разве джентльмены такое говорят? — загорячился мистер Маквитти.

— Да хватит тебе, Элли! — крикнул Билл. — Всем до свидания! Извините, что такая свалка вышла.

Они, один за другим, перелезли через поручень к себе в лодку, тут же сделавшись только тенями из прошлого. Все девушки предусмотрительно повернулись к своим кавалерам, и ни одна не ответила им, ни одна не помахала на прощание.

— Жадные какие, — ехидно посетовал Элли.

— Хорошо бы у всех вас, леди, была одна шея, чтобы я всех сразу мог укусить. Обожаю дамские шейки — так бы и съел…

Из толпы на пароходе то тут, то там слышались слабые отклики на эту тираду, похожие на заглушенные пистолетные выстрелы.

— «Ах, прощайте, дамы», — запел Хэм, когда Билл оттолкнулся от борта, и продолжил:

Пароход сквозь летнюю ночь уплывал вверх по реке, а лодка, которую настигла поднятая им волна, мягко покачивалась на широкой лунной дорожке.

В следующее воскресенье, после обеда, Билл Фротингтон прикатил из своего Труро в далекий, глухой поселок Уитли-Виллидж. Он тайком выбрался из дома, где было полно гостей по случаю свадьбы его сестры, и отправился на поиски того, что его мать назвала бы «интрижкой». Позади у него уже были исключительно успешные годы в Гарвардском университете и юность, проведенная несколько более аскетично, чем у остальных; грядущей осенью он должен был на всю жизнь осесть в недрах банковского дома «Рид, Хоппи энд Компани» в Бостоне. Зато лето было полностью в его распоряжении. Ну а если бы кто-то усомнился в чистоте его намерений в отношении Мей Пэрли, он бы яростно защищался — со всем пылом праведного гнева. Он ведь думал о ней уже целых пять дней. Она безумно влекла его, и он ловил эту влекущую прелесть жадным и дерзким взглядом.

Мей жила не в самой жуткой части поселка, а на третьем этаже единственного здесь многоквартирного дома, сохранившегося с куда более благоприятных для ткацких фабрик Новой Англии времен, но времена эти миновали уже лет двадцать назад. Ее отец работал табельщиком, однако совсем не походил на человека «чистой» профессии; два ее брата были ткачами. Когда Билл вошел в запущенную квартирку, на него повеяло безысходностью и упадком. Таково было первое и единственное впечатление. Огромная, настоящая гора, чумазая мать встретила его и настороженно, и почтительно, анемичные и вялые англосаксы, спавшие на кушетке после воскресного обеда, казались не более чем тенями на фоне обшарпанных стен. Но Мей была чиста и свежа. Дыхание нищеты не коснулось ее. Бледность и чистота ее юных щек, тонкое, детское еще тело, сиявшее из нового кисейного платья, полностью оправдали ожидания этого летнего дня.

— Куда потащишь мою детку? — с тревогой спросила миссис Пэрли.

— Сбегу с ней, — сказал он, смеясь.

— Только не с моей.

— А вот и сбегу. Не понимаю, почему ее никто до сих пор не похитил.

— Моя не такая…

Спускаясь по лестнице, они держались за руки, но все равно целый час не проходило ощущение, что они не знакомы, хотя и близки. Когда в воздухе к пяти часам пахнуло первым предвестьем вечера и свет из белого сделался желтым, их взгляды скрестились как-то по-особому, и Билл понял — пора. Они свернули на боковую дорогу, а потом на просеку с колеей от тележных колес, и уже в следующий миг оба были во власти прежних чар — их снова влекло друг к другу — так одинаково и так по-разному… Каждый рассказывал о себе, потом их голоса умолкли, и губы их слились в поцелуе, а цветы каштана белыми диагоналями скользили в воздухе и падали на машину. Прошло немало времени, прежде чем она почувствовала, что дольше задерживаться нельзя. Он отвез ее домой.

Так продолжалось два месяца. Он приезжал под вечер, и они отправлялись на побережье ужинать. Потом ездили по округе, выискивая самую сердцевину летней ночи, а отыскав, останавливали машину, пока зачарованная тишина раскидывала над ними свою сень, словно листья над малышами, потерявшимися в лесу. Когда-нибудь они, конечно, обязательно поженятся. Но сейчас пока никак нельзя; осенью ему предстояло идти на работу. Однако оба уже начинали понимать, со все более ощутимой грустью, что на самом деле работа тут ни при чем: ведь если бы Мей была из его круга, помолвку бы мигом устроили. Она знала, что он живет в огромном загородном доме с огромным парком и с отдельным домом для управляющего, что у них в конюшнях полным-полно и автомобилей, и лошадей и что все лето у них там устраивали приемы и танцевальные балы. Однажды они проехали мимо ворот усадьбы, и на сердце Мей легла свинцовая тяжесть, — она воочию убедилась, сколько акров обширных пространств разделяли бы их всю жизнь.

Ну а сам Билл понимал, что их брак невозможен. Он — единственный сын, а фамилия у него — из тех в Новой Англии, от которой никуда не деться. Но все же он в конце концов заговорил об этом с матерью.

— Не в том дело, что она бедна и необразованна, — сказала ему мать помимо прочего. — Главное — у нее нет понятий о том, что полагается знать: женщины из простых такими на всю жизнь и остаются. А ты бы со временем увидел, что ей по вкусу дешевые пустые люди и дешевые никчемные вещи.

— Мама, у нас сейчас не тысяча восемьсот пятидесятый год. И она собирается выйти не за наследника королевского престола.

— О, если бы за наследника, тогда бы все это было неважно. А вот твоя фамилия уже столько поколений символизирует качества лидера и умение владеть собой. Когда такие, как твой отец, твой дядюшка Джордж или твой прадед Фротингтон, поднимали голову, прочие смолкали — все они и меньшего лишились и брали на себя меньше ответственности. Откажись от фамильной гордости, и сам увидишь, что у тебя останется к тридцати пяти годам и будет ли тебе с чем жить до конца твоих дней.

— Но ведь мы живем лишь однажды, — возразил он, хотя понимал: сказанное матерью, в сущности, верно. Вся его юность как раз была подчинена тому, чтобы он сам в конце концов осознал свою избранность. Он уже изведал, что такое быть лучшим — и дома, и в школе, и в Гарварде. А на последнем курсе узнал, что кое-кто даже специально поджидал его, прячась за углом их корпуса, чтобы только пройти с ним вместе через гарвардский двор — и отнюдь не из убогого снобизма, а в надежде обрести нечто неосязаемое, почти невыразимое, дарованное ему укладом и опытом прадедов.

Через несколько дней он отправился на свидание с Мей и встретил ее уже на лестнице. Они присели на едва заметные в полутьме ступеньки.

— Просто помни про эти ступени, — сказал он вдруг охрипшим голосом. — Помни, сколько раз ты меня на них целовала. Ночью, когда я привозил тебя домой. На каждом этаже. А в прошлом месяце мы раз пять прошли до верха и обратно, все не могли распрощаться.

— Ненавижу эту лестницу! Как бы хотела не подниматься по ней наверх, никогда больше…

— Ох, Мей, что нам делать?

Она молчала.

— Последние три дня я обо многом думала, — наконец сказала она. — И мне кажется, что продолжать вот так же несправедливо, и по отношению ко мне самой… и к Элу.

— К Элу?! — Он вздрогнул. — Ты с ним встречалась?

— Вчера мы с ним долго разговаривали.

— С Элом!.. — повторил он, не веря своим ушам.

— Он предлагает пожениться. Он больше не злится на меня.

Билл сейчас оказался в ситуации, которой так ловко избегал целых два месяца, однако она, как всегда бывает, застигла его врасплох, выскочив из-за угла. Он пересел на ступеньку выше, чтобы быть рядом с Мей, обнял ее за плечи.

— Ну давай поженимся! — вскричала она в отчаянии. — Ты же можешь сам решить. Если захочешь, ты сможешь.

— Я хочу на тебе жениться.

— Почему же мы тогда не можем этого сделать?

— Мы можем, но еще не время.

— О господи, ты уже говорил мне это…

Целую неделю они мучительно ссорились и мирились, несмотря на неодолимые разногласия и непримиримые факты. А расстались из-за глупой обиды: как он посмел опоздать на целых полчаса?

И на ближайшем же по расписанию пароходе Билл отправился в Европу, пошел добровольцем в полевой госпиталь. Когда Америка тоже вступила в войну, он перевелся в авиацию, так что бледное лицо Мей и ее рдеющие губы наконец потускнели, стерлись на безумном черном фоне этой войны.

В 1919 году Билл самым романтическим образом влюбился в девушку из своего круга. Они познакомились на фешенебельном курорте Лидо, он встречался с нею на площадках для игры в гольф и в модных ресторанах, где исподтишка торговали спиртным в разлив, и в припаркованных на ночь автомобилях, причем любил он ее куда сильнее, с самого начала, чем когда-то любил Мей. Она была лучше, и красивее, и умнее, и добрее сердцем. Она любила его; вкусы у них были схожие, и денег более чем достаточно.

Появился ребенок, через несколько лет их стало четверо, потом осталось лишь трое. После тридцати Билл немного располнел, такое бывает со спортсменами. Он все порывался серьезно чем-нибудь заняться, чтобы вернуть прежнюю форму. Но много работал и каждый раз в выходные выпивал лишнего. Потом ему достался по наследству тот загородный дом, и они жили там летом.

Через восемь лет супружества они со Стеллой уже полностью доверяли друг другу, зная, что им не грозят катастрофы, постигшие большинство их друзей. Стелле стало гораздо спокойнее; Билл же, осознав, что их браку уже не страшны никакие бури, ощутил некоторую досаду, что-то вроде дискомфорта, вызванного некими химическими реакциями. Чувствуя себя предателем по отношению к Стелле, он все же робко повыяснял у своих друзей, что происходит у них, и обнаружил, что подобные симптомы характерны почти для всех мужчин его возраста. Кое-кто во всем винил войну: «Война — это такая штука, с ней ничто не сравнится».

Не то чтобы Биллу требовалось разнообразие. Сама идея супружеской измены его ужасала. А женского общества ему хватало. Если ему кто-то нравился, Стелла обязательно приглашала ее на выходные, — впрочем, и мужчины, любившие Стеллу по-братски, а возможно, и не совсем по-братски, бывали у них в доме не менее часто. Однако это новое будоражащее чувство не уходило и даже, наоборот, усиливалось. Порой оно подкрадывалось за обедом, эта невероятная тоска по прошлому, и он уже не замечал сидящих за столом, погрузившись в отрывочные воспоминания юности. Порой тоску эту вызывал издавна знакомый вкус или запах. Но особенно остро он ощущал ее летними ночами.

Однажды вечером, когда они со Стеллой после обеда прогуливались по лужайке, нахлынувшая грусть была настолько сильной, что казалась почти осязаемой. Она таилась в шуме сосновых крон, в ветре, в доносившихся из-за теннисного корта звуках радиоприемника, принадлежавшего их садовнику.

— Завтра, — сказала Стелла, — полнолуние.

Она остановилась посреди полосы лунного света и посмотрела на него. Ее волосы, тускло поблескивавшие в мягком свете луны, были восхитительны. Она странно взглянула на него, на один только миг, и он шагнул к ней, словно хотел обнять; но остановился, разочарованный ее холодностью. Стелла слегка изменилась в лице, и они продолжили прогулку.

— А жаль, — вдруг заявил он. — Как раз завтра мне нужно уехать.

— Куда же?

— В Нью-Йорк. На заседание попечительского комитета школы. Теперь, когда дети учатся, мне, кажется, пора уже в этом поучаствовать.

— Ты в воскресенье вернешься?

— Если ничего такого не произойдет, то да, а так — позвоню.

— В воскресенье Эд Хотон приедет и еще, может быть, все Эймсы.

— Я рад, что ты не будешь одна.

Вдруг Билл вспомнил тот пароходик, что плыл когда-то по реке, и Мей Пэрли на палубе, в свете летней луны. Эта картина была символом его юности, его вступления в жизнь. Он не просто помнил сильнейшее волнение, испытанное той ночью, но вдруг ощутил его опять, ее лицо так близко от его, порывы пульсирующего воздуха вокруг них, а они стоят у спасательной шлюпки, и еще — чуть шершавый на ощупь лодочный брезентовый чехол…

Когда на следующий день таксист довез его до Уитли-Виллидж, он вдруг почувствовал страх. Ведь одиннадцать лет прошло, — а вдруг она умерла… или уехала. Или, может, он просто пройдет мимо нее на улице, даже не заметив усталую, уже поблекшую женщину, которая одной рукой толкает коляску, а другой держит за руку еще одного ребенка.

— Мне бы найти мисс Мей Пэрли, — сказан он таксисту. — Сейчас она, наверное, Фицпатрик.

— Фицпатрик? Это который с завода?

В полицейском участке удалось, после ряда вопросов, выяснить, что Мей Пэрли действительно теперь миссис Фицпатрик. И что живут они сразу за окраиной города.

Через десять минут такси остановилось у белого дома в колониальном стиле.

— Они его из сарая перестроили, — сказал таксист, хотя его никто и не спрашивал. — В каком-то журнале даже фотографии были.

Билл увидел, что кто-то разглядывает его из-за проволочной сетки во входной двери. Это была Мей. Дверь медленно отворилась, она стояла в прихожей, совершенно не изменившаяся, такая же тонкая, как прежде. Он непроизвольно протянул к ней руки, но, сделав шаг ей навстречу, так же непроизвольно опустил их.

— Мей.

— Билл.

Вот она. Какое-то мгновение он обладал ею всей, ее хрупкостью, ее неброской, тлеющей, как уголек, красотой; но потом он снова ее потерял. Он не смог бы обнять ее, как не смог бы обнять незнакомку.

Стоя на застекленной веранде, они не сводили друг с друга глаз.

— Ты совершенно так же выглядишь, — сказали он ей, а она — ему.

Она изменилась. Слова, случайные, банальные и неискренние, так и лились у нее изо рта, будто она старалась снова завладеть его сердцем.

— Представляешь: вот так вдруг увидеть тебя… знать, что ты где-то там есть… думала, ты меня забыл совсем… только вчера про тебя говорила…

Он вдруг понял, что самому ему нечего сказать. В голове — полная пустота, и, сколько он ни старался, ему никак не удавалось хоть что-то выудить из своих мозгов.

— Хороший у тебя дом, — вдруг брякнул он.

— Нам нравится. Ни за что не догадаешься: мы его перестроили из старого сарая…

— Мне таксист уже доложил.

— …стоял тут пустой уже лет сто… приобрели почти даром… а его фотографии, до ремонта и после, напечатаны в журнале «Хоум энд кантри-сайд».

И снова какой-то провал в памяти, ни с того ни с сего. В чем дело? Может, он заболел? Даже забыл, зачем приехал сюда.

Но точно помнил, что изобразил доброжелательную улыбку и что теперь надо держаться за эту улыбку, потому что, если ее упустить, больше ему такую не изобразить… С чего вдруг эти внезапные провалы в памяти? Надо завтра же пойти к врачу.

— …поскольку у Эла дела пошли в гору. Ну, он у мистера Кольсэта теперь правая рука, так что редко куда-то выбирается. Я, правда, иногда в Нью-Йорк езжу. А иногда — вместе.

— М-да, у вас тут в самом деле прелестное гнездышко, — в полном отчаянии сказал он.

Скорей к врачу, прямо с утра. К доктору Флинну, или доктору Кизу, или к доктору Гивену, он учился с ним в Гарварде. А если к тому специалисту обратиться, которого порекомендовала одна женщина, когда они были в гостях у Эймсов? Или к доктору Гроссу, или доктору Стьюдефорду, или доктору де Мартелю…

— …и я не трогаю, но Эл вечно что-нибудь притащит в дом. Он сейчас в Бостон уехал, но я попробую найти ключ.

«…или к доктору Рэмзи, или старому доктору Огдену, который принял его когда-то, когда он надумал появиться на свет». Билл и не представлял, что знает стольких врачей. Надо бы список сделать.

— …а ты все такой же.

Билл вдруг положил обе руки на выпиравший живот и хрипло хохотнул:

— Только не тут.

Эта нелепая выходка поразила и испугала его, зато странная пустота в голове исчезла, и он начал по кусочкам собирать сегодняшний день, после полудня. Из болтовни Мей он понял: она уверена, будто сама когда-то, в туманном и таком романтичном прошлом, его бросила. Возможно, так оно и было. Кто вообще была эта женщина, это грубое, обыденное, вульгарное существо, которое жило в облике его Мей, в ее теле? В нем нарастало чувство протеста.

— Мей, я все думал про тот пароход, — в отчаянии сказал он.

— Пароход?

— Ну тот, на Темзе, помнишь? Нельзя позволять себе состариться. Надень шляпку, Мей. И едем кататься на пароходе.

— Но какой в этом смысл? — воспротивилась она. — Что по-твоему, не состаришься, если будешь на пароходах кататься? Вот если б вода была соленая, тогда, может…

— Разве ты не помнишь ту ночь на пароходе? — сказал он таким тоном, словно говорил с ребенком. — Мы ведь на нем встретились. А через два месяца ты меня бросила и вышла замуж за Эла Фицпатрика.

— Ничего подобного. Тогда еще я за него не вышла, — сказала она. — Мы уж потом поженились, через два года, когда он получил место управляющего. А у меня был этот, ну, из Гарварда, мы встречались почти до самой свадьбы. Твой приятель. Его звали Хэм… Да, Хэм Эббот.

— Хэм Эббот?.. Так ты с ним встречалась?

— Мы почти целый год встречались. Помню, Эл жутко бесился. Сказал, что, если я познакомлюсь еще хоть с одним типом из Гарварда, он его пристрелит. Но ведь ничего такого мы себе не позволяли. Хэм был без ума от меня, а мне что — пусть восторгается, если хочет.

Билл где-то читал, что каждые семь лет человек полностью изменяется, настолько, что становится совершенно непохожим на себя прежнего, семилетней давности. Он в отчаянии уцепился за эту мысль. Он тупо смотрел, как это существо наливает ему огромный бокал яблочного бренди, машинально осушил тот до дна, а потом наконец пробился к входной двери, сквозь подробное описание этого дома.

— Видишь, вон те старинные балки — настоящие. Балки нам тут больше всего понравились… — Она вдруг замолчала. — А знаешь, теперь я вспомнила пароход. Ты же был в моторке, и вы с Хэмом Эбботом забрались к нам на борт.

Яблочный бренди оказался крепким. И видимо, крепко благоухал, потому что, когда он уже поехал обратно, таксист вызвался показать джентльмену, где можно достать еще. Он готов замолвить словечко, это прямо у верфи.

Билл сидел у грязноватого столика за вращающейся дверью, и пока солнце садилось за Темзу, опорожнил еще четыре стакана этого бренди. И только после этого вспомнил, что не отпустил такси. На улице кто-то сказал ему, что шофер поехал домой ужинать, но обещал через полчасика вернуться.

Тогда он доплелся до груды каких-то товаров и сел около них, наблюдая за неспешной суетой на пристани. Темнело. Грузчики на миг появлялись на фоне освещенного трюма баржи и тут же пропадали из вида, спускаясь по невидимому скату. Рядом с баржей был пришвартован пароход, на который проходили пассажиры — поначалу по одному, а потом целой толпой. Поднялся легкий ветерок, и взошла уже розово-золотая луна, окутанная легкой дымкой.

Тут кто-то стремительно возник из темноты и, врезавшись в него, упал, потом, чертыхнувшись, с трудом поднялся на ноги.

— Прошу прощения, — весело сказал Билл. — Не ушиблись?

— Это вы меня извините, — пролепетал молодой человек. — Я вас не ударил?

— Да нет. Вот, прикуривайте.

Парень прижал сигарету к дымящейся сигарете Билла.

— А куда отправляется этот пароход?

— Просто прогулка по реке. Сегодня школьная вечеринка.

— Что?

— Вечеринка старшеклассников из Уитли, пикник. Пароход до Гротона пойдет, там развернется и двинется обратно.

Билл мигом кое-что вспомнил.

— А кто там директор школы?

— Мистер Маквитти, — уже нетерпеливо ответил молодой человек. — Пока, приятель. Мне пора на борт.

— И мне тоже, — прошептал сам себе Билл. — И мне тоже.

Он, правда, еще немного посидел, помедлил, прислушиваясь к доносившимся до него отчетливым звукам с верхней палубы: уже восторженно щебетали девушки, а молодые люди обменивались в ночной тьме полными для них глубокого смысла, но невразумительными шутками. У него было превосходное настроение. Свежий воздух, похоже, разогнал яблочный бренди по всем уголкам его организма, давно обветшавшим и покрывшимся ржавчиной. Он купил еще пинту бренди, спрятал ее в заднем кармане брюк и отправился на борт, ощущая замечательную беззаботность путешественника, отправляющегося в трансатлантический рейс и совершенно довольного собой.

У трапа стояла стайка школьников, и одна девчушка, когда он проходил мимо, взглянула на него. Она была хрупкая, светловолосая. Уголки рта были опущены вниз, но тут же взлетели кверху, едва она улыбнулась отчасти ему, отчасти своему кавалеру. Кто-то из ребят отпустил шуточку, раздался дружный хохот. Ее взгляд еще раз скользнул вбок и на мгновенье встретился с его глазами, когда он проходил мимо.

Мистер Маквитти был на верхней палубе, с ним еще полдюжины преподавателей, которые слегка даже попятились, когда Билл небрежной походочкой направился в их сторону.

— Добрый вечер, мистер Маквитти! Наверное, уже меня не помните.

— Боюсь, что так, сэр.

Директор смотрел на него с легкой опаской.

— Я плавал с вами на этом пароходе ровно одиннадцать лет назад.

— Этот пароход, сэр, построили в прошлом году.

— Ну, тогда на таком же, — сказал Билл, — признаться, я что-то не заметил никаких отличий.

Мистер Маквитти в ответ промолчал. Немного подождав, Билл уже по-свойски сообщил:

— Мы с вами в ту ночь обнаружили, что мы оба — питомцы Джона Гарварда.

— Ну и что?

— А я, надо сказать, в тот самый день участвовал в академической гонке — против команды из «старого доброго Йеля», так его обычно называют.

Мистер Маквитти немного прищурился и, подойдя поближе, сморщил нос.

— Или «старина Эли», — заметил Билл. — А полное имя — «Элихью Йель»[47].

— Понятно, — сухо отозвался мистер Маквитти. — Ну а чем я, собственно, могу быть вам полезен?

Тут кто-то подошел к нему — что-то спросить, и Билл, вынужденный умолкнуть, вдруг сообразил, что явился сюда под весьма неубедительным предлогом: что они с мистером Маквитти когда-то встречались, причем тот ему, похоже, не очень-то поверил. Он успокоился только тогда, когда раздался глухой гул мотора и палуба задрожала: это означало, что пароход отошел от причала.

Мистер Маквитти наконец освободился и снова повернулся к нему, слегка нахмурившись:

— Я вас, кажется, вспомнил. Вас было трое, мы взяли вас на борт с вашей моторной лодки и разрешили потанцевать. Но к сожалению, тот вечер завершился дракой.

Билл не знал, что на это ответить. За эти одиннадцать лет мистер Маквитти несколько переменился. Раньше он был не таким важным, и общаться с ним было куда проще. Одиннадцать лет назад таких вот мучительных пауз не возникало.

— Может быть, вы хотите знать, почему я здесь? — тихо спросил он.

— Да, признаться, очень хочу, мистер…

— Фротингтон, — добавил Билл, а потом с вдохновенной наглостью продолжил: — Для меня это совершенно особая прогулка. Самая большая любовь в моей жизни началась как раз в тот вечер. Я тогда встретил… свою будущую жену.

Теперь ему наконец удалось завладеть вниманием мистера Маквитти.

— Так вы женились на одной из наших выпускниц?

Билл кивнул:

— Вот почему мне захотелось поплавать на этом пароходе.

— А супруга с вами?

— Нет.

— Не понимаю… — Директор внезапно замолчал, потом тихо произнес: — Нет, я, кажется, догадался… Ваша жена умерла?

Билл не сразу, но кивнул. И с удивлением почувствовал, как по щекам его вдруг скатились две крупных слезы.

Мистер Маквитти положил руку ему на плечо.

— Какое несчастье, — пробормотал он. — Я понимаю ваши чувства, мистер Фротингтон, примите мои соболезнования. Чувствуйте себя как дома.

Приложившись к бутылке, Билл подошел к дверям салона и начал разглядывать танцующих. Они были совсем такими же, как те, одиннадцать лет назад. Тут были все эти школьные типажи, над которыми они потом, все трое, долго смеялись: толстяк, наверняка центровой в школьной бейсбольной команде; был тут и недозрелый герой-любовник с зачесанными кверху волосами и нарочито безупречными манерами — напоказ, наверняка главный заводила. Красивая девушка, которая взглянула на него у трапа, проплыла мимо в объятьях своего кавалера, и Билл с забившимся сердцем определил ее роль: эта уверенность в себе и эта обаятельная общительность и одновременно неприступность говорили о том, что она самая популярная девушка в классе, какой когда-то была Мей, одиннадцать лет назад.

Когда она в следующий раз оказалась перед ним, он чуть коснулся плеча молодого человека.

— Можно разбить вашу пару? — спросил он.

— Что-что?! — Ее кавалер даже рот раскрыл от изумления.

— Позвольте потанцевать с вашей дамой?

Парень смотрел на него во все глаза, однако партнершу свою не отпускал.

— Ну что такого, Ред, — сказала она нетерпеливо. — Теперь так принято.

Ред мрачно отошел в сторону. Билл согнул свою руку, насколько смог, и обхватил особым манером ее талию, по нынешней их моде, и танец продолжился…

— Я видела, как вы разговаривали с мистером Маквитти, — сказала девушка, сверкая улыбкой и заглядывая снизу ему в глаза. — Мы с вами не знакомы, но я думаю, это не страшно.

— А я видел вас раньше.

— Когда?

— Как вы садились на пароход.

— Я не помню.

— А как тебя зовут? — спросил он.

— Мэй Шеффер. Что с вами?

— А как твое имя пишется? Через «е»?

— Да нет, через «э», конечно…

К ним медленно направились четверо парней. Вдруг один из них вылетел вперед, как снаряд из пушки, и неуклюже подскочил к Биллу, едва его не сбив.

— Можно разбить вашу пару? — спросил парень с легкой ухмылкой.

Билл очень неохотно отпустил свою даму. Когда начался следующий танец, он снова увел ее у партнера. Она была прелестна. Ее счастливая способность радоваться самой себе, этому вечеру преобразили бы и менее красивую девушку. Он хотел поговорить с нею наедине и как раз собирался предложить ей выйти наружу, но тут повторился прежний трюк — из толпы юнцов, проходивших мимо, вытолкнули очередного парня.

— Можно разбить пару?

Билл подошел к мистеру Маквитти, стоявшему у поручней.

— Приятный вечер, — сказал он. — А вы не умеете танцевать?

— Я обожаю танцевать, — сказал мистер Маквитти и многозначительно добавил: — Но в моем положении, знаете, как-то несолидно танцевать с молоденькими девушками.

— Глупости, — весело возразил Билл. — Может, по стаканчику?

Мистер Маквитти вмиг куда-то исчез.

Когда Билл снова пригласил Мэй на танец, их сразу же разбили. Теперь все кругом без конца разбивали пары: его уловка явно понравилась. Он тогда снова отбил Мэй у соперника и тут же предложил выйти из зала, но вдруг заметил, что она внимательно прислушивается к какому-то фривольному диалогу.

— У меня в Бронксе есть чудное гнездышко, созданное для любви… — громко сказал кто-то.

— Может, выйдем наружу? — сказал Билл. — Луна такая чудесная.

— Мне больше хочется танцевать.

— Но там тоже можно.

Она чуть отстранилась от него и взглянула с легкой невинной издевкой.

— Ну а у вас где? — спросила она.

— Что ты имеешь в виду?

— Гнездышко для необыкновенного счастья.

Он не успел ответить, потому что кто-то снова пожелал разбить их. Ему даже показалось, что этот парень сказал: «Можно и мне, папочка?» — однако его досада на Мэй, не пожелавшую пройтись с ним по палубе, сразу заглушила эту мысль. В следующий раз он сразу же ринулся в бой.

— Я живу тут неподалеку, — начал он. — Мне было бы ужасно приятно покатать тебя как-нибудь на выходные. Я мог бы за тобой заехать.

— Что-что? — спросила она рассеянно, снова прислушиваясь к какому-то фарсу, который разыгрывался в углу.

— Моя жена тоже была бы рада с тобой познакомиться, — не отставал Билл, уже строивший грандиозные планы: он готов был многое сделать для этой девушки — в память о прошлом.

Мэй тут же обернулась и с любопытством на него посмотрела:

— Как это? А мистер Маквитти сказал кому-то, что ваша жена умерла.

— Это недоразумение, — сказал Билл.

Краем глаза он заметил неотвратимую уже катапульту, которая снова приближалась к ним, и поскорей перевел партнершу на другую сторону.

И тут сзади раздался голос:

— Ты гляди, как он умеет, папаша-то наш.

— Поди спроси, можно мне разбить их пару.

Позже, когда Билл перебирал в памяти детали случившегося, все четко помнилось только до этого момента. Вокруг них собралась толпа, и кто-то без конца настойчиво требовал уступить ему даму, как выяснилось, это был молоденький кочегар.

Он, разумеется, решил хорошенько проучить этих сопляков, как в былые времена, о чем им и сообщил. Ну а дальше началась продолжительная дискуссия о том, умеет он плавать или нет. Страсти постепенно накалялись; потом посыпались тумаки и завязалась короткая, но жестокая схватка. Подробности драки в памяти не отложились, видимо, что-то соображать он начал позже, через несколько минут после того, как вынырнул из прохладной воды Темзы.

Река была белой от лунного света, который больше не казался розово-золотистым, теперь луна напоминала тонкий светящийся круглый ломтик сыра. Билл не сразу смог определить, в какой стороне берег, однако страшно почему-то не было. Пароход уже успел превратиться в небольшое пятнышко, где-то там, вдали, и он засмеялся, подумав, какая, в сущности, все это чепуха, и не только это. Затем, почувствовав, что дыхание окончательно восстановилось, он уверенно поплыл к темному берегу, втайне надеясь, что такси все еще дожидается его в Уитни-Виллидж.

Паника охватила его, когда он на следующий день подъезжал к дому: темный, беспричинный ужас. Возник он, конечно, из-за этого идиотского приключения. До Стеллы ведь что-то, конечно, дойдет, обязательно. Теперь от вчерашней его беззаботности и уверенности в себе не осталось и следа, теперь он не сомневался, что Стелла наверняка уже осведомлена о его подвигах.

— Кто у нас сегодня? — прямо с порога спросил он у слуги.

— Никого, сэр. Примерно час назад приезжали Эймсы, но никаких указаний мне не давали, так что они поехали дальше. Они сказали, что…

— А разве жены нет?

— Миссис Фротингтон уехала вчера, сразу после вас.

Паника теперь хлестала наотмашь, сразу несколькими кнутами.

— Сразу — это когда?

— Очень скоро, сэр. Кто-то позвонил, она сама сняла трубку, тут же приказала упаковать саквояж и уехала.

— А мистер Эд Хотон не приезжал?

— Я не видел мистера Хотона.

Ну вот, началось. Жажда приключений настигла и Стеллу! Он знал, что кое-кто из ее нежных друзей иногда бывал чересчур навязчивым, но чтобы куда-то ринуться, не сказав ему ни слова…

Билл бросился на диван, уткнувшись лицом в подушку. Что же произошло? Он никогда не думал, что дойдет до такого. Может, она это имела в виду, когда той ночью так странно на него посмотрела?

Он поднялся наверх. Войдя в просторную спальню, сразу же увидел записку — на голубой почтовой бумаге, чтобы легче было заметить на белой подушке. Охваченный скорбью, он вдруг вспомнил старый совет, который когда-то получил от матери: «Чем тебе хуже, тем лучше надо держать себя в руках».

Весь дрожа, он догола разделся, открыл кран над ванной, взбил пену на лице. Потом налил себе виски и стал бриться. Все было как во сне, эти внезапные перемены в жизни. Жена больше не принадлежала ему; даже если она вернется, она все равно больше не будет принадлежать ему. Все стало другим: и эта ванная комната, и сам он, все, что вчера еще существовало. Он вдруг захотел все это вернуть. Он выбрался из ванны, опустился на колени на резиновый коврик и начал молиться. И за Стеллу, и за себя, и за Эда Хотона; он неистово молил Господа вернуть ему прежнюю жизнь — ту самую, которую он столь же неистово расколол надвое. Когда он вышел из ванны, опоясанный полотенцем, на постели в спальне сидел Эд Хотон.

— Привет, Билл. А где твоя жена?

— Минуточку, — только и сказал Билл.

Он вернулся в ванну и залпом глотнул какого-то одеколона, от которого впоследствии наверняка начнутся крупные неприятности с желудком. Потом как ни в чем не бывало высунул голову из дверей ванной.

— Надо было рот прополоскать, — объяснил он. — Как дела, Эд? Открой вон тот конверт на подушке, сейчас заодно и узнаем, где она.

— A-а, укатила в Европу со своим стоматологом. Точнее, она тут пишет, что это стоматолог отправился в Европу, поэтому ей пришлось мчаться в Нью-Йорк…

Билл внезапно перестал что-либо слышать. Его рассудок, теперь уже избавленный от тревоги, снова как будто отключился. Сегодня ведь еще полнолуние — или почти полнолуние. Что-то такое однажды случилось с ним как раз в полнолуние. Что именно, он запамятовал.

Его долговязое сухощавое тело, его потерянная в космосе, невзрачная душа расположились у окна в ванной комнате.

— Я, наверное, жуткий тип, хуже не бывает, — сказал он, качая головой и глядя на себя в зеркало. — Да, хуже не бывает. Тут уж ничего не поделаешь. В моем возрасте уже невозможно одолеть собственную сущность.

Он изо всех сил старался стать лучше, он благочестиво отсидел целый час у зеркала, ругая себя и кляня. Наконец настали сумерки, внизу послышались чьи-то голоса, и вдруг — вон она, в небе над его лужайкой, воплощение мучительной тоски по ускользающей юности, и нашей, и всего мира… Вот она — яркая, недостижимая луна.

Случилось это в наши дни, когда все пребывают в унынии, у каждого на то своя причина. У многих, наименее удачливых, ум за разум зашел, когда к неврозам, нажитым в борьбе за процветание, присовокупились финансовые неприятности: неврозы ведь — привилегия тех, у кого очень много лишних денег. Некоторые тронулись умом, поскольку в самом воздухе веяло безумием или же поскольку слишком привыкли, что все зиждется на грандиозном золотом символе изобилия — точно так же, например, у французов все зиждется на бережливости и жажде славы, а у англичан некогда зиждилось на представлении о долге. В общем, почти каждый на чем-нибудь помешан.

Говард Батлер не верил ни в кого (в том числе и в себя) и ни во что, только в существующую систему, причем не верил с убежденностью, свойственной всем, кто был порождением этой системы или же проповедником оной. Человек он тихий и замкнутый, отнюдь не смельчак и не борец, способный одолеть любые подвохи судьбы, и в общем его можно было бы назвать совершенно неопасным человеком. Если бы не одно обстоятельство. Он слишком много размышлял, хотя возможности его мозга были не так уж велики, но в обычных условиях не стоило бы ожидать, что он достигнет немыслимых высот или же, наоборот, падет очень низко. Однако его порой настигали видения — о чем и пойдет наш рассказ.

В тот день Говард Батлер мучительно искал достойный выход, сидя в своем кабинете на девятом этаже нью-йоркского офисного здания. Здесь находился филиал и демонстрационный зал фирмы «Сыновья Б. Б. Эддингтона, конторская мебель и принадлежности», и он был руководителем этого филиала. Обставленная строго и торжественно, контора эта выглядела идеально, хотя и несколько опустела — из-за сокращения штатов, времена-то настали непростые. Секретарша, мисс Уисс, только что сообщила ему по телефону фамилию нежданного просителя, вот он и думал, стоит или нет разобраться с этим незамедлительно; ведь раньше ли, позже ли, а не принять никак нельзя. Поскольку это миссис Саммер.

Ей не требовалось объяснять, где его кабинет: она проработала тут восемь лет, пока ее не уволили полгода назад. Это была красивая, живая дама, лет под пятьдесят, с седеющими золотистыми кудрями, стройная, но не сухопарая, в стиле «девушек Гибсона»[49], у нее были чудесные, совсем молодые глаза, ярко-голубые. Говарду Батлеру она все еще была далеко не безразлична, как и почти тридцать лет назад (тогда ее фамилия была Белнэп), когда она отказалась выйти за него замуж, хотя, в отличие от прежних времен, теперь он ее прямо-таки ненавидел.

Она вошла в кабинет в полной боевой готовности, как всегда, и своим звучным свежим голосом, который всегда его будоражил, произнесла: «Здравствуйте, Говард!» — без особой симпатии, но и без неприязни. Хотя на этот раз она держалась несколько скованно.

— Здравствуйте, Сара.

— Ах, — вздохнула она, — как странно вновь оказаться в этих стенах! Ну как, может быть, для меня найдется место?

Он поджал губы и покачал головой:

— Дела у нас очень плохи.

— Мм… — Она лишь кивнула и несколько раз прикрыла глаза.

— То заказ аннулируют, то возьмут в долг и не возвращают… Пришлось закрыть два филиала и снизить зарплату, после вашего ухода ее урезали несколько раз. Даже мне.

— О, я и не рассчитываю на то, что когда-то получала. Я же понимаю, какое теперь положение. Просто никак не могу ничего найти. Работы нет, вообще никакой. И подумала: вдруг хоть какое-то местечко для меня найдется — допустим, заведовать канцелярией, или же возьмите меня старшей стенографисткой, но с широким кругом обязанностей… Меня бы очень устроили пятьдесят долларов в неделю.

— Столько мы уже не платим.

— Ну, сорок пять. Даже сорок… В одном месте предлагали двадцать пять, когда я отсюда ушла, но я — вот идиотка! — отказалась. После здешней моей зарплаты все казалось смехотворным — и я бы не смогла платить за Джека в Принстоне. Он, конечно, уже немного подрабатывает, но сегодня и в колледжах жестокая конкуренция: столько студентов живут непонятно на что, им деньги очень нужны. Как бы то ни было, я снова зашла туда на прошлой неделе, где предлагали двадцать пять в неделю, но они надо мной только посмеялись…

Миссис Саммер мрачно улыбнулась, но самообладания не утратила; правда, улыбка задержалась у нее на губах совсем недолго, и, чтобы скрыть ее исчезновение, она вновь заговорила:

— Хожу всюду, где бесплатный суп выдают, — лишь бы сэкономить, не потратить то немногое, что у меня еще осталось. Как подумаю, что я, с моими-то способностями… нет, Говард, это вовсе не преувеличение; я же знаю, на что способна. Сам мистер Эддингтон всегда меня ценил. Я, кстати, так и не поняла…

— Трудные времена, Сара, — торопливо перебил ее Говард.

И взглянул на ее туфли: вполне приличные, по крайней мере по виду. Она всегда хорошо одевалась.

— Если бы я ушла отсюда раньше, если бы вы выставили меня до того, как все это началось, я бы точно нашла себе место. А я бросилась искать работу, когда все уже запаниковали.

— Нам и Мюллера пришлось уволить.

— Да ну? — В глазах ее мелькнул искренний интерес: эта новость слегка ее утешила, успокоила раненое самолюбие.

— Да, на той неделе.

Полгода назад ему пришлось выбирать между мистером Мюллером и миссис Саммер, и Сара Саммер прекрасно понимала, в чем дело, и Говард Батлер понимал, что она понимает: выбор был не совсем объективным. Оставив этого самого Мюллера, он тогда просто свел давние счеты: ведь Мюллер, совсем еще молодой, куда менее опытный, чем миссис Саммер, пользы от него куда меньше, а жалованье такое же, как у нее.

Теперь они смотрели друг другу прямо в глаза; она пыталась удержать взгляд Батлера, одолеть его, расшевелить; он же стремился отгородиться, и это ему удалось, только когда он погрузился в недавно образовавшиеся пустоты в собственной душе; там он ощущал себя в безопасности, а за ее незавидным положением мог наблюдать оттуда даже с некоторым удовлетворением. Его все же пугало то, как он тогда поступил; он старался быть жестким, но когда она была рядом, все его ловко придуманные оправдания совершенно не действовали.

— Говард, ты должен дать мне работу, — прорвалось вдруг у нее. — Любую — пусть тридцать долларов в неделю, даже двадцать пять. Я в отчаянии. У меня нет и тридцати долларов. Я обязана помочь Джеку продержаться — он уже на предпоследнем курсе. Хочет стать врачом. До июня он бы и сам продержался, однако в день рождения Джорджа Вашингтона кто-то привез его в Нью-Йорк, и он увидел, как я на самом деле живу. Я пыталась что-то ему наплести, но он все понял и теперь говорит, что бросит университет и пойдет работать. Говард, я лучше умру, чем испорчу ему жизнь. Я целую неделю только об этом и думала. Я действительно предпочла бы умереть. В конце концов, я свою жизнь уже прожила и не раз бывала счастлива…

В какой-то момент Батлер дрогнул. Что-то можно было для нее сделать, конечно, можно, однако эти ее слова «и не раз бывала счастлива» ожесточили его, и он тут же напомнил себе, что само ее присутствие здесь, рядом, было бы постоянным укором.

Это было в Рочестере, тридцать лет назад. Он, совершенно раздавленный, сидел на крыльце дома с остроконечной крышей, а Джон Саммер и Сара Белнэп мечтательно рассказывали ему о своем счастье. «Я хочу, чтобы ты первым узнал, Говард», — сказала тогда Сара. Батлер же в тот самый день испытал жесткое унижение: явился к ней с букетом цветов, намереваясь в очередной раз предложить руку и сердце; тут ему и сообщили, что все уже решено, то есть он получил окончательную отставку. Позже ему передали — то ли смысл, то ли дословно — ее высказывание. Дескать, если бы в ее жизни не появился Джон Саммер, ее вынудили бы выйти за Говарда Батлера.

А спустя несколько лет он, придя однажды утром на работу, узнал, что она — его подчиненная. На этот раз в его ухаживаниях было что-то угрожающее и отталкивающее, и она вынуждена была их пресечь раз и навсегда. Батлер целых восемь лет терпел ее присутствие в конторе, усыхая под лучами ее живой прелести, наливаясь злой горечью в тени ее безразличия, понимая, что, даже несмотря на вдовство, жизнь ее наполнена куда большим смыслом, чем его.

— Ничем, увы, не смогу помочь, — сказал он, изображая сожаление. — У нас уже все урезали, все должности сократили. Никого не осталось, на чье место можно было бы вас взять. Мисс Уисс у нас ведь уже двенадцать лет.

— Может, стоило бы поговорить с самим мистером Эддингтоном?

— Сейчас его нет в Нью-Йорке, но все равно это ничего не даст.

Она потерпела поражение, однако продолжала терпеливо расспрашивать:

— А есть ли надежда на какие-то перемены, скажем, в следующем месяце?

Батлер пожал плечами:

— Кто же может знать, как все пойдет дальше? Я буду иметь вас в виду, как только что-то подвернется.

Но все же, не выдержав, добавил:

— Зайдите примерно через неделю, во второй половине дня, между тремя и четырьмя.

Миссис Саммер встала; она выглядела куда старше, чем поначалу, когда только пришла к нему.

— Хорошо, зайду.

Она стояла, тиская перчатки, а глаза ее, казалось, смотрели куда-то за стены кабинета — в неведомое пространство.

— Если у вас тогда ничего для меня не будет, я, пожалуй, вообще со всем этим покончу.

Она стремительно подошла к окну — он даже привстал.

— Девять этажей — хорошая высота, — заметила она. — Можно много о чем еще раз подумать, пока долетишь…

— О, не говорите так. Вам еще повезет, вот увидите.

— «Смерть деловой женщины: прыжок с девятого этажа», — произнесла миссис Саммер, ее взгляд был все еще устремлен куда-то за окно. Она вздохнула тяжко и мучительно и повернулась к двери. — До свидания, Говард. Если ты хорошенько обо всем подумаешь, то поймешь, что я была права, когда даже не попыталась полюбить тебя. Приду как-нибудь на той неделе, между тремя и четырьмя.

Он хотел было предложить ей пять долларов, но побоялся, что в душе его что-то надломится, а потому отпустил ее с пустыми руками.

Он увидел ее через прозрачный уголок в дверном стекле: там было стерто матовое покрытие. Она выглядела еще более изможденной, чем на прошлой неделе, и явно волновалась, вздрагивая всякий раз, как кто-нибудь входил или выходил. Одна ступня, спрятанная под кресло, была повернута боком, и он увидел овальную дырку в подошве, заделанную изнутри белой картонкой. Когда ее фамилия прозвучала по телефону, он лишь сказал: «Попозже!», распаляя нарочно свое раздражение, недовольный тем, что она явилась немного раньше трех; однако истинная причина гнева крылась в том, что у него не было никакого желания снова с нею встречаться. Чтобы отсрочить свое решение, на подсознательном уровне уже принятое, он продиктовал несколько писем и поговорил по телефону с главным офисом компании. Закончив разговор, он увидел, что на часах без пяти четыре, а ведь он вовсе не собирался держать ее тут целый час. Он позвонил мисс Уисс, чтобы та передала: у него нет для миссис Саммер никаких новостей и что сегодня он не сможет ее принять.

Сквозь стекло он увидел, как она восприняла эту новость. Ему показалось, что она пошатнулась, вставая, и только закрывала время от времени глаза, слушая мисс Уисс.

— Надеюсь, больше она сюда не явится, — сказал Батлер самому себе. — Не могу же я нести ответственность за всех безработных в этом городе. Я бы с ума тогда сошел.

Позже он спустился по лестнице и вскоре окунулся в изнурительную, не дающую дышать городскую жару; по пути домой дважды останавливался у киосков с газированной водой выпить чего-нибудь холодного. У себя в квартире он запер дверь — в последнее время он часто это делал, как будто отгораживался от всех этих кошмаров, творившихся снаружи. Он занялся домашними делами: разложил на полках белье из прачечной, вскрыл конверты со счетами, почистил свой костюм и повесил его в шкаф — он был человеком очень аккуратным, и все время вполголоса напевал:

Песня эта ему порядком поднадоела, но он то и дело ловил себя на том, что мурлычет ее себе под нос. Иначе он разговаривал бы сам с собой, как это делают многие одинокие мужчины.

— Так-так, ну вот: две цветные рубашки и две белые. Сначала эту доношу, потому что она уже почти рвется. Да, почти рвется… Так, семь, восемь и эти две в стирку — всего десять…

Шесть вечера. Все конторы опустели; люди мчатся из лифтов наружу, на лестницах кишат толпы. Однако сегодня в этой картине для Батлера что-то изменилось, что-то очень важное; он углядел, как кто-то пробирается по лестнице вверх, преодолевая толчею, очень медленно, останавливаясь передохнуть на каждом этаже. Или ему уже мерещится?

— О, какая ерунда! — пробормотал он раздраженно. — Она не сделает этого. Просто решила меня подразнить.

Однако сам все же следил за нею: один этаж, другой, третий, ритм движения вверх был торопливый и неровный, словно пульс во время лихорадки. Он схватил шляпу и отправился ужинать.

Приближалась гроза; раскаленная пыль взвивалась маленькими вихрями по всей улице. Ему казалось, что люди от него очень далеко, и во времени и в пространстве. Ему казалось, что все они печальны, все брели, уставившись взглядом в тротуар, — кроме тех, кто шел вдвоем и о чем-то болтал. Однако эти болтуны выглядели нелепо, они словно не замечали, что выставляют себя напоказ перед теми, кто брел в одиночестве и молчании, что было гораздо пристойнее.

И тем не менее он обрадовался, увидев, что ресторан переполнен. Из-за слишком усердного изучения газет ему порой начинало казаться, будто он чуть ли не единственный более-менее обеспеченный мужчина; это пугало его, поскольку он-то сам прекрасно знал, что при всем при том часто ведет себя не так, как подобает мужчине, и что, если об этом узнают, он может лишиться своего поста. Поскольку он постоянно пребывал в разладе с собой, то не мог не угодить в тиски невроза, охватившего всю страну, и упорно пытался не замечать собственную несостоятельность, внушая себе, что это ерунда по сравнению с Великой депрессией.

— Вам не нравится это блюдо? — спросила официантка.

— Что вы, нет-нет. — Он с виноватым видом накинулся на еду.

— Это все из-за жары. Вон в газете пишут, что опять какая-то женщина сегодня выбросилась в окно, с девятого этажа.

Батлер уронил вилку на пол.

— Женщина, а на такое решилась! — продолжала официантка, поднимая вилку. — Лично я утопилась бы.

— Что вы сказали?

— Что сама я пошла бы лучше топиться. Я ж плавать-то не умею. Вот чего я хотела сказать…

— Нет-нет, не про вас… про эту женщину.

— A-а, про женщину? Которая с девятого этажа прыгнула? Щас газетку принесу.

Он попытался ее остановить; он не хотел видеть эту газету, нет, ни за что. Дрожащими пальцами он положил на столик доллар и поспешно вышел на улицу.

Но почему он решил, что это она? Он видел ее в четыре часа, а сейчас только двадцать минут восьмого. Прошло всего три часа. Ему на глаза попался газетный киоск, заваленный свежими газетами. Со сдавленным стоном он проскочил мимо киоска, помчался дальше, в изгнание.

Надо бы все-таки посмотреть. Не может быть, чтобы это Сара.

Но он понимал — она. «Смерть деловой женщины: прыжок с девятого этажа». Он пропустил еще один газетный киоск и повернул на Пятую авеню. Начался дождь, крупные капли взбивали фонтанчики пыли, и Батлер, поглядев на заполнившую тротуар толпу, вдруг остановился, почувствовав, что не может ни идти вперед, ни вернуться назад.

— Надо купить газету, — пробормотал он. — А то ведь и не усну.

Он добрел до Мэдисон-авеню и нашел там киоск; его рука ощупала пачки разных газет и выбрала по одной из каждой; но читать он не стал, свернул все в рулон и сунул под мышку. Он слышал, как по ним громко шлепают капли, а потом звук стал мягче, видимо, газеты совсем намокли. Подойдя к своему дому, он вдруг швырнул намокший сверток к двери, ведущей в подвал, и вбежал внутрь. Нет, лучше подождать до утра.

Он лихорадочно разделся, как будто не мог терять ни минуты.

— Это едва ли она, — все твердил он себе. — А если и она, так какое это имеет ко мне отношение? Не могу же я нести ответственность за всех безработных в этом городе.

Благодаря этой фразе и двойной порции почти неразбавленного джина он заснул, но спал очень плохо.

Он проснулся в пять, после того как ему приснился сон, поразительно реалистичный. Во сне он снова разговаривал с Сарой Белнэп. Она лежала в гамаке на том крыльце, снова юная, почти по-детски мечтательная. Она будто бы знала, что ее скоро не станет. Ее сбросят вниз с большой высоты, и она насмерть разобьется. Батлер хотел ее спасти — он плакал, он ломал руки, но ничего уже нельзя было предотвратить: слишком поздно. Она не сказала, что это он во всем виноват, однако взгляд ее, беспомощный, обреченный, упрекал — за то, что он не смог ее уберечь.

Его разбудил какой-то звук — это был шорох утренней газеты, упавшей у входной двери. Картины сна, душераздирающего и зловещего, снова растворились в глубинах, из которых появились, и теперь Батлер чувствовал себя опустошенным; но тут его сознание начала заполнять печаль, которая теперь стала неодолимой. Разрываясь между утраченным миром сострадания и миром подлости, в котором он существовал, Батлер выскочил из кровати, открыл дверь и поднял газету. Его глаза, со сна еще не очень хорошо видевшие, пробежали по расплывающимся заголовкам:

Он подумал, что ему просто показалось… На миг слова слились в сплошное серое пятно, а заголовок пропал. Батлер потер глаза кулаком; потом снова нашел то место, где две колонки сливались, а ниже шел репортаж; однако ничего подобного, под колонками он прочел:

Он услышал, как в коридоре возится уборщица, и тут же бросился к двери:

— Миссис Томас!

Невзрачная негритянка в очках, подвязанных шнурком, взглянула на него, отойдя от ведра.

— Вот, поглядите, миссис Томас! — вскричал он. — Я что-то плохо вижу. Я болен! Мне надо знать, про что тут! Взгляните!

Он держал газету перед нею; он слышал, как дрожит его голос, словно напрягшаяся мышца.

— Здесь действительно написано: «Смерть деловой женщины: прыжок с девятого этажа»? Вот здесь! Прочтите, будьте любезны!

Негритянка, странно взглянув на него, послушно нагнула голову к странице.

— И в самом деле так, мистер Батлер.

— Правда? — Он на минуту прикрыл рукой глаза. — Ну а вот тут, ниже. Есть там «миссис Джон Саммер»? Что, это миссис Джон Саммер? Смотрите внимательней.

И снова она как-то странно на него посмотрела, прежде чем уставиться в газету.

— Все так и есть, мистер Батлер. Вот: «миссис Джон Саммер».

И, помолчав, добавила:

— Вы и впрямь что-то расхворались.

Батлер закрыл свою дверь и снова улегся в постель, долго лежал, смотрел в потолок, а потом начал вслух повторять то, что снова и снова крутилось в его мозгу:

— Я не должен думать, будто это из-за меня, потому что это не так. Ей предлагали другую работу, но она посчитала, что это ниже ее достоинства. И вообще не факт, что она помогла бы мне, окажись она на моем месте.

Он хотел позвонить в контору, сказать, что заболел, однако со дня на день ожидали приезда их молодого хозяина, Джорджа Эддингтона, и Батлер не осмелился остаться дома. Мисс Уисс только вчера отправилась в отпуск, и ей нашли временную замену, однако новенькую нужно было ввести в курс дела. Миссис Саммер она не знала, поэтому он мог не опасаться разговоров о случившемся.

Весь день стояла жара, никчемная, изматывающая жарища, из-за которой даже скрип стрелы подъемного крана и рев пневматических клепальных молотков на строительной площадке через дорогу казались какими-то приглушенными. В жару все звуки не похожи сами на себя; вскоре после полудня Батлера стало тошнить, у него кружилась голова. Беспокойно расхаживая по кабинету, он все-таки решил, что нужно пойти домой. И в этот миг все и началось… Он отчетливо услышал, как громко тикают часы, стоявшие снаружи у двери кабинета, услышал этот тихий звон, который раздавался, когда они отбивали очередной час; и почти в ту же секунду он услышал вздох открывшейся входной двери, и кто-то вошел в приемную. Потом все стихло.

В первое мгновение он даже обрадовался, что кто-то пришел и придется его принять; потом, вздрогнув, понял, что боится чего-то — хотя не мог уяснить чего, — и направился к двери кабинета. Не дойдя до нее, он остановился. Рев клепальной машины возобновился, однако теперь казался совсем далеким. Батлеру почудилось, что часы перестали тикать, но нет, вот же он, этот их звук, отмерявший секунды, такие бесконечно долгие в этой душной тишине…

Неожиданно он почувствовал, что не хочет знать, кто это там явился; и одновременно его мучило неодолимое любопытство. В углу его матовой стеклянной двери было прозрачное местечко, через которое можно было рассмотреть все помещение, но тут Батлер вспомнил, что в написанной краской его собственной фамилии на букве «Б» появилась широкая царапина. Сквозь нее он мог видеть пол и небольшой темный холл, выходящий в коридор, где стояли стулья для посетителей. Стиснув зубы, он прижал глаз к этой царапине.

Под стулом, загороженные одной из ножек, виднелись женские туфли. Подошва одной из них была повернута в его сторону, и он разглядел серый овал в середке. Затаив дыхание, он переместился к нетронутому матовым налетом углу. На стуле кто-то сидел — точнее сказать, развалился на нем, будто от прикосновения к сиденью несколько сплющился. Он увидел поникшую руку и часть лица, прозрачно-бледного, невидимая фигура не шевелилась, это было страшное, неестественное оцепенение. Батлер тут же отскочил от двери, хватая ртом воздух.

Несколько минут он был не в состоянии отойти от стены, к которой в ужасе прижался спиной. Как будто он и это договорились друг с другом: если он не двинется с места, притворившись мертвым, то будет в безопасности. Однако из приемной не доносилось ни единого звука, и к Батлеру постепенно вернулось привычное — рациональное — восприятие. Он сказал себе: все это из-за переутомления; самым страшным было не то, что в приемной появился призрак, а что нервы у него в таком состоянии, потому он и смог его увидеть. Однако такие утешения помогали плохо: если его терзал этот жуткий страх, было уже не суть важно, откуда взялась причина — из потустороннего мира или же из темных закоулков его собственного сознания.

Он снова и снова старался взять себя в руки. В конце концов, чего он так испугался? Звуки за дверью те же, что и прежде; и кабинет, и его собственное тело по-прежнему вполне реальны, по улице так же идут люди, спешат куда-то, а на призыв звонка — вот он, стоит только протянуть руку — тут же откликнется мисс Руссо. Он рассуждал дальше: наверняка можно найти естественное объяснение тому, что ему померещилось снаружи; во-первых, он не смог разглядеть лицо целиком, во-вторых, то, о чем он подумал, совсем не обязательно было именно тем… в нынешние времена очень многим приходится подкладывать в туфли картонку. Ну и на крайний случай, он сам не ожидал, что сможет обдумывать это с таким хладнокровием… в общем, если все зайдет слишком далеко и станет невыносимым, в любой момент можно свести счеты с жизнью и, таким образом, с любым кошмаром, вторгшимся в нее.

Именно последняя мысль заставила его подойти к окну и взглянуть на людей, бредущих внизу. Он постоял там немного, не поворачиваясь к двери, и все смотрел, как люди идут и идут по тротуару… а еще на рабочих на лесах из стальных труб — с той стороны улицы. Всем сердцем он рвался к людям, он отчаянно боролся с собой, хотел наконец их понять, у них ведь те же радости и печали, они же у всех более или менее общие, но это была неразрешимая задача. Ведь в глубине души он презирал их, да и вообще, о каком контакте с людьми можно говорить, пока у него в приемной сидит это. Вот с кем он теперь контактирует.

Батлер вдруг резко развернулся и, подойдя к двери, снова приник к прозрачной полоске. Фигура сдвинулась с места, еще больше осела вбок, и кровь тут же бросилась ему в голову, в ушах зазвенело: лицо невидимки, теперь обращенное к нему, было лицом Сары Саммер.

Он обнаружил, что сидит за столом, сотрясаясь от истерического хохота.

Сколько времени он так просидел? А потом он вдруг услышал тихий звук и узнал его почти сразу: это был шелестящий вздох входной двери. Он поглядел на свои наручные часы: было четыре часа.

Он позвонил мисс Руссо и, когда она вошла, спросил:

— Есть кто-нибудь ко мне?

— Нет, мистер Батлер.

— А раньше никто не приходил?

— Никто, сэр.

— Вы уверены?

— Я была в архиве, но дверь оставила открытой. Если бы кто-то вошел, я бы наверняка услышала.

— Хорошо. Спасибо.

Когда она выходила, он глянул через открытую дверь в коридор. На стуле никого не было.

Он принял на ночь сильное снотворное и потому смог немного поспать, так что на рассвете способность мыслить трезво и рационально была обретена вновь. Батлер отправился в контору, идти не хотелось, но он знал, что иначе он туда больше никогда не явится. Он обрадовался, что все же пересилил себя и вышел на работу, а около двенадцати в конторе появился сам мистер Джордж Эддингтон.

— Да у вас совершенно больной вид, — сказал Эддингтон.

— Это от жары.

— Надо бы вам сходить к врачу.

— Схожу, — сказал Батлер, — но это все пустяки.

— Что у нас тут творилось последние две недели?

— Да ничего особенного, — вслух произнес он. — Вот только выехали со склада на Двухсотой улице.

— Кому же эта светлая идея пришла в голову?

— Вашему брату.

— Прошу вас подобные решения согласовывать со мной. Возможно, нам придется вновь туда перебираться.

— Простите.

— А где мисс Уисс?

— У нее мать заболела, я дал ей отпуск на три дня.

— А миссис Саммер уволилась… Кстати, я хотел бы с вами о ней поговорить, но позже.

У Батлера вдруг защемило сердце. Что он имел в виду? Он уже видел газеты?

— Жаль, что отсутствует мисс Уисс, — сказал Эддингтон. — Я хотел просмотреть отчетность за последний месяц.

— Давайте я возьму бухгалтерские книги домой, — примирительно предложил Батлер. — Подготовлюсь, и завтра мы с вами все просмотрим.

— Да уж, прошу вас.

Эддингтон вскоре отбыл. Что-то в его тоне встревожило Батлера — некая сдержанность, что ли, когда человека стараются подготовить к куда более крупным неприятностям. В нынешние времена о многом приходилось беспокоиться, подумал Батлер, а стоит ли, не слишком ли это? Он сидел за своим письменным столом, испытывая странную апатию — апатию отчаяния, и, уходя на ланч, сообразил, что, оказывается, за утро ничего не сделал.

В половине второго, на обратном пути в контору, его вдруг обдало волной леденящего страха. Он шел, ничего не видя перед собой, под безжалостными лучами солнца — среди монотонного черного и враждебного серого. Вой пожарной машины, ворвавшийся в вибрирующий воздух, он воспринял как зловещее предзнаменование очередного кошмара. У него в кабинете кто-то закрыл окна, он распахнул их настежь, навстречу этим изнемогающим от зноя механизмам на стройке с той стороны улицы. Потом, раскрыв гроссбух, уселся в кресло и стал ждать.

Прошло полчаса. Батлер слышал приглушенный стрекот машинки, на которой в приемной печатала мисс Руссо, и ее голос, когда она отвечала на телефонные звонки. Он слышал, как часы со скрежетом пробили два часа; он почти тут же взглянул на свои карманные часы: да нет, уже два тридцать. Он отер лоб: оказывается, пот бывает таким холодным. Шли минуты. И вот он вскочил с кресла, вытянувшись в струнку, когда услышал, как входная дверь открылась и медленно, со знакомым легким вздохом закрылась.

Одновременно он почувствовал, как и снаружи что-то изменилось, — как будто весь этот меркнущий день отвернулся от него, резко изменился ракурс, все куда-то сдвинулось, как пейзаж за окном поезда. Батлер с трудом шагнул, подошел к двери и сквозь прозрачный уголок в матовом стекле стал вглядываться в приемную.

Она была там; он увидел знакомый силуэт в темном углу; он представлял каждую линию ее исхудавшего тела под одеждой. Она ждала, чтобы узнать, не найдется ли для нее место, тогда она сможет заработать себе на жизнь, а сыну не придется отказаться от карьеры врача.

— …к сожалению, ничего нет. Зайдите на следующей неделе. Между тремя и четырьмя.

— Зайду…

С напряжением, которое, казалось, вытянуло из него последние силы, Батлер укротил страх и снял телефонную трубку. Теперь он все выяснит — до конца!

— Мисс Руссо!

— Да, мистер Батлер.

— Если кто-нибудь ждет в приемной, пожалуйста, просите.

— К вам никого, мистер Батлер. Только…

Он повесил трубку, издав глухой стон, подошел к двери и распахнул ее.

Бесполезно: она была тут, совсем как живая. И пока он ее рассматривал, она медленно поднялась, — темное платье со свободными складками напоминало погребальные одежды, — поднялась, глянула на него со слабой улыбкой, как будто он наконец (пусть и слишком поздно) собрался ей помочь. Он попятился назад.

Она же медленно стала приближаться, и вот он увидел морщинки на ее лице, прядки седеющих золотистых волос, выбивавшихся из-под шляпки.

Со сдавленным криком он отскочил назад, так резко, что дверь захлопнулась с сильным стуком. И одновременно он знал, чувствовал каждым нервом: было что-то изначально ошибочное в той логике, которая довела его до этой точки, однако было поздно. Он метнулся через весь кабинет к окну, совсем как перепуганный кот, и, с неким долгожданным предвкушением небытия, шагнул в черный воздух. Даже если бы он осознал одно упущенное им обстоятельство, — что уборщица, которую он попросил тогда прочесть ему заметку в газете, не умела ни писать, ни читать, — все равно было уже слишком поздно, ничего нельзя было предотвратить. Он уже слишком слился со смертью и неспособен был связать этот факт с другими или же представить, как повлияло бы это его открытие на всю ситуацию в целом.

Миссис Саммер прошла в кабинет, но не к Батлеру. Она ждала совсем не его, а явилась, потому что получила письмо от мистера Эддингтона. Тот сам двинулся ей навстречу и тут же сказал:

— Я так сожалею о случившемся.

Он ткнул пальцем в сторону кабинета Батлера.

— Мы его увольняем. Мы совсем недавно обнаружили, что именно вас он уволил практически по собственной прихоти. Как же так, вы подарили нам столько замечательных идей… Мы и не собирались вас увольнять. Вышла какая-то путаница, недоразумение.

— Я вчера к вам приходила, — сказала миссис Саммер. — Пришла в приемную, а в конторе в тот момент никого не было. Я, наверное, потеряла сознание, пока сидела на стуле в приемной, и, похоже, очнулась лишь через час и чувствовала себя такой разбитой, что мне хватило сил только добраться домой…

— Мы во всем этом еще разберемся, — мрачно сказал Эддингтон. — Мы… В общем, всякое бывает…

Он замолчал. А в конторе вдруг поднялась суматоха; явился полицейский, а за ним — целая толпа зевак.

— Что такое?.. Уж не случилось ли чего? — заволновался Эддингтон.

И обратился к полицейскому:

— В чем дело, сэр?

Поезд въехал в этот французский городок — и будто попал в покрытый пылью сад. Под визг тормозов вагон качнулся, пол задрожал, недвижные фигуры за окном вдруг ожили, встрепенулись в такт поезду, кто-то уже бежал вдоль вагонов. А пассажиры вмиг слились с сельским пейзажем, едва по перрону, устремляясь к вагонам, затрусили носильщики.

Она его встречала — но восемь месяцев, конечно, долгий срок, и они оба на миг оробели. У нее белокурые волосы, тонкие, блестящие, совершенно уникальные, причем не убраны по последней моде, как все блондинки сейчас носят, а, наоборот, словно их специально распустили для того единственного, который когда-то и где-то непременно появится. В этом не было прямого вызова, и надо сказать, в лице ее даже были некоторые, что ли, несоразмерности, из-за чего она не могла бы сразу показаться «приятной на вид» или «хорошенькой» — особенно в первый момент. Правда, к своим девятнадцати годам ей все же удалось стать идеалом красоты для двух или трех мужчин — а Тьюди представала очаровательной лишь перед теми, перед кем хотела предстать очаровательной.

Они уселись в старомодный двухместный экипаж, «викторию», из тех, что нашли себе последнее прибежище на юге Франции; едва лошадь зацокала копытами по каменной мостовой, мужчина повернулся к спутнице и напрямик спросил:

— Замуж за меня еще собираешься?

— Да, Том.

— Слава богу…

Они сплели пальцы, тесно сомкнув ладони. И хотя их «виктория» катила в гору, к Старому городу, так медленно, что пешеходы даже не отставали от нее, расцеплять руки «приличий ради», по-видимому, было не нужно. Под нежащим солнцем Прованса все казалось естественным и уместным.

— Я уже испугалась, что ты вообще не приедешь, — прошептала Тьюди. — Вообще никогда, совсем никогда. В университете, через неделю уже, последние занятия, и — конец образованию.

— Ты первый курс закончила?

— Да, и он же последний. Не важно: все равно лучше здесь учиться, чем в каком-нибудь заведении для благородных девиц. Особенно потому, что ты взял на себя все расходы.

— Ну, надо же было тебя подтянуть до моего уровня, — отшутился он. — Ты как, уже усовершенствовалась?

— Не то слово! Ты, может, думаешь, во французских университетах уровень так себе? Совсем не… — Она вдруг оборвала фразу, воскликнув: — Гляди, это же ты, Том! Не видишь? Вон тот офицер, он из magasin de tabac[51] вышел, нет, на другой стороне улицы — ну прямо твой двойник!

Том обернулся и нашел глазами упомянутого офицера — среди сонной толпы прохожих.

— Действительно похож, — согласился он. — Лет десять назад я был такой же. Если он местный, надо бы познакомиться.

— Мы с ним уже знакомы, он всего на неделю приехал, в увольнение. Военный летчик, из Тулона. Потому я и решила с ним познакомиться — очень на тебя похож.

У француза этого тоже были русые волосы и красивое лицо, на высоких скулах рдел румянец, похожий на отсвет пламени из камина. Том уже давно не задумывался, как он выглядит со стороны, поэтому с любопытством уставился на офицера (а тот, заметив Тьюди, как раз приветственно махнул рукой) и потом задумчиво сказал:

— Вот, значит, я какой…

Через минуту экипаж, громыхая по булыжнику, уже въезжал под зеленые своды старых тополей; их мягкий кров и оберегал дремотный «Отель де терм», безмятежный, как римские термы, которые располагались на этом месте две тысячи лет назад.

— Разумеется, ты останешься в своем пансионе, до маминого приезда, — сказал он.

— Что поделать, Том? Я ведь пока еще студентка. Абсурд, да? Особенно если вспомнить, что я уже вдова…

Коляска подкатила ко входу. Консьерж поклонился им.

— Мама через десять дней приедет. Тогда и поженимся. А потом — на Сицилию.

Она сжала его руку.

— Через полчаса. «Пансион Дюваль», — сказала она. — Я буду в садике перед домом.

— Приму ванну и сразу же приду, — обещал он.

Когда извозчик дернул поводья, Тьюди забилась в уголок экипажа. Она пыталась ни во что не вдумываться, но все-таки то и дело повторяла про себя: «Я, наверное, пропащая… Совсем не чувствую того, что должна бы. Ну почему же он не приехал неделю назад!»

До этой встречи во Франции они были знакомы уже много лет. Точнее, Том прежде общался с ее родителями, поскольку сама она казалась ему еще ребенком — до того злосчастного дня год назад, в Рехобот-Бич, на берегу океана. В гостинице, где он жил, все вдруг заговорили о юной вдове — ее муж в то утро трагически погиб, утонул… это всего через неделю после свадьбы. Том тут же взял ситуацию в свои руки, и выяснилось: ей абсолютно не к кому обратиться и денег у нее ни гроша. Он вскоре влюбился в нее и в ее беспомощность, а через несколько месяцев даже убедил принять от него деньги, которые предложил, чтобы она могла уехать на год за границу — учиться, лишь бы что-то новое пролегло между нею и прошлым. И никаких условий — они действительно ничего не обсуждали, однако он чувствовал, как она откликалась ему, насколько это было возможно, пока носила траур, а вот их переписка становилась все более личной, интимной, и наконец через несколько месяцев он сделал ей предложение.

Она ответила ему пылким посланием — поэтому он сегодня и приехал сюда. Поэтому вечером она и сидела напротив него в ресторанчике под открытым небом, на рю де Прованс. Электрические лампочки, прятавшиеся в листве, при каждом легком дуновении ветерка выглядывали оттуда, и тогда голова Тьюди вспыхивала — будто она была из чистого белого золота.

— Как же ты много для меня сделал! — сказала она. — Но я прилежно занималась, и мне здесь вообще очень понравилось.

— Потому я и хочу, чтобы мы поженились здесь: я так часто представлял себе твою жизнь в этом старинном городке… И моя душа, она уже восемь месяцев здесь, с тобою.

— Знаешь, а я воображала, будто ты жил здесь в детстве и тебе тут очень нравилось… вот ты и захотел послать меня именно сюда.

— Ты правда обо мне думала?.. Как писала в письмах?

— Каждый день, — поспешно ответила она. — И в письмах только правда. Иногда я чуть ли не бегом мчалась домой, чтобы поскорее сесть за письмо к тебе.

«Ну почему же он не приехал неделю назад!»

А Том все свое:

— Как тебе мысль поехать на Сицилию? У меня есть два месяца. Если тебе еще куда-нибудь…

— Нет-нет, пусть будет Сицилия… Сицилия — это замечательно.

Тут в ресторанчик вошли четверо, из них двое флотские офицеры, с ними какая-то девица. На лице одного из офицеров заплясали ажурные тени листьев и блики сотен огоньков — это был он, Рикар, lieutenant de Marine[52], тот самый, на кого Тьюди обратила сегодня его внимание. Их компания заняла столик напротив, под смех и шутки они долго рассаживались и пересаживались.

— Пойдем отсюда, — вдруг сказала Тьюди. — Поедем лучше ко мне в университет.

— Это ведь он, мой двойник? Я бы хотел с ним познакомиться.

— Ах, он такой… молодой. Он здесь в увольнении и скоро уедет обратно… Думаю, ему… интереснее пообщаться сейчас с друзьями. Ну пойдем же.

Он покорно махнул официанту, чтобы принесли счет. Но было поздно: Рикар уже поднялся из-за столика, а за ним и двое других.

— …’sieu Croirier.

— …’sieu Silvé.

— …soir.

— …chantée[53].

— Надо же, мы в самом деле похожи, — сказал Том Рикару.

Рикар вежливо улыбнулся:

— Извините? Ах, да-да… понимаю… чуть-чуть от чуточки.

Но потом уступил, согласился, хотя и с некоторым высокомерием:

— Да, английский тип, у меня бабушка была из Шотландии…

— Вы хорошо говорите по-английски, — сказал Том.

— У меня были знакомые из Англии и Америки. — Он иногда поглядывал на Тьюди. — И вы по-французски хорошо говорите. Я б хотел так хорошо по-английски знать. А скажи, — вдруг с жаром спросил он, — ты знаешь какие-нибудь трюки?

— Трюки? — переспросил Том, несколько ошарашенный.

— Все американцы знают трюки, я сам в этом деле совсем американец. Я с друзьями как раз делал трюки сегодня вечером, пока сюда не пришли. А знаешь этот трюк с вилкой, когда ее вот здесь стукнуть, — он показал жестами, куда именно, — и она упадет вот сюда, в стакан?

— Да, я видел такое. Но сам не умею.

— И я тоже, чаще всего, но только иногда, да? Гарсон, вилку! Потом разные трюки со спичками… очень интересно. Такие, что всю голову поломаешь.

Том вдруг вспомнил, что, хотя сам он фокусами никогда не увлекался, как раз захватил с собой что-то в этом роде, купил для племянника и еще не успел подарить. Сверток лежал в чемодане, в гостинице. Рикару эта штука наверняка очень понравится, и он будет считать высшим пилотажем фокус, который можно показать с его помощью. Вдохновленный этой перспективой, он наблюдал, с каким азартом и с каким восторгом предаются французы этим невинным забавам, как старательно манипулируют вилками, спичками и носовыми платками. Ему нравилось наблюдать за ними; с ними он чувствовал себя моложе; он смеялся совершенно в унисон с Тьюди: так было приятно этой нежной, влажной и душистой ночью Прованса сидеть рядом с нею, сидеть и смотреть, как дурачатся эти французы, завершая день весельем…

Он обычно сразу все замечал, однако тут был до того увлечен мечтами о Тьюди, что лишь на третий вечер понял: происходит что-то не то. Они пригласили поужинать — в то же самое кафе — несколько ее друзей из университета и лейтенанта Рикара. На этот раз Том показал тот самый фокус, «реквизит» для которого нашел у себя в чемодане, — это был старый, с бородой, фокус-«дразнилка», который проделывали с помощью двух резиновых груш, соединенных тонкой двухметровой трубочкой.

Одну грушу положили под скатерть, под тарелку Рикара, другую Том держал в руке. Нажимая на нее, он мог заставлять эту тарелку приподниматься и опять падать на стол, подскакивать, накреняться — в общем, вести себя крайне странно. Том, конечно, не считал этот фокус вершиной человеческого остроумия, однако Рикар сам напросился, чтобы он все это устроил, и среди прочих проделок и розыгрышей этот трюк обычно пользовался самым большим и неизменным успехом.

— Не знаю прямо, что это у меня сегодня с вилкой — ничего не получилось, — грустно сказал Рикар. — Вы, американцы, решите, что я безнадежный варвар. Ну вот! Опять не получилось… Может, рука дрожит? — И он с тревогой взглянул на свои руки. — Нет… м-да, как же… мне, видно, сегодня судьба все расплескивать. Одна из тех загадок в жизни, которые нельзя объяснять…

Он вздрогнул, потому что нож, лежавший около его тарелки, в знак согласия звякнул.

— Mon Dieu! — Он снова попытался рассуждать логически, однако явно встревожился и теперь не сводил глаз с тарелки. — А все потому, что я уже целых десять дней не летал, — решил он. — Понимаете, я привык к потокам воздуха, к резким изменениям, и когда их не происходит, мне начинает мерещиться, что…

Был теплый вечер, однако на его гладком молодом лбу вдруг выступила испарина, и тут в недвижном воздухе раздался голос Тьюди, пронзительно звонкий:

— Перестань, Том! Немедленно перестань.

Он изумленно взглянул на нее — так же, как и Рикар. Опасаясь увидеть смех в ее глазах, он старался на нее не смотреть, чтобы не расхохотаться, но, заглянув в них, увидел, что никакого смеха в помине не было — только безмерное сочувствие.

Его мир на мгновение накренился, как злополучная тарелка, но сразу же обрел равновесие; он объяснил Рикару суть фокуса и потом, чтобы загладить вину, подарил ему эту игрушку. Рикар, жаждавший немедленно на ком-то отыграться, незамедлительно подложил грушу на стул и стал уговаривать хозяина ресторана присесть, однако Том в это время думал лишь о том, каким было лицо у Тьюди, когда она так неожиданно вскрикнула. Что означала эта внезапная жалость к другому мужчине? Мягкость характера или, может, материнский инстинкт, настолько сильный, что когда-нибудь он сам будет этому только радоваться, когда у них появятся дети. Ах, как же она добра! Однако что-то в душе его никак не могло смириться с ноткой отчаянья, с горячностью этого ее вскрика — и потому, когда они возвращались в такси домой, он спросил:

— Может, тебя интересует этот французский юноша? Если так, я не в претензии. Мы с тобой долго не виделись, поэтому, если ты изменила свое…

Она обхватила его лицо ладонями, заглядывая ему в глаза:

— Ну как ты можешь мне такое говорить?

— Понимаешь, я подумал: а вдруг тобой движет чувство благодарности…

— Благодарность тут ни при чем. Ты лучше всех…

— Самое главное, что ты чувствуешь, — нужен ли я тебе.

— Конечно. Когда ты со мной, других мужчин будто не существует. Вот почему я не хочу ни с кем встречаться. Ах, Том, как бы я хотела, чтобы твоя мама поскорей приехала, — мы бы поженились и уехали отсюда.

Когда он обнял ее, она вдруг расплакалась, и сердце его сжалось от боли. Однако минуты шли, она полулежала в его объятиях, окутанная уютным мраком такси, он ее так любил и ощущал такую близость, что и представить себе не мог, будто все может всерьез разладиться.

Тьюди решила сдавать экзамены.

— В общем, это не важно: я не буду, конечно, учиться дальше. Но ты ведь послал меня сюда для этого. И вот я теперь «заканчиваю образование». Дорогой, а похоже, что у меня все кончено?

Он посмотрел на нее оценивающе.

— Ты, наверное, уже так хорошо выучила французский, что можешь и в историю какую-нибудь попасть, — сказал он. — Ты, конечно, еще симпатичнее стала, но ненамного — улучшить совершенство невозможно.

— А я не только французский учила. Еще сиамский… Знаешь, одно время на лекциях я сидела рядом с жутко милым сиамцем, маленьким таким, он все пытался меня очаровать. Пришлось узнать, как по-сиамски будет: «Нет, спасибо, я не вылезу из окна сегодня ночью!» Хочешь, я скажу эту фразу?

Было солнечное утро. Он зашел за нею в восемь, и они пешком отправились в университет. Шли под руку неторопливо, солидно.

— А что ты будешь делать, пока у меня экзамен? — спросила она.

— Я собирался забрать машину…

— Нашу машину… Ах, я ужасно хочу ее увидеть!

— О, это смешная малышка, но она нас по всей Италии прокатит…

— А потом что? После того, как заберешь машину?

— Ну, я поезжу на ней, посмотрю, как она себя ведет, потом часов в двенадцать заскочу в кафе выпить кружку пива, а там, глядишь, наткнусь на Рикара или кого-то из твоих друзей-французов…

— О чем ты разговариваешь с Рикаром? — спросила она.

— А мы в основном фокусы показываем. Мы не разговариваем — в смысле, не беседуем, во всяком случае, на беседу это похоже мало.

Она замялась.

— Не понимаю, отчего тебе так нравится разговаривать с Рикаром, — произнесла она наконец.

— Он очень славный, такой порывистый, пылкий…

— Я знаю, — неожиданно сказала она. — Он мне однажды сказал, что подал бы рапорт об отставке, если бы я полетела в Китай и сражалась бы там вместе с ним.

Она выпалила это как раз тогда, когда они остановились среди толпы студентов, несущихся на занятия. Она влилась в этот поток, как будто ничего особенного не сказала.

— До свидания, дорогой. Значит, в час, на этом самом углу.

А он, погрузившись в раздумья, направился к гаражу. Только что она сказала ему важную вещь. Он ведь не предлагал ей лететь с ним в Китай; он предложил лишь тихий медовый месяц на Сицилии. Он посулил ей надежную защиту, и никаких приключений.

«Ладно, ревновать к этому человеку — глупо, — думал он. — И рановато записывать себя в старики».

Сказано — сделано: всю неделю до приезда матери Том устраивал пикники, вылазки на пляж, ездил с нею в Арль и Ним, приглашал университетских друзей Тьюди, и все они танцевали и пели, всем было страшно весело в этих садах при ресторанчиках и в бистро, рассыпанных повсюду в этой части Прованса, — и все были так по-летнему раскованны, ленивы и так щедро транжирили эти дивные дни, что Том, которому нужна была только Тьюди и чтобы рядом — никого, почти сумел убедить себя в том, что замечательно проводит время и веселится на славу…

…но однажды, стоя на крыльце пансиона, где жила Тьюди, он, нарушив затянувшееся молчание, сказал ей, что на самом деле ему совсем не весело.

— Может, тебе надо получше все обдумать, — сказал он.

— Что обдумать, Том?

— Действительно ли ты любишь меня. Достаточно ли, чтобы выходить замуж.

Она испуганно воскликнула:

— Ты что, Том?! Конечно люблю!

— А я в этом не уверен. Мне приятно смотреть, как ты веселишься, но я не из тех мужчин, кого устроит роль… так сказать, сопровождающего.

— Ну почему это — сопровождающий! Я стараюсь угодить тебе, Том. Я-то думала, тебе хочется все время быть среди молодежи, чувствовать себя своим среди жителей Прованса, «спляшем карманьолу»[54] и всякое такое.

— Но ведь карманьолу с тобой плясал Рикар. И совсем не обязательно было его сегодня целовать.

— Но ты же был там… ты же видел. Я не тайком, а при всех.

— Мне это не понравилось.

— Ах, Том, прости, если я сделала тебе больно. Но это же только игра. С мужчинами иногда трудно избежать таких моментов. Чувствуешь себя полной дурой, если начинаешь дичиться. Просто это Прованс, и такой чудесный вечер… и я ведь больше никогда его не увижу, еще только три-четыре дня!

Он медленно покачал головой:

— Нет, хватит. Мы, пожалуй, вообще с ним больше не будем встречаться.

— Как?!

Что у нее в голосе — ужас или облегчение?

— Что ж, хорошо, Том… ладно. Тебе виднее.

— Значит, договорились?

— Ты совершенно прав, — сказала она через минуту. — Но по-моему, до его отъезда все же стоит еще раз с ним повидаться.

— Я завтра с ним встречусь, — угрюмо сказал он. — В конце концов, ты уже не ребенок — как, впрочем, и он. Ты не девочка, которая, впервые выехав в свет, теперь не знает, как утихомирить несчастного воздыхателя…

— Тогда почему бы нам не уехать куда-то, до тех пор пока он не отправится в часть?

— Ты предлагаешь мне бегство? Хорошенькое начало семейной жизни!

— Ладно, поступай как хочешь, — сказала она, и при слабом отсвете звезд он сумел разглядеть, каким напряженным сделалось ее лицо. — Ты ведь знаешь, Том, что больше всего на свете я хочу замуж за тебя.

Назавтра он столкнулся с Рикаром на рю де Прованс: оба, не сговариваясь, направились к столику ближайшего кафе.

— Я должен говорить с тобой, — сказал Рикар.

— Я тоже хотел с тобой поговорить, — сказал Том, но решил выждать.

Рикар похлопал себя по нагрудному карману:

— У меня здесь письмо от Тьюди, его доставил посыльный сегодня утром.

— Да?

— Пойми, Том, ты мне тоже очень нравишься… и поэтому очень грустно…

— Ну так что? — нетерпеливо перебил его Том. — Если Тьюди написала, что любит тебя…

Рикар снова похлопал по карману:

— Нет, этого она не говорит. Я могу показывать письмо…

— Я не хочу его видеть.

Оба уже начали терять самообладание.

— Из-за тебя Тьюди расстроена, — сказал Том. — Лучше бы тебе вообще не вмешиваться куда не просят.

Ответ Рикара был почтительным, однако в глазах полыхала гордость.

— У меня нет много состояния.

И тут — подумать только! — Тому стало его жаль.

— Она должна сделать правильный выбор, — сказал он мягко. — А ты мешаешь.

— И это я тоже понимаю. Я, наверно, раньше, чем можно, вернусь в часть. Попрошу у товарища самолет и полечу, а если разобьюсь, так будет лучше.

— Что за ерунда!

Они пожали друг другу руки, и Том скопировал его официальный поклон, этот легкий кивок, краткий, как воинское приветствие, когда отдают честь…

Через час он отправился в пансион за Тьюди. Она выглядела очаровательно в чернильно-синем муслиновом платье, ее серебряные волосы сияли поистине ангельским светом. Отъезжая от крыльца, он сказал:

— Я чувствую себя просто скотиной. Но нельзя же иметь сразу двух кавалеров, а? Это могут позволить себе молоденькие девушки — на танцах.

— Я понимаю. И хватит об этом, милый. Это все он. Я ничего не сделала такого, о чем не могла бы тебе рассказать.

Рикар сказал ему, в общем, то же самое. Но Тому не давал покоя тот образ, который она хранила в своем сердце.

Они поехали на юг, мимо скал, на которых, возможно, римляне выставляли наблюдательные посты, а возможно, тут прятались варвары, поджидая римских легионеров, чтобы забросать их камнями, если бы те решили пройти через ущелье.

А Том невольно себя спрашивал: «Интересно все же, кто из нас с ним римлянин, а кто варвар?»

…Внезапно над гребнем скалы показалась издающая слабый рокот точка… черная пчела, ястреб… нет, это был самолет. Оба рассеянно взглянули на него, подумав об одном и том же: уж не Рикар ли это отправился на свою морскую базу — в Тулон?

— Наверное, он. — Ее голос был тусклым и равнодушным.

— По-моему, очень похоже на старенький моноплан.

— О да, он может летать на чем угодно. Его выбрали для первого рейса в Бразилию, правда, потом полет отменили. Про это все газеты писали, еще до твоего приезда…

Она резко замолчала, потому что в воздухе теперь происходило нечто невообразимое. Пролетев над ними, самолет развернулся и вырулил назад, а еще через мгновение он стал выписывать медленно сужающуюся спираль, и было ясно, что ее фокусом была точка на шоссе примерно в четверти мили от них.

— Что это он затеял! — воскликнул Том. — Хочет забросать нас цветами?

Она не отвечала. А примерно через минуту и автомобиль, и самолет приблизились к одной точке. Том остановил машину.

— Если это один из его фокусов, давай-ка выйдем.

— Нет, он не…

— Но ты же видишь?!

Самолет перестал пикировать и направлялся теперь прямо на них. Том схватил Тьюди за руку, пытаясь вытащить ее из машины, однако не успел: самолет уже нацелился на них, оглушая ревом и грохотом мотора, он завис на миг прямо над ними и тут же улетел прочь.

— Идиот! — крикнул Том.

— Он прекрасный летчик, — сказала она, и ни единый мускул не дрогнул на ее лице. — Он мог бы погибнуть.

Том опять сел за руль и некоторое время смотрел на Тьюди. Потом развернул машину и двинулся туда, откуда они только что уехали.

Долгое время они ехали в полном молчании. Потом она спросила:

— И что теперь? Отошлешь меня домой, в Америку?

Этот вопрос и ее кроткое простодушие смутили Тома. Как можно было наказывать ее за эту выходку, ведь она тут ни при чем, однако, когда Том развернул машину, именно это было у него на уме…

— А ты сама чего хочешь? — спросил он, сбавляя скорость.

На ее лице были беспомощность и обреченность, это выражение он уже видел десять месяцев назад, когда сообщил ей, что покойный муж не оставил ей ни гроша. И та же волна любви и жалости, что обрушилась на него тогда, теперь накатила снова. И он вдруг понял, что трагедия, оборвавшая ее замужество, настигла Тьюди так быстро, что она едва ли в полной мере осознала, что именно произошло, и на самом деле не прибавила ей зрелости. А защитив ее от последствий, он тоже не дал ей возможности повзрослеть.

— Ты просто девочка еще, — сказал он вслух. — И видимо, я сам сделал что-то не то.

В таком случае он обязан и дальше нести ответственность за ее судьбу. И хотя в глубине души он понимал, что она наверняка слишком откровенно кокетничала (как бы горячо ни отрицала этого), он не хотел ее терять. Напротив, он был рад, что нашел причину, по которой можно было ее не отпустить.

— Я отошлю тебя в небольшое путешествие, — сказал он, когда они уже подъезжали к городку. — Но не в Америку. Я хочу, чтобы ты отправилась на три-четыре дня в Париж и походила по магазинам. А я тем временем поеду в Марсель встречать маму.

Тьюди явно обрадовалась.

— Все сразу и куплю: платье для выпускного вечера и то, что нужно для свадьбы.

— Хорошо, но я хочу, чтобы ты уехала сегодня же. Так что иди паковать вещи.

А через час оба уже стояли на станции.

— Я пропущу завтрашний экзамен, — сказала она.

— Зато у тебя появится шанс спуститься на землю.

Он терпеть не мог это выражение, хотя именно оно только что сорвалось с губ. Спуститься на землю для женщины не такая уж привлекательная перспектива!

— До свидания, мой милый, мой дорогой Том!

Когда поезд тронулся, Том некоторое время бежал рядом с вагоном, чтобы успеть кинуть ей в окно коробочку с двумя яркими платочками, которые так понравились ей на рынке.

— Спасибо… спасибо тебе.

Платформа была длинная, и когда он, добежав почти до самого конца, выскочил из-под навеса на солнечный свет, то тут же остановился. Его сердце стучало в унисон с колесами поезда; а когда последний вагон тоже вырвался из тени платформы, оно чуть не разорвалось от грусти.

Застывшие ломкие листья шуршали на тротуарах, у соседского сорванца язык примерз к железному почтовому ящику. Ближе к вечеру, разумеется, повалил снег. Осень кончилась. И это означало, что впереди — еще проблемы, с углем и с грядущим Рождеством. Однако Роджер Хелси, стоявший на крыльце своего дома, пробормотал, глядя на мертвенно-темное небо (таким оно бывает на захолустных окраинах), что ему сейчас не до фокусов погоды. Затем он торопливо юркнул внутрь, и все проблемы остались снаружи, в холодных сумерках.

В холле было темно, но сверху доносились голоса жены, няни и сына, так хорошо знакомые бесконечные выкрики, чаще всего эти: «Нельзя!», «Осторожнее, Макси!» и «Ой, он же идет!». Выкрики перемежались страшными угрозами, тихим постукиваньем об пол и храбрым топотом маленьких ножек. Роджер включил свет в холле, прошел в гостиную и там включил лампу с красным шелковым абажуром. Пухлый портфель он швырнул на стол и несколько минут сидел неподвижно, прикрыв рукой очень молодое и очень серьезное лицо, так чтобы свет не попадал в глаза. Затем раскурил сигарету, тут же погасил, раздавив ее в пепельнице, и, подойдя к лестнице, позвал:

— Гретхен!

— Здравствуй, дорогой! — Ее голос звенел от смеха. — Иди скорее сюда, ты только на него посмотри!

Роджер шепотом чертыхнулся.

— Некогда мне сейчас на него смотреть, — громко объяснил он. — Ты там долго еще?

Последовало загадочное молчание, потом несколько «Нельзя!» и «Осторожнее, Макси!», которые, безусловно, должны были предотвратить какую-то катастрофу.

— Долго ты там? — повторил Роджер, уже с некоторой досадой.

— Нет-нет, я сейчас.

— Сейчас — это когда?! — сорвался он.

Изо дня в день в этот самый час Роджер мучительно пытался настроить свой голос на нужный тон: настырный «деловой» сменить на мягко-небрежный, приличествующий образцовому уютному гнездышку. Но сегодня Роджеру не удалось укротить свое раздражение. И когда Гретхен наконец примчалась на его зов вниз, перепрыгивая разом через три ступени и изумленно выкрикивая: «Что случилось?» — Роджер уже испытывал легкую досаду.

Они замерли в поцелуе, длившемся довольно долго. Как это ни странно, три года совместной жизни почти не охладили их чувств. Конечно, иногда они ненавидели друг друга, причем с неистовостью, на которую способны только молодые пары, — а все оттого, что Роджер и сейчас почти до болезненности остро воспринимал красоту своей жены.

— Пойдем, — властно позвал он. — Мне нужно с тобой поговорить.

Его жена, с очень выразительным — совсем как у французской тряпичной куклы — лицом, с румянцем во всю щеку и с темно-рыжими тициановскими волосами, вошла следом за ним в гостиную.

— Послушай, Гретхен, — он присел на край дивана, — начиная с сегодняшнего вечера я собираюсь… В чем дело?

— Ни в чем. Просто ищу сигарету. Продолжай.

Она на цыпочках, чуть запыхавшись, снова подошла к дивану и уселась на другой краешек.

— Гретхен… — Он снова запнулся, потому что Гретхен протянула ему руку — ладонью вверх. — Ну, что еще? — уже довольно свирепо спросил он.

— Спички.

— Что-что?

Роджер изнемогал от нетерпения, и ее просьба показалась ему абсолютно неуместной, однако он машинально полез в карман за спичками.

— Спасибо, — прошептала она. — Я не хотела тебя перебивать. Продолжай.

— Грет…

Ч-чирк! Спичка вспыхнула. Супруги обменялись пристальными взглядами.

На этот раз только ее огромные оленьи глаза молили о прощении, и Роджер расхохотался. В конце концов, Гретхен всего лишь закурила сигарету; но когда он бывал в таком настроении, любое ее «постороннее» действие буквально его бесило.

— Когда ты наконец соизволишь меня выслушать, — сердито пробурчал он, — думаю, тебе интересно будет обсудить со мной подробности жизни в работном доме.

— В работном доме? — Глаза ее округлились от испуга, и теперь она сидела тихо, как мышка.

— Это я так, чтобы ты прекратила отвлекаться. Тут такая штука. Прямо с сегодняшнего вечера я начинаю одно дело, и ближайшие шесть недель, возможно, станут самыми важными в моей жизни. От этих шести недель будет зависеть, застрянем ли мы здесь навсегда, в этом гнусном домишке и в этом гнусном городишке.

Тревога в черных очах Гретхен тут же сменилась скукой. Она была уроженкой Юга, и от любых разговоров на тему «как достичь вершин благополучия» у нее всегда начиналась головная боль.

— Полгода назад я уволился из нью-йоркской фирмы, выпускающей литографии, — сообщил Роджер, — и стал заниматься рекламой, сам по себе.

— Да знаю я, — обиженно перебила его Гретхен, — и теперь вместо твердых шестисот долларов в месяц мы имеем пятьсот, причем далеко не гарантированных.

— Гретхен, — проникновенно произнес Роджер, — ты только поверь в меня, ты хорошенько постарайся, и всего через полтора месяца мы станем богачами. Есть шанс заполучить чек на кругленькую сумму, такими деньгами мало кто может похвастаться. — Он немного помолчал. — Но все эти полтора месяца мы с тобой — ни шагу из дома, и к нам тоже никто не должен приходить. Каждый вечер я буду прихватывать работу домой, все жалюзи будут опущены, а если кто-нибудь позвонит в дверь — молчок, нас нету.

Он беспечно улыбнулся, как будто предлагал поиграть в новую увлекательную игру. Но Гретхен молчала, отчего улыбка его тут же исчезла, а взгляд стал неуверенным.

— Ну что ты такой кислый? — произнесла она наконец. — Ты что же, надеялся, что я начну скакать от радости и распевать песни? Ты же и так завален работой. И если взвалишь на себя что-то еще, то все закончится нервным срывом. Я читала об одном слу…

— Обо мне не волнуйся, — перебил ее он, — я выдержу. Но тебе придется все это время торчать дома — ты же умрешь от скуки.

— Ничего, поторчу, — произнесла она, однако без всякого энтузиазма, — но только не сегодня.

— А что такое у нас сегодня?

— Джордж Томпкинс пригласил нас на ужин.

— И ты пообещала, что поедем?

— Естественно, — нетерпеливо сказала она. — Почему бы не поехать? Ты же сам говоришь, что у нас тут все ужасно, вот я и подумала, что для разнообразия ты захочешь побыть в более приятном месте.

— Когда я попадаю в более приятное место, мне хочется остаться там навсегда, — мрачно произнес он.

— Ну так что, мы можем поехать?

— Наверное, придется, раз уж ты обещала.

На этом разговор был окончен, что Джорджа скорее раздосадовало. Гретхен резво вскочила и, чмокнув мужа в щеку, помчалась на кухню зажигать колонку, чтобы согреть воды для ванной. Вздохнув, Джордж старательно задвинул свой портфель за книжный шкаф, — хотя там были всего лишь эскизы и наметки рекламных картинок, Роджеру казалось, что гипотетический вор будет искать именно их. Затем он с отсутствующим видом поднялся наверх, заглянул в детскую, где его, как обычно, порадовали слюнявым младенческим поцелуем, после чего отправился надевать вечерний костюм.

Машины у них не было, поэтому Джордж Томпкинс в половине седьмого сам за ними заехал. Томпкинс был преуспевающим художником по интерьерам, коренастым здоровяком с холеными усами, источавшим крепкий аромат жасмина. Они с Роджером когда-то жили в одной комнате — во время учебы в нью-йоркском интернате, но в последние пять лет виделись довольно редко.

— Нам нужно чаще встречаться, — сказал он Роджеру. — Ты слишком редко выбираешься из дома, старичок. Коктейль?

— Нет, спасибо.

— Ты серьезно? Ну что ж, тогда, может, твоя очаровательная жена… ты не против, Гретхен?

— Как же я люблю этот дом! — воскликнула она, принимая из его рук бокал и с восхищением разглядывая модели кораблей, бутылки из-под «колониального» виски и прочие débris[59] моды 1925 года.

— Мне самому нравится, — довольным голосом заметил Томпкинс. — Старался, хотел себя порадовать, и ведь удалось.

Роджер с кислой миной пытливо разглядывал простенькую неуютную гостиную, гораздо больше смахивавшую на кухню.

— Роджер, ты сегодня какой-то мрачный, — сказал Томпкинс. — Тяпни коктейля и расслабься, радуйся жизни.

— Один можно, — подбодрила мужа Гретхен.

— А? — Роджер, видимо только сейчас их услышавший, обернулся. — Нет, нет, спасибо. Мне сегодня еще работать.

— Работать? — Томпкинс улыбнулся. — Послушай, Роджер, так ты себя загонишь. Пора уже немного упорядочить свою жизнь. Принцип такой: поработал — немножко отдохни. Почему бы нет, старина?

— Я тоже говорила ему об этом, — сказала Гретхен.

— Знаешь, каков распорядок дня среднестатистического бизнесмена? — спросил Томпкинс, когда они отправились в столовую. — Утром — кофе, восемь часов он корпит над бумажками, делая короткий перерыв, чтобы проглотить второй завтрак, а вечером отправляется домой с расстроенным желудком и дурным настроением и устраивает жене веселенький вечер.

Роджер лишь хохотнул в ответ и с прохладцей заметил:

— Ты слишком часто ходишь в кино.

— Я? — Томпкинс посмотрел на приятеля с нескрываемым раздражением. — Какое еще кино? Не припомню, чтобы я вообще хоть раз был в кинотеатре. По-моему, кино — это сплошная глупость и пакость. Мои представления о жизни опираются только на личные наблюдения. Мое кредо — правильный режим.

— И что же это за режим? — поинтересовался Роджер.

— Ну, — его приятель чуть помялся, — наверное, чтобы нагляднее объяснить, мне проще всего рассказать про мой собственный распорядок дня. Или это будет слишком нескромно с моей стороны?

— Ну что ты! — Гретхен смотрела на Томпкинса с неподдельным интересом. — Я с удовольствием послушаю.

— Итак. Утром, сразу после подъема, — легкая зарядка. Кстати, в одной из комнат я устроил спортзал — там я отрабатываю удар на боксерской груше или на воображаемом противнике, после штанга — это примерно час. И наконец — холодная ванна. Классная вещь! Ты принимаешь холодную ванну? Каждый день?

— Нет, — честно признался Роджер. — Я принимаю ванну раза три-четыре в неделю. Горячую.

Возникло зловещее молчание. Томпкинс и Гретхен выразительно переглянулись, будто услышали нечто непристойное.

— Ну и что тут такого? — не выдержал Роджер, с затаенной злобой посмотрев на приятеля, потом на жену. — А то ты не знаешь, что я не каждый день валяюсь в ванной, — у меня нет на это времени!

Томпкинс испустил очень тяжкий и очень долгий вздох.

— Приняв ванну, — продолжил он, из милосердия окутав пеленой молчания варварские привычки друга, — я завтракаю и еду в свой нью-йоркский офис, там я тружусь до четырех. И ни минутой больше. Летом сразу же мчусь на площадку для гольфа, где меня ждут мячи и девять лунок. Зимой играю в сквош у себя в клубе. Потом партия бриджа — азартная все-таки штука! — примерно до ужина. Ужин обычно так или иначе связан с бизнесом, но, так сказать, с приятной его стороной. Например, совсем недавно я закончил отделку дома одного клиента, так он хочет, чтобы я непременно был у него, так сказать, под рукой на первой же вечеринке. Надо будет посмотреть, достаточно ли мягкое освещение, ну и прочие мелочи. А могу просто посидеть дома с томиком стихов, один. В любом случае я каждый вечер позволяю себе немного расслабиться.

— Как это, наверное, чудесно, — с жаром произнесла Гретхен. — Мне бы хотелось, чтобы и мы так жили.

Томпкинс стремительно к ней наклонился, нависнув над столом.

— Все в ваших руках, — сказал он убежденно. — Почему бы нет? Послушай меня, если Роджер каждый день будет махать клюшкой, загоняя мяч в девять лунок, это будет чудесно. Скоро он не узнает сам себя. Работа пойдет гораздо лучше, он будет меньше уставать, меньше нервничать. Так в чем же дело?

Он прервал свой монолог. Роджер демонстративно зевнул.

— Роджер! — сердито крикнула Гретхен. — Нельзя же быть таким невоспитанным. Если бы ты послушался Джорджа, то и зарабатывал бы больше. — Она с оскорбленным видом снова повернулась к Томпкинсу. — Наша последняя новость: он собирается работать по вечерам, полтора месяца без передыху. Говорит, что опустит все жалюзи и что мы будем торчать дома, как отшельники в пещере. Весь этот год он проделывал этот фокус каждое воскресенье, а теперь будет так развлекаться целых шесть недель, каждый божий день. Из вечера в вечер.

Томпкинс сокрушенно покачал головой.

— К концу этого срока, — тоном провидца изрек он, — ему потребуется медицинская помощь. Позволь мне тебя просветить: во всех нью-йоркских частных клиниках полно таких же упрямцев, как ты. Нервная система — вещь тонкая, совсем немного ее перетрудишь и — бац! — что-нибудь сломаешь. Сэкономишь четыре лишних дня для своей ненаглядной работы, а потом тебя на год с лишним упрячут в больницу. — Он умолк и с улыбкой обернулся к Гретхен. — Я уж не говорю о том, что ждет тебя, — теперь уже ласково продолжил он. — По-моему, именно на плечи жены ложится все бремя этих безумных нагрузок. Она страдает даже больше своего мужа.

— Да я не против, — великодушно заверила Гретхен.

— Она-то как раз против, — мрачно уточнил Роджер, — и еще как против. Ведь эта глупышка не видит ничего дальше своего носа, она думает, что пройдет целая вечность, прежде чем я получу признание и она сможет наконец накупить себе разных обновок. Но тут уж ничего не поделаешь. К сожалению, это любимый их трюк, женщин, я хочу сказать, — сесть в сторонке, будто их твои проблемы вообще не касаются, а ты крутись как хочешь.

— Твои представления о женщинах устарели лет на двадцать, — соболезнующим голосом произнес Томпкинс. — Женщины больше не желают просто сидеть в сторонке и чего-то там ждать.

— Ну тогда и выходили бы за сорокалетних, — упрямо гнул свое Роджер. — А если уж вышла по любви за молодого парня, заранее будь готова к некоторым — отнюдь не катастрофическим — жертвам, пока муж не добьется приличного положения.

— Давай не будем об этом, — не выдержала Гретхен. — Роджер, я тебя умоляю, не нужно портить хотя бы сегодняшний вечер.

В одиннадцать Томпкинс подвез их прямо к дому, но они не стали сразу заходить, а какое-то время любовались зимней луной. С неба сыпал мелкий пушистый снежок. Роджер, набрав полную грудь воздуха, порывисто обнял Гретхен за плечи.

— Я могу зарабатывать гораздо больше, чем он, — медленно произнес он, тщательно выговаривая каждое слово. — И я буду зарабатывать больше, всего через сорок дней.

— Сорок дней, — она вздохнула. — Кажется, что это ужасно долго, когда знаешь, что все вокруг будут радоваться жизни и веселиться. Если бы можно было на сорок дней заснуть.

— А это неплохая мысль, душа моя. Приляжешь вздремнуть, а когда проснешься, все уже позади, все замечательно. Это будет для тебя сюрпризом.

Чуть помявшись, она задумчиво спросила:

— Как ты считаешь, Джордж просто так пригласил меня покататься с ним в воскресенье на лошадях?

Роджер помрачнел:

— Не знаю. Может, и не просто так, но, видит Бог, я очень надеюсь, что он не имел в виду ничего другого. — Он помолчал. — Вообще-то, сегодня он меня почти разозлил своими дурацкими сказками насчет холодных ванн.

Обняв друг друга за талию, они побрели к крыльцу.

— Готов поспорить, что не принимает он никаких холодных ванн, — продолжал рассуждать Роджер, — ни каждое утро, ни трижды в неделю. — Нащупав в кармане ключ, он со снайперской точностью сунул его в замочную скважину, потом с несколько вызывающей решительностью повернул. — Готов поспорить, что он вообще по месяцу не моется.

После двух недель поистине каторжного труда Роджер Хелси уже почти не мог различить, когда заканчивается один день и начинается другой, они словно сливались воедино — по два, по три, а то и по четыре дня разом. С восьми до половины шестого Роджер торчал у себя в офисе. Потом ехал на городской электричке домой — на это уходило полчаса, в течение которого он делал наброски на использованных конвертах — при тускло-желтом свете вагонных ламп. В семь тридцать он вываливал свои мелки, листы белого картона и ножницы на стол в гостиной, и работа продолжалась под тихий аккомпанемент ворчания, чертыханья и тяжких вздохов. Гретхен в это время лежала на диване с книгой, жалюзи были опущены, а снаружи время от времени раздавалось треньканье дверного звонка. Обычно в двенадцать Роджера начинали, приводя веские доводы, гнать в спальню. Он говорил, что да-да, она права, ему нужно только закончить, но пока он добивал один вариант, воображение подсовывало еще дюжину новых идей, и когда он наконец поднимался на цыпочках в их спальню, то слышал размеренное глубокое дыхание — Гретхен спала.

Случалось, Роджер чуть ли не в три часа ночи гасил последнюю сигарету о донышко переполненной пепельницы, раздеваться приходилось в кромешной темноте. Изнемогая от усталости, он тем не менее радовался, что очередной сумасшедший день позади.

Нагрянуло Рождество, нагрянуло и пронеслось, но Роджер даже как-то этого не заметил. И вспомнил о нем уже после, и то потому, что к этому дню завершил кое-какие рекламные плакаты для витрин обувной коллекции Гаррода. Это была одна из восьми крупных сумм, на которые Роджер рассчитывал в январе; если удастся заполучить хоть четыре, то ему обеспечены годовые заказы на четверть миллиона долларов.

Однако та часть жизни, которая была за пределами бизнеса, все больше походила на обрывки хаотичных снов. Он уже точно знал, что целых два холодных декабрьских дня Гретхен провела с Томпкинсом: они катались на лошадях, еще он как-то возил ее на своей машине в загородный клуб — покататься с горок на лыжах. Однажды утром на стене спальни появился портрет Томпкинса в дорогой рамке. Однажды вечером Роджер уже настолько перепугался, что не хотел отпускать ее с ним в театр.

Между тем труды Роджера были почти завершены. Каждый день из типографии приходили оттиски его работ, и вот уже семь из них были убраны в папки, снабжены ярлычками и теперь лежали в сейфе. Он знал, как они хороши. Только за деньги такое не купишь, работы эти были сделаны еще и с любовью, с гораздо большей любовью, чем это осознавал сам Роджер.

Будто увядший лист, с календаря был сорван декабрьский листок. Минувшая неделя вымотала Роджера до предела, пришлось отказаться от кофе, от него сердце едва не выскакивало из груди. Если бы можно было передохнуть денька четыре… ну хотя бы три…

В четверг, примерно в середине дня, в Нью-Йорк должен был приехать Х. Дж. Гаррод. В среду вечером Роджер, придя домой в семь часов, увидел, что Гретхен внимательно изучает декабрьские счета и что глаза у нее какие-то странные.

— Что случилось?

Она мотнула головой в сторону вороха счетов. Просмотрев их, Роджер нахмурил лоб:

— Черт!

— Я не нарочно, — вдруг выпалила Гретхен. — Они просто кошмарные…

— В конце концов, я женился на тебе не для того, чтобы превратить в образцовую домохозяйку. Я что-нибудь придумаю, выкрутимся. Не забивай свою головку этими дурацкими счетами.

— Ты разговариваешь со мной, как с ребенком, — холодно заметила она.

— Приходится, — буркнул он, внезапно разозлившись.

— В конце концов, я тебе не какой-то bric-a-brac, который можно засунуть в кладовку и забыть про него.

Он бросился перед ней на колени и сжал ее руки.

— Послушай, Гретхен! — голос его дрогнул. — Ради бога, не заводись! У нас накопилось много обид и претензий друг к другу, и если мы сейчас разругаемся, это будет ужасно. Я люблю тебя, Гретхен. Скажи, что ты меня любишь, — скорее!

— Ты же знаешь, что я тебя люблю.

Ссора была предотвращена, но за ужином они держались довольно скованно. Напряжение достигло апогея позже, когда Роджер стал раскладывать на столе свои бумаги.

— Ну, Роджер, — голос у нее был негодующий, — я думала, тебе сегодня не обязательно работать.

— Я и не собирался, но понял, что нужно кое-что подправить.

— А я пригласила Джорджа Томпкинса.

— О-о черт! — вырвалось у него. — Прости, дорогая, но тебе придется позвонить ему и сказать, чтобы не приезжал.

— Он уже едет, прямо с работы. Появится с минуты на минуту.

Роджер застонал. Он решил было отправить их вдвоем в кино, но слова замерли у него на губах. Нет, никаких кино, она нужна ему, чтобы он в любую минуту мог поднять голову и убедиться, что она тут, рядом с ним.

Джордж Томпкинс прибыл в восемь часов.

— Ага! — обличительно завопил он, вбегая в комнату. — Ты по-прежнему в своем репертуаре.

Роджер холодно подтвердил, что так оно и есть.

— Лучше бы тебе остановиться — пока не поздно. — Он с блаженным вздохом уселся и зажег сигарету. — Прислушайся к советам друга, который изучил эту проблему досконально. Наш организм способен выдержать очень многое, но в один прекрасный момент вдруг — бац!

— Если вы не против, — Роджер старался говорить с предельной вежливостью, — я поднимусь наверх, чтобы доделать работу.

— Это как тебе угодно, Роджер. — Джордж небрежно взмахнул рукой. — Я не обижусь. Я друг семьи и приехал повидаться не только с хозяином, но и с хозяйкой. — Он лукаво улыбнулся. — Но знаешь, старик, на твоем месте я бы спрятал все эти бумажки и хорошенько выспался.

Разложив на кровати эскизы, Роджер обнаружил, что сквозь тонкую дверь спальни пробиваются снизу их голоса, какие-то шорохи, легкий грохот передвигаемых стульев. Интересно, о чем они там болтают? Чем больше он старался сосредоточиться на работе, тем сильнее его одолевало любопытство, он даже несколько раз вскакивал и нервно прохаживался по комнате.

По ходу дела выяснилось, что кровать для рисования совершенно не приспособлена. Лист бумаги, который он выложил на прикроватный столик, постоянно норовил соскользнуть, и грифель карандаша протыкал его, как гвоздь. Этим вечером у Роджера все шло вкривь и вкось. Нарисованные буквы и цифры расплывались перед глазами, да к тому же по нервам били незатихающие приглушенные голоса…

В десять часов Роджера внезапно осенило, что за час с лишним практически ничего не сделано, тогда, с яростным рыком запихнув все черновики в портфель, он взял и спустился в гостиную. Когда он вошел, они сидели на диване, рядышком.

— О-о, привет! — воскликнула Гретхен (совсем некстати, отметил Роджер). — А мы как раз говорили о тебе.

— Я бесконечно тронут, — ехидно отозвался он. — Ну и какая именно часть моего организма потребовала хирургического вмешательства?

— Речь шла об общем состоянии здоровья, — бодро пояснил Томпкинс.

— На здоровье я не жалуюсь, — буркнул в ответ Роджер.

— Вот вам типичный взгляд эгоиста! — завопил Томпкинс. — Ты думаешь только о себе, старина. А тебе не кажется, что Гретхен имеет право на собственное мнение? Я понимаю, ты бы трудился над гениальным сонетом или писал портрет Мадонны, да мало ли чей, — он мельком глянул на тициановские волосы Гретхен, — я бы сказал: дерзай, дружище. Но тут же совсем другое. Ты изводишь себя дурацкой рекламой ради того, чтобы у фирмы Ноубальда лучше распродавался тоник для волос. Да если завтра все тоники и шампуни вылить в море, мир нисколько не обеднеет!

— Минуточку, — сердито выпалил Роджер, — зачем же ты так? Я отнюдь не обольщаюсь относительно ценности моей работы — она ничуть не лучше той ерунды, которой занимаешься ты. Но для нас с Гретхен этот заказ чрезвычайно важен.

— Так, значит, ты считаешь, что я занимаюсь всякой ерундой? — переспросил Томпкинс, не веря собственным ушам.

— Ну почему же… Раз ты способен осчастливить какого-нибудь производителя штанов, который не знает, куда девать деньги.

Томпкинс и Гретхен переглянулись.

— Надо же! — ехидно воскликнул Томпкинс. — А я и не знал, что, оказывается, все эти годы потратил неизвестно на что.

— Ты вообще бездельник, — не церемонясь, заявил Роджер.

— Это я-то бездельник?! — заорал Томпкинс. — Потому что умею разумно планировать свою жизнь и выкраивать время для развлечений, да? Потому что я умею не только хорошо работать, но и хорошо отдыхать? И не хочу становиться занудой, погрязшим в своих делах, которому плевать на все остальное? Тебя это не устраивает?

Теперь уже оба разозлились не на шутку, и разговор шел на повышенных тонах, хотя Томпкинс все еще пытался сохранить улыбку.

— Меня не устраивает только одно, — угрюмо продолжал Роджер, — что в последние полтора месяца ты, судя по всему, ищешь развлечений исключительно в этом доме.

— Роджер! — воскликнула Гретхен. — Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что сказал.

— Ты сегодня просто не в духе. — Томпкинс с несколько наигранным спокойствием зажег сигарету. — Из-за этой своей бесконечной работы ты стал слишком нервным, вот и порешь всякую чушь. Похоже, ты уже на грани срыва, и учти, что…

— Убирайся отсюда! — прорычал Роджер. — Сию минуту убирайся… иначе я сам вышвырну тебя вон!

Томпкинс как ошпаренный вскочил на ноги.

— Ты… ты вышвырнешь меня? — ошеломленно переспросил он.

Они недвусмысленно стали приближаться друг к другу, но Гретхен успела преградить им путь, потом схватила Томпкинса за руку и потащила его к двери.

— Он, конечно, полный идиот, Джордж, но тебе лучше уйти! — прокричала она из холла, куда выскочила за шляпой Томпкинса.

— Он меня оскорбил! — в ответ прокричал Томпкинс. — Он хотел меня вышвырнуть!

— Не обращай внимания, Джордж, — жалобно попросила Гретхен. — Он сам не знает, что говорит. Пожалуйста, уезжай! Увидимся завтра утром, в десять.

Она отворила дверь.

— Ты не увидишься с ним завтра утром, — жестко произнес Роджер. — Он больше никогда не придет в этот дом.

Томпкинс посмотрел на Гретхен.

— Это его дом, — констатировал он. — Видимо, нам лучше встречаться у меня.

Сказав это, он вышел, а Гретхен с силой захлопнула дверь. Ее глаза были полны слез — от негодования.

— Посмотри, что ты наделал! — всхлипывая, выкрикнула она. — Единственный мой друг, единственный человек, относившийся ко мне с уважением и симпатией… и такого человека оскорбил мой собственный муж в моем собственном доме!

Она бросилась на диван и, уткнувшись лицом в подушки, горько разрыдалась.

— Он сам виноват, сам напросился, — продолжал безумствовать Роджер. — Я долго терпел, но, в конце концов, существуют определенные границы. Я не хочу, чтобы ты и дальше куда-то с ним ходила.

— А я буду, буду! — истерично завопила Гретхен. — Потому что мне нравится везде с ним ходить! Я буду ходить с ним туда, куда захочу! Думаешь, это очень весело торчать тут с тобой?

— Гретхен, — ледяным голосом произнес он, — вставай. Сейчас же надень пальто и шляпу и уходи. И больше никогда сюда не возвращайся!

Гретхен притихла, губы у нее слегка приоткрылись.

— Но я не хочу уходить, — потерянно пробормотала она.

— Не хочешь, тогда веди себя по-человечески. — И он уже мягко добавил: — Ты же собиралась проспать все эти сорок дней.

— О да! — с горечью воскликнула она. — Но одно дело сказать… Я устала от этого сонного существования. — Она поднялась с дивана и решительно посмотрела ему в глаза. — Мне этого мало. И завтра я собираюсь покататься верхом — с Джорджем Томпкинсом.

— Никаких Томпкинсов. Видимо, придется увезти тебя в Нью-Йорк. Будешь сидеть в моем кабинете и ждать, пока я все закончу.

В глазах Гретхен сверкнула ярость.

— Я ненавижу тебя, — процедила она сквозь зубы. — Как бы я хотела разорвать все твои рисунки на мелкие кусочки и швырнуть их в камин. Кстати, завтра вечером меня, возможно, не будет дома. Я специально тебя предупредила, чтобы ты хоть немного поволновался.

Она встала с дивана, подошла к зеркалу и начала тщательно изучать свое покрасневшее, распухшее от слез лицо. Потом помчалась наверх, и Роджер услышал грохот захлопнувшейся двери в их спальне.

Он почти машинально разложил на столе свои рисунки. Все эти яркие цветовые пятна и грациозные силуэты женских фигурок (для одной из них, между прочим, позировала Гретхен), все эти красотки, держащие кружки с имбирным элем или демонстрирующие шелковые чулки, навевали дрему, Роджер впал в странное забытье. Его мелок неутомимо порхал над картинками: то нужно было сдвинуть несколько букв на полдюйма вправо, то среди дюжины оттенков синего найти более мягкий, то вообще удалить слово, делавшее надпись слишком вялой и громоздкой. Через полчаса он окончательно втянулся в работу; в гостиной стояла сонная тишина, лишь легкое поскрипыванье мелка нарушало ее.

Когда он посмотрел на часы, они показывали уже четверть четвертого. Снаружи завывал ветер, он неистово бился об углы дома, звук был настолько пугающе громким, что казалось, будто это разгулялся какой-то великан. Роджер перестал рисовать и прислушался. Усталости он не чувствовал, но ему казалось, что вся его голова покрыта выпуклыми венами. Как на плакатах, которые висят в кабинетах у врачей: человеческое тело без кожи, только мышцы и сосуды. Роджер ощупал голову обеими руками. Ну и ну! Сосуды на висках так набухли, что вот-вот лопнут — как раз в том месте, где застарелый шрам.

Роджеру вдруг стало страшно. Сотни наставлений и предупреждений разом всплыли в памяти. Многие действительно не выдерживали подобных нагрузок, его мозг и тело тоже, видимо, уже в критическом состоянии, того и гляди что-то случится. Впервые в жизни он поймал себя на том, что завидует Джорджу Томпкинсу, у которого железные нервы и всегда цветущий вид. Он стремительно вскочил и принялся мерить шагами комнату.

— В постель, скорей в постель, — шепотом приказал он себе. — Иначе я сойду с ума.

Потерев ладонью глаза, он снова уселся за стол — все сложить, но пальцы так сильно дрожали, что ему с трудом удалось взять планшетку. За окном резко качнулась ветка, от неожиданности Роджер испугался и громко вскрикнул.

— Стоп-стоп-стоп! — тикали часы. — Стоп-стоп-стоп!

— Но я не могу, — вслух произнес он. — Я не могу позволить себе остановиться.

Ш-ш-ш-ш… Кто это там у двери? Неужели волк? Роджер явственно слышал скрежет острых когтей о деревянную, покрытую лаком поверхность. Резко вскочив, он помчался к входной двери, рывком ее распахнул… и тут же отпрянул с истошным воплем. На крыльце стоял огромный волчище, тут же уставившийся на него своими злобными, налитыми кровью глазами. Роджер почувствовал, как волосы у него на голове встали дыбом… Между тем зверь издал тихое рычанье и растворился во мраке. И только тогда Роджер сообразил, что это пес из полицейского участка, через дорогу от них. Роджер беззвучно рассмеялся.

Он все-таки заставил себя добрести до кухни и взять там будильник. Вернувшись в гостиную, поставил будильник на семь часов, потом улегся на диван, накрывшись своим пальто. Заснул он сразу, глубоким, тяжелым сном без сновидений.

Когда Роджер открыл глаза, он увидел, что лампу оставил включенной, но теперь ее свет был совсем слабым, приглушенный по-зимнему серым светом утра, наполнявшим комнату. Встав с дивана, Роджер первым делом внимательно посмотрел на свои руки и с облегчением отметил, что они больше не дрожат. И вообще он гораздо лучше себя чувствовал. Затем стал в деталях вспоминать вчерашний вечер, и лоб его привычно перерезали три морщины. Работа так и осталась незавершенной, ему нужны были еще сутки. Гретхен должна еще день потерпеть «сонное существование», независимо от того, хочет она того или нет.

В мозгу Роджера вдруг вспыхнула одна идея, — примерно таким же образом обычно возникали его лучшие находки. Через несколько минут он уже спешил по утреннему холоду к аптеке Кинсли.

— Мистер Кинсли, вы уже здесь?

Из рецептурного отдела высунулась голова аптекаря.

— Я могу побеседовать с вами лично?

В половине восьмого Роджер уже входил в свою кухню. Приходящая уборщица тоже только что прибыла и как раз снимала шляпку.

— Bebé[60]! — Роджер ни в коем случае не собирался фамильярничать, у нее действительно было такое имя. — Приготовьте — прямо сейчас — завтрак для миссис Хесли, я сам его отнесу.

Bebé сразу отметила про себя, что такие занятые мужчины обычно не балуют жен подобными услугами, но она была бы удивлена гораздо больше, если бы видела, что сделал ее хозяин после. Ибо из кухни он сначала прошел в гостиную, где поставил поднос на стол и насыпал в кофе пол-ложки белого порошка, и это точно был не сахарный песок. Потом он потащил поднос наверх, а там распахнул дверь в спальню.

Открыв глаза, Гретхен в первый момент испугалась, увидев, что второе одеяло лежит нетронутое; обернувшись, она посмотрела на Роджера с изумлением, которое тут же сменилось презрением, как только она увидела в его руках поднос с завтраком. И сразу подумала, что это, разумеется, знак безоговорочной капитуляции.

— Мне не хочется есть, — холодно произнесла она, и сердце Роджера мучительно сжалось. — Только выпью кофе.

— Ты не будешь завтракать? — В голосе Роджера она тут же уловила разочарование.

— Я же сказала — только кофе.

Роджер аккуратно поставил поднос на столик и чуть ли не бегом снова отправился в кухню.

— Мы уезжаем, на полтора дня, — сообщил он Bebé, — и я хочу запереть дом. Так что надевайте пока шляпку.

Он посмотрел на часы: без десяти восемь. Он хотел успеть на поезд, который отходит в восемь десять. Выждав пять минут, Роджер на цыпочках снова поднялся наверх. Гретхен сладко спала. Чашка была пуста, только на донышке осталось чуть-чуть кофе поверх тоненького слоя гущи. Роджер с тревогой посмотрел на жену и прислушался, но дыхание ее было ровным и легким.

Роджер вынул из шкафа чемоданчик и принялся торопливо запихивать туда обувь Гретхен — и уличные туфли, и домашние шлепанцы, и полуботинки на толстой резиновой подошве. Он и не знал, что у нее так много обуви. Он с трудом закрыл раздувшийся чемоданчик.

Немного поколебавшись, он достал из шкатулки ножницы и, подойдя к туалетному столику, под которым телефонный шнур был уже не виден, ловко его перерезал. Услышав тихий стук в парадную дверь, Роджер испуганно вздрогнул. Оказалось, что это няня, про нее он совсем забыл.

— Мы с миссис Хелси уезжаем в Нью-Йорк, вернемся завтра, — объяснил он. — Отправляйтесь с Макси на набережную, там же и пообедаете. Сегодня вам придется работать полный день.

Когда он вернулся в спальню, на него нахлынуло раскаянье. Спящая Гретхен была такой хорошенькой и такой беззащитной… Все-таки это очень жестоко — отобрать у нее целый день молодости. Он нежно прикоснулся к ее волосам, и она будто в ответ что-то сонно пробормотала, Роджер наклонился и поцеловал румяную щеку. Прихватив чемоданчик с туфлями, он вышел, запер за собой дверь и бегом помчался вниз.

В пять часов дня последний комплект рисунков для коллекции Гаррода был отправлен с посыльным в отель «Билтмор», лично Х. Дж. Гарроду. Утром он должен был сообщить, принята работа или нет. В пять тридцать стенографистка потрясла Роджера за плечо:

— С вами хочет побеседовать мистер Голден, комендант здания.

Роджер отрешенно на нее посмотрел:

— О, привет.

Мистер Голден сразу начал с главного. Если мистер Хелси намерен и дальше оставаться в этом офисе, то лучше бы ему безотлагательно погасить небольшую задолженность.

— Мистер Голден, — устало проговорил Роджер, — завтра мы все уладим. А сегодня меня не трогайте, иначе вообще не увидите своих денег. Днем позже — днем раньше, какая вам, собственно, разница?

Мистер Голден посмотрел на клиента с нескрываемым беспокойством. Когда у молодых что-то не клеится, они иногда даже готовы свести счеты с жизнью. Затем ему на глаза попался чемоданчик с инициалами, стоявший рядом с письменным столом, — комендант встревожился еще сильнее.

— Собираетесь путешествовать, так сказать, покинуть нас? — многозначительно произнес он.

— А? Я? Нет, что вы… Тут просто кое-какая одежда.

— Одежда, говорите? Знаете, мистер Хелси… если вы и впрямь намерены все уладить, может, отдадите его мне в залог? Пусть полежит до завтрашнего утра.

— Пусть. Я не против.

Мистер Голден виновато развел руками.

— Правила есть правила, — пояснил он, взяв чемоданчик.

— Я понимаю, — сказал Роджер, снова разворачиваясь к столу. — Всего хорошего.

Мистер Голден, вероятно, почувствовал, что завершить беседу следует в более мягкой манере.

— Вы бы поменьше работали, мистер Хесли. Вы же не хотите, чтобы дело кончилось нервным срывом…

— Не хочу! — заорал Роджер. — Но именно этим все и кончится, если вы сию минуту не оставите меня в покое!

Как только за мистером Голденом захлопнулась дверь, стенографистка с сочувствующим видом повернулась к Роджеру:

— Напрасно вы отдали ему чемодан. А что там? Правда какая-то одежда?

— Да нет, — рассеянно произнес Роджер, — только туфли жены, несколько пар.

Ночевал он в офисе, прикорнув на кушетке, стоявшей сбоку от письменного стола. На рассвете он, нервно вздрогнув, проснулся и выскочил на улицу выпить кофе, но уже минут через десять примчался назад, твердя себе, что именно в это время мог позвонить мистер Гаррод. Он посмотрел на часы: шесть тридцать.

В восемь часов Роджеру стало казаться, что все его тело плавится на медленном огне. Когда двое его сотрудников пришли на работу, он лежал на кушетке, скорчившись от душевной боли, которую он ощущал почти физически. Телефон нетерпеливо затрезвонил в девять тридцать, Роджер дрожащими руками схватил трубку:

— Алло.

— Агентство мистера Хелси?

— Да-да, мистер Хелси у телефона.

— Это мистер Гаррод.

У Роджера замерло сердце.

— Молодой человек, я звоню вот по какому поводу: присланные вами работы великолепны. Нас устраивает решительно все, и мы хотели бы получить от вашего агентства новые работы, как можно больше.

— О боже! — заорал Роджер прямо в трубку.

— Что? — Мистер Гаррод явно был напуган. — Что случилось? Я задержу вас только на одну минутку!..

Но ему пришлось разговаривать с пустотой. Телефонный аппарат рухнул на пол, а Роджер, растянувшись на кушетке, рыдал так, что казалось, сердце его сейчас не выдержит и разорвется.

Спустя три часа Роджер, очень бледный, но с младенчески безмятежным взором, распахнул дверь своей спальни, придерживая локтем свежую утреннюю газету. При звуке его шагов Гретхен испуганно открыла глаза:

— Сколько сейчас времени?

Он взглянул на часы.

— Двенадцать.

Она вдруг расплакалась.

— Роджер, — всхлипывая, произнесла она, — прости меня за вчерашнее, я была такой гадкой…

Он лишь кивнул в ответ:

— Теперь все будет хорошо. — И, выдержав паузу, добавил: — У меня теперь есть счет в банке — огромный.

Она стремительно к нему обернулась:

— Счет? — И чуть помешкав, спросила: — А можно я куплю себе новое платье?

— Платье? — Он рассмеялся. — Да хоть дюжину. Мы с тобой будем иметь сорок тысяч в год. На всем Западе таких счастливчиков раз-два и обчелся.

Она с ужасом на него посмотрела:

— Сорок тысяч в год!

— Да.

— Боже… — вырвалось у нее, и она еле слышно проговорила: — Я и представить не могла, что такое бывает. — На минутку задумавшись, спросила: — И мы сможем купить такой же дом, как у Джорджа Томпкинса?

— Мне нужен дом, а не сувенирная лавка.

— Сорок тысяч в год! — снова воскликнула она и тихо добавила: — Знаешь, Роджер…

— Да?

— Я с ним никуда не поеду, ну, с Джорджем Томпкинсом.

— Даже если бы и захотела поехать, я бы не отпустил, — заверил он.

Она сразу изобразила негодование:

— Это почему же? Я давно договорилась с ним насчет четверга!

— Но сегодня не четверг.

— А что же?

— Пятница.

— Ты с ума сошел! По-твоему, я не знаю, какой сегодня день?

— Во всяком случае, точно не четверг. Вот, взгляни! — Он протянул ей газету.

— Пятница! — воскликнула она. — Это какая-то ошибка! Тебе продали старую газету, от прошлой пятницы. А сегодня у нас четверг.

Она закрыла глаза, что-то припоминая.

— А вчера была среда, — уверенно произнесла она. — Ведь вчера приходила прачка. Уж это-то я точно помню.

— Ты же видишь, что в газете напечатано? — с важным видом поинтересовался он. — Так что успокойся.

Она встала с кровати и начала искать свои вещи. На лице ее было написано крайнее недоумение. А Роджер как ни в чем не бывало отправился в ванную комнату бриться. Но через минуту до его ушей донесся скрип кроватных пружин. Похоже, Гретхен снова улеглась.

— Что случилось? — спросил он, высунув голову из двери ванной.

— Мне… мне страшно, — пробормотала она дрожащим голосом. — Наверное, у меня что-то с нервами. Не могу найти свои туфли.

— Как это? У тебя же полно обуви. Целый шкаф.

— Я знаю. Только я почему-то не вижу там ни одной пары. Помоги мне, Роджер.

— Сейчас вызову врача.

Не испытывая ни малейших угрызений совести, он подошел к телефону и снял трубку.

— Кажется, телефон не работает, — сообщил он через минуту. — Ничего, попрошу Bebé сходить за доктором.

Врач прибыл через десять минут.

— Доктор, по-моему, я на грани срыва, — поведала ему Гретхен с напускным спокойствием.

Присев на край кровати, доктор Грегори нащупал пульс на ее запястье:

— Видимо, сегодня что-то такое носится в воздухе… располагающее к подобным вещам.

— Когда я проснулась, — в голосе Гретхен слышался суеверный ужас, — то выяснилось, что у меня из памяти выпал целый день. А ведь я вчера должна была встретиться с Джорджем Томпкинсом, он пригласил меня покататься верхом.

— Что-что? — изумился доктор. И внезапно расхохотался. — Думаю, Джордж Томпкинс теперь очень не скоро сможет пригласить кого-нибудь покататься верхом.

— Он куда-то уехал? — поинтересовалась Гретхен далеко не равнодушно.

— Да, собирается уезжать. В одно тихое, укромное местечко.

— Что это он вдруг? — вмешался в разговор Роджер. — Решил сбежать с чьей-нибудь женой?

— Ничего подобного, — заверил доктор Грегори. — У него нервный срыв.

— Что?! — в унисон воскликнули Гретхен и Роджер.

— Мозги у него съехали набекрень, у бедняги.

— Но он же всегда рассказывал, что… — Гретхен даже слегка задохнулась, — что он соблюдает правильный режим. Он никогда не отступал от своих правил.

— Это мне известно, — сказал доктор. — Сегодня он все утро только об этом и твердил. Думаю, на этой почве и помешался. Слишком старательно придерживался.

— Чего? — не понял Роджер.

— Правильного режима.

Он снова обернулся к Гретхен:

— Ну а этой леди я могу прописать лишь одно: хорошенько отдохнуть. Пусть несколько дней посидит дома, дневной сон, минут по сорок. И все войдет в норму. Думаю, леди немного перенервничала, это не страшно.

— Доктор, — позвал Роджер вдруг охрипшим голосом, — как вы считаете, мне тоже нужно отдохнуть? Или, может быть, какие-нибудь витамины? В последнее время я жутко много работал.

— Вам?! — Доктор Грегори, хохоча, с размаху хлопнул его по плечу. — Мой мальчик, вы отлично выглядите, лучше, чем когда-либо.

Роджер быстро отвернулся, чтобы скрыть улыбку. А еще он сорок раз — ну, почти сорок — подмигнул автопортрету мистера Джорджа Томпкинса, который чуть-чуть криво висел на стене спальни.

Я оказался рядом только потому, что должен был проводить ее из гостиной до парадной двери. Я плелся сзади. И это была неслыханная милость, ибо она была красавицей, в один миг однажды расцвела, а я оставался все тем же нескладным ровесником (всего на год старше) и едва осмеливался к ней подойти, когда мы на неделю приезжали домой. Вышагивая эти жалкие десять футов, я не смел ничего сказать или просто прикоснуться к ней, но втайне надеялся, что она сама что-нибудь предпримет, шутки ради, из чистого кокетства, просто потому, что мы вдвоем и совсем одни.

До чего же она была обворожительна! С этими коротко постриженными мерцающими волосами, с этой нескрываемой уверенностью в себе, которую к восемнадцати годам обретают красивые американки, такой дерзкой, такой ликующей уверенностью… Свет лампы льнул к золотистым прядкам, зарываясь в них, вспыхивая бликами.

Она уже мыслями перенеслась в другой мир — туда, где ее ждали в машине Джо Джелк и Джим Каткарт. Еще год — и все, я окончательно потеряю Эллен, это я знал точно.

В общем, я плелся следом, каждым нервом чувствуя нетерпение ждущих в машине парней, опьяненный будоражащей рождественской кутерьмой и близостью Эллен, непостижимой ее красотой, заряжавшей сам воздух «сексапильностью», — все эти убогие слова, разумеется, весьма относительно передают тогдашние мои ощущения… И тут вдруг из столовой вышла горничная и, что-то шепнув, протянула ей листок. Когда Эллен прочла записку, глаза ее сразу померкли, будто упало напряжение в сети, — такое иногда случается в сельской местности, — померкли и вперились в неведомое пространство. Потом она как-то странно глянула на меня — я, вероятно, притворился, что не заметил этого, — и, ни слова не сказав, прошла следом за горничной в столовую и куда-то дальше, вглубь дома. Ну а я торчал в холле, листая иллюстрированный журнальчик, минут пятнадцать.

А после в парадное ворвался Джо Джелк, раскрасневшийся от мороза, из-под ворота шубы матово белел шелковый шарф. Джо учился на последнем курсе Нью-Хейвенского университета, а сам я — только на втором. Джо был у нас известной личностью, как-никак член баскетбольной команды, и я считал его очень даже неглупым и видным парнем.

— Где Эллен, передумала, что ли?

— Не знаю, — уклончиво ответил я. — Вообще-то, она уже собралась.

— Эллен! — крикнул он. — Эллен!

Дверь он не закрыл, и внутрь ворвался ледяной воздух. Джо взбежал на середину лестницы, ведущей наверх, — он был своим человеком в этом доме — и снова позвал Эллен. К перильцам второго этажа подошла миссис Бейкер, сказала, что Эллен внизу. И в этот момент в дверях столовой снова появилась горничная, явно чем-то взволнованная.

— Мистер Джелк, — окликнула она вполголоса.

Джо, разом помрачнев, обернулся, почуяв, что ему сейчас сообщат нечто малоприятное.

— Мисс Эллен велела передать, чтоб вы ехали без нее. Она приедет попозже.

— Что-нибудь случилось?

— Она не может пока ехать. Она приедет позже.

Джо медлил, не зная, как быть. Сегодняшняя танцевальная вечеринка была последней на этих каникулах, и он был без ума от Эллен. На Рождество Джо пытался подарить ей кольцо, но она — ни в какую, тогда он умолил принять хотя бы плетеную золотую сумочку, долларов за двести, не меньше. Не он один безумствовал, еще трое или четверо парней пребывали в таком же состоянии — все десять дней, пока Эллен гостила у родителей. И все-таки у Джо шансы были выше, он был богат, элегантен и в данный момент считался у нас в Сент-Поле[63] самой завидной партией. Я был уверен, что Эллен выберет именно его, однако она вроде бы всем жаловалась, что он «жутко положительный». Видимо, Джо недоставало роковой загадочности, что ж, когда мужчина увивается за молоденькой девушкой, которую пока мало волнует практическая сторона замужества, то… ну, в общем, ясно.

— Нет ее, — немного испуганно, но с вызовом произнесла горничная.

— Неправда.

— Она вышла через черный ход, мистер Джелк.

— Пойду посмотрю.

Он двинулся в сторону кухни, я пошел вместе с ним. Шведки-посудомойки косились в нашу сторону, маскируя свое любопытство сразу усилившимся скрежетом мочалок о сковороды. Вторая дверь, которую навешивали на черный ход зимой, была распахнута, и ветер грохал ею о косяк. Выйдя на заснеженный двор, мы увидели задние огни машины, только что свернувшей за угол в конце подъездной аллеи.

— Нич-ч-чего не понимаю, — медленно протянул Джо. — Поеду следом.

Я не стал возражать, я был слишком напуган грянувшей катастрофой. Мы помчались к его машине и потом на скорости начали метаться по всему кварталу, делая отчаянные, бессмысленные зигзаги, заглядывая в каждую машину. Через полчаса Джо сообразил, что это дохлый номер, — в Сент-Поле почти триста тысяч жителей. К тому же Джим Каткарт напомнил ему, что мы должны заехать еще за одной девушкой. Укутавшись в свою словно ощетинившуюся шубу, Джо забился в угол, точно раненый зверь, но поминутно подскакивал и наклонялся вперед, демонстративно всматриваясь в дорогу, страшно раздосадованный.

Девушка Джима совсем нас заждалась и тоже ужасно нервничала, но после того, что устроила Эллен, все это казалось сущей ерундой! Тем не менее мы не преминули про себя отметить, что подружка Джима смотрится великолепно. Да-а, есть в рождественских каникулах эта чудесная особенность: ты, не веря собственным глазам, вдруг замечаешь, как повзрослели твои друзья, как их изменила бурная жизнь вдалеке от дома, а ведь вроде бы знал их лучше некуда, с самого детства…

Джо Джелк изобразил галантное изумление, но вместо многословных комплиментов ограничился зычным и хриплым «хо!», и мы покатили в гостиницу.

Наш шофер подъехал не с той стороны, как оказалось, там все места для парковки были уже заняты, но благодаря этой нечаянной заминке мы увидели ее, Эллен, — она как раз вылезала из coupe[64] маленького авто. Джон прямо на ходу выпрыгнул наружу, не дожидаясь, когда машина остановится.

Эллен обернулась, но взгляд у нее был слегка отрешенный. Или изумленный? Во всяком случае, в нем не было ни тени тревоги; вероятно, ей сейчас было совершенно не до нас. Джо подбежал к ней, всем своим видом выражая оскорбленное достоинство, и негодование, и безмолвный укор. Я шел сзади Джо и говорил себе, что, в принципе, он совершенно прав. С таким настроем я к ним и подошел.

Тот тип сидел в машине — даже не соизволил вылезти, подать Эллен руку. На вид — лет тридцать пять. Лицо жесткое, сухощавое и вроде бы со шрамами. Губы его кривила легкая улыбка, довольно злобная. В глазах — насмешливый вызов всему человечеству, глаза затаившегося зверя, затаившегося при появлении особей иной породы. Взгляд беспомощный, но свирепый, в нем была обреченность и одновременно самонадеянность. В нем отражалось бессилие из-за невозможности действовать, но при этом — готовность воспользоваться малейшим проявлением слабости со стороны противника.

Я машинально отметил, что он из тех парней, которых во времена моего детства называли «пройдохами». Они торчали в табачных лавках, где, опершись одним локтем о прилавок, глазели на заскочивших за сигаретами покупателей, и одному Господу было известно, что у этих типов на уме. Они толклись в гаражах, где тайком чем-то приторговывали, они околачивались в парикмахерских и в фойе театров. Вот к какой категории я мысленно приписал этого типа, если он действительно был из тех самых типичных «пройдох». Такие же свирепые физиономии попадаются иногда среди карикатур Тэда[65].

Еще подростком я поглядывал в сторону таких парней с опаской, сами же эти окутанные флером порока темные личности смотрели на меня с нескрываемым презрением. Однажды мне приснилось, как один такой тип подходит ко мне и тихонечко говорит: «Ну что, малыш…» — успокаивающим, по его понятиям, голосом. И тогда я в панике бросаюсь к двери и колочу в нее изо всех сил… Вот что это был за субъект.

Джо и Эллен молча смотрели друг на друга; но ее лицо, как я уже упомянул, было несколько отрешенным. На улице мороз, холодина, а она даже не замечала, что у нее расстегнута шуба; Джо протянул руку, запахнул полы, Эллен машинально стиснула рукой ворот.

И тут этот малый, молча наблюдавший за ними из машины, начал хохотать. Причем ни единого слова, просто запрокинул голову и стал хохотать, до изнеможения, но и сам по себе этот смех был оскорбителен; такого не прощают. И я не удивился, когда Джо, вспыльчивый до чертиков, тут же резко обернулся и бросил:

— А ты тут при чем?

Малый отвел глаза, но не сразу, и ясно было, что он все равно ни на миг не выпускает Джо и Эллен из поля зрения. Он снова расхохотался, так же вызывающе. Эллен нервно повела плечиками.

— И кто же этот… этот… — Голос Джо дрожал от возмущения.

— Ну, ты-ы… полегче, а-а? — врастяжечку произнес «этот».

Джо посмотрел на меня.

— Эдди, проводи девушек, ладно? — скороговоркой попросил он. — Эллен, ступай с Эдди.

— Эй ты-ы, полегче, — повторил «этот».

Эллен с яростью втянула воздух сквозь стиснутые зубы, но руку у меня не вырвала, когда я повел ее и вторую свою спутницу к боковому входу. Я был крайне обескуражен тем, что она ничего не попытатась сделать и будто даже провоцировала их своим молчанием.

— Джо! Не заводись! — крикнул я, обернувшись. — Пошли!

А Эллен между тем сама тащила меня за руку, чтобы я шел быстрее. Когда мы уже нырнули в вертящиеся двери, мне показалось, что тот наглец вылезает из машины.

Спустя десять минут я стоял у дамской гардеробной и ждал девушек, вдруг вижу: из лифта выходят Джо и Джим. Причем Джо — ужасно бледный, глаза остекленевшие, по лбу течет кровь, белый шарф тоже в крови. А обе их шляпы, и его и Джима, — у Джима в руке.

— Он заехал Джо медным кастетом, — вполголоса объяснил Джим. — Джо даже отключился на целую минуту. Скорее отправь коридорного за примочкой и лейкопластырем.

Мы припозднились, и в холле никого уже не было; снизу периодически доносились всплески джазовых мелодий, будто бы вихрь танца на миг отдувал в сторону тяжелые шторы, а потом они снова смыкались. Как только Эллен вышла из гардеробной, я сразу повел ее вниз. Проскользнув за спиной хозяев бала, встречавших гостей, мы вошли в полуосвещенную комнату с чахлыми пальмами, куда пары удалялись передохнуть. Мы сели, и я рассказал ей про Джо.

— Он сам виноват, — неожиданно заявила она. — Я же сказала ему, чтобы не вмешивался.

Ничего подобного! Ничего она ему не говорила, только тихонько цокнула языком — от нетерпения. Я не выдержал и возмутился:

— Ты удираешь через черный ход, исчезаешь куда-то почти на целый час! А потом появляешься с каким-то неотесанным бандитом, который высмеивает Джо прямо в лицо.

— Неотесанным бандитом, — повторила она, словно пробуя на вкус, смакуя эти слова.

— А что, разве не так? Интересно, где ты ухитрилась его подцепить?

— В поезде, — ответила она и, похоже, сразу пожалела о своей откровенности. — Знаешь, Эдди, не лез бы ты не в свое дело. Видел же, что случилось с Джо?

У меня даже перехватило дыхание. Эллен, совсем рядышком, во всем блеске юной чистоты и свежести, такая беззащитная, хрупкая, прелестная, — и такое говорит…

— Это же разбойник, самый натуральный! — крикнул я. — Он может сделать с девушкой все что угодно. Он ударил Джо кастетом. Представляешь? Кастетом!

— А здорово ударил?

И так она это спросила, будто уже сто лет ждала от меня ответа, а я все чего-то мямлил. Зато теперь она смотрела прямо на меня, ей действительно было важно услышать, что я скажу; на один-единственный миг она пересилила свою отрешенность, но потом она снова отгородилась. Я говорю «отгородилась», потому что вскоре заметил, что, как только заходила речь о ее дружке, веки Эллен слегка опускались, словно загораживая что-то — все загораживая, от моих глаз.

Наверное, я должен был что-то сказать, но так и не решился ее отчитать. Слишком неодолимо было очарование ее красоты и неотразимости этой красоты. Я даже начал изобретать для Эллен оправдания: возможно, тот человек совсем не такой, каким себя выставляет; возможно — что гораздо романтичнее, — она с ним ради того, чтобы кого-то спасти. Когда я об этом подумал, в комнату отдыха начали забредать знакомые, пошли всякие расспросы, разговоры. Продолжать эту беседу мы больше не могли и поэтому вышли в зал и раскланялись с местными дуэньями. А потом мне пришлось отпустить ее в безбрежное и яркое море танцующих, и она самозабвенно закружилась среди столов, заваленных нарядными хлопушками и сувенирами, охваченная южной негой, со стоном исторгаемой медными глотками труб и саксофонов. Чуть погодя я увидел Джо, уже с полоской пластыря на лбу. Он сидел в уголке и так смотрел на Эллен, будто это она ударила его кастетом. Я не стал к нему подходить. И вообще мне было как-то муторно — что-то подобное я ощущал иногда после дневного сна, вдруг казалось, будто все стало совсем другим и я проспал что-то очень-очень важное.

Вечеринка шла своим чередом: свистульки из картона, «живые картины», вспышки фотоаппаратов — для светской хроники в утренних газетах. Потом торжественное шествие парами на ужин, около двух часов организаторы вечеринки стали одеваться, всюду начали рыскать ищейки из полиции, вынюхивая, нет ли тут недозволенной выпивки[66], а остряки из газеты — высматривать скандальные сценки. Я же украдкой все время отыскивал глазами сияющую орхидею, приколотую к плечу Эллен: она мелькала то в одном конце зала, то в другом, похожая на плюмаж, венчавший головные уборы Стюартов[67]. Эта орхидея будила в моей душе нехорошие предчувствия, но вот наконец последние стайки сонных уже гостей потянулись к лифтам, а потом они, укутавшись до бровей в огромные шубы, стали потихоньку выбираться на улицу, ныряя в ясную и морозную миннесотскую ночь.

Средняя часть нашего города расположена на пологом склоне — на верху холма находятся дома жителей, а всякие учреждения, магазины и прочее — на уровне берега реки. Надо сказать, что эта, деловая, часть города выглядит довольно-таки причудливо, сплошные подъемы и спуски, треугольные закутки, неопределенной формы площадки, о чем свидетельствуют даже названия, например площадь Семь углов. Едва ли найдется хотя бы дюжина горожан, способных нарисовать более или менее точную карту этого района, хотя каждый дважды в день пересекает его: кто на трамвае, кто на машине, кто пешком. Какими делами занимались в этой деловой части, лично я, если честно, никогда толком не знал. Точно помню, что там всегда стояли длинные цепочки трамваев, куда-то они, конечно, везли; что имелся один большой кинотеатр и много маленьких, увешанных плакатами «Долой Гибсона»[68], «Чудо-лошадь» или «Чудо-пес»; всякие магазинчики с забавными изображениями сыщика по имени Старый Король Брэди и прочих персонажей из дешевой библиотечки детективов, с сигаретами, стеклянными шариками и конфетами на прилавках. И еще было там такое место (вот его я мог бы найти запросто), где можно взять напрокат модный костюм и куда мы наведывались по крайней мере раз в год. Когда я был мальчишкой, то в один знаменательный день обнаружил, что на одной неприметной улочке есть и непристойные заведения, а еще там поблизости были ломбарды, дешевые ювелирные лавки, небольшие спортивные клубы и спортивные залы и нечто вроде салунов — слишком уж захудалых и низкопробных.

Наутро после вечеринки я проснулся поздно и долго нежился в постели, радуясь, что еще целых два дня не будет утренних молитв и классных занятий, что можно ничего не делать, разве что готовиться к очередной вечеринке. День был погожим и свежим — в такую погоду даже не замечаешь мороза, пока не начинает пощипывать щеки, — и вчерашние события теперь казались мне совсем далекими и почти нереальными. После позднего завтрака я решил побродить по улицам, шел приятный мелкий снежок, видимо собравшийся сыпаться с неба весь день, но как только я дошел до середины средней части (никакого конкретного названия у нашего склона, по-моему, просто не было), все мое спокойствие сдуло, как ветром шляпу. Я больше не мог думать ни о чем и ни о ком, кроме Эллен Бейкер. Я ужасно за нее переживал, я еще никогда ни о ком так не волновался. Я все медленнее и медленнее переставлял ноги, чувствуя неодолимое желание вернуться назад, отыскать ее, поговорить… но вспомнил, что сегодня она приглашена на чай, и ускорил шаг, однако мысли о ней не отступали, были даже более неотступными, чем обычно. А потом последовало неожиданное продолжение всей этой истории.

Так вот, значит, сыпал снежок, было четыре часа, в декабре в это время уже темнеет и зажигают фонари. Я прошел мимо ресторанчика с бильярдом: в витрине — гриль с сосисками, рядом с дверью несколько кресел. Свет внутри этой забегаловки горел, но скудный, несколько тусклых желтоватых кругов под потолком и больше ничего, — светившиеся окна еле-еле разгоняли морозную мглу, не вызывая ни малейшего желания в них заглянуть. Короче, проходя мимо этого заведения и продолжая думать исключительно об Эллен — каждую секунду только о ней, — я заметил краем глаза четырех бродяг. И когда я уже отошел метра на три, один из них меня окликнул, не по имени, естественно, однако я понял, что он обращается ко мне. Я подумал, что это выпад в адрес моей енотовой шубы, и решил отмолчаться, но через пару секунд тот же голос снова меня окликнул, причем с наглой настойчивостью. Я с досадой развернулся. Примерно в десяти футах от меня он стоял со своими дружками и глумливо усмехался, точно так же, как тогда, глядя на Джо. Точно, это был вчерашний тип со шрамами на худой физиономии.

На нем было щегольское пальтецо, воротник наглухо застегнут, словно этому франту было холодно. Руки он засунул в карманы, на голове котелок, на ногах — высокие ботинки на застежках. Я испугался и пару секунд стоял не двигаясь, но страх пересилила злость, к тому же дрался я гораздо лучше Джо Джелка и поэтому решительно шагнул вперед. Приятели его на меня не смотрели, может, вообще не обратили внимания, но он точно меня узнал, это было видно по глазам.

«Ну вот он я. И что дальше?» — говорил его взгляд.

Я сделал еще один шаг, в ответ он беззвучно, но крайне презрительно рассмеялся и попятился назад, к своим. Я продолжал приближаться. Я хотел с ним поговорить, хотя и не представлял, о чем именно. Однако, когда я подошел, он, видимо, раздумал со мной общаться и резко отступил назад, возможно, рассчитывал заманить в ресторан, поэтому резво проскользнул между своими дружками, причем эта троица смотрела на меня без малейшего удивления. Дружки были из той же породы — дешевые щеголи, — но в отличие от него даже довольно симпатичные; в их глазах не было этой животной злобы.

— Он зашел внутрь? — спросил я.

Дружки украдкой переглянулись, и я заметил, как они перемигиваются, после долгой паузы один спросил:

— Кто это он?

— Я не знаю, как его зовут.

В ответ — снова подмигиванье. Еще больше разозлившись, я храбро их обогнул и вошел в забегаловку. Несколько человек сидели сбоку, за стойкой, еще несколько гоняли бильярдные шары, но его не было ни там, ни там.

И снова мне стало не по себе. Если он вздумал завести меня в какой-нибудь закуток — а в глубине я заметил несколько приоткрытых дверей, — то лучше подстраховаться. Я подошел к кассиру:

— А где тот человек, который только что вошел?

Кассир тут же насторожился — или мне показалось?

— Какой человек?

— Ну этот… с худым лицом, в котелке.

— А когда он вошел?

— Минуту назад.

— Никого не видал. — Он опять помотал головой.

Я выжидал. Те трое тоже вошли и тоже расположились у стойки — рядом со мной. Я чувствовал, как они исподтишка меня изучают, будто примериваются. Положение становилось все более опасным, в какой-то момент я развернулся и вышел на улицу. Пройдя несколько шагов, я снова развернулся и внимательно осмотрел ресторанчик, чтобы хорошенько его запомнить и, если что, потом найти. Дойдя до угла, я вдруг припустил бегом, нашел у гостиницы такси и поехал на вершину холма — домой.

Многие из мальчишек, которые таскали за играющими клюшки и отыскивали им мячи, были беднее бедного и ютились в однокомнатных домишках с худосочной коровой во дворе, но отец Декстера Грина владел вторым по величине бакалейным магазином в поселке Черного Медведя — первым считался «Рог изобилия», где делали покупки отдыхающие в Шерри-Айленде богачи, — и Декстер только подрабатывал в гольф-клубе себе на карманные расходы.

Осень кончалась холодами, непогодой, долгая зима, точно огромное белое одеяло, падала на Миннесоту, и тогда Декстер бегал на лыжах по полю для игры в гольф, которое теперь покрывал снег. Природа в эту пору наводила на Декстера тоску: он страдал, что здесь такая мерзость запустения, на дорожках и лунках хозяйничают только тощие взъерошенные воробьи. И угнетало, что на метках, где летом вьются разноцветные флажки, торчат из сугробов лишь обросшие ледяной коркой песочные ящики. Ветер пробирал Декстера до костей, иногда светило солнце, и он шел, жмурясь от его плоского пронзительного света.

В апреле зима вдруг кончалась. Снег стекал в Медвежье озеро, призывая истосковавшихся любителей гольфа с их красными и черными мячами открыть сезон. Не было победного звона капели, не было восторга в душе, — холода просто кончались, и все.

Декстер чувствовал, как ущербна эта северная весна и как великолепна осень. Осенью он в волнении сжимал руки, твердил про себя какую-то чепуху и вдруг повелительно взмахивал рукой, точно отдавал приказания незримым армиям и народам. Октябрь приносил с собой надежды, которые к декабрю наполнялись ликующим торжеством, и тут мелькающие в памяти яркие картинки шерри-айлендского лета оказывались как нельзя более кстати. Вот он чемпион страны по гольфу, он наголову разбивает мистера Т. А. Гендрика, выигрывая у него партию, которую он в воображении разыгрывал сотни раз, каждый раз без устали меняя весь ее ход, — то он одерживал победу шутя, то лишь в последние минуты ему удавалось сравнять счет и вырваться вперед. Вот он выходит из собственного автомобиля марки «Пирсэрроу», как у мистера Мортимера Джонса, и с гордым видом шествует в гостиную Шерри-Айлендского гольф-клуба. Вот он перед толпой восхищенных зрителей прыгает с вышки в озеро и делает в воздухе сальто… Из толпы, раскрыв рот от изумления, на него глядит мистер Мортимер Джонс.

А однажды мистер Джонс — не воображаемый, а живой, из плоти и крови, — и впрямь подошел к Декстеру и со слезами на глазах сказал, что Декстер — самый лучший кэдди во всем клубе, он просит Декстера не уходить, а уж он, мистер Джонс, в долгу не останется, потому что все другие мальчишки, пропади они пропадом, потеряли у него по стольку мячей, сколько на поле лунок, не меньше…

— Нет, сэр, — решительно ответил Декстер, — я больше не хочу бегать за мячами. — И, помолчав, добавил: — Вышел я уже из того возраста.

— Да тебе, наверно, нет и четырнадцати. Почему, черт возьми, ты решил уйти как раз сегодня? Ты же обещал поехать со мной на той неделе на состязания.

— Нет, сэр, я уже решил. Вышел я из того возраста.

Декстер сдал инструктору свой значок «Кэдди первого класса», получил что ему причиталось и отправился домой, в поселок Черного Медведя.

— Черт побери, такой кэдди! Ни одного мяча не потерял! Старательный! Ловкий! Скромный! Благодарный! Честный! — причитал вечером мистер Мортимер Джонс, размахивая стаканчиком с виски.

А виной всему этому была девочка одиннадцати лет, прелестный гадкий утенок, какими бывают иногда девочки, которым через несколько лет суждено расцвести неизъяснимым очарованием и причинить неслыханные муки великому множеству мужчин. Это ее очарование уже угадывалось. Было что-то смутно бесовское в улыбке, кривящей книзу уголки ее губ, в чуть ли не страстном, прости меня господи, взгляде ее глаз. Жизненные силы просыпаются в таких женщинах рано. Уже сейчас они переполняли это худенькое угловатое существо и рвались наружу.

От нетерпения она пришла на поле ровно в девять утра в сопровождении бонны в белом накрахмаленном платье, которая несла парусиновую сумку с пятью маленькими новыми клюшками. Декстер увидел ее возле раздевалки, она сильно конфузилась и, чтобы скрыть это, неестественным голосом болтала с бонной, украшая беседу поразительно неуместными гримасками.

— Сегодня такой чудесный день, — услышал Декстер. Она опустила уголки губ, улыбнулась и украдкой бросила вокруг себя взгляд, скользнув им мимолетно по Декстеру. Потом обратилась к бонне: — По-моему, здесь сегодня не очень много народу, правда, Хильда?

И снова наградила ее улыбкой — ослепительной, вопиюще фальшивой, чарующей.

— И что же нам теперь делать? — спросила бонна, рассеянно озираясь.

— Пустяки! Сейчас я все устрою.

Декстер стоял приоткрыв рот, боясь шелохнуться. Он понимал: шагни он вперед — она тут же заметит, что он уставился на нее, шагни назад — ему будет не так хорошо видно ее лицо. Он не сразу сообразил, какая она еще маленькая. Потом вспомнил, что видел ее несколько раз в прошлом году — в детском комбинезоне. Неожиданно у него вырвался резкий короткий смешок, испугавший его самого, и он быстро зашагал прочь.

— Мальчик!

Декстер остановился.

— Мальчик…

Без сомнения, она звала его. Мало того, ему предназначалась эта нелепая, ни на что не похожая улыбка — улыбка, которую столько мужчин будут вспоминать и в старости.

— Мальчик, вы не знаете, где сейчас тренер?

— Он дает урок.

— А где можно найти инструктора?

— Инструктор еще не пришел.

— А-а. — Она на минуту растерялась. Переступила с ноги на ногу, постояла, опять переступила.

— Нам нужен кэдди, — сказала бонна. — Миссис Джонс послала нас играть в гольф, но мы же не можем без кэдди…

Под грозным взглядом мисс Джонс она осеклась, но за взглядом сейчас же последовала уже знакомая ему улыбка.

— Кэдди ни одного нет, только я, — сказал Декстер бонне, — а я здесь за старшего, пока не придет инструктор.

— А-а.

Мисс Джонс удалилась со своим эскортом на приличествующее расстояние, и между ними завязалась оживленная беседа, в завершение которой мисс Джонс схватила одну из клюшек и швырнула на землю. Видимо, этого ей показалось мало, она подняла клюшку и хотела ударить бонну в грудь, но та вцепилась в клюшку и вырвала ее из девочкиных рук.

— Мерзкая старая уродина! — в бешенстве закричала мисс Джонс.

Они с бонной снова заспорили. Декстер сознавал, до чего комична эта сцена, его душил смех, но он сдерживался, чтобы не рассмеяться вслух. И не мог отделаться от несуразной мысли, что поведение девочки оправданно.

Неизвестно, чем бы все кончилось, не появись инструктор, к которому и поспешила обратиться бонна:

— Мисс Джонс нужен кэдди, а этот мальчик отказался.

— Мистер Маккенна велел мне не отлучаться, пока вы не придете, — быстро сказал Декстер.

— А вы как раз и пришли. — Мисс Джонс лучезарно улыбнулась инструктору. Потом кинула на землю сумку и с царственным видом направилась к первой метке.

— Ну? — Инструктор повернулся к Декстеру. — Что же ты стоишь как истукан? Бери клюшки и ступай за барышней.

— Нет, сегодня я не буду работать.

— Что?! Не будешь…

— Я вообще не буду здесь больше работать.

Решение было столь чудовищно, что Декстер испугался. В клубе он был нарасхват, да и где еще в окрестностях озера ему удастся зарабатывать все лето по тридцать долларов в месяц? Но он только что перенес душевное потрясение, и его смятенные чувства требовали, чтобы он сейчас же совершил что-то отчаянное, бесповоротное.

Впрочем, на самом деле все было куда сложнее. Как еще не раз случится в будущем, Декстер принял решение, бессознательно повинуясь своим зимним мечтам.

Шло время, и мечты его, конечно, менялись, но узор, который они сплетали, оставался неизменным. Из-за них он через несколько лет отказался поступить в коммерческий колледж Миннесотского университета — его отец преуспевал и вполне мог содержать там сына — и предпочел сомнительные преимущества, которые давало образование в одном из старых и куда более известных университетов на Востоке, где ему с его скромными средствами пришлось нелегко. Но не думайте, что этот юноша был всего лишь сноб, хотя поначалу в его зимних мечтах богатые занимали так много места. Он хотел быть не возле чьей-то роскоши и блеска — он хотел владеть роскошью и блеском сам. Порой он стремился к самому лучшему, не всегда понимая, зачем оно ему, и тут наталкивался на те непостижимые преграды и запреты, которые так щедро выставляет перед нами жизнь. Об одном из таких столкновений и пойдет наш рассказ, а вовсе не о его жизненном пути в целом.

Он нажил состояние. И каким удивительным способом! Окончив университет, он поселился в том городе, чьи богачи ездят отдыхать на озеро Черного Медведя.

Через два года о двадцатитрехлетнем Декстере уже говорили: «Этот молодой человек далеко пойдет». Вокруг него отпрыски богатых родителей беспечно проматывали наследство, или вкладывали его в сомнительные предприятия, или корпели над двадцатитомным курсом экономики, а Декстер занял под залог университетского диплома и собственного красноречия тысячу долларов и купил долю в прачечной.

Прачечная в то время была маленькая, но Декстер изучил, как в Англии стирают шерстяные носки для гольфа, чтобы они не садились, и через какой-нибудь год все любители спорта уже пользовались его услугами. Мужчины непременно хотели, чтобы их носки и свитеры стирались в прачечной Декстера, так же как раньше они непременно хотели играть с кэдди, который отыскивает все мячи. А потом ему стали отдавать свое белье их жены, и у прачечной появилось пять филиалов в разных концах города. Двадцати шести лет от роду Декстер был владельцем самой большой сети прачечных в их штате. И как раз тогда он все продал и переехал в Нью-Йорк. Но наш рассказ пойдет о тех днях, когда он только начал по-настоящему утверждаться в жизни.

Когда ему было двадцать три года, мистер Гарт — один из тех почтенных, седовласых мужей, что любили повторять: «Этот молодой человек далеко пойдет», — пригласил его как-то на конец недели в Шерри-Айлендский гольф-клуб, и вот в один прекрасный день Декстер вписал свое имя в книгу гостей и перед обедом играл в гольф двое против двух с мистером Гартом, мистером Сэндвудом и мистером Т. А. Гедриком. Он не счел нужным сообщать им, что когда-то носил по этому самому полю клюшки за мистером Гартом и что он с закрытыми глазами найдет на нем любую кочку и канаву, однако поймал себя на том, что то и дело поглядывает на четырех кэдди, приставленных к ним, пытаясь уловить какой-нибудь жест, выражение, которое напомнило бы ему себя и помогло соединить настоящее с прошлым.

Странный это был день, с мгновенными наплывами знакомых картин и ощущений. То вдруг он чувствовал себя самозванцем, а через минуту остро ощущал свое превосходство над мистером Т. А. Гедриком, который оказался на редкость скучным стариком и даже в гольф играл не так хорошо, как прежде.

Возле пятнадцатой лунки мистер Гарт потерял мяч, и благодаря этому произошло событие необычайной важности. Пока они искали мяч в жесткой короткой траве, из-за пригорка сзади донесся звонкий возглас: «Бью!» Все разом обернулись, и тут из-за пригорка вылетел яркий новенький мяч и угодил мистеру Гедрику прямо в брюшной пресс.

— Ну, знаете! — возмутился мистер Т. А. Гедрик. — Это уже переходит всякие границы. Кое-кого из этих сумасшедших дам следовало бы удалить с поля.

Голос спросил: «Можно обогнать вас?» — и одновременно над пригорком показалась голова.

— Вы попали мне в живот! — с негодованием заявил мистер Гедрик.

— Что вы говорите? — Девушка подошла ближе. — Прошу прощения. Но ведь я же крикнула: «Бью!»

Она мельком оглядела мужчин и стала озабоченно высматривать мяч в траве возле лунки.

— Далеко, видно, отлетел. Кто бы мог подумать?

Трудно было понять, насмехается она или говорит это в простоте душевной. Впрочем, все сомнения на этот счет тут же исчезли, потому что на пригорке появился ее партнер, и она весело ему закричала:

— Я здесь! Я бы попала прямо в лунку. Только мяч обо что-то стукнулся.

Пока она готовилась бить, Декстер успел рассмотреть ее. На ней было голубое ситцевое платье с чем-то белым вокруг шеи и на плечах, и это белое оттеняло загар. Угловатость и худоба, которые в одиннадцать лет так не вязались со страстным блеском глаз и опущенными уголками губ, исчезли. Она была ослепительно хороша. По лицу разлит румянец, как свет на картине, — даже не румянец, а живое трепетное тепло, такое неверное, что кажется, оно лишь сейчас вспыхнуло и вот-вот погаснет. Этот румянец и подвижный рот вызывали ощущение страстной энергии, бьющей через край жизни, пылкого темперамента, которое лишь слегка смягчалось печалью ее прекрасных глаз.

Резким небрежным ударом она послала мяч в ров с песком на другом конце площадки, бегло, неискренне улыбнулась, бросила безразличное «Спасибо!» и пошла к следующей отметке.

— Ох уж эта мне Джуди Джонс, — проворчал мистер Гедрик, когда она взяла клюшку и все они дожидались — довольно-таки долго, — пока она пробьет по мячу. — Сечь бы ее каждый божий день полгодика или год, а потом выдать замуж за кавалерийского капитана старой закалки.

— Что вы, такую красавицу! — сказал мистер Сэндвуд, которому было едва за тридцать.

— Красавицу! — презрительно фыркнул мистер Гедрик. — Эта красавица только что не просит: «Ах, поцелуйте меня!» Зыркает своими глазищами, ни одного младенца в городе не пропустила.

Вряд ли мистер Гедрик намекал, что ею движет материнский инстинкт.

— Она могла бы прекрасно играть в гольф, если бы захотела, — сказал мистер Сэндвуд.

— В ее игре совершенно нет стиля, — мрачно возразил мистер Гедрик.

— Зато в ней самой его хоть отбавляй, — сказал мистер Сэндвуд.

— Скажите лучше спасибо, что у нее не такой уж сильный удар, — сказал мистер Гарт и подмигнул Декстеру.

Потом был закат в буйном полыхании золота и ало-голубых красок, и наступила душная ночь, полная летних шорохов и звуков. Декстер сидел на веранде гольф-клуба, глядел, как под легким ветерком слабо рябит вода — серебряная патока в лучах полной луны. Но вот луна поднесла к губам палец — и ветер утих, озеро стало зеркальным и светлым, как пруд. Декстер надел купальный костюм, поплыл к дальнему плоту и, мокрый, лег на влажную парусину трамплина.

Плескала рыба, высоко в небе сияла звезда, горели огни вокруг озера. С темного мыса неслись звуки рояля, кто-то играл мелодии, которыми все увлекались прошлым и позапрошлым летом, — из «Осенних маневров», «Графа Люксембурга», «Отпускного солдата», — Декстер лежал не шевелясь и слушал, потому что звуки рояля над водой ему особенно нравились.

Веселая эта мелодия только-только входила в моду пять лет назад, когда Декстер учился на втором курсе. Ее играли однажды на студенческом балу, а для него тогда балы были недоступной роскошью, и он стоял под окнами и слушал. Сейчас эта мелодия захлестнула его ликованием, и сквозь ликование он подумал о том, чего он достиг. Он с необыкновенной ясностью сознавал, что наконец-то попал в такт с жизнью и что никогда, быть может, мир не откроется ему в таком сверкающем великолепии, как этой ночью.

Вдруг длинная светлая тень отделилась от темного берега, рассыпав в воздухе дробный стук мотора. За тенью по воде побежали две расходящиеся белые полоски, и вот уже лодка пронеслась мимо, заглушив бренчание рояля шумом вспененных брызг. Декстер приподнялся на руках и увидел лишь фигуру у руля и темные глаза, которые глядели на него с быстро удаляющейся лодки. Лодка вынеслась на середину озера и стала бесцельно описывать огромные пенные круги. Потом один из кругов столь же необъяснимо выпрямился и полетел к плоту.

— Кто тут? — крикнула она, выключив мотор. Она была сейчас так близко, что он мог даже рассмотреть ее купальный костюм — розовый и без юбочки.

Лодка ткнулась носом в плот, чуть не перевернув его, и Декстера швырнуло к девушке.

Он и она с разной степенью интереса узнали друг друга.

— Кажется, это вас мы сегодня обогнали? — спросила она.

— Да.

— А вы моторной лодкой править умеете? Если умеете, сядьте, пожалуйста, за руль, а я покатаюсь на доске. Меня зовут Джуди Джонс… — Она улыбнулась кривой, нелепой усмешкой — вернее, это ей казалось, что она улыбается криво и нелепо, потому что, как бы она ни кривила свой рот, улыбка ее не могла быть несуразной, она была только пленительной. — Я живу вон там, в Шерри-Айленде, и дома меня ждет один человек. Когда он подъехал, я села в лодку и уплыла. Не надо ему было говорить, что я его идеал.

Плескала рыба, высоко в небе сияла звезда, горели огни вокруг озера. Декстер сидел рядом с Джуди Джонс, и она объясняла ему, как управлять ее лодкой. Потом она прыгнула в воду и гибко поплыла к доске. Смотреть на нее было легко — как на летящую чайку, как на гнущееся под ветром дерево. Ее загоревшие до черноты руки гибко мелькали среди тусклой платины волн, — вот над водой появляется локоть, потом предплечье и кисть в стекающих каплях, она выносит руку вперед и с размаху вонзает в воду.

Берег был далеко: Декстер посмотрел назад — она уже взобралась на доску и стояла на коленях, передний край доски торчал высоко над водой.

— Быстрее, — попросила она, — как можно быстрее.

Он послушно нажал на рычаг, и тотчас перед лодкой вскипел белый пенный фонтан. Когда он снова обернулся, девушка стояла на летящей доске во весь рост, широко раскинув руки и подняв лицо к небу.

— Ужасно холодно! — крикнула она. — Как вас зовут?

Он сказал:

— Приходите к нам завтра обедать!

Сердце его повернулось, как штурвал лодки, и во второй раз ее случайный каприз изменил все течение его жизни.

На следующий день вечером, дожидаясь, пока она сойдет вниз, Декстер населял сумрачную, всю в коврах, гостиную и примыкавшую к ней стеклянную веранду молодыми людьми, которые любили Джуди Джонс раньше его. Он знал, какого рода молодые люди ухаживают за ней, — они поступали в университет, где он учился, из привилегированных школ, безупречно одетые, с ровным, здоровым загаром. Он тогда еще понял, что в чем-то эти молодые люди ему уступают. Он был полнокровнее их, сильнее. И все же он признался себе, что видит своих детей такими, как они, а значит, признал и другое — что он всего лишь грубый, мощный корень, от которого они извечно берут свое начало.

Когда пришло его время носить элегантные костюмы, он уже знал лучших портных Америки, и эти лучшие портные Америки сшили ему костюм, который был на нем сейчас. Он держался строго и сдержанно, что всегда отличало питомцев его университета. Он оценил, как полезна ему может быть эта сдержанность, и усвоил ее: он понимал, что для непринужденности в манерах и одежде требуется большая уверенность в себе. Что ж, этой уверенностью будут обладать его дети. Мать Декстера в девичестве звалась Кримелих, она была дочерью крестьянина из Богемии и до конца дней плохо говорила по-английски. Ее сыну не следует забегать вперед.

Джуди спустилась в начале восьмого. На ней было голубое шелковое платье, довольно скромное, и он в первую минуту пожалел, что она не надела вечернего. Разочарование усилилось, когда она, коротко поздоровавшись с ним, подошла к двери буфетной, открыла ее и сказала: «Марта, можете подавать». Он-то воображал, что дворецкий объявит: «Кушать подано», что перед обедом будут коктейли. Но он об этом забыл, едва они сели на диван и принялись рассматривать друг друга.

— Папы с мамой нет, — сказала она, думая о чем-то своем.

Он помнил последнюю встречу с ее отцом и обрадовался, что родителей не будет, — они, вероятно, стали бы спрашивать, кто он и откуда. Декстер родился в деревушке под названием Кибл, милях в пятидесяти от озера, и всегда говорил, что он не из поселка Черного Медведя, а из Кибла. Не очень-то приятно сообщать людям, что ты вырос в городке, который так некстати находится рядом и на виду у всех обслуживает фешенебельный курорт.

Разговор зашел об университете, где он учился, а она в последние два года часто бывала на балах, и о городе, откуда в Шерри-Айленд приезжали отдыхать именитые горожане и куда Декстеру предстояло завтра вернуться к своим процветающим прачечным.

За обедом она вдруг впала в мрачное уныние, и Декстер растерялся. Малейшая нотка раздражения в ее грудном голосе огорчала его. Когда она улыбалась — ему, куриной печенке, каким-то своим мыслям, — у него сжималось сердце, потому что в ее улыбке не было радости, не было даже оживления. Когда алые уголки ее губ изгибались вниз, казалось, что губы не улыбаются, а зовут к поцелую.

После обеда она вывела его на темную веранду и искусно переменила тон.

— Можно, я немножко поплачу? — спросила она.

— Боюсь, вам скучно со мной, — быстро отозвался он.

— Ничуть. Вы очень славный. Но у меня сегодня был ужасный день. Мне нравился один человек, а он возьми да признайся, что у него за душой ни гроша. Прямо как гром средь ясного неба. Раньше об этом никогда не было речи. Я, наверное, кажусь вам ужасно корыстной?

— Может быть, он боялся сказать вам?

— Может быть. Но он с самого начала сделал ошибку. Понимаете, если бы я знала, что он беден… да я столько раз бывала влюблена в бедняков и за всех за них не шутя собиралась замуж. Но тут мне и в голову не приходило, что у него ничего нет, а нравился он мне не так уж сильно, вот я и не выдержала такого удара. Если бы девушка вдруг ни с того ни с сего объявила своему жениху, что она вдова! Может быть, он ничего не имеет против вдов, но все-таки… Не будем делать ошибки в самом начале, — неожиданно прервала себя она. — Вообще-то, вы кто?

Декстер на миг заколебался. Потом решительно сказал:

— Пока никто. У меня все еще в будущем.

— Вы бедны?

— Нет, — честно признался он. — Наверное, никто из моих сверстников на всем Северо-Западе не зарабатывает столько, сколько я. Мне неловко об этом говорить, но ведь вы сами не хотели начинать с ошибки.

Наступило молчание. Но вот уголки ее губ изогнулись в улыбке, она неуловимым движением качнулась к Декстеру, глядя ему в глаза. У Декстера прервалось дыхание, он замер в ожидании — сейчас он испытает неизведанное, в их поцелуях таинственно возникнет нечто, чего нельзя предрешить, нельзя предсказать. И так оно и случилось — она передала ему свой пыл щедро, безудержно, поцелуями, которые были не обещанием, а свершением. Они вызывали не бесконечно возрождающийся голод, а ничем не утоляемое пресыщение… они, как милостыня, лишь множили просьбы, потому что отдавали все без остатка.

Через час Декстер был убежден, что полюбил Джуди Джонс еще гордым, честолюбивым подростком.

Вот как все началось — и продолжалось в том же духе, то разгораясь, то затухая, до самой развязки. Декстер отдал себя во власть самого непосредственного и беспринципного существа, какое только ему доводилось знать. Если Джуди чего-то хотела, она шла к своей цели напролом, пуская в ход все свои чары. Приемы ее не отличались разнообразием, она не выжидала выгодной для себя минуты, не рассчитывала заранее ходов — мысль в ее увлечениях принимала очень слабое участие. Она просто заставляла мужчин почувствовать все обаяние своей телесной красоты. Декстер и не хотел ее переделывать. Ее недостатки были одно со страстной энергией, которая оправдывала их и возвышала.

Когда в тот первый вечер голова Джуди лежала на его плече и она шептала: «Не понимаю, что со мной. Вчера мне казалось, я влюблена в одного, сегодня мне кажется, я влюблена в вас…», это было прекрасно и романтично. Какое восхитительно переменчивое создание принадлежит сейчас ему! Но неделю спустя это ее качество представилось ему уже в другом свете. Она повезла его в своем автомобиле на пикник, а после ужина исчезла, опять же в своем автомобиле, с другим. Декстер был раздавлен и лишь через силу заставил себя отвечать, когда к нему обращались. Потом она уверяла его, что не целовалась с тем, другим, но он знал, что она лжет, — и все-таки обрадовался, что она взяла на себя труд лгать ему.

Лето еще не кончилось, когда он обнаружил, что, кроме него, за Джуди ухаживают, постоянно сменяя друг друга, еще десятка полтора поклонников. Каждый из них в свое время пользовался ее исключительным расположением — половине она до сих пор скрашивала жизнь эпизодическими вспышками нежности. Заметив, что поклонник захирел без поощрения и вот-вот выйдет из игры, она дарила ему несколько упоительных минут, после чего он томился еще год, а то и дольше. Джуди совершала эти вылазки против беззащитных и отчаявшихся незлонамеренно, она даже вряд ли вообще сознавала злокозненность своего поведения.

Когда в городе появлялся кто-то новый, все остальные сразу же получали отставку — свидания автоматически отменялись.

Бороться с этим было бессмысленно, потому что действовала она сама. Джуди была не из тех девушек, кого можно «покорить», приложив усилия, — ум против нее был бессилен, бессильно было обаяние; если ее начинали штурмовать слишком упорно, она немедленно переводила роман на чисто чувственную основу, и такая сила была в ее неотразимой красоте, что и самым блестящим, и самым упорным приходилось принимать ее правила игры и отказываться от собственных, Джуди занимало только одно — возможность добиваться своего, утверждая силу собственных чар. Наверное, ее окружало слишком много юного поклонения, слишком много юных поклонников, и, защищаясь от них, она научилась не нуждаться ни в ком, кроме самой себя.

Упоение первых дней сменилось у Декстера тревогой и разочарованием. Растворяясь в Джуди, он чувствовал, что этот его беспомощный экстаз не исцеляет, а лишь дурманит, как наркотик. К счастью для его работы, в ту зиму такие минуты экстаза перепадали ему нечасто. Какое-то время в начале их знакомства казалось, что влечение их сильное и взаимное, — например, те три дня в августе, три долгих вечера в темноте ее веранды, странные, обессиливающие поцелуи днем, в затененных комнатах или в саду, в увитых зеленью беседках, три утра, когда она была свежа, как заря, и в разгоравшемся свете дня встречала его взгляд почти с робостью. Он был счастлив, как жених, и оттого, что не был женихом, лишь острее ощущал свое счастье. В один из тех дней он впервые попросил ее стать его женой. Она сказала: «Может быть, когда-нибудь…», потом: «Поцелуй меня», потом: «Как я хочу быть твоей женой», потом: «Я люблю тебя», потом… потом она уже ничего не говорила.

На четвертый день приехал какой-то ее знакомый из Нью-Йорка и прогостил в их доме до середины сентября. К невыразимой муке Декстера, поползли слухи, что она с ним обручилась. Молодой человек был сыном президента какого-то концерна. Но через месяц стало известно, что Джуди скучает. На одном балу она просидела весь вечер в моторной лодке с одним из своих местных поклонников, а нью-йоркский гость носился по клубу и искал ее. Местному поклоннику она сказала, что гость ей до смерти надоел, и через два дня гость уехал. Ее видели с ним на вокзале и потом рассказывали, что вид у него был вполне похоронный.

Так кончилось лето. Декстеру было двадцать четыре года, и с каждым днем его возможности становились все шире. Он вступил в два городских клуба и в одном из них поселился. В отличие от многих своих сверстников, он не сделался завсегдатаем клубных балов, но на те балы, где могла появиться Джуди Джонс, всегда заглядывал. Ему были бы рады в лучших домах города — он считался хорошей партией, и преуспевающие дельцы с дочерьми на выданье очень его привечали. А то, что Декстер открыто исповедовал преданность Джуди Джонс, завоевывало ему еще большее уважение. Но он не стремился к светским успехам и презирал молодых людей, которые толкутся на танцах по четвергам и субботам и не прочь отобедать с молодыми супружескими парами, если кого-то не хватает для ровного счета. Декстер уже подумывал о том, чтобы перебраться на Восток — в Нью-Йорк. И Джуди Джонс он был намерен увезти с собой. Как ни сильно было его разочарование миром, где она выросла, противостоять ее очарованию он не мог.

Запомним это, иначе нам не понять, на что он ради нее пошел.

Через полтора года после того, как Декстер познакомился с Джуди Джонс, он сделал предложение другой девушке. Звали эту девушку Айрин Ширер, и ее отец был одним из тех столпов города, кто с самого начала прочил Декстеру большое будущее. Айрин была миловидная, склонная к полноте блондинка, скромная и положительная, у нее было два серьезных претендента, но, когда Декстер попросил ее руки, она их деликатно отдалила.

Лето, осень, зиму, весну, еще одно лето и еще одну осень отдал Декстер неуемным губам Джуди Джонс. Она платила ему поощрением, интересом, коварством, равнодушием, насмешкой. Она заставила его пережить множество мелких обид и унижений, как бы мстя за то, что когда-то он мог ей нравиться. Заманив его, она тут же начинала зевать от скуки, манила снова, и в нем закипали горечь и гнев. Она дала ему величайшее счастье и причинила невыразимые муки. Чем только он ради нее не поступался, на какие только жертвы не шел. Она его оскорбляла, топтала его ногами, заставляла пренебрегать ради нее работой — просто так, для забавы. Но вот одного она не делала никогда — она его не критиковала, а все потому, думал он, что не хотела замутить того безграничного и вполне искреннего равнодушия, которое к нему проявляла.

Пришла и снова ушла осень, и он в первый раз подумал, что Джуди Джонс не для него. Долго ему пришлось убеждать себя в этом, но наконец он смирился.

Лежа ночью в постели, он часами спорил с собой. Вспоминал обиды и неприятности, которые ему пришлось из-за нее пережить, разбирал, почему жена из нее получилась бы хуже некуда. Потом признавался себе, что любит ее, и на том засыпал. Целую неделю он одержимо занимался делами — чтобы ему не слышался ее грудной голос по телефону и не виделись за столиком напротив ее глаза, — а вечером садился у себя в кабинете за стол и обдумывал планы на долгие годы вперед.

Через неделю он поехал в клуб и во время танцев всего один раз перехватил Джуди у ее кавалера. Наверное, впервые за все время их знакомства он не попросил ее посидеть с ним в саду и не сказал ей, как она хороша. Он огорчился, что она этого и не заметила, — но и только. Он не почувствовал ревности, увидев, что сегодня у нее опять новый поклонник. Он давно отучил себя ревновать.

На вечере он пробыл долго. Больше часу сидел возле Айрин Ширер и говорил с ней о литературе и музыке. И то и другое он знал очень плохо. Но теперь у него появилась возможность располагать своим временем, и он не без самодовольства считал, что ему, Декстеру Грину, молодому, но неслыханно удачливому дельцу, следует в таких вещах разбираться.

Дело было в октябре, и Декстеру шел двадцать шестой год. В январе он сделал предложение Айрин. О помолвке решил объявить в июне, а в начале осени сыграть свадьбу.

Северная зима тянулась бесконечно, и только в конце апреля подули теплые ветры и в озеро Черного Медведя побежали ручьи. В первый раз больше чем за год Декстер чувствовал что-то вроде успокоения. Джуди Джонс уехала во Флориду, потом в Хот-Спрингс, с кем-то обручилась, расторгла помолвку. Сначала, когда Декстер только что отступился от нее, ему было тяжело, что в городе его все еще связывают с Джуди и постоянно о ней расспрашивают, но, когда во время обедов его стали сажать рядом с Айрин Ширер, расспросы прекратились — теперь уже другие рассказывали ему о Джуди. Он перестал быть источником сведений о ней.

И вот наступил май. Декстер бродил вечерами по улицам во влажной, набухающей дождем темноте и думал, что в нем почти не осталось радости, она исчезла так быстро, и так мало для этого понадобилось. Ровно год назад, тоже в мае, Джуди завертела его в водовороте своей непростительной и все-таки прощаемой ей безудержности — и он поверил на короткий миг, как верил еще раз или два, что она его полюбила. И эту-то крупицу счастья он отдал за нынешний груз спокойствия. Айрин, он знал, будет для него лишь тень за спиной, голос, разговаривающий с детьми, рука, разливающая чай… восторг и красота исчезли, исчезло волшебство ночей и чудо сменяющих друг друга времен года… прелестных губ с опущенными уголками, которые тянутся к его губам, увлекая в блаженство глаз… Память держала его цепко. Слишком он был силен и полон жизни, чтобы дать своей любви легко умереть.

В середине мая, когда весна несколько дней медлит на шатком мостике, готовясь шагнуть в зрелое лето, Декстер пришел как-то вечером к Айрин. Через неделю объявят об их помолвке, и все примут эту новость как должное. А сегодня вечером они будут сидеть рядом в гостиной Университетского клуба и смотреть на танцующих. Ему было с ней надежно, покойно — она была в городе всеобщей любимицей, все в один голос восхищались ее достоинствами.

Он поднялся на крыльцо особняка Ширеров и вошел в переднюю.

— Айрин! — позвал он.

Из гостиной вышла миссис Ширер.

— Здравствуйте, Декстер. У Айрин ужасно разболелась голова, она ушла к себе. Она хотела ехать с вами, но я ее уложила в постель.

— Что-нибудь серьезное?

— Нет, пустяки. Завтра утром она будет играть с вами в гольф. А сегодня вы уж ее простите, Декстер.

Она ласково улыбалась ему. Они с Декстером нравились друг другу. Он несколько минут поболтал с ней и простился.

В Университетском клубе, где он жил, он не сразу прошел к себе, а задержался на минуту в дверях, разглядывая танцующих. Прислонился к косяку, кивнул одному приятелю, другому, зевнул…

— Это ты, милый, здравствуй!

Он вздрогнул, услышав рядом знакомый голос. Это Джуди Джонс бросила своего кавалера и подбежала к нему — Джуди Джонс, изящная фарфоровая статуэтка в золотом платье, с золотой лентой в волосах, в золотых туфельках, выглядывающих из-под платья. Она улыбнулась, вспыхнув своим тонким, неверным румянцем. По залу пронеслось дыхание тепла и света. Он судорожно сжал кулаки в карманах смокинга. Его вдруг охватило волнение.

— Когда ты приехала? — спросил он равнодушно.

— Пойдем, я тебе все расскажу.

Она скользнула в дверь, он за ней. Ее не было — и вот она вернулась, от этого чуда он готов был разрыдаться. Где-то далеко она ходила по завороженным улицам, что-то делала, и это кружило голову, как музыка. Все тайны, все пьянящие кровь молодые надежды, которые исчезли вместе с ней, с ее возвращением ожили.

На крыльце она обернулась:

— Твой автомобиль здесь? Если нет, сядем в мой.

— Здесь.

Зашуршало золотое платье. Он хлопнул дверцей. К скольким автомобилям она подходила, садилась вот так, откидывалась на спинку сиденья, клала локоть на дверцу… и ждала. Она бы уж давно запачкалась, если бы кто-то мог испачкать ее — кто-то, кроме нее самой, — но ведь в этом-то и была ее сущность.

Он с усилием заставил себя завести мотор и задним ходом выехал на улицу. Все это ничего не значит, говорил он себе. Она уже не первый раз так с ним поступает, и он вычеркнул ее из своей жизни, как вычеркивает из бухгалтерской книги неправильный расчет.

Он медленно ехал по центру, делая вид, что поглощен своими мыслями; улицы были пустынны, только из кинематографов выходил народ да возле бильярдных стояли кучки молодых людей чахоточного вида или могучих, как борцы. Звенели стаканы, и стучали кулаки по стойкам в барах, которые проплывали мимо островками грязно-желтого света из мутных окон.

Она в упор смотрела на него, и молчание было тягостно, но он не мог осквернить эту минуту банальными словами. У перекрестка он повернул обратно, к Университетскому клубу.

— Ты скучал обо мне? — вдруг спросила она.

— О тебе все скучали.

Интересно, знает ли она об Айрин Ширер, думал он. Ведь она здесь всего один день — его обручение почти совпало с ее отъездом.

— Вот так ответ! — Джуди грустно засмеялась — без всякой грусти. И пытливо посмотрела на него; он не отрывал глаз от спидометра. — Ты красивей, чем был раньше, — задумчиво сказала она. — У тебя такие глаза, Декстер, их просто невозможно забыть.

Он мог бы рассмеяться в ответ, но он не стал смеяться. Такие комплименты действуют только на первокурсников. И все же сердце у него дрогнуло.

— Мне так все надоело, милый. — Она ко всем так обращалась — «милый», небрежно и дружелюбно, но для каждого была особая, только ему предназначенная интонация. — Давай поженимся.

Это было так в лоб, что он растерялся. Сейчас бы и сказать ей, что он женится на другой, но этого он не мог. Как не мог бы дать клятву, что никогда ее не любил.

— Мне кажется, мы уживемся, — продолжала она тем же тоном, — если, конечно, ты не забыл меня и не влюбился в другую.

Ее самонадеянность была поистине безмерна. Она сейчас, по сути, сказала ему, что никогда такому не поверит, а если он и влюбился, это всего лишь мальчишеская глупость, — наверное, он просто хотел досадить ей. Она его простит, потому что это все пустяки, о которых и говорить не стоит.

— Ну конечно, ты мог любить только меня, — продолжала она. — Мне нравится, как ты меня любишь. Декстер, Декстер, неужели ты забыл прошлое лето?

— Нет, не забыл.

— Я тоже.

Что это — искренний порыв или она увлеклась собственной игрой?

— Как бы я хотела все вернуть, — сказала она, и он принудил себя ответить:

— Это невозможно.

— Да, наверное, невозможно… Я слышала, ты вовсю ухаживаешь за Айрин Ширер.

Она произнесла это имя без малейшего нажима, но Декстеру вдруг стало стыдно.

— Отвези меня домой, — вдруг приказала она, — не хочу я возвращаться на этот дурацкий вечер, танцевать с этими мальчишками.

Он стал разворачиваться и тут заметил, что Джуди тихо плачет. Он никогда раньше не видел ее слез.

Улица стала светлее, их окружили богатые особняки, и вот наконец белая громада ее дома, дремотно-торжественная, залитая светом яркой, будто только что умытой луны. Внушительность особняка поразила Декстера. Массивные стены, стальные балки, высота, размеры, роскошь лишь оттеняли ее красоту и юность. Дом для того был солидный, прочный, чтобы подчеркнуть ее хрупкость, чтобы показать, какой ураган могут поднять крылья бабочки.

Он сидел как каменный, в страшном напряжении, он знал — стоит ему шелохнуться, и она неотвратимо окажется в его объятиях. По ее мокрым щекам скатились две слезы и замерли, дрожа, над верхней губой.

— Я такая красивая, красивей всех, — горестно прошептала она. — Отчего я не могу быть счастлива? — Взгляд ее залитых слезами глаз убивал его решимость… Уголки ее губ медленно опустились с невыразимой скорбью. — Я бы вышла за тебя, если ты меня возьмешь. Наверное, ты думаешь, что я того не стою, но я буду такая красивая, ты увидишь, Декстер.

Гнев, гордость, ненависть, страсть, нежность рвались с его уст потоком упреков и признаний. Потом нахлынула неудержимая волна любви и унесла с собой остатки разума, сомнений, приличий, чести. Его звала она, его единственная, его красавица, его гордость.

— Ты разве не зайдешь? — Она прерывисто вздохнула.

Оба ждали.

— Ну что ж. — Голос у него дрожал. — Зайду.

Странно, что, когда все кончилось, он ни в первые дни, ни потом, долгое время спустя, ни разу не пожалел о той ночи. И разве важно было через десять лет, что увлечение Джуди длилось лишь месяц. Разве важно было, что, уступив ей, он обрек себя на еще большие мучения, что он оскорбил Айрин Ширер и ее родителей, которые уже приняли его как сына. Горе Айрин было не слишком ярким и не запечатлелось в его памяти.

Декстер был в глубине души реалист. Ему было все равно, как отнесся к его поступку город, — не потому, что он собирался отсюда уезжать, а потому, что посторонние могли судить о нем лишь поверхностно. Мнение общества его ничуть не интересовало. Когда же он понял, что все напрасно, что не в его силах ни затронуть сердце Джуди Джонс, ни удержать ее, он не стал ее винить. Он любит ее и будет любить, пока не состарится, но она не для него. И он изведал высшее страдание, которое дается только сильным, как раньше изведал, хоть и на короткий миг, высшее счастье.

Даже та смехотворная ложь, которую Джуди придумала, чтобы расстаться с ним, — она, мол, не хочет разлучать его с Айрин — это Джуди-то, которая только того и хотела, — не возмутила его. Он был не способен ни возмущаться, ни иронизировать.

В феврале он уехал на Восток, намереваясь продать прачечные и обосноваться в Нью-Йорке, но через месяц Америка вступила в войну, и это изменило все его планы. Он съездил домой, передал дела компаньону и в конце апреля уже проходил подготовку в первом из учебных лагерей, которые появились в стране. Он принадлежал к тем молодым людям, которые встретили войну чуть ли не с радостью, как избавление от душевной путаницы.

Наш рассказ — не история его жизни, вы это помните, хотя порой нам случалось отвлекаться от тех зимних мечтаний, которым он предавался в юности. Мы уже почти простились с ними, да и с ним самим тоже. Осталось только рассказать один эпизод, который произошел семь лет спустя.

Произошел он в Нью-Йорке, где Декстер преуспел, да так, что теперь для него не было ничего недоступного. Ему шел тридцать третий год, и, не считая одной короткой поездки в Миннесоту сразу после войны, он семь лет не был на родине. К нему в контору пришел по делам некто Девлин из Детройта, и тут-то и произошел тот самый эпизод, который и закрыл, так сказать, эту главу в его жизни.

— Так, значит, вы со Среднего Запада, — сказал Девлин не без любопытства. — Забавно: я думал, такие, как вы, родятся и вырастают прямо на Уолл-стрит. А знаете, жена одного из моих детройтских друзей ваша землячка. Я был шафером у них на свадьбе.

Декстер слушал, не подозревая, что его ждет.

— Джуди Симмс, — буднично сказал Девлин, — в девичестве Джуди Джонс.

— Да, я знал ее. — В нем всколыхнулось глухое нетерпение. Ну конечно, он слыхал, что она вышла замуж, — и потом старался ничего больше о ней не слышать.

— Очень славная женщина. — Девлин вздохнул, непонятно чему сокрушаясь. — Мне ее очень жалко.

— Почему? — Декстер мгновенно насторожился.

— Да понимаете, Людвиг катится по наклонной плоскости. Вы не думайте, жестоко он с ней не обращается, но он пьет, развлекается на стороне…

— А она разве не развлекается?

— Нет. Сидит дома с детьми.

— Вот как.

— Старовата она для него, — сказал Девлин.

— Старовата! — вскричал Декстер. — Господь с вами, да ей всего двадцать семь лет!

Его охватило дичайшее желание броситься на улицу, сесть в поезд и ехать в Детройт. Он резко встал.

— Вы, вероятно, заняты, — поспешно извинился Девлин. — Я не учел…

— Нет, я не занят, — сказал Декстер, овладев своим голосом. — Я ничуть не занят. Ничуть. Так вы сказали, что ей всего двадцать семь лет… Нет, это я сказал, что ей двадцать семь лет.

— Да, вы, — безразлично подтвердил Девлин.

— Ну так рассказывайте, рассказывайте.

— О чем?

— О Джуди Джонс.

Девлин обескураженно смотрел на него.

— Да что ж… я уже все рассказал. Обращается он с ней скверно. Но разводиться они, конечно, не собираются. Она прощает даже самые безобразные его выходки. Знаете, я склонен думать, она его любит. Когда она приехала в Детройт, она была хорошенькая.

Хорошенькая! Его слова показались Декстеру верхом нелепости.

— А разве сейчас она перестала быть… хорошенькой?

— Да нет, она ничего.

— Слушайте, — сказал Декстер, неожиданно садясь. — Я вас не понимаю. То вы говорите, она была «хорошенькая», то — «ничего». Я не знаю, как вас понять. Джуди Джонс была не хорошенькая, о нет! Джуди Джонс была редкостная красавица. Я ведь знал ее, хорошо знал. Она…

Девлин вежливо засмеялся.

— Да нет, я не собираюсь ссориться с вами, — сказал он. — По-моему, Джуди очень славная, и мне она нравится. Правда, я не понимаю, как мужчина вроде Симмса мог потерять из-за нее голову, но это уж его дело. — И добавил: — Нашим дамам она почти всем нравится.

Декстер пристально вглядывался в Девлина, в голове вертелась сумасшедшая мысль: нет, что-то тут не так, этот человек слеп или, может быть, им движет тайная злоба.

— Многие женщины так быстро отцветают, — сказал Девлин. — Вы, я думаю, и сами видели. Наверное, я просто забыл, какая хорошенькая она была на свадьбе. Мы ведь так часто видимся. У нее хорошие глаза.

На Декстера нашло отупение. Впервые в жизни ему захотелось напиться. Он громко смеялся чему-то, что говорил Девлин, но не понимал, что он говорит и почему это смешно. Через несколько минут Девлин ушел, и тогда Декстер опустился в кресло и стал смотреть в окно, на нью-йоркское небо, где над крышами тлел блеклый красно-золотой закат.

Он-то думал, что теперь, когда ему нечего терять, он наконец-то стал неуязвим для горя, — и вот еще одна потеря, он чувствовал ее так остро, как будто Джуди Джонс стала его женой и на его глазах отцвела.

Мечтать было не о чем. Что-то ушло из его жизни. Он в страхе зажал ладонями глаза, чтобы опять увидеть бегущую по озеру рябь, веранду в лунном свете, голубое платье на дорожке и яркое солнце, увидеть нежный золотой пушок на ее затылке, нежные печальные глаза, ее утреннюю полотняную свежесть, почувствовать под своими поцелуями ее влажный рот. Всего этого уже нет! Было когда-то, а теперь нет.

В первый раз за много лет он заплакал. Но плакал он о себе. Глаза, рот, мелькающие среди волн руки — он жалел не о них. Хотел жалеть о них, но не мог. Возврата не было, слишком далеко он ушел. Двери захлопнулись, солнце село, и в мире не осталось иной красоты, кроме седой красоты стали, над которой не властно время. Он не ощущал даже горя, горе принадлежало стране очарований, стране юности и бьющей через край жизни, где так чудесно мечталось зимой.

— Когда-то давно, — сказал он, — все это во мне было. А теперь ничего нет. Ничего нет, ничего. Я не могу плакать. И жалеть не могу. И всего этого не вернуть.

Двое мужчин ехали вверх по косогору навстречу кроваво-красному солнцу. С одной стороны тянулся редкий жухлый хлопчатник, с другой — неподвижно млели в знойном воздухе сосны.

— Когда я трезв, — говорил доктор, — то есть когда я абсолютно трезв, я вижу мир совсем не таким, каким видите вы. Я похож в этом на моего знакомого, близорукого на один глаз. Он купил себе специальные очки, надел, и солнце вдруг вытянулось, край тротуара перекосился, он даже чуть не упал. Тогда он взял и выбросил эти очки. И тут же начал видеть нормально. Так и я почти весь день пребываю под градусом и берусь только за то, что могу делать именно в таком состоянии.

— Угу, — буркнул его брат Джин.

Доктор и сейчас был в легком подпитии, и Джин никак не мог улучить момент и сказать то, что не давало ему покоя. Как для многих южан низшего сословия, соблюдение приличий было для него неписаным законом, что, впрочем, характерно для мест, где кипят страсти и легко проливается кровь; и он мог заговорить о другом только после хотя бы коротенького молчания, а доктор ни на секунду не умолкал.

— Я то очень счастлив, — продолжал доктор, — то в полном отчаянии; то смеюсь, то плачу пьяными слезами; я замедляю ход, а жизнь вокруг мчится все быстрее, и чем беднее становится мое «я», тем разнообразнее проносящиеся мимо картины. Я утратил уважение сограждан, что компенсировалось гипертрофией чувств. А поскольку мое участие, мое сострадание больше не имеет объекта, я жалею первое, что попадется на глаза. И я стал очень хорошим человеком, гораздо лучше, чем когда был хорошим врачом.

Дорога после очередного поворота спрямилась, и Джин увидел невдалеке свой дом, вспомнил лицо жены, как она умоляла его; понял, что тянуть дольше нельзя, и прервал брата:

— Форрест, у меня к тебе дело…

В этот миг машина, миновав сосновую рощу, затормозила и остановилась у маленького домика. Девочка лет восьми играла на крыльце с серым котенком.

— Более прелестного ребенка, чем эта девчушка, я в жизни не видел, — сказал доктор и, обращаясь к девочке, заботливо прибавил: — Элен, твоей киске нужно прописать пилюли?

Девочка засмеялась.

— Не знаю, — сказала она неуверенно. Она играла с котенком в другую игру, и доктор ей помешал.

— Твоя киска звонила мне утром, сказала, что ее мама совсем о ней не заботится, и просила прислать из Монтгомери хорошую няню.

— Она не звонила, — возмутилась девочка, схватила котенка и крепко прижала к себе; доктор вынул из кармана пятак и бросил на крыльцо.

— Прописываю твоей киске хорошую порцию молока, — сказал он и нажал на газ. — До свидания, Элен.

— До свидания, доктор.

Машина покатила, и Джин еще раз попытался завладеть вниманием доктора.

— Послушай, — сказал он, — остановись здесь на минуту.

Машина остановилась, братья посмотрели друг на друга.

Обоим за сорок, коренастые, крепкие, с худыми, даже аскетическими лицами — в этом они были схожи; несхожесть заключалась в другом: у доктора сквозь очки глядели опухшие, в красных жилках глаза пьяницы, лицо испещряли тонкие городские морщинки. У Джина лицо было прорезано ровными глубокими морщинами, похожими на межи, шесты, подпирающие навес, кровельную балку. Глаза у него были синие, насыщенные. Но больше всего их отличало то, что Джин Джанни был фермером, а доктор Форрест Джанни, без всякого сомнения, человеком образованным, городским.

— Ну? — сказал доктор.

— Ты ведь знаешь, Пинки вернулся, — сказал Джин, глядя на дорогу.

— Да, я слышал, — ответил доктор сдержанно.

— Он в Бирмингеме ввязался в драку, и ему прострелили голову. — Джин замялся. — Мы позвали доктора Берера, потому что думали, вдруг ты не станешь…

— Не стану, — вежливо согласился доктор.

— Но, Форрест, — гнул свое Джин. — Ты ведь сам всегда говорил, что доктор Берер ничего не смыслит в медицине. И я так считаю. Он сказал, пуля давит на… на мозги, а он не может ее извлечь, боится, не остановит кровь. И еще сказал, вряд ли мы довезем его до Бирмингема или Монтгомери, так он плох. Мы просим тебя…

— Нет, — доктор покачал головой, — нет.

— Ты только взгляни на него и скажи, что делать, — умолял Джин. — Он без сознания, Форрест. Не узнает тебя. И ты его не узнаешь. Его мать совсем помешалась от горя.

— Его мать во власти животного инстинкта. — Доктор вынул из бокового кармана фляжку с виски пополам с водой и отхлебнул. — Мы оба с тобой хорошо знаем: его следовало утопить в тот самый день, когда он родился.

Джина передернуло.

— Да, человек он скверный, — через силу выдавил он. — Но если бы ты видел, какой он там лежит…

Виски горячо разливалось по телу, и доктора вдруг потянуло действовать, не преодолеть самого себя, а так, сделать жест, гальванизировать дряхлеющую волю.

— Ладно, — сказал он. — Я посмотрю его, но спасать не буду. Такие, как он, недостойны жить. Но даже смерть его не может искупить то, что он сделал с Мэри Деккер.

Джин сжал губы.

— Форрест, а ты в этом уверен?

— Уверен?! — воскликнул доктор. — Конечно уверен. Она умерла голодной смертью. Дай бог, если она за неделю выпила несколько чашек кофе. Видел бы ты ее туфли: прошла пешком столько миль.

— Доктор Берер говорит…

— Что он может знать? Я делал вскрытие, когда ее нашли на Бирмингемском шоссе. Она была крайне истощена, и больше ничего. Этот… этот… — голос его задрожал и прервался от волнения, — этот ваш Пинки потешился и выгнал ее, и она побрела домой. Я очень рад, что его самого привезли домой полумертвого.

Говоря это, доктор с остервенением нажал на газ, машина рванулась и через минуту уже тормозила у дома Джина.

Это был крепкий дощатый дом на кирпичном фундаменте, с ухоженным зеленым газоном, отгороженным от двора, лучше других домов Бендинга и окрестных селений; но быт его хозяев мало чем отличался от быта соседей. Последние дома плантаторов в этой части Алабамы давно исчезли, их горделивые колонны не устояли перед бедностью, дождями, тлением.

Роза, жена Джина, ждавшая их на веранде, встала с качалки.

— Здравствуй, Форрест, — сказала она, нервничая и пряча глаза. — Давно ты у нас не был.

— Здравствуй, Роза, — ответил доктор, поймав на миг ее взгляд. — Привет, Эдит. Привет, Юджин, — обращаясь к малышам, стоявшим позади матери. — Привет, Бэч, — девятнадцатилетнему парню, появившемуся из-за угла дома: он тащил в обнимку большой белый камень.

— Хотим обнести палисадник каменной стенкой. Вид будет поаккуратнее, — объяснил Джин.

Все они еще испытывали почтение к доктору. Они порицали его за глаза, потому что не могли больше хвастаться своим знаменитым родичем: «Да, сэр, один из лучших хирургов в Монтгомери». Но при нем остались ученость и слава первоклассного хирурга, каким он был, покуда не совершил профессионального самоубийства, разочаровавшись в человечестве и пристрастившись к спиртному. Два года назад он вернулся в Бендинг, купил половину пая у владельца местной аптеки; лицензии врача его не лишили, но оперировал он только в случае крайней необходимости.

— Роза, — сказал Джин, — доктор обещал посмотреть Пинки.

Пинки Джанни лежал в затемненной комнате, обросший, с побелевшими искривленными губами. Доктор снял с головы повязку, Пинки задышал со стоном, но его вздутое безжизненное тело не шевельнулось. Доктор осмотрел рану, опять наложил повязку и вместе с Джином и Розой вернулся на веранду.

— Берер не взялся оперировать?

— Нет.

— Почему не сделали операцию в Бирмингеме?

— Не знаю.

— Гм… — Доктор надел шляпу. — Пулю необходимо извлечь, и как можно скорее. Она давит на сонную артерию. Это… во всяком случае, с таким пульсом везти никуда нельзя.

— Что же делать? — тяжело выдохнул Джин, и несколько секунд все молчали.

— Попросите еще раз Берера. Может, передумает. Или привезите врача из Монтгомери. Шансов мало — но операция может спасти его. Без операции — конец.

— К кому обратиться в Монтгомери?

— Эту операцию может сделать любой хороший хирург. Даже Берер, если бы он не был таким трусом.

Роза Джанни вдруг вплотную подошла к нему, глаза ее горели звериной материнской страстью. Она схватила доктора за лацкан пиджака:

— Ты сделаешь операцию. Ты можешь. Ты был такой хороший хирург. Лучше всех. Прошу тебя, Форрест!

Доктор отступил назад, стряхнув ее руки, а свои вытянул перед собой.

— Видишь, как дрожат? — спросил он, не скрывая иронии. — Смотри хорошенько. Я не рискну оперировать.

— А ты рискни, — поспешил вставить Джин. — Отхлебнешь глоток, и перестанут дрожать.

Доктор покачал головой, глядя на Розу:

— Нет. Мне как врачу не доверяют. Что будет не так, обвинят меня. — Доктор немного рисовался и тщательно выбирал слова. — Мое заключение, что Мэри Деккер умерла с голоду, — я слыхал — подвергают сомнению. Его ведь дал человек, который пьет.

— Я этого не говорила, — солгала одним духом Роза.

— Конечно нет. Я упомянул об этом, чтобы вы поняли всю сложность моего положения: я должен быть предельно осторожен. — Он сошел по ступенькам вниз. — Советую вам, поговорите еще раз с Берером. Если он откажется, привезите кого-нибудь из города. До свидания.

С побелевшими от ярости глазами Роза бросилась за ним и догнала у калитки.

— Да, я говорила, что ты пьяница! — кричала она. — По-твоему, Мэри Деккер умерла с голоду и в этом виноват наш Пинки. Да как ты можешь судить? Нальешь глаза-то с самого утра! И что тебе далась Мэри Деккер? Она тебе в дочки годилась. Все видели, как она шастала к тебе в аптеку.

Подоспевший Джин схватил ее за руку:

— Замолчи, Роза. Форрест, уезжай.

Форрест сел в автомобиль и поехал. Миновав поворот, остановился, глотнул из фляжки. За распаханным хлопковым полем виднелся домик, где жила Мэри Деккер; полгода назад он свернул бы к ней, спросил, почему она не зашла сегодня в аптеку выпить бесплатно стакан содовой, порадовал бы ее флакончиком духов из образцов, оставленных утром коммивояжером. Он никогда не говорил Мэри о своих чувствах и не собирался: ей было семнадцать, ему сорок пять — жизнь его кончена; но полгода назад она убежала в Бирмингем с Пинки, и тогда он понял, как много значила любовь к ней в его одинокой жизни.

Мысли его вернулись в дом брата.

«Будь я джентльменом, — думал он, — я бы не отказался оперировать. И еще один человек погиб бы из-за этого мерзавца. Потому что, если бы он не перенес операции, Роза бы заявила, что я нарочно убил его».

И все-таки, когда он ставил машину в гараж, на душе у него было скверно, не потому, что он должен был поступить иначе, — просто вся история выглядела очень уж безобразно.

Он не пробыл дома и десяти минут, когда за окном завизжали тормоза и в комнату вошел Бэч. Губы его были плотно сжаты, глаза прищурены, точно он боялся расплескать хоть каплю гнева: пусть весь выльется на того, кому предназначен.

— Привет, Бэч.

— Я хочу тебе сказать, дядя Форрест, чтобы ты не смел так разговаривать с моей матерью. Еще раз услышу — убью.

— Кончай, Бэч, — обрезал его доктор, — и садись.

— Она и так вся извелась из-за Пинки. А тут еще ты.

— Твоя мать сама меня оскорбила, а я смолчал.

— Она не знает, что говорит. Ты должен это понять.

Поколебавшись, доктор спросил:

— А какого ты, Бэч, мнения о Пинки?

— Не очень-то хорошего. — Но, спохватившись, опять стал задираться: — Не забывай, Пинки мой брат!

— Подожди, Бэч. Что ты думаешь о нем и Мэри Деккер?

Но Бэч уже закусил удила.

— Ты что мне зубы заговариваешь? Запомни, кто обидит мою мать, будет иметь дело со мной. А еще ученый. Разве справедливо…

— Я сам выучился, Бэч.

— А мне плевать! Мы поедем к Береру, потом в Монтгомери. Но если нигде ничего не выйдет, я приеду за тобой и ты вытащишь эту проклятую пулю, или я тебя пристрелю.

Он перевел дыхание, кивнул, вышел из дому и уехал.

«Сдается мне, — сказал сам себе доктор, — кончилась моя спокойная жизнь в округе Чилтон». Он крикнул слугу-негра и велел подавать ужин. Потом взял сигарету и вышел на заднее крыльцо.

Погода переменилась. Небо нахмурилось, травы тревожно зашелестели, пролился мгновенный дождь. Минуту назад было жарко, а теперь лоб покрывала холодная испарина, он вытер ее платком. В ушах зашумело, он сглотнул, тряхнул головой. На секунду ему показалось, что он заболел, но шум вдруг отделился от него, стал расти — все ближе, громче, как будто прямо на него несся поезд.

Бэч Джанни проехал полпути до дому и вдруг увидел — огромная черная туча медленно заходила с юга, волоча по земле лохматый край. Она росла на глазах и скоро заполнила всю южную половину неба; ее нутро прорезали белые электрические вспышки, слышался нарастающий гул. Задул сильный ветер, мимо понеслись сломанные сучья, какие-то обломки, щепки, довольно крупные предметы, которые нельзя было распознать в сгущающейся тьме. Повинуясь инстинкту, Бэч выскочил из машины, ветер валил с ног, он бросился к высокому откосу, вернее, почувствовал, как его подхватило, швырнуло и распяло на этом откосе. Вокруг бушевал ад — он был в самом его центре.

Сначала был Звук — Бэч слился с ним: Звук поглотил его, растворил в себе; это был не аккорд, а чистейшего тона Звук, сыгранный скрежещущим смычком на струнах вселенной. Звук и Сила были неотделимы друг от друга. Звук и Сила вместе пригвоздили его к откосу. В первый момент, когда лицо было повернуто в сторону, он увидал, как его автомобиль подскочил, встал поперек шоссе, съехал с обочины и запрыгал по полю, как огромная беспомощная лягушка. Звук внезапно взорвался, пушечный гул рассыпался пулеметной дробью. Теряя сознание, он ощутил себя дробинкой этого звука, успел почувствовать, как его подняло в воздух и понесло сквозь слепящее, раздирающее кожу сплетение сучьев и веток, — и все, больше он ничего не помнил.

Очнулся он от боли во всем теле, — лежит в развилке между ветвями большой сосны; кругом ничего не слышно, а вместо воздуха дождь с пылью. Бэч не скоро сообразил, что застрял в кроне вывернутой с корнем сосны и его нежданное колючее ложе висит всего в пяти футах над землей.

— Ух, ну и ветер! — крикнул он громко, обиженно.

Боль и страх совсем привели его в чувство, и он понял, что с ним случилось: он стоял на корнях сосны, которую вырвало ураганом, и мощный толчок катапультировал его. Бэч ощупал себя: левое ухо набито землей, точно кто хотел снять с него отпечаток. Одежда превратилась в лохмотья, пиджак на спине лопнул по шву и, когда новый порыв ветра пытался раздеть его, врезался ему под мышки.

Бэч спрыгнул на землю и побрел в сторону своего дома. Он ничего не узнавал кругом. Эта штука — Бэч не знал, что это торнадо, — оставила после себя пустую полосу шириной в четверть мили; пыль медленно оседала; открывались окрестности, которых Бэч никогда не видел. Заблудился он, что ли? Почему видна колокольня бендингской церкви? Раньше ее заслонял сосновый бор.

Где же это он? Тут рядом должен быть дом Болдуинов, но, только перелезая через завалы бревен — точно попав на плохо содержавшийся склад леса, — Бэч понял, что никакого дома Болдуинов больше нет; дико озираясь по сторонам, он видел, что нет и дома Некроунов на холме, нет дома Пелтцеров. Ни огня кругом, ни голоса — только шум дождя, падающего на поваленные деревья.

Бэч побежал. Увидев отцовский дом, радостно закричал: «Эй!» Но, приблизившись, заметил, что и тут все изменилось. Исчезли амбары, пристройка, где была комната Пинки.

— Мама! — закричат Бэч. — Отец!

Никто не ответил. Со двора выбежала собака и стала лизать его руку.

В годы учебы в колледже у меня был однокурсник, который не признавал футбол, никогда не ходил на матчи. По субботам он предпочитал с головой зарыться в книги по античному спорту, изучать во всех подробностях бои — отчасти заранее предрешенные — между христианами и дикими животными во времена Антониев. Очнувшись и прожив на свете еще несколько лет, он вдруг открыл для себя футбол и сейчас делает гравюры футболистов в духе покойного Джорджа Беллоуза[72]. Но это потом, а тогда в Принстоне? Футбол — великолепное зрелище — ему, можно сказать, подносили на тарелочке, и он от него отказывался… да способен ли он по достоинству оценить красоту, отличить зерна от плевел, умеет ли радоваться жизни?

Я упивался футболом, купался в нем как зритель, доморощенный собиратель футбольной статистики, несостоявшийся игрок — в старших классах частной школы я играл, и даже подавал надежды, у меня есть школьная газета с таким заголовком: «Тяжелый субботний матч со школой Тафта — но наши Диринг и Маллинс не подкачали». Когда после той баталии я появился в столовой, вся школа встала и приветствовала меня аплодисментами, а тренер гостей пожал мою руку и предрек мне — ошибочно — большое футбольное будущее. Этот эпизод я храню в памяти и лелею с особой нежностью. В тот год я здорово вытянулся, стал тощим как жердь, и когда осенью, уже в Принстоне, волнуясь, оглядывал других первокурсников — кандидатов в команду, по их ответным вежливо-равнодушным взглядам я понял: конкурента во мне они не видят и с мечтой о большом футболе можно распрощаться. Кин сказал тогда, что может сделать из меня приличного прыгуна с шестом — и, кстати говоря, сделал, — но такую замену равноценной не назовешь. Я был прямо-таки убит — великим футболистом мне не стать! — возможно, это разочарование и стало фундаментом моей дружбы с Долли Харланом. Этот рассказ о Долли Харлане я хочу начать со слегка беспорядочных воспоминаний о матче с Йельским университетом в Нью-Хейвене. Мы тогда учились на втором курсе.

Долли поставили на место хавбека; это был его первый серьезный матч. Мы с ним жили в одной комнате, и я не мог не чувствовать: с ним творится что-то неладное, и всю первую половину игры не выпускал его из поля зрения. В бинокль я видел выражение его лица — неестественно напряженное, скептическое, словно только что умер отец, а он отказывается в это верить; таким оно и оставалось, хотя нервозность давно должна была улечься. Я решил, что он просто нездоров, — неужели этого не видит Кин, почему не заменит? Лишь после игры Долли рассказал мне, в чем было дело.

Виной всему оказался йельский стадион, «Чаша». За день до игры команда приехала сюда потренироваться, и Долли был совершенно подавлен то ли размером стадиона, то ли его замкнутой формой, то ли высотой трибун. Во время той тренировки Долли чуть ли не впервые в жизни несколько раз выронил мяч, посланный ему верхом, и вбил себе в голову, что так на него действует «Чаша».

Есть много всяких новых фобий: агорафобия — боязнь толпы; сидеродромофобия, когда боятся ездить по железной дороге. Думаю, мой друг доктор Глок, психоаналитик, без особого труда объяснил бы и состояние Долли. Но вот что Долли сказал мне сам:

«Кто-то из йельцев бьет с рук — и я, естественно, смотрю наверх. Но только подниму голову, как боковины этой чертовой «Чаши» словно несутся вдогонку за мячом, в самое небо. А когда мяч начинает падать, трибуны как бы наваливаются на меня, смыкаются надо мной, вот я уже отчетливо вижу всех, кто сидит на самом верхнем ряду, они кричат на меня и трясут кулаками. Нужно ловить мяч, а я его не вижу, белый свет застит «Чаша»; мне просто везло, что я его все-таки ловил, — всякий раз оказывался в нужном месте».

Но вернемся к самой игре. Я сидел среди наших болельщиков, место было хорошее, в зоне сорокаярдовой линии, — правда, иногда какой-то растяпа-выпускник, потерявший друзей и шляпу, поднимался передо мной и, запинаясь, выкрикивал: «Тед Кой, где ты?» — внося в зрелище элемент фарса. Когда он понял, что над ним потешаются, он вообще стал работать на публику, но тут уж на него по-настоящему зашикали, бедолагу освистали, а потом и вовсе уволокли с трибуны.

Игра удалась — в колледжах такие принято заносить в разряд исторических. Фотография команды-победительницы и поныне висит в каждой парикмахерской Принстона, в середине в белом чемпионском свитере стоит капитан, Готлиб. Йельцы сезон провели слабо, но именно в том матче выглядели неплохо, особенно поначалу, и к концу первого периода вели 3:0.

В перерыве я наблюдал за Долли. Он ходил, тяжело дыша, судорожно глотал воду из бутылки, а на лице застыло все то же напряженно-озадаченное выражение. Потом оказалось, что он внушал себе: «Надо подойти к Роуперу. В следующем перерыве — обязательно. Скажу ему, пусть меняет, сражаться с этим наваждением больше не могу». У него уже несколько раз возникало неукротимое желание пожать плечами и уйти с поля, потому что неожиданный комплекс «Чаши» — это только полбеды; истина заключалась в том, что футбол Долли ненавидел — всеми фибрами души.

Да, ненавидел — ведь приходится терпеть долгие и нудные тренировки, конфликтовать с собственным «я», мириться с тем, что время твое тебе не принадлежит, что розыгрыш мяча до одури однообразен, а под конец игры не оставляет нервозное предчувствие провала. Иногда ему казалось: у остальных игроков футбол вызывает такое же отвращение, как у него, и все они, как и он, гонят это отвращение прочь, но оно живет в них, подобно раковой опухоли, в существовании которой каждый боится себе признаться. Иногда ему казалось: вот сейчас кто-нибудь из них сорвет с лица маску и воскликнет: «Долли, чего кривить душой, ведь тебе эта чертова забава опостылела не меньше, чем мне, а?»

Впервые это ощущение возникло у него еще в школе Сент-Регис, и в Принстон он поступил, твердо зная: с футболом покончено. Но в университетском городке он встретил бывших старшеклассников из Сент-Региса, они то и дело останавливали его и донимали расспросами о том, сколько он сейчас весит, и на основании былой спортивной репутации его назначили вице-президентом нашего потока — стояла осень, сезон был впереди. Как-то после занятий он забрел на тренировку первокурсников, — видимо, засосало под ложечкой, чего-то не хватало; вдохнул запах свежего дерна, запах грядущих побед… через полчаса он уже шнуровал взятые у кого-то на время бутсы, а через две недели стал капитаном команды первокурсников.

Связав себя обязательствами, он сразу понял, что совершил ошибку; и даже всерьез думал о том, чтобы уйти из колледжа. Ибо, приняв решение играть, Долли взял на себя моральную ответственность, прежде всего перед самим собой. Проиграть, не оправдать чьих-то ожиданий, разочаровать, равно как и разочароваться, — это было для него невыносимо. Расходовать усилия впустую — такому противилось его шотландское начало. Целый час обливался кровавым потом, чтобы в итоге проиграть? Это его не устраивало. Играть так играть.

Но на звезду он, в общем-то, не тянул — и это было хуже всего. Его с распростертыми объятиями взяла бы любая команда страны, но кудесником на поле он не был, какой-то удивительный рывок, уникальное искусство паса, мощный удар — ничем таким он не блистал. Весил чуть больше ста шестидесяти фунтов, рост — пять футов и одиннадцать дюймов; защитник он был первоклассный, надежен в отборе, силен в схватке, здорово бил с рук. Он никогда не терял мяч, никогда не терялся сам; одно его присутствие на поле, постоянно исходившая от него холодная и непоколебимая агрессивность вселяли уверенность в партнеров. Он был силен духом, увлекал за собой остальных и в этом смысле был капитаном любой команды, в которой играл, именно поэтому Роупер весь сезон возился с ним, пытаясь поставить ему удар, — Долли был нужен команде.

Во втором периоде йельцы начали сдавать. Команда у них была средненькая, яркие личности попадались, но сыгранности никакой — у многих травмы, со дня на день ждали нового тренера с новыми идеями. Их куотербек, Джош Логан, в экстерской школе творил чудеса — я сам тому свидетель, — но в школьных матчах погоду мог сделать всего один классный игрок. А в колледжах — ставка на командную игру, мальчишеские трюки тут не проходят.

Принстонцам терять было нечего, и, как следует поднапрягшись, они обосновались на половине поля йельцев. Там, у двадцатиярдовой линии, и развернулись важные события. Пас принстонцев был перехвачен; йелец, не ожидавший такого подарка, выронил мяч, и тот неспешно заскакал в сторону йельских ворот. Джек Девлин и Долли Харлан из Принстона и кто-то — не помню кто — из Йеля оказались от мяча примерно на одном расстоянии. Долли принял решение мгновенно, — видимо, сработал какой-то инстинкт. От природы он был атлетом, и в критические мгновения за него думала нервная система. Он мог бы опередить двух других и первым поспеть к мячу; вместо этого он кинулся наперерез йельцу и отсек его от мяча, а Давлин без помех подхватил трофей и, сделав мощный рывок, приземлил его за линией.

Ложа для прессы находилась как раз у меня за спиной, и пока принстонцы выстраивались в линию перед ударом по воротам, я услышал, как репортер с радио спросил:

— Кто под двадцать вторым номером?

— Харлан.

— Сейчас Харлан будет бить по воротам. Девлин, приземливший мяч за линией, поступил в Принстон из лоренсвильской школы. Ему двадцать лет. Удар! Мяч пролетает точно между стойками.

Когда после первой половины игры Долли, которого трясло от усталости, отдыхал в раздевалке, к нему подсел Литтл, второй тренер.

— Даже если крайние на тебя наседают, мяч лови как следует, — принялся наставлять Литтл. — А то этот кобель Хейвмейер того и гляди вырвет его у тебя прямо из рук.

Тут бы Долли самое время и вставить: «Скажите, пожалуйста, Биллу, что я…» — но с языка у него сорвался банальный вопрос насчет ветра. Свои чувства изволь объяснять, вдавайся в подробности, а времени на это не было. Его собственное «я» в этой комнате как-то поблекло, тут пульсировало прерывистое дыхание, высшее напряжение сил, усталость еще десяти человек. Внезапно вспыхнула грубая ссора между крайним и защитником — Долли просто стало за них стыдно; действовали на нервы и набившиеся в раздевалку игроки из команд прошлых лет — особенно выпускник, капитан команды двухлетней давности, он был слегка на взводе и на чем свет стоит крыл судью за необъективное судейство. Все и так напряжены, взвинчены, не хватало и ему внести свою лепту. Но он бы ее внес, не постеснялся, если бы не Литтл — тот все тихонько приговаривал: «Как ты его отсек, Долли! Ах, как ты его отсек!» — и поглаживал, тихонько похлопывал его по плечу.

В третьем периоде Джо Доэрти довольно легко забил гол с двадцатиярдовой линии, и мы успокоились, решили, что игра сделана, но ближе к сумеркам йельцы встрепенулись, с отчаяния сделали несколько длинных пасов наудачу и едва не добились успеха. Но свои возможности Джош Логан уже израсходовал на браваду и перед нашими блокировщиками оказался бессилен. Обе команды сделали замены, и принстонцы пошли в последнее наступление. Свисток судьи — матч окончен! — застал их на чужой половине поля. Зрители повалили с трибун, а Готлиб, подхватив мяч, высоко подпрыгнул, торжествуя победу. На какое-то время все смешалось, воцарились всеобщие суматоха и ликование; первокурсники даже пытались нести Долли, но как-то робко, и он ушел с поля на своих ногах.

Нашему упоению не было предела. Целых три года нам не удавалось обыграть йельцев, и теперь каждый из нас точно знал: все будет хорошо. В частности, не подкачает зима, будет что вспомнить добрым словом в холодные промозглые дни после Рождества, когда университетский городок опутывает какая-то тусклая и беспросветная пелена. На поле тем временем высыпала шумная толпа болельщиков, недолго думая, они разбились на команды и принялись дурачиться, гоняя чью-то шляпу-котелок, но тут же стушевались и исчезли — герои дня шли вдоль трибун, приветствуя зрителей. За пределами «Чаши» на глаза мне попались два беспредельно мрачных и удрученных йельца, они садились в ждавшее их такси, и один из них отрешенно буркнул водителю: «Нью-Йорк». Йельцев нигде не было видно; как и полагается поверженным, они словно растворились, истаяли.

Рассказ о Долли я начал с воспоминаний об этом матче по простой причине: в тот вечер он познакомился с девушкой, второй героиней моего рассказа. Она была подругой Джозефины Пикмен, и мы вчетвером собирались махнуть на машине в Нью-Йорк, на Полночное гулянье. Когда я сказал ему, что, может, не стоит ехать, он сильно устал, Долли в ответ сухо засмеялся: что угодно, куда угодно, лишь бы освободиться от футбола, выкинуть его из головы. В холл дома Джозефины он вошел в половине седьмого и выглядел так, будто провел весь день в парикмахерской, разве что белела над глазом маленькая, но и загадочно-привлекательная полоска пластыря. Пожалуй, среди мужчин, с которыми я был знаком лично, он был самым интересным; неброская одежда лишь подчеркивала его высокий рост и стройность, волосы лились темной волной, глаза большие и карие, чуть томные, орлиный профиль — в общем, романтическая фигура. Мне тогда это не приходило в голову, но, видимо, он был тщеславен — не самовлюблен, но тщеславен, — потому что всегда был одет в коричневое или дымчато-серое, а галстуки признавал только черные — такие удачные сочетания не возникают случайно.

Он вошел, на лице его поигрывала легкая улыбка. Жизнерадостно пожал мне руку и, дурачась, воскликнул:

— Какой сюрприз, мистер Диринг, не ожидал вас здесь встретить!

Потом в другом конце длинного холла увидел двух девушек: одна темноволосая и сияющая, как и он сам, другая с золотистыми кудряшками, пенившимися в отблеске каминного огня, — и спросил счастливым-счастливым голосом:

— Какая из них моя?

— Наверное, любая.

— Нет, правда, которая из них — Пикмен?

— Светленькая.

— Значит, другая принадлежит мне? Так?

— Надо их предупредить, что ты сегодня в игривом настроении.

Мисс Торн, невысокая, с легким румянцем на щеках и совершенно очаровательная, стояла у камина. Долли подошел прямо к ней.

— Вы моя, — провозгласил он. — Вы принадлежите мне.

Она холодно взглянула на него, решая, как быть, и вдруг улыбнулась: он ей понравился. Но Долли было этого мало. Ему хотелось совершить какую-нибудь безрассудную глупость, отколоть какой-то экстравагантный, жутковатый номер — пусть знают, как поет его душа, как он раскован, внутренне свободен.

— Я люблю вас, — сказал он. Взял ее за руку и посмотрел своими карими, бархатными глазами ей прямо в глаза — нежно, самозабвенно, убеждающе. — Я люблю вас.

На мгновение уголки ее рта опустились — она словно испугалась, что встретила кого-то сильнее, увереннее, победоноснее себя. Но тут же, сделав заметное усилие, овладела собой, тогда он отпустил ее руку, и маленькая сцена, в которой он разрядил все напряжение трудного дня, была окончена.

Был ясный и холодный ноябрьский вечер, мы неслись в открытой машине, взрезая воздух, и он будоражил нас своим прикосновением, мы словно мчались на предельной скорости навстречу нашей безоблачной судьбе. Дороги были забиты машинами, то и дело возникали необъяснимые пробки, а полицейские, ослепленные фарами, расхаживали вдоль нетерпеливо урчащих машин и давали туманные распоряжения. Где-то через час на горизонте показался Нью-Йорк — далекое тусклое мерцание на фоне черного неба.

Мисс Торн, сказала мне Джозефина, вообще-то, живет в Вашингтоне, а сейчас гостила в Бостоне и только что оттуда приехала.

— На матч? — спросил я.

— Нет, на матче она не была.

— Обидно. Что же ты мне не сказала, я бы достал ей билет…

— Она бы не пошла. Виена на футбол вообще не ходит.

Я вспомнил, что, познакомившись с Долли, она не снизошла даже до банального поздравления с победой.

— Она ненавидит футбол. В прошлом году у нее брата, старшеклассника, убили прямо на поле. Я бы не стала ее сегодня вытаскивать, но, когда мы приехали после игры, вижу: она сидит, уткнувшись в книгу, а книга открыта на той же странице, что и перед моим уходом. Понимаешь, брат у нее был прелесть мальчишка, а случилось это на глазах всей семьи, и, естественно, они так и не могут это пережить.

— Но против Долли она ничего не имеет?

— Нет, конечно. Просто футбол для нее не существует. Если кто-то заводит разговор о футболе, она просто меняет тему.

Я был рад, что сзади рядом с ней сидел Долли, а не, скажем, Джек Дельвин. С другой стороны, мне было чуточку жаль Долли. Даже если игра ему осточертела, он, я думаю, все равно ждал теплых слов по поводу затраченных им усилий.

Может, он и отдавал ей должное за то, что она не захлебывалась от восторга, в то же время образы матча не могли не возникать перед его мысленным взором, и в такие минуты он с удовольствием выслушал бы комплимент и небрежно от него отмахнулся: «Да ну, ерунда!» А преданные полному умолчанию, эти образы лишь назойливее теребили мозг.

Я оглянулся и слегка вздрогнул: мисс Торн и Долли обнимались. Поспешно отвернув голову, я предоставил им самим разбираться друг с другом.

Когда мы остановились перед светофором в верхней части Бродвея, на глаза мне попался экстренный выпуск спортивной газеты, броским заголовком на первой странице стоял счет матча. Зеленый листок был куда реальнее самого матча, уже отошедшего в прошлое, — кратко, сжато и ясно он провозглашал:

Днем, во время игры, все было сумбурно, неопределенно, обрывочно и смутно, вплоть до самого конца — теперь же радующий глаз типографский шрифт заключал это событие в четкую рамку:

Да, подумал я, успех — штука занятная. Ведь победили мы в основном благодаря Долли, а в заголовок попал Дельвин. Интересно, кричащие заголовки — это всегда чья-то субъективная оценка? К примеру, один репортер спрашивает другого:

— Слушай, на что это, по-твоему, похоже?

— По-моему, больше всего на кота.

— Да? Ну тогда и назовем котом.

Мой мозг, словно разбуженный яркими огнями рекламы и веселым гомоном улиц, внезапно сделал вот какое открытие: успех — это когда тебя выделяют из общей массы, когда сумбурная плазма жизни отливается в четкую форму.

Когда мы приехали, нас уже ждал шофер Джозефины, он забрал машину. Было еще рано, но среди младшекурсников, торчавших в фойе, сразу возник возбужденный шумок — «вон Долли Харлан», — и пока мы двигались к лифту, несколько знакомых подошли к нему, чтобы пожать руку. Мисс Торн при этом и бровью не повела, оставив сей церемониал без внимания; встретившись со мной взглядом, она улыбнулась. Я посмотрел на нее с любопытством; Джозефина разгласила мне довольно неожиданный факт: мисс Торн всего шестнадцать лет. Боюсь, моя ответная улыбка вышла довольно покровительственной, но я в ту же секунду понял: покровительство здесь не пройдет. Да, личико у нее было нежное, даже хрупкое, точеная фигурка навевала образ изящной и романтичной балерины, но любому было ясно: это девушка с характером. Воспитывалась она в Риме, Вене и Мадриде, отчасти в Вашингтоне; отец ее принадлежал к числу обаятельных американских дипломатов, которые настойчиво насаждают в своих детях традиции Старого Света, давая им воистину королевское образование — такого не получали даже наследные принцы крови. Мисс Торн была особой утонченной. Американская молодежь — это народ живой и непринужденный, а утонченность до сих пор считается монополией континента.

Когда мы вошли, на сцене девицы из кордебалета, одетые в оранжево-черное — добрая дюжина, — лихо гарцевали на деревянных лошадках, сражаясь с другой дюжиной девиц в голубом — цвет Йеля. Вскоре зажегся свет, и Долли узнали, и некоторые принстонские студенты приветственно застучали маленькими деревянными молоточками, розданными специально для аплодисментов; Долли потихоньку, чтобы никого не обидеть, задвинул свой стул в тень.

Потом сразу же возле нашего стола появился пунцовый, очень несчастный молодой человек. Чувствовалось, что парень исключительно приятный и располагающий к себе; и правда, взглянув на Долли, он улыбнулся ему ослепительно обаятельной улыбкой, как бы испрашивая разрешения обратиться к мисс Торн.

Потом сказал:

— По-моему, ты сегодня в Нью-Йорк не собиралась.

— Здравствуй, Карл. — Она холодно посмотрела на него.

— Здравствуй, Виена. Вот именно: «Здравствуй, Виена, — здравствуй, Карл». Но почему? Ведь ты сегодня в Нью-Йорк не собиралась.

Мисс Торн даже не попыталась представить нам молодого человека, но мы не могли не слышать его голос, слегка звеневший от волнения.

— По-моему, ты сказала, что сегодня не приедешь.

— Я и не думала, что приеду, дитя мое. Еще утром я была в Бостоне.

— И кого же ты встретила в Бостоне — несравненного Тунти? — спросил он.

— Никого, дитя мое.

— Нет, встретила! Ты встретила несравненного Тунти, и вы обсуждали жизнь на Ривьере. — (Она промолчала.) — Почему ты такая нечестная, Виена? — упорствовал он. — Почему по телефону ты мне сказала…

— Твои нравоучения мне не нужны, — оборвала она его внезапно изменившимся голосом. — Я ведь тебе говорила: еще раз притронешься к спиртному — между нами все кончено. Я человек слова и буду безмерно счастлива, если ты сейчас уйдешь.

— Виена! — вскрикнул он упавшим, дрожащим голосом.

В эту минуту я поднялся и пригласил Джозефину на танец. Когда мы вернулись, за нашим столом уже сидело несколько человек: молодые люди, на чье попечение мы собирались передать Джозефину и мисс Торн — я решил, что не вправе совсем лишать Долли отдыха, — еще кое-кто. В частности, тут был Эл Ратони, композитор, которого, по его словам, принимали в нашем посольстве в Мадриде. Долли Харлан, отодвинув свой стул в сторону, наблюдал за танцующими. Едва погас свет перед началом следующего номера, из темноты вышел какой-то парень, склонился над мисс Торн и что-то прошептал ей на ухо. Она вздрогнула и хотела подняться, но он положил руку на ее плечо и заставил сидеть. Они начали негромко разговаривать, с жаром что-то доказывая друг другу.

Столы на Полночное гулянье были составлены тесно. К соседней компании подсел какой-то человек, и я волей-неволей услышал, как он сказал:

— Один парень только что хотел застрелиться в туалете. Он выстрелил в себя из пистолета, но в последний момент его кто-то подтолкнул, и пуля попала в плечо… — Потом этот же голос добавил: — Говорят, его зовут Карл Сандерсон.

Когда номер кончился и зажгли свет, я посмотрел по сторонам. Виена Торн вперилась застывшим взглядом в мисс Лилиан Лоррейн — какое-то устройство поднимало ее, похожую на гигантскую куклу, к самому потолку. Человек, говоривший с Виеной, уже ушел, и остальные за нашим столиком пребывали в счастливом неведении по поводу случившегося. Я повернулся к Долли и сказал, что нам, наверное, пора; окинув Виену взглядом, в котором смешались нежелание расставаться, усталость, а потом и покорность судьбе, он согласился. По дороге в гостиницу я рассказал Долли о том, что произошло.

— Выпивоха, что с него взять, — помолчав минуту, утомленно заметил он. — Небось нарочно и промахнулся, чтобы чуть-чуть пожалели. Наверное, стоящая девушка с такими делами сталкивается постоянно.

Я был другого мнения. Перед глазами у меня маячила белая рубашка, заляпанная очень молодой кровью, но переубеждать Долли я не стал, и вскоре он сам нарушил молчание:

— Может, оно и звучит грубо, только это не парень, размазня. Я и сам весь вечер чувствую себя размазней.

Когда Долли разделся, я увидел, что все тело у него в синяках, но он заверил меня: его крепкий сон ни один из них не нарушит. Тогда я рассказал ему, почему мисс Торн и словом не обмолвилась об игре, и он внезапно сел в постели, глаза его замерцали знакомым блеском.

— Вот оно что! А я-то удивлялся. Думал, это ты ей велел не докучать мне с футболом.

Позже, когда мы уже полчаса как погасили свет, он неожиданно сказал: «Понятно», — сказал четким и внятным голосом.

То ли что-то приснилось, то ли он все не мог заснуть — не знаю.

Как мог, я написал все, что помню о первой встрече Долли и мисс Виены Торн. Внимательно перечитал, и что же? Ну, познакомились, подумаешь, обычное дело. Но штука в том, что тот вечер и все его события находились как бы в тени сыгранного днем матча. Виена почти сразу уехала в Европу и на год с лишним улетучилась из жизни Долли.

Год был хороший — добрые воспоминания о нем и сейчас живы в моей памяти. Мы перешли на второй курс — это самое насыщенное время в Принстоне (а в Йеле — первый). Дело не только в том, что идут выборы в клубы старшекурсников, — начинает обретать очертания вся твоя дальнейшая судьба. Уже можно определить, кто из однокурсников далеко пойдет, причем не только по результатам учебы, но и по тому, как кто переносит неудачи. Лично у меня жизнь била ключом. Я прошел комиссию, позволяющую носить высокое звание принстонца, в Дейтоне сгорел наш дом, в спортзале из-за ерунды я ввязался в получасовой кулачный бой — с парнем, ставшим потом моим другом, в марте мы с Долли вступили в клуб старшекурсников, в который хотели попасть. Ко всему прочему я влюбился, но это уже тема другого рассказа.

Наступил апрель, а вместе с ним пришла первая по-настоящему принстонская погода: тягучие зелено-золотистые денечки, светло-прозрачные вечера, когда на душе смутная тревога и подсознательно ждешь — вот сейчас соберутся старшекурсницы и начнут петь. Я был счастлив, Долли же мешала быть полностью счастливым мысль о надвигающемся футбольном сезоне. Он поигрывал себе в бейсбол и под это дело отвертелся от весенних тренировок, но откуда-то издалека уже начинали доноситься отзвуки футбольного марша. Летом оркестры заиграли в полную мощь, и на вопрос: «Ты ведь приедешь к началу сезона?» — ему приходилось отвечать десять раз на день. Пятнадцатого сентября он с головой окунулся в уходящее принстонское лето — знойное и пропыленное, зато футбольное: схватки, вбрасывания, удары с рук и все прочее — и перевоплотился в личность, стать которой я желал больше всего на свете — кажется, отдал бы за это десять лет жизни.

Он же ненавидел игру с первой до последней минуты, однако нес свой крест. Когда той осенью он вышел на матч с йельцами, он весил сто пятьдесят три фунта — в газете указали другую цифру, — этот тяжелейший матч провели без замены только он и Джо Макдональд. Ему стоило лишь намекнуть, и его немедля выбрали бы капитаном… но на сей счет я посвящен в некую тайну и разглашать ее не буду. Скажу только, что его страшила сама мысль об этом — вдруг как-то так сложится, что от капитанства нельзя будет отказаться? Тогда он повязан на два сезона! Он даже не говорил на эту тему. Он выходил из комнаты или из клуба, стоило беседе накрениться в сторону футбола. Даже перестал заявлять мне, что «с этим делом надо завязывать». На сей раз затравленность и тоска гнездились в его глазах долго — выгнать их смогли только рождественские каникулы.

А потом под Новый год из Мадрида вернулась Виена Торн, и в феврале некто Кейз привез ее на бал для старшекурсников.

Она выглядела еще прелестнее, чем раньше, еще более кроткой — по крайней мере внешне — и пользовалась грандиозным успехом. Мужчины, проходя мимо по улице, внезапно вскидывали голову, дабы взглянуть на нее, — встревоженный взгляд, будто они понимали, что едва не пропустили нечто весьма важное. Она сказала мне, будто временно пресытилась европейскими мужчинами, туманно намекая на то, что имел место роман, возможно, какая-то несчастная любовь. Осенью в Вашингтоне она начнет выезжать в свет.

Виена и Долли. Во время вечера танцев в клубе она исчезла с ним на два часа, и Хэролд Кейз был в отчаянии. Когда около полуночи они вошли в зал, я подумал: в жизни не видел более красивой пары. Оба они лучились каким-то чудесным светом, какой порой исходит от смуглых. Хэролд Кейз все понял с одного взгляда — и гордо ушел.

Через неделю Виена приехала снова — специально, чтобы повидаться с Долли. В тот вечер мне понадобилась книга, я взял ее в опустевшем клубе, а когда шел обратно, они окликнули меня с задней террасы, откуда открывался вид на жутковатую громадину стадиона, на безлюдную всепоглощающую ночь. Это был час оттепели, в распаренном воздухе слышались весенние голоса, в редких пятнах света поблескивали и срывались вниз капли. Оттаивали даже холодные звезды, а голые деревья и кустарник расцветали во мгле пышным цветом.

Они сидели рядышком на плетеной скамеечке, переполненные друг другом, романтикой и счастьем.

— Нам хотелось кому-то об этом сказать, — заявили они.

— Теперь я могу идти?

— Нет, Джеф, — им было этого мало, — останься здесь и позавидуй нам. Нам нужно, чтобы нам кто-нибудь завидовал — у нас сейчас такое время. Как думаешь, мы хорошая пара?

Что я мог им ответить?

— Долли заканчивает Принстон в следующем году, — продолжала Виена, — но мы объявим о своей помолвке осенью, в Вашингтоне.

На душе у меня немного полегчало, — по крайней мере помолвка будет долгой.

— Джеф, я вашу дружбу одобряю, — сделала мне комплимент Виена. — И хочу, чтобы у Долли таких друзей было побольше. Ты человек мыслящий, и он рядом с тобой не стоит на месте. Я сказала Долли: пусть присмотрится к однокурсникам, может, найдется еще кто-нибудь вроде тебя.

От этих слов и меня, и Долли немного покоробило.

— Она не хочет, чтобы я закостенел и превратился в мещанина, — шутливо пояснил он.

— Долли — само совершенство, — провозгласила Виена. — На свете нет существа прекраснее, и ты скоро увидишь, Джеф, что я ему очень подхожу. Я уже помогла ему принять одно важное решение. — (Я знал, что последует дальше.) — Он им даст от ворот поворот, если они осенью будут приставать к нему насчет футбола, верно я говорю, дитя мое?

— Никто ко мне не будет приставать, — отмахнулся Долли, явно тяготившийся этим разговором. — Такого просто не бывает…

— Ну, они будут давить на тебя морально.

— Да нет же, — возразил Долли. — И давить никто не будет. Не стоит сейчас об этом, Виена. Посмотри, до чего шикарная ночь.

До чего шикарная ночь! Думая о моих собственных любовных похождениях в Принстоне, я всегда вызываю в памяти эту ночь Долли, будто не он, а я сидел там, держа в объятиях молодость, надежду и красоту.

Матушка Долли на лето сняла дом на мысе Рэмз-Пойнт, на Лонг-Айленде, и в конце августа я отправился к нему с визитом, на восток. Когда я приехал, Виена гостила там уже неделю, и впечатления я вынес вот какие: во-первых, он был пылко влюблен; во-вторых, это был бенефис Виены. Какие только диковинные люди не заглядывали повидать ее! Сейчас я бы ими не тяготился — стал более утонченным, — но тогда они мне казались чем-то вроде ложки дегтя в бочке медового лета. Все они были так или иначе слегка знамениты, а уж чем именно — это определяй сам, если есть желание. Разговорам не было конца, и главным образом обсуждались достоинства Виены. Стоило мне остаться с кем-то из гостей наедине, как речь заходила о Виене — до чего яркая, блестящая личность! Меня они считали занудой, и большинство из них считали занудой Долли. Между прочим, на своем поприще он добился большего, чем любой из них на своем, но как раз его поприще все обходили молчанием. Однако я смутно чувствовал, что общение с этими людьми мне на пользу, и потом, во время учебного года, даже хвастался своим знакомством с ними и сердился, если для кого-то их имена оказывались пустым звуком.

За день до моего отъезда Долли, играя в теннис, вывихнул лодыжку и потом отпустил по этому поводу довольно мрачную шутку.

— Жаль, что я ее не сломал, — все было бы гораздо проще. Представляешь, еще четверть дюйма — и кость бы хрустнула. Кстати, прочитай.

Он бросил мне письмо. Это было приглашение явиться в Принстон к пятнадцатому сентября, чтобы начать тренировки, а пока поддерживать форму.

— Ты что, этой осенью не собираешься играть?

Он покачал головой:

— Нет. Я уже не ребенок. Два года отыграл — хватит. Хочу вздохнуть свободно. Если опять на все это соглашусь, это будет просто трусость — моральная.

— Я не спорю, но… ты это из-за Виены?

— Ни в коем случае. Если я еще раз позволю втянуть себя в эту свистопляску, я перестану себя уважать.

Через две недели я получил вот такое письмо:

Неужели это писал Долли?

Вернувшись в Принстон, я первым делом спросил Фрэнка Кейна — он продает спортивные товары на Нассау-стрит и, даже если его разбудить ночью, назовет тебе всех куотербеков в дублирующем составе принстонцев образца 1901 года, — что происходит в этом году с командой Боба Тэтнела.

— Травмы и невезуха, — сказал он. — В результате даже с сильным соперником не выкладываются. Возьми, к примеру, Джо Макдональда, в прошлом году его признали лучшим блокировщиком лиги; а сейчас он еле двигается, будто гири на ногах, прекрасно это знает, а самому хоть бы хны. Прямо доходяги, но поди ж ты, еще умудряются выигрывать, спасибо Биллу.

Мы с Долли наблюдали с трибун, как они выиграли у команды Лехая 3:0, едва унесли ноги в матче с бакнельцами, вырвав ничью. А на следующей неделе нас со счетом 14:0 «причесал» Нотр-Дам. В день игры с Нотр-Дамом Долли был в Вашингтоне у Виены, но, вернувшись на следующий день, проявил недюжинное любопытство. Он обложился газетами, раскрыл их на спортивной странице и читал одну за другой, покачивая головой. Потом внезапно запихнул их в урну для мусора.

— В этом колледже все просто помешались на футболе, — буркнул он.

В те дни я не был в большом восторге от Долли. Любопытно было наблюдать за ним в состоянии бездействия. На моей памяти впервые в жизни он слонялся по комнате, по клубу, прибивался к случайным группам — он, которого всегда отличала расслабленная нацеленность. В свое время, когда он шел по аллее, народ собирался в группки — то либо сокурсники желали составить ему компанию, либо новоиспеченные студенты с обожанием глазели на идущее божество. Теперь он стал демократичен, доступен, но со всем его привычным обликом это как-то не вязалось. Мне он говорил: хочу поближе сойтись с парнями с нашего потока.

Но толпе надо, чтобы ее идолы находились слегка на возвышении. Долли как раз и был таким негласным, числившимся по особому ведомству идолом. А теперь его стало угнетать одиночество, и, разумеется, мне это было заметно, как никому другому. Если я собирался куда-то уходить, а он в это время не писал письмо Виене, следовал обеспокоенный вопрос: «Ты куда?» — и он тут же выдумывал какую-то причину, чтобы, прихрамывая, пойти вместе со мной.

— Ты рад, Долли, что сделал это? — задал я ему однажды лобовой вопрос.

Он с вызовом посмотрел на меня, но в глазах читалась укоризна.

— Конечно рад.

— А я все равно хотел бы, чтобы ты вернулся на поле.

— Это ничего бы не изменило. В этом сезоне игра с йельцами — в «Чаше». А там у меня мяч из рук валится.

За неделю до матча с военными моряками он вдруг стал ходить на все тренировки. В нем поселилась тревога — заработало его невероятное чувство ответственности. Когда-то его воротило от слова «футбол», сейчас же он только о нем и думал, только о нем и говорил. Ночью перед игрой с моряками я несколько раз просыпался, потому что в его комнате ярко горел свет.

Морякам мы проиграли 7:3 — на последней минуте им удался пас вперед через голову Дельвина. После первой половины Долли спустился с трибуны и сел рядом с запасными на скамеечке. Когда потом вернулся, лицо его было в грязевых подтеках, словно он плакал.

Эту игру играли в Балтиморе. Мы с Долли собирались провести вечер в Вашингтоне, у Виены, которая устраивала танцевальный вечер. Мы ехали туда в мрачно-пасмурном настроении, и Долли едва не сцепился с двумя морскими офицерами, которые сидели сзади нас и, захлебываясь от восторга, обсуждали перипетии матча. Хорошо я был рядом, удержал его.

Про этот танцевальный вечер Виена говорила: это мой второй выход в свет. На сей раз среди приглашенных были только те, кто ей нравился, и большинство из них, как оказалось, были вывезены из Нью-Йорка. Музыканты, драматурги, какие-то неведомые служители муз, залетавшие в дом Долли на Рэмз-Пойнт, явились сюда стройными рядами. Но Долли, свободный от обязанностей хозяина, не делал в тот вечер неловких попыток говорить на их языке. Он угрюмо стоял у стены с видом человека, не желающего снисходить до толпы и сознающего свое превосходство, — в свое время именно этот его облик побудил меня сойтись с ним ближе. Позже, отправляясь спать, я прошел мимо гостиной Виены, и она окликнула меня, попросила зайти. Она и Долли сидели в разных концах комнаты, оба слегка побелевшие, и в воздухе чувствовались грозовые заряды.

— Садись, Джеф, — устало предложила Виена. — Садись и будь свидетелем того, как мужчина перестает быть мужчиной и превращается в школьника. — (Я неохотно сел.) — Долли передумал, — продолжала она. — Мне он предпочел футбол.

— Неправда. — Долли мотнул головой.

— Не улавливаю сути, — удивился я. — Играть Долли все равно не может.

— А он думает, что может. Джеф, чтобы ты не считал меня взбалмошной дурочкой, я расскажу тебе одну историю. Три года назад, когда мы только приехали в Штаты, отец определил моего младшего брата в школу. Его включили в футбольную команду, и однажды все мы пошли на матч, посмотреть, как он играет. Едва игра началась, его сбили с ног, отец сказал: «Ничего страшного. Сейчас он поднимется. Это дело обычное». Но, Джеф, он так и не поднялся. Он все лежал, пока его не унесли с поля на носилках. Накрыли одеялом. Когда мы до него добрались, он уже умер.

Она перевела взгляд на Долли, потом снова на меня, и я услышал судорожные всхлипывания. Долли, нахмурившись, подошел к ней и положил ей руку на плечо.

— Долли! — воскликнула она. — Неужели ты не сделаешь этого для меня, ведь я прошу тебя о такой мелочи?

Он горестно покачал головой.

— Я пытался, но ничего не выходит, — ответил он. — Я создан для этого, неужели не понимаешь, Виена? А люди должны заниматься тем, для чего созданы.

Виена уже отошла к зеркалу и пудрой уничтожала следы слез; гневно вспыхнув, она обернулась.

— Значит, все это время я жестоко заблуждалась — думала, что для тебя наши отношения значат не меньше, чем для меня.

— Давай не будем начинать все сначала. Я устал говорить, Виена, устал от звука собственного голоса. Мне вообще кажется, что все кругом только и делают, что говорят.

— Спасибо. Это, надо полагать, камешек в мой огород.

— Просто твои друзья, по-моему, слишком много говорят. Я в жизни не слышал столько болтовни, сколько сегодня. Тебе мысль о каких-либо занятиях вообще претит, Виена?

— Зависит от того, стоит ли этим заниматься.

— Этим заниматься стоит — для меня.

— Я знаю, в чем твоя беда, Долли, — зло заговорила она. — Ты слаб, и тебе нужно, чтобы тобой восхищались. В этом году первокурсники не ходят за тобой табуном, будто ты Джек Демпси[73], и ты не можешь этого перенести. Тебе нужно явить себя перед ними, показать себя во всей красе и услышать их аплодисменты.

Он усмехнулся:

— Ну если ты чувства футболиста понимаешь так…

— Ты решил играть? — перебила она.

— Если я понадоблюсь команде — да.

— В таком случае мы просто тратим время.

Она сразу ожесточилась, но Долли отказывался видеть, что это не наигрыш. Я поднялся и вышел, а он все пытался убедить ее «быть разумной», а на следующий день в поезде сказал мне, что Виена «слегка понервничала».

Он был сильно влюблен в нее и не смел даже думать о том, что может ее потерять; но его захватил внезапный порыв, побудивший вернуться на поле, и смятение чувств и мыслей заставило его тщеславно уверовать в то, что все как-нибудь образуется. Но я помнил, каким взглядом Виена два года назад на Полночном гулянье одарила Карла Сандерсона. И теперь я узнал этот взгляд.

Долли не сошел с поезда в Принстоне, а поехал дальше, в Нью-Йорк. Там он навестил двух ортопедов, и один из них сделал ему повязку, подхваченную небольшим заборчиком из китового уса, которую он должен был носить не снимая. Не исключалось, что при первом же резком столкновении вся конструкция затрещит по швам, но, во всяком случае, бегать он теперь мог, мог и опереться на больную ногу, когда бил по мячу другой. На следующий же день он, надев спортивную форму, появился на университетском футбольном поле.

Появление его произвело маленькую сенсацию. Я сидел на трибуне и наблюдал за тренировкой вместе с Хэролдом Кейсом и молодой Дейзи Кэри. Она еще только становилась знаменитостью, и я даже не знаю, на кого народ больше пялился — на нее или на Долли. Привести с собой киноактрису — это и в те времена было предприятием рискованным; явись такая молодая дама в Принстон сегодня, ее, скорее всего, встретили бы на вокзале с оркестром.

Долли стал бегать, чуть прихрамывая, и все воскликнули: «Он хромает!» Вот он поймал выбитый с рук мяч, и снова все воскликнули: «Отличная реакция!» После тяжелого матча с моряками первой команде дали отдохнуть, и всеобщее внимание было приковано к Долли. Когда тренировка кончилась, он засек меня на трибуне, подошел, мы обменялись рукопожатием. Дейзи спросила его: не хотел бы он сняться в фильме про футбол? Ей самой скоро предстоит работа в таком фильме. Все это была ни к чему не обязывающая болтовня, но он взглянул на меня с чуть заметной улыбкой.

В комнате мы выяснили, что его лодыжка распухла до размеров печной трубы, и на следующий день Долли с Кином сделали повязку эластичной — в зависимости от размера опухоли она сама будет растягиваться или сужаться. Шар — так мы назвали опухоль. Кость почти зажила, но посиневшие сухожилия снова набухали день ото дня. Матч со Суартмором он смотрел, расположившись у бровки, а в следующий понедельник вышел играть за вторую команду.

Днем он иногда писал Виене. Он считал, что они все еще обручены, но старался не обременять себя мыслями на эту тему, и в этом смысле хорошо, что по ночам у него болела нога — тут не до раздумий. Что ж, кончится сезон, пусть тогда поедет к ней и во всем сам удостоверится.

Следующий матч мы играли с Гарвардом и проиграли 7:3. Джек Дельвин сломал ключицу и до конца сезона выходить на поле не собирался, а это значило, что без Долли просто не обойтись. Стояла середина ноября, и среди притихших было третьекурсников, уже предвидевших печальный исход турнира, слух этот высек искру надежды — непомерных размеров, если учесть состояние Долли. В четверг перед игрой он вернулся в комнату, и лицо у него было озабоченное и усталое.

— Они хотят меня ставить, — сообщил он. — В заднюю линию, и опять придется ловить верховые мячи. Если бы они знали…

— Неужели ты не мог сказать об этом Биллу?

Он покачал головой, и неожиданно у меня возникло подозрение: это он себя наказывает за августовскую «случайную» травму. Он молча лежал на диване, а я паковал его чемодан — на матч команда ехала поездом.

День матча, как обычно, напоминал нереальный сон: толпы друзей и родственников, чрезмерная помпа гигантского шоу. Наконец на поле выбежали одиннадцать фигурок, и было в них что-то пленительно потустороннее, диковинное, бесконечно романтическое, размытое в пульсирующем тумане из тел и звуков. Тебе передается их возбуждение. Под ложечкой начинает томительно сосать, даже колотит дрожь, но они уже вышли на другую орбиту и недосягаемы для зрителей, помочь им теперь может только сам Господь, они словно причислены к лику святых.

Резвые фигурки на зеленом ковре поля радуют глаз, вот разминка окончена, и команды растекаются на исходные позиции. Надеты защитные шлемы; футболисты, постукивая в ладоши, легонько приплясывают, каждый на свой лад. Шум на трибуне еще не улегся, народ рассаживается, но ты уже сосредоточился и всматриваешься в игроков, ощупываешь их взглядом. Вон Джек Уайтхед, старшекурсник, — на краю; а это блокировщик, Джо Макдональд, большой, с таким не пропадешь; Тул, второкурсник, — в обороне; в центре — Ред Хопмен; а кто это на другом фланге защиты? Банкер, что ли? Он поворачивается, и становится виден номер — да, это Банкер. Дальше, другой блокировщик, Бин Гайл, весь из себя гордый и значительный; впереди на другом фланге — Пур, еще один второкурсник. А позади всех — куотербек Уош Сэмпсон; можно себе представить, в каком он сейчас состоянии! Хотя нет, ничего, на пружинистых ногах он совершает короткие рывки, перебрасывается словом-другим с партнерами, словно хочет передать им свою собранность, уверенность в победе. Долли Харлан стоит неподвижно, руки на бедрах, и поглядывает на йельского форварда, устанавливающего мяч для ввода в игру; рядом — наш капитан Боб Тэтнел…

Свисток! Йельцы, словно расколдованные, плавной волной покатились вперед, и через долю секунды — звук удара по мячу. Тут же все на поле пришло в движение, замельтешили фигурки, а зрители, заполнившие «Чашу», напряженно подались вперед, будто их прошил мощный заряд электрического тока.

Только бы йельцы не забили нам сразу.

Нет, Тэтнел ловит мяч, отбегает ярдов на десять, попадает в кольцо соперников, и его сминают. Спирс прорывается по центру, надеясь заработать три очка. Короткий пас, Сэмпсон удачно перебрасывает мяч Тэтнелу, но результата нет. Мяч, выбитый Харланом, попадает к Деверо, но того дружно заваливают около сорокаярдовой линии йельцев.

Что ж, посмотрим, на что претендуют они.

Сразу стало ясно — на многое. Перемещаясь по диагонали и обмениваясь короткими пасами в центре, они протащили мяч на пятьдесят четыре ярда, до шестиярдовой линии принстонцев, там выронили, и его перехватил Ред Хопмен. Мяч взвился свечой один раз, другой, йельцы снова бросились в атаку, прошли полполя в четыре быстрых паса, но тут свое слово сказал Долли, перехватил мяч, и натиск был остановлен у пятнадцатиярдовой линии. Но йельцы были свежи и сильны, и с третьим штурмом в линии принстонцев стали появляться бреши. Едва начался второй период, Деверо удалось приземлить мяч за нашей лицевой линией, и когда раздался свисток об окончании первой половины, мяч был у йельцев в зоне нашей десятиярдовой линии. На перерыв команды ушли при счете 7:0 в пользу Йеля.

Они не оставили нам ни малейшего шанса. Наши играли дружно, старались; может быть, это была их лучшая игра за весь год, но этого оказалось мало. Йельцы сами по себе были в ударе, да и фортуна к ним в этот день явно благоволила, и атмосфера в секторе, где сидели самые рьяные наши болельщики, загустела так, что ее можно было резать ножом.

В начале игры Долли выронил мяч, летевший на него сверху, но противнику он не достался; где-то в конце первой половины мяч, сильно посланный ногой, снова выскользнул у него из рук, но он успел подобрать его и, откинув крайнему, вернулся ярдов на двадцать. В перерыве он сказал Роуперу, что с приемом верховых мячей у него просто беда, но переводить его в другую линию не стали. Сам он передавал мяч хорошо, к тому же его присутствие в этой точке поля было важно — провести удачную комбинацию принстонцы могли только на этом участке.

После первого же розыгрыша мяча он немного захромал и старался двигаться как можно меньше, чтобы с трибун ничего не заметили. Но я достаточно хорошо разбираюсь в футболе и видел: он участвовал в каждом розыгрыше, первые шаги делал, как обычно, довольно медленно, а потом — рывок по краю, и почти всегда заставал своего сторожа врасплох. В его зоне ни один дальний пас йельцев не дошел до цели, но под конец третьего периода он опять выронил посланный чьей-то ногой мяч — сначала в каком-то смятении пятился от него, в результате не поймал и выудил его у самой пятиярдовой линии, едва не позволив противнику увеличить счет. Это была уже третья такая ошибка, и я увидел, как Эд Кимбол скинул с себя одеяло и принялся разминаться за линией аута.

Но как раз с этой минуты игра у наших как-то заладилась, появился проблеск надежды. Долли удачно выбил мяч из-за наших ворот, его поймал и понесся по центру к воротам противника Хауэрд Бемент, сменивший после перерыва Уоша Сэмпсона, он протаранил их оборону и пробежал двадцать шесть ярдов, прежде чем был все-таки сбит. Чуть раньше капитан йельцев Таскер повредил колено и ушел с поля, и принстонцы острие атаки перевели в зону, где мучился йельский запасной, между Бином Гайлом и Хопменом, туда с мячом врывался либо Джордж Спирс, либо — чуть реже — Боб Тэтнел. Мы добрались до сорокаярдовой линии йельцев, потеряли мяч, тут же снова им завладели, но кончился третий период. Трибуна принстонцев ожила, всколыхнулась. Впервые за всю игру мы обосновались на их половине поля — это же реальная возможность сравнять счет! Стали что-то взволнованно выкрикивать лидеры наших болельщиков, на трибуне слышались неожиданные выплески звука, в которых там и сям прорывались отдельные голоса, шум набухал, становился хаотичным — атмосфера накалялась.

Я увидел: на поле выбежал Кимбол и сообщил судье о замене; наконец-то сжалились над Долли, подумал я с облегчением, но с поля, посапывая, ушел Боб Тэтнел, и принстонские болельщики, повскакав с мест, наградили его аплодисментами.

Со свистком трибуны окончательно взбеленились, и шум уже не смолкал до конца игры. Временами он словно откатывался куда-то, переходил в скорбное гудение; но потом снова набирал силу, в нем слышались и ветер, и дождь, и гром, он перекатывался в незаметно подступивших сумерках с одной боковины «Чаши» на другую, будто метались в агонии заблудшие души, что нашли временное пристанище в этом куске пространства.

Команды выстроились на сорокаярдовой линии йельцев, Спирс сразу же кинулся напролом и продвинул фронт атаки на шесть ярдов. Мяч снова достался ему — это был вспыльчивый южанин, не очень популярный, но иногда на него накатывало вдохновение, — он бросился в ту же брешь и был сбит, но на пять ярдов к лицевой линии все-таки приблизился. Еще два ярда, получив диагональный пас, выцарапал Долли, передал мяч Спирсу, но того снова заблокировали в центре. Это была третья остановка подряд, мы медленно, но верно подбирались к цели — мяч находился в двадцати семи ярдах от ворот йельцев.

За моей спиной вдруг началась какая-то возня, раздались голоса; то ли кого-то затошнило, то ли кто-то упал в обморок — я так этого и не выяснил. А когда снова повернулся к полю, увидел только шеренгу спин: зрители вскочили на ноги и на стадионе воцарилось чистейшее безумие. Наши запасные, отбросив одеяла, пустились в пляс и выбежали на поле, в воздух полетели шляпы, подушки, пиджаки, все потонуло в оглушительном шуме. Долли Харлан, который за всю свою карьеру в Принстоне совершал рывки с мячом не более десятка раз, получил длинный — верховой! — пас от Кимбела и, протащив на своих плечах защитника йельцев, приземлил мяч за лицевой линией противника.

Вскоре игра закончилась. Был один неприятный момент, когда йельцы пошли в очередное наступление, но результата не добились, и гвардейцы Боба Тэтнела достойно завершили плохонький для себя сезон, сведя вничью матч с сильным противником. Для нас в этой ничьей был привкус победы, мы были взбудоражены и даже ликовали, лица же йельских болельщиков, покидавших «Чашу», были помечены мрачной печатью поражения. Так что в памяти об этом годе останется хорошее воспоминание — напоследок мы дали бой, хороший пример для команды будущего года. И когда ребята с нашего курса — патриоты своего колледжа — разъедутся из Принстона, у них не будет горького осадка от поражения. Символ устоял. Знамена продолжали гордо развеваться на ветру. Вы скажете, что все это — детство? Не согласен. Что в этом мире способно заменить упоительное ощущение победы?

Я ждал Долли у выхода из раздевалки, но вышли почти все, а он что-то мешкал. Тогда я заглянул внутрь. Кто-то налил ему бренди, а поскольку спиртным он никогда не злоупотреблял, выпитое слегка ударило ему в голову.

— Присаживайся, Джеф. — Он улыбнулся широкой и счастливой улыбкой. — Эй, массажист! Тони! Притащи нашему высокому гостю кресло. Он интеллектуал и пришел взять интервью у дубиноголового спортсмена, типичного представителя своего племени. Тони, это мистер Диринг. В этой потешной «Чаше» есть все, кроме кресел. А вообще я нежно ее люблю. Участок что надо — мне под усадьбу в самый раз.

Он умолк, погрузившись в радужные мысли. Он был доволен собой. Я уговорил его одеться — нас ведь ждут. Но он в свою очередь уговорил меня выйти на поле; на стадион уже опустилась тьма. Носком ботинка он постучал по подтоптанному, комковатому газону. Поднял кусок дерна, выпустил его из рук, засмеялся, минутку постоял в раздумье и пошел прочь.

Вместе с Тэдом Дэйвисом, Дейзи Кэри и еще одной девушкой мы поехали в Нью-Йорк. Он сидел рядом с Дейзи и был простодушен, очарователен и мил. Впервые со дня нашего знакомства он говорил о футболе не рисуясь, даже с некоторой гордостью.

— Два сезона я играл вполне прилично, и в газетных отчетах о матчах меня упоминали всегда. В этом сезоне я вышел на поле только один раз и все портил: три раза выронил мяч, то и дело тормозил нашу атаку, и Боб Тэтнел даже заорал: «Они тебя когда-нибудь заменят или нет?» Но тут мне подфартило — попал в руки наобум брошенный мяч, и завтра моим именем опять будут пестреть все заголовки.

Он рассмеялся. Тут кто-то случайно коснулся его ноги, и он скривился и побелел.

— Что у тебя с ногой? — спросила Дейзи. — Ушиб во время игры?

— Прошлым летом, — коротко ответил он.

— Наверное, играть с травмой было жутко больно.

— Да уж было.

— Но не выйти на поле ты не мог.

— Не мог. Иногда так складывается.

Они поняли друг друга. Оба они были труженики — рабочие лошадки; Дейзи тоже приходилось вкалывать независимо от ее желания, состояния здоровья. Она рассказала ему, как прошлой зимой в Голливуде ей, зверски простуженной, пришлось падать в открытую, продуваемую всеми ветрами лагуну.

— Шесть раз — а меня всю трясет, температура сто два. Но каждый день съемок стоил десять тысяч долларов.

— Неужели нельзя было снять статистку?

— Ее и снимали, сколько могли, а когда шел крупный план, деваться было некуда.

Ей было восемнадцать лет, и я невольно сравнил ее с другими знакомыми девушками — отважная, независимая, уже многого добилась в жизни, работа с людьми научила ее обходительности. По всем показателям они и в подметки ей не годились, прямо девушка моей мечты… но сбыться моей мечте было не суждено — в ее глазах я видел интерес к бархатным, сияющим глазам Долли.

— Сходим куда-нибудь сегодня вечером? — спросила она его.

Увы, ответил он, вынужден отказаться. В Нью-Йорке была Виена, и они договорились о встрече. Что принесет эта встреча — примирение или окончательный разрыв, — этого не знал ни я, ни Долли.

Когда Дейзи подвезла нас к «Ритцу» и мы вышли из машины, в их глазах я увидел истинное, хотя и скрываемое сожаление.

— Классная девушка, — сказал Долли. Я согласился. — Меня ждет Виена. Сними нам с тобой номер где-нибудь в Мэдисоне, ладно?

Мы расстались. Что произошло между ним и Виеной, я не знаю. Он не рассказал мне об этом по сей день. Зато несколько удивленных и даже негодующих очевидцев доложили мне о том, что произошло чуть позже.

Примерно часов в десять вечера Долли вошел в гостиницу «Амбассадор», подошел к стойке спросить, в каком номере остановилась мисс Кэри. У стойки толпился народ, в том числе и старшекурсники из Йеля и Принстона, бывшие днем на игре. Они были слегка на взводе, и, видимо, кто-то из них знал Дейзи и безуспешно пытался поговорить с ней по телефону. Долли был погружен в свои мысли и, надо полагать, прошел сквозь толпу без особой деликатности. Подойдя к стойке, он попросил соединить его с мисс Кэри.

Один из молодых людей отступил в сторону, недовольно взглянул на него и спросил:

— По-моему, вы слишком торопитесь. Кто вы такой, интересно знать?

В вестибюле, как водится, повисла тишина, и все, кто стоял поблизости, обернулись. Долли словно очнулся; жизнь сама все так подстроила, чтобы ему задали именно этот вопрос, причем выбора у него нет — надо отвечать. Но он продолжал держать паузу. А маленькая толпа ждала.

— Вообще-то, я Долли Харлан, — небрежно произнес он. — Что дальше?

Это было уже слишком. Снова наступила тишина, потом вдруг послышался легкий рокот, голоса:

— Долли Харлан? Что? Что он сказал?

Портье услышал его фамилию; назвал ее, когда в номере мисс Кэри сняли трубку.

— Мистера Харлана просят подняться.

Долли повернулся, оставаясь наедине со своим успехом, но вдыхая его полной грудью. Внезапно он понял, что долго держать свой успех взаперти не сможет; душа его пела, и это было прекрасно, но ощущение триумфа будет с ним еще дольше, и совсем надолго в его памяти поселится воспоминание об этом дне. Высокий, с гордо распрямленной спиной — победитель во всем своем великолепии, — он пересек вестибюль, равно безразличный и к судьбе, что ждала его впереди, и к негромкому шепоту сзади.

Рассказ опубликован в журнале «The Century Magazine» в декабре 1928 г.

Скажи, что доски особо прочные не нужны… И хорошая древесина тоже (фр.).

И нужно, чтобы у него была нормальная «высота». У Мерфи он как раз такой (фр.).

Он сказал, что делал кукольные домики для Дюпонов. И нам сделает (фр.).

И почем? (фр.)

Двадцать пять (фр ).

Рассказ опубликован в журнале «The Saturday Evening Post» в августе 1929 г.

Рассказ опубликован в журнале «The Smart Set» в феврале 1920 г.

Записные книжки английского писателя Сэмюэля Батлера (1835–1902) были опубликованы в 1912 г.

Джон Першинг (1860–1948) — главнокомандующий Американским экспедиционным корпусом в Европе в Первую мировую войну.

Элвин Йорк (1887–1964) — награжден за героизм медалью Конгресса.

Роберт Сервис (1874–1958) — канадский поэт, автор баллад, посвященных Юкону.

Мэт и Джеф — верзила и коротышка, герои комикса Бада Фишера (1885–1954).

У. Шекспир. Макбет. Акт II, сц. 1. Пер. М. Лозинского.

Рассказ опубликован в журнале «The Saturday Evening Post» в мае 1932 г.

Рассказ опубликован в журнале «The Chicago Sunday Tribune» в декабре 1920 г.

Ричард Хардинг Дэвис (1864–1916) — американский писатель и журналист, известный военный корреспондент.

Бенджамин Фрэнклин Норрис (1870–1902) — американский писатель натуралистической школы, автор романов «Мактиг», «Спрут» и «Омут».

«Флородора» — популярный мюзикл английского композитора Лесли Стюарта, впервые поставленный в Лондоне в 1899 г., а на Бродвее — годом позже. Многие приходили в театр только ради знаменитого секстета, который в партитуре назывался «Английские девушки», однако больше известен как «Девушки Флородоры». За два года в составе секстета сменилось 70 девушек, поскольку хористки практически сразу выходили замуж за богатых поклонников из первых рядов.

Лилиан Рассел (1860–1922), Стелла Мэйхью (1874–1932), Анна Хелд (1872–1918) — знаменитые на рубеже веков бродвейские актрисы и певицы.

Васко Нуньес де Бальбоа (1475–1517) — испанский конкистадор, первым из европейцев вышедший на берег тихоокеанского побережья Америки.

Рассказ опубликован в журнале «The Saturday Evening Post» в марте 1928 г.

Дэвид Уорк Гриффит (1875–1948) — американский режиссер-новатор, прославившийся фильмами «Рождение нации» (1914), «Нетерпимость» (1916), «Сиротки бури» (1921) и др.; в 1919 г. построил собственную студию в городке Мамаронек под Нью-Йорком, где проработал пять лет.

Флоренц Зигфельд (1867–1932) — бродвейский продюсер, прославившийся пышными театральными ревю «Безумства Зигфельда».

Дуглас Фэрбенкс (1885–1939) и его жена Мэри Пикфорд (1892–1979) — самая знаменитая звездная пара Голливуда 1920-х гг.

Рассказ опубликован в журнале «Woman’s Home Companion» в сентябре 1925 г.

Рассказ опубликован в журнале «The American Mercury» в июне 1924 г.

Горацио Элджер (1832–1899) — американский писатель, автор популярных детских книг, в том числе «Все истории Дика Хантера, оборванца и богача».

Господи! Я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой; но скажи только слово, и исцелится душа моя… (лат.)

Тело Христово да сохранит меня для жизни вечной (лат.).

От стрелы летящие во дни (лат.; Пс. 90: 6).

Около французского городка Седан в 1870 г. произошло решающее сражение Франко-прусской войны, которое привело к капитуляции французской армии, отречению Наполеона III от престола и установлению в стране республики.

Рассказ опубликован в журнале «Smart Set» в июне 1920 г.

Аллюзия на монолог Гамлета:

И если правая рука твоя вводит тебя в грех, отруби ее и отбрось! (Мф. 5: 30)

Рай (Rye) — городок в округе Уэстчестер.

Рассказ опубликован в журнале «Hearst’s International Cosmopolitan» в феврале 1925 г.

Рассказ опубликован в журнале «The Saturday Evening Post» в марте 1920 г.

Герберт Кларк Гувер (1874–1964) — с 1917 г. по поручению президента Вильсона, будучи на посту министра продовольствия, ввел режим строгой экономии.

Рассказ опубликован в журнале «Woman’s Home Companion» в феврале 1925 г.

Рассказ опубликован в журнале «The Saturday Evening Post» в июле 1924 г.

«Аквитания» — пожалуй, самый роскошный трансатлантический лайнер (не считая «Титаника»). Принадлежал компании «Кьюнард», находился в эксплуатации с 1914 по 1949 г., перевез около 1,2 млн пассажиров, а в годы как Первой, так и Второй мировых войн перевозил военные грузы, солдат, раненых.

Бестселлер английской писательницы Эдит Халл (1880–1947), легший в основу знаменитого фильма с Рудольфом Валентино, вышедшего в 1921 г. По сюжету эксцентричную англичанку похищает шейх из Сахары, который дурно обращается с нею, однако она понимает, что любит его, несмотря ни на что.

Весьма популярный роман английской детской писательницы Фрэнсис Барнетт (1849–1924). Его герой, семилетний Седрик, отличался ангельской внешностью и кротким нравом.

Рассказ опубликован в журнале «The Saturday Evening Post» в октябре 1927 г.

Известные в те годы спортсмены, выходцы из Гарварда. В частности, Нед Мэйан (1892–1975) был звездой и американского футбола, и бейсбола.

Старейший университет, созданный в 1701 г., в 1718 г. получил свое название после того, как уэльский купец Элихью Йель пожертвовал ему доходы от продажи девяти тюков товаров, 417 книг и портрет короля Георга I.

Рассказ опубликован в журнале «The Saturday Evening Post» в сентябре 1931 г.

Так называли идеализированный образ молодой американки конца XIX — начала XX в. Художник Чарльз Гибсон (1867–1944) создал для иллюстрированных журналов США образы девушек с пышной грудью и тонкой талией, с зачесанными кверху волосами, безусловно женственных, но одновременно очень деловых и независимых. Этому идеалу подражало не одно поколение женщин.

Рассказ опубликован в журнале «McCall’s» в апреле 1936 г.

Табачной лавки (фр.).

Лейтенант военно-морского флота (фр).

— Мсье Круарье. — Мсье Сильве. — Добрый вечер. — Очень рада (фр.).

Из припева «Карманьолы» — популярной песни времен Великой французской революции.

Буквально: «синий час», то есть закатная пора (фр.).

Хорошо, мсье (фр.).

PLM — сокращенное название железнодорожной магистрали Париж — Лион — Средиземное море.

Рассказ опубликован в журнале «The Saturday Evening Post» в марте 1924 г.

Обломки (фр.).

Малютка (фр.).

Однажды я сгоряча изъял из этого рассказа целый абзац описания, на самом деле абсолютно здесь уместного, и перенес это описание в роман, только оно характеризовало теперь уже совершенно иной персонаж. Однако снова возвращать этот текст на место, в данный рассказ, было бы не менее рискованно, это уже походило бы на цитирование самого себя. — Ф. Скотт Фицджеральд.

Рассказ опубликован в журнале «The Saturday Evening Post» в декабре 1927 г.

Сент-Пол — административный центр штата Миннесота.

Зд.: салон (фр.).

Имеется в виду Томас Дорган (1877–1929) — известный американский художник и режиссер мультфильмов, автор многих популярных карикатур.

Описываемые события происходят в ту эпоху, когда в США действовал сухой закон.

Плюмажи королевских особ из династии Стюартов были сделаны из трех пышных перьев.

Имеется в виду художник Чарльз Гибсон (1867–1944), создавший образ идеальной американки 1890-х г. — полногрудой красавицы с тонкой талией и высокой прической, в 1920-е г. в моду вошли короткие прямые платья и стрижка «под мальчика».

Рассказ опубликован в журнале «Metropolitan Magazine» в декабре 1922 г.

Рассказ опубликован в журнале «The Saturday Evening Post» в июне 1932 г.

Рассказ опубликован в журнале «The Saturday Evening Post» в январе 1928 г.

Джордж Беллоуз (1882–1925) — американский художник-реалист, известный среди прочего изображением спортсменов.

Джек Демпси (1895–1983) — знаменитый американский боксер-профессионал, чемпион мира в супертяжелом весе.